Перед убийством человека мне всегда нравилось рассматривать деревья. Это успокаивало. Поздним утром я лежал на спине в высокой траве у обочины Королевского тракта, смотрел на переплетение зелёного и коричневого над головой, слушал, как поскрипывают ветви, как шелестят листья на ветру, и всё это приносило долгожданную безмятежность. Так случалось всегда, с тех самых пор, когда, десять лет назад, я, ещё мальчишкой, впервые неуверенно шагнул в этот лес. Сердце тогда заколотилось, по лбу градом покатился пот, но простой взгляд наверх, на деревья, принёс передышку, которая становилась только слаще от знания, что она продлится недолго.

Заслышав топот подкованных железом копыт и скрежет плохо смазанных осей, я закрыл глаза и перевернулся на живот. Ничто уже не успокаивало, не отвлекало внимание, и сердце тут же забилось чуть сильнее, но меня хорошо выучили этого не показывать. А ещё пот, намочивший подмышки и стекавший по спине, только усиливал мою вонь, добавляя прелести облику, который я принял тем днём. Калеки-изгои редко благоухают.

Я чуть приподнял голову, только чтобы глянуть через траву на приближающуюся группу, и глубоко вздохнул, увидев двух вооружённых всадников во главе конвоя. Ещё сильнее меня встревожили два солдата, которые сидели на телеге, ехавшей следом — вооружённые арбалетами, они обшаривали глазами лес по обе стороны дороги, демонстрируя бдительность, приобретённую ценой суровых уроков. Хотя этот участок Королевского тракта находился за пределами нанесённых на карты границ Шейвинского леса, он длинной дугой проходил по его северной окраине. По сравнению с чащей, леса здесь были не такими густыми, но всё же представляли собой отличное укрытие, и не стоило беспечно путешествовать по ним в такие тревожные времена.

Когда компания подъехала ближе, я увидел, как над ними покачивается высокое копьё, у которого под наконечником прикреплён вымпел — он так сильно трепыхался на ветру, что герб было не разглядеть. Однако по золотым и красным оттенкам всё было ясно: королевские цвета. Рассуждения Декина, как всегда, оказались верными: эти люди сопровождали гонца Короны.

Я подождал, пока не показалась вся группа, насчитав в авангарде ещё четверых вооружённых всадников. Меня немного успокоили землистые коричнево-зелёные цвета их ливрей. Такие носили не люди короля, но герцогские рекруты из Кордвайна. Их забирали из дома по велению военного времени, и они были не такие стойкие, и не так хорошо обучены, как солдаты Короны. Впрочем, куда меньше обнадёживала их явная настороженность и общее впечатление военной дисциплины. Я решил, что вряд ли они сбегут, когда придёт время, к несчастью для всех заинтересованных.

Когда до передних всадников оставалась дюжина шагов, я поднялся, взялся за шишковатую, обмотанную тряпьём ветку, служившую мне костылём, и выпрямился. Усердно проморгался и нахмурился, словно только что очнулся ото сна. А пока ковылял к обочине, не касаясь земли замотанной в почерневшие тряпки ногой, моё лицо с лёгкостью приняло выражение разинувшего рот искалеченного болвана с пустыми глазами. Добравшись до дороги, я опустил ногу на взбитую грязь на обочине, издал довольно громкий мучительный стон и повалился вперёд, рухнув на четвереньки посреди разбитой дороги.

Не стоит думать, будто я и впрямь ожидал, что лошади солдат встанут на дыбы, поскольку многие боевые кони обучены топтать лежачих. К счастью, этих животных не выводили для рыцарской службы, и они неуклюже остановились, вызвав брань и раздражение их всадников.

— А ну съебался с дороги, керл[3]! — прорычал солдат справа, натягивая поводья, поскольку его лошадь испуганно повернулась. Позади него телега и, что важнее, качавшееся копьё гонца Короны также остановились. Арбалетчики пригнулись на куче груза, укреплённого на телеге, и оба потянулись за болтами в колчанах. Арбалетчики всегда стараются не держать своё оружие заряженным подолгу, поскольку это изнашивает плечи и тетиву. Вот только зря они не зарядили арбалеты сегодня — скоро это окажется фатальным просчётом.

Впрочем, я не позволял взгляду задерживаться на телеге, а вместо этого, разинув рот, таращился на солдата широко раскрытыми перепуганными глазами, в которых светилось мало осмысленности. Я усиленно практиковался, чтобы добиться такого выражения лица, поскольку скрыть интеллект не так-то просто.

— Шевели жопой! — сравнительно менее сердито приказал его напарник, словно обращаясь к тупой собаке. Я продолжал глазеть на него снизу-вверх, и он, ругнувшись, потянулся к кнуту на седле.

— Пожалуйста! — всхлипнул я, поднимая над головой костыль. — П-прошу пардону, добрые господа!

Я заметил, что во многих случаях у склонных к жестокости людей подобное раболепие неизменно разжигает, а не гасит позывы к насилию — так сейчас и произошло. Лицо солдата потемнело, он снял с крюка кнут, колючий кончик которого опустился на дорогу в нескольких дюймах от моего съёжившегося тела. Взглянув наверх, я увидел, как его рука сжалась на рукояти с ромбовидным узором. Кожа там сильно истёрлась, а значит этот человек явно наслаждался любой возможностью применить своё оружие.

Впрочем, подняв плётку, он замер, и его лицо перекосило от отвращения.

— Клянусь кишками мучеников, как же ты воняешь!

— Простите, сэр! — всполошился я. — Я не специально. Ноженька-то моя, видали? Вся ступня загнила с тех пор, как по ней проехала телега господина. И вот я на Стезе Святынь. Буду молить мученика Стеваноса меня вылечить. Вы же не станете бить верующего, а?

На самом деле моя ступня представляла собой прекрасный и здоровый придаток не менее здоровой ноги. А вонь, которая так сильно ударила в нос солдата, исходила от острой смеси дикого чеснока, птичьего помёта и перегнивших листьев. Для убедительности маскировки не стоит пренебрегать силой запахов. Важно было, чтобы эти двое не видели во мне угрозы. Случайно встретившийся на заведомо опасной дороге хромой юноша, вполне мог оказаться притворщиком. И совсем другое дело — хромой юнец без следов разума на лице и с ногой, источающей сильный аромат, скрупулёзно составленный так, чтобы походить на запах гноящихся ран, с которым эти двое, несомненно, сталкивались.

Конечно, тщательный осмотр меня бы разоблачил. Если бы эти двое разглядывали меня внимательнее, то увидели бы под гримом почти чистую кожу, а под тряпьём — стройное крепкое тело хорошо накормленного парня. А будь у них глаз поострее и чуть больше времени, то они заметили бы небольшой бугорок ножа под моей изношенной курткой. Но, на беду, им не хватило нужной остроты зрения, и время у них заканчивалось. Прошло всего несколько секунд с тех пор, как я вывалился им навстречу, но этого отвлекающего манёвра хватило, чтобы вся компания остановилась. За свою насыщенную событиями и опасностями жизнь я понял, что смерть вернее всего является именно в такие маленькие промежутки замешательства.

Солдату справа она явилась в форме стрелы с вороньим оперением и зазубренным стальным наконечником. Она вылетела из леса, впилась ему в шею прямо за ухом и в облачке крови показалась изо рта вместе с разорванным языком. Пока солдат валился из седла, его товарищ с кнутом доказал, что он настоящий ветеран, немедленно бросив кнут и потянувшись к мечу. Он двигался быстро, но и я тоже. Выхватив нож из ножен, я поставил перед собой замотанную ногу и бросился вверх, схватив свободной рукой уздечку лошади. Животное инстинктивно попятилось, подняв меня ещё на фут, который позволил бы мне вонзить нож солдату в горло, прежде чем он полностью обнажит свой меч. Ударом стоило гордиться: я его оттачивал не меньше, чем выражение лица дурачка, и теперь лезвие с первого раза вскрыло нужные вены.

Я ещё держался за поводья, когда ступни снова коснулись земли, и лошадь, крутанувшись, чуть не сбила меня с ног. Глядя, как солдат валится на дорогу и, булькая, делает последние вздохи, я испытал острое сожаление о скоротечности его кончины. Уж, конечно, этот гад с изношенным кнутом заслужил умирать подольше. Однако сожаления остыли, едва мне на ум пришёл один из множества уроков преступного искусства, вколоченный в меня за долгие годы: Когда стоит задача убить, действуй быстро и надёжно. Пытка — это излишество. Оставь её только для самых достойных.

К тому времени, как я успокоил лошадь, всё уже почти закончилось. Первый залп стрел свалил всех, кроме двоих стражников. Оба арбалетчика лежали мёртвыми в телеге, как и возница. Одному военному хватило мозгов развернуть лошадь и помчаться галопом прочь, хотя это и не спасло его от топора, который вылетел из леса и попал ему в спину. Последний солдат оказался сделан из более замечательного, пусть и безрассудного теста. Одна стрела из краткого залпа проткнула ему бедро, другая попала в лошадь, но ему удалось откатиться от бьющегося зверя, подняться и вытащить меч против двух дюжин разбойников, выбегавших из леса.

Я слышал версии этой истории, в которых уверяли, будто бы, увидев столь отважную и решительную душу, Декин Скарл лично запретил своей банде убивать его. А сам вступил с этим отважным защитником в поединок один на один. Смертельно ранив солдата, прославленный разбойник сидел с ним до ночи, и они рассказывали друг другу истории о битвах, в которых сражались, и размышляли о капризных тайнах, определяющих судьбы всех вокруг.

Нынче полно всяких песен и баек, в равной мере абсурдных, про Декина Скарла, известного короля разбойников Шейвинской Марки и, как некоторые скажут, защитника керлов и нищих. «Одной рукой он грабил, а другой отдавал» — так поётся в одной особо отвратительной балладе. «Отважный Декин из леса, всегда сильный и добрый».

Дорогой читатель, если ты готов поверить хотя бы слову из этого, то у меня есть для тебя на продажу шестиногий осёл. Декин Скарл, которого знал я, несомненно, был силён, ростом в шесть футов и два дюйма, с мышцами под стать росту, хотя в последние годы уже начал расти живот. И доброту он, бывало, проявлял, но такое случалось редко, поскольку объединить разбойников Шейвинского леса одной добротой не получится.

На самом деле в отношении того стойкого солдата я слышал от Декина только приказ, который он проворчал: «Убить тупого уёбка, и приступим». Он даже не взглянул на кончину бедолаги, которого дюжиной стрел отправили в объятья мучеников. Я смотрел, как король разбойников тяжёлым шагом вышел из тёмного леса с секирой в руке — это жуткое оружие с почерневшим помятым двойным лезвием редко бывало далеко от него. Он помедлил, разглядывая дело моих рук. Проницательные глаза под тяжёлыми бровями ярко блестели, глядя то на труп солдата, то на лошадь, которую мне удалось поймать. За такой приз, как лошадь, стоит побороться, поскольку за них дают хорошую цену, особенно в военное время. И даже если не получится продать, мясу в лагере всегда рады.

Удовлетворённо поворчав, Декин быстро перевёл взгляд на единственного выжившего в засаде — такой исход был вовсе не случайным.

— Если хоть одна стрела пролетит ближе ярда от гонца, — прорычал он нам тем утром, — я сдеру кожу с пустившей её руки, от пальцев до запястья. — И он не грозился попусту, поскольку все мы раньше видели, как он исполняет обещания.

Королевский гонец оказался тонколицым мужчиной в отлично пошитой куртке, штанах и в длинной накидке, окрашенной в королевские цвета. Он сидел на сером жеребце и всем своим видом выражал оскорблённое презрение, даже когда Декин подошёл и схватил его лошадь под уздцы. Впрочем, при всём своём строгом достоинстве и явном возмущении, ему хватило мудрости не опускать копьё, которое он держал, и королевский вымпел по-прежнему высоко развевался над картиной недавней резни.

— Любое насилие или препятствование по отношению к гонцу на службе Короны считается государственной изменой, — провозгласил тонколицый. Похвально, что его голос почти не дрожал. Он моргнул и решил, наконец, одарить Декина всей силой своего властного взгляда. — Вы должны знать это, кем бы вы ни были.

— И впрямь, сударь, мне это известно, — ответил Декин, наклонив голову. — Думаю, и вы отлично знаете, кто я, не так ли?

Гонец опять моргнул и снова отвёл глаза, не соизволив ответить. Я видел, как Декин убивал и за менее явные оскорбления, но сейчас он лишь рассмеялся, а потом поднял свободную руку и громко, нетерпеливо щёлкнул пальцами.

Лицо гонца вытянулось ещё сильнее, кожа покраснела от гнева и унижения. Я видел, как раздуваются его ноздри и дёргаются губы — несомненно, в попытке прикусить их и сдержать неосторожные слова. И, раз уж его не пришлось просить дважды, чтобы он потянулся за кожаным тубусом для свитка на поясе, очевидно, он точно знал имя стоявшего перед ним человека.

— Лорайн! — рявкнул Декин, взяв свиток из неуверенной руки гонца, и протянул гибкой женщине с медными волосами, которая тут же подошла и забрала его.

Барды расскажут, будто бы Лорайн д'Амбрилль была прославленной красавицей, дочерью лордишки из далёких земель, которая сбежала из замка своего отца, чтобы не выходить замуж по расчёту за аристократа с плохой репутацией и дурными привычками. Пройдя множество дорог и приключений, она добралась до тёмных лесов Шейвинской Марки, где ей несказанно повезло, поскольку от стаи голодных волков её спас не кто иной, как добрый грабитель Декин Скарл собственной персоной. И вскоре между ними вспыхнула любовь — любовь, которая, к моему раздражению, эхом прогремела через годы, обрастая в процессе всё более нелепыми легендами.

Насколько мне удалось разузнать, в жилах Лорайн текло не больше благородной крови, чем в моих, хотя происхождение её сравнительно хорошего произношения и несомненного образования до сих пор остаются в некотором роде тайной. Мне не удалось разгадать её, несмотря на продолжительное время, которое я посвятил размышлениям о ней. Впрочем, как и бывает со всеми легендами, стержень правды в них сохранился: она была красоткой. Нежная прелесть её лица не увяла даже спустя годы лесной жизни, и ей каким-то образом удавалось оберегать свои блестящие медные волосы от жира и колючек. Как человек, страдающий от безграничной юношеской похоти, я невольно таращился на неё при каждом удобном случае.

Лорайн сняла крышку с тубуса, вытащила свиток и начала читать, немного изогнув покрытую веснушками бровь. Её лицо, как обычно, приковало к себе мой взгляд, но восхищение на миг померкло из-за краткого, но явного спазма от потрясения, исказившего её черты. Разумеется, Лорайн отлично его скрыла, поскольку именно она обучала меня искусству маскировки, и даже лучше меня умела прятать потенциально опасные эмоции.

— Всё запомнила? — спросил её Декин.

— Слово в слово, любимый, — заверила его Лорайн и улыбалась, приоткрыв зубы, пока возвращала свиток в тубус и закрывала крышку. Хотя её происхождение всегда оставалось загадкой, но я по крупице собирал редкие упоминания об игре на сцене и о её путешествиях в девичестве с актёрской труппой, которые привели меня к заключению, что Лорайн когда-то была актрисой. Может это и совпадение, но она обладала удивительной способностью запоминать большие объёмы текста, всего лишь мимолётно их прочитав.

— Сэр, позвольте воззвать к вашей природной доброте, — сказал Декин гонцу, взяв у Лорайн тубус. — Сочту величайшей услугой, если вы сможете доставить королю Томасу дополнительное сообщение. Передайте ему, что я, как король королю, приношу глубочайшие и самые искренние сожаления в связи с этой неприятной и непредвиденной — пусть и краткой — задержкой в путешествии его доверенного лица.

Гонец уставился на протянутый ему тубус, словно на преподнесённую в подарок кучу дерьма, но всё равно взял его.

— Такие уловки вас не спасут, — сказал он сквозь сжатые зубы. — И вы не король, Декин Скарл.

— Неужели? — Декин поджал губы и приподнял бровь, явно удивившись. — Я командую армиями, охраняю свои границы, наказываю нарушителей и собираю налоги, которые мне полагаются. Если такой человек, как я, не король, то кто же он?

Мне было совершенно ясно, что у гонца на этот вопрос предостаточно ответов, но, будучи человеком как мудрым, так и ответственным, он предпочёл не отвечать.

— Итак, я желаю вам доброго дня и хорошего путешествия, — сказал Декин, отошёл и резко хлопнул лошадь гонца по крупу. — Держитесь дороги и не останавливайтесь до наступления ночи. После захода солнца гарантировать вам безопасность я не могу.

От хлопка лошадь гонца понеслась рысью, и всадник быстро пустил её галопом. Вскоре он уже стал пятном взбитой грязи, а его развевающаяся накидка мелькала среди деревьев красным и золотым, пока он не повернул по дороге и не скрылся из вида.

— Хватит стоять, разинув рты! — рявкнул Декин, окинув банду сердитым взором. — Нам ещё собирать добычу и ехать кучу миль до заката.

Все с обычным энтузиазмом принялись за дело — лучники обшаривали солдат, которых убили, а остальные набросились на телегу. Мне тоже хотелось к ним, и я уже озирался в поисках молодого деревца, чтобы привязать украденную лошадь, но остался на месте, когда Декин поднял руку.

— Всего один порез, — сказал он, подходя ближе, и кивнул косматой головой, глядя на убитого солдата с кнутом. — Неплохо.

— Как ты и учил меня, Декин, — сказал я, улыбнувшись, и почувствовал, как улыбка замерла на губах, когда он бросил взгляд на лошадь и дал мне знак передать ему поводья.

— Думаю, рано ему в котелок, — сказал он, поглаживая крупной рукой серую шерсть животного. — Молодой ещё. Много пользы принесёт. Как и ты, а, Элвин?

Он коротко, хрипло хохотнул, и я тут же повторил этот звук. Я заметил, что Лорайн всё ещё стоит неподалёку, не принимая участия в исступлённом грабеже, и следит за нашим разговором, скрестив руки и наклонив голову. Её выражение лица показалось мне странным: чуть поджатые губы означали приглушённое веселье, а прищуренные глаза и поднятые брови говорили о сдерживаемой озабоченности. Декин разговаривал со мной чаще, чем с другими юнцами банды, вызывая немало зависти, но обычно не со стороны Лорайн. А сегодня она явно увидела в его внимании какое-то дополнительное значение, и я задумался, не связано ли это как-нибудь с содержанием свитка.

— Сыграем в нашу игру? — сказал Декин, снова перехватив моё внимание. Я повернулся и увидел, как он дёрнул подбородком в сторону трупов двух солдат. — Что ты видишь?

Я подошёл к трупам поближе, быстро осмотрел их, прежде чем дать ответ, и постарался говорить не слишком быстро, поскольку на своей шкуре знал, как ему не нравится, когда я тараторю.

— На рукавах и штанах застывшая кровь, — сказал я. — Я бы сказал, день или два назад. Вот у этого… — я указал на солдата, у которого изо рта торчал наконечник стрелы, — …свежезашитый порез на лбу, а этот… — мой палец сдвинулся на полуобнажённый клинок, по-прежнему зажатый в руке того, которого я убил, — на его мече ещё не отполированные зарубки и царапины.

— И о чём это тебе говорит? — спросил Декин.

— Они дрались в схватке, и недавно.

— В схватке? — Он поднял кустистую бровь и спокойно спросил: — Ты уверен, что это была всего лишь схватка?

Мой разум тут же бешено заработал. Всегда тревожно, если Декин говорит спокойным тоном.

— Скорее, битва, — произнёс я, понимая, что тараторю слишком быстро, но придержать слова не получалось. — Настолько крупная или важная, что об исходе надо рассказать королю. А раз они дышали до сегодняшнего рассвета, то видимо, победили.

— Что ещё? — Декин прищурил глаза, что говорило о потенциальном разочаровании. Похоже, я упустил нечто очевидное.

— Они кордвайнцы, — сказал я, стараясь говорить спокойнее. — Ехали с королевским гонцом, а значит их призвали в Шейвинскую Марку по делу Короны.

— Да, — сказал он, и небольшой вздох окрасил его голос, указывая на сдерживаемое ожидание. — И каково же главное дело у Короны в эти тревожные времена?

— Война с Самозванцем. — Сглотнув, понял я, и снова облегчённо улыбнулся. — Королевское войско вступило в битву с ордой Самозванца и победило.

Декин опустил бровь и так долго молча смотрел на меня, не отводя немигающего взгляда, что я вспотел второй раз за это утро. Потом он моргнул, повернулся и повёл лошадь прочь, пробормотав что-то Лорайн, которая двинулась рядом. Слова были сказаны тихо, но я расслышал — как он, не сомневаюсь, и рассчитывал.

— Послание?

Лорайн ответила нейтральным тоном, тщательно убрав с лица всякое выражение:

— Ты был прав, как всегда, любимый. Старый придурок переметнулся.

Декин приказал убрать трупы с дороги и утащить подальше в лес, где благодаря волкам, кабанам и лисам от них скоро останутся лишь безымянные кости. Шейвинский лес — голодное место, и свежее мясо редко пролежит долго, как только ветер разнесёт запах среди деревьев. И с удручающей неизбежностью именно Эрчел обнаружил, что один из них всё ещё жив. Эрчел был голоден, как лесной хищник, вот только этот голод другого сорта.

— Этот хуй ещё дышит! — удивлённо и обрадованно провозгласил он, когда арбалетчик, которого мы тащили по папоротникам, издал озадаченный, пытливый стон. Меня так ошеломило это неожиданное выживание, что я тут же выпустил его руку, и он плюхнулся на землю, где снова застонал, а потом поднял голову. Несмотря на дыры, пробитые в его теле, по меньшей мере, пятью стрелами, он, глядя на своих похитителей, напоминал человека, проснувшегося от странного сна.

— Друг, что случилось? — спросил Эрчел, опускаясь на корточки. Его лицо удивительно правдоподобно изображало сочувствие. — Разбойники, да? Мы с друзьями нашли тебя у дороги. — Его лицо помрачнело, в голосе появилась хриплая нотка отчаяния. — Как ужасно. Они настоящие звери, Бич их забери. Не волнуйся… — Он успокаивающе положил руку на качающуюся голову арбалетчика. — Мы всё сделаем, как надо.

— Эрчел, — сказал я с запретительной ноткой в голосе. Его глаза резко встретились с моими, и они ярко обиженно блестели, а острое, бледное лицо насупилось. Мы были примерно одного возраста, но я уже перерос большинство семнадцатилетних парней, если мне и впрямь столько лет. Даже сегодня мне остаётся лишь гадать о своём настоящем возрасте, поскольку таков уж удел бастардов, выставленных из борделя: дни рождения — загадка, а имя — это подарок, который делаешь сам себе.

— На твои развлечения нет времени, — сказал я Эрчелу. Послевкусие от убийства порождало во мне беспокойный гнев, а разговор с Декином его только усилил, укоротив терпение. В банде не было формальной иерархии как таковой. Декин был нашим неоспоримым и непререкаемым главарём, а Лорайн — его заместителем, но далее порядок со временем менялся. Эрчел, благодаря своим манерам и привычкам — грязным даже по меркам разбойников — в настоящее время стоял на несколько ступенек ниже меня. Поскольку он был прагматичным трусом в той же мере, что и злобным псом, обычно всегда можно было рассчитывать, что он отступит даже перед чуть большей властностью. Однако сегодня перспектива побаловать свои наклонности пересилила прагматизм.

— Элвин, отъебись, — пробормотал он, поворачиваясь к арбалетчику, который — невероятно! — набрался сил и попытался встать. — Не напрягайся, друг, — посоветовал Эрчел, и его рука скользнула к ножу на поясе. — Ляг, отдохни.

Я знал, что будет дальше. Эрчел станет шептать этому несчастному утешительные слова, а потом, ударив быстро, как змея, выколет ему глаз. Затем последуют новые успокаивающие заверения, и он выколет второй. А потом начнётся игра по выяснению того, сколько времени пройдёт, пока размякший бедолага не умрёт от ножа Эрчела, который будет вонзаться всё глубже и глубже. Чаще всего у меня не хватало духу такое терпеть, и уж точно не сегодня. К тому же он меня не послушал, а это уже достаточное основание для удара ногой, которой я попал ему в челюсть.

От пинка зубы Эрчела клацнули, а голова мотнулась в сторону. Я пнул так, чтобы причинить максимум боли и при этом не выбить челюсть — хотя вряд ли он оценил мою заботу. Всего секунду или две он потрясённо моргал, а потом его вытянутое лицо перекосило от ярости, он вскочил на ноги, оскалив окровавленные зубы, и выхватил нож, чтобы ударить в ответ. Мой нож размытым пятном вылетел из ножен, и я согнулся, готовый встретить его.

Скажу со всей честностью, дело могло решиться в пользу любого из нас, поскольку по части драки на ножах мы были примерно равны. Хотя, мне нравится думать, что мои габариты склонили бы весы в мою пользу. Но этот вопрос стал чисто академическим, когда Райт бросил тело, которое нёс, шагнул между нами и наклонился, чтобы воткнуть свой нож в основание черепа арбалетчика.

— Кто тратит время понапрасну, тот понапрасну тратит жизнь, — выпрямляясь, сказал он со своим странным мелодичным акцентом, а потом по очереди уставился на нас спокойным немигающим взором. Встречаться взглядом с Райтом мне и в лучшие времена было нелегко — пронзительные ярко-голубые глаза наводили на мысль о ястребе. И к тому же он был крупнее, выше и коренастее даже Декина, но совершенно без пуза. А ещё более отталкивающими были яростно-красные отметины, складывавшиеся в две диагональные полосы на светло-коричневой коже его лица. До того, как я увидел его, делая первые неуверенные шаги по лагерю Декина, я ни разу не встречал ни одного из потомков каэритов. Ощущение чуждости и угрозы, которое он внушил мне в тот день, так и не исчезло.

В те дни ходило множество баек о каэритах и об их загадочных и, по общему мнению, магических практиках. В Альбермайне их нечасто можно было встретить, и те, кто жили среди нас, становились объектом страха и насмешек, как люди, которых считают чужеземцами. В конечном счёте опыт научит нас, что подобные наветы неразумны, но этому ещё только предстояло случиться. Я слышал много мрачных рассказов о каэритах, полных упоминаний об их колдовских странностях и о тяжёлой судьбе миссионеров Ковенанта, которые опрометчиво пересекли горы, дабы обучить эти языческие души примеру мучеников. Поэтому я поспешил отвести глаза, а Эрчел, неизменно изворотливый, но крайне редко отличающийся смекалкой, немного помедлил, что побудило Райта уделить ему всё своё пристальное внимание.

— Ты согласен, хорёк? — шёпотом спросил он, наклонившись поближе, и его коричневый лоб на миг прижался к бледному лбу Эрчела. Поскольку здоровяк наклонился, его ожерелье с амулетами повисло между ними. Всего лишь шнурок, увешанный бронзовыми безделушками — каждая представляла собой тщательно изготовленную миниатюрную фигурку — и всё равно оно меня нервировало. Я не позволял себе задерживать взгляд на нём слишком долго, но мельком замечал изображения луны, деревьев и разных животных. Одна фигурка приковывала мой взгляд более других: бронзовый череп птицы, которую я принял за ворону. По неведомым причинам пустые глазницы этого артефакта внушали мне бо́льший страх, чем неестественно-ясный взор его владельца.

Райт ждал, пока Эрчел не кивнул, не поднимая глаз.

— Положите его туда, — приказал каэрит, и, медленно вытирая окровавленный клинок об куртку Эрчела, кивнул в сторону нескольких вязов в дюжине шагов от нас. — И можешь понести мой мешок на обратном пути. Хорошо бы из него ничего не пропало.

— Каэритская сволочь, — пробормотал Эрчел, когда мы тащили к вязам труп арбалетчика. Как с ним частенько бывало, наша конфронтация, казалось, совершенно забылась. Спустя все эти годы, раздумывая о его судьбе, я вынужден прийти к заключению, что Эрчел — какой бы отвратительной и ужасной ни была его душа, — обладал одной способностью, которая всегда ускользала от меня: он не таил обид.

— Говорят, они поклоняются деревьям и камням, — продолжал он, тщательно стараясь не повышать голос. — Творят над ними языческие обряды в лунном свете, и всё такое, чтобы оживлять. Мои с таким никогда бы якшаться не стали. О чём только Декин и думает, не знаю.

— Может, стоит у него спросить, — предложил я. — Или я могу спросить для тебя, если хочешь.

Предполагалось, что это любезное предложение заставит Эрчела держать рот закрытым большую часть остатка нашего пути. Однако, когда мы углубились в чащу по пути к лагерю, он, разумеется, нашёл другой повод почесать языком.

— Что в нём написано? — спросил он, снова понизив голос, поскольку Райт и остальные шли неподалёку. — В свитке-то?

— Откуда мне знать? — ответил я, поправляя на плече неприятно тяжёлый мешок с награбленным. Трупы полностью обчистили ещё до того, как я смог поучаствовать, зато в телеге удалось поживиться половиной мешка съестного, несколькими морковками и, самое ценное, парой отличных сапог, которые почти идеально мне подойдут после некоторых небольших изменений.

— Декин разговаривает с тобой. И Лорайн тоже. — Эрчел настойчиво пихнул меня локтем. — Что такого там написано, отчего он так сильно рисковал, только чтобы его прочитать?

Я подумал о потрясении, которое заметил на лице Лорайн, когда она читала свиток, и о противоположном выражении, когда она стояла и смотрела, как Декин вытягивает из меня рассуждения. «Старый придурок переметнулся», — сказала она. За годы, проведённые в этой банде, я научился чуять, когда меняется ветер, направляющий наш путь, и главным в ней всегда оставался Декин. Своими мыслями он делиться не любил и нередко отдавал приказы, которые казались странными или абсурдными, а их истинное предназначение открывалось позднее. Но до сих пор его осторожное руководство всегда приводило нас к прибыли и позволяло избегать солдат и шерифов герцога. Герцог…

Ноги стали замедляться, а глаза расфокусировались — мой вечно занятой разум выдал озарение, которое должно было снизойти ещё на дороге. Охранники гонца были не герцогскими рекрутами из Шейвинской Марки, а кордвайнцами, только что из другой битвы с Самозванцем. Солдаты на службе короля, что вызывало вопрос: на чьей стороне сражался герцог Шейвинской Марки, если его солдатам нельзя было доверить сопровождение королевского гонца?

— Элвин?

От голоса Эрчела мои глаза снова сфокусировались, и взгляд немедленно скользнул на громоздкую фигуру Декина во главе колонны. Мы уже добрались до лагеря, и я смотрел, как он отмахнулся от вышедших поприветствовать его разбойников и потопал в укрытие, которое делил с Лорайн. Инстинкт подсказывал мне, что ни он, ни она не примут участия с нами в общей ночной пирушке, какую мы обычно устраивали после успешного окончания дела. Я знал, что им много чего надо обсудить. А ещё знал, что мне надо это услышать.

— Эрчел, мне кажется, ты должен кое-что узнать, — сказал я, направляясь в сторону своего укрытия. — Ты слишком много пиздишь.

После пролитой крови празднования всегда проходят шумно. Декин не жаловал постоянное пьянство, но после успешного налёта обычно позволял элю и бренди течь рекой. Итак, когда опустилась ночь, и боров на вертеле, истекая жиром, зажарился до идеального состояния, мои товарищи по банде дали волю своим разнообразным радостям или взлелеянным обидам. За годы я понял, что события вроде этого — неотъемлемый аспект разбойничьей жизни, выплеск смеха, споров и песен, подпитываемый чрезмерной выпивкой и любыми одурманивающими веществами, какие только удавалось отыскать.

Я часто удивляюсь своей способности оглядываться назад на это собрание подонков с такой нежной ностальгией, и всё же, когда мой внутренний взор переходит с одного лица на другое, понимаю, что так оно и есть. Там была Герта, и в качестве объекта моей похоти она уступала только Лорайн. Она улыбалась и плясала, алели тугие, как яблоки, щёки, развевались юбки. С ней пошли плясать Юстан и Йелк, фальшивомонетчик и домушник — настолько преданных любовников я в жизни не встречал. Старая морщинистая Халберт, которая могла оценить стоимость золота или серебра, лишь раз куснув жёлтыми зубами и лизнув языком, хихикала и передавала трубку Райту. Каэрит не был склонен к излишествам, но при случае вроде этого он, по крайней мере, приходил в состояние приветливой безмятежности и раскуривал свою покрытую орнаментами трубку, которой щедро делился с разбойниками, собравшимися вокруг него. А ночью все они уплывут в то забвение, которое создаст трава в их протухших мозгах.

На границе света от костра Пекарь и Шнур, наши лучшие лучники, сердито смотрели друг на друга и толкались, что говорило о неминуемой драке. Среди этого народа насилие становилось неизбежным, как только выпивка развязывала языки, и закипали воспоминания об обидах. Впрочем, по законам Декина все ножи и другое оружие приходилось оставлять в укрытиях, поэтому серьёзные ранения и убийства случались редко. Глядя, как два лучника тыкают друг другу пальцами в лица, а громкость их голосов растёт, я решил, что итоговый обмен ударами будет кратким, но синяков останется немало. Покатаются, сцепившись, пока их дрязга не надоест Райту или кому-нибудь из ещё более страшных командиров, и те их растащат. А уже к утру Пекарь и Шнур снова будут друзьями, и станут обмениваться шутками, сравнивая свои синяки.

За их нарастающим спором наблюдал коренастый мужчина с лысеющей и обритой до короткой щетины головой, недостаток волос на которой он восполнял обширной бородой. В иерархии банды Тодман стоял на несколько ступеней выше меня. Декин ценил его за разумное применение жестокости, благодаря которому он бывал полезен в схватках, но ещё полезнее — когда приходилось кого-либо наказывать. Мужчиной он был крупным, какими часто бывают те, кто следит за исполнением правил, но всё же меньше Райта или самого Декина. По мере того как тычки Пекаря и Шнура перерастали в удары, в его глазах зрело острое предвкушение, и, как я предположил, он надеялся, что эта драка закончится убийством, отчего появится перспектива ужасной казни. Не всегда легко определить источник ненависти, которую один человек испытывает по отношению к другому, но в случае с Тодманом таких сложностей не возникало. Как и Эрчел, он слишком наслаждался своей жестокостью. Но, в отличие от Эрчела, за этими садистскими глазами скрывался очень острый ум.

Наверное, какой-то инстинкт предупредил его о моём внимании, поскольку он посмотрел мне в глаза и сильно прищурился. Ненависти по природе свойственно находить своё отражение в тех, кого ты ненавидишь, и Тодман с интересом отразил мою. Мне следовало опустить взгляд, как я сделал с Райтом, но я этого не сделал. Возможно, полкружки выпитого бренди сделали меня неразумно храбрым, но, думаю, недостаток осмотрительности больше был связан с растущим подозрением, взлелеянным за последние несколько месяцев, что я могу убить Тодмана, если до этого дойдёт дело. Конечно, у него было преимущество в силе и размерах, но я двигался быстрее, и, в конце концов, одного пореза вполне достаточно.

Я смотрел, как дёрнулось лицо Тодмана в ответ на моё отсутствие страха, и он сделал шаг вперёд, побудив меня встать. Согласно закону Декина ножа у меня не было, но в полусъеденном борове на вертеле торчал зазубренный кинжал. Я знал, что могу до него добраться прежде, чем Тодман доберётся до меня. Но тут пришло осознание: придётся ведь поставить на то, что Декин простит мне смерть такого полезного лейтенанта, и это вызвало запоздалый прилив здравого смысла, заставив меня стиснуть зубы и опустить глаза. Впрочем, вполне возможно, такое раскаяние не остудило бы гнев Тодмана, и я начал сознавать, что моя питаемая бренди гордость, вполне вероятно, будет стоить мне нынче побоев. К счастью, прежде чем Тодман сделал следующий шаг, Шнур попытался вырвать Пекарю глаз, а в ходе дальнейшей борьбы оба свалились в костёр, взметнув фонтан искр.

Недовольно ругнувшись по-каэритски, Райт поднялся на ноги и стал растаскивать колотившую друг друга парочку. Тодману, в соответствии с его признанной ролью громилы, пришлось приложить руку и оттаскивать Пекаря, пока Райт держал мясистую руку на шее Шнура. Теперь разворачивавшаяся драма приковала все взгляды, и я почувствовал самый удобный момент, чтобы ускользнуть. Не стоило привлекать дополнительного внимания Тодмана, и к тому же, у меня имелась своя миссия.

С началом зимы банда Декина разместилась в заросших руинах, в самом тёмном сердце Шейвинского леса. По большей части они состояли из поваленных камней, иногда неотличимых от обычных валунов — такие же потрёпанные непогодой и заросшие мхом. Но кое-где среди переплетения кустов, корней и веток проступали отчётливые формы и структуры. Ради этих преимуществ здесь и устроили лагерь — когда дождь становился холодным, и в утреннем свете начинал искриться иней, эти надёжные, хоть и невысокие, стены легко превращались в укрытия и обеспечивали немало почти готовых складов для награбленного и запасов.

Я слышал, что кое-кто в банде полагал, будто эти руины некогда представляли собою могучий город, который в расцвете своего величия был разрушен яростью Бича. Если и так, то свидетельств того величия я не замечал, как и следов цивилизации. Уж конечно в могучем городе нашлась бы статуя-другая, а может даже и древние сокровища блеснули бы посреди серо-зелёного сумбура. Но ничего такого мне увидеть не довелось. Тут и там можно было разглядеть смутные, стёртые очертания, говорившие о письменах, но они слишком померкли, их форму полностью уже было не различить, и в любом случае никто из этой банды не смог бы их перевести, и уж тем более — такой неграмотный я.

Естественно, Декин и Лорайн заняли самое большое из возможных укрытий — почти целую комнату из четырёх толстых, хоть и укороченных стен, и вдобавок с крышей из переплетённых веток и наваленных папоротников. А ещё оно располагалось в удачной близости от останков побитой непогодой и заросшей мхом огромной поваленной колонны. Я предположил, что это, наверное, был какой-то монумент высотой в сотню футов. Что или кого хотели почтить его создатели, навсегда останется неразрешимой загадкой. Его сегменты лишь частично треснули во время падения. Под одним из таких гранитных цилиндров располагалась небольшая выемка. Я обнаружил её несколько недель назад, когда искал, где спрятать своё самое ценное добро. Воровство в банде категорически запрещалось, но все монеты и разные ценности, которые мне удавалось собрать, имели раздражающую склонность исчезать. По правде говоря, в основном это происходило из-за моей привычки тратить заработанное сразу, как только оно попадало в кошелёк, но я не сомневался, что небольшая часть утекала в карманы моих неблагонадёжных товарищей по банде. Более тщательное изучение моей тайной норы показало, что она обеспечивает отличный вид на вход в укрытие Декина и Лорайн, и располагается достаточно близко, чтобы расслышать каждое их слово.

— «…включая всего двенадцать рот, — говорила Лорайн своим мягким, текучим голосом, закрыв глаза — она с присущей ей точностью цитировала королевское послание. Они с Декином сидели по обе стороны от пылающего костра, он тыкал в огонь почерневшей веткой, а она спокойно сидела, словно на сцене. — Девять пеших и три конных. Таким образом, наша численность превышает три тысячи добрых и верных человек, поклявшихся служить вашему высочеству перед лицом восходящего Дюрейля Веариста, главного и уважаемого служителя Ковенанта Шейвинской Марки. Кроме того, наше воинство подкреплено не менее чем шестью десятками военных, прежде служивших предателю, герцогу Руфону Амбрису. Не сомневаюсь, что ваше высочество обрадуется, узнав о верности этих отважных ребят, которые преданность королю ценят превыше клятв, данных предателю-аристократу…»

Лорайн замолчала, поскольку Декин её перебил, тихо, но сурово:

— Скорее, неверные сволочи, которым хватило мозгов учуять, куда ветер дует. — Его борода шевельнулась от сдерживаемой гримасы, а Лорайн открыла глаза и бросила на него укоризненный взгляд. — Прости, любимая. Прошу, продолжай.

Лорайн, вздохнув, закрыла глаза и продолжила своё выступление:

— «Что до войск Самозванца, то, по моим подсчётам, в них более четырёх тысяч военных, и примерно столько же гражданских. Да будет известно вашему высочеству, что это значительно меньше тех сил, которые прежде приписывали орде бунтовщиков, и тем самым ставит под сомнение честность людей, награждённых за данные разведки, ныне оказавшиеся ошибочными или же откровенно ложными. К сему посланию прикладываю список тех, кого смиренно предлагаю подвергнуть аресту и изъятию собственности за столь постыдное попрание доверия вашего высочества».

«Какой бы плачевной ни была численность врага, но если бы Самозванец преуспел в соединении своей орды с войсками и рекрутами герцога Руфона, числом более тысячи, день вполне мог бы сложиться не в нашу пользу. Хвала провидению, а быть может, милости мучеников, что маршрут, выбранный герцогом Руфоном, оказался нам известен, когда в наши руки попал один из его разведчиков. Герцог разбил свой лагерь в двенадцати милях от места сбора Самозванца, и с рассветом на него обрушились все наши войска в полном составе, его силы уничтожены, захвачены или рассеяны…»

Лорайн помедлила, и я увидел, как шевельнулось её горло, когда она сглотнула, чтобы смочить нервный язык. И всё же, заговорила она своим обычным размеренным тоном:

— «Для меня также большая честь сообщить, что сам герцог сейчас находится под опекой вашего уважаемого защитника сэра Элберта Болдри, который победил и обезоружил предателя в личном бою. Как только под моим командованием был восстановлен порядок, я со всей возможной скоростью направился к расположению Самозванца и нанёс ему сокрушительное поражение, несмотря на яростное сопротивление его последователей. Полагаю крайне важным доложить, что в рядах бунтовщиков было несколько аскарлийских наёмников, союзников еретиков из Фьордгельда. Чтобы одолеть этих северных дикарей, потребовался суровейший бой, и это, к моему бесконечному сожалению, позволило самому Самозванцу сбежать вместе со свитой числом около двадцати рыцарей-предателей. Ваше высочество может не сомневаться, что за лидером бунтовщиков немедленно снарядили погоню, и я в ближайшие дни всецело ожидаю получить вести о его поимке, либо о его кончине.

«В настоящее время мои войска стоят в расположении замка Амбрис, где меня найдёт гонец вашего высочества. За другой стороной, о которой мы говорили перед моим отбытием от двора, уже послали, и её прибытие ожидается в скором времени. Судя по данным разведки от патрулей и платных информаторов, арест герцога не вызвал большого интереса среди керлов, ремесленников и мелкой знати. Так же в герцогстве не наблюдается и широкого распространения симпатий к Самозванцу. Я намерен, в соответствии с предписаниями вашего высочества, немедленно предать герцога Руфона суду. Список пленников знатного происхождения также приложен к настоящему посланию. Ожидаю вашей команды относительно казни, милости или выкупа за оных. Захваченные военные, рекрутированные керлы и гражданские преданы смерти по моему приказу, как доверенного лица Короны с особыми полномочиями».

«Ваше высочество, остаюсь вашим самым верным и преданным слугой, сэр Алтус Левалль, рыцарь-командующий роты Короны».

Слушая всё это, Декин почти не менял выражения лица, и только раз его поведение изменилось, кода Лорайн поведала о судьбе несчастного герцога Руфона. Мясистые ладони Декина сжались, ветка в его руках хрустнула и сломалась, и он бросил остатки в костёр. Когда Лорайн завершила своё представление, он ничего не сказал, позволив тишине затянуться.

— Алтус, — наконец пробормотал Декин, сжав ладони. — Ясное дело, кто же ещё. Ему всегда нравилась грязная работёнка. Вот уж кому доставляет удовольствие превращать хаос в порядок.

— Ты знаком с рыцарем-командующим армии Короны? — спросила Лорайн. Я заметил в её голосе нотку искреннего удивления. Декин явно и от неё хранил секреты.

Его борода дёрнулась от лёгкого раздражения, и он покачал головой.

— Когда-то был. Эта история для другой ночи, любимая.

За следующей фразой Лорайн я различил беспокойство, хотя она хорошо его скрывала и слова выбирала осторожно:

— Как я понимаю, «другая сторона», о которой он говорил, это новоизбранный герцог Шейвинской Марки. Интересно, кто бы это мог быть.

— Список кандидатов невелик. — Декин невесело усмехнулся. — Враги Руфона имели склонность к несчастным случаям и неожиданным болезням. — В следующем смешке уже послышались кислые нотки. — Он никогда не славился излишней добротой к тем, у кого с ним одна кровь.

— Возможно, его преемник окажется более сговорчивым. Достаточно ценный подарок может, по крайней мере, облегчить открытие пути для взаимодействия. Разумеется, придётся подбираться к нему с осторожностью… — Лорайн умолкла, поскольку Декин безучастно махнул рукой.

— Неважно, кто он. — Он со стоном поднялся на ноги и потёр спину. — Время пришло, Лорайн. Ожидание длилось долго, но теперь пора. Руфон вот-вот потеряет голову, война с Самозванцем в разгаре, на севере назревают проблемы — лучшего шанса нам не выпадет.

— Самозванца только что победили. Война почти закончена.

— Так оно выглядит, или, по крайней мере, в этом Алтус убедит короля. Ты не заметила, что он не доложил о своих потерях? Для Алтуса долг превыше всего, но ещё он может напиздеть с три короба, когда ему это выгодно. Предположу, что он громко разбил войска герцога и схватил его, как и сказал, в основном благодаря сэру Элберту на своей стороне. Также ему, возможно, удалось нанести поражение Самозванцу, но не одержать великую победу, как он утверждает. Даже если это и правда, пока Самозванец дышит, всегда есть шанс, что он соберёт новую армию. Притязания на трон по праву королевской крови всегда будут привлекать обездоленных и недовольных. Его восстание далеко не закончено. Когда он в следующий раз поднимет своё знамя, это, скорее всего, будет далеко от Шейвинской Марки, а значит сэр Алтус, и, что важнее, ужасный защитник короля тоже будут далеко.

Лорайн снова закрыла глаза, опустив лицо. Вздохнув, она заговорила, и я знал, какая храбрость требовалась, чтобы это высказать:

— Гонец был прав, Декин. Каким бы титулом не величали тебя керлы и разбойники, факт остаётся фактом — ты не король.

— Любимая, я себя никогда не обманывал. — Гнева не чувствовалось ни в тоне, ни в осанке Декина, когда он шагнул к Лорайн. Крупной рукой он взял её за подбородок и поднял лицо, пока она не согласилась открыть глаза. Следующие слова он произнёс любезно, но при этом твёрдо и уверенно: — Однако я намерен стать герцогом.

Следующим утром Декин велел нам сняться с лагеря и повёл курсом на север по скрытым тропам, известным лишь браконьерам да разбойникам. Как обычно, не было дано никакого объяснения, и те, кто ворчал о своих залитых выпивкой головах или тысячах болячек, быстро умолкали под самым кратким взглядом, брошенным Королём Разбойников. Все мы мастерски умели считывать перемены его настроения, и банда маршировала под гнётом знания, что любое слово или косой взгляд прямо сейчас вызовут самые суровые репрессии.

Я вызвался на разведку впереди банды, пробиравшейся по зелёному лабиринту густой чащи. Маршируя вместе с остальными, мне бы неминуемо пришлось тащиться рядом с Эрчелом, а я в настоящее время исчерпал свою терпимость к его обществу. А ещё так можно было держаться подальше от Тодмана, и я чувствовал, что на некоторое время это полезная мера предосторожности. Хорошее отношение Декина означало, что он может перекинуться со мной парой лишних слов или похвалить, но не обеспечивало защиты.

В разведку мы пошли вчетвером. Пекарь и Шнур со своими луками патрулировали фланги, а от их спора, разумеется, осталось только смутное воспоминание, несмотря на синяки. Во главе отряда по центру шёл Конюх — наш лучший следопыт и охотник — а я следовал за ним в дюжине шагов. Шли мы так с простой целью: если из леса вылетит стрела или другой снаряд и убьёт охотника, то я смогу убежать и поднять тревогу.

Люди шерифа или солдаты герцога редко заходили вглубь лесов, но нельзя было сказать, что это неслыханно. У меня остались мрачные воспоминания о том, что случилось, когда несколько лет назад банда столкнулась с целой ротой дворцовой стражи герцога Руфона. К счастью время было позднее, и большинству из нас удалось сбежать из последовавшей хаотичной стычки. Я тогда был ещё мальчишкой, и воспоминания о том, как убегал от того жестокого обмена стрелами и ударами клинков — а это было самым близким к настоящей битве из всего, что на тот момент со мной случалось — оставили глубокое впечатление.

Вглядываясь в лес по обе стороны от Конюха, который двигался весьма плавно, что шло вразрез с его долговязой фигурой, я в своих мыслях постоянно возвращался к разговору Декина и Лорайн прошлой ночью. «Я намерен стать герцогом». Одно из проклятий умных — это сила воображения, поскольку острый ум гораздо тщательнее исследует тёмные возможности, чем светлые.

«Во что он нас ведёт?» — такой вопрос первым всплыл в моей голове тем днём, а за ним последовала тьма других. «Что он планирует? Куда мы идём? Как он себе представляет, что разбойник, пусть даже король разбойников, станет герцогом?».

Мне хватало ума не делиться ни с кем тем, что я узнал, поскольку доверие — это такая роскошь, от которой юные разбойники быстро учатся воздерживаться. В других обстоятельствах я искал бы ответов у Лорайн, поскольку с первой нашей встречи уяснил, что она единственная по-настоящему умная в этом сборище отбросов.

«Что ж, у нас тут проницательный с виду паренёк». Первые слова Декина в тот день десять лет назад, когда он нашёл грязного и покрытого синяками мальчишку, лежавшего в лесу.

Когда бордельмейстер выкинул меня из того жалкого приюта, который представлял собой бордель, проделал он это с большим воодушевлением. «Вали отсюда, мелкий бестолковый еблан!» — вот и все прощальные слова, что я от него помню, и это ещё одни из самых добрых. Хлыст оставил полосы на моих ягодицах, когда я уносился прочь, в сторону толстого одеяла папоротников, окружавшего кучку лачуг, которое я до этого момента называл домом. Обычно, когда бордельмейстер буянил, я прятался там до ночи, ждал, пока он упьётся до беспамятства, а потом заползал обратно. Можно было рассчитывать, что самые добрые шлюхи поделятся со мной ужином, а потом я забирался на чердак спать. Но не в тот день.

Он рычал и гнался за мной по папоротникам, хлыст попадал мне по шее и по голове, и в итоге оставалось только бежать в тёмные объятья леса. Одного вида стены зазубренных теней хватило, чтобы я остановился, как вкопанный, и начал терпеть дальнейшие удары. В моём детстве хватало историй о судьбе тех, кому хватило глупости отправиться далеко в лес. Проклиная моё упрямство, бордельмейстер присел, набрал камней и принялся меня забрасывать. От одного снаряда, попавшего прямо в лоб, перед глазами вспыхнули звёзды. Помню, как упал, и в глазах почернело, а потом, когда прояснилось, я уже смотрел вверх на переплетение качавшихся ветвей.

Наверное, от тяжёлого удара по черепу у меня начался бред, но тогда я почувствовал, что лес со мной разговаривает. Шелест листьев и треск переплетённых веток сливался в голос, который не говорил понятных мне слов, но он всё равно говорил. Для моего мальчишеского сбитого с толку разума он звучал как приглашение, которое вскоре поглотил звук приветствия Декина.

Сев, я увидел напротив очень крупного мужчину с густой чёрной бородой и стройную женщину с медными волосами, заплетёнными в длинные аккуратные косы. Я видел блеск белых зубов в бороде улыбавшегося мужчины и смесь веселья и интереса в его глазах. Женщина не улыбалась, но её лицо всё равно казалось добрым. С тех пор я установил, что в нашу первую встречу Лорайн не могло быть больше двадцати лет, но даже тогда я почувствовал что-то нестареющее и королевское в её внешности.

— Парень, как тебя зовут? — спросил бородатый мужчина, подходя ближе. Он нагнулся, схватил меня за плечи и поднял, поставив на ноги. То ли из-за затянувшегося ошеломления, то ли из-за какого-то более глубокого опасения, но я не отпрянул от его прикосновения и не попытался убежать.

— Э-элвин, — промямлил я в ответ и заморгал, поскольку от этого на лбу открылся порез, и кровь закапала в глаза.

— Элвин, да? — бородатый человек чуть скривился, вытирая большим пальцем кровь с моих бровей. — Это мать или отец тебе такое имя дали?

— Я их не знал. Сам себя назвал, — ответил я. Сердце от страха забилось быстрее, поскольку ошеломление в мозгах стихало и стал укрепляться простой факт, что я один в лесу с двумя незнакомцами. — Бордельмейстер сказал, что она умерла при моих родах. А мой отец был просто каким-то ёбарем, который ебал её, пока не съебался, так он сказал.

Тогда заговорила медноволосая женщина, которая подошла к мужчине и опустилась на корточки.

— А этот бордельмейстер умеет красочно завернуть фразу, — сказала она. Я понял, что мой мальчишеский взгляд захватило выражение её лица, потому что раньше я такого не видел: смесь сочувствия и стального гнева, пусть и скрытая за тёплой улыбкой. — И характер у него о-го-го, — добавила она, после чего оторвала тряпку от рукава своей шерстяной кофты и приложила к моему лбу. — Думаю, тому человеку не помешает урок смирения. — Она приподняла выщипанную бровь и взглянула на бородатого. — Любимый, ты согласен?

— Согласен. — Здоровяк шумно фыркнул, выпрямляясь во весь рост, и мне пришлось выгибать шею, чтобы встретиться с ним взглядом. — Лучше тебе остановиться на ночь в нашем лагере, юный Элвин. Там в котелке варится целая стая голубей, и нам понадобится помощь, чтобы всех их съесть.

Наклонившись, он сгрёб мою маленькую ручку в свою, а женщина взяла другую. Я шёл между ними, не чувствуя позыва убежать, да и куда бы я пошёл? Конечно, одна ночь в их лагере вскоре обернулась неделей, а та перешла в месяцы, за которые я узнал много нового. А ещё впервые за свою короткую жизнь я уже не проводил каждый час в страданиях от голода или в ожидании внезапного удара хлыста. Месяцы становились годами, и во мне росли мрачные мысли о бордельмейстере, но померкли, когда я поделился своими мстительными намерениями с Лорайн, а она вскользь сообщила мне весёлым тоном, что того человека нашли задушенным на самом пороге его борделя вскоре после моего отбытия. Разнообразные дорожки моей жизни так никогда и не привели меня больше к той группе лачуг, где я вырос, и даже сейчас у меня нет ни малейшего желания нанести туда визит, поскольку там не на что смотреть, и некого убивать.

— Тс-с!

Мои воспоминания прервала резкая боль от брошенной и отскочившей от моего носа ветки, и я сердито уставился на осуждающе-хмурого Конюха.

— Проснись, язычник, — приказал он тихим голосом, но со своей обычной грубоватой прямотой. — Если собрался прикрывать мне спину, так прикрывай, Бич тебя побери.

Я изо всех сил постарался сменить сердитый взгляд на приветливую улыбку, зная, что это раздует его гнев сильнее любого ответа. Конюх, пожалуй, был самым необычным разбойником за все времена Шейвинского леса — ведь другого настолько набожного и преданного приверженца Ковенанта Мучеников я ещё не встречал. Его негодование компанией товарищей-злодеев горело негасимым жарким пламенем, но, кажется, ярче всего оно полыхало в отношении меня, возможно потому, что я никогда не уставал подливать масла в огонь.

Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и пробормотал строчку из писания, которая обычно слетала с его губ, когда я испытывал его терпение.

— Ибо такова судьба истинно верующих: страдать в компании грешников и профанов. Страдание есть очищение в глазах Серафилей. — С этими словами он отвернулся и продолжил своё осторожное продвижение через лес.

Через несколько миль мы присели на ствол упавшего ясеня, чтобы отдохнуть и съесть свои порции солёной свинины. Зима ещё не сжала свою хватку на деревьях, но воздух уже приобретал оттенки прохлады, которая скоро начнёт пробирать до костей. Для парня с моими наклонностями есть много преимуществ жизни в лесу, но погоды среди них нет. Зимы такие холодные, что могут убить, а летом нарождаются тучи комарья и сонмы разных жуков, которые могут свести с ума. Я всегда предпочитал более мягкие, но такие короткие передышки весны и осени.

— Ты слышал когда-нибудь о рыцаре по имени сэр Элберт Болдри? — спросил я Конюха, пока мы ели, тем же тихим шёпотом, каким мы разговаривали на ходу.

— Не изводи меня своим лепетом, язычник, — пробормотал в ответ Конюх. По причинам, которых я никогда не выяснил, Конюх величал титулом «язычник» одного меня. Все остальные для него были всего лишь грешниками.

— Я слышал, он королевский защитник, — беспечно продолжал я. — Подумал, вдруг ваши пути пересекались, когда ты служил солдатом.

Просчитанная колкость, поскольку я знал, что говорить на тему солдатских времён Конюху неприятно. На самом деле я знал об этом только по проповедям, которые он читал сам себе по причине отсутствия другой публики. Чуть ли не каждый вечер он с закрытыми глазами ходил вокруг своего костра, бесконечно цитируя обличительные речи из Свитков мучеников с редкими вкраплениями покаяний за многочисленные грехи, что украшали его жизнь — покаяний, которые не уберегли его от попадания в самую печально известную разбойничью банду Шейвинского леса.

Прошлым летом я видел, как этот человек начисто расколол топориком череп стражнику, нанеся удар без малейшего колебания или цитат из писания. Он был таким же никчёмным и жестоким, как и любой член этой банды, но его вера в собственное спасение никогда не угасала. Я давно пришёл к заключению, что эта вера — всего лишь пламенное убеждение безумца, и прекратил раздумывать об этих несоответствиях, за исключением случаев, когда сам оказывался под прицелом его бредового лицемерия.

Я ожидал очередной краткой отговорки, и потому удивился, когда на лицо Конюха опустилась тень мрачных воспоминаний. Некоторые назвали бы черты его лица красивыми, вот только маниакальный свет, частенько сиявший в его взгляде, обычно сглаживал это впечатление. Впрочем, сейчас он выглядел почти нормальным, и, когда заговорил, в голосе не слышалось обычной прямоты или осуждения.

— Когда я его увидел, он ещё не был королевским защитником, — сказал он. — Всего лишь юный рыцарь на службе у короля Матиса. Но даже тогда вряд ли нашёлся бы боец любого ранга во всех герцогствах, кто мог бы с ним сравниться. Для такого крупного человека двигаться с такой быстротой казалось… неестественным. И некоторые сочли бы греховной ту резню, которую он устроил, пусть и среди бунтовщиков. Но он не радовался этому, как другие рыцари, и не принимал участия в жестокостях, которые они причиняли пленникам. Когда потом мы сложили тела, он с подобающей торжественностью стоял на коленях, пока восходящий возносил прошение. Настоящий рыцарь Ковенанта и Короны.

«Хорошо, что он тебе нравится», — язвительно заметил я про себя, возвращаясь мыслями к разговору Декина и Лорайн. «Может, нам вскоре доведётся с ним встретиться».

— А сэр Алтус Левалль, — сказал я. — Слышал о нём когда-нибудь?

Конюх резко прищурился, и то был ясный знак, что я просчитался. Может, этот человек обезумел, как обезьяна с воспалённым мозгом, но он не был глупцом.

— А с чего такой интерес, язычник? — спросил он, повернув ко мне лицо.

— Слышал, как те кордвайнцы на дороге болтали, — ответил я, пожав плечами и стараясь говорить беззаботно. — Судя по всему, они недавно сражались в битве.

Взгляд Конюха от этих слов не смягчился, так и оставшись подозрительным, поскольку на первый план вышел его инстинкт определять проступки других. Его следующие вопросы могли заставить меня сочинять более сложную ложь. Хоть я и навострился обманывать, но с ним это редко срабатывало. К счастью, меня спас слабый запах дыма, который до наших ноздрей донёс южный ветерок. Мы с Конюхом в унисон моргнули и тут же вскочили, пригнувшись.

На другой от нас стороне маленькой полянки Пекарь и Шнур тоже поднимались на ноги, доставали стрелы из колчанов и наставляли на тетиву. В этой части леса только круглый дурак развёл бы огонь. Мы всё ещё оставались глубоко в пределах признанных границ короля разбойников, и солдаты герцога с шерифами не стали бы вот так выдавать своё присутствие.

Конюх поднял руку, чтобы мы не шевелились, и некоторое время стоял в опустившейся тишине, закрыв глаза и раздувая ноздри. Наконец он открыл глаза и кивнул на северо-запад, где деревья стояли сравнительно реже. Мы встали в обычное построение разведчиков: я позади Конюха, и лучники по флангам. Запах дыма постепенно усиливался, и наконец я увидел его клубы, плывущие вверху над ветками. Потом донеслись голоса. Они звучали тихо и необычно, слова не удавалось разобрать, но они вели нас лучше любого маяка.

Спустя ещё полсотни шагов голоса звучали уже достаточно громко, и я понял, что они говорят на языке, которого я не знал. Озадаченно глянув на Конюха, я увидел, как скисло его лицо, и он одними губами ответил:

— Аскарлийцы.

Он остановился и дёрнул головой в сторону широкого ствола старого тиса в нескольких шагах от нас. Я следом за ним полез вверх, переставляя согнутые руки и ноги с лёгкостью, порождённой годами упорной практики. Лагерь открылся нам, когда мы взобрались футов на двадцать от земли. Я легко различал источник дыма — бледно-серые миазмы испускала в воздух куча сложенных веток. Людей вокруг костра сквозь полог веток и листьев видно было смутно, но я насчитал около дюжины. Двоих разглядел получше, потому что они постоянно ходили в дыму туда-сюда. Тон их голосов говорил о жарком споре, слова сливались в неразборчивую смесь тихих гласных и резких восклицаний.

— Хоть что-то понимаешь из их разговора? — прошептал я Конюху.

— Я не пятнаю себя речью еретиков, — пробормотал он в ответ, осматривая лагерь. — Но это наверняка северные дикари. — Он посмотрел на меня. — Найди Декина. Скажи, у нас тут нарушители.

Перед заходом в лагерь нарушителей Декин приказал его окружить. Двигаясь тихо и с отточенной стремительностью, банда образовала сужающийся круг, который перекрыл все пути отхода. Нарушители не выставили часовых или наблюдателей, и меня подивило их бесхитростное невежество. Они вообще знали, где оказались?

Спор, который разгорался, пока мы ставили нашу ловушку, резко оборвался при виде появившейся из леса громоздкой фигуры Декина. Лорайн стояла справа от него, Райт слева, а Тодман, которому всегда нравилось оставаться неподалёку от Декина, тащился позади. Я примкнул к остальным, и мы остановились на краю небольшой полянки, где эти чужаки разбили лагерь. Я насчитал двенадцать — восемь мужчин и четыре женщины. Во время набегов в портовые города на побережье я встречал несколько человек из Фьордгельда, самого северного герцогства Альбермайна, отнятого у аскарлийцев предками короля Томаса. Эти люди выглядели так же: все на дюйм-два выше жителей южных герцогств, кожа бледная, а волосы светлые или светло-русые. А ещё все были в доспехах и вооружены, хотя и скверно. На поясах висели секиры и топорики, многие носили кожаные туники, украшенные железными пластинами. Мои глаза отметили множество порезов и пятен на этих туниках, а ещё — насколько их лица перепачканы смесью пота, грязи и крови, характерной для тех, кто пережил жестокое столкновение.

Меч носил только один. Самый высокий из них, с копной волос соломенного цвета, заплетённых в косички — некоторые из них разметались, создавая впечатление раскиданного ветром стога сена. Выражение его лица, когда он увидел Декина, было не менее диким — немигающие глаза выпучены, рот чуть приоткрыт. В этом выражении я не увидел страха, а напротив, почти маниакальный приступ облегчения. Разбойничья жизнь прекрасно учит, как определить, пройдёт ли встреча дружественно, или скатится в насилие. Прочитав лицо северянина, я уже не сомневался, во что выльется эта.

Слева от взъерошенного мечника стояла девушка с волосами более золотистого оттенка. Я решил, что она примерно одного со мной возраста, хотя приятное отсутствие каких-либо шрамов на коже под грязью на лице говорило о взрослении в куда более комфортных условиях. Вооружена она была слабее всех в группе, одним кинжалом с длинным лезвием, а поверх одежды, пусть и плотной, не носила доспехов. Она бросила испуганный взгляд на Декина, её глаза сильно расширились, когда она увидела остальную банду, и это мне сказало, что её разум намного рациональнее, чем у её спутника.

Декин, не говоря ни слова, остановился в десяти шагах от мечника и скрестил руки. Атмосфера в лесу сгущалась. Северянин так и таращился круглыми голодными глазами на этого внушительного новоприбывшего, а Декин выжидательно его разглядывал. Наконец мечник заговорил — полился стремительный поток резких слов на его языке, сопровождаемый большим количеством слюны. Плюясь словами, он согнулся в бойцовской стойке и потянулся к рукояти меча. Девушка тоже заговорила, так же непонятно, но едва слышный и дрожащий тембр её голоса свидетельствовал о том, что это отчаянное предупреждение испуганной души. Остальные в их группе обменивались неуверенными взглядами, и я видел, как пот блестит на рукоятях топоров, которые они сжимали нервными ладонями.

В ответ на слова мечника борода Декина вздыбилась, а брови нахмурились.

— Герта! — крикнул он и оглянулся через плечо, подзывая лучшего лингвиста в банде. Эта девица обладала многочисленными талантами, часто дорогими и плотскими по сути, но её замечательные способности к языкам Декин ценил более прочих. Своим искусствам она обучалась в портах на Шейвинском побережье, и теперь бегло разговаривала по меньшей мере на семи разных языках, и ещё на полудюжине могла объясниться.

— Аскарлийский? — спросил Декин, когда она быстро подошла к нему.

Герта согласно покивала головой.

— Думаю, из южных гельдов.

— И что он говорит?

Обычно весёлые черты лица Герты сменились неохотной гримасой, взгляд с опаской метался между Декином и мечником.

— Декин, это… не очень-то приветливо.

— Просто переведи.

Герта прокашлялась, чтобы сгладить дрожь в голосе, и постаралась говорить как можно спокойнее:

— Что это за отбросы явились? Ты пришёл просить или красть? В любом случае, у меня для тебя есть только смерть.

Декин фыркнул от смеха, тем самым позволив остальным членам банды последовать его примеру. От такого веселья северяне плотнее сбились в кучу, за исключением мечника, который, видимо, принял смех за оскорбление своего мужского достоинства. Прорычав ещё что-то, он вытащил меч из ножен, потряс им в сторону Декина, а потом махнул клинком вокруг. Его хриплый голос по своей резкости звучал почти комично.

— Смейтесь, никчёмные негодяи, — добросовестно перевела Герта. — Смейтесь, а я, Скейнвельд, Меч Альтваров, отправлю вас в могилы!

Это, естественно, вызвало новые приступы смеха и колкостей, а северянин так разъярился, что его лицо приобрело багровый оттенок. Однако наше веселье резко стихло, как только Декин поднял руку. Его лицо приняло сосредоточенное выражение без тени улыбки, всем нам отлично знакомое. Что бы дальше ни случилось, забавным это не будет.

Глянув на Герту, он проговорил:

— Скажи этому тупому пидорку, что он в моём лесу без разрешения. Скажи, что в качестве пошлины я возьму этот прекрасный меч, которым он явно понятия не имеет, как пользоваться. А потом дам ему свободный проход до побережья, где он со своими друзьями сможет найти корабль и сдриснуть к себе домой.

Это предложение казалось необычайно щедрым — Декин редко так снисходительно относился к нарушителям. Однако аскарлиец, видимо, почти не слышал слова, которые передала ему Герта. Когда она договорила, его лицо нелепым образом оживилось, и он рукой поманил Декина к себе. Изо рта аскарлийца полились новые слова, а Декин пошёл вперёд и остановился всего в нескольких шагах от него. Голос северянина теперь звучал тише, а его губы шевелились быстрее.

— Новые оскорбления? — спросил Декин у Герты.

— Молитвы, — сказала она. Её лицо напряглось, и она, Лорайн и остальные отпрянули назад. — Его смертная ода Альтварам.

По лицу Декина пролетела тень, слишком быстро, и я не успел полностью считать эмоцию, которую она отражала. Сначала я подумал, что это презрение, но сейчас мне кажется, что скорее это была смесь сожаления и жалости. Но она быстро исчезла, сменившись той же суровой сосредоточенностью. Стоя перед аскарлийцем, Декин поднял руки — обе по-прежнему пустые, поскольку секира всё ещё висела у него на поясе.

— Ну? — спросил он.

Мечник ещё немного шептал свои молитвы, а потом, схватив меч обеими руками, зарычал и бросился в атаку. Всё закончилось за один удар сердца, как я и предполагал. Декин был прав: даже я понимал, что этот аскарлиец не настоящий мечник. Он слишком сильно сжимал рукоять и не умел держать равновесие. Он бросился слишком быстро, не оставив себе возможности увернуться, когда Декин проворно отскочил от клинка, зажал обеими руками шею северянина и свалил его на землю. Декин заворчал, дёрнув руками, и я услышал громкий хруст переломленного позвоночника аскарлийца.

Декин поднялся от дёргавшегося тела, повернулся и посмотрел на остальных северян. Некоторые открыто плакали из-за смерти своего соотечественника, но большинство так перепугалось, что могло только безмолвно таращиться. Исключение составляла только золотоволосая девушка, которая смотрела на предсмертные судороги мечника с выражением, выдававшим лишь усталое разочарование. Когда он замер, она сняла с пояса длинный кинжал и швырнула на землю. Посмотрев на товарищей, она тихо проговорила одно слово на аскарлийском, и они быстро последовали её примеру — секиры и топорики полетели в неровную кучу у ног Декина.

— Думаю, мы прошли достаточно миль на сегодня, — сказал он, нагибаясь, чтобы забрать меч из обмякшей руки мёртвого северянина. Меч отличался от тех, что встречались в герцогствах Альбермайна: клинок шире, рукоять короче, сделан под одноручный хват.

— Герта, — продолжал он, — спроси наших посетителей, не желают ли они присоединиться к нам на ужин. Утром они могут забрать своё оружие и идти своей дорогой, поскольку их пошлина уплачена кровью. — Он помедлил, взглянув на кромку клинка, на которой блеснуло солнце, довольно хмыкнул и добавил, чуть ухмыльнувшись: — И сталью.

С наступлением вечера Декин позвал меня присоединиться к нему за ужином. Райт, Лорайн и Герта тоже присутствовали, а ещё северная девушка. Я видел, что в тенях за костром бродит Тодман — пламя осветило его хмурое сердитое лицо, когда он посмотрел на меня. В ответ я приподнял в его сторону кружку с элем и по-товарищески улыбнулся. В награду я ожидаемо увидел, как он ещё сильнее нахмурился, зарычал и скрылся в темноте. А ещё я заметил среди мелькающих деревьев менее громоздкую фигуру, в голодных глазах которой отражался блеск костра. Мрачный взгляд Тодмана был прикован ко мне, а вот Эрчел свой интерес сосредоточил исключительно на нашей золотоволосой гостье.

За ужином Декин задавал девушке кучу вопросов. Он вёл себя, как учтивый хозяин с желанным гостем, но девушке явно хватало ума понять своё истинное положение. Большую часть трапезы она просидела, опустив взгляд, и почти не отводила глаз костра, лишь изредка встревоженно бросала взгляд на своих хозяев. Остальные северяне собрались вокруг соседнего костра. Их место в центре лагеря лишало смысла и превращало в опасное предприятие всякую попытку убежать.

— Беррин, — сказала девушка, когда Герта перевела просьбу Декина представиться. Отвечала она кратко и без интонаций, то ли из-за страха нанести оскорбление, то ли из желания не выдавать слишком много.

— Беррин, — повторил Декин. — Звучит красиво. А что оно означает?

— Дочь Моря, — пояснила Герта. — У аскарлийцев это обычно дело, приплетать всюду море. Похоже, все их песни и сказки, так или иначе, его поминают…

— Только её слова. Герта, спасибо, — встряла Лорайн и мило улыбнулась, когда Герта резко умолкла. — Думаю, всем нам хочется послушать интересную историю о том, как она со своими друзьями оказалась здесь.

Я увидел, что при этих словах аскарлийская девушка поджала губы — движение едва заметное, остальные и внимания не обратили, но мне оно рассказало кое-что исключительно важное. Я внимательно следил за её лицом, пока она слушала, как Герта пересказывает ей просьбу Лорайн. Ответ девушки был таким же кратким, как и предыдущие. Однако я заметил кислое затаённое чувство, которое позднее в жизни узнал как юношеский идеализм, столкнувшийся с реальной жизнью.

— Она из Альдвиргельда, самой южной провинции земель, управляемых сёстрами-королевами Аскарлии, — перевела Герта речь Беррин. — Она и её друзья состоят в чём-то под названием «Скард-райкен». — От следующих фраз лоб Герты в замешательстве сморщился. — Не уверена, что это такое конкретно, но «скард» означает топор, а «райк» — нечто вроде просящего или жреца.

В ответ на этот перевод губы Беррин едва заметно презрительно изогнулись, хотя она неплохо это скрыла. И снова я предпочёл не делиться тем, что это мне сказало.

— Фанатики, — заключил Декин. — Воины, посвятившие себя Альтварам, аскарлийским богам.

— Наверное, — сказала Герта, и замешательство исчезло с её лба, когда Беррин продолжила. — Несколько месяцев назад из-за моря явился человек, посланник того, кто зовёт себя Истинным Королём Южных земель.

— Самозванец, — предположила Лорайн. — Так значит, он искал союза с сёстрами-королевами.

— Она говорит, что королевы его не приняли, — перевела Герта чуть позднее. — Но ему разрешили говорить с кем угодно, кто станет слушать. Он пообещал великие дела сильным духом воинам, которые придут и сразятся с ненавистными южанами. И не только золото: ещё и земли во Фьордгельде, которые будут возвращены сёстрам-королевам, как только Самозванец получит трон.

Декин насмешливо фыркнул.

— Они с этими щенками и правда верят в это дерьмо?

— Она говорит, что Фьордгельд это священный долг Скард-райкенов. За него они сражаются. Золото их не интересует.

— А вот это жаль, — сказал Декин, сочувственно улыбнувшись Беррин. — Потому что оно им понадобится, чтобы купить проезд домой. Я хочу узнать о битве. Насколько сильно проиграл Самозванец?

От этого вопроса лицо аскарлийки потемнело, а в ответе, который она выпалила, явно слышался гнев.

— Она говорит, что он потерял не больше пары дюжин человек из своего войска, — пояснила Герта. — Как она говорит, Самозванец узнал о приближении армии Короны и свернул лагерь прежде, чем те смогли атаковать. Аскарлийцы сдерживали их, пока большая часть толпы Самозванца не убралась. А она и остальные — это всё, что осталось. Уже несколько дней они убегают от королевского войска.

Я увидел, как Декин самодовольно глянул на Лорайн, а потом снова повернулся к северянке.

— Не скажу, что я удивлён. Если этот дурачок с мечом хоть сколько-нибудь показателен, то эти скард-райкены в битве не справятся и с кучей облепленного мухами дерьма. Не говори ей это, — устало добавил он, когда Герта начала переводить его слова.

Декин перевёл взгляд с девушки на меня, приподняв бровь.

— Итак, Элвин, эта фанатичная поклонница ложных богов врёт или нет?

На меня произвело впечатление то, как Беррин умудрилась выдержать мой пристальный взгляд, и при этом смущённо опустив брови. Я уверен, остальных это убедило в том, что она понятия не имела, что следующие мои слова могут означать её смерть. В предыдущие месяцы Декин всё чаще обращался к моей способности определять неправду — по его словам этот дар происходил от весьма острых глаз и привычки слишком много думать. Ничего магического в этом не было, всего лишь инстинктивная способность чувствовать лживость в сочетании голоса и выражения лица. Я не всегда оказывался прав, что имело неприятные последствия для тех, кто говорил правду неубедительно. Но я был прав чаще, чем неправ, во всяком случае, надеюсь на это.

Пожалуй, моё положение ещё немного укрепилось бы, если б я сообщил всё, что увидел на лице Беррин, но я не стал этого делать. Вместо этого я повернулся к Декину и покачал головой:

— Если она и врёт, то у неё получается отлично.

Декин глянул на Райта. Но каэрит не взглянул на девушку, и как будто даже не особенно интересовался тем, что она сказала, а просто смотрел в огонь, теребя в пальцах один из амулетов на ожерелье: вороний череп с какими-то выгравированными крошечными буквами. Подняв глаза, он едва заметно кивнул Декину, а потом продолжил любоваться огнём. Я увидел, как Лорайн неуютно поёрзала от этого безмолвного обмена. Я и раньше предполагал, что она косо смотрит на редко упоминаемую, но очевидную зависимость Декина от предполагаемых прозрений Райта. Одно дело ты разбойник, и совсем другое — еретик, ведь это навлечёт осуждение не только со стороны закона, но и со стороны Ковенанта. А такое бремя официального неодобрения опасно даже для короля разбойников.

— Поблагодари её за искренность, — сказал Декин Герте и наклонил голову в знак окончания разговора. — Наутро и она и остальные вольны идти своей дорогой, как я и сказал. Сообщи ей имена капитанов-контрабандистов, которые вернее всего довезут их до дома, но предупреди, что цена будет высока.

Герта повела Беррин от костра, но остановилась, услышав, как Декин проворчал приказ остановиться.

— За это должны дать пристойную цену, — сказал он, протягивая меч, который забрал у убитого аскарлийца. — Возмещение за её честность. И к тому же мне от мечей всегда было мало прока. — Он бросил меч опешившей Беррин, которая поймала его за ножны, чуть не уронив, и прижала к груди.

Когда Герта и Беррин ушли, Декин погрузился в молчание, явно не замечая тяжёлого взгляда Лорайн. Рискнув взглянуть более пристально, я увидел на её лице смесь беспокойства и ожидания — эмоции, которые она решила не скрывать. Рассказ Беррин подтвердил заключения Декина о том, что Война с Самозванцем далеко не закончена, а это значило, что не изменится и курс, которым он нас вёл. И я не сомневался, что Лорайн всё это совершенно не по душе.

— Раз Самозванец всё ещё в деле, — отважилась она, когда молчание Декина затянулось, — во всех землях вокруг Амбрисайда будет полно патрулей.

— Какие-то солдаты будут, — рассеянно признал Декин. — Но я бы сказал, что большая часть всадников Алтуса будет гоняться за Самозванцем, куда бы тот ни делся. Пехоту он не уведёт, пока не осудит герцога. Не волнуйся, любимая. — На этих словах его голос стал чуть резче, а глаза стрельнули на Лорайн, ясно давая понять, что это приказ. — Скажи остальным, чтобы хорошенько отдохнули, — сказал он и поднялся, бросив беглый взгляд на костёр. — Завтра сильно поднажмём, к замку Амбрис, если ты ещё не догадалась.

Он повернулся и ушёл во мрак. Примечательно, что Лорайн даже не шевельнулась, чтобы идти за ним. Вместо этого она сурово и осуждающе уставилась на Райта.

— Если эти твои безделушки такие могущественные, — сказала она, — то почему же они не предостерегли его от этого пути?

Каэрит по-прежнему не отводил взгляда от пляшущих язычков пламени, теребя в пальцах гравированный вороний череп.

— Некоторые пути необходимо пройти, — ответил он. В его напевном голосе послышались мечтательные оттенки, и я подумал, не выкурил ли он свою трубочку раньше этим вечером. — Несмотря на все предупреждения.

Лорайн скривила губы и презрительно фыркнула.

— Я в своё время знавала нескольких вроде тебя. Торговцы безделушками и ворожеи, которые берут монеты у честных людей, а в ответ рассказывают враки, которые те хотят услышать. Всё это просто дерьмо.

— Я не беру монет, кроме своей доли члена этой банды, — ответил Райт. Он по-прежнему говорил спокойным тоном, но, наконец, встретил её взгляд. — И где здесь честные люди, скажи на милость?

Лорайн взяла свою накидку и поднялась перед костром. Её лицо неприкрыто выражало неприязнь.

— Ой, еби сосну, еретик херов, — сказала она каэриту, а потом сердито посмотрела на меня. — Ты слышал Декина. Иди, поспи.

Я посмотрел, как она в бешенстве умчалась в ночь, специально направляясь в противоположную от Декина сторону. Раздор между ними случался так редко, что мне стало не по себе.

— Пути, которыми идти. Судьба, которую там встретить.

Я повернулся к Райту и увидел, что он снова принялся разглядывать огонь. Однако теперь он не теребил вороний череп, а крепко сжал ожерелье в кулаке. Его лицо выражало лишь то же самое умиротворённое спокойствие, хотя я видел, как дрожал его кулак и между пальцев стекала струйка крови.

Эта картина показалась мне завораживающей, но в то же время и отталкивающей. Я попятился и ускользнул в тень, решив, что прощальных слов лучше не говорить.

Беррин посмотрела на меня с неприкрытой подозрительностью, когда я стал укладываться спать, выбрав себе полость на стволе древнего дуба всего в нескольких футах от места, где расположились аскарлийцы.

— Какая прекрасная сухая ночь, — заговорил я, раскатывая сшитые и подбитые мехом одеяла своей постели. — Хотя бы этому стоит порадоваться.

Она ничего не ответила, с тем же выражением глядя, как я устраиваюсь. Все её спутники спали, думаю, просто от истощения. Некоторые храпели, что для нашей компании казалось странным. Храпящие разбойники в лесу редко живут долго, а инстинкты тела обычно подавляют этот импульс.

Прислонив спину к дубу, я проводил время, подбрасывая камень в воздух. Поднял его, уходя от Райта — маленький плоский булыжник с подходящими острыми краями. Беррин прищурила глаза, глядя на то, как взлетает и падает камень. Она так и сидела, прислонив меч к плечу и положив руки на ножны. Хотя она наверняка устала, её глаза не закрывались, и носом она не клевала. Я подозревал, что если бы она заснула, то храпеть бы не стала.

Я перестал подбрасывать камень, когда окружающие костры прогорели, став дымящимися углями в темноте. Вскоре лес завёл свою ночную песню потрескивающих веток, шелеста листьев и редкого шуршания и царапанья невидимых существ. Только опытное ухо могло бы определить один инородный звук: едва слышный шорох по земле, подчёркнутый хрустом стеблей папоротника. К счастью, моё ухо было весьма натренированным.

Я подождал, пока не заметил покачивание деревца в нескольких шагах справа от себя. Это было лёгкое движение, но против ветра. Взмахнув рукой, я бросил камень и услышал глухой удар, когда тот попал по телу, а затем резкий возглас и короткий, быстро подавленный выплеск ругательств.

— Отвали, Эрчел, — сказал я суровым и спокойным голосом, и вытащил нож, зная, что даже в таком слабом лунном свете он увидит блеск лезвия.

Наступил опасный момент — время, когда базовые позывы Эрчела соперничали с его инстинктом самосохранения. Он мог достать свой клинок и броситься на меня, но поднятый шум наверняка разбудил бы весь лагерь, и уж конечно вызвал бы раздражение Декина. А ещё, если бы дошло до поножовщины, то тут уж дело случая, кто бы победил.

По сдавленному стону и досадливому ворчанию из темноты я понял, что по крайней мере сегодня здравомыслие в Эрчеле возобладало. Спустя мгновение я увидел его гибкую тень, мелькавшую среди деревьев, и задумался, не пройдёт ли к утру его нежелание таить обиды, особенно с учётом награды, которой я его лишил. Испортить такую девицу, как Беррин, было для Эрчела вожделенной радостью, хотя вряд ли она стала бы лёгкой жертвой.

— Он не вернётся, — сказал я ей.

Лицо Беррин, на четверть освещённое неровным лунным светом, пронизывающим полог леса, сейчас казалось намного более перепуганным. Когда она не ответила, я пожал плечами, лёг на свою постель и укрылся одеялом. Я знал, что сон придёт быстро, несмотря на все перипетии дня, поскольку разбойники быстро учатся отдыхать, где только можно.

Первые нити дрёмы уже вились по моему разуму, когда Беррин заговорила. Она шептала на отличном альбермайнском, пусть и с небольшим акцентом:

— Чего он хотел?

Вздохнув, я приподнялся и увидел, что она подобралась поближе и по-прежнему держалась за меч.

— А сама как думаешь? — спросил я.

Она стрельнула взглядом в окружающие тени и сдержала дрожь, и я понял, что сон этой ночью придёт к ней нескоро.

— Спасибо, — выдохнула она. — Но если ты ждёшь платы… — Она замолчала, услышав мой тихий смешок, и страх, не сходивший с её лица, заставил мою весёлость поутихнуть.

— В качестве платы я возьму ещё немного информации, — сказал я. — Раз уж ты предложила. Ты куда свободнее говоришь по-альбермайнски, чем по-аскарлийски, и твой акцент из Фьордгельда. Ты ведь на самом деле не одна из них?

— В моих жилах течёт аскарлийская кровь, — сказала она, и от яростной настойчивости в её голосе послышалось шипение. — Как течёт во всех настоящих уроженцах Фьордгельда, хоть нам и приходится кланяться южным королям. — Её голос задрожал, и она на миг умолкла. Снова она заговорила уже с натренированной интонацией, словно зачитывала писание. — Есть люди, которые придерживаются старых обычаев, принятых ещё до того, как наш гельд украли, прежде чем наша слабость обесчестила нас в глазах Альтваров, и нашу кровь испортили южные обычаи и безрассудные верования.

Я заметил, как во время этой речи вцеплялась она в меч, словно пыталась добыть убеждённости в стали под ножнами. И потому знал, что передо мной душа не менее приверженная своей вере, чем Конюх — своей, хотя ужасные события её и поколебали.

— Твой друг, — сказал я, кивнув на меч, — который владел им. Он ведь хотел умереть, да?

Она опустила голову, и я услышал, как она печально сглотнула.

— Скейнвельд, — прошептала она. — У него было сердце истинного аскарлийского воина, но навыки торговца шерстью. Понимаешь, это было дело его отца, на побережье Альдвиргельда, где всё спокойнее, чем во всей Аскарлии. И всё же именно там зародились Скард-райкены, среди юных, но истинных сынов и дочерей Аскарлии. Именно в Альдвиргельд я сбежала, когда не могла уже выносить приверженность моей семьи вашей смертопоклоннической вере. Там я встретила Скейнвельда и поняла, что мой истинное призвание — со Скард-райкенами. Там мы и услышали слова эмиссара Истинного Короля.

Она замолчала и горько вздохнула.

— Мы думали, пришло наше время. Что сразимся в его войне и завоюем свободу для гельда. Но война — это не то, во что заставляют верить саги. Война — это жизнь в лишениях среди негодяев с ужасными привычками. Война — это обман и убийства.

Я не торопил её, слыша и видя, что ей есть ещё, что сказать. Бывает, люди озвучат незнакомцам такое, в чём никогда не признаются друзьям или родным, поскольку суждение незнакомца мало что значит.

— Это, — сказала она, поглаживая ножны, — меч деда Скейнвельда, который бился им в сражении против армии южан. Он умер с этим мечом в руке, тем самым завоевав себе место среди могучих лордов и дам Бесконечных Залов. Скейнвельд хотел подражать своему предку, быть воином, о котором он слышал столько историй. Но когда началась битва…

Она опустила голову, и тени пробежали по её лицу. На этот раз я знал, что побуждение будет уместно:

— Он сбежал, — сказал я.

— Все мы сбежали. — Она подняла голову, кратко и невесело усмехнувшись, в глазах блестела влага. — Все мы, отпрыски Альтваров, Скард-райкены, бежали.

— Значит, им правил стыд.

Затем я услышал, что в её голосе смешались благоговение и страх, как у человека, вспоминающего кошмар.

— Думаю, всё из-за одного вида того чудовища, которого они послали против нас. Громадный человек в стали смерчем прорывался через людей Истинного Короля, словно они были простой соломой. Когда он сражался, красное пламя на его шлеме, казалось, полыхало. Я видела, как и намного более стойкие сердца, чем наши, бежали от гнева чудовища. Так с чего бы и нам не убежать? И когда мы оказались глубоко в чаще, когда ушёл страх, тогда явился стыд. Скейнвельд гневался на нас, на меня, винил нас в том, что мы заразили его трусостью. На самом деле он первым показал пятки, и сам это знал. И если бы не пришли вы со своими друзьями, он отыскал бы путь покончить с собой, если не клинком, то верёвкой.

— Никогда не знаешь, кто есть кто, пока не замелькают клинки, — пробормотал я. Этой жемчужиной мудрости Декин поделился со мной в мои первые дни в банде. Тогда два разбойника решили уладить спор ножами, и один, получив порез на руке, быстро сбежал в лес. Он вернулся вечером, пряча стыд за натужной весёлостью и уверяя, что спор полностью улажен. Декин встретил его с распростёртыми объятьями, а потом размозжил ему череп одним ударом своей помятой секиры.

«Все люди так или иначе трусы», — сказал он мне, глядя, как труп бедолаги утаскивают прочь. «Но мне не нужен человек, который сбегает после первого же пореза. Два означает, что ты умён. Три — что ты упрям». Он наклонился и прикоснулся окровавленным пальцем к моему носу. — «Помни это, юный Элвин».

— Я не воин, — сказала Беррин, развеяв мои воспоминания. Она опустила голову, встретилась со мной взглядом и раздражённо вытерла слёзы. — Теперь я это понимаю. Южные обычаи слишком меня ослабили, а ваши традиции размягчили. Нужно найти другие способы служить Альтварам. Сёстры-королевы вернут богов в Фьордгельд и сотрут всю грязь вашего Ковенанта. Так было предсказано.

Её глаза вдруг сверкнули пылким рвением, от которого у меня с губ сорвался встревоженный стон. Она уже было понравилась мне благодаря своей честности, но вот эта упорная приверженность богам вызвала печальное узнавание. Она вела себя, как второй Конюх, только бормотала другое писание.

— Истинно верующая, да? — я вздохнул, откидываясь назад на одеяло. — И кто же, скажи на милость, это предсказал? Какой-нибудь покрытый грязью отшельник, который долгие годы провёл, изнуряя себя в пещере, чтобы вызвать видения? Так оно обычно бывает.

— «И пересекут море корабли Альтваров, и принесут огонь отступникам. Украденное будет возвращено. Убитые будут отомщены». — Она триумфально вскинула голову. — Так говорит Альтвар-Ренди, священнейший из всех текстов.

— Старые слова на старой бумаге, — зевнул я, закрывая глаза. — Они не помешали тебе бежать с поля боя. И не помешают бежать со следующего.

Мой разум уже погружался в сон, когда она снова заговорила. Слова звучали монотонно и произносились на аскарлийском, но по какой-то неведомой причине моя память умудрилась сохранить их даже по сей день. За прошедшие годы мне удалось овладеть несколькими языками, и аскарлийский среди них, поэтому я знаю, что слова, которые она произносила, были цитатой из Альтвар-Ренди, сборника легенд и мифов, которые составляют основу аскарлийских верований.

— «Ибо так говорил Ульфнир, Отец Альтваров: Всякая битва есть кузня, и всякая душа, выжившая в пламени, закаляется сильнее».

События долгой и интересной жизни привели меня к заключению, что Ульфнир, как и многие боги, был полным дерьмом.

Когда я проснулся, Беррин и её друзья уже ушли. Декин, как всегда верный своему слову, позволил им подняться с рассветом и без дальнейших препятствий отправиться к побережью, и даже снабдил несколькими мешками зерна, чтобы поддержать их в пути. Естественно, Конюх косо смотрел на любые формы помощи еретикам-северянам, и, когда мы продолжили наш путь на север, мне пришлось терпеть обличительные речи на эту тему.

— Все, кто закрывает сердца примеру мучеников и благодати Серафилей, будут страдать от своего вероломства, как в этом мире, так и в следующем, — сказал он мне во время одной остановки на отдых. — Ибо своими грехами они приближают нас к заре Второго Бича.

Мы уже сильно углубились в верхние пределы Шейвинского леса, где деревья расступались, образуя широкие поляны, которых лучше избегать. Мы встали на краю одной такой поляны, где на цветочном лугу росла одинокая яблоня. Даже поздней осенью вид перед глазами открывался приятный, хотя, похоже, Конюх этого не замечал.

— Этот урок тебе стоит хорошенько выучить, неблагодарный юнец. — За последние дни слово «язычник» постепенно вытесняло слово «неблагодарный», когда он обращался непосредственно ко мне. Я решил, что это результат моего постоянного сопротивления урокам, которые он мне преподавал в качестве самоназначенного учителя по духовным вопросам. Не знаю, какое слово вызывало во мне бо́льшее негодование, поскольку я ни о каком обучении не просил.

— Пусти эти учения в свою душу, — продолжал он. — Следуй примеру мучеников и познаешь мирную и полноценную жизнь.

— Они-то не познали, — пробормотал я в ответ. Я давно понял, что лучше прикусить язык, когда он принимался проповедовать, поскольку иначе можно было накликать долгие часы утомительных споров. Но иногда его слепота к собственной нелепости перевешивала мою сдержанность.

— Что? — требовательно спросил он, и его рука с овсяным пирогом замерла на полпути ко рту.

— Мученики, — сказал я. — В смысле, их название говорит само за себя. Они умерли, все. Сотни, а то и тысячи бедолаг умерли из-за слов, накарябанных тысячи лет назад. И, насколько я понимаю, ни один из них не получил лёгкой смерти за свои старания. Если ты хочешь, чтобы я следовал такому примеру, то спасибо за заботу, но останусь-ка я лучше язычником.

— Кровь мучеников, — проскрежетал Конюх, — смывает грехи человечества, и тем самым держит открытыми Божьи Порталы Вечного Царства, позволяя течь благодати Серафилей. Если только их благодать оскудеет, то Малициты восстанут…

— … и, дабы очистить землю от их порчи, Серафилям придётся снова бичевать её, — закончил я, осуждающе закатив глаза. — Тебе не кажется это немного странным? Все эти бесчисленные крылатые существа, живущие в раю на небесах, которого никто из нас не видит, хотят уничтожить мир, чтобы доказать, как сильно они нас любят. Похоже на то, как один мой знакомый втюрился в шлюху. Он так сильно её любил, что платил сутенёру, чтобы тот её бил до крови раз в неделю, чтоб ни один другой мужик на неё не смотрел.

— Не сравнивай безграничную любовь Серафилей с каким-то неверующим негодяем, гоняющимся за блудницами! — Он наклонился ко мне, выронив из ладони овсяный пирог, схватил меня за руку и говорил неразумно громко.

— Ты бы лучше успокоился, — посоветовал я, глядя в его широко раскрытые пылающие глаза, и прикоснулся обнажённым кинжалом к его руке, которая так и цеплялась за мой рукав. Я не стал бы раскаиваться, если бы пришлось перерезать вену-другую, и Конюх понял бы это, если бы я не раздул его праведный гнев до безрассудного кипения. Он всё сильнее тянул меня за рукав, а я всё сильнее стискивал нож. Всё катилось к жестокой развязке, пока на плечо Конюха не легла рука Декина.

Он ничего не сказал, да и прикосновение не было особенно тяжёлым, но этого хватило, чтобы Конюх убрал свою руку. Фанатик отступил назад. Его лицо побледнело от гнева, ноздри раздувались, и он вдохнул холодного воздуха, чтобы остудить свою ярость.

— Довольно с меня этого неблагодарного, — сказал он Декину. Он тщательно старался не повышать голос и не придавать ему какого-либо неповиновения, но тон его был решительным. — Его мерзкие манеры и ересь слишком сильно марают мою душу.

Декин уставился на меня, а я понял, что невольно отступил на шаг назад, и только тогда заставил себя замереть. Он не выглядел довольным, что всегда плохо, но попытаться сбежать в этот миг значило навлечь на себя ещё худшее наказание. Так что я стоял и готовился к удару. Если настроение у него великодушное, то это может быть всего лишь пощёчина. А если нет, то я проснусь спустя час-другой с характерным синяком на подбородке, а то и с выбитым зубом.

Поэтому я приятно удивился, увидев, как он дёрнул головой, отпуская меня.

— Найди Эрчела и ступай к Лорайн. Время нового обличья. Надо выучить его задолго до того, как доберёмся до замка Амбрис.

— Всё ещё слишком аккуратно, — решила Лорайн, оглядывая нас и поджав губы. Щёлкая ножницами, она распорола швы и нарезала дыр в шерстяной куртке и мягких кожаных штанах на мне. А до этого заставила меня покататься по земле и папоротникам, перепачкав одежду, после чего хорошенько плеснула эля и вина, чтобы создать убедительную палитру пятен. Одежду Эрчела ей почти совсем не пришлось изменять, поскольку ему несложно было выглядеть, как обедневший, туповатый керл.

— Почему вас выгнали из деревни? — спросила она меня, убирая ножницы.

— Я напился и покрыл дочку пахаря. А она была наречённой сына кузнеца, так что мне оставалось либо бежать, либо встать вместе с ней к позорному столбу.

— А настоящая причина?

Один из самых ценных уроков Лорайн по части обмана заключался в том, что всегда стоит наслаивать одну ложь на другую, и оставить на потом постыдную или преступную тайну, раскрытие которой создаст узы доверия.

— Я ударил просителя, потому что он трогал меня за яйца? — предложил я после секундного раздумья.

— Нормально, — сказала она, довольно кивнув. — Но говори, что избил его, а не просто ударил. Солдатам нравятся кровавые байки. — Она изогнула бровь, глядя на Эрчела, и, когда он принялся излагать свою смесь врак, подняла руку, чтобы он придержал язык. Несмотря на всю свою хитрость, Эрчел был никудышным лжецом, и байки у него получались либо абсурдно замысловатые, либо ужасно отвратительные.

— Ты дурачок, который украл поросёнка, — сказала она. — Пучь глаза пошире, разевай рот и оставь разговоры Элвину. Вы двое встретились на дороге. Слышали, что в Амбрисайде можно найти работу, или хотя бы дармовой эль по случаю суда над герцогом. Где найдёте солдат, которые скорее всего заговорят?

— В самой дешёвой пивнушке или на постоялом дворе, — ответил я.

— Точно. — Лорайн склонила голову, довольная тем, что её урок усвоен хорошо. — И помните, любой ценой избегайте роты Короны. У них слишком острый ум, и нет потребности в рекрутах. Вам нужны герцогские военные, и чем пьянее и жаднее, тем лучше.

Её глаза посуровели, когда она перевела взгляд с меня на Эрчела.

— Декину нужна информация, а не кровь и не добыча, — отчётливо произнесла она. — Выясняете, что можете, и проваливаете. И надеюсь, никто даже не вспомнит, что вы там были. Ясно?

Я редко видел, чтобы Лорайн уделяла Эрчелу настолько пристальное внимание. С тех пор, как пять лет назад его дядя привёл в лагерь Декина, Лорайн смотрела на него в основном с пустым презрением. Она учила его, как и всех щенков, но, очевидно, ни капли бы не пожалела, если бы он исчез однажды ночью. Эрчел же со своей стороны всегда усердно изъявлял ей уважение как главному командиру Декина. Даже в самые незащищённые моменты, когда он думал, что никто на него не смотрит, его лицо при взгляде на Лорайн выражало подавленный страх, а не мерзкий голод, который можно было бы ожидать. В конце концов, хищникам по природе свойственно бояться более опасных тварей.

— Конечно, — пробормотал он, качнув головой и избегая её суровых глаз.

Лорайн тихо хмыкнула и шагнула назад.

— Имена?

— Пепел, — сказал я. — Короткое и легко запомнить. Понимаешь, мой папаша был углежогом. — Я кивнул на Эрчела. — А этого я зову Болтуном, поскольку он почти не говорит.

— Сойдёт. — Постукивая пальцем по подбородку, она последний раз оглядела нас. — Оба на мой вкус немного перекормлены, так что пайки вам урежем вполовину, пока не доберёмся до замка Амбрис. Не ворчать, это всего на пару дней.

— Знаешь, он не молил о пощаде.

Многочисленные морщины на лбу старого погонщика сложились в выражение, которое я принял за восхищение. Он вместе со мной уставился на южную стену замка, которая в этом месте была ниже всего, а под ней — самая узкая часть рва. И это тщательно выбранное место открывало отличный вид на жуткие предметы, расставленные на стене. Уже темнело, но небо в кои-то веки выдалось чистым, и очертания я отлично различал. Герцога Руфона я видел лишь однажды, мельком, издалека — два года назад, когда пришёл с Декином на поляну в западных лесах. Мы прятались в густом кустарнике и смотрели, как этот человек проехал мимо нас на высоком коне с соколом на запястье, а позади него бежала свора собак и охотники. Я вспомнил, как поразительно суровое неподвижное лицо Декина отражало лицо аристократа на великолепном коне. А ещё вспомнил ненависть, сиявшую в его глазах, и подумал, насколько сильно Декин хотел бы оказаться здесь и насладиться кончиной этого человека.

Несмотря на разрушительное действие пыток и обвислость, которая приходит со смертью, я всё ещё мог подтвердить, что голова на пике действительно принадлежит герцогу Руфону Амбрису, до недавних пор рыцарю Альбермайна и повелителю Шейвинской Марки. Остальные головы из-за ран или вздутий стали анонимными, но я решил, что это те, кого схватили вместе с герцогом — семейные вассалы или крепостные, обязанные разделить как его предательство, так и его судьбу.

— Ты видел процесс? — спросил я погонщика, который в ответ осуждающе цыкнул языком.

— Видел, как раз нынче утром, и было бы там на что смотреть, на этом процессе-то. Они поставили герцога на эшафот вместе с остальными предателями. Лорд-констебль зачитал обвинения и спросил, выступит ли кто-нибудь с оружием в руках на их защиту, как полагается. Разумеется, никто не выступил. Там же стоял королевский защитник и целая шеренга роты Короны. Потом вышел восходящий Дюрейль и заслушал завещание герцога, а когда он закончил, сэр Элберт отсёк его голову одним ударом своего громадного меча. Заметь, только голову герцога. И, покончив с этим, здоровяк ушёл, а прочих оставил палачу.

— Ты слышал завещание герцога? — спросил я, понимая, что хотел бы узнать Декин.

— Слишком далеко было, да и вряд ли у него оставались силы говорить громко, после всех пыток-то. Но, как я и сказал, о пощаде он не молил. — Погонщик снова посмотрел на голову на стене и снова цыкнул языком. — Он был не из худших, для знатного-то. Справедливый, по большей части. И щедрый на милостыню, в неурожайный год. Но, как все говорили, к своим дочерям его лучше было не подпускать, и дорогу ему лучше было не переходить, коли своя кожа дорога́.

Погонщик в последний раз цыкнул языком и дёрнул поводья своего вола. Животное послушно потащило телегу по дороге вдоль рва.

— Не ходили бы вы в город на ночь, парни, — посоветовал он нам через плечо. — Если только не любите маршировать под знамёнами. Солдат тут нынче жуть как много.

Я благодарно поднял руку, а сам посмотрел на скопление зданий, стоявших на площадке к востоку от главных ворот замка вдоль берега речки Ливин, питавшей ров. За долгие годы сравнительного мира городок Амбрисайд вырос в большое, хоть и нестройное, скопление домов, постоялых дворов, мастерских и конюшен. Несмотря на то, что вырос я в похожей кучке лачуг, только поменьше, я понял, что вонь дровяного дыма и навоза вызывает во мне скорее неприязнь, чем ностальгию. Я предпочитал леса — несмотря на все опасности, среди деревьев всё намного проще.

— Я знаю, что там было, — сказал Эрчел.

— Где?

— В его завещании. — Он кивнул в сторону головы на стене, с любопытством наклонив лицо. Как и прежде, вся его враждебность по отношению ко мне, видимо, исчезла, несмотря на скверный синяк, который наверняка остался у него после брошенного мною камня.

— Я, герцог Руфон Амбрис, прошу у Серафилей прощения за мои многочисленные грехи, — продолжал он, подражая речи аристократов. — Долгие годы я сидел своей жирной жопой на лошадях, которых не растил, жрал еду, которую не выращивал, и мясо животных, которых не забивал. И всё это время я ебал каждую керлскую девицу, которая приглянется, и прикарманивал чужие монеты и товары под видом податей Короны. А ещё я то и дело сваливал куда-нибудь и резал каких-нибудь несчастных бедолаг, потому что так приказывал король. Потом я предал его, как неблагодарный пёс, за то, что он не сделал меня ещё богаче, чем я есть, и вот мы здесь. А теперь очистите мою душу, набожные ублюдки, чтобы я навечно отправился жить в раю.

Ухмыляясь, он повернулся ко мне.

— Расскажи Декину, что он так сказал. Ему понравится.

— Нет. — Я вспомнил лицо Декина в тот день, когда мы следили за охотничьим отрядом герцога, бросил последний взгляд на жуткий парад на стене, а потом повернулся и уставился на город. — Не понравится. Пойдём, Болтун, займёмся делом.

Согласно наставлениям Лорайн, мы направились в самую неказистую на вид таверну, полагая, что только солдаты с самой сильной жаждой станут собираться в местах с самым дешёвым элем. Выбранный нами столик в задней части тёмного заведения предполагал необходимость немного припугнуть двоих сидевших там керлов. Оба — старики с косматыми бородами и тощими усталыми лицами людей, рождённых пахать или мотыжить. Эти двое уставились на нас изнурёнными глазами, но даже и не подумали вставать. Один вроде бы даже собирался насмешливо вякнуть, но осёкся, когда Эрчел наклонился, схватил его глиняную кружку и вырвал из руки.

— А ну съеблись, — сказал он с лёгкой улыбкой и подмигнул. Чтобы подчеркнуть свою мысль, он дёрнул лицом и раздул ноздри, демонстрируя, что сдерживает жестокость. Этого обоим керлам, видимо, хватило, поскольку они освободили столик и быстро покинули таверну.

— А точно это лучшее место? — сказал Эрчел, опускаясь на стул и с презрительным видом поставив кружку. — Даже пьяница не стал бы пачкать язык этой мочой.

— Настоящий пьяница приходит не за элем, а за выпивкой покрепче. — Я указал на бочонки бренди за спиной крупного трактирщика. — Чем дешевле, тем лучше. Не волнуйся, они придут. И придержи язык. Ты же дурачок, помнишь?

Вскоре, как я и предсказывал, заявилось полдюжины солдат из числа герцогских рекрутов. Они вошли без какой-либо шумной развязности, свойственной новичкам в их профессии, а их морщинистые обветренные лица выглядели одинаково сурово. Видимо, мрачные утренние дела вызвали мрачное настроение и желание залить его выпивкой. Война, как я узнал позднее, во многом сдирает юность с юношей. Они избавились от доспехов, но оставили кинжалы и мечи в ножнах на поясах, и многие могли похвастаться больше, чем одним. Все были прилично вымыты и пострижены, но их одежда — в основном кожаные куртки, штаны, да шерстяные рубахи — выглядела латаной-перелатаной, сплошь заплатки да обноски.

— Бренди, — крикнул один из них трактирщику, бегло осмотрев тёмные интерьеры. — И, приятель, проследи, чтоб пойло было хорошее.

Он бросил на стойку несколько шеков, и солдаты заняли столики возле камина. Несколько горожан, сидевших там, сбежали, причём, куда расторопнее, чем пара керлов, которых напугали мы с Эрчелом. Мы наблюдали, как солдаты молча расселись, а трактирщик наливал каждому по порции бренди в глиняные чашки. Когда он закончил, тот, который платил — здоровенный тип с более морщинистым лицом, чем у его товарищей — торжественно поднял чашку, и остальные последовали его примеру.

— Вознесём хвалу мученикам за короткую кампанию и молим их, дабы приняли они к себе душу герцога Руфона, — сказал он. — Он плохо кончил, но с его храбрым сердцем всё равно заслуживал лучшего.

Остальные солдаты согласно проворчали, осушили свои чашки, после чего их мрачность как ветром сдуло.

— Ещё! — крикнул Морщелицый трактирщику, поднимая свою чашу. — И не останавливайся, пока мы тебе не скажем.

Они пили, а мы с Эрчелом вживались в свои роли, придвинувшись друг к другу и едва потягивая эль в знак того, что не в состоянии позволить себе вторую кружку. Я осторожно бросал на солдат взгляды и наклонялся, явно пытаясь услышать байки, которые они принялись рассказывать, как только бренди поднял их настроение и развязал языки.

— Видал его у Велкина брода, да уж, — говорил один. Он был шире остальных, и с одним искалеченным ухом, похожим на маленькую розовую капусту. А ещё он, похоже, быстрее других достиг нужного состояния опьянения, и потому рассказывал свой анекдот во всю глотку. — Герцог… бывший герцог. Он был на самом переднем крае атаки, и сэр Элберт вместе с ним. Вода побелела, когда они пошли в атаку, и покраснела, когда они брели назад, спустя всего четверть часа. Только мученикам ведомо, сколько керлов они в тот день порубали, и ни одного из благородных. Худший день для грабежа, который у меня когда-либо был.

— Парень, тебя что-то заинтересовало?

Я поднял глаза на Морщелицего, ошарашенно моргнул, как подобает, и быстро отвёл взгляд. По опыту я знал, что дальше случится одно из двух. Морщелицый либо нецензурно посоветует мне не совать свой нос в чужие дела, либо встанет из-за стола и втянет двух потенциальных рекрутов в разговор. Всё зависело от того, насколько мало у них монет. Сержанты обычно платили вознаграждение своим солдатам за любых юнцов, которых тем удавалось заманить в жизнь под знамёнами. У Морщелицего кошелёк был явно тощим, поскольку он со скрежетом отодвинул стул и вразвалочку пошёл к нам с дружелюбной ухмылкой на лице.

— Сложно винить вас за то, что подслушивали. Ведь мой друг рассказал отличную байку, хоть и не самую лучшую из своих. Так ведь, Потс?

— Даже не средненькую, — согласился Потс, добродушно усмехнувшись, хотя его глаза выдавали внезапный приступ жадности. Он напился явно не настолько, чтобы упустить возможность получить долю в сержантском вознаграждении. — Вот был как-то я на штурме цитадели в Куравеле, да. В последний день Герцогских войн, и что это был за день! Сокольник… — и он подмигнул Морщелицему, — а почему бы не поставить парням эля, да не рассказать об этом.

Так всё и пошло. Мы с Эрчелом сидели, выпучив глаза, и в основном помалкивали, якобы изрядно набравшись, пока Потс рассказывал свои байки, а Сокольник подливал эль. Проходили часы, и байки о битвах сменились байками о добыче и женщинах.

— Пускай девчонки и проявляют благосклонность к симпатичным мужикам с песенками, но только мужик со шрамами и полным кошельком по-настоящему их заводит.

Я послушно посмеялся, хотя его сломанный нос и лицо, покрытое сеткой вен, вызывало неприятные воспоминания о пьянчугах, которые толпились в борделе всякий раз, как мимо проходила армия. Шрамов у таких мужиков было множество, а вот кошельки редко бывали полными, и очень уж они любили пинать маленьких мальчиков, случайно оказавшихся на пути.

— И герцог там тоже был? — пропищал Эрчел, когда Потс поделился очередной историей. Мне удалось не зыркнуть на него укоризненно, хотя озорной блеск в его глазах вызвал у меня сильное искушение пнуть его под столом. Эрчел явно решил, что роль бессловесного дурачка ему не подходит, и это неизбежно сделает ночь куда сложнее, чем нужно.

— Бывший герцог, — отметил Сокольник довольно суровым тоном, от которого Эрчел в раскаянии опустил взгляд.

— Не, в тот день не был, — сказал Потс. Его историю я уже слышал. Байку о Битве Братьев знали все: грандиозное столкновение армий под началом двух благородных братьев, которые выбрали разные стороны в Герцогских войнах. В конце битвы один брат держал другого, пока тот умирал, жалобно лил слёзы и молил мучеников о прощении. На самом деле, как уверял меня Декин, сам ветеран Герцогских войн, эта явно трагическая эпопея была всего лишь крупной, но безрезультатной стычкой, после которой выживший брат помочился на труп зарезанного брата, поскольку всю свою жизнь они друг друга ненавидели.

— На самом деле в бою я его видел только один раз, у Велкина брода, — продолжал Потс. — Но увидел достаточно, и знаю, что он был одним из лучших рыцарей из всех, кого я когда-либо встречал. — Его лицо помрачнело, он хлебнул ещё бренди и пробормотал: — Не то что этот мешок дерьма, который прячется на севере. Вот уж охуенный герцог из него выйдет.

— Мешок дерьма? — спросил я, тщательно стараясь говорить неразборчиво, и нахмурил лоб, демонстрируя, что это меня почти не интересует, и вообще я вряд ли могу запомнить хоть что-то, что нынче узнаю.

— Троюродный брат герцога Руфона, или кто-то вроде того, — ответил Потс. — Единственная знатная жопа хоть с каким-то кровным родством, которую только смогли найти во всём герцогстве, да помогут им мученики.

— Потс, — сурово сказал Сокольник.

Но Потс уже заблудился в своих чашках, и не обратил внимания на предостережение.

— Герцог Эльбин Блоуссет, так нас заставляли его называть. Всё равно что повязать золотую ленту на дохлого борова. Услышал пару слов между ним и сэром Элбертом, когда мы были расквартированы в той куче дерьма, которую он называет своим замком. «Сударь, но я же не военный. Оставлю подобные вопросы вам…»

Я хотел было выведать точное расположение дерьмового замка, но тут Сокольник громко ударил рукой по столу и строго приказал умолкнуть. Потс скривил губы, но он ещё не настолько напился, чтобы нарываться на драку, и потому замолчал, оставив своему товарищу потчевать двух юных друзей прелестями солдатской жизни.

— Думаю, вы, парни, с тяжким трудом знакомы, как и я когда-то, — заметил Сокольник. — Долгие годы я горбатился подмастерьем у жестокого господина. Моя спина болела от его палки и от бесконечной работы, к которой он меня приставлял. Ничего такого не будет, если принесёшь присягу знамени.

— Я-то думал, солдат всё время порют, — пьяно и медленно прокомментировал Эрчел, убедительно не фокусируя глаза. Он наслаждался своей ролью, радовался успеху своего обмана. Мне это показалось тревожным, поскольку обманы Эрчела всегда означали прелюдию к более мрачным деяниям.

— Кнута в нашей роте доводится отведать только трусам, — заверил его Сокольник, похлопав нас по плечам. — И я вижу, что два столь отважных парня никогда бы не убежали из боя…

День перетёк в ночь. Потс и Сокольник любезно пригласили нас посетить их роту, где полно выпивки и ещё больше историй. Я знал, что случается с теми несчастными, которым хватает глупости сунуть ногу в ловушку. С наступлением утра они проснутся с головной болью, прикованные к колесу телеги и с серебряным совереном, засунутым им в рот. Сержант избавит их от соверена с уверениями, что его вернут вместе с другим, когда окончатся пять лет под знамёнами. В разгар войны с Самозванцем, с учётом всех лагерных лихорадок, болезней и ежедневных опасностей солдатской жизни, шансы получить обе монеты были невелики. Дни, когда юноши с мечтами о славе стекались под знамёна, давно прошли, отсюда и нужда в такой жестокой тактике для поддержания сил роты.

«Есть два вида солдат-добровольцев», — сказал мне как-то Декин, — «безумные и отчаянные. Все остальные не более добровольцы, чем какой-нибудь бедолага на Рудниках».

— Сначала надо отлить, — сказал я, нетвёрдо поднимаясь на ноги. По плану мы с Эрчелом должны были доковылять до ямы позади таверны и просто исчезнуть. Солдаты поругаются на своё невезение, что дали нам ускользнуть из ловушки, и, может быть, довольно скоро нас забудут. А к утру мы бы уже вернулись в лагерь и рассказали Декину всё, что знаем.

— Отольём по пути, — громко провозгласил Эрчел, поднялся на ноги и допил остатки эля. — Гришь, у тя есть бренди?

— Целый бочонок этого пойла, — заверил его Сокольник, похлопывая по плечу, и повёл его к дверям. — Подарочек от самого Самозванца. Этот ублюдок сбежал и оставил нам всю выпивку.

Мы вывалились из таверны в объятья холодного воздуха на покрытую свежим инеем землю. Это сразу помогло развеять эффекты ночной пьянки. Мы вразвалочку шли с Сокольником и Потсом, и у меня скрутило живот от осознания, что скверного завершения этого вечера уже не избежать. Остальные солдаты остались позади, на удачу нам, но не этим двоим.

Роту Короны расквартировали в замке Амбрис, а герцогские роты стояли лагерем на другом берегу реки, предположительно в качестве охраны на случай волнений среди горожан. Эрчел подождал, пока мы не перешли на дальний берег по узкому деревянному мостику, остановился и покачался вперёд-назад. Его лицо скривилось, как у человека, которому нехорошо от излишне выпитого.

— Я… — пробормотал он, и уковылял в густые заросли камыша на берегу реки. Вскоре мы услышали звуки блюющего юнца.

— Этому нужна небольшая закалка, — посмеиваясь, комментировал Потс, пока Эрчел продолжал блевать — так громко, что полностью захватил внимание обоих солдат. — Несколько лет под знаменем, и кишки будто как из железа.

К счастью их капитан не посчитал нужным выставить пост для охраны моста, а пикеты, патрулировавшие лагерь, находились слишком далеко, чтобы заметить дальнейшее.

На поясе у меня была спрятана мягкая дубинка — крепко сплетённый шестидюймовый столб из кожи с шаром из спаянных шеков в конце. В драке от ножа или обычной дубинки больше пользы, но в случаях вроде этого, да в искусных руках, эта штука отменно работала, а мои руки были отлично натренированы. Тяжёлый конец попал Сокольнику за ухо, и удар мигом отправил его наземь, словно все жилы в его ногах разом перерезали. От его падения Потс озадаченно заворчал, повернулся и уставился на меня. Благодаря спиртному в жилах его глаза не расширились, но это случилось, когда Эрчел вонзил маленький кинжал в основание его черепа.

— Какого хуя, блядь?! — яростно прошипел я, надвигаясь, чтобы схватить Эрчела за груботканую рубаху. Когда тащил его к себе, на его лице застыла привычная смиренно-насмешливая маска, искушавшая меня врезать дубинкой ему промеж глаз.

— Они видели наши лица, — сказал он, пожав плечами. — Мертвецы языками не мелют.

— Мы должны были уже давно съебаться, чокнутый ублюдок! — В его глазах мелькнуло самодовольство, как у мальчишки, пойманного с пальцем в свежеприготовленном пироге, и мне захотелось сменить дубинку на нож. Я мог бы пырнуть его свалить отсюда, и вряд ли Декин был бы против. Я понимал, что это частично моя вина. Несколько ночей назад я хитростью не дал Эрчелу совершить убийство, и теперь он до сих пор лелеял свою потребность. Пускай он и не таил обид, но, похоже, всё-таки был подвержен мстительности. Это ведь мне придётся объяснять всё Декину. Я знал Эрчела с детства. Несмотря на всю его мерзость, он всё ещё оставался членом банды. И к тому же у него тоже был нож.

— Вся их ёбаная рота к утру будет охотиться за нами, — проскрежетал я, отталкивая его прочь.

— Их подстерегли разбойники. — Эрчел стряхнул кровь с кинжала и пожал плечами. — В лесах полно злодеев.

— Нас видели, как мы выходили из таверны вместе с ними, говно ты тупое! Одно дело, когда солдат подстерегли и ограбили те, кого они пытались продать за соверен — такое постоянно случается. И совсем другое — убийство. Сам будешь рассказывать Декину, блядь, и не жди, что я стану врать ради тебя.

Его полуухмылка превратилась в жалкую дрожащую улыбочку, и он таращился на меня всё суровее. Только теперь, когда начало стихать возбуждение от убийства, он начал понимать последствия. Момент затянулся, а потом Сокольник слабо застонал, напомнив нам обоим, что времени мало.

— Я с ним разберусь, — сказал Эрчел.

— Нет. — Подбрасывать жару в его безумие новым убийством так скоро было бы неразумно. — Я сам. Обыщи того и оттащи в реку. Если повезёт, течение его унесёт.

Я прикончил Сокольника одним из его кинжалов, быстрым, глубоким ударом в шею. Держал и поворачивал клинок, пока он не вздрогнул и не затих. У него в сапоге был спрятан другой кинжал, который я сунул себе в сапог. Потом обыскал его труп и нашёл лёгкий кошелёк и медальон Ковенанта. Это было грубо отчеканенное бронзовое солнце, символ мученицы Херсифоны, первой Возрождённой мученицы, чьи благословения по слухам приносили добрую удачу. Глядя на безделушку, я тихо и горько усмехнулся. Эта плохо сделанная штука ничего не стоила. Всё равно оставил её себе, повесив на шею, а потом взял Сокольника за ноги и потащил к реке.

Пришлось заходить в ледяную воду, от которой яйца скукожились, чтобы убедиться, что течение унесёт трупы. Не было времени собирать камни, чтобы утопить их — уже скоро их товарищи покинут таверну и направятся в лагерь. Прежде чем река унесла тела, вода наполнила их карманы и сапоги, скрыв под поверхностью, но я знал, что телесные жидкости, порождённые их мёртвой плотью, скоро вытолкнут их вверх.

С трудом выбравшись из воды, мы побежали к деревьям и скрылись в тёмных и желанных объятьях лесов. Пока мы бежали, я обдумывал и отвергал различные схемы убийства Эрчела. Но не было времени, как и уверенности в успехе. Дорогой читатель, знакомясь дальше с историей, изложенной на этих страницах, ты полностью поймёшь, почему с тех пор не было ни дня, когда бы я не сожалел, что не изобрёл способ перерезать ему глотку той ночью.

— Так значит, убийство? — спросил Декин спокойным голосом без эмоций. — Даже два убийства, — добавил он, посмотрев на меня немигающими глазами.

— Если уж один умер, то и второго пришлось, — я старался отвечать спокойным, как у него, тоном. До этого я почти не говорил, позволив докладывать Эрчелу, в слабой надежде, что вся вина целиком падёт на его плечи.

— Ясно, — сказал Декин ещё тише. — Вот только не припомню, чтобы я приказывал совершить убийство, а тем более два. Лорайн, — сказал он чуть громче и посмотрел туда, где она стояла с мрачным видом, прислонившись к дереву и скрестив руки. — Я что, всё позабыл? И сам отдал приказ на убийство?

— Нет. — Голос Лорайн звучал спокойно, а выражение лица оставалось мрачным, то ли от осуждения, то ли от разочарования. — Вряд ли ты приказывал такое, любимый.

— Но наверняка ведь приказал. — Декин нахмурился, изображая озадаченность, и его кустистые брови изогнулись. — Поскольку убийство совершил один из членов моей банды. Значит… — он посмотрел на остальных, вся банда молча стояла среди окружающих деревьев, — …наверняка это я приказал, разве нет?

Одна его огромная рука быстро, как змея, метнулась и сомкнулась на шее Эрчела. Декин выпучил глаза, сжимая ладонь, и напряг руку, поднимая его так, что носки ног заскребли землю.

— Поскольку те, кто оказывают мне честь своею верностью, понимают, что к чему, — продолжал Декин, чуть помедлив. Всё более громкие хрипы Эрчела подчёркивали его слова. — Так ведь?

Когда вырывается такое чудовище, как ярость Декина, лучше не заставлять его повторять вопрос, и все тут же наперебой принялись соглашаться, а мой голос среди них был, пожалуй, самым громким.

— Разве я по доброте своей не позволил тебе вступить в эту банду? — Он подтаскивал Эрчела ближе, и в его голосе появились дрожащие и рычащие оттенки. — Крысомордому, бесполезному куску говна, которого притащила в мой лагерь его родня, не в силах больше терпеть его привычки?

Сначала Эрчелу хватало ума держать руки по бокам, но от нехватки воздуха в лёгких он схватился за запястье Декина, без какого-либо эффекта. Это напомнило мне мокрые листья, прилипающие к ветке, когда ветер гонит дождь по деревьям. А потом в его глотке что-то хрустнуло, словно поддалось под давлением, как треснувшая ветку дерева.

— Твоё великодушие известно повсюду, любимый. — Я заметил, что Лорайн хмурилась всё сильнее по мере того, как сжималась рука Декина. Она перевела взгляд от слабых попыток Эрчела на меня, а потом глянула на уже рычащее лицо Декина. Это было ясное указание заговорить. Я не думал, что она питала какое-либо расположение к Эрчелу, да и никто из нас не питал, так что списал её заботу на желание сохранить численность банды. Впрочем, свой язык я развязал не только из-за неё. Ведь, когда Декин покончит с одним самовольным убийцей, что помешает ему заняться другим?

— Говорят, он умер достойно, — сказал я после того, как хорошенько сглотнул, чтобы подавить любую предательскую дрожь. — Я о герцоге.

Рука Декина перестала сжиматься, его маленькие глазки уставились на меня, а Эрчел продолжал задыхаться.

— Вот как? — спросил он. — И с какими же прекрасными словами он встретил свой конец?

— Тот человек, с которым мы говорили, стоял довольно далеко и не слышал его завещания. — Я понял, что мне снова надо сглотнуть, но умудрился сдержать кашель и продолжил: — Но он держался храбро. И не молил о пощаде.

Маленькие глазки Декина чуть прищурились, ноздри раздулись — он глубоко вдохнул. В этот миг Эрчел кашлянул, и покрасневшая слюна попала Декину на руку — скорее непроизвольное последствие удушения, а не жест неповиновения, поскольку даже перед лицом неминуемой смерти он знал, что это был бы крайне недальновидный поступок.

Декин фыркнул от отвращения и отбросил Эрчела, лёгкое тело которого врезалось в ближайшую берёзу, а потом соскользнуло на землю.

— Строй, — сказал Декин, обращаясь ко всей банде.

Тодман и Пекарь послушно вышли вперёд, подняли Эрчела на ноги, сорвали одежду и подтащили его к параллельным шеренгам, в которые выстроились остальные члены банды. Все держали наготове дубинки или посохи — некоторые с радостью, другие безразлично, но все были целиком и полностью согласны, и готовы исполнить приказание Декина.

Тодман сильно пнул по голой заднице Эрчела, запустив его в проход между шеренгами. Первый удар пришёлся ещё до того, как он сделал шаг — Пекарь сочно хлестнул его по ногам кожаным ремнём, который держал как раз для таких случаев. Эрчел, к его чести, умудрялся держаться прямо, медленно ковыляя через строй, от которого на него сыпался град ударов. Но никакой чести не было в его всё более жалких криках и рыданиях, звучавших весьма громко, несмотря на новую хрипоту его голоса. Однако меня всецело захватил пристальный взгляд Декина. За годы в банде я несколько раз претерпевал наказания — побои и удары палкой — когда моё воровство или едкий язык привлекали внимание Декина. Но через строй меня ещё не проводили, и я не раз видел, как это испытание забирало жизни других.

Наконец маленькие глазки Декина снова моргнули, и он повернулся к Лорайн.

— Не дай им убить его, — сказал он, кивнув головой в сторону продолжавшегося представления. — Мелкий говнюк кое в чём полезен, а его дядя всё ещё мне должен.

Она кивнула, наградила меня едва заметным изгибом губ и пошла прочь, выкрикнув резким, но приятным голосом:

— Ладно, хватит! — Даже несмотря на свой страх, я невольно обратил внимание на покачивание её бёдер, прежде чем ворчание Декина не вернуло мой взгляд на него.

— Пойдём-ка, пройдёмся, юный Элвин. Хочу ещё послушать об отважной кончине герцога.

Я пошёл за Декином к поваленному, заросшему мхом стволу высокой берёзы вдалеке от лагеря. Шагая за ним, то и дело переводя взгляд с его широкой спины на окружающие деревья, я развлекался дикими и очень краткими мыслями о том, что стоило бы просто сбежать в лес. Может, он хотел разделаться со мной наедине, убить по-тихому, вдали от банды, ведь некоторым в ней я на самом деле нравился. А может, он собирался меня покалечить, забрать ухо или глаз, что остальные сочли бы за доброту — ведь все видели, как недавно он отрезал мужику член и яйца?

Но я не сбежал, отчасти просто потому, что у меня не было убежища, куда можно было бы сбежать, кроме сомнительного утешения на холоде и одинокой голодной смерти. Свою роль сыграла и тупая верность, поскольку так всегда бывает с мальчишками, которых приняли бандиты — из щедрости сильного произрастает особая форма привязанности, которую не так-то просто разорвать. Но я предпочитаю думать, что плёлся за ним, как послушная собачонка, из понимания, что желание убивать из него уже выветрилось. Он шёл, согнув спину и опустив голову, что говорило о мрачном разочаровании — а это настроение обычно вело его к размышлениям, а не к насилию.

Он тяжело вздохнул, выпустив облачко пара, опустился на упавшую берёзу, кивнул мне садиться, а потом протянул руку в ожидании:

— Монеты.

Я быстро передал ему кошелёк, украденный с трупа Сокольника. Обычно он взял бы половину и вернул остальное, но не сегодня.

— И это всё? — спросил он, засовывая кошелёк за пояс.

— Ещё вот, — сказал я, доставая украденные ножи, которые он тоже взял. — И это. — Я схватил цепочку на шее, но Декин насмешливо фыркнул, заметив грубо отчеканенный медный диск на ней.

— Херсифона? Оставь сучку себе. Мужчина в этом мире сам добывает себе удачу.

Я отпустил цепочку и посмотрел, как он перевёл взгляд на лес.

— Почему ты не убил Эрчела? — спросил он, и его голос выдавал лишь едва заметную нотку интереса.

— Не знал, хотел ли ты этого. Впрочем, кажется, хотел бы.

— Херня. Ты этого не сделал, потому что сам не захотел. Потому что ты не такой, как он. Убийство для тебя не удовольствие, а тяжёлая работа. Все прирождённые убийцы — разбойники, но не все разбойники — прирождённые убийцы. — Он улыбнулся своему остроумию, и его борода встопорщилась. — Для Эрчела убийство слаще ёбли. Ты и сам знаешь, видел же. Ими вот. — Он положил одну руку мне на голову, поднял другую и провёл двумя большими грубыми пальцами мне по бровям, заставив веки закрыться.

— Они, Элвин. — Пальцы немного надавили, чуть больно, только чтобы напомнить мне, что сил ему с лихвой хватит продавить глаза до самых мозгов, если захочет. — Они — твоя принципиальная ценность для банды, для меня. Я понял сразу же, много лет назад, когда мы нашли тебя в лесу — комок тряпок, кожи и костей, в паре часов от могилы, но с такими ясными глазами. Эти глаза так много видят, а мозги за ними всё это хранят. Лорайн мой советник, Райт — мой проводник к невидимому, Тодман мой палач, но ты… ты мой шпион, который видит то, что нужно видеть. И я знаю, ты видишь, что однажды с Эрчелом нужно будет покончить, и, когда придёт время, это сделает твоя рука.

Пальцы снова надавили на мои глаза, на этот раз чуть сильнее, а потом он со вздохом отпустил меня.

— Вот твоё наказание, Элвин, за то, что не действовал так, как показывали тебе твои глаза. Если есть возражения, то озвучь их сейчас.

Я моргнул, смахивая слёзы, и ответил, не позволив себе помедлить, и стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Никаких возражений, Декин.

— Что ж, хорошо. Пройдёт ещё несколько недель, так что не зацикливайся на этом слишком сильно. У Эрчела есть кровные узы, так что мне придётся сначала поторговаться. — Он замолчал и долго смотрел расфокусированным взглядом в сторону деревьев.

— Так ты… — проворчал он наконец, — видел кончину герцога?

— Нет, это было тем утром. Но мы слышали, что он довольно долго говорил с восходящим. Восходящий Дюрейль. Кажется, он был недоволен всем этим делом. Как и… — я кашлянул. — Королевский защитник, насколько мы слышали.

— Но он-то всё же выполнил свой долг, а? Махнул-таки мечом и отхватил для короля голову ублюдку-предателю.

Я ничего не сказал, раздумывая, хочет ли Декин на самом деле услышать полное описание измученных останков, которые торчали на пике на стене замка Амбрис. К счастью, Декин заговорил прежде, чем я промямлил ответ:

— Вот только он не был ублюдком, — пробормотал Декин. — Бастардом-то. А я был. Одним из многих. Знаешь, я даже представления не имею, сколько моих братьев и сестёр шныряет по этому герцогству. О четверых знаю точно, и ещё нескольких, немного похожих, видел мельком за эти годы. Непризнанные отпрыски чресл герцога, бедные как грязь, каким был и я.

Он помолчал, рассказав этот секрет, который на самом деле никаким секретом не был, поскольку слухи о родителях Декина ходили давно, разве что открыто не обсуждались. Сходство мог заметить каждый, стоило только взглянуть, и он никогда этого не отрицал, но никогда и не хотел об этом разговаривать. Все мы знали, что говорить в присутствии Декина о герцоге Руфоне чревато непредсказуемыми последствиями.

— Если я правильно помню, ты своего отца не знал? — спросил он, когда я уже задумался, стоит ли что-нибудь сказать.

— Нет, Декин. — Я натужно усмехнулся, как часто делал, когда всплывал вопрос моего детства. — Это мог быть любой из тыщи капризных ебак, толпившихся тем месяцем в борделе.

— Тогда считай себя счастливчиком, поскольку я понял, что отцы обычно сильно разочаровывают своих сыновей. Кто ещё был свидетелем казни?

— Помимо защитника и восходящего, только лорд-констебль достоин внимания из тех, о ком мы слышали. Только они, рота Короны и кучка солдат из других герцогств. Думаю, они ожидали волнений от горожан.

— Но никаких волнений не было, ведь так? — Я увидел, как его губы под бородой скривились в ухмылке. — Наверное, они терпели своего господина, а может он им даже немного нравился, но никогда его не любили. Его мало кто любил.

Он наклонил голову, чтобы посмотреть на меня, и заговорил. И голос, и взгляд на этот раз стали более резкими:

— Что ты узнал? Если ты выпытал хоть что-то из тех бедолаг, прежде чем их убить.

Я отвечал быстро, радуясь, что тема сменилась:

— Говорят, нового герцога зовут Эльбин Блоуссет. Троюродный брат…

— Двоюродный, — поправил Декин. — Сын сестры моего деда. Что ещё?

— Солдаты сказали, что они какое-то время были расквартированы в замке Блоуссета. Там находился и сэр Элберт. Они подслушали их разговор. Похоже, Блоуссет оказался слишком труслив, чтобы сражаться против кузена.

— Трусость и благоразумие часто одно и то же. Что ещё?

— По большей части это всё. Ещё куча баек о битвах, которые они видели, сплетни о сержантах, которых они ненавидят, или о капитанах, которые им нравятся — всё, как всегда. Мне так и не удалось узнать название замка.

— Я его знаю. Замок Шелфайн, уже три поколения родовое гнездо Блоуссетов. Может, он и куча дерьма, но стены там толстые, и их просто так не взять. Но, к счастью, вряд ли он будет долго сидеть в своей резиденции. — Он снова погрузился в молчание, изредка поворачивая голову в сторону лагеря. — Ступай, поешь. Скажи Лорайн, я скоро подойду. И Элвин, — добавил он, когда я поднялся на ноги, — ей ничего из этого не рассказывай. — Он улыбнулся мне едва заметной улыбкой, которая не вязалась с суровым приказом в его глазах. — Как бы сладко она не просила.

— Не скажу, Декин.

Он снова принялся разглядывать лес, а я со страхом и облегчением поспешил прочь в поисках более приятного развлечения.

— Этого даже на мою руку не хватит, не говоря уже об остальном, — сказал Герта, с весёлым презрением разглядывая протянутый медальон.

— Это подарок. — Я улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой, которой тренировался некоторое время. И добавил тоном, казавшимся мне по-разбойничьи очаровательным: — Символ моего почитания.

— Почитание на хлеб не намажешь, а? — С профессиональной презрительностью рассмеялась Герта. — И я у тебя больше ничего не возьму, если не принесёшь чего-нибудь получше мелкой мученической хреновины. Элвин, неужели я, по-твоему, похожа на девушку, склонную к набожности?

— Ты всегда казалась мне похожей на даму проницательного ума, не говоря уже о невыразимой красоте.

— Ой, отъебись. — Герта снова рассмеялась, и я почувствовал небольшой прилив оптимизма, заметив, что она искренне развеселилась. — Невыразимая. Снова подбираешь слова? В Амбрисайде услышал?

Она приподняла бровь, и от здорового румянца на её щеках с ямочками по моему изнурённому похотью телу прошла голодная дрожь. Год назад Декин нашёл Герту в южных лесах. Её выперли из борделя, когда сутенёр раскрыл привычки её ловких пальчиков в отношении монет клиентов. Такие навыки — как лингвистические, так и плотские — всегда ценились в банде. Но Декин был честным нанимателем и настаивал, чтобы она получала соразмерную награду за свои услуги, обычно по ценам, которые я находил совершенно для себя недоступными.

— Тот торговец, которого мы в прошлом году держали ради выкупа, много болтал, — признал я, пожав плечами.

— Да ну? Жалко, что ты не сохранил свою долю. Тогда не тратил бы моё время на бессмысленный торг. А теперь сдрисни, юноша. Мне ещё готовить надо. — И она вернулась к прерванному мною делу — стала мешать с кроличью похлёбку в горшке, от которого поднимался ароматный пар.

— Я возьму миску этого, если уж больше ничего не предлагаешь, — сказал я, выудив два шека, свои последние деньги. Каждый шек, заработанный мною в банде, имел обыкновение просачиваться сквозь пальцы с раздражающим рвением. Я льщу себя тем, что за свою жизнь овладел множеством навыков, но искусство сберегать монеты никогда среди них не значилось.

Она хотела три шека, но, по крайней мере, на этот счёт готова была поторговаться. Я взял наполненную ею миску и пошёл прочь. Проходя по лагерю, я обменивался кивками и тихими приветствиями. Мы редко повышали голос в лесу, где предательские звуки, привлекая ненужное внимание, могут отражаться эхом дольше, чем это кажется естественным.

Лизун, прозванный так по причине отсутствия языка, поприветствовал меня своей беззубой ухмылкой, а Халберт дерзко подмигнула морщинистым лицом, покрытым оспинами. Неразлучные Юстан и Йелк помахали из темноты своего укрытия, где, как я предположил, они некоторое время предавались блаженным утехам. Тодман, Пекарь и Шнур коротко глянули на меня, занятые игрой в семёрки. Пекарь и Шнур кивнули, а взгляд Тодмана задержался на мне чуть дольше.

— Похлёбка, но не ёбля, да? — Спросил он, довольно ухмыляясь. — Даже у Герты есть стандарты.

Надо было просто улыбнуться и пройти мимо без комментариев. Но вместо этого я помедлил и, в полной мере вернув ему взгляд, не спеша съел ложку похлёбки. Обычно этот человек вызывал во мне страха не меньше, чем ненависти, но не сегодня. По моим подсчётам к этому времени я убил, пожалуй, не меньше человек, чем Тодман, и, хотя он определённо был сильнее, мне казалось, что я быстрее.

— Мальчик, тебе чем-то помочь? — спросил он, подходя ближе. Своё презрение и беззаботность он продемонстрировал, скрестив руки, чтобы ладони явно держались подальше от ножей. В тот миг я осознал, что моих навыков точно достаточно, чтобы его убить. Он был слишком неосторожен, слишком привязан к демонстрации своего превосходства. Опасный тип по любым меркам, но в душе просто хулиган. Брось похлёбку ему в морду, быстро взмахни ножом, пока он тратит время, отплёвываясь и ругаясь, и всё. Нет больше Тодмана.

Я сдержал порыв, понимая, что убийство настолько полезного члена банды сразу после такой катастрофы выйдет далеко за пределы способности Декина прощать. Но и взгляда я не отвёл. Если бы Тодман ударил первым, то меня нельзя было бы винить в том, что случилось бы потом.

Но, к моему большому удивлению, он не ударил.

Вместо этого он смотрел, как я ем похлёбку, а я смотрел, как раздуваются его ноздри, и кожа краснеет от бессильной ярости. И, как я оценил его, так, видимо, и он оценил меня. Я понимал, что этот человек глубоко сожалеет о том, что не убил меня много лет назад.

— Всё меняется, мальчик, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Его благосклонность меркнет после каждого твоего проёба. А она не будет рядом вечно.

Его губы сомкнулись, как только с них слетели слова, и красная кожа побледнела от страха. В этой компании одно неуместное слово могло означать смерть, а он наговорил уже несколько. Говорить плохо о Лорайн было так же опасно, как подвергать критике руководство Декина, а может и опаснее, с учётом её поразительной способности выискивать несогласных.

Я приподнял бровь, безмолвно приглашая Тодмана продолжать, чего он, разумеется, не сделал.

— Иди глазей в другое место, — пробормотал он, отворачиваясь. — Это игра для мужиков. — Он нагнулся, бросил шек в круг и быстро проиграл его, неловко и поспешно бросив кости.

Я убедился, что он расслышал мой смех, и только тогда ушёл.

Ко времени, когда я доел похлёбку, мои скитания привели меня к костру Конюха. Как обычно, он устроил себе логово в отдалении от остальных членов банды. Тут действовало по большей части невысказанное, но взаимное соглашение, что он не досаждает нам своими бесконечными проповедями, а мы в ответ избавляем его от созерцания наших бесконечных грешных делишек. В результате он обычно пребывал наедине с собой, пока Декин не решал, что от него что-то нужно. Впрочем, одиночество, по всей видимости, никогда не останавливало поток его обличительных речей.

— Аки с жертвенностью, такоже и с состраданием, — говорил он, когда я обогнул широкий вяз и увидел, как он ходит вокруг костра у входа в логово. Его глаза были закрыты, а голова закинута назад, как будто он вызывал слова из бездонного колодца своей памяти. — Аки с состраданием, такоже и с неустрашимостью. И с этими словами мученик Лемтуэль претерпел стрелы мучителей, язычников с чёрными сердцами, но лишь у одного из них сердце было не таким чёрным…

— А разве Лемтуэля не запороли до смерти? — спросил я, и декламация резко прервалась.

Брови Конюха негодующе нахмурились, он открыл глаза и обратил на меня суровый осуждающий взгляд.

— Его ударили кнутом сто раз, — сказал он. — А потом пронзили сотней стрел, но ни одна из них не убила его. И выпало тогда одному еретику, до которого дошли его слова, окончить его страдания. Аки с жертвенностью, такоже и с состраданием.

— А-а, точно, — сказал я, и моя ухмылка ничуть не померкла от осуждения в его взгляде.

— Помнишь, я говорил, что с меня довольно тебя, неблагодарный?

— Помню. А ещё помню, как глубоко мне было на это насрать. — Подкалывать его было не очень-то умно, поскольку Конюх, пожалуй, был намного опаснее Тодмана. И всё же одно его присутствие побуждало меня насмехаться.

Однако вместо ожидаемых угроз или применения кулаков на этот раз Конюх рассмеялся. Это был короткий хриплый звук, очень странный из-за своей редкости.

— Думаешь, я не вижу твою душу, неблагодарный? — с праведным удовлетворением спросил он. — Я вижу правду о тебе. Считаешь себя умным, а на деле ты ещё глупее остального сброда здесь. Они слепы к своей судьбе, а вот у тебя достаточно ума, чтобы увидеть свою, но из-за лени и страха ты предпочитаешь этого не делать. Какой, по-твоему, будет твоя жизнь? Однажды ты возглавишь эту банду и станешь Королём Разбойников? Нет, Бич заберёт тебя задолго до этого.

Я устало застонал и пошёл дальше. Проповеди Конюха о мучениках были утомительными, но когда он начинал вещать о Биче, то становился непереносимым.

— Он грядёт, неблагодарный, — крикнул Конюх мне вслед. Страсть к этой теме заставила его отбросить обычную для разбойников склонность к тишине. — Его вызовут грехи и пороки этого лицемерного мира. И тебя он не пощадит! Всё будет в огне! Сплошная боль! Как уже было прежде, так же будет и снова, когда благодать Серафилей снова нас покинет…

Дорогой читатель, в этом месте ты, вероятно, ждёшь рассказа о часто упоминаемом Откровении, ниспосланном мне. Был ли это тот самый миг моего прозрения? Неужели проповедь фанатика с протухшими мозгами открыла мне глаза на истину Ковенанта и поставила меня на путь окончательного искупления?

Если кратко: нет. Тогда я не поверил ни единому слову, сардонически махнул рукой на прощание и ушёл прочь, а его голос преследовал меня среди деревьев. Вся моя вера пришла позднее — этот дар, которого я никогда не хотел и не был за него благодарен. Если и есть один главный урок, который можно извлечь из моего прихотливого, а то и вовсе хаотичного жизненного пути, так это знание, что истинная вера — не механическое лицемерие отчаявшихся перепуганных шавок вроде Конюха — это скорее проклятие, чем благословение. Бедный дурачок этого так никогда и не узнал. Удивительно, но я никогда не питал к нему ненависти, и жалость соперничает с презрением, когда я думаю о нём сейчас, поскольку сложно ненавидеть человека, который спас тебе жизнь.

Шейвинский лес был намного больше во времена, когда орды углежогов и дровосеков ещё не опустошили его до нынешних размеров ради нужд кузниц и кораблестроения. И хотя это разорение уже вовсю шло, когда в чащобах обитала банда Декина, всё же в моих воспоминаниях лес остаётся громадным. Мне он и сам по себе часто представляется зверем — раскинувшимся левиафаном древних деревьев с несколькими полянами и бесчисленными оврагами, задушенными корнями, где искусные и опытные разбойники могут месяцами, а то и годами, прятаться от герцогских шерифов.

Так что, когда пришло время сняться с лагеря и отправиться на Леффолдскую поляну, мы шли осторожно и медленно, в строгом порядке бесшумно передвигаясь от одного укромного места к другому. Старый герцог любил то и дело отправлять роту солдат и охотников в тёмные закоулки леса, где, если повезёт, гончие выгонят злодея-другого прямиком в петлю. Оставался открытым вопрос, будет ли столь же усердным и этот новоназначенный кузен, а потому Декин не хотел рисковать и идти быстрым маршем.

Его решение в банде популярностью не пользовалось, хотя дураков чесать об этом языком не нашлось. Путешествие в начале зимы означало долгие дни мучительного блуждания по замёрзшей земле, где дичи мало и с наступлением темноты сложно развести костёр. Ночи были хуже всего — я долгими часами дрожал в темноте, и только Герта их изредка облегчала, соглашаясь прижаться ко мне, чтобы погреться. К сожалению, только прижиматься она и позволяла, и я слишком хорошо знал об её маленьком, но остром кинжале, и потому не рисковал шарить руками.

Леффолдская поляна располагалась в двадцати милях к северу посреди густого леса между центром герцогства и болотистыми землями на северо-восточной границе. Чтобы добраться до неё, надо было пересечь несколько миль открытой местности, а такое мы делали лишь глубокой ночью и в тщательно установленном порядке. Лучников поставили по обоим флангам, в добрых тридцати шагах от центральной группы, где все с кинжалами и различным оружием в руках плотно сбились вокруг Декина и Лорайн. Я не обладал какими-либо навыками стрельбы из лука, и считался ещё недостаточно крупным, чтобы выполнять роль телохранителя, поэтому меня отправили разведать местность впереди и при виде любых патрулей солдат издать пронзительный свит.

Когда банда выстроилась, я бегом преодолел расстояние до дороги и помчался дальше. Хотя люди старого герцога редко патрулировали по ночам, но, случалось, шерифы устраивали засады в часто использовавшихся местах встреч. Той ночью удача нам улыбнулась, и я добрался до укрытия леса, не заметив никаких неприятностей. Только в лесу повсюду слышался скрип деревьев — первые зимние снега тяжёлым слоем укрывали ветки. И хотя я отлично привык к жизни в лесах, но находиться одному в дикой темноте всегда неприятно, и это вызывает страхи, рождённые инстинктивным знанием, что здесь для человека не место и не время.

Поэтому стоило обрадоваться, увидев бегущую ко мне Лорайн, вокруг которой на фоне мрака клубился белый пар от дыхания, но что-то в выражении её лица заставило меня напрячься. Она осторожно улыбалась и, судя по ясному, испытующему взгляду, старалась выглядеть как человек, который хочет понять реакцию другого. Этот обман меня обеспокоил, как и тот факт, что я его так легко разглядел — обычно она играла куда лучше.

— Подумала, ещё пара глаз тебе не помешает, — сказала она. — Раз уж Эрчела здесь нет.

Эрчел обычно ходил со мной в разведку, но из-за понесённого наказания, сейчас мог только печально стонать и ковылять вместе со всеми. Я кивнул Лорайн в ответ, подул на руки и потёр ими друг об друга. Она сделала вид, что оглядывается, а потом удовлетворённо вздохнула. Если бы не её поддельная улыбка, мой окутанный похотью разум наверняка сочинил бы версию, будто она организовала эту небольшую уединённую встречу для развлечения, как особую награду за мои недавние труды. Опасная, но всё же соблазнительная фантазия, которая исчезла тут же, как только посетила мой разум. Я почувствовал сильное желание отодвинуться от Лорайн, отточенные инстинкты предупреждали, что вот-вот начнётся весьма опасный разговор.

Сначала она не говорила, а повернулась, сложила руки у рта и трижды ухнула совой, сообщая остальным, что путь чист. И когда начали проявляться их тёмные фигуры, она прошептала:

— Как я понимаю, ты знаешь, что он задумал?

— Конечно нет. — Я снова подул на руки, прикрыв ими глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.

— Элвин, ты далеко неглупый парень. Я знаю, что ты за нами шпионишь. Знаю, что ты слышишь и видишь больше, чем тебе следует. — Я чувствовал на себе её взгляд, под которым кожа становилась горячей, несмотря на холод, и этот жар не имел ничего общего с моими сладкими представлениями о том, каково это, остаться наедине с этой женщиной. Как и всегда в жизни, реальность резко и неприятно отличалась от мечты. — Скажи… — она подошла поближе, снег захрустел под её ногами, — Что, по-твоему, он планирует?

— Что-то с новым герцогом. — Я рискнул взглянуть на неё и увидел, что улыбка исчезла, и она пристально меня разглядывает. — Он бы получил большой выкуп. Мы такое уже проворачивали. Схватим его, и королю придётся собрать полную телегу золота, чтобы его вернуть.

— Раньше ради выкупа мы захватывали торговцев, да пару раз дворянчиков. А тут другое дело. И с чего ты решил, что Декину нужен только выкуп?

«Я намерен стать герцогом». Я не стал повторять сказанные слова Декином той ночью, хотя не сомневался: она знала, что я их слышал. Весь разговор напоминал ловушку, словно я упал в яму, и повсюду шипели змеи.

— А что же ещё? — Я пожалел об этом вопросе, как только он слетел с моих губ, поскольку она тут же подошла ещё ближе.

— Он разговаривает с тобой, — тихим голосом сказала она. — Рассказывает то, чего не говорит мне. Узы между бастардами сильны, да? Скажи мне, что он задумал.

Глядя в её изучающие глаза, я понял, что вопрос не риторический. Она искренне думала, что я знал что-то такое, чего не знала она.

— Мы разговариваем, иногда, — сказал я. — Он много говорит, но мало рассказывает.

— Он рассказывает тебе больше, когда на него находит плаксивое настроение, и нужно выместить всю ту грусть, ненависть и любовь к человеку, который его породил. Раньше он это вымещал на мне. Теперь на тебе.

Её рука быстро и резко дёрнулась, отчего я шагнул назад, ожидая укола клинка. Вместо этого в воздухе между нами что-то блеснуло, закрутилось, отражая тусклый лунный свет, и упало мне в ладонь. Жизнь рано меня научила, что нельзя позволять падающей монете упасть на землю, поскольку всегда полно других рук, готовых её подобрать. Серебряный соверен весил не больше, чем пара шеков, но ощущался в руке тяжёлым, и тем более, когда она добавила к нему второй.

— Он рассказывает тебе всякое, — начала она, — то, что я должна знать, ради всех нас…

Она резко умолкла, когда я перевернул руку, и обе монеты, упав, оставили в снегу маленькие дырки.

— Лорайн, ты мне всегда нравилась, — сказал я. С её лица вдруг пропало всякое выражение, но ещё, как мне показалось, оно чуть побледнело. Я глянул ей через плечо, на тёмные силуэты банды, бегущие к деревьям, и крупнее всех над ними высилась фигура Декина.

— Поэтому, — добавил я, отворачиваясь от пустой маски её лица, — я забуду об этом. Тебе тоже лучше забыть.

Леффолдская поляна, была, пожалуй, самой хорошо охраняемой тайной среди разнообразных разбойничьих банд, когда-либо орудовавших в Шейвинском лесу. В это готовое и удобно расположенное место для встреч приходили разрозненные шайки злодеев заключать союзы или решать споры. По неизвестным причинам её никогда не находили ни герцоги, ни шерифы, и тем самым для людей наших устремлений она стала чем-то вроде места паломничества — настоящим разбойником не мог считаться тот, кто не видел поляну.

На тот момент моей жизни в мой лексикон ещё не вошло слово «амфитеатр», но именно им это место когда-то определённо и было. Нисходящие ряды многоярусных ступеней образовывали чашу вокруг плоского круга шириной около сорока шагов. Конечно, вся эта штука поросла корнями и травой, но гранит и мрамор, видимые под покрывалом припорошённой снегом зелени, ясно говорили о том, что это не естественная особенность местности. Несмотря на то, что камни потрескались и поросли лишайником, грандиозность замысла сохранилась, и мой юношеский разум вызывал разнообразные и, несомненно, причудливые фантазии каждый раз, когда мы сюда приходили.

Я представлял себе на этих ярусах огромные массы толпившихся людей, которые кричали или насмехались, какое бы представление ни разворачивалось на арене внизу. На самом деле я и до сих пор точно не знаю, была ли это именно арена. Записи до Бича реже золота, и, хотя некоторые утверждают, что в качестве развлечения использовались сражения, но другие говорят о том, что те люди страстно любили театр и поэзию, как и кровавые зрелища. Впрочем, в те дни подобные догадки оставались за гранью моего воображения, и я продолжал представлять себе жуткие битвы между древними воинами-рабами, после которых победители, несомненно, наслаждались любовными утехами с поклонницей, а то и с двумя, а их похоть при виде крови становилась ненасытной…

— Элвин.

Я повернулся и упёрся лицом прямо в труп зайца-беляка, немало развеселив Юстана.

— Пора готовить! — смеясь, сказал он мне и протянул связку недавно пойманных зверьков.

Юстан был небольшого роста, и мне хватило бы сил побить его, но он, несмотря на любовь к розыгрышам, был ещё самым беззлобным членом этой банды, и потому его трудно было не любить. А ещё он умел весьма ловко обращаться с ножом, и обычно это охлаждало любые глупые идеи касательно мелкой мести.

— Возьми кого-нибудь из щенков, — сказал я, имея в виду дюжину или около того юнцов из нашей компании. Мне показалось, что с учётом моих недавних успехов такие задания уже меня не достойны.

— Приказ Декина. — Он отошёл, авторитетно дёрнул головой в сторону кучки юнцов, собравшихся у костра на краю арены. — Хочет закатить по-настоящему вкусный пир для наших гостей, а раз уж мой дорогой Йелк отправился в путешествие, то ты наш следующий на очереди лучший повар.

К этому времени мы стояли на поляне уже почти три недели. По прибытию Декин выбрал гонцов. К моему удивлению, Эрчел оказался среди них.

— Не забудь рассказать дяде, почему ты хромаешь, и весь в царапинах, — проинструктировал его Декин, передавая предмет, который менее опытный глаз принял бы за моток потёртых шнурков. На самом деле он состоял из четырёх разных отрезков верёвки, завязанных каждый своим особым узлом, каких большинству людей не связать. Читать из разбойников мало кто умел, но любой, кто не зря ел свой хлеб в Шейвинской Марке, понимал значение этих узлов: вызов от Короля Разбойников.

Совершенно запуганный Эрчел, доведённый до трусливого повиновения, каким я его никогда не видел, покивал головой и тупо заковылял на восток. Шнуру, Пекарю и Йелку доверили другие узлы и отправили на остальные стороны света. В ожидании ответов на вызов Декина, мы построили укрытия от усиливающегося холода и всё более обильного снегопада, и выбивали всю дичь, какую только могли найти в окружающих лесах. Накануне вечером дальние разведчики вернулись с новостями о том, что с востока и запада приближаются другие банды, а это означало, что вскоре в этом месте произойдет крупнейшее за многие годы сборище разбойников, каждый из которых будет ожидать от хозяина достойного гостеприимства.

Вздохнув, я оставил дальнейшие протесты при себе и направился к костру.

— Нам потребуется больше дров и намного больше воды.

Самыми впечатляющими трофеями наших охотничьих усилий стали два взрослых кабана, которых хорошенько выпотрошили, насадили на вертела и подвесили над костром на много часов, необходимых для того, чтобы приготовить их к столу. Я, как сержант, управлялся со своей ротой подчинённых, выдавая им кучу поручений, которые приходится выполнить, когда нужно накормить большое количество людей. Над множеством котелков и кастрюль с супом, приправленным дикими травами и костным мозгом, тучами клубился пар. В банде имелся приличный запас соли, и Декин разрешил мне пустить в ход её всю. Настоящие специи встречались реже, хотя у нас было полно чеснока и тимьяна. Декин сердито зыркнул, и этого хватило, чтобы остальные сдали свои личные запасы перца и сахара, а Герта даже рассталась с маленьким кулёчком шафрана.

— Собиралась продать его весной, — мрачно и неохотно пробормотала она, и мне сразу захотелось вернуть его, пускай и в обмен на особые услуги. Но Декин смотрел, так что я ограничился виноватой улыбкой в ответ и отправился добавлять драгоценные алые листья в миску с арахисовым маслом.

Мои юные работники занимались своими разнообразными задачами по большей части молча, прилежно и усердно, без жалоб или препирательств. В этом заключалось одно из противоречий разбойничьей жизни: те, кто попадали в неё в юном возрасте, часто вели себя лучше, чем это естественно для детей. Впрочем, страх — великий воспитатель дисциплины. Тем не менее, до полного подобострастия они не опускались, и их неизбежно приходилось иногда корректировать.

— Эй! — сказал я, хорошенько приложив Уффеля по затылку, за то, что его руки, которым следовало рубить кости на бульон, потянулись к девчонке рядом с ним. У Эльги, помимо Лорайн, была самая симпатичная мордашка в нашей банде, и хоть ей было тринадцать, но выглядела она моложе, что делало её полезной на экскурсиях по карманам в крупных городах. Уффель же был на год её младше, но страсти возмужания пришли к нему рано, вместе растущей россыпью гнойных прыщей, усеивавших его лицо от лба до шеи.

— За работу, — прорычал я, зловеще зыркнув на него. И он исполнил приказ, посмев хмуро глянуть в мою сторону. Эльга, чистая душа, хихикнула и послала ему воздушный поцелуй, отчего его прыщавое лицо нахмурилось ещё сильнее. Она надула губки и повернулась ко мне, с отточенной изысканностью сделав реверанс.

— Благодарю за защиту моей чести, добрый господин.

— Я такой же господин, как ты дама. — В моей руке мелькал нож, которым я строгал хрен. Протянув руку за очередным корнем, я заметил в поле своего зрения Тодмана, который разговаривал с Лорайн. Всего лишь обмен парой слов мимоходом, но они так редко говорили, что я обратил внимание. По большей части Лорайн, казалось, относилась к Тодману лишь с чуть меньшим пренебрежением, чем я, и можно было ожидать, что любое общение между ними будет коротким и резким. Но тут всё было иначе, неслышные мне слова произносились без какого-либо видимого раздражения, а скорее с осторожной, рубленой краткостью.

— Могу поспорить, её бы ты с радостью назвал дамой, — сказала Эльга. — А то и похлеще. — Я обернулся, увидев её озорную ухмылку, и ткнул пальцем на недотолчённый чеснок в её ступке.

— Если не доделаешь, то можешь звать меня господином всякий раз, как я буду охаживать твою шкуру ореховым прутом.

Она снова надула губки, но послушно вернулась к работе, а я смотрел, как Лорайн и Тодман идут в разные стороны, и вспоминал тяжесть двух серебряных соверенов, которые она сунула мне в ладонь. Вопросы, которые это поднимало, были очевидными и тревожными, поскольку знаменовали собой затруднительное положение. Сколько она положила ему в ладонь? Что она ждёт взамен? И, самый тревожный: Должен ли я рассказать Декину?

Я слышал, в других частях мира разбойничьи банды часто дают себе названия, но в Шейвинском лесу нас такие формальности не беспокоили. Банды сливались и разделялись так часто, что отслеживать их всех казалось бессмысленной задачей. Банда Декина была единственным исключением: в ней уже больше десятилетия оставался более-менее сплочённый костяк под одним главарём. Обычно шайки бывали более разрозненными и часто возникали благодаря родственным узам. Эти преступные братства и составляли расплывчатую, постоянно меняющуюся территориальную мозаику.

Хотя Декин и пользовался неоспоримым господством надо всем лесом, его абсолютная власть покрывала только центр и юг леса. В западных пределах держались в основном всевозможные фракции семейства Сакен, где они грабили караваны, перевозящие товары из прибрежных портов. Менее процветающий север был вотчиной небольших разрозненных банд под контролем братьев Тессил, которые по слухам раньше служили сержантами под личным знаменем старого герцога, но попали в немилость, когда слишком сильно разграбили одну деревню и не поделились с герцогом.

Меньше всего чувство порядка среди воров проявлялось на востоке. Там разрозненные семейства разбойников вели распри неясного происхождения и бесконечно и безуспешно соперничали за власть. Именно из тамошнего клана, Рубщиков, ещё щенком изгнали Эрчела, когда его склонности стали непереносимыми даже для его жестокой родни. Декин взял его в качестве услуги, и, разумеется, за приличное вознаграждение. Тогда ещё тлела надежда, что со временем подход Декина к дисциплине укрепит извращённую душу Эрчела, превратив во что-то полезное. Как выяснилось, нынче основная польза от него — посредничество с его же семьёй.

Клан Эрчела прибыл первым — банда человек в тридцать, и все в той или иной мере напоминали крыс. Следом за ними на поляну явились их восточные собратья — шесть разных шаек разной силы, и все смотрели друг на друга с дикой враждебностью, которая в обычном случае очень быстро переросла бы в насилие. Однако старый обычай гласил, что на поляне нельзя проливать ни капли крови, а эти негодяи, несмотря на все свои многочисленные недостатки, яростно держались традиций.

Я наблюдал, как Эрчел стоял в сторонке, пока Дренк Рубщик, его дядя, обменивался любезностями с Декином, и оба весело смеялись и дружески хлопали друг друга по спине. Эрчел же, сгорбившись, смотрел в землю, несомненно, боясь привлечь слишком много внимания. Я раздумывал, знал ли он, что одна из многих дискуссий, которые должны были произойти в этом убежище, будет касаться его собственного неминуемого убийства, и решил, что вряд ли. Хотя Эрчел и обладал завидной хитростью и нюхом на неприятности, но интриганом он не был. Его инстинкты были настроены на сиюминутное выживание, и я считал его неспособным загадывать намного дальше завтрашнего дня.

Следующими прибыли братья Тессил — оба мускулистые мужики под сорок со свитой человек в шестьдесят. Декин поприветствовал их намного формальнее, чем родню Эрчела: уважительно отвесил полупоклон и затем протянул руку. Братья не были близнецами, но имели одинаковый рост и одежду, и оба приняли протянутую руку одинаково настороженно. Оба держались с солдатской выправкой и отличались опрятностью во внешнем виде и в одежде, тем самым отличаясь от большинства толпившихся здесь разбойников. Глядя на презрение, которое они пытались — в основном безуспешно — скрыть на своих коренастых лицах, осматривая сборище, я счёл их людьми, которые очень сильно предпочли бы остаться под знаменем.

Последними явились Сакхели, и, после банды Декина, оказались самыми многочисленными — из леса в сумерках вышло больше сотни мужчин и женщин. За долгие годы их клан много раз делился и перестраивался, но сохранял единообразие в одежде и украшениях на лицах. Я слышал, что много поколений назад они происходили из воинов, изгнанных из морозных пустошей северного Фьордгельда. Посмотрев на изобилие татуированных лиц с шипами в носах и в ушах, я решил, что эта легенда весьма правдоподобна. А ещё они были вооружены лучше всех из присутствующих: у каждого меч или топор, и на некоторых выгравированы руны, говорившие о древнем происхождении.

Во главе у них стояла высокая женщина со светлыми волосами, которые в угасающем свете казались золотистыми. Они длинной косой спускались из центра лысого скальпа, а бритую часть плотно покрывали татуировки рунических надписей. Они с Декином были почти одного роста, и я отметил, что оба склонили головы одновременно.

— А ты быстро постарел, — ухмыльнулась женщина. — Вижу, седина в бороду.

— Немного. — Декин тоже ухмыльнулся. — А вот ты, Шильва, как будто помолодела.

— Ой, отвали. — Она рассмеялась, и они оба крепко обнялись. — Соскучилась по тебе, старый бродяга! — сказала она, отодвигаясь, а потом схватила его за шею, и их лбы соприкоснулись. — Похоже, папаша ошибался. Ты прожил больше одного лета.

— Он едва не оказался прав. Я уже в первую неделю чуть не потерял голову, что уж говорить о лете. Пошли. — Декин положил ей руку на плечи и повёл на поляну. — У нас тут жарятся кабаны, и нужно выпить много эля.

Как и следовало ожидать, когда в одном месте собираются худшие отбросы со всего герцогства, да ещё с кучей еды и выпивки, ночка вышла шумной. Весь мой тщательно приготовленный пир исчез в коротком и неистовом исступлении. И, доложу я вам, всё было сожрано без особой признательности или хотя бы элементарной благодарности. Все мои тонко составленные вкусы задушили потоки эля и бренди, от которых вскоре множество голосов затянули песню. Горстка музыкантов среди нас добавила к не очень-то мелодичному шуму звуки флейт и мандолин, и вскоре уже на арене начал разворачиваться своего рода танец. Многие толкались, но никто не дрался — правила поляны и угроза немилости Декина заставили всех отложить старые вендетты, хотя бы на эту ночь.

Я приберёг для себя приличную порцию своей самой тщательно изготовленной свиной похлёбки, взял миску и отправился на поиски Герты, надеясь, что поток выпивки несколько ослабил её твёрдую приверженность торговле. Увы, эти надежды разбились, когда я увидел, как она исчезает в темноте с двумя татуированными головорезами из клана Сакхелей. По её громкому хихиканью я определил, что сегодня вечером она действительно отложила дела, только не в мою пользу.

Я старался утешиться похлёбкой и чашкой бренди, осматривая различных гостей женского пола в поисках наиболее вероятной перспективы. Только одна посмотрела на меня в ответ — тонколицая девушка, приютившаяся среди родни Эрчела. Я начал придумывать какую-то хитрость, как вытащить её из подозрительного окружения, когда громко загремел сильный голос Декина:

— Друзья мои, вам нравится пир?

Музыка и песни поутихли, сменившись одобрительными криками собравшихся злодеев.

— Полны ли ваши животы? — спросил Декин, шутливо оскалив зубы. В ответ все закричали ещё громче. — Стало ли вам веселей от эля, который я принёс? Легко ли у вас на сердце?

Снова раздались крики, взмыли кубки и кружки, но шквал благодарностей резко стих, как только лицо Декина потемнело и скривилось от ярости:

— Вы все — кучка безмозглых пиздюков!

Он обводил взглядом остолбеневшие и ошеломлённые лица, а его губы осуждающе скривились. Я заметил, что только Шильва Сакен, видимо, не удивилась такой внезапной перемене настроения, и прятала улыбку, опустив лицо к кружке. Декин иногда говорил о ней, обычно грубо, но уважительно, но теперь я понял, что их союз куда глубже и продолжительнее, чем мне представлялось. Она не хуже меня понимала, что яростная обличительная речь, которую нам предстоит выслушать — сплошной театр, тщательно подготовленное представление, организованное для получения особого результата.

— Как легко было бы нынче убить вас всех, — прорычал Декин. — Я мог бы перерезать нахуй горло каждому из вас. Подсыпать болиголов в выпивку, которой вы глушите свои чувства, и вы бы его никогда не почувствовали, тупые болваны. Думаете, вы тут в безопасности? — Он обвёл рукой многоярусные ступени древних развалин. — Это всего лишь груда старых камней. Думаете, лес — наша защита? Вы ошибаетесь. Это наша тюрьма. Старый герцог метнул кости, поставив на измену, и помер за это. Новый герцог — ставленник короля, и можете поспорить на свою душу, что первым делом Томас прикажет своему ставленнику раз и навсегда разобраться с нами.

Он замолчал и повернулся, чтобы позвать из толпы Конюха.

— Многие из вас знают этого человека, — сказал он, положив руку на плечо Конюха. — И вы знаете его как человека, который никогда не врёт, хоть и присягнул тем, кто живёт за гранью тирании закона. Конюх с правдивым языком, так его называют. Расскажи им, Правдивый Язык, расскажи им о том, кого мы схватили на Королевском тракте, и что он нам сказал, пока не погиб.

Конюх, которого до сих пор при мне ни разу не называли Правдивым Языком, кашлянул и поднял глаза на толпу. Обычно, когда ему выпадала редкая возможность выступить перед аудиторией из более чем одного человека, он говорил громко, голосом проповедника, и декламировал писания до тех пор, пока хоть кто-нибудь слушал. Сейчас голос звучал определённо слабее. И хотя громкости хватало, чтобы его услышал каждый присутствующий, но для всех, кто его знал, это был голос лжеца.

— Солдат, которого мы схватили, был смертельно ранен и вскоре покинул этот мир, — сказал он. — Он отчаянно хотел, чтобы его завещание выслушал просящий, и облегчил передо мной свою душу, поскольку я сказал, что я истинный приверженец Ковенанта мучеников. — Он замолчал, всего лишь на миг, но я видел, как качнулся его кадык, когда он сглотнул внезапно пересохшим горлом. — Этот человек был капитаном роты из Кордвайна и знал немало приказов короля новому герцогу. Он говорил, что от войны с Самозванцем выделят тысячу королевских солдат и сотню рыцарей. Они соединятся с рекрутами герцога и вычистят этот проклятый лес от края до края, сказал он. Ни один пойманный пёс не избежит петли. Если понадобится, то они сожгут весь лес дотла и отыщут всех до последнего. С наступлением весны в Шейвинской Марке некого будет проклинать, поскольку не останется живых разбойников. Так приказал король, и так оно и будет. — Он снова сглотнул, но его лицо напоминало маску сурового целеустремлённого правдивого человека. — Вот что я услышал из уст умирающего человека, которому не было нужды лгать.

— И это ещё не всё! — добавил Декин, и я почувствовал, как у меня скрутило живот, когда он махнул рукой в мою сторону и поманил пальцами. — Наверняка кто-кто из вас уже знает этого юного шельмеца. — Меня встретили раскаты хохота, когда я встал и пошёл к нему, заставив себя робко улыбнуться. — Лис Шейвинского леса, так его называют. У него самый острый глаз и самое чуткое ухо во всём герцогстве, и, хотя он всем известный враль… — его рука легла мне на плечо, вроде бы легко, но давила не меньшим бременем, чем соверены Лорайн, — он никогда не врёт мне, если, конечно, хочет сохранить свои острые глаза. — Снова раздался смех, и рука на моём плече немного сжалась. — Скажи им, Элвин.

Я не закашлялся. Не сглотнул. Вместо этого мрачно нахмурился, словно не хотел говорить, и честными глазами посмотрел на внимательные лица людей, которые притихли и в предвкушении смотрели на меня.

— Всё это правда, — сказал я. — Недавно меня отправили шпионить в Амбрисайд. Солдаты там только и болтали, что о вознаграждении, которое им обещано: серебряный соверен за голову каждого разбойника. Они рассуждали, что с бабами, которых поймают, сначала позабавятся, а уж потом будут рубить головы, и с мальчонками тоже. Да ещё ржали при этом.

Лёгкое пожатье пальцев Декина на плече показало, что я уже сказал достаточно, а может даже слишком сильно приукрасил враки. Впрочем, судя по нарастающему сердитому гулу со всех сторон, слова попали в цель.

— Итак, друзья мои, сами видите. — Декин отошёл, убрав ладонь с моего плеча, и поднял руки одновременно повелительно и умоляюще. — Сами видите, я позвал вас сюда не для того, чтобы спланировать какое-то грандиозное ограбление, чтобы просто набить ваши кошельки. Я созвал вас здесь, чтобы мы спланировали своё выживание.

Он позволил сердитому одобрительному гулу немного покружиться, а потом снова заговорил, на этот раз жёстче и более требовательно:

— Эти леса наши. По праву любого естественного закона или правосудия лес принадлежит нам, поскольку мы завоевали его кровью. А теперь герцог-выскочка, без роду, без племени, какой-то жополиз короля, который ни разу не поднимал меча на защиту дома или семьи, хочет этот лес у нас отобрать. Я собираюсь его остановить. Я хочу положить конец тем дням, когда мы прятались и замерзали, когда мы убегали от меньших душ. Я собираюсь бросить вызов этому королю, этому Томасу Доброму, которого на самом деле все знают как Томаса Притеснителя, этому лжецу, этому вору, который обворовывает всех и утопил эту землю в крови и нищете, но всё равно требует верности от тех, кого сам же и обездолил. Он хочет получить головы, так давайте же дадим их ему. Дадим ему сотню. Тысячу, если понадобится. Столько, сколько будет нужно, чтобы он понял: этот лес ему не принадлежит, и никогда принадлежать не будет. И начнём мы с этого жополиза, которого он натравил на нас. Кто со мной?

Ворчание сменилось криками, которые вскоре переросли в рёв — все воры, головорезы, конокрады, шулеры и шлюхи вскочили и воплями выражали добровольное подчинение новорождённой вражде Декина Скарла. Однако я видел, что их главари кричали с гораздо меньшим энтузиазмом.

Братья Тессил жали друг другу руки и обменивались жадными ухмылками своим последователям, но я-то видел, что всё это лицемерие. Дядя Эрчела, Дренк, радовался сильнее всех, проливая эль, и рычал что-то одобрительное вместе со своей яростно празднующей роднёй, но даже в его пьяных глазках-бусинках блестела тревога. По непонятным для меня причинам реакция Шильвы Сакен показалась мне самой тревожной, поскольку она просто смеялась, пока её люди вопили и кричали в голодном предвкушении. И это был не радостный смех, а скорее раскаты искренне удивлённого человека, который услышал особенно весёлую шутку.

Крики стихали, и мне на плечи легла рука Декина, затянув меня в объятья.

— Молодец, парень, — тихо сказал он, не переставая ухмыляться толпе. — В трудном положении ты всегда врёшь лучше всего. Впрочем, мальчонок вряд ли стоило упоминать.

— Прости, Декин.

— А-а, — он похлопал меня по груди, — ничего страшного. Они сожрут любое говно, что я поднесу им на лопате, и ещё добавки попросят. — Я поднял глаза и увидел, что его взгляд немного потемнел, остановившись на Шильве, которая по-прежнему давала волю веселью. — А наутро, — вздохнул он, — начнётся сложная часть.

— Это не армия. — Даник Тессил, старший из двух братьев, по большей части говорил за них обоих. Как я и ожидал, их внешний энтузиазм к плану Декина наутро испарился, а его брат, Рубин, в основном сурово молчал большую часть разговора. — А это не солдаты. — Даник указал на поляну, где поднимались клубы дыма, и многочисленные негодяи просыпались, чтобы ощутить последствия прошлой ночи.

Декин собрал этих разбойничьих капитанов на небольшой лужайке неподалёку от поляны. К моему удивлению в это августейшее собрание включили и меня. Менее удивительным стал приказ Декина сидеть в сторонке и ничего не говорить, если только он лично не позволит.

Даник Тессил первым поделился своей мудростью, не стоившей и ломаного шека, касательно предложенного мероприятия, и лица остальных присутствующих выражали схожую приверженность к реализму. Дренк Рубщик явно страдал от излишне выпитого эля, но в его покрасневших глазах оставался проблеск проницательности. Как и его племянник, он обладал острым инстинктом выживания, какие бы страсти не вызывал в его родне Декин. С лица Шильвы Сакен всё это время не сходила полуухмылка, через которую то и дело едва не прорывался сдерживаемый смех. Очевидно, веселье, вызванное речью Декина, всё ещё не прошло.

— Да, пока это не армия, — признал Декин. Меня всегда восхищала его способность менять настроения при необходимости. Яростное вдохновение прошлой ночи сменилось целеустремлённой, спокойной убеждённостью. — Но станет ею. Все революции начинаются с искры, от которой разгорается пламя. Мы охотимся на знать и торговцев, а не на керлов. Они знают, кто их настоящие враги. Сколько селян умерло прошлой зимой, потому что их запасы разграбили, чтобы заплатить королевские налоги? Сколько встретит эту зиму с пустыми животами и больными детьми?

— Мы охотимся на знать и торговцев потому, что у них есть деньги, — сказала Шильва, не спуская улыбки с губ. — А у керлов — нет. А ещё у них нет оружия, доспехов и лошадей. Да и у нас всего этого немного.

— Коса или колун убивают не хуже меча, — ответил Декин. — А доспехи полезны только когда надеты. Я не собираюсь бить, когда наш враг готов к битве.

— Так мы убьём этого нового герцога, керлы восстанут в нашу поддержку, и герцогство наше, да? — Шильва выглядела так, будто опять вот-вот рассмеётся.

— А что ещё нам остаётся? — Декин кивнул в сторону, где я стоял без дела, прислонившись к дереву с видом, как я надеялся, беззаботной уверенности. На самом деле моя голова болела от бездумного смешивания эля с бренди, а живот постоянно и тошнотворно крутило в равной мере как от страха, так и от излишеств. — Ты слышала, что сказал парень. Они явятся за нами, Шильва, не сомневайся.

Светловолосая женщина посмотрела на меня, прищурилась, и уже без улыбки стала пристально меня изучать. Я попытался в полной мере вернуть ей взгляд, сохраняя безучастное выражение лица, но в этой женщине сквозила такая уверенность, что я помимо воли моргнул пару раз.

— Дружище, ты что, заманиваешь меня в войну? — спросила она Декина, не отрывая взгляда от меня. В этот миг мой живот несвоевременно решил заурчать, и я почувствовал, как с макушки на лоб покатилась предательская капелька пота.

— Ты же меня знаешь, — сказал Декин. — А я знаю, что ты станешь сражаться, только если светит прибыль. И она будет. На пути в герцогство Эльбин везёт с собой полный сундук золотых королевских соверенов, которые по предписанию короля будет раздавать своим приятелям из знати. Когда мы его захватим, делить будете вы. — Он раскинул руки, показывая, что братья и Дренк попадают под его щедрость. — Я из него не возьму себе ни монеты. Когда всё закончится, вы сможете присоединиться ко мне, чтобы обеспечить наше будущее в этом герцогстве, или вернуться в своё логово, и с моей стороны тут не будет никаких обид. — Он помолчал, чтобы приманка немного повисела перед ними. Треть сундука, набитого золотыми королевскими соверенами, для любого разбойника стоила того, чтобы ради неё рискнуть, поскольку представляла собой шанс исполнить легендарную и редко осуществимую мечту: обеспеченную пенсию.

— И сундук тоже твой паренёк видел? — осведомилась Шильва, переводя взгляд с меня на Декина. Я тут же запаниковал, решив, что придётся озвучить очередную ложь, которую эта чересчур проницательная женщина непременно раскроет. К счастью, у Декина была приготовлена другая байка.

— По-твоему, у меня только один шпион? — Он изогнул бровь, глядя на Шильву. — Я ради этого момента трудился много лет. В этом герцогстве полно тех, кто куда вернее мне, чем какому-то далёкому королю, которого они никогда не видели, или трусливому щёголю, по прихоти случайной капли крови попавшему в герцоги. — Он обвёл взглядом всех и сурово заговорил с непререкаемой властностью. — Даю вам слово, что золото там будет, а вы знаете, что я слов не бросаю на ветер и никогда не нарушаю.

Это, по крайней мере, было правдой. А что до остального — кто знает? Мои многочисленные исследования и бесконечные раздумья о последующих событиях не раскопали ни подтверждения, ни опровержения легендарным соверенам, которые предположительно перевозил новоназначенный герцог. Единственное, что сейчас могу засвидетельствовать с какой-либо уверенностью, так только то, что все присутствующие, и даже явно сомневающаяся Шильва Сакен, поверили нерушимому слову Декина Скарла.

— Где? — спросила светловолосая женщина после недолгой задумчивости. — Когда?

— Замок Дабос, — сказал ей Декин. — Родовое гнездо лорда Дабоса, самого знаменитого и уважаемого рыцаря Шейвинской Марки, который ещё женат на сестре нашего нового герцога. Эльбин захочет заручиться его поддержкой, если уж он собрался управлять этим герцогством. Сомневаюсь, что Дабоса порадует то, как почил герцог Руфон — они вместе сражались в Герцогских войнах.

— Свита герцога наверняка уже добралась до замка, но ему самому придётся задержаться там до пира Высокой Луны. Если уедет раньше, то нанесёт оскорбление своему сводному брату, который так же будет ожидать кучи дорогих подарков.

— Скверно убивать на Высокую Луну, — сказал Дренк Рубщик высоким скрежещущим голосом. — Говорят, от этого восстанут Малициты и станут творить зло по всей земле. — Он уставился на Декина, а потом хрипло и резко рассмеялся. — Хотя мне насрать. За столько соверенов пускай Малициты хоть мою бабку выебут. Мои люди с тобой в этом деле, Декин. Рассчитывай на нас, но… — его тонкое лицо посерьёзнело, — Мне нужно, чтобы ты забыл ту услугу, о которой меня просил.

Декин пожал плечами и беспечно махнул рукой:

— Замётано. Но твой племянник в моей банде не пробудет больше ни дня. Если хочешь, чтобы говнючонок остался жив, то забирай его, и удачи тебе с ним.

Братья Тессил обменялись долгим взглядом. Хотя на мыслительной шкале они находились на пару делений выше обычных разбойников, но всё же двигала ими жадность и мечты об обеспеченной старости. А ещё их, вероятно, беспокоила реакция товарищей-бандитов, если они не ответят на призыв Декина.

— Одна треть золота, — сказал Даник, — и мы первыми грабим замковую оружейную.

— Забирайте, — сказал им Декин, а потом выжидающе обернулся к Шильве. — Твой отец всегда мечтал построить свой торговый дом в Фаринсале, — начал он. — На свою долю ты могла бы купить себе флот.

— Голова моего отца была забита мечтами, — ответила она. От веселья уже не осталось и следа, и если она и считала по-прежнему всю идею шуткой, то уж точно не смешной. — Мечты его в итоге и прикончили, поскольку они склонны пересиливать разум. — Она откинулась назад, и, уступая, вздохнула. — Но многие из моих ребят после твоих чудесных слов уже рвутся с поводка и наверняка пойдут за тобой, с моим благословением или без него. Я пойду с тобой, Декин, но знай, что я отправлюсь домой, как только получу свою долю.

— Разумеется, миледи, — Декин куртуазно склонил голову, — ничего иного я бы и не ждал.

— Замок Дабос сильная крепость, — заметил Даник. — А его хозяин известный солдат. Об осаде не может быть и речи.

— А мы и не собирались этого делать, — уверил его Декин. — Я знаю замок Дабос. Мальчишкой я работал там на конюшнях и неплохо изучил его тайны. Там есть проход внутрь, он скрытый и трудный, но нас прикроют празднования Высокой Луны, и мы окажемся внутри и всё сделаем ещё до того, как они услышат первый сигнал тревоги.

— Потребуется список, — сказала Шильва. — Кого убить, кого пощадить.

— Никаких списков. — Черты лица Декина отразили мрачную уверенность, он говорил тихо, но непримиримо. — Никого не щадим. Все падут, каждый аристократ, солдат или слуга за стенами, а иначе вся затея обречена ещё до начала.

— Лорда Дабоса в герцогстве любят, — сказал Даник. — И простолюдины, и знать. А его невесте нет ещё и восемнадцати лет.

— И её утробу, возможно, уже оживило семя старика. — Голос Декина стал ещё тише, но не менее властным. — С родом Амбрисов должно быть покончено. Все они умрут. Не щадим никого.

— Хочешь мне что-то сказать, юный Элвин?

Для такого крупного человека Декин обладал неприятной способностью появляться за спиной без предупреждения. Я уверен, ему это очень нравилось, почти так же, как задавать неожиданные и неудобные вопросы.

Один взгляд на его спокойное, но настойчивое выражение лица сказал, что попытка сбить его с толку или побушевать будет не только бесполезной, но и опасной. На следующий день после переговоров с другими главарями мы выступили маршем к Болотному озеру. Четыре группы направлялись к точке сбора в деревне под названием Моховая Мельница, двигаясь по отдельности, из опасения привлечь слишком много внимания. Но всё равно такое крупное перемещение злодеев, пусть даже и разъединённое, несомненно привлекало внимание, и поэтому разведчикам отдали приказы обеспечить молчание лесничих и любых других герцогских служителей, с которыми они столкнутся. Также им разрешили разбираться с любыми керлами, которые выглядели слишком пытливыми, или могли побежать к ближайшему шерифу с ценным рассказом. На деле это означало, что Декин выдал разрешение почти всем разбойникам Шейвинского леса убивать и грабить всех подряд по пути на север. Меня удивляло, как такого легендарного защитника керлов ничуть не беспокоит то, что он на них спустил, и его способность читать моё настроение оставалась такой же острой, как и всегда.

— Тебе хватает отваги, когда начинают размахивать клинками и кулаками, — добавил он, шагая рядом со мной, — но в промежутках твои мозги начинают выдумывать всевозможные страхи, особенно если у тебя есть причины для волнений. В общем, выкладывай.

На самом деле мои мозги назойливо беспокоили две причины, и я решил озвучить ту, которую считал менее опасной:

— Герцогский сундук, набитый соверенами, — сказал я голосом, лишённым эмоций, кроме лёгкого любопытства.

— А что с ним?

— Сдаётся мне, что если мы станем солдатами, а не разбойниками, то захват этого герцогства будет дорогим делом. Если мы отдадим все соверены другим бандам, то что останется нам? Разбойники всегда могут пограбить где-нибудь, если придётся, а солдатам, чтобы они и дальше маршировали, нужно платить.

Декин подмигнул, бросив на меня взгляд, и его борода дёрнулась, говоря мне о весёлом удовлетворении.

— Всего лишь день прошёл после моего грандиозного выступления, а ты уже не думаешь, как вор. — Он рассмеялся, добродушно пихнув меня в плечо. — А над этим, конечно, стоит задуматься. Одна из причин, по которой я так долго не делился своим планом, был вопрос, как за всё это заплатить. Потому что ты прав, юный Элвин, солдатам надо платить. И достаточно сказать, что тут всё под контролем. — Он помедлил и, немного нахмурившись, добавил: — Или скоро будет, теперь, когда я знаю, где Гончая преклонила голову.

— Гончая? — спросил я. Незнакомое имя пересилило мою обычную осторожность. Задавать вопросы Декину — всегда плохая затея, особенно без разрешения.

— Не забивай-ка ты этим свою занятую голову, — сказал он, и огонёк в его глазах превратился в предупреждающий блеск.

Я быстро опустил голову, изобразив раскаяние.

— Прости, Декин.

Он тихо фыркнул, но я почувствовал, что он всё ещё смотрит на меня.

— Что ещё Элвин? Я чувствую, что тебя тревожит не только приличная доля добычи.

Так я и знал, что он докопается до обеих причин беспокойства, и вторую озвучивать было намного опаснее. Однако, если уж он направил на тебя этот стальной требовательный взгляд, то отмолчаться бы уже не вышло. Глубоко вздохнув, я оглянулся, убедившись, что никто не услышит.

— Лорайн… — начал я, но он оборвал меня громким хохотом.

— И к тебе приходила, да? — осведомился он, отсмеявшись. — Хотела знать детали наших маленьких бесед, надо полагать? И что она предложила? Серебряный соверен?

— Два, — сказал я, вызвав очередной приступ смеха.

— Тодману она предложила только один, как будто я сообщил бы ему хоть что-то дороже крысиного дерьма.

— Он тебе рассказал?

— Конечно. Уж Тодман-то не станет переживать о том, как заслужить расположение. В отличие от тебя, а?

От неожиданного сердечного порыва мне захотелось выпалить покаянное объяснение, которое он остановил, покачав головой:

— Успокойся, парень. Не впервые Лорайн крысятничает, где не надо. И не в последний. Интриговать у неё получаются лучше всего, а ещё лучше выходит только бесить меня занудным беспокойством. — Его лоб мрачно нахмурился. — Признаюсь, я пока не решил, что делать с ней, когда всё закончится. Если сделать её герцогиней, то в будущем это может вызвать всевозможные осложнения.

— Герцогиней? — от смеси удивления и понимания слово слетело с губ, и я не успел его остановить. Я ведь слышал, как он признавал свои устремления, но поразительно было, что сейчас он говорил о них так открыто. «Так он на самом деле собирается это сделать», — подумал я, и меня передёрнуло от беспокойства, что он может обидеться, но он лишь снова рассмеялся.

— А в чём, по-твоему, заключался весь мой грандиозный замысел, Элвин? Не бывает же герцогства без герцога, а?

На этот раз мне удалось не озвучить весь поток вопросов, вскипевший у меня внутри, и я лишь разинул рот, как хромой попрошайка, которым часто притворялся.

— Ты хотел узнать, как простой бастард осмеливается сесть на место герцога? — осведомился Декин. — Ты думаешь, что король уж точно никогда не потерпит такой произвол. Позволь, я поделюсь с тобой уроками, которые получил от своего отца. Возможно, ты считаешь, что я его ненавидел, и тут ты прав. Да и как мне не ненавидеть человека, который отказался признать моё рождение? Человека, который приговорил своего сына, своего старшего сына, добавлю, к жизни в голоде и насилии. Но ненависть рождается не из безразличия, а из опыта. Я ненавидел его, потому что я его знал.

Моя мать, наверное, не была его любимой среди нескольких женщин, которых он держал в разных домах и замках. Всем давалась должность экономки и платилась разумная плата, поскольку он всегда был щедрым любителем шлюх. У моей матери был острый язычок, который её знаменитая красота не всегда восполняла, но он был достаточно острым, чтобы найти мне местечко, когда я из младенца вырос в безбашенного, раздражающего ребёнка.

Сначала я крутил вертела на кухнях, часами потел перед жаром огня и всё думал, что и сам жарюсь вместе с мясом. Потом я убирал навоз из конюшен, полол сорняки в садах и выполнял любые работы по дому, на какие только меня из-под палки не гнали его управляющие. Разумеется, все они знали о моей крови — это не было какой-то тайной, но никто не говорил ни слова, и уж тем более я. На меня не жалели ни палок, ни кулаков, есть давали помои и заставляли спать среди гончих. Мой отец любил своих гончих. Относился к ним с огромной теплотой и всех знал по именам. Они сбегались к нему, тявкали, лизались, а он раздавал им угощения и добрые слова — слова, которых никогда не говорил мне. Столько лет под его крышей, меня таскали в его свите из замка в замок, и за всё это время мне не было сказано ни слова. Но не поэтому я его ненавижу, хотя считаю, что этой причины уже достаточно.

Моя мать умерла спустя месяц после моего тринадцатого дня рождения. Какая-то болезнь от вздутия в утробе, так мне сказали, а точнее сказали ему, а я стоял рядом, сопя и пытаясь не захныкать. Я думаю, звук моего сопения привлёк его, и это единственный раз, когда он прямо на меня поглядел. Осмотрел меня с ног до головы, всего за миг. «Он уже довольно крепкий», — сказал он управляющему. «Отведи его к сержанту».

Декин замолчал, и, шагая дальше, смотрел куда-то вдаль. Я увидел на его лице отражение неприятных воспоминаний и понял, что это будет редкая, а то и вовсе ни разу не рассказанная история.

Когда он продолжил, то говорил уже с резкой, нарочитой лёгкостью циника от рождения.

— Шесть лет под знамёнами. Мне повезло стать солдатом аккурат, когда снова начались герцогские войны. Если какой-нибудь уебан тебе скажет, что битва — это славная штука, то разрешаю вырезать его лживый язык. И всё же там я получил целую кучу ценных навыков. Резать человеку глотку лучше всего, когда он лежит раненый — надо зажать ему рот ладонью и наклониться над ним, чтобы остальные подумали, будто ты добрым словом облегчаешь ему последние секунды. Я узнал, как часто солдаты прячут самые ценные вещички в сапогах. Помни это, если доведётся когда-нибудь обыскивать поле битвы ради наживы. Но более всего служба научила меня, что знати плевать на жизни тех, над кем они себя поставили. По-настоящему их волнует только удвоенная жажда богатства и власти. Знаешь, маршируя за стенами отцовского замка, я узнал о своей семье куда больше, чем в нём. Оказалось, что всего-то дюжину десятилетий назад родня моего отца почти не отличалась от простых керлов.

Притязания Руфонов на это герцогство появились, когда предыдущий герцог выбрал не ту сторону в споре с каким-то королём касательно прав на воду, или что-то вроде того. Неважно. Важно то, что закончилось всё кровавой резнёй, после которой у обедневшего семейства из Амбриса оказались незначительные притязания на герцогство, которые король решил поддержать, поскольку бедняками управлять легче, чем богачами. Сытое брюхо после жизни впроголодь даёт огромную лояльность. И, что важнее, первый герцог из рода Амбрисов, сэр Милтрам, и сам был бастардом, как ты и я. Всё это записано в истории, если тебе захочется разузнать. А ещё там есть, но не так легко отыскать, что сэр Милтрам, заполучив место герцога, целый год потом разыскивал и убивал любого несчастного хотя бы с каплей крови старого герцога. Готовность сделать необходимое, невзирая на сомнения — издавна одна из отличительных черт моей семьи.

Первый герцог, несмотря на свои жестокие поступки и худородство, понимал нечто очень важное в отношении власти: её можно унаследовать по праву крови, но только проливая кровь можно её по-настоящему завоевать и удерживать. У Самозванца нет ни капли королевской крови, несмотря на все его притязания, но у него за спиной целая армия и неплохие шансы захватить трон у Алгатинетов. Бастарды и раньше высоко возносились в этом королевстве, и так будет и снова.

— Все они умрут, — сказал я как можно более спокойным и безучастным голосом. — Не щадим никого.

— Да. — Он мрачно улыбнулся и остановился, вынудив замереть и меня. — Вот, — сказал он, копаясь в недрах своей накидки из медвежьей шкуры. — Награда за твоё выступление на поляне. Только не разбазарь всё разом.

Он взял моё запястье, протянул свою лопатоподобную кисть и уронил в мою ладонь серебряный соверен.

— Я попросил Герту, чтобы она отказала другим клиентам, когда придём в Моховую Мельницу, — сказал Декин, положив руку мне на плечо, и мы пошли дальше по снегу. — На постоялом дворе для тебя будет отдельная комната. Когда будешь говорить обо мне спустя много лет, юный Элвин, говори хорошее, что бы там ни болтали другие.

Большую часть дня потом мы шли вместе, а он рассказывал о битвах, которые повидал солдатом, о сержанте, которого убил, когда дезертировал из-под знамени, и о своих многочисленных последующих приключениях. Мне нравится думать, что в тот день я узнал от Декина Скарла больше, чем за все предыдущие годы нашего союза. Однако главный урок, который он преподаст мне в очень скором времени, будет заключаться в следующем: все амбиции являются глупостью, когда их не подкрепляет благоразумие.

Моховая Мельница была единственным поселением хоть сколько-нибудь заметных размеров в северных пределах Шейвинского леса. По границам громадного зелёного пространства встречались и другие горстки жалких лачуг, но только Моховая Мельница могла считаться настоящей деревней.

Её правовой статус постоянно оставался нерешённым вопросом, поскольку все деревни в герцогстве должны были получить от герцога грамоту, главным образом для облегчения сбора налогов. Однако поселения в лесу были категорически запрещены, и потому с точки зрения герцогских отчётов, деревни формально не существовало. Несмотря на это жители Мельницы существенную долю ежегодных доходов отдавали лесничим, которые считались самыми ценными клиентами здешних постоялых дворов и борделей. Лесничие следили, чтобы герцог должным образом получал свою долю, и таким образом Моховой Мельнице дозволялось продолжать своё уединённое существование в качестве удобного перевалочного пункта как для разбойников, так и для жителей леса. И хотя в деревне не действовал тот же традиционный запрет на распри, как на Леффолдской поляне, но всё равно её все считали нейтральной землёй между шерифами герцога и злодейским братством, если только те и другие не появлялись там в одно и то же время и в слишком большом количестве.

К нашему приходу уже прибыли многие люди Шильвы Сакен, и дюжина головорезов от Тессилов. Они разбили лагерь вокруг границ деревни или вдоль берега неподалёку от мельницы, давшей название этому месту — огромное колесо уже сковал лёд, покрывший ручей, который вился вокруг поселения от севера до юга.

— Декин, откуда здесь все эти уёбки? — вопросила Иззи Сума́ с крыльца своего постоялого двора. — Вчера целая орда западных дикарей, а нынче ещё и твои подвалили.

Иззи была женщиной мясистых пропорций, ростом почти с Декина и фигурой один в один как он. Предмет, благодаря которому она получила своё прозвище, висел на её шее на толстом кожаном шнурке — тяжёлая сумка, по слухам набитая монетами, и всегда под рукой. Самый большой торговый дом, фактория и мельница принадлежали ей и её многочисленным отпрыскам. Людям из этого сплочённого клана дорожку лучше было не переходить, поскольку те, кто вызывали неприятности на Мельнице, нередко тихо исчезали.

Обычно слоило бы ожидать от Декина каких-нибудь дружелюбных умиротворяющих слов, но сегодня он лишь сам сердито на неё посмотрел:

— Дельце намечается на севере, — суровым голосом сказал он. — И это не обсуждается, Из. — Он снял с пояса тяжёлый кошель и бросил ей. — За неудобства. Мы уйдём через два дня. А до тех пор будем сидеть тихо. За все товары и эль заплатим, но твои пусть сидят дома и не шатаются.

Широкое морщинистое лицо Иззи напряглось от возмущения, и она не спеша изучила содержимое кошелька. В лесу она определённо представляла собой силу, но ей хватало мудрости распознать того, кто сильнее, особенно когда он приходит с деньгами.

— Не хочу ничего знать. — Она фыркнула, туго затянула кошель и отправила его в свою суму. — Что бы там ни было. Шерифы будут разнюхивать, и я не могу гарантировать, что никто из моих людей не заговорит.

— Не будут, — заверил её Декин. — На самом деле я думаю, что шерифа ты снова увидишь ещё не скоро.

Иззи снова фыркнула и прищурилась явно от задетого любопытства, но для этой женщины осторожность всегда побеждала жадность, и потому больше она ничего не спросила.

— Полагаю, ты захочешь большую комнату, — сказала она.

— Да. — Рука Декина хлопнула меня по спине, и остальные прыснули от смеха. — Но не для себя.

— Знаешь, Элвин, — вздохнула Герта, подняв голову с моего живота, и опустила её мне на плечо, — Честно сказать, я ожидала чуть больше воодушевления.

Я провёл пальцем по лбу, чтобы убрать с глаз мокрые от пота волосы, и, запыхавшись, ответил:

— По-моему, три раза — это вполне воодушевлённо.

— Это неплохо, признаю. — Зубы Герты куснули моё ухо, дразняще и восхитительно, но недостаточно, чтобы пробудить во мне новую страсть. — Но всё же, такой юноша, как ты. — Она надула губки. — Однажды меня наняли обучать юного лордишку из Фаринсаля. Той первой ночью его хватило на пять раз. На другой день я едва ходила. — Она ностальгически и соблазняюще хихикнула, поводила пальцами по моему влажному животу и положила ногу мне на бёдра. — Понимаешь, у меня есть стандарты, а на целый соверен можно купить немало. Мне же не хочется, чтобы ты побежал к Декину с болтовнёй о разочаровании, а?

— Я не разочарован. — Я примирительно и очень признательно поцеловал её в лоб. — Просто… устал.

Она снова вздохнула, перестала меня дразнить и устроилась возле меня в дружеских объятиях. Я почувствовал, как она смотрит на меня в темноте, зная, что в нужном настроении её глаза видят почти так же много, как мои.

— Дело не в этом, — прошептала она. — Ты снова думаешь. Бедный Элвин. — Она ткнула пальцем мне в висок. — Там всегда слишком многое происходит. Так что же это? Ты что-то забыл рассказать Декину? Или придумываешь, как наконец разделаешься с Тодманом? — она снова хихикнула, когда я напрягся. — Всё в порядке. Мне он тоже не нравится. Итак… — она настойчиво ткнула в матрас, — в чём же дело?

— Ты знаешь, что планирует Декин?

— Я немного отвлеклась, когда он толкал свою большую речь, но суть потом у остальных выяснила. Он собирается захватить герцогство.

— А знаешь, как он собирается его захватывать? Это ты выяснила?

— Наверное, так же, как мы захватываем всё остальное.

— Он собирается убить всех в том замке. Всю знать, всех слуг. Даже… — Я замолчал: перед глазами с раздражающей ясностью встали образы беременной невесты лорда Дабоса, как они вставали и во время наших недавних забав. Я эту женщину никогда не видел, и даже знать не мог, правда ли старый козёл умудрился её обрюхатить, но это не мешало моему живому уму воображать образы красавицы с фарфоровым лицом и круглым животом, которая лежит мёртвая посреди кучи убитой родни. Все они умрут.

— Ты же убивал и раньше, — сказала Герта. — Как и я, если уж на то пошло. Такова судьба тех из нас, кто не захотел умирать в канаве, в которой родился. Не плачь по знати, Элвин. Они-то по тебе не поплачут.

Она прижалась сильнее, с нетерпеливой настойчивостью возобновила свои соблазны, а потом протянула руку вниз и тихо и удовлетворённо простонала:

— Так-то лучше. Ну вот.

Она начала залезать на меня, когда я вдруг услышал резкий крик за оконными ставнями. Разбойники прибывали всю ночь, и гул их разговоров с вкраплением песен или взрывов хриплого хохота становился всё громче, но тут вскрикнули по-другому, скорее от боли или удивления, чем от шутки. Герта, не обратив внимания, со стоном опустилась, но замерла, поскольку я никак не отреагировал:

— Да ёб твою мать, Элвин…

— Тихо! — сказал я, напрягая слух, когда снаружи донёсся очередной крик. Сначала я решил, что какие-то люди Шильвы ввязались в драку — злодеям такое нравится, когда ночь затягивается или становится скучной. Но в этом крике послышалась дополнительная резкость, пронзительная особенность, говорившая о настоящем, а то и смертельном ранении. Ещё тревожнее был тихий, но отчётливый звон стали по стали. Я почувствовал, как Герта напряглась от следующего звука — резкий, сухой щелчок, который мы оба узнали. Арбалет.

— Бля! — Она вмиг слетела с меня, собирая одежду, и я помчался делать то же самое. Натянул штаны и рубашку, надел сапоги, в спешке царапая ногтями по коже, а снаружи суматоха уже переросла в несомненный хаотичный хор множества людей, вовлечённых в схватку.

— Стой! — прошипел я Герте, которая намного больше меня практиковалась одеваться быстро, и теперь уже мчалась к двери. Я закончил завязывать сапоги и натянул куртку, потом надел ремень, на котором висели мои ножи, и вытащил самый длинный из двух. Герта вооружилась маленьким, но опасно острым серповидным клинком, который держала на случай неприятностей.

— Драка или шериф, как думаешь? — спросила она, и поморщилась, услышав нарастающую какофонию, которую подчёркивало изобилие резких щелчков.

— Для драки слишком много арбалетов, — сказал я, взял её за руку и повёл наружу на лестничную площадку. — И не думай сражаться, беги к лесу. Если разделимся, то доберись до Поляны.

Мы бегом спустились по лестнице и резко встали при виде тел, перегораживавших вход на постоялый двор. Они лежали друг на друге — женщина, видимо из людей Шильвы, судя по татуированным рукам, лежала под дёргающимся мужиком. Ему рубанули по лицу, и я под кровью не сразу узнал Пекаря. Его разрезанные губы шевелились в попытке что-то сказать, но в глазах уже стояла пустота, характерная для быстро приближающейся смерти.

Услышав новые крики и грохот копыт, я перевёл взгляд от умирающего лучника на мрак за дверью. В тёмном прямоугольнике промелькнули фигуры нескольких бегущих людей, а за ними на всём скаку промчалась лошадь. Всего лишь мельком, но я заметил отблеск огня на доспехах, свидетельствовавших о рыцаре, а не о людях шерифа, которые обычно носили дублёную кожу. Ясно, что это значило. Проезжий шерифский патруль мог случайно наткнуться на самодельную армию Декина, но никакой рыцарь никогда не явился бы в Моховую Мельницу, кроме как по особому делу.

— В заднюю дверь, — сказал я, развернулся и потащил Герту по пустому постоялому двору, в котором царил беспорядок, отбрасывая в стороны перевёрнутые столы и поскальзываясь на пролитом эле. К счастью, у заднего выхода новых трупов не было, в отличие от улицы за ним. Несколько тел валялись на земле, на покрытых инеем корнях грунтовой дороги темнела кровь. Только половина из них была разбойниками, остальные — деревенские, которых порубили без разбора. Я смотрел на них, пока взгляд не остановился на крупном теле, которое я узнал. Даже после смерти Иззи цепко держалась за свою суму, содержимое которой высыпалось и теперь кучами лежало рядом в луже крови. Куда хуже были два тела поменьше, лежавшие рядом. Герта всхлипнула, когда мы подошли ближе.

Смерть часто крадёт с лиц красоту, но бледные, овальные черты Эльги, слепо уставившейся в небо, оставались симпатичными. На ней лежало тело Уффеля. Судя по его рваной одежде и их неестественно выгнутым конечностям, я заключил, что он бросился на неё в тщетной попытке защитить от копыт мчавшейся лошади.

Оторвав от них взгляд, я посмотрел в другую сторону, а потом потянул Герту за руку, и мы быстро перебежали через дорогу. Обогнули домик и, услышав фырканье и звон скачущих лошадей, перебрались через стену в свинарник. Пригнувшись, мы слышали, как мимо промчались лошади, а вокруг не прекращались звуки сражений и убийств. Вскоре свиньи стали протестующе визжать, заставив нас двинуться дальше. Спустя несколько безумных перебежек из одного укрытия в другое, мы оказались в узком пространстве между домиком и сараем. До манящего рая леса оставалось всего пару десятков ярдов.

Лес освещало мерцающее зарево из деревни, а значит, многие строения там уже полыхали. Хор криков сзади также указывал на то, что битва быстро превращается в резню, и мне совершенно не хотелось на неё смотреть.

— Пошли, — прошептал я, покрепче сжал руку Герты и побежал к деревьям. Я успел сделать лишь несколько шагов, когда её ладонь вдруг обмякла, и Герта резко охнула. Обычно годами отточенный инстинкт заставил бы меня отпустить её руку и бежать дальше, но сложно оставить женщину, с которой только что трахался несколько часов.

Резко остановившись, я развернулся и почувствовал сильное облегчение, увидев, что Герта всё ещё стоит. Однако безжизненно поникшие плечи и голова говорили о другом. Спустя секунду я заметил оперение, торчавшее в центре её груди. Арбалетный болт пригвоздил её к деревянной стене сарая позади. Навсегда останется загадкой, почему я не слышал звона тетивы, но долгие годы с тех пор научили меня, что посреди бойни чувства многое пропускают.

Услышав треск во́рота, я перевёл взгляд с обмякшего, словно тряпичная кукла, трупа Герты на человека в дюжине ярдов от меня. Он был одет в старую плохо сохранившуюся кольчужку, бурая ржавчина которой контрастировала с недавно начищенным нагрудником. Под неподходящим по размеру шлемом виднелось бледное безбородое лицо, покрытое по́том, несмотря на прохладу. Он, продолжая крутить ворот своего арбалета, встретился со мной взглядом, и я увидел, какие у него блестящие перепуганные глаза, по которым понял, что этот юнец немногим старше меня. Юнец, который, несмотря на страх, уже по меньшей мере один раз сегодня убил. А ещё, сместив взгляд, я увидел, что он уже наполовину натянул тетиву арбалета.

Рука Герты выскользнула из моей, и я бросился в атаку, подняв за собой облако снега, а из моего горла утробным рыком вырывалась дикая ярость. Более опытный воин бросил бы арбалет и достал бы кинжал. Но этот солдат, как я увидел, подбежав к нему, был всего лишь испуганным мальчишкой, даже младше, чем я сперва подумал. Надо отдать ему должное, он умудрился вставить тетиву в замок до того, как я до него добрался, но болт, который он достал из колчана, отлетел прочь, когда я низко пригнулся, а потом взвился вверх, вонзив нож ему под подбородок. Я прыгнул, обхватил его рукой и уронил, не выдёргивая нож, и в падении заталкивал его всё глубже — от удара клинок вошёл ему прямо в мозг.

Он дёрнулся подо мной, кашлянул, брызнув мне на лицо кровью, и замер. Я слез с него, быстро осмотрелся в поисках других солдат и, никого не увидев, схватил мёртвого паренька за ноги и потащил его в сарай. Я не был знаком разнообразными ремешками и застёжками, с которыми нужно разобраться, чтобы сначала снять, а потом надеть нагрудник, так что понадобилось несколько минут лихорадочной возни, прежде чем удалось прикрыть свою грудь этой хитрой приспособой. Со шлемом оказалось попроще, и я подумал, что на мне он сидит лучше, чем на владельце. Не зная, сколько у меня осталось времени, я оставил прочие части снаряжения парнишки, за исключением кошелька с жалкими восемью шеками, колчана и арбалета, который подобрал на снегу, выбежав из укрытия.

«Не беги», — сказал я себе, и постарался изобразить что-то похожее на солдатскую выправку, ковыляя по снегу нарочито прихотливым курсом в сторону тёмной стены леса. Вокруг были уже и другие — алебардщики в красно-золотых ливреях, которых я в прошлый раз видел на казни герцога: люди короля. Они прочёсывали окраины деревни, то и дело останавливаясь, чтобы проткнуть любого лежачего, которому не посчастливилось перед ними дёрнуться.

Эта оконечность Моховой Мельницы по мере приближения к лесу немного поднималась, и отсюда открывался хороший обзор на центр деревни. Большую её часть закрывал дым от полыхающих домов. За исключением нескольких зданий поодаль, все строения там уже горели, создавая жуткий спектакль движущихся теней над сценами различных ужасов.

Я увидел одного человека из клана Шильвы, который еле ковылял, размахивая топором в круге вооружённых мучителей. Огромный косматый мужик впечатляющего роста с каждым безрезультатным взмахом топора издавал кличи на диалекте Фьордгельда, и эти крики превратились в визг, когда один солдат бросился вперёд и вонзил наконечник алебарды ему в ногу. Остальные расхохотались и тоже бросились вперёд, поднимая и опуская алебарды и секачи.

— Не стой, разинув рот, болван!

Я тут же обернулся и увидел рядом бегущего по снегу коренастого алебардщика. Я испытал приступ благодарного облегчения за последний кашель мёртвого арбалетчика, поскольку кровь, наверное, настолько скрыла черты моего лица, что его товарищ не узнал меня в темноте.

— Вали того уёбка! — крикнул он, указывая на что-то у деревьев.

Проследив за его рукой, я разглядел в качающихся тенях леса бегущую фигуру — длинноногий человек, который двигался весьма быстро. В банде мало кто обладал таким ростом, и я не раз видел, как он бегает, поэтому сразу узнал убегающего Конюха.

Я не стану утверждать о каких-либо колебаниях касательно моих дальнейших действий. Не стану, дорогой читатель, оскорблять твою проницательность, притворяясь, будто испытывал душевные муки или нежелание, поскольку мне кажется, ты уже понял состояние моей души в этом повороте нашей истории. Однако, да будет известно, что я не испытывал никакого удовольствия, когда взял из колчана арбалетный болт и уложил его на ложе. И не смаковал удовольствие, когда поднимал и нацеливал оружие: блестящая полоска зазубренного наконечника болта метила на снег, пока не совпала с убегающей тенью Конюха. Несмотря на все его недостатки, на утомительные верования и бесконечные проповеди, он был одним из нас, и мне больно было спускать этот болт. Разумеется, не так больно, как ему.

У меня не было особых навыков или опыта в обращении с арбалетом, но мы с Эрчелом довольно часто играли ворованным, и основы я знал. А ещё, полагаю, близость неминуемой смерти всегда оттачивает навыки, если только удастся справиться со страхом, чтобы не тряслись руки.

Болт пролетел по небольшой дуге, попал Конюху в плечо, и он рухнул на землю к удовлетворению моего нового товарища.

— Зоркий глаз, в кои-то веки. Пошли. — Пробегая мимо меня, он хлопнул меня по плечу. — Дам тебе половину любого добра, что у него есть.

Я чуть медленнее пошёл по его следам в снегу, постоянно крутя головой и проверяя, нет ли поблизости других солдат. К счастью, когда я добрался до Конюха, ближайший из них маячил примерно в сотне шагов.

— Ещё остались силы драться, а? — весело заметил алебардщик, уклоняясь от пинка длинной ноги Конюха. Тот уставился на нас перекошенным от ярости и боли лицом. Красный наконечник болта торчал из плеча, а обмякшая рука бесполезно болталась. Другой он вцепился в нож и периодически пытался встать и броситься на солдата, но боль вынуждала его рухнуть обратно.

— Заклинаю вас, мученики, — услышал я его хрип, — даруйте мне силу сразить неверных.

— Набожный разбойник! — удивлённо обрадовался солдат. — Прости, друг. — Он шагнул вбок и врезал древком алебарды Конюху по голове. — Мученики нынче не здесь. Только мы явились вершить правосудие.

Вся весёлость резко слетела с его лица, и он нанёс очередной удар, на этот раз по сгорбленной спине Конюха — судя по звуку, достаточно сильно, чтобы сломать ребро.

— И ты же не станешь утверждать, что это не заслуженно? — Он скривился в ухмылке от злобного наслаждения и снова опустил древко алебарды, породив очередной глухой хруст ломающейся кости.

— Подержи, — сказал он, передавая мне алебарду, и вытащил из ножен на поясе фальшион. — Чтобы назад его труп не тащить. — Он поставил сапог на спину Конюха, заставив его распластаться, и поднял фальшион двумя руками. — Друг, если хочешь последний раз помолиться, то сейчас самое время.

Он повернулся ко мне и заговорщически подмигнул, явно собираясь срубить голову Конюха с плеч, как только тот заговорил бы. Но тут новый взрыв пламени из деревни полностью осветил моё лицо, и солдат озадаченно замер.

— Они уже схватили Декина Скарла? — спросил я. Солдат моргнул, и я увидел, как на него нахлынуло понимание. Он успел наполовину повернуться ко мне, но не смог увернуться от моего удара, и я вогнал острое лезвие алебарды ему в лицо. Я горжусь тем ударом, которого хватило, чтобы стальной наконечник пробил кость и хрящи так глубоко, что перерубил хребет. Солдат на конце оружия обмяк, и под его весом древко вырвалось из моих рук, а я тем временем зыркал по сторонам, высматривая, не видел ли его кончину кто-нибудь из его товарищей.

— Неблагодарный, — сказал слабый от боли голос.

Конюх лежал на спине, из его рта вырывалось дыхание с алыми каплями, и снег под ним темнел от крови, текущей из его раны. Несмотря на боль, он обескураживающе пристально смотрел на меня. Глядя на него в ответ, я подумал было принести объяснения или даже извинения, но знал, что они станут лишь оскорбительной скороговоркой для умирающего человека. Вместо этого я нагнулся, чтобы подобрать фальшион солдата, а потом присел возле Конюха.

— Они его схватили? — спросил я. — Декина.

Он со стоном вздохнул и кивнул. Его слова вылетали прерывистыми, наполненными болью хрипами:

— Сняли пикеты… сначала, тихо… Никто не знал, что… происходит, пока не начали арбалеты… Потом они были… повсюду. Слишком много, не справиться…

Он обмяк, глаза расфокусировались, и я потряс его.

— Декин, — настаивал я.

— Он сражался… убил нескольких… а потом высокий рыцарь… защитник… пришёл.

Я бросил ещё взгляд на деревню, выискивая высокую фигуру в доспехах среди клубов дыма и мерцающего мрака.

— Болдри, — выдохнул я. — Он здесь?

— Со своими рыцарями… и не только. Он сбил Декина… посохом. Даже не стал… вытаскивать меч. Потом его люди… связали его. А всех остальных… — Конюх снова обмяк, глаза ещё сильнее погасли.

— Юстан? — потряс я его. — Лорайн?

— Не видел. Я побежал… — Я увидел проблеск стыда в его угасающем взгляде. Почувствовал, как выходит из него сила, и его голова упала на снег. — Я осрамился перед мучениками… страхом своим… — Руки его вздрогнули, так слабо, как крылья раненой птицы, пытающейся взлететь. — Умоляю вас… святые мученики… блаженные Серафили в благодати своей… узрите моё раскаяние и примите душу мою… Не откажите мне в портале…

Он продолжал бубнить свои молитвы, руки всё сильнее взметались, а голос становился всё громче. Я уже видел такое раньше — люди находили последние запасы сил на пороге смерти, перед тем, как она их забирала. Он мог ещё минуту или две разглагольствовать, привлекая ненужное внимание. А ещё, если бы я оставил его в живых, то какой-нибудь солдат мог бы выпытать из него знание, что не все члены банды Декина умерли этой ночью.

— Тс-с, — сказал я, положив руку на лоб Конюха, удерживая его на месте. — мученики и Серафили знают, что у тебя на сердце.

Я думаю, это улыбка выдала моё намерение, поскольку, когда я ему улыбался, кроме как в насмешку? Лицо Конюха посуровело и приняло выражение, которое я видел чаще всего: холодное, разочарованное осуждение.

— Неблагодарный, — тихо, но тщательно выговорил он это слово.

Я приставил лезвие фальшиона к его шее, и улыбка соскользнула с моих губ.

— Да, — сказал я.

Забежав в лес, я выбросил арбалет, а следом нагрудник и шлем. Мне нужно было пробежать много миль до рассвета, а с таким весом я бы не смог этого сделать. Но фальшион оставил. У него был приятно увесистый клинок, и, судя по лёгкости, с которой он вскрыл шею Конюха, острое лезвие, которое мне ещё пригодится. Перекинув на груди пояс солдата так, чтобы фальшион оказался на спине, и ногам ничего не мешало, я побежал. Вскоре пошёл снег, довольно густой, который пролетал через деревья и укрывал землю. Двигаться по нему было труднее, зато утешало, что следы скоро заметёт, и любая погоня замедлится. Но всё равно я бежал, сломя голову, и вслушивался, не раздастся ли вдалеке лай собак. Следы-то снег, может, и скроет, но не запах потного юноши, покрытого кровью.

Я ещё в раннем детстве понял: чтобы убежать от погони, нужно отдаться своим страхам. Когда смерть кажется неизбежной, тело отвечает всеми укоренившимися инстинктами, придавая силу и скорость, обычно недоступные простым смертным. Я совсем не пытался сохранять равномерный темп, позволяя панике заставлять меня бежать со всех ног, и в моей голове ярко разыгрывались недавние сцены резни. Как ладонь Герты внезапно обмякла в моей, как истязали человека с топором, конец Конюха — как он захлебнулся от крови, когда глубоко вонзилось лезвие фальшиона. И вдобавок ужасы, которых я не видел, но знал, что они имели место посреди спалённых развалин деревни. В последующие годы я выяснил многое из того, что случилось во время Резни на Моховой Мельнице, как её называют в истории, и всё там оказалось даже хуже, чем в воспалённых фантазиях моего охваченного ужасом мозга.

Со временем я узнал, что братьев Тессил загнали в амбар, и некоторое время они храбро сражались. Когда амбар подожгли, они бросились в атаку в пылающей одежде и с горящими волосами. Рубин умер быстро, а Даника схватили и заставили смотреть, как солдаты по-всячески надругались над трупом его брата. Истории разнятся, но большинство сходится на том, что Даник встретил свой конец, когда его повесили на крыльях мельницы, используя внутренности Рубина в качестве верёвки.

Шильвы Сакен не было той ночью среди многочисленных жертв. Однако большей части её дикарского клана не так повезло, как и жителям Моховой Мельницы. Тех, кого не убили во время первого приступа, прикончили при попытке сбежать, либо согнали в огороженный загон. Наутро шериф зачитал герцогский указ, объявлявший их самовольными поселенцами на герцогских землях, и, следовательно, подлежащими обязательной службе по найму.

Примечательно, что среди выживших той ночью оказались плохо организованные восточные разбойники. По всей видимости, родня Эрчела очень не спеша двигалась от Леффолдской поляны к Мельнице, и, благодаря своей лени избежав смерти, вскоре растворилась в лесах и вернулась в свои обычные охотничьи угодья. По крайней мере, так рассказывали.

А что до Декина, дорогой читатель, так его судьбу ты узнаешь в свой черёд, поскольку она неразрывно связана с моей.

Все эти неприятности мне открылись позже, но той ночью меня заставляло бежать моё живое воображение. Лёгкие горели огнём, ноги болели, а ступни и ладони посинели от холода, но я всё равно бежал. Усталость в итоге меня свалила, когда снег, наконец, стих, а небо, мелькавшее за деревьями, приобрело чуть менее тёмный оттенок серого. Мои ноги подкосились, и я ничком рухнул в сугроб. Кожа уже слишком остыла, чтобы чувствовать, как снег царапает по лицу. На миг я совершенно не мог двигаться, и уже испугался, что могу задохнуться, но потом собрался с силами и перевернулся на спину. Глядя вверх на хаотичное переплетение укрытых снегом ветвей, я наблюдал, как, словно из кипящего чайника, поднимается пар моего дыхания.

С отдыхом неотвратимо пришла боль, как только к онемевшим конечностям вернулась чувствительность и дало о себе знать напряжение от бега. Больно оказалось настолько, что я даже закричал, но всё равно почувствовал признательность, поскольку боль придаёт сил. Я знал, что надо вставать. Знал, что лежать там означало бы смерть. Но всё же искушение было сильным, поскольку боль быстро утихла в согласии с затуманившимся зрением и померкшими страхами, ведь никакой разум не может вечно пребывать в страхе. И уже скоро ледяная насыпь снега, на которой я лежал, стала напоминать тёплый матрас, подобный тому, который я делил с Гертой всего лишь несколько часов тому назад.

Образа трупа Герты, которая, как тряпичная кукла висела на стене сарая, хватило, чтобы сдвинуть меня с места, поскольку к стихающей боли он добавил гнева. «Она этого не заслужила», — повернувшись, подумал я и сунул руки в снег, чтобы встать. Вообще, вопрос казался спорным. Герта была опытной и увлечённой воровкой, а ещё шлюхой, да и нож в дело пустить не стеснялась. Но всё равно, она обладала своей особенной добротой. Более того, она была семьёй — во всяком случае, такой семьёй, на которую мог рассчитывать кто-то вроде меня. Так же как Пекарь, Шнур, Лорайн, и даже Тодман, которого я собирался однажды убить. А теперь они все уже, скорее всего, трупы, если им повезло.

Застонав от боли, я выпрямился и заковылял вперёд. Последующее путешествие состояло из голодных дней и страшных, холодных ночей, когда я не смел зажечь огонь. Даже зимой можно ставить ловушки на кроликов и зайцев, но не получится перемещаться по лесу и одновременно жить за его счёт. Моя еда состояла лишь из кореньев, выцарапанных из замёрзшей земли, и редких схронов орехов, сложенных неудачливой белкой. От такой скудной еды сводило живот, но она спасала меня от настоящей голодной смерти, пока я не добрался до Леффолдской поляны.

Издавна у разбойников вошло в привычку оставлять на поляне тайник с припасами, чтобы застраховаться на случай, подобный этому. Всё лежало за большим сдвигавшимся камнем посреди развалин в лесу к западу от амфитеатра. Обычно сдвинуть камень можно было за секунду-другую, но в моём ослабленном состоянии у меня на все усилия ушёл, казалось, час, если не больше. Дюйм за дюймом камень мучительно скрежетал по замёрзшей земле в ответ на мои жалкие потуги, пока наконец мне не удалось протиснуться в щель и добраться до сокровищ внутри. Те запасы не назовёшь изобильными: немного сушёного мяса и глиняные горшки с солёным луком, ягоды, да маленький бочонок эля. На всём вместе целая банда и дня бы не продержалась. Но для меня тогда это был щедрый пир, на который я бросился с жадной страстью.

Голод оказывает на тело любопытный эффект, заставляя желудок бунтовать, когда ему дают обильное питание. Как следствие, мне пришлось вскоре исторгнуть большую часть того, что я съел. После этого я долгое время валялся рядом с укрытием, стонал от боли в животе и то и дело пронзительно хохотал от неожиданной новизны своего выживания. Мне было бы приятно сообщить, что это был единственный случай, когда я испытал глубокое удивление, обнаружив себя до сих пор живым, но, как ты увидишь, это было бы очень далеко от истины.

Той ночью холод опустился с такой захватывающей дух силой, что я, несмотря на опасность, позволил себе развести огонь. Сложив небольшую кучку веток и растопки в овальном центре древней каменной чаши, я ударил кремнем, надеясь, что окружающие ярусы скроют свечение. Тайну о Леффолдской поляне тщательно охраняли, но кто знает, что удалось выпытать у захваченных в Моховой Мельнице? Оказалось, что мне пришлось справляться с искушением задержаться здесь, сдаться на милость фантазии, будто бы это древнее место дарует какую-то сверхъестественную защиту. Но Декин был прав: это всего лишь груда старых камней, местоположение которой вполне возможно уже сдали людям шерифа или ужасному сэру Элберту Болдри.

Пока я бежал, моему охваченному страхом разуму огромный королевский защитник казался всё больше и больше, принимая поистине чудовищные размеры и вызывая неприятные сны вовремя моих кратких попыток поспать. «Кто выступит с оружием в руках на защиту этого предателя?», — вопрошал он из-за своего забрала, поднимая капающую голову, вот только не герцога Руфона, а его непризнанного бастарда, которая дёргалась и разбрызгивала кровь. Разумеется, в день, когда умер герцог, всё было не так. Я никогда не видел сэра Элберта в таком ракурсе, и не слышал его голос, и никаким способом не мог узнать, похож ли тот на этот хриплый, почти нечеловеческий скрежет, доносившийся из шлема. Но моё воображение всегда было изобретательным садистом. А той ночью на Леффолдской поляне, когда я скрючился возле своего жалкого костерка и отдался сну, говорила голова Декина.

«Ты сбежал», — сказал Декин. Он смотрел на меня трупными глазами, серыми зрачками в молочно-белых шарах, которые каким-то образом сохранили свою пронзительность, которой обладали при жизни. В его тоне звучали нотки сожаления, а не обвинения. «Почему ты сбежал, Элвин? Разве я не был всегда справедлив к тебе? Ты бы погиб, если бы не я, но всё же ты убил Конюха и просто сбежал…»

Я проснулся, продрогнув до костей — и лишь частично из-за того, что мой костёр за ночь потух, превратившись в чёрный обугленный круг. Усевшись, я прислонился спиной к стене арены и оглядел огромную пустую чашу своего убежища, которое совсем недавно было забито празднующими злодеями. Сейчас оно казалось больше и намного холоднее. И всё равно я снова почувствовал искушение задержаться здесь. Если уж я сбежал, то и другие могли. Возможно, они спешат сюда, и мы встретимся, печальные, но счастливые оттого, что выжили. Если их окажется достаточно много, то родится новая банда, банда Элвина, побеги наследия Декина…

Мои абсурдные грёзы развеялись, когда я горько усмехнулся и покачал головой.

— Никто не придёт, — сказал я сам себе. Сказал вслух, поскольку, а почему бы и нет? — Если кто-то и умудрился сбежать, то он побежит в другое место.

Я вспомнил, что родня Эрчела не попала под резню, а значит, в восточных лесах меня, возможно, ждало убежище. Не очень-то радовала перспектива оказаться в шайке из тех, кто, возможно, той же крови, что и Эрчел, но ещё меньше радовала перспектива смерти в одиночестве от голода или холода в глубинах леса. Пока я сидел в печальном бездействии, на ум пришла другая мысль, рождённая наверняка недавно пережитым кошмаром. «Они схватили Декина живым».

До замка Дабос можно добраться, если я запасусь провизией и буду избегать дорог и поселений. И уж наверняка королевский защитник именно в замок Дабос отвезёт свою добычу на суд герцога.

— И что же, — насмешливо вопросил я, — ты будешь делать, когда доберёшься туда?

«Там есть проход внутрь», — пришёл ответ от какого-то предательского идиота глубоко внутри. «Тот, о котором нам рассказывал Декин».

— Нет! — я вскочил на ноги, стиснув зубы, и так быстро затряс головой, что в глазах потемнело. — Ни за что, блядь!

«Почему ты убежал?», — спросил предатель, выставляя дёргающуюся, капающую голову Декина на передний край моих мыслей. «Разве я не был всегда справедлив к тебе?»

Я захлопнул глаза и крепко скрестил руки на груди, чувствуя, как нарастает непреодолимое стремление. Я часто размышлял о том, что, среди прочего, человеческое существование отравляет склонность к зависимостям. Кто-то проживает жизнь рабом выпивки, одурманивающих трав, искушений плоти или же иллюзорных обещаний карт или игральных костей. Моей же основной зависимостью всегда оставались позывы к неблагоразумным действиям, страсть к драматическому течению, неутолимая жажда неожиданных поступков. Я целый час, если не больше, сражался с предательским голосом, требовавшим вспомнить каждое доброе или ободряющее слово, которое Декин говорил в мой адрес, и при этом игнорировать все тычки, угрозы и нечастые побои, но всё без толку.

Уже собирая узелок в путешествие, я говорил себе, что эта миссия родилась исключительно из чувства любопытства. Мне хотелось выяснить судьбу Декина, вот и всё. Разве не заслужил он хотя бы того, что его конец будет засвидетельствован? Спасение ведь было фантазией, причём смертельной. Впрочем, долгие дни тяжёлого путешествия и одинокие ночи неизбежно привели к размышлениям, а те в свою очередь породили планирование. «Его запрут в подземелье и, даже если я проберусь за стены, как его освободить? В подземельях есть замки, так что нужны ключи. У кого эти ключи? У тюремщика, который, наверное, склонен к пьянству, или, ещё лучше, не против подкупа. Но как подкупить человека, если у меня нет ни гроша? Укради, ебанько…»

И так далее. За долгий поход до замка Дабос мой разбойничий разум разработал и отверг множество планов освобождения Декина Скарла. Я знал, продумывая их, что это глупость наихудшего пошиба, из-за которой многообещающего и способного парня очень быстро подвесят рядом с его наставником. Несмотря на бесконечный шёпот предательского голоса и на всё более запутанные схемы, которые он создавал, я совершенно точно знал, что шагаю навстречу своей погибели и на самом деле никогда больше не увижу Декина Скарла.

Я ошибался по обоим пунктам.

— Выступит ли кто-нибудь с оружием в руках на защиту этого предателя? — Голос лорда-констебля звонко разносился в холодном утреннем воздухе. В ответ собравшиеся керлы и горожане лишь немного поворчали. В шёпоте и бормотании я услышал капельку гнева и даже несколько молитв мученикам, но никаких открытых криков неповиновения, и уж точно никто не собирался принять вызов констебля. Среди нескольких десятков зевак, столпившихся тем днём перед эшафотом, никто не вышел вперёд и не поднял оружие в защиту Декина Скарла. Он стоял на коленях на краю помоста, оборванный и истекающий кровью, туго обмотанный тяжёлыми цепями. Его бороду и волосы сбрили, и теперь его лицо представляло собой поразительное зрелище из шрамов, струпьев и разноцветных синяков. За его спиной стоял рыцарь впечатляющего роста, закованный в латные доспехи, которые ярко блестели, как и медный орёл, выгравированный на кирасе.

«Орёл, а не пламя», — подумал я, осматривая рыцаря. Значит, это не знаменитый сэр Элберт Болдри. Взгляд на помост — там стояла четвёрка королевских солдат в ливреях роты Короны, но больше никаких рыцарей. По неизвестным причинам королевский защитник в этот день не присутствовал.

В замок Дабос я прибыл тем самым утром — приковылял по ледяной дороге, разбитой колёсами, — и обнаружил, что ради грядущего представления собралось уже огромное количество людей. И тут не нужно было выведывать информацию или задерживаться поблизости от сплетничающих незнакомцев. Причина их присутствия была у всех на устах: сегодня они увидят смерть самого Короля Разбойников.

Как и у замка Амбрис, за стенами Дабоса располагалась кучка лачуг, и эшафот соорудили на широком участке травы, отделявшей их от замка. Трава была скошенной, и я заключил, что это место обычно используют для турниров или ярмарок. Количество зрителей говорило о том, что их тут намного больше, чем могло бы набраться из хижин или из самого замка. А судя по их накидкам и походным сумкам, я решил, что они прошли несколько миль, только чтобы увидеть приговор Декину Скарлу, да ещё посреди зимы.

— Щас он на короля не очень-то похож, а? — услышал я, как один парень в толпе шептал своему соседу. Пока я пробирался через толчею, отовсюду доносилось множество подобных комментариев. Одни шутили или озвучивали едкие замечания. Другие негромко вспоминали прошлые встречи с Декином Скарлом, и их голоса окрашивало увлечённое удовлетворение. Ни разу я не услышал слов симпатии и не увидел пролитых слёз. Несмотря на всю славу и редкую чисто прагматичную щедрость, Декин оставался разбойником. И такая судьба — заслуженный итог для таких как он, как всегда было, и как всегда будет.

Я проталкивался вперёд, пока толпа не стала слишком плотной. Однако я подобрался довольно близко, чтобы видеть лица людей на помосте и слышать каждое сказанное слово.

— Смотри, предатель! — выкрикнул лорд-констебль, поворачиваясь и указывая на склонённую голову узника. При менее зловещем событии констебль — тощий человек с длинными руками и ногами — выглядел бы комично, несмотря на громкий голос. То, как хлопал его длинный плащ и взмывали кисточки на шлеме, напоминало прыжки мартышки на ярмарке. — Смотри, все жители этого герцогства знают о твоей измене, — негодовал он, — ведь ни один не поднял руку на защиту твоей ничтожной жизни!

Его резкость и почти маниакальная экспрессия выдавали человека, который явно наслаждается как своей работой, так и славой, что приходит с ней. На этом этапе он встал в мелодраматичную позу, вскинул голову и взмахнул рукой перед толпой. Если бы всё это видела Лорайн, то наверняка рассмеялась бы от профессионального презрения.

Я поискал её на помосте, но там помимо Декина других пленников не было. Зато на зубчатой стене над замковыми воротами виднелась длинная вереница голов на пиках. Я мог только поверхностно на них глянуть, но все они уже слишком сильно разложились, и никаких знакомых черт было не разглядеть. Я заметил одну голову с длинными волосами, развевавшимися на ветру, но на таком расстоянии невозможно было понять, есть ли в этих локонах медный оттенок.

— Слишком долго этот человек наводил ужас на добрый люд нашего герцогства, — продолжал констебль. — Ведь он осуждён перед простолюдинами, Короной и Ковенантом за такое количество злодеяний, что только на их перечисление ушёл бы целый день и ночь. Но, добрые люди, знайте, что сегодня его наказание определено не его преступлениями, но его предательством. Да будет известно, что этот, — губа констебля скривилась, и он махнул рукой в сторону Декина, указывая обвиняющим пальцем, — бесполезный пёс не удовольствовался простым грабежом и кровавыми убийствами, но ещё сильнее приговорил себя через подлую измену Короне. Этот человек преднамеренно напал на представителя Короны и ограбил его, самого́ королевского гонца. Кроме того, были представлены веские доказательства того, что он вступил в сговор с мятежником-предателем Магнисом Локлайном, широко известным как Самозванец, дабы разжечь в этом герцогстве жестокий бунт. И сделал он это, чтобы отомстить за справедливую казнь своего отца, предателя и лжегерцога Руфона Амбриса. Я спрашиваю вас, добрые люди Шейвинской Марки, был ли когда-либо другой человек, который больше бы заслуживал справедливой казни?

Констебль с этим вопросом широко раскинул руки, несомненно, ожидая какого-нибудь рёва или кровожадного одобрения. Вместо этого ответом стал одобрительный шёпот и ворчание от предвкушения, подчёркнутые покашливаниями и нетерпеливым бормотанием. Я увидел, как лицо констебля сердито дёрнулось в замешательстве, а щёки стали покрываться румянцем, оттенок которого вскоре стал более насыщенным, когда с помоста донёсся новый звук.

Декин дёрнул головой, брызгая кровью из ран на передние ряды толпы. Сначала я подумал, что у него начался приступ кашля, а потом, по мере нарастания хрипов из его горла — что это какая-то истерия. А затем он полностью поднял голову, открыв лицо, изрезанное шрамами и обугленное ожогами, но при этом застывшее в маске искреннего веселья. Декин Скарл смеялся.

— Утихомирьте эту свинью! — бросил констебль, величаво указав на рыцаря, который стоял позади Декина. Однако рыцарь, вместо ожидаемого удара по голове пленника, лишь чуть наклонил голову и, молча, пристально посмотрел на констебля из-за забрала. Я увидел, как его узкое лицо констебля побледнело, хотя на нём и отразилась ярость. Это, как я знал, был признак человека, который борется со своей гордостью. Как главному представителю Короны из присутствующих здесь, власть над этим разбирательством принадлежала ему, но его только что открыто проигнорировали. Его статус требовал, чтобы он высказал замечание, но перспектива делать замечания этому рыцарю явно совсем его не привлекала. К счастью, решать ему не пришлось, поскольку смех Декина сменился речью.

— Если нужно, убей меня за правду, — сказал он констеблю. Слова с его распухших и потрескавшихся губ слетали хрипом, который всё же доносился до моих ушей. — Я не отрицаю, что заслуживаю это. Но не убивай меня за ложь, бесполезный кусок говна.

Констебль довольно долго переводил взгляд с Декина на упрямого рыцаря и обратно. Наконец усиливающийся гул кашля и раздражённого бормотания из толпы напомнил ему, что надо ещё завершить казнь.

Глубоко вздохнув, констебль повернулся обратно к толпе, и кисточки на шлеме снова взметнулись.

— Да будет известно, что наш сюзерен, великий король Томас, первый своего имени, превыше всех заслуживающий благодати Серафилей — человек милосердный и сострадательный, даже в отношении самых подлых. Ни один подданный, будь он благородной или низкой крови, не будет предан смерти без возможности очистить душу. — Он замолчал и взмахнул рукой в сторону задней части помоста. — Пусть выйдет причастник Анкред, назначенный капеллан замка Дабос, чтобы мы услышали завещание предателя.

Причастник Анкред — высокий мужчина в летах с длинной седой бородой — нерешительно доковылял к Декину. Он так сильно горбился, что казалось, стои́т он лишь благодаря посоху, в который вцепился покрытыми пятнами руками. В обвисших морщинах его лица я не увидел особого рвения к задаче, и даже наоборот заметил проблеск страха в слезящихся глазах. Остановившись возле Декина, он заговорил таким тоненьким писклявым голосом, что большинство присутствующих эти трели расслышать не могли.

— Расскажи о своих прегрешениях и не говори лжи, — нараспев произнёс старый священник. — Ибо Серафилям ведомо всё, что есть в твоей душе. Почти пример мучеников правдой и прими их очистительную благодать.

Несмотря на увечья, нанесённые лицу Декина, я всё ещё мог различить выражение горького презрения по отношению к причастнику.

— Моему отцу привели восходящего, — устало покачал Декин головой. — А мне достался старый вонючий козёл.

Волна смеха, прокатившаяся по толпе, не была особенно громкой, но её хватило, чтобы вызвать суровый взгляд констебля. Он открыл рот, чтобы высказать негодование, но Декин его перебил:

— Я скажу завещание, — проговорил он напряжённым, но всё же достаточно громким голосом, который услышали все присутствующие. — Но не этому дурачку с его мучениками. Мои слова для них. — Декин дёрнул головой в сторону толпы.

— У тебя нет здесь никаких прав, предатель! — прорычал констебль, двинувшись в сторону Декина. — Ты не имеешь права говорить! Никаких прав, кроме как умереть за свои преступления…

Его голос стих, когда у него на пути встал рыцарь. И если раньше гордость констебля приглушала страх, то теперь он перерос в полный ужас — глаза чиновника расширились, когда из-за забрала вылетело несколько коротких слов. Ни я, ни кто-либо другой из толпы не услышал слов, произнесённых рыцарем, поскольку он сказал их слишком тихо, да и шлем мешал. Однако констебль расслышал их весьма отчётливо.

Сглотнув, он отступил от рыцаря, нервно вытирая ладони о свой длинный плащ, а затем сцепил их. Через некоторое время он всё-таки взял себя в руки и снова обратился к толпе:

— Согласно обычаю и закону Ковенанта предателю разрешено огласить завещание.

Декин с жалостью глянул на констебля, потом сгорбился и попытался встать на ноги. Сильно шатаясь, он поднялся на дрожащих ногах, и цепи загремели по доскам помоста. Его запястья были скованы, и я думал, что он сжал руки в кулаки, пока не заметил, что его пальцы отрезаны по вторую костяшку. И хотя сказанные им слова никогда не угаснут в моей памяти, я думаю, именно вид его рук направил меня на тот курс, который властвовал над моей жизнью в последующие годы. И пускай те руки много раз запугивали меня и оставляли синяки, глядя на них тогда, я вспоминал лишь те случаи, когда они с любовью или утешением лежали на моём плече. И отчётливей всех вспоминался тот первый день в лесу, когда с их прикосновением пришло ощущение избавления. Что бы там Декин Скарл ни сделал, но однажды он спас мне жизнь.

— Мне не нужно прощение Серафилей, — начал Декин. Сперва его голос звучал хрипло, но потом он собрался с силами и выпрямил спину. — Пускай лепят из меня, что захотят, и чума на них, если им не нравится то, что они видят.

От этих слов толпа радостно загудела, а причастник Анкред в ужасе разинул рот. Старик едва не кувырнулся, стараясь как можно скорее удрать от еретика-разбойника, и это развеселило толпу ещё сильнее.

— Что до измены, — продолжал Декин, — не буду скрывать своё намерение захватить это герцогство, но не ради своего отца я планировал это. Король отрубил ему голову не без причины, и поделом. Нет, я планировал захватить это герцогство, потому что оно моё, по праву силы и воли, если уж не крови. Все герцогства и королевства завоёваны точно так же, и не позволяйте знатным уёбкам рассказывать вам что-то другое. Если это измена — так тому и быть, и прощения за неё мне не нужно. А что касается Самозванца, так я с этим ублюдком ни разу не встречался и не имел никаких сношений, а значит тут тоже никакого прощения не нужно. Но… — Его голос надломился, он немного качнул головой и постарался выпрямиться, поскольку едва не рухнул от дрожи в ногах.

— Но я прошу прощения у вас, — продолжил Декин. — Меня осудили как вора и убийцу, поскольку вором и убийцей я и был. Я могу назвать причины, но они будут ложью, и к тому же вы их все уже слышали. Я мог бы сказать, что воровал ради еды и убивал, чтобы сохранить украденное. Но правда в том, что я крал и убивал ради амбиций. Я не стыжусь за ограбленных или убитых аристократов, но мне стыдно, что я крал у вас. За то, что убивал ваших родных, и таких как вы. Вот мои настоящие преступления, и за это я прошу у вас прощения.

Он снова замолчал, опустив глаза, и побитое, исцарапанное и грязное лицо стало печальным. Тогда он и увидел меня. У Декина всегда было необыкновенно острое зрение — он мог с неестественной, как мне казалось, быстротой заметить в колышущейся зелени леса засаду или добычу. И теперь эти глаза с той же лёгкостью узнали моё лицо среди собравшихся, лишь немного расширившись, хотя сам он ни единым жестом не выказал узнавания, только едва заметно искривил губы. Он лишь один удар сердца смотрел мне в глаза, а потом отвёл взгляд, но даже за этот короткий промежуток я увидел достаточно и знал, что Декин Скарл умрёт в этот день, получив хотя бы крупицу утешения.

— Вся моя банда, все мои последователи теперь мертвы, — ещё более хриплым голосом сказал он. — Но если их души задержались, чтобы выслушать это завещание, то я бы хотел, чтобы им было известно, что я ценил их услуги и их общество больше, чем они знали. Да, мы дрались и ссорились, но ещё мы вместе страдали от голода и холода, как семья, а семью нужно беречь, как саму жизнь. — Его глаза вновь остановились на мне, всего на один краткий миг. — А жизнь нельзя тратить на бессмысленные ссоры или безнадёжные устремления. Этому я научился.

Он моргнул, глянув на рыцаря, и кивнул.

— Благодарю, старый друг.

Рыцарь не ответил, во всяком случае я ничего не слышал. Положив руку в латной перчатке на плечо Декину, он опустил его на колени. Мне не хотелось видеть то, что будет дальше. Я хотел сбежать и забиться в угол, где можно порыдать. Но я этого не сделал. Сбежать от вида кончины Декина было бы предательством. Насколько я знал, из банды злодеев, которую он называл семьёй, остался только я. И только я мог стать свидетелем его смерти, испытывая скорбь, а не ликование.

Рыцарь с орлом на кирасе взялся за дело быстро и без колебаний — никакой финальной паузы, чтобы усилить напряжение толпы, никаких красивых жестов, чтобы поднять и опустить длинный меч. И никакой задержки, во время которой Декин мог бы выкрикнуть какое-нибудь последнее заявление, как, вполне возможно, собирался. Я стоял, оцепенев, и наблюдал, как с первого же удара голова Декина отделилась от тела. Она глухо ударилась об доски, тело обмякло, став кучей костей и плоти, а из обрубка хлынула кровь — сначала густым потоком, который потом стал тонкой струйкой.

Прежде я никогда не видел казни предателя, поэтому лишь позже узнал, что по традиции палач поднимает отрубленную голову и объявляет, что правосудие свершилось во имя короля. Но этот рыцарь тем утром плевать хотел на традиции. Как только дело было сделано, он быстро повернулся, зашагал на прежнее место и встал в ту же позу, опустив окровавленный меч. Даже голову не повернул, когда опустилась тишина, и не ответил на выжидающий взор констебля.

К моему удивлению, из толпы не доносились выкрики или улюлюканья. Обезглавливание встретили резким вздохом, а не диким весельем, которого я ожидал. Обычно, если вешали разбойника или пороли еретика, в воздухе стоял гул весёлых криков. То ли из-за последнего слова, то ли из-за неожиданной быстроты его кончины, но в тот день толпа не пожелала радоваться смерти Короля Разбойников Шейвинского леса.

Рыцарь так и стоял равнодушно, и я увидел, как констебль раздражённо напрягся, покраснел от смеси отвращения и смирения, наклонился и схватил обеими руками голову.

— Узрите, — сказал он и выпрямился, поднимая на всеобщее обозрение капающую голову с обмякшим лицом. Его голос прозвучал хрипло, и ему пришлось прокашляться, чтобы восстановить свою прежнюю резкость. — Узрите! Голова Декина Скарла, предателя и разбойника. Пусть его имя будет забыто. Да здравствует король Томас!

С последними словами он опрометчиво решил потрясти головой Декина и сильно забрызгал кровью свой плащ, весьма подпортив момент. Констебль не смог сдержать отвращения, после чего его стошнило, и дворянская рвота смешалась на досках с кровью разбойника. Реакция толпы была такой же неутешительной — ропот неохотного подчинения, а не пылкое излияние преданности.

— Да здравствует король Томас, — пробормотал я вместе со всеми.

Толпа немедленно начала рассасываться в сторону деревни, где все таверны наверняка будут забиты. Мне удалось задержаться, глядя, как рыцарь подождал, пока не уйдут констебль и сопровождающие чиновники, и только потом сменил позу. Несколько замковых слуг взобрались по лестнице, чтобы убрать труп, но рыцарь прогнал их, взмахнув рукой и рявкнув команду:

— Прочь!

Он поднял руку и подозвал людей короля, стоявших внизу. Полдюжины из них поднялись на помост и принялись аккуратно заворачивать тело и голову в муслиновый саван. Закончив, они подняли тело на плечи, спустили по ступеням и унесли в тёмную громаду замка.

Я держался в самом тёмном уголке пивнушки, не желая привлекать внимания солдат, набившихся в это жалкое помещение. Те, кто пришли на казнь, к этому времени уже свалили, и, закинув за плечи узелки, топали долгим путём к своим фермам или деревням. Следом за ними пришли солдаты за грогом. А я начал вечер с ясным намерением: сидеть тихо и собрать все детали насчёт кончины Декина и остальных. Особенно мне хотелось узнать имя рыцаря с медным орлом на кирасе.

Я узнал намного больше, чем мне хотелось бы, о мести и о её бесчисленных осложнениях, но возможно главный урок, который стоит принимать во внимание, заключается в том, что она начинается с мелочи, семени, которому суждено прорастить чудовищные ветви. Распри — неотъемлемая и, в некотором смысле, необходимая часть разбойничьей жизни, поскольку они обеспечивают некий порядок среди хаоса тех, кому приходится жить за гранью ограничений закона. Предательство неминуемо завершается смертью или её обещанием, как и убийство человека, которого ты считал главарём.

Поэтому я сидел и слушал болтовню солдат, понимая, что на самом деле она меня не очень-то интересует, и мой живой ум снова принялся планировать. Теперь вместо причудливых схем спасения он разрабатывал абсурдные стратагемы убийства орлоносного рыцаря, кем бы тот ни был. Моё планирование отличалось угрюмостью, и образ головы Декина, падающей на помост, усиливал этот недуг. И, как это бывает со страданием, что сваливается на юношу, оно вызвало опрометчивую жажду эля, который в этом заведении оказался не таким уж разбавленным, как можно было ожидать.

— Сударь, ещё одну, — немного невнятно сказал я трактирщику, натужно улыбнулся и поставил кружку. Он подождал, пока я не подвинул ему шек по неровной доске, а уж потом согласился налить. На меня вдруг навалилась усталость, и я тяжело облокотился на стойку, чувствуя такой прилив печали, что — невероятно! — на глаза навернулись слёзы. Неотвратимое понимание того, что теперь я совершенно один, вызвало воспоминания о той первой ночи в лесу. Я вспомнил боль от синяков, оставшихся от побоев, нанесённых сутенёром. И как я плакал, ковыляя, пока Декин с Лорайн меня не нашли.

Я опустился ещё ниже, и перед моим расфокусированным взором блеснуло что-то маленькое и металлическое. Я сморгнул влагу и увидел качавшийся перед глазами медальон Ковенанта. Настолько лёгкий и несущественный, что я даже забыл о том, что он висит на шее.

«Оставь сучку себе», — подумал я, вспомнив слова Декина о везении, которое даруют мученики. «Мужчина в этом мире сам добывает себе удачу». Я взял маленький бронзовый диск, и мои губы изогнулись в улыбке от мысли, что этот знак служил защитным амулетом в моих недавних горестях. Как же разъярился бы Конюх, услышав от меня такие мысли.

— Почитатель мученицы Херсифоны?

Я моргнул и снова вытер глаза, а потом повернулся и посмотрел на человека возле себя. Я тут же узнал в нём солдата, но не из таких, к каким я привык. Худощавое гладко выбритое лицо и выкрашенная в королевские цвета туника. В ножнах на поясе кинжал с гранатовым навершием, а рядом — меч с оплетённой проволокой рукоятью. Кинжал был, возможно, для виду, а вот меч точно нет. Солдат дружелюбно улыбался, но в его взгляде сквозила увлечённость, которая могла бы меня встревожить, если бы я не принял столько неразбавленного эля.

— «И, о чудо», — процитировал я, поднимая кружку перед солдатом, — «когда родные уложили её в землю, её тело было изуродовано, и дыхание замерло, но с наступлением утра она поднялась, и никакие раны не марали её красоту». — Я улыбнулся и хорошенько отхлебнул из кружки. — По крайней мере, так говорят свитки.

— Такой юный, и уже знаток учения Ковенанта. — Солдат рассмеялся, устраиваясь возле меня, и махнул трактирщику. — Бренди, и ещё один моему набожному другу.

— Не знаток, — пробормотал я, крутя в пальцах медальон. — Но у меня был… учитель. Он много знал о мучениках, хотя основной областью изучения для него был Бич.

— Просящий? — сказал солдат.

— Вряд ли. — Я снова рассмеялся, и этот звук раздражал своим цинизмом. Однако веселье быстро угасло, когда в голове ярко вспыхнули уродливые воспоминания о смерти Конюха.

— Не печалься, друг. — Рука солдата, лёгкая, но сильная, пихнула меня в плечо. — В конце концов, нам есть что отпраздновать. Голова Декина Скарла наконец-то на пике, где ей и место. Выпей за это… — он сунул бренди мне в руку, — если уж больше не за что.

— Он зла-то натворил, это уж точно, — пробубнил я, поднося кубок к губам, а потом замер от подозрения: — Ты туда соверен положил?

Солдат снова рассмеялся, похлопав меня по спине.

— Я из роты Короны, друг. Тем, кто ходит под знаменем Короны, нет нужды в хитростях, когда требуется свежая кровь. Я видел, как люди дрались за эту привилегию. — Он понизил голос до заговорщического шёпота: — И оплата. Втрое выше, чем выложит любой герцог, и плюс доля от выкупа за любого аристократа, которого поймаем. А ещё то и дело вознаграждение. Каждый из нас получил по два серебряных соверена за участие в поимке этого говноеда Скарла.

Он сказал эту фразу с какой-то особой интонацией, от которой мне следовало насторожиться, подчёркнутые слова и тяжесть во взгляде говорили о человеке, который хочет определить ответную реакцию. И снова, к моему стыду, мои способности слишком ухудшились, чтобы обратить на это внимание.

— Ты был там? — спросил я. — В… когда его схватили?

— Само собой. Если честно, подраться пришлось чуть больше, чем мы ожидали. Потеряли троих из нашей роты и ещё человек двадцать из людей герцога и шерифа. Татуированные пидоры были хуже всего. Но в итоге мы всех взяли, кроме нескольких бегунов. Трусливые крысы сдриснули в лес, пока их братьев резали, как свиней. — Он поднёс кубок к губам и выпил, не сводя с меня глаз. Он смотрел так твёрдо, что я, наконец, напрягся.

Медленно окинув таверну взглядом, я увидел ещё двоих солдат, стоявших у двери. Никаких кружек в руках, ладони на рукоятях мечей. Я чуть сместил взгляд налево и увидел ещё одного, прислонившегося к стойке. Этот был на несколько дюймов выше остальных, и рядом с мечом на его поясе висел моток крепкой верёвки. Никто из них не смотрел прямо на меня, и это о многом говорило.

Мало что отрезвляет так же быстро, как страх. Он протекает по тебе от головы до ног, возвращая ясность со скоростью, недоступной никаким снадобьям и зельям. А ещё страх заставляет трястись руки и добавляет в голос предательской дрожи, что я, к счастью, умел подавлять. Однако перед тем, как снова заговорить, мне не удалось сдержать кашель. Всего лишь едва заметный звук, но люди вроде этих воспримут его, как доказательство, что какая-то жертва попалась в их ловушку.

— Ну и бой там был, наверное, — сказал я, добавив в голос нотку скуки и незаинтересованности, и от души хлебнул бренди.

— Да уж, — согласился солдат. — И, должен признаться, я горжусь им больше, чем любой, даже самой скверной битвой против толп Самозванца. Видишь ли, парень, — он придвинулся ко мне поближе и заговорил мягко и искренне: — Мне тут надо уладить одну обиду. Совсем недавно у меня появилась сильная ненависть к разбойникам. Война всегда скверная штука, но хуже, когда в деле замешана кровь. Я имею в виду, семейная кровь.

Пока он продолжал компанейскую беседу, его рука скользнула мне на плечо.

— Семья-то у меня не богатая, но и не совсем керлы. Папка был фермером, но владел своим участком, так что мы жили лучше многих. Но у него было три сына, и все милостью Серафилей дожили до взрослых лет, а наследовать может только старший. Я был младшим, а Ральф — средним. Наверное, мы могли бы и остаться, да только нелегко батрачить на своего брата, а потому, когда появились знамёна на марше, это показалось достойным выбором.

Особой войны тогда ещё не было, так что сержанты могли себе позволить немножко разборчивости. Но мы были сильными ребятами, сытыми и мускулистыми благодаря всей нашей работе, и они нас взяли. Со временем меня выбрали в роту Короны. А Ральф, да благословят его мученики, всегда слишком увлекался выпивкой и потасовками, а потому остался среди людей герцога. Из-за приказов о наступлении мы годами друг друга не видели, до недавних пор, когда по службе я снова оказался в Шейвинской Марке. Вот только брат, которого я увидел, на этот раз был мёртв. Какой-то уебан пырнул ножом его вместе с другом.

Солдат замолчал, снова подняв чашку с бренди. Он не спешил, и его рука всё крепче сжимала мои плечи.

— Честно говоря, я бы его не узнал, если бы сержант меня не заверил. Лицо опухло и его обглодали рыбы. Похоже, тот, кто его убил, скинул потом тело в воду. Только три дня спустя его вынесло внизу по реке. В роте думали, что он дезертировал, а зря. Несмотря на все свои промахи, Ральф не был трусом.

Просящий написал для меня письмо об этом домой. Маманя читать не умеет, но моя сводная сестра буквы знает. Отправляя его, я хотел вернуть подарок, который она дала ему в тот день, когда мы ушли под знамёнами. И мне тоже дала. Видишь ли, она — как и ты — в своей вере особенно привержена мученице Херсифоне. «Вам понадобится удача», — говорила она нам. — Рука солдата скрылась за воротом его туники и показалась с маленьким бронзовым диском на цепочке. — «А она приносит удачу».

Он положил руку на стойку рядом с моей, и я увидел, что его медальон почти идентичен тому, что до сих пор болтался на моих пальцах.

— Она искусно делает безделушки, маманя-то, — продолжал солдат. — Продаёт их на ярмарках и всё такое. Сделала один медальон мне, а другой Ральфу. Хотя вряд ли ты его знаешь по этому имени. Видишь ли, у него был дар приручать птиц, вот его и звали Сокольником. Любопытно: когда его выловили из воды, его медальон так и не нашли.

Солдат вздохнул, прижал меня ещё сильнее и заговорил почти шёпотом:

— В ненависти нет ничего хорошего, парень. Она пожирает человека, как опарыш кормится душой изнутри. Моя ненависть была такой сильной, что после всех убийств в Моховой Мельнице я пришёл к нашему просящему за советом и спросил его: «Простят ли мученики человека, который радуется таким потокам крови?». Знаешь, что он мне ответил? «К примеру мучеников надлежит стремиться, но благодать Серафилей закрыта лишь для тех, кто не прикладывает усилий к стремлению».

Его губы коснулись моего уха, и кожу обожгло пропитанное бренди дыхание.

— И как сильно стремишься ты, мелкий гов…?

Годы научили меня многим способам, как выскользнуть из захвата, и по большей части они основаны на правильных расчётах размеров и способностей оппонента. Этот парень был на дюйм выше меня, намного тяжелее и мускулистее. А ещё я не питал иллюзий относительно его навыков с мечом. Но он был солдатом, а не разбойником. Солдаты умеют сражаться, а разбойники знают хитрости.

Во время всей этой трагической истории я держал большую часть бренди во рту, и теперь, чуть повернув голову, прыснул ему прямо в глаза. Каким бы сильным или умелым ни был человек, его тело на подобное всегда реагирует на чистых инстинктах. Он отпрянул назад, приглушённо зарычав, и рука на моих плечах ослабла достаточно, чтобы я смог врезать локтем ему по челюсти — сильный удар разбил его губы об зубы.

Я пригнулся, а голова солдата дёрнулась назад, разбрызгивая кровь. Я бросился на колени и откатился, а здоровенный гад сзади попытался схватить меня за ноги, но у него ничего не вышло. Я не побежал к двери, откуда на меня уже мчались ещё двое, а вскочил на стол и вывалился в ближайшее окно, подняв руки, чтобы прикрыть голову. К счастью, ставни были старые и трухлявые и развалились от первого удара, хотя и оставили несколько заноз в моих руках и лице.

Охнув, я приземлился на утрамбованный снег снаружи, почти не чувствуя неожиданно ледяного воздуха, вскочил на ноги и бросился прочь. Успел пробежать лишь дюжину ярдов, когда что-то вылетело из темноты. Бросок был умело нацеленный — палица попала между моих ног точно в нужный момент, и я кубарем полетел в грязь. Закричав, я пнул её прочь, поднялся на ноги и тут же получил оглушительный удар по голове. Как и брошенная палица, удар был нанесён очень точно, прямо в висок, и его силы как раз хватило, чтобы меня вырубить. Падая, я мельком заметил человека, который его нанёс — коротышка с топорным лицом в ливрее роты Короны, которого не было в таверне. И пускай он не был разбойником, но этот солдат тоже знал немало хитростей.

Я лежал, слишком оглушённый, чтобы двигаться, и услышал хруст множества сапог по снегу. Страх породил во мне волну силы, позволившей встать, пусть и ненадолго, пока на голову не упала верёвочная петля. Я судорожно глотнул воздуха, после чего она натянулась, сорвала меня с места и потащила по земле, заставляя дрыгать ногами.

И вот так, дорогой читатель, меня поймали.

— Значит, боец, да? — спросил голос, а потом мне в живот врезался сапог, я согнулся пополам и прекратил сопротивляться. — А мой брат сражался? Могу поспорить, ты не дал ему и шанса! — Новый пинок, на этот раз в голову, от которого перед глазами загорелось небо звёзд, но, к сожалению, не настолько сильный, чтобы лишить меня чувств или сделать невосприимчивым к боли, поскольку пинков впереди меня ждало ещё много. Я бы прикрыл голову и пах руками, если бы они не застряли в петле на моей шее.

— Ладно, поднимай его.

Пинки прекратились, меня подняли и потащили прочь от таверны, ослабевшего и истекающего кровью. Глаза мне застилал красный туман, через который я различил очертания большого дуба в центре деревни, и одна ветка росла довольно низко, что через неё можно было перекинуть верёвку.

— Гордись, парень, — сказал мне солдат и ухмыльнулся, несмотря на распухшие губы и покрасневшие зубы. — Сдохнешь в один день со своим прославленным главарём. — Его товарищи бросили меня под ветви и дали волю предвкушающему смеху, когда он вытащил свой кинжал с гранатовым навершием и поднёс лезвие к моему лицу. — Он у меня чистый, так что рана не загниёт. Хотя она и не успеет. Но всё по порядку.

Я услышал скрежет верёвки по дереву, а потом петля на моей шее снова затянулась. Мне удалось просунуть пальцы между верёвкой и шеей, и это значило, что я не задохнусь немедленно, хотя моим мучителям этого и не хотелось. Они потянули за верёвку, оторвав меня от земли, а я всё сражался с петлёй, дёргаясь в бессмысленной панике, которая свойственна при близости смерти.

— Вот так, парень! — крикнул один, вызвав шумный смех, — Спляши нам!

Грохот пульса в моей голове вскоре поглотил их насмешки, а зрение снова затуманилось, когда верёвка вдавила пальцы в шею. Изо рта пошла пена, а я всё брыкался, чувствуя, что глаза уже так сильно выпучились, что я не понимал, как они ещё не вылетели. Но тело, которому не хватает воздуха, не может сопротивляться вечно, и, как бы мне не хотелось, мои руки на верёвке обмякли, а ноги перестали молотить и могли уже только подёргиваться. Красная пелена перед глазами посерела, а потом, быстрее, чем я ожидал, стала полностью и беспросветно чёрной.

Если ты склонен к набожности, то здесь, наверное, ждёшь красочного описания Божьих Порталов, что ярко и великолепно сияют в небесах, а их охраняют Серафили, и приветственно поёт хор мучеников. Или же, с учётом моего жизненного пути до этого момента, тебе простительно вообразить, как, под мои бесконечные крики, Малициты тащат меня в свои огненные владения, чтобы завладеть моей несчастной душой. В любом случае, мне жаль тебя разочаровывать.

Это правда, что той ночью я умер, всего лишь на миг, поскольку, когда опустилась чернота, я почувствовал, как моё сердце остановилось. Но, несмотря на обилие чепухи, сочинённой с тех пор недостойными сказочниками, претендующими на титулы учёных или хронистов, этот визит в царство смерти не стал моментом моего откровения. Ведь тот наступит гораздо позднее. Нет, дорогой читатель. Мне больно рассказывать тебе, но, почувствовав, как угасает последний слабый удар моего сердца, я ничего не увидел. Ничего не почувствовал. Всё просто… остановилось.

— Вы его убили, неуклюжие ебланы!

Огорчённый голос солдата громко, и даже болезненно прозвучал в моей голове. И не менее болезненным стал ледяной поцелуй морозной земли на моей щеке. И даже ещё больнее — хоть это была ликующая форма мучения — показался мне огромный вдох ледяного воздуха, который я втянул в лёгкие, поскольку он возвестил сильную рвоту и излияние желчной слюны.

— Видишь? — произнёс другой голос. — Говорил же, он ещё не помер.

Холод исчез со щеки — это рука схватила моё лицо и повернула вверх. От нескольких сильных пощёчин зрение снова сфокусировалось, явив солдата из таверны. На его лице не осталось никаких следов приветливого притворства. Теперь это была окровавленная, дикая маска человека, полностью поглощённого местью.

— Хорошо, — проворчал он, переворачивая меня на спину. — Держите его! — бросил он своим друзьям. — Брыкается сильно.

Я снова попытался сопротивляться, но сил хватило только на пару вялых судорог, а потом меня прижало множество рук, и солдат стал срезать мою одежду — прорезал своим кинжалом куртку и штаны, обнажив меня от груди до паха.

— Предупреждаю, — прошипел он, наклоняясь ближе и глядя на меня широко раскрытыми голодными глазами, — На ферме у меня всегда неважно получалось потрошить свиней. — Он перехватил рукоять кинжала, опустил кончик, пока тот не коснулся моей кожи, и надавил так, чтобы показалась маленькая капля крови. — Они всегда визжали всё дольше и дольше…

— Что за балаган тут творится?

Голос донёсся из-за кружка солдат — не очень громкий, но проникнутый такой несравненной властностью, что все они тут же перестали меня держать и поднялись на ноги. Солдат с окровавленным лицом задержался чуть дольше, расстроенно скривив лицо, а потом убрал кинжал и поднялся, напряжённо вытянувшись по стойке смирно.

— Поймали очередного злодея, сэр Алтус, — отрывисто и уважительно ответил он. — Готов поклясться, один из людей Скарла. А ещё… — он на миг злобно оглянулся на меня, — убийца моего брата.

— А-а. Одного из тех ребят, что мы выловили из реке в Амбрисайде?

— Да, милорд.

— М-м-м. — Солдаты в кружке склонили головы и отступили, захрустев по снегу. Мужчина, который, видимо, смотрел на меня, был возрастом за тридцать, высокий и крепко сбитый, с короткими тёмными волосами и небольшой аккуратной бородкой. Он носил отличную куртку из хлопка и меха, с вышитым золотом орлом на одной стороне. Он смотрел властно, но мои глаза приковал к себе орёл.

Рыцарь, сэр Алтус, довольно долго рассматривал моё лицо, прищурив глаза, будто узнал меня, вот только я был уверен, что он никогда меня прежде не видел.

— Чем докажешь? — проворчал он, глянув на солдата.

— Вот, милорд. — Солдат присел, сорвал с моей шеи медальон и протянул его вместе со своим. — Видите, как они похожи. Один сделан для меня, а другой для моего брата. Есть только один способ, каким этот негодяй мог бы им завладеть.

Сэр Алтус на эти слова лишь чуть приподнял бровь. Взяв у солдата медальон, он подошёл поближе и присел возле меня на корточки. И снова его взгляд задержался на мне дольше, чем обычно аристократы разглядывают пойманных разбойников.

— Как тебя звать, мальчик?

Мне пришлось справиться с приступом кашля и сглатывания, прежде чем гортань согласилась прохрипеть ответ:

— Габ… м'лорд.

— Габ. — Его лицо оставалось по большей части бесстрастным, но я заметил, как чуть изогнулись его губы, и понял, что у этого человека острый слух на ложь. — Итак, скажи, Габ… — он покачал медальоном перед моими глазами, — как к тебе попала эта ценная семейная реликвия?

— В-выиграл… м'лорд. В… семёрки.

— Лживый говнючонок!

Солдат развернулся и поднял ногу, чтобы топнуть мне по груди, но остановился под суровым взглядом сидевшего на корточках рыцаря.

— Да кто будет играть в кости на медальон мученика, милорд? — спросил он, опустив сапог, и снова поднял безделушки: — А эти, к тому же, гроша ломаного не стоят.

— Я видел, как люди в настроении поиграть ставили всё подряд, — спокойно ответил сэр Алтус, в основном, не отрывая от меня взгляда. — Однажды я видел, как парень поставил на кон свою жопу, так верил в свою удачу. — Он тихонько усмехнулся. — Оказалось, что он ошибся. Так всегда с игральными костями: у них нет любимчиков. Упали так — и ты богач. Упали сяк… — Он приподнял бровь, глядя на меня, и его губы сложились в лёгкую ухмылку, которая в этих обстоятельствах показалась мне немного непристойной, — и тебя выебут.

— Он… — солдат запнулся, явно пытаясь умерить ярость, которая наверняка окрасила бы его голос, обращайся он к человеку рангом пониже. — Он не местный, милорд. Явился сюда в день казни Скарла, совершенно один, посреди зимы. Откуда он, если не из разбойничьего логова?

— А это любопытно, — признал сэр Алтус, наклонив голову, чтобы взглянуть на меня. — Ткань хорошей не назовёшь, — добавил он, протянув палец к подолу моей куртки, — но она и не керлская.

— Прощальный подарок моего хозяина, милорд, — сказал я, уже не запинаясь, но в голосе остался скрежет, который так до конца и не сгладился за все долгие годы с тех пор. — Не мог меня оставить, понимаете? Мало работы. С той поры я в дороге, пытался найти другое место. Слышал, в замке Дабос можно найти работу подмастерьем.

— Очередное дерьмо с лопаты! — прошипел солдат, стиснув зубы и выпуская пар из ноздрей. — Милорд, он злодей. Я нюхом чую.

— Твой нюх не является доказательством, солдат. — В голосе рыцаря прозвучало нечто пренебрежительное, что явно вызвало немалый страх. Все присутствующие военные немедленно ещё напряжённее вытянулись по стойке «смирно», включая скорбящего брата с окровавленным лицом. Месть — крепкое варево, но даже её не хватало, чтобы посягнуть на авторитет, которым обладал сэр Алтус.

— Это ты его так? — спросил он меня и наклонил голову, указывая на окровавленное лицо солдата.

— Запаниковал, милорд, — затараторил я, и попытался изобразить улыбку, которая, из-за нанесённых мне побоев, скорее всего, напоминало многоцветную горгулью. — Иногда и сам не знаю своей силы…

— Силы, значит? — Оборвал он, поднимаясь на ноги. — Посмотрим, насколько ты силён.

Он повернулся к окружавшим его солдатам.

— Королевский эдикт о чрезвычайном правосудии распространяется только на тех, кто действовал сообща с Декином Скарлом. В соответствии с законом Короны вина этого мальчика будет определена герцогом Эльбином по результатам надлежащих слушаний, в ходе которых могут быть подтверждены заявления о том, что он разбойник, и любые заявления об обратном будут услышаны. В то же время несомненно, что он нанёс вред солдату из роты Короны и ответит за это.

Он резко махнул рукой, и тут же подбежала другая группа солдат. Как и мои прежние палачи, эти были одеты в королевские ливреи, но выглядели опрятнее и, как и рыцарь, носили на туниках золотого орла. Остальные солдаты при виде них быстро отступили, хоть и не без обиженных взглядов.

— Один день у позорного столба будет достаточным возмещением, — сказал сэр Алтус, когда новоприбывшие подняли меня на ноги. Идти я всё ещё не мог, так что они закинули мои руки себе на плечи и потащили меня прочь, остановившись, когда рыцарь поднял руку.

— Глупо было приходить сюда, — он наклонился поближе и говорил так тихо, чтобы другие не слышали. Если бы нанесённые мне раны не начали затуманивать мозги, теперь, когда паника уже стихла, то от следующего слова моя голова наверняка бы удивлённо вздёрнулась. А так мне удалось лишь качнуть головой в сторону и увидеть его печальную гримасу, когда он сказал: — Элвин.

Если большинство керлов могли не сомневаться, что проведут всю свою, часто недолгую, жизнь, трудясь на полях, и редко что будет прерывать монотонные тяготы, то горожанам обычно бывало доступно значительно большее количество развлечений. По городам в большинстве герцогств даже в военное время путешествовали группы музыкантов и отдельные исполнители, и их прибытие часто совпадало с основными праздничными днями мучеников. А ещё лоточники, сапожники и продавцы сомнительных снадобий, составлявшие передвижные ярмарки, находили множество клиентов посреди лачуг вокруг замка, порта или часто забитого моста. Однако я часто размышлял о том, что, несмотря на все эти многочисленные развлечения, никакому представлению горожане не радуются так, как возможности причинить мучения и урон любому бедолаге, которому не повезло оказаться прикованным к позорному столбу.

«Как дети с пойманной в ловушку лисой», — размышлял я, когда что-то мягкое и гнилое плюхнулось мне в щёку. Часто сложно противиться возможности совершить жестокость без последствий, особенно тем, кто рождён для ежедневной борьбы за выживание. Таким образом, не ремесленники или торговцы города собрались здесь, чтобы кидать в меня свои нечистоты, но их слуги или подмастерья, а ещё пьяницы и попрошайки, ютившиеся на обочине городской жизни. Эти были хуже всех — собирали камни с земли вдобавок к нескончаемому потоку гнилых овощей и обглоданных собаками костей. Для людей, которые на протяжении всей своей жизни так сильно страдали от холода или пьянства, они обладали удивительно острым зрением и силой рук. Когда камень за камнем отскакивали от моего лба, носа или подбородка, я чувствовал признательность вонючему навозу и другой грязи, которой меня уже забросали — миазмы, порождаемые ей, наверняка отталкивали любые нечистые гуморы, от которых иначе мои многочисленные раны стали бы загнивать.

Как и следовало ожидать в подобных случаях, граду снарядов сопутствовал поток оскорблений. И снова, самые цветистые обороты изобретали городские отбросы. Большая их часть не достигла моего ошеломлённого и ослабленного сознания, но отдельные жемчужины и по сей день сохранились в памяти:

— Свиноёб, детокрад, шлюхин сын! — вопила женщина с таким красным от выпивки носом, что моим одурманенным мозгам казалось, будто она привязала к лицу яблоко.

— Получи, говноед! — ворчал тощий, как палка, мужчина, и приплясывал босыми ногами по замёрзшей земле, швыряя в меня разбитый горшок. К счастью, он оказался не таким остроглазым, как его негодяи-приятели, поскольку горшок острой кромкой всего лишь царапнул мне макушку и разбился об столб.

Не стоит думать, что всё происходило совершенно неуправляемо. Солдаты подождали, пока солнце не взошло полностью, и только потом поставили меня на колени и всунули мою голову и запястья в три полукруглых канала в тяжёлой окованной железом колоде, образующей нижнюю балку позорного столба. Когда они зафиксировали верхнюю балку, сержант огласил собирающейся толпе горожан мой приговор — короткое заявление, в котором не преминул упомянуть о моём потенциальном статусе участника банды Декина. Возможно, из-за этого толпа начала собирать снаряды ещё до окончания речи сержанта.

Свернув свиток, сержант взял алебарду и процарапал ей кривую линию на ледяной земле, обозначив барьер в пару десятков шагов до позорного столба, за который моим мучителям запрещено было заходить. Бывали случаи, когда люди умирали у позорного столба, если ревностной страсти толпы к правосудию позволяли выйти из-под контроля. Последующий поток мусора, камней и оскорблений изливался на меня почти весь день, с редкими периодами затишья, пока стая палачей отправлялась собирать новые снаряды или восстанавливаться при помощи выпивки. Эти интервалы показались мне ужаснее самих нападений, поскольку они возвращали моему побитому телу чувствительность вместе с подобием рассудка.

Я знал, что попался, и знал свою судьбу. Всё, что я переживал сейчас, было ерундой по сравнению с тем, что будет дальше. Я предстану перед герцогом, и, надо полагать, слушание будет коротким. И хотя складывать слова я умел, но сколько ни лицедействуй, сколько ни выдумывай баек, конкретно эту петлю не ослабить — и к тому же я сомневался, что к утру смогу произнести речь. Мои губы опухли и потрескались, а шея пульсировала от боли оттого, что меня почти повесили. И к тому же по мере того, как продолжались мучения, мой разум всё сильнее ускользал. Каждый камень, брошенный по моей уже опущенной голове, каждый шлепок грязи по коже, и даже бесконечные насмешки всё сильнее и сильнее выталкивали меня из мира. Я сбегал из него, как черепаха прячется в свой панцирь, и находил убежище в искажённых воспоминаниях и грёзах о том, чего никогда не было и не будет.

И я настолько полностью отдался бреду, что когда порыв жуткого холода вернул меня обратно в мир, я понял, что смотрю на потемневшую и почти пустую городскую площадь. На чистом небе ярко горели звёзды, а окружающие здания стояли тёмными, если не считать слабого мерцания свечей за ставнями. В тёмных углах задержалось несколько пьянчуг, но они не смели подходить ближе, благодаря дюжине королевских солдат, стоявших вокруг столба.

— Ты здесь ещё? — вопросил голос, и у меня перед глазами появилось бородатое лицо сэра Алтуса. Он заглянул в мои мутные глаза, потом хмыкнул и отступил назад, отбросив ведро, куда в ледяную воду окунал мою голову. — Конечно, здесь. Он сказал, что тебя нелегко убить.

Он достал из куртки глиняную трубку, сунул пальцем в чашу лист и бесстрастно наблюдал, как я моргаю и с фырканьем возвращаюсь в сознание. Хотя я уже не чувствовал своих рук и большую часть тела, но голова и лицо словно пылали огнём. Не удивительно, что мне не удалось вдохнуть через нос, и я долго задыхался от боли, а холодный воздух и вода щипали мои многочисленные царапины.

— Вот, — проворчал сэр Алтус с трубкой в зубах и поднёс к моим губам фляжку. В рот потекла вода, и на вкус для моего пересохшего и разбитого горла она была чудеснее любого самого сладкого нектара. Выхлебав фляжку досуха, я вытянул шею и уставился на него, глядя, как он сунул трубку между зубами. Закусив её, он чиркнул кремнем над умятым в чашу листом. Это был натренированный искусный жест, и уже вскоре сэр Алтус выдохнул мускусный, травянистый клуб дыма.

— Видал я и похуже, — протянул он и наклонился, разглядывая моё побитое лицо. — Но сомневаюсь, что какая-либо девица когда-нибудь сочтёт тебя красавчиком. Попробуй-ка. — Он вытащил трубку изо рта и сунул меж моих опухших губ. — Немного поумерит боль.

Трубочный лист в те дни считался редкостью, поскольку его привозили на кораблях по морю издалека, и соответственно, продавали задорого, а потому он оставался роскошью, которой наслаждалась только знать. От первого вдоха я снова закашлялся, но очень скоро, как только странно сладкий аромат проник в мои лёгкие, я почувствовал, как огонь, охвативший моё лицо, начинает стихать.

— Не слишком много, — сказал он, убрав трубку, прежде чем я смог вдохнуть ещё благословенного дыма. — Нам же не нужно, чтобы ты лишился чувств? По крайней мере, пока немного не поговорим.

Он вытер трубку об тунику и снова сунул в рот, вздохнул и сел на верхнюю ступеньку маленького помоста, на котором стоял позорный столб.

— Я бы извинился за весь этот… спектакль, если бы не пребывал в глубочайшей уверенности, что ты его заслужил, и даже более того. — Он повернулся так, чтобы я, не слишком сильно напрягаясь, видел его лицо, и хмуро посмотрел на меня, серьёзно и настойчиво. — Ты ведь действительно убил брата того парня, Элвин?

Мне на ум приходило множество разнообразных ответов, от полного отрицания до отчаянной попытки обвинить того, кого я считал скорее всего мёртвым. «Это всё ужасный, кровожадный злодей по имени Эрчел. Это он силой втянул меня в разбойничью жизнь, м'лорд, клянусь всеми мучениками». Но с моих губ в итоге слетел лишь утвердительный стон, в котором сэр Алтус услышал достаточно правды и удовлетворённо хмыкнул.

— Так я и думал. Полагаю, приказ Декина?

Я в ответ и сам нахмурился, а потом застонал, поскольку усилия вызвали новый всплеск боли, и кровь закапала из открытых ран.

— Нет? — Рыцарь удивлённо поднял бровь. — Могу поспорить, он не обрадовался, когда ты ему рассказал. Когда его нрав начинал кипеть, от него всегда было лучше держаться подальше. Однажды я видел, как он выбил жизнь из лучника, который слишком громко кукарекал о том, что побил его в карты. Но тогда он был моложе, возможно, годы его размягчили. Или только его любовь к тебе избавила тебя от ножа?

Я постарался не шевелить лицом, опасаясь как очередного приступа боли, так и выдачи опасных секретов этому чересчур проницательному рыцарю. Однако упоминание прежнего знакомства с Декином заставило меня чуть прищуриться от любопытства.

— Да, — сказал он, и дым скрыл его зубы, когда он улыбнулся. — Я знал его, когда его звали Декин Ве́ртел. Так его называли в замке старого герцога, потому что он там много лет крутил мясо перед огнём. Это прозвище ему не очень-то нравилось, но так называл его сержант, когда впервые загнал нас под знамя и заставил пробубнить присягу. Мы её в один день принесли, понял? Два мальчишки, у которых ещё и яйца-то не совсем опустились, и вот мы уже солдаты, и маршируем на войну.

Сэр Алтус хорошенько затянулся, выпустил бледно-серое облако дыма, а потом печально и горько усмехнулся. Когда он снова заговорил, я отметил, что его голос изменился — тихие модуляции и идеальное произношение аристократа сменились грубыми тонами и рубленными гласными простолюдина.

— Казалось бы, они могли и не бросать нас в самое пекло, по крайней мере некоторое время. Подождали бы, пока мы чуток вырастем, а уж потом ставили бы в шеренгу с алебардами в руках, которые весили больше нас. Но так уж было заведено под знамёнами в конце Герцогских войн. Сколько бы тебе ни было лет, пускай доспехи тебе не подходят, или ты не умеешь обращаться с оружием — всё равно, сражаешься со всеми остальными, и, если мученики пошлют тебе удачу, останешься жив. А ещё хорошо, когда крепкий друг прикрывает тебе жопу, если всё идёт слишком оживлённо. Смотри.

Сэр Алтус задрал рукав на правой руке и продемонстрировал голый участок бледной кожи посреди волос и мышц.

— Арбалетный болт, прямо насквозь, во время второй осады Илвертрена, или то была третья? — Он пожал плечами. — Неважно. Смысл в том, что в тот день я был ближе к смерти, чем когда-либо с тех пор, и это Декин утащил меня от стен, пока ещё какой-нибудь остроглазый гад не закончил дело.

Я застонал от очередного приступа боли, а он замолчал, сунул трубку мне в рот и дал на этот раз затягиваться немного дольше. Дым значительно приглушил мои мучения, но при этом затуманил зрение. Когда сэр Алтус сел назад, его лицо показалось мне смутным и искажённым, хотя его слова я по-прежнему отчётливо различал.

— Время и перипетии войны в итоге разделили нас с Декином, — сказал он с ноткой ностальгического сожаления. — Мне выпал шанс попасть в роту Короны, и я им воспользовался, а он остался у герцога. Подозреваю, тогда он и решил встать на путь разбойника, когда отец, которого он ненавидел, вернул его в Шейвинскую Марку. Все годы, что я его знал, он был одержим этим — грандиозным планом окончательного возмездия. Как же, наверное, его взбесило, что герцог Руфон умудрился сложить свою голову на плахе.

Рыцарь покачал головой и тихо усмехнулся. Он уже смотрел расфокусированным взглядом не на меня, а куда-то вдаль, и я заключил, что эта история на самом деле не для меня. Я был всего лишь парой удобных ушей для истории, которую он не мог рассказать своим знатным друзьям.

— Итак, — продолжил он после недолгих мрачных размышлений, — Декин стал разбойником, а я, после многих бед, стал рыцарем. Не буду нагружать тебя подробностями своего возвышения, Элвин, поскольку, наверное, тебе на это глубоко насрать. Достаточно сказать, что если раньше я кланялся и лоб расшибал перед теми, кто родился в привилегиях, то теперь мне кланяются и расшибают лоб другие. Несколько лет назад отец короля Томаса положил меч мне на плечо и нарёк меня сэром Алтусом Леваллем, рыцарем-командующим роты Короны. У меня знатная жена, пусть и не самых примечательных кровей, свой замок, земли и керлы. Можно сказать, что такова награда за войны, если проживёшь достаточно долго, чтобы претендовать на неё. И у Декина всё это тоже могло бы быть, если бы не его одержимость, ведь как солдат он всегда был лучше. Он и сам так сказал, когда я сидел возле него в темнице всего три ночи назад, как сейчас сижу возле тебя. Палачи герцога поработали над ним, но он им ничего не сказал, только не им. Зато сказал мне. «Если бы не я, ты бы умер дюжину раз», — сказал он, и я не смог бы обвинить его во лжи. «Ты должен мне дюжину долгов, старый друг. Но я прошу погасить только два».

В тот миг меня окутала внезапная, глубокая усталость, от которой я клюнул носом, отчего с губ снова сорвался стон. То ли из-за трубки, то ли из-за сгущающихся сумерек, всё вокруг темнело. И сэр Алтус, когда снова заговорил, казался далёким эхом:

— Всего лишь две услуги, вот что он у меня попросил. Первое: чтобы я держал тот меч, которым приведут в исполнение королевский приговор. «Я бы предпочёл смерть от руки друга, если ты не против».

Я никогда не уклонялся от работы, Элвин. Долг есть долг, так я присягал. Тебе тоже неплохо бы это помнить: давай клятву только если собираешься её исполнить, даже до самой смерти. Ложная клятва не имеет никакой ценности, и единственная награда, которую она приносит — это недоверие и враждебность других, обычно тех, у кого больше богатства и власти, чем у тебя когда-либо будет. Поэтому, если даёшь слово, то будь уверен, что сдержишь его. Как я сдержал, когда отрубил голову человеку, которого когда-то любил как брата. И как держу его сейчас. Понимаешь, вторая просьба Декина заключалась в том, чтобы я присмотрел за его знакомым юнцом, который достаточно умён, чтобы сбежать от резни в Моховой Мельнице, но не настолько умён, чтобы держаться подальше отсюда.

Крепкие руки взяли меня за подбородок, приподняли голову, и я увидел его живое лицо, размытое по краям. Моё сознание затуманивалось всё сильнее, но всё же я различил мрачное сожаление в его глазах и голосе.

— Декин попросил, чтобы я вытащил тебя отсюда и подыскал место в моём доме, но благодаря твоим вчерашним приключениям, теперь это вряд ли возможно. Боюсь, на мою совесть ляжет слишком большой груз, если я предоставлю убежище тому, кто убивает солдата.

Эти слова вызвали глубоко во мне шквал ужаса, пускай и ограниченный, поскольку трубка и болезненное, истощённое состояние не давали ему разрастись.

— Но не волнуйся, — продолжал сэр Алтус. Теперь его голос звучал ещё более отдалённо, так что, казалось, он говорил с дальнего конца очень длинного туннеля. В то время его слова лишь едва цеплялись за мой разум, так что для сочинения этого отчёта мне пришлось угадывать большую их часть. Однако я мог бы многое поставить на их точность, если бы сэр Алтус мог её подтвердить — чего, как знают изучающие историю, он сделать определённо не может.

— Не потащу я тебя и на суд к новому герцогу, — думаю, именно это он говорил, пока я быстро соскальзывал в беспамятство. — Та сука, которая ему так нравится, наверняка подтвердит твоё участие в банде Декина, и тогда я уже ничего не смогу для тебя сделать. Нет, парень, тебя ждут Рудники. К счастью, как раз приехал цепарь, забрать отбросы из темниц лорда Дабоса. Он берёт двадцать шеков за каждую заблудшую душу, которую доставит на Рудники, так что нетрудно было уговорить его взять ещё одного. Тот парень, который так хотел вспороть тебе живот, наверняка будет беситься от ярости, но серебряный соверен его успокоит, особенно когда я скажу, куда тебя отправили. А спустя некоторое время на Рудниках, ты, возможно, подумаешь, что верёвка и вспоротый живот были бы предпочтительнее…

Я знаю, он говорил что-то ещё, но для меня те слова навеки утрачены. Помню, как смотрел на сапоги, которые быстро скрывало чёрное облако, а его голос становился скорбной бессловесной погребальной речью. С тех пор я несколько лет не видел сэра Алтуса Левалля, а когда увидел, во мне закипел сильный гнев — несмотря на всё, чем я был ему обязан, и в отличие от сожаления, которое будят во мне мысли о Декине. Да, сэр Алтус меня спас, так что я не должен испытывать к нему ненависти, но ещё он меня обрёк, и потому я его ненавижу.

Я проснулся от песни — не особенно мелодичной, да ещё и на языке, которого не знал, — зато исполняли её с энтузиазмом под стать громкости. Я моргнул, стряхнув с век засохшую кровь, и поднял голову, тут же сильно обо что-то ударившись, поскольку поверхность, на которой я лежал, резко дёрнулась. Зрение оставалось затуманенным и ограниченным, но качающийся пол и скрип осей сказали мне, что я в какой-то телеге. А вонь от пота и застарелого дерьма сказали мне, что я не один.

— Спящая принцесса всё же не сдохла, — прокомментировал голос, и затуманенное поле моего зрения сместилось на бледный смутный овал. Голос был женским, но немного скрипучим, а акцент говорил о корнях за пределами Марки. «Из южных герцогств», — подумал я.

— Впрочем, может ещё один, в голову ударенный, — продолжал голос, а я, разинув рот, всё смотрел на его владельца расфокусированным взглядом. Лицо придвинулось ближе, и я различил нахмуренный лоб над маленькими, проницательным глазами. — Ты дурачок? — медленно спросила она. — Слова знаешь?

— Я знаю, блядь, слова, — раздражённо пробормотал я, стряхивая замешательство. Я попытался поднять руку и оттолкнуть эту инквизиторшу, но оказалось, что запястье заковано в кандалы на короткой цепи. От острой боли из-за впившихся в руку железных оков с губ сорвалось шипение, а глаза чуть увлажнились, отчего зрение, к счастью, чуть прояснилось, и теперь я мог разглядеть, что меня окружает.

Первоначальное недоумение при виде неба, разрезанного на ряд неровных квадратов, сменилось горьким огорчением, когда я понял, что смотрю через клетку. Прутья из плоских железных полос составляли ящик, соединения которого крепились толстыми болтами. Мой опытный взгляд быстро отыскал пятна ржавчины, но совсем немного, а это значило, что клетку сломать непросто. Я увидел лес по обе стороны от телеги, которую, как я с тревогой отметил, сопровождало шестеро военных на лошадях в незнакомых серо-чёрных ливреях. Я понял, что моё внимание моментально приковал к себе лес, состоявший в основном из высоких сосен, поднимавшихся из одеяла покрытых инеем папоротников. Это был не Шейвинский лес, который я так хорошо знал.

Я обратил прояснившийся взгляд на женщину, которая приветствовала моё пробуждение, и обнаружил, что это скорее едва ли не девчонка. Её волосы представляли собой копну чёрных шипов, обрамлявших овальное лицо, которое могло быть и симпатичным, вот только сложно было что-то разглядеть под маской грязи. Её тело выглядело на мой вкус слишком тощим, чтобы возбудить мою похоть, и к тому же в моём нынешнем состоянии я на такие подвиги был неспособен. Рядом с ней лежал источник большей части запаха, который показался мне настолько неприятным, несмотря на мой разбитый нос — очень крупный мужчина, шириной под стать его росту. Он сонно лежал в грязи, а его подбородки и живот покачивались всякий раз, как телега переезжала колею. Одет он был в тонкие потёртые лохмотья, но, судя по струйкам пара, поднимавшимся из его расслабленного рта, тем не менее умудрился пережить холод.

— Я его зову Спящий Боров, — проговорила со скрипучим акцентом шиповласая девчонка. — Поспорила с Тихим Дуралеем, что ты первым проснёшься, вот только он не принял спор. — Она наклонила голову в сторону другого пассажира телеги, и, увидев его, я дёрнулся в цепях от удивления.

— Райт!

Каэрит, казалось, почти не обратил внимания на моё приветствие, полностью сосредоточившись на крупной фигуре погонщика этой клетки на колёсах, который поднял косматую голову и снова, даже ещё громче, затянул свою песню сильным, хоть и нестройным голосом, который эхом разносил по лесу чужеродные слова.

— Поёт он немало, — сказала девчонка и поёрзала, чтобы облегчить боль в спине. — Но ты лучше не проси его заткнуться, как бы ни хотелось. У него есть крепкая палка, и он не стесняется её использовать.

— Райт, — снова сказал я и протянул руку в оковах в сторону каэрита. На этот раз он ко мне обернулся, и мне предстала впалощёкая тень того человека, которого я знал. Пересечённый узор отметин на его лице теперь казался ещё более яростно-красным, даже алым по контрасту с нездоровым, восковым блеском его кожи. На нём была потрёпанная куртка без рукавов, и руки, которые всегда выглядели толстыми от мышц, сейчас казались намного тоньше.

— А вы тут старые друзья? — вопросила девчонка. — Надеюсь, ты поразговорчивей, чем он. Сидит тут и таращится день-деньской на цепаря. Даже не ест отбросы, которыми нас тут кормят. Как будто хочет умереть.

— Декин… — начал я, поняв, что больше мне говорить нечего, поскольку Райт явно либо уже знал всё, что я мог сказать, либо ему было всё равно. В его взгляде я увидел лишь едва заметный проблеск разума, но всё равно, не имея других источников информации, чувствовал необходимость его растормошить.

— Лорайн, — сказал я. — Ты видел…?

— Она его зарезала, — монотонным голосом проговорил каэрит. — Вскрыла его снизу доверху.

— Кого? — озадаченно покосился я на него. — Кого она зарезала?

Но Райт уже не счёл нужным отвечать. Моргнув, он повернулся и продолжил зачарованно созерцать широкую спину нашего погонщика. Я покряхтел, смирившись с поражением, и, садясь на место, заметил, что впервые на моей памяти на Райте не было ожерелья с амулетами.

— Давно выехали из замка Дабос? — спросил я девчонку.

Она осторожно посмотрела на меня любопытными глазами, а потом сподобилась ответить:

— Три дня с тех пор, как тебя сгрузили вместе с Тихим Дуралеем и этим ведром сала. — Она ткнула ногой в вялое тело Спящего Борова. — А я морожу тут свою жопу уже три недели. Думала уж, останусь без компании.

Девчонка безрадостно улыбнулась, и я разглядел жёлтые зубы, прежде чем она быстро закрыла рот и принялась снова меня разглядывать. Я знал, что она разбойница, хоть и не слышал ещё ни слова из её истории — просто она так выглядела, полудикая, и едва сдерживала энергию, свойственную юным ворам. Я немного порадовался, поняв, что она захочет выбраться из этой клетки не меньше, чем я. Помощь всегда пригодится, если хочешь выбраться из цепей.

— Элвин, — сказал я, прислонившись спиной к прутьям, и улыбнулся, о чём тут же пожалел, поскольку открылось несколько порезов.

— Элвин что? — поинтересовалась она.

— Просто Элвин.

— Значит, Элвин Простак?

Я бросил на неё испепеляющий взгляд, и она ухмыльнулась, снова продемонстрировав жёлтые зубы.

— Когда тебя сюда засунули, я слышала, как говорили о Декине Скарле, — сказала она, немного приглушив голос и бросив встревоженный взгляд на закутанную в шубу спину напевающего цепаря. — Это правда? Ты под ним ходил?

Я подумал, не соврать ли снова, но нечестность сейчас казалась бессмысленным излишеством. Декин и все остальные уже мертвы, а мы с Райтом, единственные выжившие из той легендарной стаи злодеев, на пути к краткой жизни на Рудниках.

— Ходил под ним, — сказал я. — Воровал с ним. А иногда и убивал с ним. — Я попытался пожать плечами, но этот жест лишь сильнее натянул мою цепь. Она крепилась к полу телеги большой железной скобой, которая, как и прутья, была почти не ржавой. Я внезапно рассердился, пнул ногой по скобе и сильно потянул за цепь в тщетной надежде, что дерево телеги расколется.

— Нет! — резко прошипела девчонка, предупреждающе показав глазами на спину цепаря. Я заметил, что он перестал петь, и теперь тихо мычал, немного наклонив голову, так что я мельком увидел яркий, пятнистый лоб. Предупреждение девчонки и моё чутьё на опасность заставили меня оставить свои попытки, опустить голову и сидеть тихо, пока цепарь не повернул голову и не продолжил петь.

— Когда песня стихает, — посоветовала девчонка, — вот тогда начинай волноваться.

«Подо всей этой грязью она определённо симпатичная», — решил я, когда гнев стих, и я попристальнее вгляделся в её лицо. «Да ещё и умная», — размышлял я дальше, видя проницательность в её глазах. Умным людям всегда труднее изображать глупых, а эта, похоже, никогда и не пыталась.

— Я представился, — напомнил я ей. — А ты нет. Как грубо.

Сразу она не ответила, а только молча созерцала меня немигающими, умными глазами, которые, как я заметил, были бледно-голубого оттенка.

— Тория, — сказала она, наконец. — И не спрашивай, откуда я, и почему в этой клетке. — Очередная вежливая желтозубая улыбка. — Тебя это ебать не должно. Достаточно сказать, Элвин не-Простак, что я не шлюха, а потому не жди ничего, кроме разговоров.

— Даже и не думал, — честно ответил я. Потом склонил колени ещё на дюйм ближе к ней, морщась от напряжения и стараясь вернуть жизнь в затёкшие мышцы. Опустив голову, я заговорил шёпотом, чтобы наш поющий пленитель не смог расслышать: — Предполагаю, дорогая леди, что вам не очень-то по душе находиться здесь в цепях. И, по моим представлениям, Рудники не назовёшь замечательной перспективой, особенно по части долголетия.

— Слова ты складываешь неплохо, — сказал Тория, ухмыльнувшись. — Но, может, просто выложишь, хули там у тебя на уме?

— Я говорю, что не хочу закончить жизнь на Рудниках, работая до смерти следующие несколько лет. Между здесь и там обязательно выпадет по меньшей мере один шанс ослабить эти цепи. По всему будет легче, если возьмёмся за это вместе. — Я глянул на Райта и с сомнением пробормотал: — Все втроём.

— Для человека, который очнулся несколько минут назад, очень уж ты уверен насчёт наших перспектив.

— Время наш друг. — Я тоже попытался улыбнуться, но остановился, потому что с разбитых губ покатилась капля крови. Сплюнув, я добавил: — Ведь время приносит возможность. Надо только быть к ней готовым.

— То есть плана у тебя нет, одно намерение. — Она весело и чуть презрительно покачала головой. — Упасите меня мученики от амбиций мужиков, которые воображают, будто мир всегда вращается согласно их планам.

— А ты слова тоже неплохо складываешь. И что плохого в амбициях?

— Ну, начнём с того, что они завели тебя сюда, не так ли?

Я опустил глаза, и от внезапной усталости с губ слетел вздох.

— Нет, — пробормотал я, уступая, и отодвинулся от неё. — То были чувства и глупость.

Она смотрела, как я обхватил себя руками, лёг на бок, сжал кулаки и свернулся, чтобы они не замёрзли. Я знал, что спать было бы неразумно, ведь если ещё похолодает, то я могу и не проснуться, но усталость навалилась с такой внезапной неодолимой силой, что я почувствовал, как меня неуклонно тянет в дрёму.

— Эй! — нога Тории — маленькая, в туфле из тонкой кожи, но всё равно раздражающе твёрдая — пнула меня по ягодице. — Спи только когда телега остановится. Цепарь с наступлением ночи разводит костёр. А если не будешь клянчить, то может, даже, бросит немного еды.

Я хотел было недовольно заворчать, но затих, потому что упоминание еды порождает надежду в любой оголодавшей душе. Но всё же усталость сильно на меня навалилась, затягивая назад в чёрные объятия забвения.

— Охранники, — шёпотом добавила Тория. В её тоне прозвучала настойчивость, от которой я приподнял голову.

— А что с ними?

— Они ленивые. Он — нет. — Она дёрнула головой в сторону цепаря и снова обратила на меня свой проницательный взгляд. — Кажется, почти не спит. Но этим охранникам, которые за нами едут, думаю, будет плевать, доедет эта телега до Рудников полной или пустой.

Ворчание всё-таки слетело с моих губ, но это было скорее раздумье, чем недовольство.

— Похоже, у тебя тоже есть амбиции.

Она фыркнула и бросила тревожный взгляд на цепаря. Перед тем, как усесться на место, еле слышно прошептала:

— Ты прав. Рудники не манят. Совсем. — Увидев, что я снова клюю носом, поскольку снова навалилась усталость, она ещё раз ткнула носком туфли меня в зад. — Не спать! Дождись ночи. И не сомневайся, до тех пор я буду пинать тебя по жопе каждую минуту. Можешь не благодарить.

Следующие несколько дней принесли множество свидетельств наблюдениям Тории. Охранники выполняли свои обязанности спустя рукава, отъезжали слишком далеко от телеги — как я понял, в основном из-за вони, разносившейся от нашего тучного сонного спутника. Окружающие леса они осматривали бессистемно, и большую часть дня вели лошадей на поводу или вели унылые беседы. Я заметил, что все они старше большинства солдат, которых я встречал — по моим оценкам, среди них никому не было меньше тридцати лет. У всех имелись шрамы, и судя по суровому виду, немало войн за плечами, но по неопрятному оружию и доспехам я решил, что прошло уже довольно много времени с тех пор, как им приходилось по-настоящему сражаться.

— Старые, усталые солдаты мне нравятся больше всего, — пробормотал я Тории как-то утром. — Люди вроде этих придают огромное значение своему выживанию. В юности они много рисковали, и теперь их отвага развеялась вместе с иллюзиями славы.

— И что? — спросила Тория с набитыми щеками, поскольку жевала морковку, которую бросил нам цепарь. Он сидел на корточках возле большого костра, разведённого довольно близко к телеге, который давал немного тепла её пассажирам. Однако, чтобы насладиться сиянием, нам приходилось натягивать цепи, прижимаясь к туше Спящего Борова, и страдать от его ароматов. Райт в этом мероприятии к нам не присоединился, и не согласился ничего есть, несмотря на мою настойчивость. Вместо этого он продолжал таращиться на цепаря, который со своей стороны отвечал полнейшим равнодушием.

— И то, — ответил я, откусив от своей половины морковки. Раньше этот овощ мне не особо нравился, а теперь казался слаще медового пирога, — если перед ними встанет выбор, рискнуть собой или дать нам убежать, вполне вероятно они выберут последнее.

Цепарь давал нам ровно столько еды, чтобы мы не умерли с голода, и недостаточно, чтобы накопили силы. Я подозревал, что Тория оставалась довольно живой, потому что на её тело требовалось сравнительно мало хлеба насущного. Но меня ослаблял каждый день, проведённый в телеге, и делал побег всё более недостижимой мечтой, от которой я не собирался отказываться.

— Значит, надо организовать опасность, — сказала Тория, скептически нахмурившись. — Сложновато будет.

— Не обязательно, чтобы опасность исходила от нас. — Я оглянулся на лес, в котором по-прежнему росли в основном сосны, выглядевшие во мраке как высокие, безымянные стражи. За всю дорогу я мало что слышал, помимо далёкого воя волка или полночного царапанья и крика барсука или лисицы. Да, места тут были дикие, но недостаточно. — Ты представляешь, где точно мы находимся? — спросил я Торию.

— Точно? Нет. Но, думаю, милях в пятидесяти от Рудников. Они ведь на стыке герцогств Альберис, Альтьена и Шейвинская Марка. И потому знати удобно сбагривать туда тех, кто им не нравится.

Я замолчал, дожёвывая остатки морковки и пытаясь откопать в памяти любые обрывки знаний о восточный районах Марок. Я немало путешествовал по герцогству, но никогда за его пределы, и редко заходил дальше нескольких миль от леса.

— Нелисская Топь, — сказал я, когда память наткнулась на фрагмент разговора с Клантом, другим старым солдатом, который попал в банду Декина, когда поругался со своим капитаном. — Там случилась битва, в начале Герцогских Войн. Много народу утонуло из-за доспехов, или что-то вроде того. Топь на много миль занимает западный берег реки Иловки. Думаю, любому, кто направляется на Рудники, придётся её объезжать, или искать путь по ней.

— Значит, сбежим в болото, и эти ленивые ублюдки побоятся гоняться за нами. — Глаза Тории, блестевшие в свете костра ярко и увлечённо, остановились на крупной фигуре цепаря. — Они-то может быть, но не он. И это ещё если мы сможем выбраться из цепей и из клетки.

Я и сам уставился на цепаря. Он, как обычно, сидел к нам спиной, по привычке напевая себе под нос. Солдаты с ним костёр никогда не делили, предпочитая разбивать свой лагерь в нескольких ярдах от него. Так же я ни разу за всё путешествие не видел, чтобы они обменялись с ним хоть одним словом. Керлы часто избегали людей его профессии, но я не знал, что и солдаты их тоже презирали. Заметив, как они стараются не встречаться с ним взглядом, я предположил, что это связано не только с обычаем, но и со страхом. Я лишь несколько раз мельком видел лицо цепаря, и оно показалось мне странной обесцвеченной маской красных пятен на бледной, почти белой коже. Может, он жертва какого-то недуга, подумал было я, но выглядел он довольно здоровым, и уж точно давал нам крохи не потому, что сам нуждался в большем количестве еды. А ещё он никогда не говорил. С его губ слетали только звуки непонятной песни, из-за которой я раздумывал, способен ли он вообще членораздельно говорить.

Я спросил Торию, есть ли у неё хоть какие-то подозрения, на каком языке он поёт эти душераздирающие частушки. На её лице мелькнула тревога, она бросила на цепаря быстрый взгляд и еле слышно проговорила:

— Каэритский.

— Он каэрит? — спросил я, вызвав её сердитый взгляд, поскольку удивление добавило громкости моему голосу. Взглянув на Райта, я впервые увидел, насколько узор из отметин на его лице похож на уродство цепаря. Я пришёл к заключению, что у всех каэритов из одного региона за южными горами одинаковая раскраска. А ещё язык песни цепаря сильно отличался на слух от более мелодичного языка, который я слышал от Райта.

Я едва не улыбнулся разбитыми губами, узнав, что оказался пленником человека из народа Райта, а ещё принялся строить догадки о том, как этот язычник умудрился стать цепарем в королевстве Альбермайн. Очевидно, это был весьма интересный тип, но мой опыт научил меня, что чем интереснее человек, тем больше опасности он представляет. Даже тогда, в конце моей зелёной юности, я почувствовал огромную опасность в этой интересной душе.

— Шанс представится, — убеждал я, скорее себя, чем Торию. — Так всегда бывает. Всего секунда или две, мимолётный миг, который может пройти, прежде чем мы его заметим. Так что будь бдительной… — Я перестал говорить, поскольку напев цепаря резко оборвался. Он наклонил голову, в точности как в тот раз, когда я впервые проснулся. Я был уверен, что мы слишком тихо говорили о наших планах, и он никак не мог нас услышать, но, прежде чем цепарь отвернул своё пятнистое лицо и продолжил напевать, я мельком заметил, как он весело и понимающее улыбнулся.

— Элвин… — встревоженно зашептала Тория, но замолчала, когда я сердито посмотрел на неё.

— Высматривай шанс, — сказал я, прошипев эти слова, как команду. — Он представится. Просто жди.

Следующим утром я резко проснулся, разбуженный скрежетом открываемой дверцы клетки. Воздух был даже холоднее обычного, и я содрогнулся, разглядывая местность за прутьями. Вид уже изменился — деревья сменились затуманенной травянистой равниной болот. Я знал, что всего через сотню шагов от дороги начнётся трясина, куда ни один здравомыслящий человек в доспехах не посмеет сунуться, а вот отчаянный разбойник сунется непременно.

Моё сердце, жаждущее перспективы побега, забилось быстрее, как только я увидел открытую клетку, но волнение вскоре поутихло от понимания, что цепи всё ещё на месте. Тория лежала рядом со Спящим Боровом, и черты её лица говорили о неизбежном пробуждении. А вот Райт отсутствовал. А ещё я уже не слышал песни цепаря.

— Кэйр тиасла?

Голос приковал мой взгляд к двум фигурам перед клеткой. Цепарь стоял над коленопреклонённым Райтом. Поразительно было видеть настолько запуганным человека, которого я боялся столько лет: он опустил голову и плечи, словно ребёнок, ждущий удара от рассерженного родителя. Его лицо с широко раскрытыми глазами оставалось всё таким же неподвижным, а вот выражение цепаря застыло суровой маской презрения. Впервые я целиком видел его лицо. Красные отметины, от которых его бледная кожа казалась и вовсе бесцветной, выглядели намного обширнее, чем у его каэритского собрата. Они тянулись от лба до шеи, напоминая своим хаотичным узором пламя, и резко выделялись на коже. Видя морщинки вокруг его глаз и губ, но ни единого седого волоса в чёрных космах, я понял, что мне сложно угадать его возраст.

Наклонившись поближе к Райту, пленитель поднял руку и потряс возле уха разбойника чем-то, негромко звякнувшим: ожерельем амулетов Райта.

— Кэйр тиасла? — повторил цепарь, и я услышал насмешку в его голосе. Что бы ни значил этот вопрос, очевидно, ответ он уже знал.

Выпрямившись, цепарь затараторил какую-то тарабарщину на своём иностранном языке, слишком быстро для моего слуха. Однако для Райта эти слова явно что-то значили, поскольку выражение его лица, наконец, изменилось. Закрыв глаза, он сделал долгий неровный вдох и поднял лицо на цепаря. Когда он снова открыл глаза, в них ярко пылал непоколебимый вызов, и заговорил он сквозь сжатые зубы:

— Ихс Доэнлишь курим ихса гаэлир.

Презрение на лице цепаря резко сменилось гневом, хотя я заметил, как прежде там промелькнул приступ страха. Его кулак опустился, сильно ударив Райта по щеке. Я услышал, как от удара хрустнула кость, и разбойник, пошатнувшись, рухнул на дорогу. Он кашлял кровью, а цепарь поставил ноги по обе стороны от его головы, низко наклонился и задал вопрос на том же удивительном языке:

— Виарат?

Райт какое-то время содрогался на земле, выплюнул пару зубов, а потом несколько раз неровно вдохнул и смог чуть приподняться.

— Виарат?! — требовательно прокричал цепарь.

Однако Райт не обернулся к нему, а вытянул шею и посмотрел на меня. Молчаливый, поражённый ужасом человек, каким он казался всё путешествие, теперь исчез, и снова стал Райтом, которого я знал — со спокойным взглядом без тени испуга.

— Пути, которыми идти… — он поперхнулся, по подбородку потекла кровь. — Судьба, которую там встретить…

Тогда цепарь дико зарычал от ярости, опустил обе руки и схватил Райта за голову. Вены на его плечах и запястьях вздулись, и он давил всё сильнее. Я видел, как многие люди умирали по-разному, но такого — ни разу. Прежде, чем всё закончилось, я зажмурился, но от влажного хруста черепа Райта, подавшегося силе цепаря, меня всего передёрнуло. Если бы в животе ещё хоть что-то оставалось, то я, несомненно, исторг бы всё.

— Ебать. — Открыв глаза, я увидел, как Тория совершенно зачарованно смотрит на зрелище за решёткой. — Такого он раньше не делал.

Я заставил себя смотреть, как цепарь тащит труп Райта в болотную траву на краю дороги. И услышал всплеск, когда он добрался до трясины. Снова появившись, цепарь остановился на обочине, мрачно взглянул на ожерелье амулетов в руке, поднял его вверх и стал разглядывать бронзовые фигурки на шнурке. Я увидел, что дольше всего его внимание задержалось на черепе ворона, но без особого интереса. Вскоре на его лице застыла презрительная усмешка, и он швырнул ожерелье в болото к убитому владельцу.

Потом протопал обратно к телеге, захлопнул дверцу, и я услышал, как он хрипло пробормотал на незнакомом языке:

— Ишличен. — Слово прозвучало как оскорбление или проклятие, и на лице цепаря сохранялось угрожающее выражение, пока он усаживался на своё обычное место в передней части телеги. К сожалению, испортившееся настроение не помешало ему снова быстро запеть свою песню. Он щёлкнул поводьями, приводя телегу в движение, и его скрипучий голос взмыл ещё выше и ещё более нестройно, чем обычно.

Прошло ещё три дня, прежде чем нам выпал шанс, явившийся в форме непрошенного подарка, от которого всё же в моей груди пышным цветом распустилась признательность.

— Он мёртв. — Тория несколько раз ткнула ногой тугое пузо Спящего Борова, вызвав самый вонючий и долгий пердёж из всех, что до сих пор исходил из этой в остальном недвижимой туши. Мы проснулись, дрожа от росы, и обнаружили, что от мясистого лица нашего спутника не поднимаются, как обычно, струйки пара. И его гороподобный живот не поднимался и не опускался. А его кожа определённо приняла трупный вид — стала бледной и пронизанной венами на оконечностях, и тёмной от застоявшейся крови около дна телеги. Впрочем, я повидал людей в подобном состоянии, которые настороженно вскакивали, когда рядом уже начинали копать им могилу.

Я натянул свои цепи, чтобы поближе взглянуть на лицо Борова — его губы обмякли и отогнулись от зубов в посмертной ухмылке, и я испытал облегчение от осознания того, что он больше никогда не сядет. Если бы голод и холод не разжигали мой отчаяние, то я наверняка уделил больше внимания смерти Райта и тому, что это говорило о нашем пленителе. Впрочем, необходимость убрать труп Борова из телеги предоставляла возможность, от которой я не собирался отказываться.

— Он мёртв! — громко повторил я заявление Тории в сторону широкой спины цепаря. Он продолжал напевать, даже не обернувшись, и телега катилась дальше.

— Эй! — я так громко перекрикивал его гул его пения, что заболело ещё не зажившее горло. — Этот хуй мёртв! Слышишь? Ты не можешь оставить нас здесь с мертвецом!

Эти слова вызвали смех у наших сопровождающих, которые ехали ближе, поскольку дорога в болотистой местности сузилась.

— По крайней мере, еды у вас теперь навалом! — крикнул один из них в ответ. Он был самым старым, и потому самым измученным из них. Набухшие вены и желтоватый цвет угловатого лица говорили о пристрастии к выпивке. По большей части солдаты равнодушно смотрели на нас с Торией, если не считать редких презрительных взглядов, но этому нравилось нападать на нас с потугами на остроумие, особенно по ночам после того, как по кругу прошлась бутылка бренди. Он весело хихикнул и хотел было выдать очередную колкость, но навеки останется неизвестным, какую жемчужину он собирался озвучить, поскольку его рот резко захлопнулся, как только цепарь остановил телегу.

Солдаты быстро подъехали к обочине, чтобы оказаться от телеги как можно дальше. Так они поступили и перед кончиной Райта, а значит, уже привыкли к методам цепаря, или пережили ужасный опыт того, что может случиться, если помешать ему.

Он слез, раскачивая скрипучую телегу, а потом пошёл назад и вставил тяжёлый ключ в замок размером с кирпич, который запирал дверцу клетки. Когда дверца открылась, я не увидел на лице цепаря почти никаких эмоций — он лишь слегка нахмурился, как человек, занятый обычной рутиной. К моему удивлению я обнаружил, что самым неприятным в нём оказалось не его лицо, а тот факт, что стихли все остатки песен. С его губ не слетало ни малейшего гула, когда он наклонился в телегу и крепко схватился за кандалы Тории.

Я ожидал какого-нибудь предупреждающего рыка или по крайней мере злобного взгляда, но цепарь лишь ловкими движениями быстро повернул ключ и снял оковы. Отступив назад с кандалами в руке, он жестом указал Тории выбираться, что она и сделала с некоторыми трудностями, стиснув зубы от напряжения, поскольку тело отвыкло двигаться. Едва её ноги коснулись земли, как каэрит положил ей руку на плечо, заставив опуститься на колени. Он нагнулся, и я потерял их из вида, услышав лязг цепей, которые продевали через спицы колеса.

Выпрямившись, цепарь нагнулся в телегу, чтобы снять мои кандалы. Выражение его лица при этом сменилось от невыразительной осторожности до явного, пусть и приглушённого, веселья. Я видел, как искривились его губы, когда он встретился со мной взглядом, а руки работали с доведённой до совершенства точностью, освобождая мои запястья. Моя уверенность несколько поутихла, когда я понял, что он выглядит как человек, которого веселит своя шутка.

Отступив назад, он качнул косматой головой, приглашая выйти. Всё время взаперти я пытался разрабатывать мышцы ноги и руки, сгибая и разгибая их всякий раз, когда наш пленитель отворачивался, но всё равно вылезать из клетки оказалось больно, равно как и чувствовать морозную землю под ногами, замотанными в тряпки.

Не сейчас, предупредил я себя, сгорбившись от приступов разнообразной боли и бросая краткие взгляды на окружающую местность. Которая, впрочем, выглядела всё так же — только трава, да туман, и ни дерева, ни холма в поле зрения. По крайней мере, так легче выбирать маршрут. Подожди, пока он не попытается снова надеть цепи. Сиди тихо и мирно, как побеждённый пленник, а потом быстро бодни его по носу и давай дёру.

Помимо воли я задержал взгляд на Тории, всего на миг. Она сидела на холодной земле, расставив ноги и руки так, что казалось, будто она обнимает колесо телеги, и смотрела на меня с суровой покорностью. Её вид меня немного успокоил — мы оба знали, что только один из нас сбежит из клетки, и в её взгляде я не заметил осуждения. Но всё же чувство вины за то, что оставляю её одну, оказалось сильным и неожиданным.

— Держи.

Я дёрнулся от звука голоса цепаря. Он говорил со странной интонацией, с незнакомым ритмичным акцентом. От потрясения, что он разговаривает по-альбермайнски, я не поймал ключ, который он мне бросил. Тот выскользнул из моих неловких рук и упал в колею на дорогу, и мне пришлось сгибать протестующую спину, чтобы поднять его. Подняв глаза, я увидел, что каэрит указывает пальцем на труп Спящего Борова.

— Ты не хочешь с ним ехать, — сказал цепарь со своим странным акцентом, тщательно выговаривая слова, как человек, не рождённый в этом языке. — Ты его и вытаскивай.

Я уже приготовился к насилию, и это внезапное отсутствие цепей и сдерживающих рук погрузило меня в состояние растерянной нерешительности. Цепарь стоял и смотрел на меня, с любопытством наклонив голову и с лёгким оттенком весёлости на лице. Он был в добрых шести шагах от меня — приличное расстояние для парня, который привык ускользать от нападающих мужчин.

— Да, — сказал он, и изгиб его губ растянулся в полноценную улыбку, — ты можешь бежать. — Он указал на окружающие болота. — Я не буду преследовать. И они тоже. — Он дёрнул головой в сторону охранников на лошадях. Я отметил, что, в отличие от него, им совсем не весело, и они даже не пошевелились, чтобы подъехать ближе. Я знал, что они из тех, для кого жестокость — это отдых, но сейчас их поведение пугало даже сильнее, чем рвение. Они сидели в сёдлах, глядя на разворачивающуюся драму осторожно, но твёрдо, как люди, которые не в силах отвести взгляд от мерзкого представления.

«Они ожидают, что я здесь умру», — понял я, и снова посмотрел на цепаря. Он всё так же улыбался, не пытаясь подойти ближе.

— Болото ближе всего в ту сторону, — сказал он, указывая мне за плечо. — Помучаешься где-то с милю по топкой земле и окажешься у него. А там будешь ходить по краю трясины и медленно замерзать. Спустя какое-то время попытаешься вернуться на дорогу, но ты до неё не доберёшься. Тебя раньше убьёт холод, если только не решишь утопиться. Или нет. — Его губы дёрнулись, когда он сдержал смех. — Может, тебя найдёт какой-нибудь добрый рыбак, проверяющий свои сети. Может, эта добрая душа затащит тебя в лодку и отвезёт в свой тёплый уютный домик.

Тут у него вырвался смешок — пронзительное хихиканье, наводившее на мысли о придушенной кошке. Когда смех утих, он опустил руку на голову Тории — тут её лицо скривилось от страха и отвращения — и мягко провёл пальцами через спутанные шипы её волос. Память о том, что эти руки сделали с Райтом, несомненно, вспыхнула в ней так же ярко, как и во мне.

— Но знай, — продолжал цепарь, — что, если ты убежишь, она умрёт. Я её не убью, но не буду её кормить, и не дам воды. До Рудников пять дней. — Он чуть сильнее наклонил голову и в искреннем любопытстве изогнул брови. — Как думаешь, проживёт она так долго?

Его весёлость испарилась, сменившись напряжённой сосредоточенностью, а глаза буравили меня так, что он напомнил мне Декина, обдумывающего очередной план. Исход этого испытания очень интересовал цепаря. А ещё, судя по мрачному спокойствию, с которым за этой драмой наблюдали охранники, я не первый, кого он так испытывал. Сколько тел усеивают болота по краям этой дороги? Сколько ещё отчаянных глупцов сбежали вместо того, чтобы остаться и спасти едва знакомого спутника?

«Шанс всегда есть», — напомнил я себе, а глаза неумолимо возвращались к Тории. Она отказывалась смотреть на меня, опустив голову и закрыв глаза, избавляя меня от вида своего страха. То, что эта доброта — если это была доброта — оставила выбор целиком в моих руках, вызвало во мне краткий приступ негодования. Из-за одной Тории я бы не задержался. Будь дело только в ней, я рискнул бы отправиться на холодную, почти верную смерть в болота и трясину. Нашёл бы свой путь. Если бы пришлось, то переплыл бы ебучую трясину, и Бич побери всех добрых рыбаков.

Сдержав стон, я покрепче сжал ключ, который кинул мне цепарь и на дрожащих ногах пошёл к телеге. Вытащить из неё на дорогу всё сильнее вонявший труп Спящего Борова в моём-то состоянии было ох как непросто — потребовалось немало долгих минут напряжения всех сил без помощи цепаря или наблюдающего эскорта.

— Стащи его в трясину, — приказал он, когда тело, наконец, вывалилось из телеги, и, коснувшись твёрдой земли, породило очередной порыв вонючего газа. — Это королевский тракт, и негоже засорять его останками разбойника.

Я сделал, как он велел, и, проваливаясь по колено в трясину, с трудом потащил вонючую тушу Спящего Борова до травы. Мне не суждено было когда-либо узнать его имя или преступления, за которые он попал в телегу. Но кто бы это ни был, и каковы бы ни были его проступки, я не мог себе представить, что он заслуживал того, чтобы умереть среди незнакомцев и быть выброшенным на обочину дороги, словно мусор. Мне доводилось видеть, как мёртвым собакам оказывали больше уважения.

От сильной усталости обратно в телегу мне пришлось ползти, а подниматься в клетку — на руках, которых я не чувствовал. С первой попытки я упал, снова вызвав пронзительный смешок цепаря. Наконец-то испытание, видимо, привело к повеселившему его результату, и моё истощённое состояние сильно ему понравилось.

Я улёгся на дно телеги, а он наклонился поближе, поднёс губы к моему уху и прошептал своим излишне точным тоном:

— Они почти всегда выбирают побег. Даже если к колесу прикован родственник. Страх разбойников перед цепями обычно побеждает. Но ты остался.

Он наклонился ещё ближе, положил руку мне на шею, и его прикосновение показалось мне холоднее, чем зимний воздух.

— Это не искупает твоей вины, — сказал он. — На Рудниках тебе выпадет ещё немало испытаний, мальчик. Сомневаюсь, что и они искупят. Мы оба знаем, что ты остался не ради неё. Ты просто слишком умён, чтобы бежать. — Он говорил практически шёпотом, хотя мне казалось, будто прокричал: — Конюх хочет знать, остался ли ты до сих пор неблагодарным? Пожалуй, скажу ему, что определённо остался.

Он затолкнул меня дальше в телегу, запихнул внутрь Торию, а потом быстро и эффективно запер наши кандалы и захлопнул дверцу. Секунду я мерялся с ним взглядами через прутья. Его красно-белое лицо теперь ничего не выражало, кроме обоюдного понимания, что со временем наши судьбы будут связаны. Я и раньше встречал плохих людей — злобных, жестоких, жадных, — но по-настоящему злые души мне до сих пор не попадались. Теперь же я увидел такую, и знал, что именно мне довелось увидеть.

Истории о Рудниках я слышал всю свою жизнь, поскольку разбойники их часто боятся больше петли. Около столетия назад кто-то из более прагматичных предков короля Томаса оказался перед двойной дилеммой. На восточных границах Шейвинской Марки нашли богатую жилу железной руды. Чтобы выкопать столь ценное сырьё из земли, требовались шахты невиданной прежде глубины и многие дни опасного труда. Если бы такой работой заставили заниматься местных керлов, то они наверняка устроили бы настоящий бунт. Однако благодаря очередному раунду династических ссор и сопутствующих им сражений этот многоумный король стал обладателем нескольких сотен пленников, которых можно было смело осудить как мятежников. Убийство зараз такого количества человек навсегда запятнало бы его наследие титулом мясника, а подобное прозвище некоторых монархов весьма тревожит. Его гениальность заключалась в том, что он нашёл решение обеим проблемам, поженив их друг на друге: мятежники стали добывать руду. В последующие годы, когда мятежники поумирали, свежих рекрутов на то, что вскоре стало известно под названием «Рудники», стали искать во всех герцогствах королевства. Как правило заключённые Рудников состояли из недовольных и разбойников, репутации которых не хватало на то, чтобы их казнь стала полезным примером. Поэтому мы с Торией были идеальными кандидатами.

Я не знал, чего ожидать от Рудников, но уж точно не ожидал увидеть простой деревянный частокол высотой в пару десятков футов. Он вился на несколько сотен шагов в обе стороны по холмистой местности без деревьев, и заканчивался на юге каменным за́мком скромных пропорций и мрачного вида. Цепарь остановил телегу перед башней, охранявшей внешнюю стену замка, и спешился, чтобы отпереть клетку и снять цепи. Охранники, сопровождавшие нас в путешествии, без единого слова направили лошадей в замок, даже не взглянув на цепаря, который не соизволил обратить внимание на их отбытие.

Маленький огонёк возможности, который затеплился во мне, пока я шёл из клетки следом за Торией, быстро погас, когда я заметил дюжину, если не больше, солдат, стоявших неподалёку — большинство с алебардами, но пара держала в руках арбалеты. Вперёд вышел коренастый мужчина в сержантской ливрее, бросил на цепаря краткий взгляд узнавания и повернулся к грузу, который явно не произвёл на него впечатления.

— Всего двое? — спросил он нетерпеливым рубленым голосом. Как и охранники на дороге, он не встречался взглядом с каэритом и держался от него вне досягаемости.

— Сначала было четверо. — Цепарь пожал крупными плечами. — Зимой урожай скуден, и новый герцог Марки обожает вешать.

Сержант явно хотел поскорее с этим покончить, но один взгляд на Торию и меня заставил его помедлить.

— За этих полную стоимость дать не могу, — сообщил он, скривив тупое лицо. — В их состоянии они и недели не протянут.

— Ты ошибаешься, — ответил цепарь. Больше он ничего не сказал, и только смотрел на сержанта, пока тот не согласился встретиться с ним взглядом. Я видел, что сержант привык к властности и жестокости, присущей его роли здесь, но демонстрировал практически такую же реакцию на цепаря, как и охранники на дороге. И всё же, то ли из-за гордости, то ли из-за глупости, он не мог позволить себя запугать, а потому стиснул зубы, помрачнел и спросил:

— С чего это?

Цепарь как будто бы не обиделся на то, что его слова подвергают сомнению, а только указал на меня пальцем и спокойным тоном ответил:

— Этот протянет долгие годы и в конце концов постарается сбежать. Внимательно наблюдайте за ним. А эта… — его палец указал на Торию, — не столь… важна. Но она сильнее, чем кажется. — Он убрал от нас руку и протянул открытую ладонь сержанту. — В любом случае, их труд здесь принесёт прибыль твоему господину, следовательно, я требую полной оплаты.

Я увидел, как на лице сержанта разыгралась маленькая война — мышцы сокращались, морщины углублялись, он сражался с инстинктивным желанием обострить это разногласие. Ненависть сражалась со страхом, пока не победил последний — по моему опыту он обычно сильнее — и сержант потянулся к кошельку на поясе.

Получив свои сорок шеков, цепарь повернулся к своей телеге, но вдруг замешкался и развернулся ко мне. Я не собирался особенно вызывающе таращиться на него. Все дни после испытания на дороге я получал даже меньше еды, чем прежде, и потому, кроме голода, в моей голове мало что осталось. Однако цепарь, наверное, различил что-то в моём внешнем виде, поскольку шагнул вперёд, и огнеподобные отметины на его лбу сжались, когда он нахмурился. Если бы не истощение и сонное состояние, я бы, наверное, опознал его выражение лица как страх, который нарастает из-за очень серьёзной недооценки, но это осознание пришло позднее. В тот миг в ответ на его пристальный взгляд я мог лишь равнодушно смотреть тупыми глазами, а мой разум сосредоточился на возможности того, что эти новые пленители меня накормят.

— Минутку, — сказал цепарь сержанту, подняв свой кошелёк. — Я выкуплю этого обратно…

— Не могу, — прервал его сержант, вежливо, но с явным удовлетворением, и поднял счётную палочку с двумя новыми насечками. — Видишь, уже пометил палку. Его светлость ужасно любит проверять палки каждый день.

Я увидел, как цепарь немного пригнулся, красные отметины на его лице приобрели более глубокий оттенок.

— Я заплачу вдвойне, — сказал он, распуская завязки на кошельке.

Тут сержант помедлил, но даже перспективы получить дополнительные монеты не хватило, чтобы отказаться от удовольствия позлить цепаря. Да, страх обычно побеждает ненависть, но страх же её и усиливает.

— Слишком поздно, — с явным облегчением проговорил сержант. — А теперь, — продолжал он, многозначительно глянув на солдат поблизости, — думаю, пора тебе куда-нибудь убрать отсюда свою языческую каэритскую жопу. Сам знаешь, мои ребята не любят, когда ты задерживаешься.

Цепарь в последний раз бросил на меня раздражённый взгляд, и с его губ слетело тихое шипение. Потом он что-то сказал, короткую фразу на том же языке, на котором говорил с Райтом:

— Эорнлишь дьен тира.

Несмотря на мою озабоченность усиливающимся голодом и стужу, которая охватывала уже все части моего тела, а также тем, что я никак не мог узнать, что он сказал, от этих слов меня ещё сильнее бросило в холод. А ещё страх усиливала загадка того, что он сказал после испытания. Конюх хочет знать, остался ли ты до сих пор неблагодарным.

Я понял, что инстинктивно отпрянул от смысла, заключенного в этих словах, и так же отшатнулся от того зла, которое увидел во взгляде цепаря, когда он закрыл клетку. Я понятия не имел, как он узнал о судьбе Конюха, или о термине, которым тот меня обычно очернял, и какое-то первобытное чувство предостерегало меня от размышлений о странности всего происходящего. Только одно я знал наверняка: зло этого человека и его способность знать то, чего он знать не мог, были связаны воедино в одной уродливой, оболочке с пламенным лицом. Я не хотел иметь с этим ничего общего, и когда он, наконец, побрёл к своей телеге и забрался на неё, я почувствовал огромное облегчение, зная, что скоро меня отправят в сравнительно безопасные объятия Рудников.

— Сюда смотри, парень! — рявкнул сержант, сильным ударом по макушке переключая моё внимание с удаляющегося цепаря. Сержант отступил, скептически оглядывая пару измождённых негодяев. — Сорок шеков, — пробормотал он, качая головой, а потом прокашлялся, немного выпрямился и дальше говорил уже монотонно, словно часто повторял эту речь:

— Слушайте внимательно и запомните хорошенько, ибо повторять вам не будут, — начал он. — По закону Короны вы приговорены к пожизненной службе на лорда Элдурма Гулатта, милостью короля хранителя замка Лофтлин и Королевских Шахт, более известных сброду вроде вас как Рудники. Лорд Элдурм известен своим великодушием и щедростью, которые он оказывает тем, кто находится под его опекой, при условии, что они подчиняются очень мудрым правилам, установленным его уважаемым предком сто лет назад. Первое: работайте хорошо, и вас будут кормить. Второе: если совершите нарушение, то вас выпорют. Третье: если совершите нарушение повторно, то вас повесят. Четвёртое: если совершите любую попытку побега от своих обязательств честно трудиться, то вас повесят. А в остальном, — он скупо улыбнулся, как наверняка улыбался бесчисленному количеству несчастных, — вы, грязные, беззаконные засранцы, вольны делать всё, что, блядь, угодно. Здо́рово, правда?

Он повернулся и подозвал пару охранников. Как и солдаты на дороге, все они носили одинаковые серо-чёрные ливреи, хотя эти вели себя заметно менее напугано. У тех присутствие цепаря приглушало привычную им жестокость, а этих ничего не сдерживало. Осознав повышенный риск, я опустил взгляд, как подобает подчинённому, и ткнул Торию, чтобы она тоже перестала зыркать своими слишком умными глазами.

— В сарай их, и покормите пару дней, а уж потом отправляйте, — проинструктировал сержант двух охранников. — Иначе они и пары недель не протянут, а его светлость в последнее время ругается из-за потерь.

Сарай, в который нас запихнули, оказался маленьким и забитым колотыми дровами, и нам пришлось жаться друг другу, чтобы согреться. Охранники удивили меня, бросив нам пару одеял и приличный запас хлеба, сыра и воды.

— Не глотай всё разом, — предупредил я Торию, когда дверь захлопнулась, и она набросилась на хлеб. — Живот, который так долго пустовал, должен заново привыкнуть к еде. Он всё исторгнет обратно, если съешь слишком быстро.

Она сразу стала жевать медленнее и старалась не встречаться со мной взглядом, несмотря на близость. Я завернул нас в одеяла, и пар от нашего дыхания стал смешиваться на холоде. После испытания цепаря Тория мало говорила, но усердно исполняла самоназначенную роль не давать мне уснуть днём. А ещё мы вместе страдали от его усилившейся бережливости в части еды. И сейчас я прижимался к молодой женщине, но не чувствовал похоти, только голод, а когда стихла боль от него — растущую и знакомую ненависть к нашему недавнему пленителю.

— Даже если это займёт все мои оставшиеся годы, — сказал я с набитым сыром ртом, — я отыщу этого языческого гада.

Тория глянула на меня и снова отвела глаза, оставив мне чувство чего-то несказанного, но очень важного.

— Что? — спросил я.

— Слова, которые он сказал, — проговорила она и снова замолчала, нерешительно замерев.

— Ты говоришь по-каэритски? — сказал я, и настойчиво пихнул её, когда она не ответила.

— Каэриты в южных герцогствах обычное дело, — недовольно пробормотала она. — По большей части они там торговцы, которые работают на дорогах между портами. Я выучила несколько слов, когда была моложе. Эорнлишь — это значит «судьба». Думаю, он сказал «судьба — это ложь». Хотя он говорил не очень-то уверенно.

— Какая судьба?

— Блядь, а мне откуда знать? Как бы то ни было… — она пожала плечами, — наверняка он пожалел, что не убил тебя по дороге.

С этим я не мог поспорить. И намеревался со временем хорошенько расспросить цепаря о его непонятных словах, и может даже даровать ему быструю смерть, если он ответит нормально.

— Ты не убежал, — сказала Тория, прервав поток моих мыслей, которые уже скатились к замыслам мести. — Там, на болотах. Почему?

— Как он и сказал, я бы очень быстро сдох. Остаться было умным решением.

Она снова бросила на меня взгляд проницательных глаз.

— Ты врёшь. Это плохо.

Еды у меня в животе становилось всё больше, и её действие оказало уже настолько укрепляющий эффект, что с моих губ слетел небольшой смешок:

— Почему?

— Потому что, когда ты не убежал, ты создал обязательство, я теперь обязана тебе жизнью. А это многое значит там, откуда я родом.

— И откуда? Ты ещё не рассказывала.

Её овальное лицо раздражённо дёрнулось, и она снова откусила хлеба.

— Неважно. А важно то, что мне не дозволено дать тебе умереть.

— Не дозволено кем?

— Серафилями, конечно. Если ты умрёшь из-за моей оплошности, то они никогда не пропустят меня через Порталы.

Из горла у меня чуть не вылетел новый смешок, но тут же стих, когда я увидел серьёзность её лица. Это была не та непоколебимая набожная уверенность, которую я видел в Конюхе, но всё равно, это лицо отражало искреннюю веру.

— Тогда не давай мне умереть, — сказал я. — Хотя, подозреваю, тебе придётся нелегко, поскольку я не собираюсь оставаться в Рудниках ни часом больше, чем потребуется, а во время побега придётся рискнуть.

— Отсюда никто не сбегал. Каждый разбойник в королевстве это знает: с Рудников не сбежать.

— За последние недели я должен был умереть дюжину раз, и всё же я ещё дышу. Не волнуйся, я тебя не брошу. — Я положил руку ей на плечи — впервые прикоснулся к ней, почувствовав только кости и мышцы, почти ничего мягкого. Я почти ожидал, что она оттолкнёт меня, но она придвинулась ближе, из-за потребности в тепле, как я понял.

— Я всё ещё не собираюсь с тобой ебаться, — предупредила она. — Какие бы обязательства между нами ни были.

— Я постараюсь скрыть своё горе, миледи.

Тория издала тихий звук, не совсем смех, но уже в следующих её словах не было ни тени веселья:

— Лучше бы тебе попридержать свой язык, который так неплохо складывает слова. Вряд ли нашим товарищам-рудокопам они понравятся.

Прелести еды и сравнительного тепла вскоре начали меркнуть, сменившись тревожной скукой по мере того, как истекали два дня в сарае. Мы с Торией обменивались разбойничьими байками о различных событиях, от удивительных неудач до неожиданных барышей. Она по-прежнему до обидного скупо рассказывала о своём прошлом, но из того, что мне удалось узнать, её карьера началась в Дульсиане — самом южном герцогстве Альбермайна. Ещё она наворовала денег на проезд, а где и хитростью пробиралась по Алундии, а потом переехала в Альберис, самое населённое и богатое герцогство королевства. Меня особенно интересовали её рассказы о Куравеле, огромном городе, где располагался двор короля Томаса. Как говорили, людей там жило — не счесть. Судя по её описанию, для таких, как мы, это было плохое место.

— По большей части там одни дома друг на дружке, между которыми узкие улицы, забитые дерьмом, нищими или полумёртвыми. Добыча скудная, если только ты не хочешь резать глотки для какой-нибудь банды. Они управляют шлюхами и пивными и постоянно сражаются между собой. Если мы отсюда когда-нибудь выберемся, то туда я не вернусь.

Её в свою очередь очень интересовала моя жизнь с легендарным Декином Скарлом. Я знал, что в Марке он был фигурой весьма известной, но, похоже, в королевстве его слава достигала каких-то абсурдных величин.

— Так он… — спросила она, плотнее закутываясь в одеяло от ночной прохлады, — …и правда раздавал бедным?

— Когда хотел, чтобы они держали рот на замке, или чтобы подлизаться к ним. Но в основном, что мы крали, то сами и тратили.

— Всё? Он должен был что-то сохранить. — Она чуть отодвинулась и скептически посмотрела на меня. — Ты же не стал бы скрывать какое-нибудь ценное знание, а? Сдаётся мне, где-то в глубине Шейвинского леса есть место, где Декин Скарл копил свои сокровища.

— Если у него и была копилка, то я её не видел.

— Ты упускаешь суть. — Она состроила сердитое личико. — За карту, на которой указан путь к зарытому добру Декина Скарла, легко можно получить соверен, если не три. А за дюжину таких карт можно получить намного больше, особенно если её будет неохотно продавать единственный выживший член знаменитой банды.

— Очень хорошая суть. — Я дал волю своему разбойничьему разуму, раздумывая о возможностях и многочисленных исходах. — Или такая карта могла бы привлечь внимание охранника, который пожелал бы однажды тёмной ночью расстаться со своими ключами.

— Но сначала надо её нарисовать и подписать. Я не умею ни того, ни другого.

— Я тоже. Но этим как раз можно занять будущие дни.

— Или годы.

— Дни, — твёрдо сказал я с уверенностью, которая сейчас вызывает лёгкую улыбку на моих губах от глупости юношеского оптимизма. — Мне ещё много предстоит сделать, и ничего не получится, если тратить время в шахте.

Первый удручающий удар моя уверенность получила, когда я в первый раз увидел Рудники целиком. Многого я не ожидал, разве только хорошо охраняемый туннель, ведущий в подземные бездны. Вместо этого ворота раскрылись ровно настолько, чтобы охранники протолкнули нас с Торией, и я увидел огромный кратер шириной в три сотни шагов и около сотни в глубину. Стены прорезал непрерывный нисходящий пандус, который спиралью опускался к полу, похожему на арену. Монотонность серо-бурой почвы и камня спирального прохода нарушали тёмные прямоугольники шахт, из которых непрерывным потоком входили и выходили люди. Выходившие гнули спины под тяжеленными мешками, а входившие двигались сравнительно энергичнее и спины держали прямее, но опускали головы от усталости. Мешконосы поднимались по спиральному пандусу и складывали свою ношу в большую кучу у края кратера. Доставив груз, они разворачивались и начинали тяжкий путь вниз.

Мрачность этой сцены сама по себе действовала угнетающе, но мой разум, одержимый мыслями о побеге, больше сосредоточился на том факте, что весь кратер легко просматривался любым, кто поднимался на деревянную стену, вившуюся вокруг него. Теперь я увидел, что стена на самом деле представляла собой два барьера, и внутренняя сторона по своей прочности выглядела гораздо солиднее, чем внешняя. А ещё, на каждого охранника, смотрящего наружу, приходилось по три охранника, смотрящих внутрь, и среди них — немало арбалетчиков.

— Ни одного за сотню лет, помнишь? — вздохнула Тория, когда охранники закрыли за нами ворота. Когда нас выдернули из прерывистого сна, мы предприняли краткую и быстро пресечённую попытку вовлечь их в разговор о мифических сокровищах Декина.

— А у тебя есть карта, да? — поинтересовался один, а потом сурово врезал мне по рёбрам рукой в латной рукавице. Не настолько сильно, чтобы я согнулся пополам, но достаточно, чтобы вызвать болезненный приступ рвоты. — Вечно у них есть блядская карта, — пробормотал он своему спутнику, пока они вытаскивали нас из сарая. Тории хватило совести робко пожать плечами, а потом нас протолкнули за ворота с радостными словами: — Постарайтесь как можно быстрее завести друзей. — Охранник помедлил, плотоядно ухмыльнувшись Тории. — Особенно ты, милашка.

Я потёр ушибленные рёбра и стал дальше выискивать хоть какие-то уязвимости. Очень скоро я понял, что передо мной идеально сконструированная ловушка. Тория же, которую намного больше волновали наши насущные перспективы, хлопнула меня по руке и кивнула в сторону кратера. Реакция каторжников на наше прибытие свелась к нескольким усталым взглядам, но подойти никто не пытался. По приказу Декина я однажды позволил людям шерифа схватить меня и бросить в темницу какого-то мелкого замка. Это было частью плана по освобождению его старого соратника, который, как выяснилось, уже скончался от чахотки ещё до моего прибытия. Там арестанты кишели вокруг меня, как крысы вокруг свежего куска мяса, и уже приступали к побоям, которые наверняка вылились бы во что-то скверное, если бы я не достал ножик, спрятанный в туфле, и не выколол пару глаз. А здесь люди бесперебойно продолжали свой нелёгкий труд, пока Тория не заметила две фигуры, маленькую и большую, поднимавшиеся к нам по спиральному пандусу.

Когда они подошли ближе, я увидел, что маленькая — это женщина с практически седыми волосами, хотя её лицо, пусть и не без морщин, выглядело удивительно гладким, отчего сложно было угадать её возраст. Я подумал, что крупному мужчине возле неё около сорока, хотя уже вскоре мне предстояло узнать, что даже короткое время в Рудниках может добавить возраста и лицу, и телу. Его лицо и голова были побриты до седой щетины, а на левом глазу он носил повязку, вокруг которой на коже паутиной вились отметины старых шрамов. Я решил, что это здешний главарь. Они есть во всех тюрьмах — заключённый, который благодаря своей хитрости и жестокой силе возвышается до господства над другими. Один взгляд на руки мужчины — крупнее даже, чем у Декина — развеивал всякие сомнения в том, что бросать ему вызов совершенно немыслимо. Пара остановилась в нескольких шагах от нас, и по злобному блеску его единственного глаза я заключил, что отсутствие явного неповиновения вряд ли избавит меня от ритуальной демонстрации власти.

И потому я удивился, когда первой заговорила женщина, и тем удивительнее была её речь — чистая и беглая, как у образованного человека. Не сказать, что этот голос принадлежал аристократке, но в то же время был явно не с полей и не с улиц.

— Добро пожаловать, друзья, — сказала она нам, скупо улыбнувшись и положив руку на грудь. — Меня зовут Сильда. А это… — она коснулась руки одноглазого мужчины, — Брюер. Позвольте поинтересоваться, а кто вы?

— Элвин, — сказал я, подражая её вежливому тону, и изобразил поклон. — А это Тория. Нас бросили в это место в результате жестокой несправедливости…

— Это неважно, — сообщила Сильда. Её голос звучал не особенно громко, но зато с такой привычной властностью, которой хватило, чтобы остановить мой поток вранья. — Не имеет значения, что вас сюда привело, — добавила она. — Важно только ваше поведение в границах этого священного места.

Это слово прозвучало так неожиданно, что я от удивления насмешливо спросил:

— Священного?

— Да. — Её улыбка оставалась на месте, демонстрируя знакомое чувство спокойствия, от которого следующие слова уже не так удивляли: — Можно смотреть на эту огромную царапину в земле и видеть только место труда и наказания, но на самом деле вам повезло оказаться у дверей священнейшего храма примера мучеников и благодати Серафилей.

— Ох, блядь, — с отвращением прошептала Тория, к счастью, слишком тихо, и эта набожная женщина не расслышала.

— Храма? — спросил я, испытывая крайне непривычное ощущение: я не знал, что сказать. — Понимаю.

— Нет, — рассмеялась женщина. Этот звук оказался удивительно приятным, поскольку в нём не было ни злобы, ни осуждения. — Не понимаешь. Но, возможно, со временем поймёшь. — Она наклонила голову и шагнула ближе, напомнив мне кошку, которая разглядывает то, что может оказаться едой или несъедобной дрянью. — Скажи мне, Элвин, почему Алианна отказалась выйти замуж за короля Лемесилла?

«Снова испытания», — понял я. Однако в отличие от маленькой игры цепаря, я знал, как играть в эту, благодаря Конюху. Состроив на лице подходящее набожное выражение, я решил, что эффективнее всего ответить цитатой:

— «Как могу я, услышавшая слова Серафилей и узревшая истину о Биче, отдать своё сердце такому, как ты? Ибо, каким бы сильным и храбрым ты ни был, сердце твоё погрязло в жестокости и неисчислимых обманах Малицитов».

Она спокойно кивнула, демонстрируя тревожное отсутствие восторгов по поводу моей впечатляющей речи. Вместо этого она ещё на шаг подошла ко мне, пристально глядя на меня немигающими глазами.

— И что стало с ними?

Я вспомнил только один пассаж из этой конкретной истории, и потому мне пришлось составить её итог, изо всех сил выцарапывая из памяти все проповеди Конюха.

— Разъярённый отказом, Лемесилл приказал казнить Алианну. А потом, обезумев от чувства вины, он присягнул на верность Ковенанту и начал первый Священный поход мучеников, в котором уничтожал армии невольников Малицитов, пока в конце концов его не убили в битве грязным и неестественным способом. В Свитках Ковенанта он и Алианна названы Вторым и Третьим мучениками.

— Да. — Голос женщины смягчился, но суровая подозрительность в её глазах рассказывала другую историю. Какой бы набожной она ни была, я знал, что вера не притупила её разума, как часто случается с другими. Я не сомневался, что эта женщина отлично понимала, что слова, сказанные мной, меня ничуть не трогают. — И теперь они проживают за Божьими Порталами, да? Навечно связанные в своей любви?

Это была ловушка, которой легко избежать:

— Серафили обещают вечную милость тем, кто последует примеру мучеников, но только они ведают, что лежит за Порталами. Нам не дано узнать, какая награда ждёт нас, когда закончится наше время на этой земле, ибо знание приносит сомнения. — Я серьёзно и даже немного обиженно нахмурился. — Строить подобные предположения — ересь.

— Воистину. — Она немного отступила, переключив внимание на Торию. — Дорогая, ты столь же сильна в учении Ковенанта?

— Насколько нужно, настолько и сильна, — спокойно ответила Тория. Как обычно, ум её не распространился на сокрытие чувств, и лоб наморщился от глубочайшей подозрительности. Её реакция на эту набожную женщину показалась мне странной для человека, который придавал потусторонний смысл тому долгу, который, по её мнению, был у неё передо мной.

— Её набожность в ряде аспектов отличается от моей, — встрял я. — Но можете не сомневаться, что связывает нас вера. Понимаете, у неё есть передо мной обязательство, и она боится, что вызовет ярость Серафилей, если не сможет его исполнить.

Сильда приподняла бровь, взглянув на Торию, которая согласно пожала плечами.

— Он спас меня, — сказала она. — Неуплаченный долг жизни разгневает Серафилей.

— Разгневает? — Бровь Сильды приподнялась ещё выше. — Ковенант не приписывает такого базового чувства Серафилям, по крайней мере истинный Ковенант.

В ответ лицо Тории потемнело, губы вызывающе скривились:

— Истинный для тебя, а не для меня.

Я ожидал, что такая жёсткость вызовет у Сильды какой-нибудь гнев, но она просто весело рассмеялась и отвернулась.

— Не бойтесь, друзья мои, поскольку в нашем храме рады всем, кто стремится следовать примеру мучеников, какие бы ереси не раскалывали веру за нашими стенами. — Она приглашающе махнула нам рукой и направилась вниз по спиральному спуску. — Пойдёмте, позвольте мне показать вам наше место для молитв.

Мы с Торией поспешили за ней, но резко остановились, когда дорогу нам загородил Брюер. Он осматривал нас единственным глазом, в котором блестели подозрительность и тревога.

— Они слишком умны, — прохрипел он с грубым акцентом Марки. Он явно обращался к Сильде, хотя глаз неотрывно смотрел на нас. — Ложь легко даётся, особенно этому. — Он ткнул пальцем в мою грудь. — Мне это не нравится.

— Я лжи не слышала, — сказала Сильда, и эта фраза мне многое объясняла. Видимо, её разновидность набожности допускала нечестность, поскольку я знал, что она видела меня насквозь, как хорошее стекло. — И к тому же, — добавила она, — умные нам нужны, не так ли?

Губы Брюера дрогнули, и я видел, как он сражается с желанием поспорить. Это была очень странная тюрьма, поскольку в тот момент мне уже стало ясно, что власть здесь сосредоточена не в жестокой силе и преступной хитрости этого мужчины, а в словах маленькой набожной женщины.

— Не заблуждайся на мой счёт, парень, — сказал Брюер, наклонившись так близко, что зловонное дыхание ударило мне в лицо. — Пусть я и набожен, но выжму всю кровь до капли из твоего переломанного тела, если ты сделаешь или скажешь что-то против восходящей Сильды.

— Восходящей? — Я посмотрел на маленькую женщину, спускавшуюся по уклону, и отметил, как она, проходя мимо других каторжников, одаривала их ласковой улыбкой. Большинство из них либо отводили взгляд, либо отвечали полупоклоном, положив руку на грудь — обычным жестом уважения к старшему служителю Ковенанта. Тогда я задумался, сама ли она присвоила титул восходящей, или же — хоть такое и казалось невероятным — действительно была высокопоставленным представителем духовенства. И если да, то из-за чего её могли бросить в эту яму?

— Пойдём-ка лучше, — сказал Брюер, развернулся и пошёл за Сильдой. Когда мы проходили мимо других каторжников, я увидел, что никто не считал нужным кланяться ему, но все тут же отводили глаза. Да, Сильда вызывала здесь уважение, но Брюер внушал страх. Когда мы проходили мимо ковыляющей вереницы измученных душ, я заметил несколько злобных взглядов в спину Брюера. По большей части всего лишь мрачные гримасы, обиды слабых на сильного, но некоторые выглядели жёсткими, яркими, какие порождает настоящая ненависть или давно вынашиваемая злоба. А ещё встретилось несколько плотоядных ухмылок или откровенно похотливых взглядов, направленных в основном на Торию, но некоторые и на меня тоже.

— Хули вылупился, крысомордый? — прорычала Тория одному чересчур заинтересованному каторжнику с необыкновенно узкими чертами лица и выдающимся носом. Он отпрянул на шаг, но, видимо, не мог отвести глаз, вынудив меня сдержать Торию, которая уже едва не бросилась на него, сжав кулаки.

— Оставь, — сказал я, стараясь говорить и выглядеть невозмутимо, и потянул её дальше.

— Не люблю зевак, — сказала она, вырывая руку.

— Может, лучше тебе привыкнуть. — Я взглянул на вереницу проходивших мимо немытых тел в грязных одеждах, ещё не ставших совсем лохмотьями. — Женщин тут, похоже, маловато.

Мы шли за Брюером по изогнутому пандусу до самого дна кратера. Здесь тоже работали люди — две дюжины узников таскали мешки из шахты и складывали у основания подъёма. По контрасту с остальными каторжниками эти не выглядели такими тощими, и их одежда не так износилась. А ещё они казались приветливее.

— Я рада приветствовать в храме наших новых брата и сестру, — сказала Сильда и рукой показала нам выйти вперёд. — Элвин и Тория.

Все заключённые приостановили свой труд, чтобы кивнуть, а некоторые положили руки на грудь, как приветствуют друг друга набожные ковенантеры. Я быстро изобразил на лице выражение подобающей торжественности и вернул жест, а Тория скрестила руки и на все приветствия отвечала резким кивком головы. Хотя эта группа отличалась от людей на верхних ярусах кратера, в том числе и наличием среди них нескольких женщин, но это ничуть не смягчило настороженной подозрительности Тории.

— Пошли, — Сильда пошла дальше, к тёмному проходу в шахту. — Не сомневаюсь, вы хотите посетить святыню мученика, прежде чем мы перейдём к другим делам.

Я не дал очевидному вопросу слететь с губ, а вот Тория не проявила такой осмотрительности.

— Каким делам?

— Всему своё время, юная сестра, — мягко сказала ей Сильда, и её голос разнёсся эхом, а маленькая фигурка исчезала в темноте шахты.

Тория остановилась и беспокойно обернулась ко мне. Я многозначительно глянул на Брюера, который подчёркнуто ожидал у входа в шахту. Она всё колебалась, и я положил руку ей на плечи и повёл вперёд, чувствуя, как она задрожала и едва не охнула, когда нас поглотила тень.

За время в дороге я счёл Торию практически бесстрашной душой, или по крайней мере человеком, который натренировался в искусстве скрывать страх. Однако её вздох, когда мы вошли в туннель, говорил об обратном.

— Темнота или закрытое пространство? — Тихо пробормотал я.

— И то и другое, — прошептала она в ответ. Её глаза ярко сверкали, отражая небольшой отблеск факела, горевшего где-то в глубинах впереди. Я знал, что её чувства усиливал здоровенный Брюер позади нас. — Не люблю находиться так далеко от неба.

— Я с тобой, — сказал я, надеясь, что изложение очевидного её немного успокоит. — И к тому же вряд ли эти люди желают нам зла.

— Они слишком дружелюбны. — Её глаза блеснули, когда она огляделась. — Что это за темница?

Я заговорил как можно тише, поднеся губы к её уху:

— Темница со святыней. А значит, здесь есть люди, которые хотят верить в надежду. Это нам на руку.

Она ненадолго замолчала, а потом шумно сглотнула и с натужным смехом быстро затараторила:

— Или можем продать им карту к сокровищам Декина.

— Да, — рассмеялся я в ответ, сжимая её плечи. — Это всегда пожалуйста.

Вскоре, по мере того как мы продвигались глубже, к свету одного факела присоединились и другие, освещая грубо вырубленные из камня стены и удивительно гладкий пол. Мои ноги отметили лёгкий, но отчётливый уклон вниз, а кожа покраснела от неожиданно тёплого воздуха. В шахте стоял затхлый запах, в котором смешивались влажный камень и лёгкий аромат гнили, но он не был непереносимым, и в нём не чувствовалось ни следа экскрементов. Тем, кто здесь трудился, по крайней мере хватало здравого смысла прятать свои отходы где-то в другом месте.

Спустя где-то сотню шагов мы вышли к перекрёстку, где эта шахта встречалась с несколькими другими. Из других туннелей эхом доносились звуки кирки и молота, и нам пришлось отойти, пропуская каторжанина, идущего на поверхность с мешком свежевыкопанной руды.

— Труд — это цена, которую мы платим за службу в этой святыне, — объяснила Сильда. Она стояла перед самым узким туннелем, единственным, из которого я не слышал никаких звуков. — Брюер, будь так добр, покажи Тории её комнату и обеспечь инструментами, которые ей понадобятся. Элвин, — она указала на тихий туннель, — прошу, ступай за мной.

Тория напряглась под моей рукой — сработал разбойничий инстинкт к побегу.

— Всё в порядке, — прошептал я. — Это просто очередная клетка. Потерпи.

Поворчав, она выпрямилась, скинула с плеч мою руку и пошла за Брюером в пасть самой широкой шахты.

Сильда с выжидающей улыбкой на губах стояла у входа в туннель, пока я не соизволил войти в него его. Он тянулся от меня вдаль, и его окончание терялось в такой абсолютной черноте, что она, казалось, поглощала свет от факела. Чувствуя, что дальнейшие расспросы неуместны, я направился вперёд, и Сильда сама начала спрашивать:

— У тебя есть другое имя, помимо Элвина?

— По правде говоря, нет, — ответил я и прикусил язык, чтобы с него не слетело бранное проклятие, когда моя голова ударилась о низкий и неровный свод туннеля. — Как принято у незаконнорожденных.

— Но не у разбойников. К примеру, за этими стенами Брюер был известен как Брюер Мясник. Может быть, ты о нём слышал?

— Не припоминаю. — Я сказал правду, хотя это казалось странным, поскольку в банде Декина обычно знали всех хоть сколько-нибудь известных разбойников. Поэтому я подумал, что Брюер мог несколько преувеличить свою репутацию.

— Неважно, — сказала Сильда. — Итак, если он был Мясником, скажи на милость, кем был ты?

— За эти годы ко мне приставало много прозвищ, по большей части слишком грубых и бранных для ушей восходящей. Хотя один довольно известный разбойник назвал меня как-то Лис Шейвинского леса. Всё это было до моего, как я это называю, просветления…

Я услышал, как она издала тихий приглушённый звук, в котором я не сразу опознал сдержанный смех.

— Как гладко ты говоришь, — сказала она. — Проходил обучение?

— Только истине Ковенанта. Мне повезло с учителем. Этот человек своим добрым сердцем и глубокими знаниями свитков вывел меня из разбойничьей жизни и открыл мою душу благодати Серафилей.

— Поистине похвально с его стороны. Как ты с ним встретился?

— На Стезе Святынь. Мы с несколькими спутниками занимались своими делами на Королевском тракте, без особого успеха, стоит отметить, когда нашли его. Всего лишь одинокий человек, скромный конюх по роду деятельности, совершавший паломничество к святилищу мученика Стеваноса, и страх был ему неведом, поскольку он знал, что вера его убережёт. Так и вышло. Когда мои друзья стали на него нападать, он не поднял руку в свою защиту, но стал зачитывать писание Ковенанта. Мои друзья остались глухи к его посланию, но не я…

Я умолк, остановился и задумчиво покачал головой.

— Истина ранит сильнее любого ножа, и в тот день она меня поразила, восходящая Сильда, до самого нутра. Я отдал товарищам-разбойникам всё своё накопленное добро в обмен на то, чтобы они оставили конюха в покое, и мы вдвоём совершили паломничество к святилищу. Там я увидел реликвии самого мученика Стеваноса и почувствовал, как благодать Серафилей наполняет мою душу и смывает грехи. К несчастью… — я печально хмыкнул и пошёл дальше, — когда меня схватили люди шерифа, из его-то записей мои грехи не смылись, и так я оказался здесь.

— История прекрасная и печальная. В ней есть хотя бы слово правды?

Я остановился, обернулся и увидел, что на лице Сильды не осталось ни следа весёлости. Теперь она с суровым видом вопросительно смотрела на меня, черты её лица выражали уверенное ожидание человека, который не питает никаких сомнений относительно своей власти. И я знал, что это поистине лицо восходящей Ковенанта Мучеников. Я никогда не принимал всерьёз диковинные рассказы о прозрениях, предположительно посещающих людей, высоко поднявшихся в вере — об их умениях безошибочно распознавать правду, о способности к непогрешимому суждению в вопросах закона или разногласий. Однако несравненная лёгкость, с которой эта женщина разглядела мою ложь, заставила меня впервые задуматься, что во всех этих предрассудках, возможно, что-то есть.

Я ещё немного обдумывал мысль продолжать ложь, и может даже ещё украсить её шутливыми возражениями о том, что после искупления в святыне мученика Стеваноса я неспособен к обману. Но любой разбойник, обладающий хоть каплей мудрости, знает, когда его маска спа́ла. Я не сомневался, что мои будущие перспективы выживания и в конечном счёте побега полностью зависят от благосклонности, которую я смогу получить от этой женщины.

— Человек, научивший меня знаниям Ковенанта, действительно был конюхом, — сказал я и попытался изобразить виноватую улыбку, но по непонятным мне причинам смог лишь мерзко скривить губы, и без того кривые благодаря моему пребыванию у позорного столба. — Или был им в прошлой жизни, — добавил я, закашлявшись, и понял, что придётся сглотнуть, прежде чем продолжать. — Но он истово верил в учение Ковенанта, хотя и был таким же злодеем, как и все, кто ходил под Декином Скарлом.

— И где же сейчас этот набожный злодей?

— Мёртв. — До сего дня я не знаю, почему я продолжал говорить, но слова лились легко и свободно, как эль из пробитой бочки. — Я его убил. Мне пришлось. Остальных из банды схватили или убили. А он был ранен и замедлил бы меня. Я хотел притвориться, что по доброте избавил его от боли, но на самом деле боялся, что он расскажет солдатам, если его схватят живым.

— Значит, — она шагнула ко мне, её факел остановился в дюйме от моего лица, и по лбу вдруг полился пот, — не будет ли справедливым сказать, Элвин, что ты здесь находишься по заслугам? Ты заслуживаешь наказания, не так ли? За совершённое тобой убийство? За другие грехи, которых, несомненно, немало?

Её глаза захватили меня, не давая шевельнуться, несмотря на неприятную близость факела. Во мне всё громче звучал привычный рефрен отрицания, знакомый любому разбойнику: а какой выбор оставался бездомному ублюдку шлюхи? Ведь благородные не оставляют нам других объедков? Разве вы поступили бы иначе? Но этот хор оправданий стал теперь маленьким, хнычущим существом, которое под её взглядом уменьшалось всё сильнее.

— Да, — покорно согласился я. — Я заслуживаю здесь находиться. Я заслужил стоять у позорного столба и заслужил виселицу, на которой меня собирались повесить. Я всё это заслужил, и много чего ещё.

Сильда медленно кивнула и отступила назад. Чуть печальная улыбка удовлетворения мелькнула на её губах.

— Большинство думает, что пример мучеников состоит лишь в страдании и жертве, — сказала она, обходя вокруг меня, что, с её стройной фигурой, не составило труда, даже в таком узком туннеле. — Но большинство ошибается, поскольку на самом деле их урок заключается в силе знания. Каждый мученик, умерший за то, чтобы заключить Ковенант, умер в точном знании того, кто они, и чего от них требует вера. Пойдём, я покажу, что Ковенант требует от тебя.

Она пошла по туннелю, а я за ней следом, как собака, которая бежит за своим хозяином. Не знаю, сколько я за ней шёл, ловя каждое слово, что она могла сказать. Даже в самые безвольные моменты в компании Декина я не испытывал такой отчаянной потребности в одобрении, или, точнее, как я понял позднее, в отпущении грехов.

Шахта в итоге привела нас в комнату, размеры которой скрывала полная тьма, пока факел Сильды не осветил гранитные стены. Они поднимались на высоту по меньшей мере в два десятка футов и пропадали во мраке, и только долгое эхо от наших шагов говорило о поистине впечатляющем пространстве.

— Добро пожаловать в Святыню мученика Каллина, — сказала Сильда, прикоснувшись своим факелом к другому, державшемуся на стене с помощью грубой железной скобы.

— Каллина? — спросил я. Это имя отозвалось в моей памяти, но подробностей на ум почти не приходило. Я помнил, как Конюх несколько раз бормотал это слово, особенно в поздний час, когда сидел уставший и рассерженный на неблагодарную и невосприимчивую публику.

— Ты не знаешь его историю? — спросила Сильда, насмешливо покачав головой, и пошла зажигать второй факел. — Меня всегда удивляло, что те, кто мог бы извлечь больше всего пользы из примера мученика Каллина, знают о нём меньше всех.

Она двинулась дальше и зажгла ещё три факела, свет которых осветил большую часть помещения. Стены из гладкого и грубого камня по обе стороны от нас арками поднимались в безымянную темноту, напомнив мне более богато украшенные святилища Ковенанта. Между стенами заключалось пространство шириной по меньшей мере в полсотни шагов, и его пределы скрывала темнота.

— Да, — согласилась восходящая, снова демонстрируя поразительную способность проникать в мои мысли, и добавила: — Удивительно, как такой идеальный собор могла по чистой случайности изваять рука природы, если хоть что-то в этом мире можно назвать по-настоящему случайным. Будь добр, взгляни сюда.

Она подошла к гладкому участку камня, где мерцали тени вокруг того, что я поначалу принял за непрактично маленькую дверь. Подойдя ближе, я увидел, что на самом деле это в стене вырезали альков. Даже на свой неопытный взгляд я мог сказать, что руки, создавшие это, обладали настоящим мастерством — идеально плоское основание и элегантно изогнутые стороны. На это основании стоял маленький глиняный сосуд с крышкой.

— Священники других святилищ стараются заставить свои алтари любыми реликвиями, до которых только могут дотянуться, — сказала Сильда. — Многие из них, если не большинство — подделки, созданные, чтобы обмануть священников, жаждущих завлечь побольше паломников. Но здесь нам нужна лишь одна реликвия для нашего алтаря, ибо мученик Каллин был человеком, который научился избегать коварства богатств.

Установив факел в пустую подпорку у алькова, она подняла крышку сосуда.

— Узри, Элвин, — сказала она, отступив на шаг и поманив меня вперёд. — Священная реликвия мученика Каллина.

Прежде я ни разу не видел настоящей реликвии. Мои визиты в разные святилища Шейвинской Марки предпринимались исключительно в целях воровства. Если бы я на самом деле вошёл в святилище мученика Стеваноса, то дюжина, если не больше, костей, полоски содранной заживо кожи и почерневшие одеяния, украшавшие алтарь, несомненно произвели бы куда больше впечатления, чем-то, что я увидел сейчас.

— Шек? — спросил я, с сомнением глянув на восходящую, а потом снова перевёл взгляд на единственную медную монету в сосуде.

— Именно так, — сказала она. — Можешь посмотреть, если хочешь.

Я помедлил, а потом протянул руку к сосуду. Каким бы неверующим я ни был, если прожить всю жизнь под воздействием учения Ковенанта, то перспектива на самом деле прикоснуться к настоящей реликвии покажется устрашающей. Но когда я сбросил монету на ладонь, на меня не снизошло никаких видений Серафилей, и их благодать не затопила мою душу. Я почувствовал только холодок металла и увидел всего лишь маленькую монету, каких бессчётное количество просочилось через пальцы за мою насыщенную и неблагоразумную жизнь. Подняв монету на свет, я увидел, что голова, отчеканенная на одной стороне, отличается от обычной чеканки Короны. На нынешних шеках красовалась либо голова короля Томаса, либо его отца, по слухам более солидного короля Матиса Четвёртого. Ещё необычнее было то, что здесь отчеканили голову женщины.

— Королева Лиссель, — сказала Сильда, глядя, как я рассматриваю монету. — Единственная женщина на троне из династии Алгатинетов. В те дни керлы называли её «Кровавая Лисс», поскольку сердце её не отличалось милосердием.

— Сколько лет этой монете? — спросил я, поворачивая монету в свете факела. На реверсе были отчеканены цифры, но слишком мелкие, не различишь.

— Я бы сказала, прошло почти два столетия с тех пор, как эту монету отчеканили, и в итоге она попала в кошелёк Каллина. Он сказал, что это единственная монета, которую он заработал, и потому её одну он будет хранить. Понимаешь, Каллин, как и ты, большую часть жизни был разбойником. Истории о его искуплении сильно разнятся, поскольку его свиток был написан неумелой рукой, а переписывали его ещё менее умелые. Однако известно, что, получив виде́ние Второго Бича, он прекратил злодействовать и исходил Альбермайн вдоль и поперёк, проповедуя свои предостережения. «Истинно говорю вам, что Бич заберёт богатых, но пощадит бедных, если они откроют сердца свои Ковенанту», — сказал он. «Чтобы познать спасение, надо познать нищету».

Хотя слова Сильды показались мне не менее властными, чем её взгляд, моя склонность к цинизму никуда не делась:

— Сомневаюсь, что для него это хорошо закончилось, — сказал я, напряжённо ухмыльнувшись. А восходящая лишь улыбнулась чуть шире.

— Отнюдь, в своих странствиях Каллин собрал множество последователей, — сказала она. — В какое-то время за ним ходило больше двух тысяч человек. А точнее, две тысячи керлов. Люди благородных кровей оставались одинаково глухи к его посланию и очень недовольны тем, что так много подданных оставляют свои фермы и ходят за босоногим вором, который никогда не мылся и проповедовал, что владение землёй является мерзостью в глазах Серафилей.

Королева Лиссель всегда ужасно эффективно умела останавливать всё, что раздувало беспорядки в её королевстве. Каллина схватили, а его последователей разогнали. Один из самых искажённых пассажей его свитка ссылается на личную встречу с королевой, но что там произошло, утрачено навеки. Однако она даровала ему милость обезглавливания вместо обычной для еретиков казни, к вящему раздражению духовенства Ковенанта, стоит отметить. Они сочли его проповеди столь же тревожными, как и знать. Когда Каллина подвели к плахе, он отдал эту монету — единственное своё имущество — палачу в уплату за работу.

Сильда взяла у меня сосуд и протянула мне, а я опустил туда монету.

— Мне она досталась очень давно, но это история для другого раза. — Она поставила сосуд на место в искусно вырезанном алькове и закрыла крышку. — Скромная реликвия человека, который ценил скромность превыше всего. Поскольку он видел, что когда мы смиряемся, тогда мы себя искупаем.

Она снова перевела взгляд от сосуда на меня — её глаза удерживали меня так же надёжно, как кандалы, которые недавно приковывали меня к телеге цепаря.

— Жаждешь ли ты смирения, Элвин? Желаешь ли ты достичь искупления по примеру мученика Каллина?

Слабый нестройный хор врак зародился и погас внутри меня. Правильной стратегией казалось говорить заключённому светочу Ковенанта то, что она хочет услышать, но я понял, что не хочу больше врать. Только не ей.

— Я не знаю, — честно сказал я. — Пускай я и заслуживаю здесь быть, но всё равно жажду только побега, только свободы.

— Свобода. — От этого слова в её голосе послышалась нотка весёлости, хотя взгляд оставался неумолимо серьёзным. — И что бы ты с ней делал?

Из моего рта потоком полилась новая честность, удивив меня самого страстностью в голосе:

— Мне нужно закрыть долги. Свести счёты. — У меня челюсть свело от непрошенной ярости. — Есть люди, которых надо убить! И пусть это приговор мне в ваших глазах, но я не стану этого отрицать!

— Кого? — вопросила она, с любопытством изогнув бровь. — И почему?

И я ей рассказал. Всё. Все детали своей грязной злодейской жизни. Обо всех преступлениях, совершённых мной и против меня. О своей по-прежнему гниющей злобе на Тодмана, если тот ещё дышит. Перечислил всех своих предполагаемых жертв. Брат солдата, которого я убил, и все его товарищи, за то, что пытались повесить и выпотрошить меня. Лорд Алтус Левалль, за его лицемерное милосердие. Цепарь, который убил Райта и устроил мне на дороге испытание, оставив на моём растущем счету возмездий последние и самые грубые отметины.

Наконец замолчав, я раскраснелся и запыхался от своей гневной речи и ожидал слов утешения от восходящей. Я знал, что она будет советовать мне не глупить с мстительностью. Поучать меня о том, что возмездие — это пустое, поскольку оно только принесёт больше насилия в мою и без того жестокую жизнь.

Вместо этого она некоторое время поразмыслила, задумчиво поджав губы и нахмурив лоб, а потом сказала:

— Сдаётся мне, в твоём списке не хватает нескольких имён.

Я выпрямился, озадаченно глядя на неё.

— Не хватает?

— Да. Если ты хочешь по-настоящему отомстить за преступления против тебя, то, похоже, по большей части они — результат атаки на Моховую Мельницу, да?

Я тупо кивнул, а она ещё чуть поразмыслила и продолжила:

— Репутация Декина Скарла дошла даже сюда. Мне кажется, он слишком коварный разбойник, чтобы беспечно влезть в ловушку. Или ты воображаешь, что рота Короны той ночью оказалась там случайно?

— Я знаю, что нас, наверное, предали, — сказал я, — но не могу себе представить, кто. Может кто-то из деревенских сбежал и рассказал людям шерифа…

— И каким-то образом личные солдаты короля умудрились той же ночью осуществить хорошо спланированную атаку? Нет, они ждали прибытия Декина, и может даже несколько дней, если не недель. А это значит, что кто-то сильно заранее рассказал им о его планах. Думаю, список людей, способных расставить такую ловушку, очень короткий. А ещё полезно подумать, не просто о том, кто умер у Моховой Мельницы, но кого там не было той ночью.

Моему разуму на ответ потребовалось всего несколько секунд, и слова вылетели облаком гневной слюны:

— Родня Эрчела! Этих блядей там не было!

— Элвин! — резко предупредила она, бросив многозначительный взгляд на реликвию в алькове.

— Простите, — автоматически раскаялся я.

Сильда склонила голову, принимая извинения, и сказала:

— Может, ещё вспомнишь людей, которых ты не видел мёртвыми, и голов которых не было на стене замка. Отсутствие знания тоже может рассказать о многом.

«Люди, которых я не видел мёртвыми…». Для начала это Тодман, и не только он. На самом деле мне только сейчас пришло в голову, что, помимо Конюха и Герты, список товарищей по банде, которых, как я точно знал, убили на мельнице, был довольно коротким. Судьба многих оставалась неизвестной. Список потенциальных предателей был довольно длинным, а отделять виновных от невинных я не мог, пока трачу свою жизнь в шахте.

— Вижу твоё раздражение, — сказала Сильда, прерывая нарастающий поток моих мыслей. — Ты желаешь воздаяния. Скажи… — она наклонила голову, и её голос окрасило искреннее любопытство, — почему человек вроде Декина Скарла, вызывает такую страсть к справедливости?

Тогда мой гнев утих до небольшого кипения, и вежливая любознательность её вопроса принесла задумчивое спокойствие. На секунду я снова стал потерявшимся в лесу мальчиком, который отчаянными влажными глазами смотрит на большого бородатого незнакомца.

— Потому что… — начал я, и мне пришлось сглотнуть, поскольку горло перехватило, и никак не получалось протолкнуть в него слова. — Потому что больше никто и никогда обо мне не заботился.

— А-а, — только и ответила она, а потом её лицо снова приняло сосредоточенное выражение истинной восходящей. — Я могу дать тебе свободу, которой ты так жаждешь.

— Как?

Она опять по-кошачьи наклонила голову и снова стала похожа на сурового следователя, как когда допрашивала меня об учении Ковенанта. Глядя, как она молча стоит и делает свои расчёты, я знал, что сейчас работает не только немалый интеллект, но ещё и определённая безжалостность. Восходящая ты или нет, мудрая и добрая или нет — на одних этих качествах в таком месте, как это, не выживет никто.

— Если ты предашь моё доверие тебе, — сказала она, убирая свой факел и отворачиваясь, — то я не смогу защитить тебя от гнева Брюера. Он истинный и набожный служитель Ковенанта, но его… промахи бывают разом и эффектными, и безобразными.

Жестом показав мне следовать за ней, она зашагала прочь в самые тёмные глубины этого природного собора.

— Разумеется, твоя свобода будет получена не только через принятие Ковенанта, — поучала она, а я плёлся за её качавшимся факелом. — Но ещё и через долгое обучение и тяжёлый труд. Боюсь, последнего будет больше, чем первого, но даже верующим нужно есть. По большей части ты будешь добывать руду из камня и доставлять её наверх в обмен на пищу, которая нас поддерживает. Наша группа производительнее других, и потому мы получаем еды больше и лучшего качества, чем те несчастные души, которые отринули наше благочестие. Еда и наша приверженность Ковенанту дают силы, необходимые на это.

Она внезапно остановилась, и мне пришлось встать как вкопанному, чтобы не врезаться в неё. Мы прошли не меньше сотни шагов от света других факелов, и потому казалось, будто плаваем в бесформенной пустоте, таким абсолютным был здесь мрак. Но тут не было тихо. Где-то бурным потоком стекала вода, и даже на моей коже оседал лёгкий туман. Сильда подняла и протянула факел, и свет заиграл на пелене воды, текущей в трещину в скале над головой.

— Река Иловка протекает прямо над этим местом, — сказала Сильда, указывая на мрак над падающей каскадом водой. — Её восточный берег в полусотне ярдов в ту сторону. Когда я много лет назад впервые пришла сюда, этого водопада не было. Каскад, образующий его, был скрыт под многими тоннами камней. Видишь, Элвин, чего могут добиться верующие, когда их убеждения искренни и тверды?

И тогда я увидел странные закономерности на скалах, видимых через падающую воду — прямые кромки и острые выбоины, которые говорили о том, что камень здесь долгие годы подвергался воздействию кирки и зубила. За каскадом стена сильно изгибалась, формируя что-то вроде воронки, которая оканчивалась маленьким тёмным отверстием. Подойдя ближе, я выдохнул, переполненный надеждой и возбуждением от того, что увидел. Туннель был маленьким, взрослый человек едва смог бы проползти там на четвереньках, но это определённо был туннель.

— Далеко он идёт? — спросил я и нагнулся, чтобы, несмотря на холод пройти через пелену воды.

— Недостаточно далеко, — ответила Сильда. — Пока. Резчик — единственный опытный каменщик среди нас и архитектор этого туннеля на протяжении большей части его существования, — говорит, что той стороны реки мы достигнем за четыре года. Чтобы не попасть в заболоченную землю, он советует сначала копать вниз ещё шесть месяцев, а уж потом начать туннель вверх.

— Четыре с половиной года, — пробормотал я, и моя радость поутихла. Проклятие юности — воспринимать время как медленную смену времён года. Для моего же юного и жаждущего мести сердца четыре с половиной года казались поистине вечностью.

— Я не стану тебя принуждать, — спокойно и успокаивающе сказала Сильда. — Если хочешь, то можешь со своей подругой проделать свой путь через эти стены. Но какие бы планы ты не вынашивал, уверяю, они не сработают. Стражникам тут слишком хорошо платят, и они слишком боятся своего господина, так что их не подкупить, а его предок создал идеальную клетку. Единственный путь к свободе — здесь.

Она ещё немного помедлила, печально улыбнувшись, потом повернулась и направилась назад к выходу.

— Пойдём, у тебя есть время устроиться в своей комнате и немного поесть перед вечерней сменой. За едой мы обычно читаем те немногие свитки, что у нас есть. Может, ты тоже захочешь попробовать.

— Я не умею читать, — сказал я, следуя за ней с той же собачьей преданностью, что и прежде, и, по правде говоря, что и буду продолжать делать в течение следующих четырёх лет.

Тогда восходящая Сильда остановилась и с небольшим отвращением вздохнула.

— Что ж, — сказала она, оглядываясь на меня, — это никуда не годится.

Я часто задумывался над человеческой способностью привязываться к людям, с которыми у них нет почти ничего общего, и сэр Элдурм Гулатт представляет собой особенно подходящий пример этой загадки.

Я родился в борделе, а он в замке. Я не унаследовал ничего, помимо опрометчивого языка своей матери, как говорил мне сутенёр, а сэр Элдурм после смерти отца оказался владельцем как упомянутого замка, так и Рудников, для защиты которых его и возвели. И потому он был одним из богатейших аристократов во всём Альбермайне, а я на момент нашей первой встречи оставался преступником без гроша в кармане, пожизненно приговорённым к изнурительному труду под землёй. И возможно единственным общим между мной и сэром Элдурмом была способность читать — благодаря терпеливому обучению восходящей Сильды. Однако, тут возникла другая разница, ведь после почти четырёх лет в Рудниках я уже очень хорошо умел и читать, и писать, в то время как этот приветливый тупица по-прежнему плохо справлялся и с тем и с другим.

«Вы разожгли мои чресла», — прочитал я, стараясь не спотыкаться на заляпанных кляксами и полных ошибок каракулях на пергаменте, который он мне передал. «Ваши губы словно…», — я помолчал, просматривая несколько слов, которые были тщательно зачёркнуты сердитым пером, — «… два вкуснейших алых кусочка лучшего мяса».

Я опустил пергамент и, приподняв бровь, взглянул на лорда Элдурма. Он стоял, скрестив руки, у окна своей верхней комнаты — самой высокой точки замка — и задумчиво чесал пальцем похожий на наковальню подбородок. Пускай умом и очарованием он и напоминал отхожее место, но струящиеся светлые локоны и изящные черты лица отлично подходили образу героического рыцаря, которым он так стремился стать. Впрочем, его попытки добиться расположения прекрасных дам были далеки от идеалов исполнителей баллад.

— Слишком…? — начал он, подыскивая верное слово.

— Вычурно, — предложил я. — Милорд, возможно лучше подойдёт: «рубины на атласной подушке».

— Да! — Он кивнул, и восторженно хлопнул крупной рукой по столу. — Клянусь мучениками, Писарь, восходящая Сильда не зря так хорошо о тебе отзывалась. Пускай в глазах Короны ты разбойник, но для меня ты лучший поэт королевства.

Он громко и от души рассмеялся, что нынче случалось часто. Он был удивительно весёлым для человека, который всю свою взрослую жизнь управлял одним из самых несчастных и презираемых мест во всём Альбермайне. Иногда мне больно думать о его дальнейшей судьбе, но потом я вспоминаю неизменно высокую гору трупов перед воротами, которую увозили каждый месяц, и тогда его судьба печалит меня меньше.

— Рад, что могу быть полезен, милорд, — сказал я, положив пергамент, и потянулся за пером. — Могу я узнать полную форму обращения к леди?

— Леди Эвадина Курлайн, — произнёс лорд Элдурм, и его серьёзное выражение сменилось задумчивой тоской. — Роза Куравеля.

— Милорд, это официальный титул?

— Сам по себе нет. Но её фамильный герб — чёрная роза, поэтому, думаю, это ей должным образом польстит, не так ли?

«Даже безмозглый бык может хоть раз в жизни попасть, куда надо», — подумал я, одобрительно склонив голову.

— Несомненно, милорд. — Я обмакнул перо и принялся выводить буквы. Ровные строчки быстро и точно появлялись на пергаменте.

— На мой взгляд, Писарь, — сказал его светлость, — ты пишешь даже лучше восходящей.

— Она — великолепный учитель, милорд, — ответил я, не отвлекаясь от насущной задачи. Это был мой первый визит в эту комнату, на самом деле даже первый раз в замок, хотя мои навыки уже обеспечили мне до сего дня несколько кратких выходов за ворота. Мало кто из охранников умел читать, а те, кто умел, плохо писали. Взяться за писарские обязанности для гарнизона было первой уловкой восходящей Сильды чтобы добиться преференций для своей паствы. А теперь, когда её колени всё сильнее и сильнее протестовали против необходимости взбираться к воротам, эта обязанность пала на меня, вместе с новым именем. Для Сильды, Тории и остальных я так и остался Элвином, бывшим подельником легендарного Декина Скарла, искупившим свою вину. А для охранников, а теперь и для этого знатного дурня, я был просто Писарем.

— Позвольте предложить, милорд, — сказал я, написав формальное приветствие, — «Знайте, что вы разожгли пожар в моём сердце», возможно, будет более… прилично, чем упоминание чресл.

— Верно, — согласился он, чуть потемнев лицом. — И, пожалуй, умно. Её жуткий папаша наверняка прочитает его прежде, чем оно окажется поблизости от её изящных ручек. Да и сама леди определённо набожная.

Хотя мои уши всегда жадно ловили любую информацию, от которой можно получить преимущества, я всё же удержался от вопроса об этом жутком папаше и его чувствах по отношению к потенциальному зятю. «Слуга», как много раз предупреждала меня Сильда, «должен знать своё место, Элвин. А ты сейчас слуга, по крайней мере, пока не наступит день нашего избавления».

Я был не единственным слугой, кого взяли из числа людей, трудившихся на Рудниках. Большинство горничных, управляющих и поваров, обеспечивавших бесконечные нужды действующего замка, были каторжниками. Дни они проводили над землёй, но с наступлением ночи их всегда загоняли обратно за ворота. Я очень много слышал о жестокостях отца сэра Элдурма, во время ужасного правления которого регулярно пороли, в том числе и до смерти, и заставляли симпатичных пленниц становиться шлюхами для охранников. Его сын установил куда менее суровый режим, в значительной степени внушённый восходящей Сильдой, которая знала его с детства. Впрочем, его сравнительно просвещённое отношение не допускало никаких послаблений в ритуализированных запретах, управлявших жизнью Рудников — как для узников, так и для охраны. У семейства Гулатт особым предметом для гордости было то, что они ни разу не позволили сбежать ни одному заключённому, и сэр Элдурм не собирался нарушать традицию. И он не стал бы благосклонно смотреть на слишком любопытного писаря, как бы красиво тот ни писал.

Дописывал письмо я до самого заката. Украшение текста требует много времени и сосредоточенности, но обильное словоблудие сэра Элдурма нуждалось в серьёзной редактуре для достижения минимальной связности. В завершённом виде письмо растянулось на четыре страницы, заполненных бурными заверениями в любви и преданности, которые должны были вызвать в моих мыслях жестокие насмешки, но вместо этого породили лишь чувство жалости.

Стараясь изо всех сил смягчить косноязычие сэра Элдурма и его отчаянные мольбы — что всего лишь кратким ответом леди Эвадина успокоит его сердце, — я уже знал, что это безнадёжное занятие. Разумеется, я никогда не видел леди Эвадину Курлайн. Я ничего не знал о её семье или о том, как она познакомилась и заслужила расположение этого юного и искреннего аристократа. Я знал только, что она проживает где-то в Куравеле и, судя исключительно по содержанию и тону письма лорда Элдурма, намного выше его по положению и красоте, как лебедь рядом с жабой.

Довольный моей работой, он как следует прижал печать к воску и отпустил меня с запиской о дополнительной порции еды. Свои богатства я забрал на воротах. Еда на Рудниках почти всегда состояла из солонины, поскольку не так-то легко нести миску помоев вниз по склону, а охранники на них не скупились. Даже в тёмные дни, когда тут заправлял отец сэра Элдурма, все понимали, что рудокопы с пустыми животами мало руды накопают. Так что, по крайней мере, голод не числился среди наших многочисленных тягостей.

Когда я забирал два мешка разнообразных овощей и небольшую порцию мяса, происхождением которого лучше было не интересоваться, мне пришлось потратить какое-то время на проверку записей сержанта о прибывших и умерших. По давнему соглашению с Сильдой он готовил черновик еженедельного отчёта и отдавал на проверку правописания и явных ошибок. После исправления данные переписывали в официальные записи и представляли лорду Элдурму на утверждение.

— Умер от болей в животе, — зачитал я вслух, взглянув на запись о последней смерти. Огромный жестокий контрабандист с Кордвайнского побережья прибыл в начале месяца со стремлением стать королём Рудников. Человек с дурными манерами и полным неприятием учения Ковенанта не вызвал симпатии у Сильды. И путём запугивания других каторжников завоевать друзей ему также не удалось. Его труп с несколькими крупными дырами в животе нашли возле верхней шахты, и специфические раны указывали на многочисленные удары острого конца кирки. Я вспомнил, как большую часть прошлой ночи койка Брюера пустовала, и мне показалось, что Сильде об этом лучше не рассказывать.

— Он точно умер от боли, какова бы ни была её причина, — сказал сержант Лебас, многозначительно глядя на меня. — От насильственной смерти его светлость переполошится. А нам этого не нужно, так ведь, Писарь?

Лебас был тем самым сержантом, который отказался продавать меня обратно цепарю четыре года назад, и с лёгким удивлением я вдруг понял, что уже вырос на дюйм выше него. По массе я с ним сравниться не мог, но мысль о том, что смотрю теперь на него сверху вниз, вызвала на моих губах лёгкую улыбку.

— Конечно не нужно, — согласился я, улыбнувшись теперь подобострастно. А ещё я немного согнулся, внимательнее вглядываясь в записи черновика. Люди вроде этого не любят, когда подчинённые хоть в чём-то их превосходят. На переписывание всей информации в официальные книги уходили не часы, а минуты, и если правописание сержанта я усердно исправлял, то в числа никаких изменений не вносил. Сильда ясно дала понять, что любые нестыковки меня точно не касаются, и трата монет его светлости — личное дело сержанта.

— Вот и хорошо, — сказал Лебас, довольно кивая. — Держи. — Он бросил мне яблоко — редкий предмет в мешках с едой — а следом ещё одно. — Одно тебе, другое восходящей. — Он снова предупредительно глянул на меня: — И смотри у меня, передай.

— Передам.

Прежде чем идти через ворота, я спрятал оба яблока. Вид таких богатств наверняка вызвал бы голодный гнев среди узников на верхних ярусах шахты. Их все называли Изгоями — тех, кто из-за недостатка набожности и плохих манер не подходил в паству Сильды, и кого не брали в другие группы на средних ярусах. Близость к воротам обеспечивала короткое путешествие с тяжёлыми мешками, но ещё им для работы доставались самые скудные жилы. Чтобы выкопать требуемый объём руды из верхних шахт, нужно было потрудиться вдвое больше, чем в нижних, а значит, пайки Изгоям часто урезали за невыполнение норм. И с момента повышения до статуса писаря прогулка мимо их обиженных лиц стала весьма неприятным ежедневным делом.

— Итак, Элвин, — сказала мне позднее Сильда, когда паства собралась на вечернюю трапезу, — какие новости снаружи?

Вечера с паствой состояли из трапезы, за которой следовали два часа тяжёлого труда в туннеле. Мне, как и большинству из нас, не терпелось провести больше времени на пути к побегу, но Сильда настаивала, чтобы мы сохраняли достаточно сил на поддержание потока руды. Пока паства оставалась самой производительной группой на Рудниках, это, вкупе с писарскими обязанностями, нынче возложенными на меня, обеспечивали хорошее отношение сэра Элдурма и лучшие пайки. Мешки, которые я принёс по спуску, поровну распределили между другими прихожанами, что помогало поддерживать наши совместные усилия, но также гарантировало, что мой сравнительно привилегированный статус не породит каких-либо обид.

— Самозванец всё ещё на коне, — сказал я, вспоминая те крупицы информации, которые мне удалось собрать из сплетен охранников и корреспонденции, валявшейся на столе сэра Элдурма. — Говорят, он на границе между Кордвайном и Фьордгельдом. У него то ли десять тысяч человек, то ли три, смотря кого слушать. Ходят слухи, король собирается объявить очередной сбор, чтобы покончить с ним раз и навсегда.

— Как и в прошлые пять сборов, — проворчал Брюер, помрачнев от воспоминаний о своей службе под знамёнами. — Мне плевать, пускай сидит на троне, и пропади оно всё пропадом.

— Война не бывает справедливой, — сказала ему Сильда, — каким бы ни был исход. — Она вопросительно подняла бровь и посмотрела на меня. — Есть что-то ещё интересное?

— Как обычно. — Я пожал плечами. — Мятежи тут и там. Народ сильно устал платить налоги на войну. И они злятся не только на знать. Я слышал, в Куравеле толпа керлов вытащила стремящегося из паланкина. Похоже, они раздели его догола и кидались в него дерьмом до самого собора.

— Еретики, — пробормотал Хеджман. Сравнительно недавно прибывший, всего лишь год на Рудниках, но глубиной своего религиозного рвения уже заслужил признание Сильды.

— «Богатые презирают бедных за нищету и осуждают за их зависть», — спокойно процитировала Сильда пассаж из свитка мученика Каллина. Я заметил, что нынче она редко цитировала откуда-либо ещё. — «Но никогда им не постичь, что богатый — это просто бедняк, которому больше повезло». Те, кто служат на высших должностях Ковенанта, становятся богаче, и бедные сильнее им завидуют. Мне кажется, что средство от последнего заключается в первом, не так ли?

Я сдержал усмешку, увидев, как Хеджман сокрушённо опустил голову. Пускай он был ревностно набожным, и умел цитировать учение Ковенанта лучше всех, кроме Сильды, но истинная мысль и служение были ему недоступны. Если какая-то душа и подходила больше для жизни прихожанина, то я такой не встречал.

— А ещё умер муж сестры короля, — добавил я. — Лорд Альферд какой-то.

— Умер как? — спросила Сильда. Отчего-то эта крупица новостей вызвала её интерес.

— Не в битве, насколько я понял. Какая-то болезнь, как сказал охранник. Похоже, многие думают на вельманский недуг, поскольку его мёртвая светлость любил шлюх. Хотя некоторые шепчутся о яде, но так всегда бывает, когда неожиданно умирает кто-то важный.

— Его звали Альферд Кевилль, — тихим голосом проговорила Сильда, глядя куда-то вдаль. Она редко предавалась мечтаниям о своей жизни до Рудников, но когда такое случалось, это обычно вызывала смерть прежнего знакомого. — И он был по-своему хорошим человеком, и заслуживал лучшей судьбы. — Она помедлила, а потом сказала шёпотом, и сомневаюсь, что её слышал кто-то, кроме меня и Брюера: — и невесты получше.

— Дай сюда самое маленькое зубило! — Раздался голос Тории из чёрных недр туннеля. Эхо подчёркивало её раздражение и настойчивость.

Год назад туннель для побега, над которым мы так долго работали, вышел на несколько широких камер со специфическими эффектами в части распространения звука. Первая преобразовывала высокий голос в почти идеальный баритон, а эта, пока что самая большая, заставляла и самый тихий шёпот длиться, казалось бы, вечность. Сначала мы обрадовались открытию, поскольку пустоты представляли собой уже готовые проходы в скале. Однако Резчик, в прошлом строитель и куратор нашего грандиозного замысла, вскоре заметил, что эти камеры совсем не помогают нашему побегу, а наоборот увеличивают опасность. Наш туннель ослабил природные структуры, которые их создали, угрожая тем, чего на Рудниках боялись больше всего: обвалом.

Единственным решением оставалось укрепление различных трещин и щелей, которые мы создали — утомительное дело, из-за того, что нам приходилось ограничивать запросы охранникам на дополнительные балки. Заменять старые опоры требовалось постоянно, но внезапное увеличение поставок дерева наверняка вызвало бы подозрения. Лорд Элдурм может и был дурнем во многих смыслах, но всё же оставался бдительным тюремщиком.

Задержка добавляла месяцы к нашему и без того затянутому графику, хотя на самом деле Сильда никогда не ставила точную дату нашего побега. Как и всегда, казалось, ей достаточно служить своей пастве в подземном соборе, исполнять ежедневный ритуал прошений и соблюдать ежегодные праздничные дни в память основных мучеников. И хотя она ещё в первую встречу завоевала мою преданность, если не душу, но спокойствие восходящей склоняло к раздумьям мой вечно подозрительный разум. А вдруг весь этот план — просто какой-то обман? Способ заставить нас, при помощи неисполнимого обещания свободы, бездействовать и служить, пока она наполняет догмами Ковенанта наши души?

Подозрения стихли, когда мы наконец закончили укрепления и продолжили копать, но всё же ощущение, что Сильда не питает настоящего интереса в побеге, осталось. Я знал, что за последние четыре года эта склонность к недоверию росла от задачи, наполнявшей мой разум в редкие минуты бездействия. Постоянные размышления о предательстве плодят подозрения ко всем подряд.

«Родня Эрчела», думал я, и маленький ножик вырезал идеальный узор на опоре, возле которой я сидел на корточках. Как и много раз до этого, я вспомнил каждое лицо, которое хоть мельком видел на Леффолдской поляне, каждое услышанное имя; всё, что Эрчел рассказывал мне о своей родне. «Правит нынче дядя Дренк», как-то раз сказал он. «Ему для этого пришлось убить кузена Фрелла. Поводом для поединка стал какой-то, наверняка выдуманный, спор из-за платы на шлюх. Дядя Дренк ужасно умный…».

— Зубило!

Нога Тории пнула меня по плечу, прервав поток расчётов, который, как я знал, в любом случае ни к чему не приведёт. Спустя четыре долгих года я не угадал новых ответов, зато в процессе всплыло огромное количество новых вопросов.

— Не забудь, найдёшь алмазы — половину мне, — сказал я, доставая из мешка у ног нужный инструмент и наклонился в туннель, чтобы вложить его ей в руку.

— Иди… — проворчала она от напряжения, засовывая зубило в невидимую трещину в скале, — нахуй. Всё моё. И всё золото, и все рубины.

С первого дня в туннеле это стало нашей обычной шуткой — собачиться из-за ненайденного богатства, — но в последнее время она, на мой вкус, стала приедаться. Хотя выход наконец-то был уже под боком, разговор о богатствах напомнил мне, что за границами этой шахты мы окажемся без гроша. Я жалел, что та мифическая карта к сокровищам Декина на самом деле не имеет ничего общего с реальностью. К сожалению, несмотря на безграничную жажду чужих богатств, Декин никогда не умел копить свои.

— Нам потребуется всё, — сказал я уже более серьёзным тоном. — Когда выберемся отсюда.

— Ковенант обеспечит, когда доберёмся до Каллинтора, хотя бы на время. — Тория замолчала, и туннель наполнился ударами молотка по зубилу. Время сделало из нас опытных рудокопов, но у неё лучше получалось понять, как легче высвободить упорный камень. А ещё маленькие размеры позволяли ей заползать в расщелины, недоступные большинству из нас. — Осторожно, — сказала она, я отошёл в сторону, и тяжёлый булыжник выкатился из туннеля, который недавно пошёл вверх после того, как Резчик решил, что теперь уже безопасно начинать двигаться к поверхности.

— Каллинтор в двенадцати милях от реки, — напомнил я. — И пешком это довольно много, да ещё со всадниками на хвосте.

— Чтобы выбраться отсюда, я готова за полдня пробежать сотню миль, не говоря уже о двенадцати. И к тому же… — она засопела, выбираясь из туннеля, уселась у входа, и устало, но оживлённо посмотрела на меня, притворно-искренне улыбаясь: — … разве наша восходящая, освящённая благодатью Серафилей, не постановила, что пункт нашего назначения — священный город? — Улыбка исчезла, и она охнула, якобы от ужаса: — Элвин, — начала она, прижав руки к груди, — неужели ты пойдёшь против пожеланий восходящей?

— Отвали, — пробормотал я, опускаясь рядом с ней, и вытащил пробку из маленькой бутылки. — Вот. — Я сделал глоток, наслаждаясь обжигающим бренди на языке, и передал ей бутылку. — Утопи своё кощунство.

— На это потребуется намного больше. — Она выпила, скорее отхлебнув, чем глотнув — так случалось пугающе обычно всякий раз, как выпивка оказывалась в пределах досягаемости. Жизнь здесь была тяжёлой для нас обоих, но Тория переносила её хуже.

Несмотря на всё, я с годами каким-то образом стал выше и шире в плечах, а Тория оставалась такой же миниатюрной, хотя руки стали более жилистыми. Из-за своих размеров она становилась мишенью для наиболее безрассудных заключённых не из паствы, особенно новоприбывших, которые ещё не узнали смертельные последствия нарушения неписанных, но строгих правил Рудников. Всего несколько месяцев назад её затащили в шахту трое новоприбывших бандитов из Альтьены. Клинком длиною с дюйм в ловкой руке она выбила глаз и отхватила палец-другой, а потом держала их на расстоянии, пока мы с Брюером не прибежали на шум. Очень скоро уже в шахте лежало два мёртвых бандита из Альтьены, а третьего оставили в живых в качестве предупреждения, лишив обоих глаз, чтобы подчеркнуть смысл. Другие каторжники оставили его, и он скитался и завывал, пока голод не добавил к ежемесячным потерям очередной труп. Как обычно, охранникам задавать вопросы не захотелось.

— Отличная штука, — сказала Тория, вытирая рот. — Украл у его светлости?

— Там на кухне работает горничная, которой я нравлюсь.

— Шлюха. — Она ухмыльнулась и передала мне значительно полегчавшую бутылку.

— Она мне в матери годится. Ей просто нравится улыбка, да пара добрых слов иногда, вот и всё.

— Предложи ей чего побольше, и в следующий раз получишь две бутылки. — Тория глянула через плечо на маленький вход в туннель. — Резчик говорит, ещё год, — пробормотала она. — Как минимум.

— Год так год.

— А когда выйдем, послушно отправимся в Каллинтор следом за восходящей?

Я ничего не ответил. До сих пор мы мало об этом говорили, и я отвечал уклончиво, тщательно выбирая слова, но на этот раз Тория ждала прямого ответа.

— Да? — Она пихнула меня плечом. — Попрёмся за ней, как она и вещает, словно верные прихожане.

— Брюер пойдёт, и Резчик. — Я усмехнулся. — Хеджман точно. А мы с тобой можем идти, куда захотим.

— Ты имеешь в виду, отыскать и убить людей из твоего длинного списка?

— Это мой список. Ты не обязана идти за мной.

— Хера с два. И ты это знаешь. — Она замолчала, потянувшись за бутылкой бренди, которую я, усмехнувшись, неохотно отпустил. — Я пойду за тобой и помогу убить, кого надо. Просто не уверена, что ты всё ещё собираешься это делать. Я же вижу, как ты цепляешься за её слова. Думаешь, она обрадуется, когда ты бросишь её священную миссию и отправишься купаться в крови? Сам знаешь, что не обрадуется. И я знаю, стоит ей только слово сказать, и ты пойдёшь за ней, как я иду за тобой.

Я ничего не сказал, чувствуя на себе взгляд Тории, а она хорошенько отхлебнула ещё.

— Мы оба знаем, кем она себя считает, — сказала она чуть заплетающимся языком. — Кем хочет быть. Блядь, может она и права. И вообще, Ковенант, наверное, не просто так её сюда упрятал. Она ещё не рассказывала нам, почему. Думаю, она их напугала, всех этих цепких лицемеров, и правильно они перепугались. Ты знаешь, что новых мучеников не было уже три сотни лет? Старых-то мучеников Ковенант любит, но можешь поспорить на свою жопу, что новых они терпеть не могут. Новый мученик означает перемены, которые разъебут всё, что они построили, и всё, что они наворовали.

Она выпила ещё и шёпотом ругнулась. Я посмотрел, как она перевернула бутылку, подождала, пока не упали последние капли, и отбросила прочь. Та разбилась где-то в темноте, куда не доставал свет нашей маленькой свечки, возвестив недолгую, но густую тишину.

— Чтобы стать настоящим мучеником, ей надо умереть, — заявила Тория. — Когда мученики умирают, они обычно забирают с собой всех последователей. Это есть во всех Свитках, хотя просящие об этом нечасто говорят. Когда возносится мученик, занимается кровавая заря. Так у нас дома говорили старики.

— Ты её ненавидишь за то, что для твоего народа она отступница, — сказал я. — Её ветвь учения не соответствует твоей…

— Я вовсе её не ненавижу, — оборвала меня Тория. — И это хуже всего. У неё есть дар влюблять в себя людей, даже когда они видят, что она несёт погибель. Но люби её или не люби, нет смысла бежать отсюда, только чтобы сгореть в еретическом огне ещё до конца года… — Она сердито замолчала, а я повернулся к туннелю и нахмурился, услышав тихое эхо, не подходившее к её обличительной речи. — Ты слушаешь? — требовательно спросила она, сильно пихнув меня.

— Тихо! — рявкнул я и прищурился, вглядываясь во мрак туннеля и напрягая слух, чтобы разобрать странный и непривычный звук — смесь шелеста и трескучего грохота. — Ты это слышала?

— Что?.. — Тория умолкла, а эхо резко стало громче, грохот и шипение превратились в гремящий каскад, который мы с ужасом оба сразу ясно опознали.

— Обвал!

Я потянулся к её руке, но Тория никогда не колебалась в случае опасности, и сейчас уже карабкалась на четвереньках впереди меня, по узкой расщелине выползая в следующую камеру. Я пополз за ней, обдирая руки в лихорадочной необходимости высвободиться, и чувствуя, как первые обвалившиеся камни уже стучат по моим дёргающимся ногам. За последние четыре года мы стали свидетелями нескольких обрушений туннелей и ужасной судьбы тех, кто оказался погребённым — с раздробленными костями они цеплялись за жизнь, твёрдо зная, что спасения не будет.

— Быстрее! — крикнула Тория, пока я с трудом пробирался по расщелине. Она схватила меня за руку и потянула, ругаясь сквозь стиснутые зубы. — И нахуя ты вымахал таким большим?

Со взрывным воплем облегчения я выбрался из расщелины и упал на Торию, и тут же густые миазмы пыли и песка заполнили камеру. Захлопнув рты и зажав носы, мы наощупь двинулись к укреплённому проходу в следующую камеру. Вдохнуть эту штуку полной грудью было бы столь же смертельно, как оказаться погребённым под тонной камней.

Я полз, пока рука не нащупала деревянную балку. Тория схватилась рукой за мой пояс, и мы ярдов двадцать ковыляли по проходу до гораздо бо́льшей пещерообразной камеры. Когда мы до неё добрались, мои лёгкие уже горели огнём, и я был не в состоянии подавить инстинктивное желание дышать. Пыль добралась и сюда, но уже не была такой густой, а значит, внезапный вдох меня бы не убил, но я всё равно закашлялся и блевал, пока покров не начал оседать.

Я протёр заплаканные глаза и увидел, что Тория согнулась пополам, извергая бренди с песком, а потом перевёл взгляд на проход. Свет исходит только от одного факела в подпорке, вбитой в стену. Свет был слишком слабым, чтобы различить хоть что-то в глубине туннеля, но судя по продолжающемуся грохоту и скрежету падающих камней, я понял, что наша недавняя дискуссия, возможно, уже не актуальна. Побег теперь казался таким же далёким, как звёзды ясной ночью. Впрочем, на этот раз в кои-то веки мой пессимизм оказался необоснованным.

— Поразительно. — Резчик стоял в вертикальной шахте, глядя на чернильную темноту наверху, и задумчиво теребил пальцами густую бороду. Неделя тяжёлого труда ушла на то, чтобы убрать из туннеля наваленные камни — некоторые крупные булыжники пришлось разбивать, прежде чем уносить. Их пришлось складывать в Святилище мученика Каллина. Если бы столько камня разом подняли наверх, то это непременно вызвало бы подозрения часовых на стене.

Мы ожидали, что сам туннель будет завален ещё большим количеством обломков, но вместо этого обнаружили, что теперь он пересекается с новой камерой, которая у́же остальных, но тянется вверх намного выше любой из ранее найденных.

— Уже понятно, насколько высоко она поднимается? — спросил Брюер, подняв факел, который осветил лишь влажную скалу без каких-либо признаков свода.

— Сложно сказать, — ответил Резчик, подёргав ещё себя за бороду, а потом запрокинул голову и от души крикнул во мрак. Его голос отдавался эхом, но не так долго, как я ожидал — жутко отчётливый крик быстро вернулся к нам.

— Судя по звуку, она тянется на добрых тридцать футов или около того, — заключил Резчик. — И я думаю, мы тут всего в полусотне футов под землёй.

Помимо Резчика, Брюера и меня, из прихожан здесь была только Сильда, и я заметил, что только она не стала ни с кем многозначительно переглядываться. Напротив, она стояла, скрестив руки, опустив голову и сильно нахмурив лоб, а её лицо не выражало ничего похожего на неожиданную радость, которую я видел в угловатом облике Брюера.

— Забираться тут будет нелегко, — продолжал Резчик, проводя рукой по влажной стене камеры. — Но возможно, с хорошим запасом досок, чтобы сделать лестницы. А если найдём побольше гвоздей, то я смогу сделать из них скобы, чтобы прикрепить к камню…

— Как долго? — встряла Сильда, всё ещё хмурясь.

— Всё будет зависеть от запасов, восходящая. — Резчик извиняюще развёл руками. — Если у нас будет всё необходимое, то можно справиться за пару недель.

— Недель, — со смехом повторил Брюер, но улыбка резко слетела с его губ под острым взглядом Сильды.

— Необходимы расчёты, — сказала она Резчику. — Постарайся всё посчитать как можно точнее и экономнее. — Она сурово посмотрела на него, потом на Брюера, и в её голосе послышалась редкая командная нотка: — Ничего не говорите остальным. Если спросят, скажите, что работы в туннеле приостановлены, пока не убедимся, что тут безопасно.

Она так и смотрела, пока оба мужчины мрачно не кивнули в знак согласия.

— Элвин, — сказала Сильда, повернувшись. — Пойдём со мной.

Комната восходящей Сильды располагалась близко ко входу в святилище — в тесной нише, где из мебели имелись только холщовый матрас и маленький письменный столик. Столик ей сделал плотник, отправленный на Рудники за кровавое убийство своей жены и сына лорда, которых застал на свидании. Он был одним из первых прихожан Сильды, и, пока не скончался от чёрных лёгких, с удивительным мастерством сделал много разных предметов из тех остатков древесины, какие только мог отыскать. Письменный столик стал его величайшим и самым дорогим достижением, который я ценил не меньше, чем восходящая, поскольку именно на нём она учила меня грамоте.

— Принеси воды и все чернила, что остались, — сказала она, когда мы дошли до комнаты. — Мне нужно кое-что продиктовать, и это займёт немало времени.

Собрав всё необходимое, я сел на матрас и поставил столик, чувствуя привычное удовольствие от изобретательности его конструкции. На первый взгляд он казался простой лакированной коробкой с петлями на одной стороне. Несколько быстрых движений преображали её в столик на коротких ножках, где чернильница и кожаная поверхность для письма располагались под удобными для чистописания углами. Я давно решил, что каким бы способом я не убрался из этого места, столик отправится со мной.

— Украшения не потребуются, — сказала Сильда, когда я начал писать дату наверху страницы, как обычно делал, когда она что-либо диктовала. Я привык украшать буквы изящными завитками и филигранями, пока она складывала свои мысли. Сегодня в этом, по всей видимости, необходимости не будет.

— Думаю, это лучше всего писать без украшений, — с улыбкой добавила она. — Завещание должно быть строгим документом, не так ли, Элвин?

Моё перо оставило уродливую черту на бумаге, и с губ слетело приглушённое ругательство, когда я попытался её стереть. Бумага на Рудниках дорогая, нужно много торговаться с охранниками или с большим риском похищать её из покоев лорда Элдурма.

— Завещание?

— Близок час нашего освобождения, так что время подходящее. — Она шагала туда-сюда возле входа в комнату, как делала обычно, когда диктовала. Спокойнейшая душа в большую часть времени, и, похоже, только акт изъявления своих мыслей вызывал в ней особое волнение. — Путь до Каллинтора будет чреват опасностями, а я уже не молода.

— Вы доберётесь туда, — суровым и очень серьёзным голосом пообещал я. — Даже если нам с Брюером придётся всю дорогу нести вас на себе.

— И я в тебе не сомневаюсь. — Она снова улыбнулась, но на этот раз коротко и так не похоже на безмятежный полуизгиб её губ, который я так часто видел. — Скажи, Элвин, — продолжала она, проведя напряжённой рукой по туго связанной гриве седеющих чёрных волос, — как, по-твоему, я сюда попала? Ты наверняка за всё это время сформировал какое-то мнение?

Почувствовав себя неуютно под её пристальным взглядом, я снова опустил глаза на бумагу. Клякса вышла маленькой, но раздражала своей незыблемостью. В зависимости от исхода нашего побега, возможно, у меня появится шанс подготовить более искусную версию этого документа, но драгоценный оригинал навсегда останется замаранным. Я надеялся, что отсутствие ответа заставит её забыть вопрос, но она продолжала молча смотреть, пока я не согласился ответить:

— Тория считает, что вас упёк сюда Ковенант, — сказал я. — Она думает, что вы напугали их своим благочестием, и они боялись, что со временем вы станете первой мученицей за много лет.

— О-о. — Сильда слегка поджала губы от удивления. — Значит, Тория проницательнее, чем я думала. Моя ошибка. Но на этот счёт она неправа. И я спрашивала о твоих мыслях, а не о её.

Очередное молчание, и тот же требовательный взгляд.

— На Рудниках много историй наслушаешься, — сказал я наконец. — Историй о предательстве и невинности. «Мой брат присвоил моё наследство, но я-то его не убивал». «Да не выходил я из таверны с той девкой, которую нашли в речке голой и мёртвой». «Чтобы украсть мою землю, все соседи врали о том, что я убил того торговца». Всё это продолжается снова и снова, и всё это лишь вонючая куча коровьих лепёшек. За четыре года я ещё не встречал души, которая бы не заслуживала быть здесь, так или иначе.

На миг вернулась её привычная безмятежная улыбка.

— Значит, хотя бы на счёт твоей проницательности мои выводы оказались верны. — Она снова принялась шагать и махнула рукой в сторону моего занесённого пера. — Не пиши, пока не скажу. — Помолчав ещё немного, она продолжила чистым голосом, но так тихо, чтобы слова не разносились эхом по шахте.

— Тория частично права, — начала Сильда. — В высших кругах иерархии Ковенанта есть те, кто на самом деле боялся, что женщина, которая поднялась до сана восходящей прежде, чем ей исполнилось тридцать, может стать мученицей. Впрочем, к их большой радости, вскоре после этого я доказала, что их страхи беспочвенны. Я начала свою службу в северной Альтьене. Родившись в респектабельной и даже в какой-то мере богатой семье торговцев тканью, я могла в юности пойти туда, куда вёл мой любознательный разум. А ещё мне была дарована неспособность бросить любую душу в нужде. Два этих качества естественным образом привели меня к дверям местного святилища, а со временем и к тамошнему стремящемуся, с просьбой даровать мне, недостойной, честь принять послушание в качестве просящей. Этот человек был таким же пожилым, как и трое священников рангами ниже, и, думаю, потому он и согласился — просто чтобы хоть кто-то в святилище мог драить пол. У меня же на уме, как и всегда, была не только тяжёлая работа. В городе и на окрестных фермах было много больных и немощных людей, и я взялась их навещать, окормляя их души, и вместе с тем приносила хлеб насущный и уход для их тел. Поначалу стремящийся косо смотрел на мою щедрость в отношении собранной святилищем десятины, но его успокоила благодарность, которой отвечали горожане и керлы. Благодарность приносит больше сборов, чем простое дозволение приверженцам пресмыкаться перед алтарём раз в неделю. Но я не только ухаживала за больными. Понимаешь, я умею говорить. Говорить так, что это приковывает глаза и уши и удерживает часами, если слова льются хорошо. А они лились хорошо. Из свитков в моё сердце, а потом наружу через мои уста. Я говорила, и многие слушали.

Обычно прошения на день мучеников посещает довольно много народу, но проходят они уныло и настолько коротко, насколько это удаётся стремящемуся, поскольку никому не нравится стоять перед скучающей публикой, нетерпеливо ждущей отпущения. Но после моей первой проповеди святилище стало заполняться куда лучше. На следующую неделю люди стояли вдоль стен и толпились в дверях. После этого я стала проповедовать на поле снаружи, но и оно вскоре оказалось слишком маленьким, такие толпы приходили послушать слово просящей Сильды.

Она замолчала, и её лоб смущённо наморщился от воспоминаний.

— На самом деле, я никогда по-настоящему этого не понимала, почему им так хотелось собираться вокруг меня. Тогда мне нравилось думать, что всё дело в истине послания Ковенанта — древнего и неизменного, но теперь произнесённого новым голосом. А ещё сильно притягивает страх перед Вторым Бичом. Но сейчас, после стольких лет раздумий, я уже не так уверена. Печально говорить, но мне кажется, некоторые обладают даром приманивать чужие души одними только словами. Не пойми меня неправильно, Элвин. Я не вижу в этом даре ничего… неестественного. Подумай обо всей истории, которой я тебя учила, и, не сомневаюсь, ты вспомнишь нескольких светил, которые наверняка обладали той же способностью. А ещё я бы могла поспорить — если бы это не было ниже достоинства восходящей — что Самозванец наверняка обладает похожей способностью, иначе как человек такого низкого положения мог собрать под своими знамёнами так много людей?

Она натянуто улыбнулась, покачав головой:

— Неважно. Останови меня, если я снова буду строить догадки. Для возвращения к моей истории ради краткости достаточно будет сказать, что в течение двух лет после того, как я приняла сан просящей, из-за растущего числа последователей меня возвели в сан стремящейся и дали собственный приход. То, что этот новый приход располагался довольно далеко от нынешнего, должно было зародить у меня какие-то подозрения, но в те дни я ещё не таила дурных мыслей в отношении Ковенанта. Итак, я отправилась по плохим дорогам, через болота и топи, пока не оказалась в святилище мученика Лемтуэля. Надеюсь, ты помнишь его историю?

— Первый мученик северного побережья, — послушно ответил я. — Запорот до смерти за то, что проповедовал учение Ковенанта язычникам, поклонявшимся аскарлийским богам.

— Совершенно верно. Запоров его, язычники бросили тело в болото в герцогстве Кордвайн. Спустя много лет его нашли, причём, в удивительно хорошем состоянии, и построили для него святилище. Именно туда Ковенант решил меня отправить. Да, место, несомненно, священное, но летом там кишели кусачие насекомые, а зимой стелились покровы густого морозного тумана. Позднее я поняла, что приход мне выбрали из предположения, что мало кто из моей растущей паствы последует за мной туда, и это предположение по большей части оправдалось. Разумеется, кто-то поехал — несколько дюжин из множества тех, кто раньше целыми толпами увлечённо ловил каждое моё слово. Святилище мученика Лемтуэля должно было стать моей тюрьмой, тщательно выбранным местом, где начинающая, но уже слишком популярная стремящаяся наверняка потратит впустую свои дни в изоляции, а то и вовсе падёт жертвой случайной лихорадки. Вместо этого я обратила тюрьму в рай не без помощи удивительно не сгнившего трупа мученика Лемтуэля.

Хромые и больные нередко отправляются в тяжкий путь по Стезе Святынь, надеясь вылечиться от одного только вида священных останков — и эта практика всегда казалась мне корыстной и отвратительной. Идея, будто бы кости мучеников обладают целительными свойствами, не описана ни в каких свитках. И хотя Ковенант предлагает руководство по ведению хорошей и здоровой жизни, его удел — в первую очередь душа, а не тело. Мои проповеди на эту тему наверняка стали одной из причин, по которой меня отправили в такой отдалённый приход. Из-за своей отдалённости святилище Лемтуэля одно из последних мест на Стезе, но всё равно то и дело несколько изнурённых паломников приходили к нашим дверям. От просящих я узнала, что почти все обычно уходили разочарованными, их многочисленные болячки оставались неизлеченными, а их дух истощался досадой и перспективой возвращаться обратно через болото. Некоторые неизбежно тонули в укрытых туманом водотоках, заблудившись или сдавшись истощению.

Я не могла терпеть их тяготы и установила правило, по которому ни один паломник не мог уйти, пока я не решу, что ему хватит сил на обратное путешествие. Пришлось построить возле святилища лечебный дом, который вскоре стал привлекать не только паломников. Кордвайнские топи, хоть и удалённые, но вовсе не безлюдные — там живут торфорезы и рыбаки, которые кормятся в каналах у побережья. Они выносливы, но, как и все люди, подвержены ранам и болезням. И потому они стали приходить за помощью, которую я им оказывала, поскольку такова роль Ковенанта. Я немного умела лечить, а за последующие годы научилась ещё большему, но я всегда оставалась кем-то большим, чем просто лекарь, и моя способность завоёвывать публику никогда не угасала.

Это заняло почти десяток лет, но в конце концов святилище мученика Лемтуэля переросло в деревню приличных размеров под управлением Ковенанта — местом, куда приходили за исцелением больные как душой, так и телом, а другие… — на этом месте голос Сильды стих. Она вздохнула и прислонилась ко входу в свою комнату, повесив голову. Внезапно она показалась намного старше, и вся жизненная сила, которая скрывала морщины на её лице и седину в волосах, утекла, обнажая усталую женщину, постаревшую не по годам.

Когда она снова продолжила свой рассказ, в её голосе появился новый незнакомый оттенок грусти.

— Другие, — сказала она, — приходили за искуплением. За отпущением, которое может даровать только благодать Серафилей, после правдивой и всеобъемлющей исповеди в самых страшных грехах. Одним холодным утром, на рубеже осени и зимы, туда пришли три души — два юных рыцаря сопровождали молодую женщину красивой и благородной внешности с раздутым от беременности животом. Она приехала с двойной целью: благополучное рождение ребёнка и исповедь в грехах.

Сильда перевела на меня глаза, выпрямилась, и вся усталость слетела с неё так же быстро, как и опустилась:

— Теперь можешь начинать писать.

И так я писал, а она говорила, и за следующий час моё перо почти не прерывало своего пути по странице. Полученный в результате документ, сейчас, когда я о нём думаю, вызывает во мне лёгкий стыд, поскольку он не похож на работу настоящего писаря. Там много ошибок, много зачёркнутых слов и клякс, поскольку история, которую она рассказала, часто заставляла мою руку дёргаться, а иногда и дрожать. Когда всё закончилось, я понял, какой ужасно наивной была моя вера в то, что судьба всех каторжников на Рудниках заслужена.

— Благодарю тебя за преданное и усердное внимание, Элвин, — сказала она, когда я поставил точку в последней строчке. — Это дело я доверяю лишь тебе одному. Ты вынесешь его отсюда и, когда придёт время, откроешь его содержание.

— Когда? — спросил я, глядя на пачку страниц, словно на свернувшуюся и шипящую змею. — Открою кому? — я ничуть не сомневался насчёт достоверности завещания Сильды и, частично благодаря её урокам, имел представление о последствиях, если оно станет общеизвестным. Она вручала мне нечто, обладающее огромной силой, но и с ужасными последствиями.

— Ты узнаешь, — заверила она меня. — А теперь, — с привычной живостью продолжила она, — нам нужно сочинить совершенно особую ложь, чтобы убедить лорда Элдурма выдать нам ещё древесины.

Лорда Элдурма я нашёл несчастным, и в то же время, удачно для моих целей, очень рассеянным. Он сидел, ссутулившись, за своим столом, на котором запечатанных писем было навалено больше обычного. Оставались неоткрытыми все, кроме одного, в котором была короткая записка — разглядеть больше, мельком взглянув на перевёрнутую бумажку, у меня не получилось. А ещё написана она была неровным и шипастым почерком, что указывало на быстро накарябанное письмо, которое не так-то просто расшифровать. Впрочем, мне удалось прочесть последнюю строчку и удивительно отчётливую подпись: «Ваш друг навечно, Эвадина».

Похоже, лорд Элдурм получил ответ на своё изъявление и счёл его совершенно разочаровывающим.

— Древесину? — произнёс он, и голос его выдавал почти полное отсутствие интереса, а взгляд едва оторвался от записки.

— Да, милорд, — со сдержанной заинтересованностью ответил я. — Чтобы в полной мере исследовать новооткрытую жилу. — Я кивнул на камень, который положил на его стол — корявый и уродливый, с бурыми пятнами и металлическим блеском. — Резчик полагает, там можно будет найти намного больше такого.

Лорд Элдурм моргнул и нашёл в себе силы на секунду сосредоточиться на камне.

— Медь?

— Так и есть, милорд.

На самом деле этот кусок медной руды был единственным, который удалось откопать на Рудниках. Шесть лет назад он вылетел из-под кирки Брюера, и по указанию Сильды об этом никогда не рассказывали его светлости. Резчик считал, что наверняка можно найти и больше, но не было никаких способов разведать залежи, кроме как по случайности или путём очень большого увеличения масштабов раскопок. С учётом того, что цена на медь намного выше, чем на железо, Сильда знала, что открытие существенной жилы означало бы приток новых каторжников. И, чтобы получить долю в таком богатстве, лорды стали бы отправлять орды своих отбросов, а не просто худших из злодеев.

Лорд Элдурм, приподняв бровь, задумчиво поджал губы:

— Отец всегда думал, что здесь можно найти намного больше богатств, если только копать поглубже.

— Несомненно, весьма предусмотрительный человек, милорд.

— Нет. — Лорд Элдурм вздохнул, снова посмотрел на записку, протянул руку и провёл пальцем по тщательно выведенной подписи. Жест мелкий, но ясно говорил мне о том, что, каким бы удручающим ни был ответ леди Эвадины, этого мужчину по-прежнему снедала безнадёжная тоска.

— Мой отец, — продолжал он монотонно бубнить, — был грубияном, который ни разу не отрывал книги, больше всего любил выкрикивать кощунства против Ковенанта и особую радость находил в жестокости. В день, когда он умер, больше всего я сожалел, что моя любимая мать не дожила, чтобы вздохнуть от облегчения при виде его страданий. Возможно… — Голос его стих, брови нахмурились, а глаза раскрылись от осознания. Он наклонился вперёд, во взгляд вернулась живость, и он крепче сжал письмо. — Возможно, поэтому я недостоин. Она видит во мне грех, грех ненависти к моему отцу.

«Жалкий ты бедолага», — подумал я, тщательно стараясь не показать на лице никаких эмоций. Я уже научился остро чуять, когда лучше молчать. За всё время на Рудниках это, пожалуй, был самый ценный урок, что я выучил, помимо грамоты.

— Мне нужно снять бремя, — продолжал лорд Элдурм. Его глаза увлечённо исследовали письмо, и осознание, которое в них светилось, напоминало мне редкие моменты, когда Конюх убеждал себя, будто бы на него снизошло какое-то новое и важное прозрение об учении Ковенанта. Эта мысль вызвала другую любимую цитату Сильды из свитка мученика Каллина: «Каждый человек лжец, но хуже всего та ложь, которую он говорит самому себе». А ещё мне показалось странным, как этому несчастному влюблённому не пришло в голову, что благочестивая леди Эвадина, возможно, видит бо́льший грех в порабощении несчастных в шахте, чем в ненависти к человеку, который наверняка в полной мере этого заслуживает.

— «Нашим путям суждено следовать разными курсами», — шёпотом читал лорд Элдурм, и страница дрожала в его руке. — Теперь мне ясно, что нужно делать. Мой путь должен измениться, чтобы встретиться с её. — Он коротко усмехнулся, опустил письмо и обратился ко мне: — Завтра ты приведёшь мне восходящую Сильду. Если и есть душа, способная снять с моей души бремя греха, так это она.

Я удержал слова о больных коленях восходящей, прежде чем они слетели с моих губ. Наваждение его светлости предоставляло возможность, ради которой, как я знал, Сильда, не задумываясь, будет готова терпеть боль.

— Обязательно, милорд, — ответил я, низко кланяясь, и, выпрямившись, добавил: — А древесина?

— Да, хорошо. — Он махнул рукой в сторону двери. — Скажи сержанту Лебасу дать тебе всё необходимое. И паства восходящей получит на этой неделе ещё три мешка в благодарность за эту находку.

— За что прихожане благодарят вас от всего сердца, милорд. — Я снова поклонился, но уже ускользнул из его внимания. Когда я уходил, он встал перед окном, уставившись вдаль, и сцепил руки за спиной, постоянно сжимая их, что, как я знал, означало выражение отчаянной надежды. В последующие годы я нередко чувствовал, что моё презрение к нему было бы сильнее, если бы не факт, что со временем я стану во многих отношениях его зеркальным отражением.

— Хорошо, что этой шахте не нужно работать хоть сколько-нибудь долго, — сказал Резчик, проводя рукой по влажной скале. — На мой вкус мы слишком близко к реке.

Закинув руку на перекладину лестницы, я посмотрел наверх и увидел, как он критически осматривает верхние своды шахты. По мере того как она сужалась, среди камней стала появляться земля, а ещё становилось всё больше воды. Иногда она текла всего лишь струйками, которые увлажняли камень, а в других местах энергичные потоки постоянной блестящей дугой падали во мрак. Меня же сильнее тревожил не вид воды, а скрежет и стоны от окружающих камней, иногда сопровождавшиеся дрожью, когда обрушивались невидимые трещины или вода прокладывала новый и возможно опасный канал.

— Но она же устоит? — спросил я, раздражённо моргая, поскольку на лоб плюхнулась крупная капля воды.

— Пока да. — Резчик покачал головой, и мне на лицо снова полетели брызги с влажных завитков его бороды, которая в обычное время торчала копной размером с енота. — Но не долго. Понимаешь, реки не заканчиваются берегами. Некоторые на многие мили тянут свои воды под землёй, а вода против камня в конечном счёте всегда побеждает.

Мой взгляд упал на железную скобу, крепившую лестницу к стене шахты. Грубая штука из полурасплавленных гвоздей и отходов, одна из множества вбитых в скалу за последние четыре недели. Без раствора, который бы удерживал скобы, они наверняка рано или поздно вывалятся. Когда мы сосредоточили усилия на шахте, обычно немаленькое производство железной руды прихожанами сократилось. Лорд Элдурм согласился с недостачей, рассудив, что такую цену стоит заплатить за раскапывание мифической медной жилы. Но его терпение не будет длиться вечно, сколько бы дней он ни снимал бремя со своей души с восходящей Сильдой.

— Мы дойдём до поверхности дня за три или около того, — сказал Резчик. — И тогда уже ждать будет нельзя. Ты должен ей сказать.

Он посмотрел вниз, встретившись со мной взглядом. Хотя он был, пожалуй, самым спокойным из прихожан, я видел, как с каждым днём, приближавшим нас к побегу, в нём растёт отчаяние. Последователи Сильды оставались преданными, но, глядя на их нарастающую жажду освобождения из Рудников, оставалось только гадать, сколько эта преданность продлится.

— Я скажу ей, — ответил я, карабкаясь вниз в темноту и пытаясь не слушать протестующий писк скоб.

Сильда, когда я вошёл, вычитывала последнюю копию свитка мученика Каллина. Гордость не позволяет мне называть тот свиток лучшим описанием его истории из всех, но другие писари так его называли, и даже те, кого нельзя считать просто стаей завистливых писак, недостойных своего звания.

История раскаявшегося вора стала основным средством, с помощью которого Сильда учила меня письму, и моя первая попытка переписать её напоминала работу самого неуклюжего ребёнка. И всё же я её сохранил. Другие работы, возможно куда более важные, я за долгие годы потерял или выбросил, но не тот первый нетвёрдый шаг по пути писаря. Понимаете, дело было не только в изучении букв — за этими корявыми словами скрывалось понимание, поскольку, направляя мою руку, Сильда направляла и мой разум. История этого отсталого королевства. Семейные узы крови и родства, которые его связывали. Договор между Ковенантом и Короной, который она называла «насущной необходимостью». Всё это я выучил через мученичество Каллина, вора, который украл её сердце спустя три века после смерти.

— Нашли ошибку? — спросил я, остановившись в дверях её комнаты. — Наверное, снова корявый завиток?

— Нет. — Она улыбнулась, оторвавшись от свитка. — Из того, что я видела, это прекрасный и идеальный документ, каким только может быть союз чернил и пергамента. Элвин, пускай твои навыки и не полны, но они значительны.

Я сдержал желание самодовольно ухмыльнуться, а вместо этого скромно ответил:

— Благодарю, восходящая.

Она фыркнула, видя меня насквозь, как и всегда.

— Гордыня и тщеславие в итоге тебя прикончат, — со вздохом упрекнула она меня. — Выкладывай уже. Ты такой почтительный только когда надо сказать то, что мне не понравится.

— Шахта будет закончена за три дня, — сказал я. — Резчик говорит, после этого она долго не простоит.

— Понятно. — Она отложила свиток, откинулась назад и жестом предложила мне занять моё обычное место. — Кажется, мы уже давно не обсуждали твои расчёты. К каким выводам ты пришёл за последнее время?

Я недоумённо нахмурился, стоя в дверях.

— Шахта…

— Я слышала, Элвин. — Она настойчиво указала на сложенный письменный столик, и я уселся на своё обычное место. — А теперь, — сказала она, выжидающе улыбаясь, — расчёты.

— Я много думал о родне Эрчела, — начал я. — Пытался вспомнить как можно больше имён. Составил список — кузены, дяди, тёти и так далее. У Эрчела много родни, но их сложно запомнить, помимо редких историй об отличном ограблении или особенно жестоком убийстве. Его дядя среди них был единственным примечательным, и даже если я могу допустить, что он в этом участвовал, то мне не верится, что ему хватило мозгов организовать западню. По крайней мере, западню, которую Декин бы трижды не разгадал.

Даже и не припомню, сколько раз мы проводили этот любопытный ритуал. Я делился всем, что смог выудить из памяти, а она направляла меня, пытаясь добраться до ранее скрытого смысла. Это расстраивало, но иногда такое упражнение приносило плоды, открывая, как много прежде ускользало от моего внимания. Например, теперь я понимаю, что акцент Тодмана был фальшивым, и на самом деле он происходил из какого-то южного герцогства. А ещё, Герта, очевидно, была столь же искусной воровкой, насколько лингвистом и шлюхой. А её удивительная ловкость рук и была основной причиной, по которой мой кошелёк вечно оказывался слишком тощим, чтобы заплатить за её услуги.

А ещё был сам Декин.

По большей части выводы, к которым подводила меня Сильда, были мелочами, вроде очевидного теперь факта, что Декин разбирался в грамоте не больше, чем я когда-то. Другие откровения требовали большей глубины размышлений. С помощью Сильды я начал ясно видеть одержимость, которая привела Декина и его последователей на погибель, и эта одержимость в итоге вылилась в безумие. «Человек, которого ты описываешь, хотел в жизни только одного», говорила она, «заработать наконец внимание своего отца, хоть через славу разбойника, хоть через прямое убийство. Когда королевский защитник отсёк ему голову, Декин навсегда лишился цели, к которой стремился с детства. Люди теряют рассудок и из-за меньшего».

Декин стал жертвой предательства, но теперь я знал, что он насадил свою голову на пику задолго до того, как мы сделали первый шаг в сторону Моховой Мельницы.

— Родню Эрчела мы обсуждали и раньше, — сказала Сильда. — С похожими выводами. И куда это нас ведёт?

— К размышлениям о том, кому хватило бы мозгов организовать такую ловушку. — Как бы нетерпеливо ни хотел я вернуться к вопросу нашего, будем надеяться, неизбежного побега, раздумья над этой загадкой всегда целиком захватывали моё внимание. — И этот короткий список мы уже перечисляли.

— Перечисли ещё раз.

— Тодман, который, конечно, скотина, но хитрости ему хватало, хотя я всегда считал, что он больше последователь, и не будет действовать против Декина, во всяком случае, в одиночку. Это мог бы сделать Конюх, если бы не погряз… если бы его не занимала так сильно приверженность Ковенанту. Райт был достаточно умён, но казалось, амбиции его совершенно не заботили. И… — Я умолк, пожимая плечами. — Единственная голова, которой ещё хватило бы ума и воли такое провернуть, скорее всего торчала на пике на стене замка Дабос, в прошлый раз, как я её видел.

— Да, милая Лорайн. Скажи, Элвин, что именно ты видел, когда смотрел на те головы на стене? Насколько внимательно ты смотрел?

На самом деле этому воспоминанию я старался уделять меньше внимания, чем прочим, такое оно вызывало отвращение. А ещё направляющая рука Сильды до сей поры обычно вела меня другими путями.

— Мертвецы, — сказал я, поморщившись от воспоминаний. — Они висели слишком далеко, и уже сгнили, не узнать, но я уверен, что одна из них была женщиной…

Я замолчал, и мой внутренний взор задержался на длинных волосах, которые развевались на голове, словно рваный вымпел. Мне часто казалось, что у них был медный оттенок, но это могло быть просто игрой утреннего солнца.

— Должно быть, это она, — сказал я, хотя мой голос окрасился новой неуверенностью, которая разрослась ещё сильнее от следующих слов Сильды.

— Почему? — спросила она. — Потому что ты так предположил? Неужели ты ещё не понял, что мир не всегда соответствует твоим предположениям? За эти годы ты много рассказал мне о Лорайн, хотя я подозреваю, что твоё отношение к ней глубже, чем ты признаёшь. Так всегда бывает со страстями и глупостями юности: за этот самообман нам стыдно в дальнейшей жизни. Помни, чему я тебя учила: прорубайся через обман и увидишь правду.

Я расфокусировал взгляд, следуя её урокам по целенаправленному размышлению. Сначала вызови самое старое воспоминание. Иди по его следу. Когда я впервые увидел Лорайн, на её лице, когда она смотрела на маленького хнычущего оборванца в лесу, было что-то среднее между улыбкой и гримасой. «Тебе повезло, юноша», сказала она, когда мы добрались до лагеря, и повела меня в укрытие, которое делила с Декином, «Буквально позавчера мы встретили очень щедрого торговца тканями. Надо ведь тебя нормально одеть, да? Нельзя расхаживать везде вот так. Все вокруг будут болтать».

Услышав это, остальные бандиты тогда рассмеялись, и теперь мне пришло в голову, как искусно Лорайн провоцировала их юмор, часто в пику невесёлому настроению Декина. Вслед за этим расшевелились и другие воспоминания о том, как сильно она нравилась другим, как ловко у неё получалось завоёвывать дружбу новоприбывших. Женщины становились ей как сёстры, а мужчины — как братья, или же как обожающие, но вечно разочарованные поклонники, поскольку никто не осмеливался тянуть лапы к женщине Декина. Все его боялись, а некоторые даже любили, как язычники любят мстительного бога, но Лорайн им нравилась, они её слушали и следовали её советам. Теперь я понимал, что это была её банда в той же мере, что и его.

В конце концов след памяти привёл меня к безумному плану Декина захватить герцогство посредством кровавой резни. Какой бы хорошей актрисой ни была Лорайн, но ясно, что принимать участия в этом она не хотела. Отсюда и соверены, которые она уронила в мою ладонь, и от которых я отказался, но были и другие ладони, например, Тодмана.

— А может быть, сколько-то соверенов упало в её ладонь, прежде чем они упали в мои, — пробормотал я вслух, а мысли тем временем двигались по неизведанным ещё дорогам.

— Чьи соверены? — спросила Сильда голосом тихим и настойчивым, как всегда, во время этого ритуала. — Когда и где?

— Были случаи, когда она могла ускользнуть, — сказал я. — Наверное, она имела представление, что планировал Декин, ещё до того, как меч разрубил шею его отца. О том, что герцог переметнулся, мы впервые узнали осенью. А это всегда напряжённая пора. Лорайн могла найти кучу возможностей отыскать человека шерифа или лесника, заплатить взятку, передать записку, пообещать предательство в ответ на вознаграждение или гарантии освобождения, когда план Декина заведёт нас в катастрофу. Но всё равно, ей пришлось бы получить ответ и отправить другое послание, чтобы убедиться, что засада будет именно в Моховой Мельнице.

Я почувствовал, как на лице появилось привычное безучастное выражение, когда мозги начали выдавать заключения:

— Эрчел, — сказал я. — Когда Декин отослал его с Леффолдской поляны собрать родню, Лорайн наверняка передала с ним сообщение и обещание его дяде, если тот подыграет. Без Декина восточные банды наверняка стали бы богаче, и вскоре там, возможно, появился бы новый король леса. Но… — моё спокойное лицо сердито дёрнулось, — … голова на стене…

Мысли о замке Дабос потащили мой разум в сторону таверны и солдат. А оттуда оставалось лишь несколько отвратительных шагов до позорного столба.

— Нет, — сказала Сильда, прочитав на моём лице колебания — инстинктивную попытку отступить от страданий и безрассудной ярости, которую они вызывали. — Твои мысли завели тебя туда не без причины. Следуй за ними.

И, разумеется, они привели к боли, унижению, жжению дерьма на свежеоткрытой ране, натёртым запястьям, скованным железом, и к тому, как мне хотелось вцепиться в своих мучителей, в лорда Алтуса… Когда он показался в поле зрения, поток моих мыслей замедлился. Этот насмешливо-презрительный тон, которым он рассказывал свою историю… историю, в которой содержалась краткий кусочек огромной важности. Слова просочились из болота изнеможения и мук, которые утопили их, но не совсем. Не потащу я тебя и на суд к новому герцогу, — сказал он. Та сука, которая ему так нравится, наверняка подтвердит твоё участие в банде Декина…

— Та сука, которая ему так нравится, — пробормотал я. — Та сука… Там на стене была не Лорайн.

— Нет, — сказала Сильда. — Вряд ли она.

Спокойная уверенность в её голосе заставила меня удивлённо посмотреть на неё, и я понял:

— Вы знали.

Она ответила лёгким пожатием плеч, отчего во мне вспыхнул знакомый гнев:

— Всё это время, — сказал я, не в силах скрыть негодование в голосе.

— Не совсем. Но точно с первого раза, как ты целиком поделился своей историей.

— Так почему просто не сказали мне?

— Ты согласился с тем, что я твой учитель. Какой урок ты бы получил, если бы я сказала тебе ответ, прежде чем ты научился правильно задавать вопрос?

Я сдержал возражение и отвернулся, пытаясь перенаправить свой гнев на более заслуживающие цели. Лорайн. Тодман. Эрчел и его грязная родня. Лорд Алтус. Список всё длиннее. И я выбью нахуй каждое имя. Растущая ярость наверняка отразилась на моём лице, поскольку Сильда протянула руку и прижала к моей щеке. Прикосновение вышло прохладным и успокаивающим.

— Понимание должно приносить мудрость, — сказала она. — Но оно утонет, если ты станешь потворствовать гневу.

— Она его продала, — проскрежетал я. — Человека, которого любила.

— Человека, который, по твоим же словам, вёл всех к полному краху.

— Мы и так потерпели крах. В Моховой Мельнице нас убивали дюжинами. Если она хотела пережить план Декина, то могла бы просто исчезнуть. Взяла бы Тодмана или кого там она ещё дразнила, и свалила бы тёмной ночью. Декин поискал бы её, но недолго. Особенно когда у него в планах была резня.

— Тогда почему? — спросила Сильда, гладя рукой мне по лбу. — Чего она добилась предательством?

Мой гнев не ушёл, но ослаб до лёгкого кипения от нового прилива понимания.

— Для начала деньги. Декин часто говорил, что за его голову дадут золота вдесятеро больше её веса, и он не преувеличивал. Но сомневаюсь, что дело только в этом. Лорайн всегда отличалась амбициозностью. Сдаётся мне, она променяла разбойника на герцога. Неплохая сделка, если сможешь её заключить.

По какой-то причине на последнем слове мой голос надломился, и я снова отвёл взгляд. Рука Сильды соскользнула с моего лба, когда я, сильно сглотнув, отвернулся от неё.

— Часто задумываюсь, — сказала она, — спасла я тебя или прокляла. Оттачивая твой разум, я создала лучшего человека, или просто лучшего разбойника? Элвин, ты же знаешь, у меня за этими стенами есть миссия. Скажи честно, хочешь ли ты принимать в ней участие?

Я немного помедлил, смаргивая ненавистную влагу из глаз и выкашливая сухость из горла. Снова повернувшись к ней, я твёрдо встретил её взгляд и заговорил твёрдым голосом:

— Могу вас заверить, что пойду за вами столько, сколько потребуете, потому что у меня перед вами слишком большой долг, который никогда не закрыть. Но в тот миг, как ваша миссия закончится, по какой бы то ни было причине, я начну свою.

Она смотрела на меня с задумчивым и в то же время спокойным выражением, и, хотя я искал какие-то знаки разочарования или упрёка, но найти не сумел.

— Тогда, похоже, — сказала она, — ты и сам заключил неплохую сделку.

Она коротко вздохнула и поднялась на ноги.

— Будь добр, собери остальных в святилище, — сказала она. — В конце концов, надо спланировать побег.

— Ну разумеется, без дождя никак. — Тория поморщилась, смаргивая с глаз брызги мороси, и уставилась верх в черноту шахты. Как я предполагал, она разделяла моё растущее беспокойство о том, что эта штука может обрушиться в любой миг. Мы не видели выход, который Резчик пробил тем утром, но постоянный дождь и редкие обвалы грязи одновременно успокаивали и пугали. По настоянию Сильды время нашего побега назначили сильно после заката, когда охранники устанут, и темнота обеспечит укрытие для стольких убегающих душ.

Каждый из нас нёс полный бурдюк воды и маленький мешок еды, чтобы хватило на пару дней. Весила такая ноша сравнительно немного, чтобы можно было быстрее добраться до обещанного убежища в Каллинторе. В дополнение к мешкам, многие из нас решили вооружиться. Помимо ножей, мы с Торией взяли дубинки, сделанные из укороченных рукояток кирки. Брюер умудрился соорудить арбалет — эта задача потребовала многих месяцев и немалых умений, которые он каким-то образом смог скрывать. Арбалет получился на зависть хорошим, с широким ложем и тщательно сделанным замком, а значит Брюер оказался сложнее, чем мне раньше представлялось. Помимо арбалета у него так же на спине висела улучшенная кирка с лезвием в форме широкого и чрезвычайно острого полумесяца.

Судя по тому, как он нависал возле Сильды, когда мы скрючились в туннеле, я знал, что эти орудия нужны не для него, и почувствовал лёгкий укол жалости к любым преследователям, которые посмели бы этой ночью прикоснуться к восходящей.

Предыдущий день прошёл в муках предвкушения. Мы готовили припасы и настраивали себя на то, что нас ждёт впереди. Сильда дольше обычного причащала лорда Элдурма, явно стремясь закончить снятие бремени с его души прежде, чем мы покинем Рудники. Мне показалось любопытным, что у такого простого парня, как наш благородный тюремщик, душа может нуждаться в таком большом очищении, но списал это на хорошо скрытое сочувствие тяжёлому положению трудящихся заключённых. День подходил к концу, и я всё сильнее беспокоился о реакции наших товарищей-каторжников. Прихожане усердно старались придерживаться обычного распорядка дня, но нужно было закончить шахту и подготовить припасы, и потому на вершину склона понималось намного меньше из нас, чем обычно. Это не могло остаться незамеченным, уж точно другими узниками, а может и кем-то из охранников.

И когда небо потемнело и пошёл дождь, в святилище наконец-то появилась Сильда с усталой, но довольной улыбкой и осмотрела ряд напряжённых выжидающих лиц.

— Хорошо прощаться с не обременённой душой, — сказала она.

— Будем надеяться, это остудит его ярость, когда он обнаружит наше отсутствие, — сказал я.

К моему удивлению, Сильда рассмеялась, и это был совершенно странный звук в атмосфере, наполненной пугающим ожиданием.

— Некоторые вещи неподвластны даже примеру мучеников. — Она вдохнула и пошла по туннелю. — Пойдём?

— Не хотите немного отдохнуть? — спросил я. — Переход до Каллинтора будет тяжёлым…

— Меня поддержит благодать Серафилей, — ответила она, беззаботно махнув рукой. — И я чувствую, что они сегодня и впрямь с нами.

Сильда мудро выбрала четверых самых опасных прихожан первыми забираться по лестнице. Тории выпало лезть первой, поскольку она была самой шустрой и лучше всех видела ночью. За ней — Брюер с арбалетом наготове, чтобы покончить с любым неудачником, которого она заметит. Следующий — Хеджман с пращой. Большую часть жизни он прожил в диких землях, прекрасно владел этим оружием и, как и Конюху, религиозное рвение не мешало ему мастерски действовать, когда возникала необходимость насилия. Я должен был идти следом и помогать Сильде, когда она вылезет из шахты. Когда выход будет обеспечен, остальные прихожане последуют за ними, разделившись на десять небольших групп, и разными курсами пойдут в Каллинтор. Могло показаться, что безопаснее было бы двигаться всем вместе, но на самом деле так бы нас быстро заметили и устроили резню. Какое бы самодельное оружие мы ни изготовили, эта группа не сравнилась бы с вооружёнными людьми на лошадях, как бы ни благоволили Серафили этому мероприятию.

Резчик сообщил, что лестница может выдержать не больше пятерых за раз. Взбираясь позади Хеджмана, я чувствовал, что даже это слишком много, и старался не вздрагивать от скрежета скоб и треска досок. Казалось, подъём занял больше времени, чем нужно — время тянулось, как часто бывает перед важными и необратимыми событиями. Я заметил, что на каждой перекладине лестницы сражаюсь со странной нерешительностью. Сегодня я либо умру, либо освобожусь. Как только выберусь из шахты, пути назад уже не будет. Последние четыре года во многих отношениях воплощали собой несчастье и испытание, но ещё Рудники оказались намного более безопасным и поучительным убежищем, чем любое из всех, где я оставался, пока был разбойником. Мой разум и навыки многократно расширились под руководством Сильды и прихожан, которые, хоть и были по большей части туповатыми, зато намного меньше капризничали и возбуждали во мне мстительную жилку, по сравнению с членами обречённой банды Декина. А ещё Тория оказалась единственной душой, кого я мог назвать другом. И сегодня это могло закончиться, вместе со всем остальным.

Болезненного шлепка холодной грязи, упавшей мне на лицо, хватило, чтобы оборвать самоанализ вместе с приступом нерешительности. Этот курс был установлен много лет назад, и от него нельзя отказаться лишь из-за трусливой прихоти. К тому же, что за человек станет думать о Рудниках, как о доме? У Сильды есть своя миссия, а у меня — своя. И ни одна не исполнится, если мы будем копать руду, чтобы набить кошельки аристократов.

Когда мы подобрались к верху шахты, дождь полил ещё сильнее, и протесты лестницы утонули в оглушительном раскате грома. Взглянув наверх, я в свете молнии увидел выход и стройный силуэт Тории, похожий на бегущего паука. Она выползла наружу и пропала в темноте, когда молния, померцав, погасла. Лестница сдвинулась и угрожающе качнулась — это Брюер поднял свою немалую тушу на открытое пространство. Я сдержал проклятие, когда башмак Хеджмана кратко, но болезненно задел мою голову, а затем ещё одна вспышка молнии высветила, что он тоже выбрался наружу.

Я помедлил, чтобы исчезло цветное пятно перед глазами, и по последним перекладинам выбрался на поверхность. Там подождал Сильду возле края дыры, потом посмотрел вниз, чувствуя, как влажная трава шевелится от ветра и ласкает мне лицо. Но шахта оставалась тёмной и пустой.

Я наклонился, вглядываясь во мрак, и нетерпеливо прошептал:

— Восходящая! — И сразу же услышал нечто новое: свежее сочетание звуков, которое наверху поглощал шум грозы. Крики. Вопли. Одни сердитые. Другие наполненные болью. А ещё доносились приглушённые, но различимые моим натренированным слухом лязг и грохот металла об металл.

— Сильда! — Крикнул я, опустившись на несколько перекладин, и замер, увидев во вспышке молнии бледный овал её лица. Оно вмиг исчезло, но на этот краткий миг я увидел в её чертах больше эмоций, чем когда-либо. Она плакала, но в то же время улыбалась той самой безмятежной улыбкой, которую я так хорошо знал — улыбкой, которая говорила всем, кто её видел, что эта женщина знает всё, что стоит знать. Но в её влажных глазах сияло и немало печали. В последующие годы я иногда пытался убедить себя, что на этом поражённом, и всё же довольном лице присутствовало и чувство вины, но знал, что это всего лишь утешительная ложь. Душа, обладающая такой убеждённостью, неспособна чувствовать вину.

— Все мы заслуживаем находиться здесь, Элвин, — сказала она мне, и её голос было едва слышно за грозой и грохотом сражения внизу. — Но некоторые заслуживают второй шанс, которого я не прошу, поскольку это мой приход, и в нём я собираюсь оставаться.

— Не дури́, блядь! — от паники я забыл все условности, спустился ниже и потянулся вниз, чтобы схватить там, где по моим представлениям была её рука. — Мы почти на месте. Ваша миссия! Вспомните свою миссию!

— Ты — моя миссия, Элвин. Завещание, которое я тебе отдала. Свиток мученика Каллина. Ты и они — вот мои дары миру, который я подвела. Я знаю, в своём сердце ты ещё не познал истину Ковенанта, но со временем познаешь. В этом я уверена.

— Пойдёмте со мной, и увидите сами! — Я махал рукой, пытаясь ощутить хоть малейшее касание к ней, но почувствовал лишь едва заметное тепло её дыхания на своих пальцах, когда она сказала последние слова, что я от неё слышал:

— Я оставила лорду Элдурму записку, проинструктировав, чтобы он её не читал до полуночи. Сказала ему, что в ней последний шаг его снятия бремени с его души. Ибо, чтобы душа освободилась от греха, она должна познать себя, свою истинную природу. Он тюремщик душ, заслуживающих наказания. А ты — человек ищущий искупления, которое приведёт к чему-то намного лучшему. — Она замолчала на миг, её губы поцеловали мою руку, а потом её пальцы втиснули что-то в мою ладонь. — Прощай, Элвин.

После короткой паузы далеко внизу посреди хаотичного хора голосов раздался глухой удар. Он возвестил краткую остановку в какофонии, за которой последовал внезапный и жестокий всплеск. Множество отчаянных глоток кричало имя Сильды. Несколько исступлённых мгновений разносилось эхо удара и лязга оружия, а потом медленно стихло. Вызывающие крики сменились предсмертным бульканьем и сильными, влажными ударами, знакомыми по любой мясной лавке.

Я висел, вглядываясь в черноту, в которую сверху лил дождь, а потом лестница затряслась ещё сильнее, задёргалась и заскрипела под тяжестью дюжины, если не больше, взбирающихся тел.

— Элвин! — пронзительный и отчаянный крик Тории заполнил шахту. — Где ты, блядь!?

Тогда меня охватила знакомая целенаправленность — разбойничий инстинкт, заявивший о себе с холодной непримиримостью. Она мертва. Спасайся сам.

За несколько бешеных секунд я вскарабкался, преодолев оставшееся расстояние до верха и вывалился на залитый дождём луг с высокой травой, которую яростно хлестала гроза.

— Восходящая? — требовательно спросил Брюер, крепко схватив меня за руку. Я вырвался и уставился на монету, лежавшую в ладони: единственная реликвия мученика Каллина, последний дар восходящей. Сунув её в карман, я бросился к дыре, схватил верхнюю скобу лестницы и сильно потянул.

— Где она? — крикнул Брюер, схватив большими руками меня за плечо. Я поднял взгляд и увидел человека, охваченного скорее ужасным отчаянием, нежели гневом. В моих следующих словах не было ничего удивительного, но всё же они ранили его сильнее клинка:

— Мертва! — завопил я ему в лицо, и он безвольно опустил руки. — Охранники нашли туннель! Она отдала жизнь, чтобы их задержать! И если не хочешь к ней присоединиться, — прохрипел я, стараясь выдернуть скобу из стены шахты, — то помоги мне!

Он так и таращился, поражённо разинув рот, и почти не шевельнулся, когда Тория протолкнулась мимо него. Она присела, вогнала нож в скобу и постаралась её ослабить, а лестница ходила ходуном — охранники уже забрались высоко. Упрямое нежелание лестницы разрушаться заставило меня подумать, что Резчику следовало бы больше верить в своё мастерство.

— Ни… хуя… не двигается! — ругнулась Тория, и часть её слов поглотил очередной раскат грома, пока она продолжала раскачивать скобу. Я оглянулся и увидел, что Хеджман стоит поникший, с безразличными пустыми глазами, и едва пошевелился в ответ на мою грубую команду помочь.

— Забудь! — сказал я Тории, оттаскивая её от дыры, и поднял на ноги. — Надо бежать. Живо, а то потом шансов не будет…

Я вздрогнул, когда в дюйме от моего носа что-то тяжёлое быстро разрезало воздух. Рык Брюера, обрушившего переделанную кирку на лестницу, мог по громкости соперничать с громом, и от чистой животной боли и ярости слышать его было мучительно. Он поднял кирку — в свете молнии мелькнуло смертоносное лицо — и снова обрушил её. Верхние перекладины лестницы рассыпались в щепки, а потом под градом ударов и камень вокруг скобы превратился в порошок. Из дыры на миг поднялась пыль, и раздался хор коротких, быстро заглушённых криков. Я почувствовал, как задрожала земля под ногами — это рухнула шахта, и несколько тонн камня обвалилось, раздавив в кашу неудачливых охранников.

Когда земля уже перестала дрожать, Брюер так и стоял над заваленной обломками дырой, видимо, в маниакальной надежде, что ему доведётся размозжить череп какого-нибудь чудом выжившего охранника, который высунет оттуда голову. Я знал, что вполне вероятно Брюер и по-прежнему молчаливый Хеджман так и будут стоять вахтой над местом смерти Сильды, пока через несколько часов, если не раньше, не прибудут преследователи из Рудников. Однако я чувствовал, что должен как ей, так и им в последний раз продемонстрировать товарищество. В конце концов, мы были прихожанами одного святилища.

— Она хотела, чтобы мы жили, — сказал я Брюеру, подходя ближе, хоть и не настолько близко, чтобы оказаться в пределах доступности его кирки. Гроза немного стихла, так что кричать мне не приходилось, но дождь по-прежнему лил густой холодной пеленой. — Если умрёшь сегодня, то предашь её.

Он зыркнул на меня своим единственным глазом, в котором теперь блестело подозрение, а не гнев.

— Откуда они узнали? — спросил он тревожно спокойным голосом. Глядя в этот прищуренный глаз, я не сомневался, что сказать на этом этапе правду означало вызвать страшный, а то и фатальный ответ. Тогда я уже почти дорос до Брюера, но и мечтать не мог сравняться с ним по силе, особенно когда его переполнял безумный гнев.

— Мы как-то вызвали подозрения, — ответил я, беспомощно пожав плечами. — Изгои. Или кто-то из охраны. Кто знает?

— Нет, — тихо проскрежетал Хеджман, ковыляя в нашу сторону. Мне очень хотелось вколотить ему ума-разума в голову, но его следующие слова вырвались прежде, чем я успел поднять кулак. — Нет. Это предательство. Кроме паствы никто не знал. — Жалобно хныча, он упал на колени и вцепился в камни, завалившие шахту. — Мученица Сильда пала от руки предателя!

— Это лучше выяснить в другое время, — сказал я, отворачиваясь, и поднял свой мешок с едой и разными ценностями. Сложенный письменный столик был там самым тяжёлым предметом, но мне не хотелось его выбрасывать — ни тогда, и ни разу с тех пор. — Мы идём в Каллинтор, — добавил я, мотнув головой в сторону Тории, и зашагал в сторону тёмной неровной стены леса на востоке. — Пойдём, или как знаешь. Только помни, если умрёшь здесь, то обесчестишь память восходящей.

— Это был ты! — выпалил Хеджман, брызгая слюной, и его слова едва можно было разобрать. Он бросился мне наперерез, краткая вспышка молнии осветила нож в его руке. — Ты никогда по-настоящему не был её учеником. Я это видел. Я видел, как глух оставался ты к её истинам. Ты продал её лорду!

— Ты головой ёбнулся, — сказал я, пытаясь обойти его, но остановился, когда он снова вышел передо мной. В его широко раскрытых глазах не осталось ума, но нож он держал опытной рукой. Потом я понял, что этот человек полностью отдался учению Сильды, отдав ей каждую крупицу оставшейся у него веры. Её священная миссия закончилась, не успев начаться, и у него ничего не осталось — душа, лишённая цели и отчаянно пытавшаяся заполнить пустоту тем, что он считал святым возмездием.

— Она теперь мученица! — выпалил Хеджман, пригнувшись в стойке. — А ты её убийца. Проливающих кровь мученика ждёт лишь один конец. Так гласит каждый свиток Ковенанта.

Я уронил мешок с плеча и повторил его позу, взяв нож в одну руку, и дубину в другую. Справа от меня Тория делала то же самое. Я знал, что всё пройдёт быстро и скверно. На дальнейшие разговоры времени не оставалось, а Хеджман хорошо дрался, что бы там ни случилось с его разумом. Я бы считал себя везунчиком, если бы удалось отделаться одним-двумя порезами.

Сзади от меня раздался глухой щелчок, а следом за ним — гул вибрирующей тетивы. Хеджман резко выпрямился, застыл, не в силах двинуться, а потом пустился в хаотичный танец по колышущейся траве, спотыкаясь на окоченевших, дёргающихся ногах, и из его рта вырывалось странное гортанное ворчание. Мрак скрывал причину его состояния, пока мерцание молнии не осветило очертания арбалетного болта, торчавшего из его лба. Хеджман в темноте закашлялся и резко упал наземь, испустив поистине вонючие ветры, и лишь они послужили его последним словом миру, который не будет по нему скучать.

Я обернулся и увидел, как Брюер отбросил арбалет и закинул на плечо свой мешок.

— Слишком тяжёлый, — сказал он, шагая мимо нас в сторону далёкого леса. — Вы идёте? — добавил он и перешёл на бег, а мы с Торией всё таращились на его быстро удаляющуюся фигуру.

Для такого здоровяка Брюер удивительно быстро шёл по лугам и лесам, настолько, что нам с Торией нелегко было поспевать за ним. Перед тем, как выбраться из шахты, мы все запомнили маршрут до Каллинтора, повторяя слово в слово инструкции Сильды. Их составили по словам нескольких прихожан, которые знали местные края, и получился извилистый, а порой досадно своенравный маршрут, избегавший основных дорог.

«По лесам к востоку от реки», повторял я про себя на бегу, постоянно проверяя, что Тория всё ещё рядом. «Иди, пока не доберёшься до ручья. Вдоль него иди до старой разрушенной фермы». Оттуда лежал предположительно прямой путь по открытой местности до Каллинтора, и на эту перспективу я смотрел совершенно без энтузиазма. В лесах я чувствовал себя как дома, мой разбойничий глаз на укрытия и на возможные места для засад возвращался по мере того, как стихала гроза и восходящее солнце открывало всё вокруг. Что породило искушение бросить всё сильнее выматывающую гонку и поискать укрытие среди деревьев — этот импульс я подавил с безжалостной настойчивостью. Я сбежал из худшей тюрьмы во всём Альбермайне не для того, чтобы вернуться к жизни в скитаниях по лесам.

Мы немного отдохнули, остановившись под укрытием самых больших деревьев, только чтобы хлебнуть воды и сунуть в рот еды. Никто не говорил, поскольку слова были бы излишни, но меня так и подмывало спросить Брюера об убийстве Хеджмана. Из общего между нами оставалась лишь преданность Сильде, а без неё мне оказалось сложно разгадывать его действия особенно потому, что его лицо ничего не выдавало, помимо напряжения от нагрузки и отрешённого взгляда, который происходит от горя.

Я целый день удерживался от этого вопроса, следуя за неустанным Брюером по берегу ручья. Мы бежали, а я держал ухо востро, выслушивая ритмичный топот копыт или лай собак. Я лелеял надежду, что лорд Элдурм решит, что обвал шахты забрал всех беглецов вместе с невезучими охранниками, но знал, насколько такой оптимизм опасен. Конечно, он был доверчивым идиотом, но уже самой попыткой побега мы запятнали честь его семьи. Ни один аристократ не сможет просто принять такое оскорбление, как бы ни погряз он в безнадёжной тоске по женщине, которой совершенно плевать на его существование. По меньшей мере он поискал бы выход из шахты, и, найдя его, обнаружил бы там труп с арбалетным болтом в голове. Его гончие быстро учуют наш след, ведущий в леса. По моим оценкам, у нас была фора часа в три, но люди на лошадях их быстро наверстают.

Дольше всего мы позволили себе отдохнуть, добравшись до древней разрушенной мельницы, которая стояла тут, должно быть, с первого Троецарствия. Если в форме заросших мхом камней ещё оставалось какое-то напоминание о прошлом назначении этого здания, то от некогда могучего колеса осталась лишь железная ступица, проржавевшая до неузнаваемости.

Мы укрылись в уголке за тремя обвалившимися стенами. Стоило нам остановиться, как Тория рухнула на четвереньки и быстро выблевала всю скудную еду, что сегодня съела, а потом откинулась на спину — грудь тяжело вздымалась, потное лицо уставилось в небо через путаницу ветвей. Говорить она не могла, но всё же умудрилась сердито посмотреть на меня, когда я, задыхаясь, проговорил:

— Если ты умрёшь, можно я заберу твой нож?

Я бросил мешок на землю и прислонился спиной к стене, намереваясь так стоять, пока не утихнет истощение. Но у ног было своё мнение на этот счёт, и они быстро подкосились подо мной. Я ошеломлённо лежал, окаменев от напряжения и страха, пока не вернулось немного сил, чтобы сесть.

Брюеру удалось стоять у стены, не падая. Я сидел и смотрел, как вокруг его потного лица кишат насекомые, и удивлялся, что он до сих пор тащил кирку на спине.

— Почему? — спросил я его. От вопроса его по-прежнему отрешённый взгляд на миг сфокусировался, хотя я не знал, это гнев или всего лишь скорбь.

— Потому что она попросила, — сказал он. — Когда начнём нашу миссию, моя роль будет в том, чтобы тебя беречь. Я не понял, что она имела в виду, но она заставила меня пообещать, что я буду тебя оберегать, что бы с нами ни случилось.

— Когда доберёмся до Каллинтора, — сказал я и застонал от напряжения, стараясь дотянуться до своего мешка, — можешь забыть об этом обещании. А если хочешь, считай себя свободным уже сейчас.

— Не тебе меня отпускать.

Я прекратил копаться в мешке, взглянул на него и увидел, что он по-прежнему не отводит глаз, и теперь смотрит ещё более сосредоточенно и целеустремлённо.

— Мне не нужен защитник, — сказал я, вызвав у него едкий смешок.

— Ты и правда был глух к истинам мученицы Сильды, — сказал Брюер. — «Познай себя превыше всех прочих», помнишь? Ты, Элвин Писарь, человек, которого другие всегда захотят убить. Я и сам бы тебя убил давным-давно, если бы она не запретила.

— Нет. — Я вернулся к мешку и достал единственное яблоко, которое сберёг для путешествия. — Ты бы попытался.

Я откусил от яблока, и это было прекрасно, рот наполнился жидкой сладостью. Я откусил снова и посмотрел на Торию, которая как раз поднималась.

— Держи, — сказал я, бросая недоеденный фрукт. — Пустой живот тебе сегодня не поможет.

— Очередной подарок его светлости? — спросила она, с сомнением глядя на яблоко, а потом заставила себя откусить. Меня беспокоило её осунувшееся лицо и согнутая спина, а вялость во взгляде говорила, что её тело уже на пределе. Да, она была сильной и гибкой, а годы труда закалили мышцы, но бежать вечно не может никто.

— От охранника, — сказал я. — За то, что написал письмо его возлюбленной. Ешь и хорошенько попей.

Я надеялся, что это время продлится до наступления вечера, Тория успеет отдохнуть и без неуместных сложностей сможет добежать до Каллинтора. Разумеется, судьба редко настолько щедра.

Восточный ветер донёс всего лишь едва слышный звук, который кто угодно легко пропустил бы за шелестом леса и птичьими трелями, но мой разбойничий слух оставался таким же острым, как и зрение. «Всё ещё далеко», предположил я, навострив уши, чтобы определить направление далёкого лая. «Но они идут по нашим следам».

— Гончие, — сказал я и поморщился, поднимаясь на ноги.

— Нихуя не слышу, — воспротивилась Тория, когда я наклонился, чтобы поднять её.

— Тогда тебе повезло, что слышу я, так ведь? Брось это. — Я вырвал мешок из её рук и отбросил в сторону. — Больше останавливаться нельзя. — Я встревожился ещё сильнее от того, что увидел на её лице. Настоящее истощение вероломно, оно лжёт своей жертве, нашёптывает обещания, которых не сдержит, притворяется, будто опасности нет, и с миром всё будет хорошо, если только ты полежишь ещё минутку. Я видел, как такие мысли мелькают в голове Тории, и это привело меня к очевидному, хотя и весьма рискованному решению.

Пощёчина вышла суровой, моя рука шлёпнула Торию по щеке и подбородку с такой силой, что хватило бы оставить синяк. Впрочем, её ответ оказался на удивление быстрым.

— Сволочь!

Я увернулся от ножа, пока он не вскрыл мне горло, а потом уклонился ещё от двух выпадов, которые она целила мне в грудь.

— Я твой хуй тебе скормлю, говнюк! — Она пригнулась в бойцовской стойке, поворачивая нож туда-сюда — обычная тактика, чтобы запутать противника. Её лицо покраснело, за исключением бледной отметины, оставленной моей рукой, а глаза ярко блестели, и в них остался лишь небольшой признак усталости.

— Убьёшь меня потом, — произнёс я, последний раз отхлебнул из бурдюка и отбросил его прочь. — А сейчас нужно бежать.

Из леса мы выбежали через час, безрассудно бросившись на пшеничное поле. Опускающееся солнце окрасило качавшиеся колосья в красно-золотой оттенок, который порадовал бы менее отчаянные глаза. К счастью для нас, пшеница оказалась высокой и почти дозревшей, а значит, мы могли бежать пригнувшись, и может быть даже не привлекать внимание преследователей. Хотя, от носов их гончих было не спрятаться.

К концу дня далёкое тявканье переросло в постоянный хор лая и воя. Я знал, что это волкодавы, специально выведенные не для забав, а для охоты на людей. Такие псы высокие в холке, и сил у них хватит сбить с ног взрослого мужчину. Я боялся их клыков, но кнутов и клинков их хозяев боялся ещё больше. Собак тренировали, чтобы удерживать нас, а не убивать, если только не перестараются. Я не сомневался, что лорд Элдурм захочет получить беглецов живыми. Три трупа произведут на каторжников Рудников мало впечатления, так как они привыкли к виду смерти. Но три живые души, которым суждены долгие мучения, прежде чем их вздёрнут перед воротами, послужили бы ярким примером.

Такие мысли заставляли меня бежать, несмотря на боль, которая теперь, казалось, пульсировала в каждой мышце моего тела. Наверное, и на Торию они тоже оказывали укрепляющее воздействие, поскольку она умудрялась почти не отставать от меня, и только пару раз споткнулась. Я слабо надеялся, что эта её новообретённая энергия не обратится в возмездие, когда мы добежим, но об этом стоило беспокоиться уже в другой раз.

Как и прежде, впереди бежал Брюер, хотя даже он слегка поник. И конечно же, он угодил уставшей ногой в кротовью нору и рухнул на землю.

— Нет! — услышал я его яростный самоуничижительный хрип, когда он с помощью кирки поднимался на ноги. — Вставай, щенок несчастный!

Примерно на середине поля напряжение от бега стало таким всепоглощающим, что я почувствовал: скоро рухну, скоро наступит момент, когда тело просто сдастся. И так бы оно и вышло, если бы мои глаза не увидели шпили. Четыре шпиля поднимались над пшеницей, словно тёмные копья на фоне краснеющего вечернего неба, по одному на каждое святилище мучеников в Каллинторе.

Рядом со мной снова упала Тория и жалобно застонала, ударившись об землю.

— Бежим! — Я схватил её за тонкую талию, поднял на ноги и указал на шпили: — Смотри! Мы почти на месте!

Мы ещё поднажали и, спустя несколько безумных минут, выбежали с поля. Высокая пшеница разошлась, и мы увидели Брюера почти в полном изнеможении, который тут же запнулся об колею гужевой дороги. В дюжине ярдов впереди виднелся берег узкой, но глубокой реки. На дальнем берегу возвышались деревянные стены священного города Каллинтора. Быстро оглядевшись, мы поняли, что дорога, на которой мы стояли, вела в обе стороны вдоль необычно прямой реки, и поблизости не было никаких признаков моста или привратной башни.

— Похоже, мы немного сбились с курса, — выдохнул я, выпуская Торию. Она плюхнулась на колени и закинула голову назад, втягивая воздух в лёгкие.

— Главные ворота там. — Брюер ткнул большим пальцем за плечо на восток. — Ещё чуть дальше…

Потом я узнал, что некоторые породы волкодавов натаскивают молчать, когда они приближаются к жертве. Для удобства своих хозяев-людей они лают и воют, пока идут по следу, и прекращают, когда приходит пора хватать. Зверь, который выскочил из пшеницы на спину Брюеру, стоя на задних лапах, мог сравниться с ним ростом, и в длинном косматом теле хватало веса, чтобы мигом свалить наземь громоздкую жертву. Собака быстро и точно, как змея, выгнула шею и распахнула пасть, целясь клыками в поднятую руку Брюера.

Я прыгнул, не думая, и вонзил нож в сухожилия за челюстью гончей, а правой рукой и ногой обхватил её тело и покатился с нею прочь. Спина больно ударилась об землю, но с яростной силой, рождённой желанием выжить, я удержал хватку. Гончая билась с отчаянной свирепостью, а я вытащил нож и ещё дважды ударил в шею, надеясь попасть в вену побольше. С первым ударом мне повезло, поскольку челюсти гончей хлопали безо всякого эффекта, а из-под ножа лилось много крови, но нанести смертельный удар никак не удавалось.

Что-то просвистело в воздухе, а потом гончая заскулила, замерла, и её тело перестало двигаться. Выбираясь из-под неё, я увидел, как Брюер поставил ногу на грудь мёртвой зверюги и вытаскивает кирку.

От шелеста пшеницы он крутанулся, и ещё одна гончая размытым серым пятном выскочила и тут же с воем попятилась, когда что-то маленькое очень быстро ударило ей в глаз. Взглянув направо, я увидел, как Тория вкладывает очередной камень в пращу, которую взяла с тела Хеджмана. Она натренированно дёрнула рукой, и второй камень вылетел, ударив всё ещё ошеломлённую псину по крупу. Та немедленно переключила внимание с Брюера на Торию и приготовилась к броску, её губы задрожали перед оскаленными клыками. Но это оказалось смертельной ошибкой, поскольку Брюеру хватило времени поднять кирку и обрушить изогнутое лезвие на шею зверюге. Хлынула кровь, голова отвалилась от тела, которое задёргалось и заскреблось в непристойном танце.

Услышав пронзительный звук рожка, я посмотрел на поле, где колыхалась пшеница — к нам быстро приближались несколько длинных фигур. А за ними я увидел ещё более тревожную картину: заходящее солнце блестело на доспехах дюжины всадников. Лорд Элдурм не потрудился захватить знамя своего семейства, но его высокую фигуру впереди я легко узнал. Обнажённый меч в его руке привёл меня к заключению, что возможно он всё-таки и не собирается захватить нас и долго пытать.

— Забудь ворота, — сказал я, поднимаясь на ноги, и повернулся к реке. — Мы поплывём туда.

Я крепко схватил мешок с письменным столиком и завёрнутыми в кожу сокровищами — завещание Сильды и свиток мученика Каллина — и швырнул изо всех оставшихся сил. Прежде чем броситься в воду, я увидел, как мешок упал в камышах на другом берегу реки. Это был канал, в котором медленно текла грязная вода с отчётливой вонью нечистот, как человеческих, так и звериных. Я едва обратил на это внимание и перемахнул его за несколько гребков, поскольку грохот быстро приближающихся копыт вызвал последние резервы моих сил.

Среди камышей на дальнем берегу, я метался, пока не нашёл мешок, а потом выбрался на сушу, поднялся на ноги и заковылял к старым, скреплённым известковым раствором брёвнам, которые составляли стены Каллинтора. Рухнув перед этим грубым барьером, я понял, что отсюда никак не привлечь внимание тех, кто находится внутри. Сильда терпеливо обучила всех нас правильным фразам, как обращаться за убежищем, но какой от этого толк, если слов никто не услышит?

На лицо мне упали брызги — это Брюер доковылял до стены, и опустился рядом со мной, испустив долгий выдох, который сообщил мне, что его силы, наконец, иссякли. Череда всплесков и тоненьких стонов притянула мой взгляд к реке, где Тория вылезала из воды. Выбравшись, она поползла к нам, остановилась передо мной и слабо ударила по щеке.

— Отплатила… — простонала она. — Сволочь…

Мы втроём лежали, слишком уставшие, чтобы пошевелиться, а на другом берегу реки остановилась дюжина вооружённых всадников в доспехах. В замешательстве носилась свора волкодавов, которых явно смущала вонь и глубина воды. Ещё один всадник — в нём можно было легко узнать охотника по отсутствию доспехов и грубой кожаной одежде — спешился и пошёл собирать свою свору. Его глаза покраснели от горя и негодования, и он смотрел то на нас, то на трупы своих убитых гончих. Впрочем, меня больше беспокоил не страдающий от утраты охотник, а лорд Элдурм.

Он поднял забрало шлема, продемонстрировав покрытое пятнами лицо человека, которого мучают гнев и предательство. У меня не было возможности узнать содержание письма, оставленное ему Сильдой, но по убийственной ярости в его взгляде стало ясно, что эти чувства не из приятных. «Она сказала ему правду», со стоном решил я, устало глядя, как лорд нетерпеливо машет рукой одному из своих солдат. «А правду всегда нелегко выслушивать».

Вид заряженного арбалета, который солдат вложил в руки лорда Элдурма, вызвал слабый отзвук страха в моем истощённом теле. Но всё равно, я не мог ничего сделать, только дёрнулся, когда аристократ поднял арбалет, приставил приклад к плечу и прицелился.

— По крайней мере, ему хватает мужества самому совершить убийство, — вяло пробормотал Брюер.

— По правде говоря, не так уж он и плох, — пробормотал я в ответ.

— Ебать его в благородную жопу, — вставила Тория, из-за усталости даже без обычного яда в голосе. — Он же всё равно нас убьёт, а?

На самом деле первая попытка лорда Элдурма увенчалась лишь попаданием арбалетного болта в стену по меньшей мере в пяти футах над нашими головами. Он яростно потребовал у солдата другой, потом слез с лошади и попробовал перезарядить оружие, что внезапно вызвало во мне взрыв хохота. Ясно было, что он понятия не имеет, как работает арбалет, потому что тщетно тянул за тетиву, вместо того, чтобы крутить ворот. После нескольких минут бесплодной возни ему пришлось вернуть арбалет солдату, и пока тот крутил во́рот и заводил тетиву в замо́к, лорд Элдурм криками подгонял его. От этого моё веселье только усиливалось, и хохот уже доносился на другую сторону реки.

Его гнев достиг ещё бо́льших высот, его светлость выхватил у солдата заряженный арбалет, поднял и выстрелил, не целясь. Болт вонзился в землю в добром ярде от нас, отчего я расхохотался ещё сильнее.

— Похоже, милорд, — крикнул я ему, поняв, что веселье вернуло мне толику сил, — в стрельбе из арбалета вы столь же искусны, как и в любви!

— Закрой свой грязный керлский рот, Писарь! — крикнул он в ответ пронзительным от всепоглощающей ярости голосом. Отбросив арбалет, он кинулся к своей лошади и вытащил меч из ножен. Гнев, очевидно, полностью вытеснил его разум, поскольку он зашёл в реку несмотря на то, что доспехи наверняка утянули бы его в эти засранные бездны. Солдаты тут же бросились за ним и вытащили его на берег, несмотря на громкие протесты, и вся эта лязгающая толпа сияющей кучей повалилась наземь, а лорд тщетно пытался из-под неё выбраться.

На этот раз я хохотал так сильно, что выяснил, что от простого веселья можно на самом деле обмочиться.

— Немедленно прекратите это позорное зрелище!

Голос донёсся сверху — резкий скрипучий скрежет, в котором всё же хватало громкости и властности, чтобы мгновенно оборвать и потуги лорда Элдурма и мой смех. Взглянув наверх, я обнаружил напротив себя то, что поначалу принял за лицо совы, смотрящее на меня со стены. Над узким, заострённым подбородком моргали два чересчур крупных глаза. Я ошеломлённо смотрел, не говоря ни слова, пока лицо совы не сместилось, и я не увидел костлявую руку, державшую что-то вроде деревянного каркаса, окружавшего пару толстых линз. Огромные глаза прищурились — их обладатель сфокусировал взгляд на кучу вооружённых людей на другой стороне реки.

— Это священнейшее место во всём Альбермайне, помимо собора мученика Атиля! — возмущённо проскрежетал узколицый человек. — Как смеете вы насилием осквернять его святость?

— Я… — голос лорда Элдурма дрогнул. Он попытался отцепиться от своих солдат, и после долгого лязга и скрежета металла ему это удалось. — Я сэр Элдурм Гулатт, — представился он, выпрямляясь в настолько величавую позу, насколько позволял его непогасший гнев. — Лорд-защитник Королевских Рудников. А эти негодяи… — Дрожащим пальцем он указал на трёх «негодяев» у основания стены, — мои пленники, которые заслуживают немедленной казни за побег с законной службы…

— Восходящий! — поднимаясь, крикнул я и с трудом отошёл от стены. — Вы ведь здесь восходящий?

Я определил сан этого человека по красной окантовке на капюшоне его облачения. А ещё я сомневался, что священник меньшего ранга мог бы говорить таким властным голосом. Благодаря Сильде я знал, что в Каллинторе всегда есть четыре восходящих, по одному на каждое святилище.

Узкое лицо и увеличенные глаза снова посмотрели на меня, а я продолжал, не дожидаясь ответа и подняв мешок в руке:

— У меня есть лучшая из когда-либо существовавших копия свитка мученика Каллина, именем которого назван этот священный город. Также я принёс единственную известную реликвию мученика, и… — для усиления слов я позволил себе краткую паузу, — завещание восходящей Сильды Дойселль. Я и мои спутники, как истинные последователи Ковенанта Мучеников, умоляем служителей этого святого места предоставить нам убежище.

Пока я говорил, глазах не отражали никаких эмоций, и лишь чуть прищурились при упоминании реликвии, а потом ещё сильнее — при имени Сильды. Когда я умолк, они продолжали меня изучать, а я на этот пристальный взор ответил взглядом, полным отчаянной мольбы. Сильда предупреждала, что умолять нельзя, поскольку тех, кто здесь правит, такое редко трогает. Убежище предоставлялось в рамках дара Ковенанта, но это не было правом каждого, и часто предоставлялось по прихоти, если не за взятку, а я только что потратил нашу единственную монету.

— Этот человек лжец и убийца! — ещё пронзительнее выкрикнул лорд Элдурм. Однако глаза восходящего за линзами едва моргнули.

— Прошение об убежище одобрено, — провозгласил он и опустил каркас с линзами, полностью открыв лицо. На первый взгляд он не производил впечатления — болезненные черты лица, примечательные только своей заурядностью. Но его прищуренный взгляд говорил мне о почти таком же интеллекте, какой я видел во взгляде Сильды, только безо всякого сострадания. Я понял мгновенно, что передо мной очень расчётливый человек.

— Ступайте к воротам, — сказал он нам, махнув рукой на восток, а потом глянул в сторону отряда лорда Элдурма. — Милорд, если у вас есть возражения, то вы вольны направить их в письменной форме Совету светящих в Атильторе. А сейчас спешу напомнить, что я являюсь свидетелем данного события, и любое насилие, совершённое в окрестностях этого города, повлечёт за собой наказание в виде отлучения от Ковенанта и смертного приговора от Короны.

Я посмотрел на вытянутую руку восходящего Гилберта. От усталости мне всё ещё не хватало воли, чтобы скрыть свой трепет. А ещё она показалась мне жутко завораживающей — костяшки, раздутые до размеров каштана, и сетка разбухших вен под кожей. Перманентные тёмно-синие пятна чернил на кончиках пальцев так же не оставляли сомнений, что эта рука принадлежит человеку, который проводит значительную часть своих дней в трудах с пером над пергаментом. Пятна на моих пальцах были не такими тёмными, но если мне каким-то образом удастся и дальше продолжить работать писарем, то они наверняка станут такими же, как у него.

Несмотря на состояние рук Гилберта, в них, очевидно, оставалось немало ловкости, судя по громкому нетерпеливому щелчку пальцев. Эхо от него долго гуляло по узкой комнате с высокими сводчатыми потолками, куда меня привели — это здание находилось позади святилища мученика Каллина. Мы были одни, а Тория и Брюер ждали в коридоре снаружи в компании полудюжины здоровенных мирян в чёрных туниках хранителей Ковенанта.

Через ворота мы прошли на удивление быстро — встречавшие нас хранители с нами не любезничали, а просто толкали нас по прямой дорожке к святилищу. Там на нас смотрели несколько зевак, но наше прибытие не вызвало особого шума, в том смысле, что я удручающе ясно слышал обличительные речи лорда Элдурма, которые он выкрикивал нам вслед. Он со своей когортой ехал по берегу до самых ворот, и каждый миг мы ждали, что в нашу сторону полетит очередной арбалетный болт. Удивительно, но в шаге от избавления гнев его светлости уже не казался мне забавным.

— Писарь, ты поставил мою честь под сомнение! — ярился он, когда мы проходили в ворота. — Пролил свою керлскую мочу на мою щедрость. Не думай, что эта крысиная нора будет укрывать тебя вечно! Однажды я сделаю тебе подарок, Писарь! Ожерелье из твоих кишок…

— Реликвию. — Узколицый восходящий снова щёлкнул пальцами. — И завещание. И никаких споров, если только не желаешь выйти за ворота и умолять лорда Элдурма о пощаде. Отказать в убежище можно так же легко, как его предоставить.

«Когда придёт время», сказала мне Сильда, «ты узнаешь». И я узнал. Понял, что отдать в руки этого человека полную и неотредактированную версию её завещания было бы большой — а может и смертельной — ошибкой. На жизненном пути надо остерегаться не столько садистов, сколько мыслителей, а мне стало ясно, что восходящий Гилберт размышляет очень много. Я представлял себе, что откровения Сильды будут явлены при встрече с душой несравненной мудрости и благочестия — с каким-нибудь старым и мудрым священником или с другим просвещённым, который будет знать наверняка, что делать с настолько опасным знанием. А передо мной стоял не такой. Но это не означало, что у меня нет для него никакого завещания.

— Это поразительная история. — Я сглотнул, сражаясь с лавиной эмоций, из которых только часть была фальшивой, и передал ему монету из кармана, а потом вытащил из мешка завещание. — Непременно тронет сердца всех, кто её услышит.

Гилберт не спеша покрутил монету перед, очевидно, слабовидящими глазами и довольно покряхтел, удостоверившись в её возрасте. Однако больше всего его явно интересовал свёрнутый и перевязанный пергамент.

— Ты его читал? — спросил он, не развязывая тесёмку, а вместо этого постукивая по пергаменту испачканным чернилами пальцем. Движение казалось неуверенным, каким проверяют, насколько горяч горшок.

— Она мне диктовала. — Я вытер с глаз влагу и попробовал улыбнуться. Мешок я держал сбоку, надеясь, что из-за интереса к документу в руке он не станет требовать, чтобы я показал всё содержимое. Если бы он так поступил, то обнаружил бы другую, более длинную версию завещания Сильды, хотя читать её было бы сложнее. — Понимаете, я писарь.

Восходящий Гилберт в ответ рассеянно кивнул, не отводя глаз от завещания.

— И ты говоришь, это полный документ?

— Насколько мне известно. — Я нахмурил лоб, изображая недоумение с лёгким налётом обиды. — Она не из тех женщин, кто терпит нечестность, и прежде всего в себе.

— Не из тех, — согласился он, чуть пожав плечами. — По крайней мере, так было, когда я с ней общался, хотя наше знакомство было кратким. Когда она умерла?

В этом месте я не видел смысла врать. Гилберт отлично знал о том, что я разбойник, и о моём последнем преступлении. Однако я решил, что лучше не просвещать его о роли Сильды в её собственной кончине. В Ковенанте не было официальных запретов на самоубийство, но всё же духовенство на такое смотрело неодобрительно.

— Два дня назад, восходящий. Мы выкопали туннель для побега с Рудников. Он рухнул прежде, чем она смогла выбраться. Они все умерли, вся её паства, кроме меня и моих спутников.

Он наконец-то взглянул на меня:

— Она собрала на Рудниках паству?

— Да, восходящий, и её очень любили.

— То есть, идея незаконного побега принадлежала ей.

— Да. Но я думаю, её намерением было передать в руки Ковенанта это завещание вместе с копией свитка мученика Каллина.

Не ожидая его разрешения, я вытащил свиток из мешка и достал его из запечатанного кожаного тубуса, защищавшего его во время нашего побега из Рудников. Восходящий без особого интереса взглянул на протянутый свиток и, наконец, принял его. Развернул первые несколько дюймов, и его брови удивлённо приподнялись.

— Это твоя работа? — спросил он, не пытаясь скрыть сомнение в голосе.

— Так и есть. Восходящая Сильда была прекрасным учителем.

Его лицо немного помрачнело, он отвернулся, отошёл и сел с обоими документами за большой дубовый стол.

— Тебе не стоит использовать её титул, — сказал он. — По крайней мере, в присутствии других священников. Титула её лишили, когда король Матис огласил приговор. Как я понимаю, тебе известен состав её преступления? Раз уж ты записал её завещание.

— Известен, восходящий. — Я помедлил, тогда он повернулся ко мне и смотрел мне в глаза, пока я не ответил: — Убийство.

— Да. — Он снова перевёл взгляд на свиток, развернув его на наклонной поверхности стола. — Убийство коллеги священника, на самом деле. Можно сказать, худшее преступление, какое только может совершить служитель Ковенанта. — Он пристально смотрел на свиток, поджав губы, и я надеялся, что это выражение восхищения. — Жалко, что написано не на веллуме, — протянул он. — Пергамент раздражающе недолговечный материал. Впрочем, полагаю, ты же останешься здесь на какое-то время, не так ли, Элвин Писарь?

Я поклонился, сдержав вздох облегчения.

— Я с радостью изготовлю ещё одну копию, восходящий.

— Да. — Впервые его губы, которые вряд ли часто улыбались, едва заметно изогнулись. — Изготовишь. Все, кто получают убежище за нашими стенами, должны его заработать. Крыша над головой и еда положены только тем, кто за них работает. В Каллинторе не пользуются деньгами и не привечают пороки, проистекающие от них. Игры, выпивка, сквернословие, потакание низменным плотским влечениям и любые формы преступности здесь запрещены. Нарушение влечёт за собой лишь одно наказание: изгнание. Прошения проходят на рассвете и на закате, и обязательны для посещения. Выбор святилища остаётся за тобой, но, — он кивнул на свиток, — раз уж ты так близко знаком с историей нашего мученика, не могу себе представить, с чего бы тебе захотелось поклоняться где-либо ещё.

Его лицо снова стало бесстрастным, и он опять посмотрел на завещание, изложенное в свитке.

— Сколько копий ты сделал?

— Ни одной, в соответствии с указанием вос… — я поперхнулся, оборвав титул, и, к своему удивлению, понял, что это раздражает меня сильнее, чем я ожидал. Если уж какая душа и заслуживала этого титула, так только она. — Госпожи Сильды, — закончил я.

— Хорошо. Продолжай в том же духе. — Он ещё раз посмотрел на меня, и в его взгляде ясно читался расчёт, хотя я подозревал, что это не столь очевидно для глаз, менее привычных к чтению настроения других. А его небрежный тон также указывал на попытку скрыть глубокую заинтересованность в ответе на следующий вопрос: — Кстати, а каково твоё преступление? За которое тебя приговорили к Рудникам?

Я ответил с неизменной искренностью, в который раз не видя причин врать:

— Воровство, нарушение границ и охота на дичь в герцогском лесу, а также связь с разбойником Декином Скарлом.

— С самим Королём Разбойников? — Его губы опять едва заметно изогнулись. — Скажи, он действительно был семи футов ростом и мог одной рукой задушить человека?

— Он был высоким, но не настолько. И я видел, как он душил людей, но только двумя руками, восходящий.

Губы восходящего выпрямились, по его расчётливому челу пробежала тень, и он снова посмотрел на свиток.

— Хранители покажут тебе и твоим друзьям-прихожанам подходящие комнаты, — сказал он, махнув рукой на дверь. — На прошлой неделе мы выгнали несколько негодяев за то, что они устроили притон с выпивкой и игрой в кости, так что должен быть свободный домик. Не забудь вернуться на вечернее прошение. Завтра утром после прошения явишься сюда, выполнять свои обязанности в скриптории. Твои друзья могут найти честную работу в садах или в стойлах, если только не обладают твоими навыками.

Я поклонился ему на прощание — на этот раз намного ниже, чем раньше, демонстрируя глубину своей признательности. Впрочем, восходящий Гилберт не смотрел на меня, поскольку его внимание полностью поглотило завещание — одна рука теребила завязку так, что стало ясно: оно будет порвано, как только за мной закроется дверь.

Как ты уже понял, возлюбленный читатель, с тюрьмами я знаком не понаслышке. В них мне нередко доводилось поразмыслить о том любопытном факте, что уже само состояние заключения, каким бы благоприятным оно ни было, в конечном счёте становится совершенно непереносимым. Потребовалось четыре года тяжёлого и скрытного труда, чтобы сбежать от тягот Рудников, но всего через три месяца за стенами Каллинтора я понял, что мои мысли снова возвращаются к освобождению.

«Но отчего?» — должно быть, думаешь ты. «Разве тебя не кормили? Разве не дали крышу над головой? Разве твои дни не были наполнены плодотворным и важным трудом? Разве ты не научился многому у своих товарищей-писарей в скриптории?». На всё это я твёрдо отвечу да, и всё же, к рассвету празднования мученицы Алианны я уже хотел освободиться из Каллинтора с той же страстью, с которой стремился прогрызть себе выход из Рудников. Причина не была загадочной, и её не трудно выразить, и всё же Тория, на мой взгляд, обозначила её наиболее красноречиво:

— Как же мне охуенно скучно!

Её нож с громким стуком воткнулся в центральную балку нашего жилища. Под треск дерева она его вытащила и пошла обратно к дальней стене комнаты. Вся балка уже покрылась свидетельствами её бесконечных тренировок. Разумеется, в стенах города оружие было запрещено, но Тория раздобыла клинок путём какой-то ловкой кражи во время очередной смены на скотобойне. Маленький треугольный клинок, всегда жутко острый и, как оказалось, идеально отбалансированный для метания. А широкое пространство почти без мебели на нижнем этаже нашего дома давало ей достаточно места для тренировок.

Просторные размеры нашего нового дома входили в число нескольких удобных аспектов этой формы лишения свободы. Дом, который мы делили с Брюером, считался бы роскошным в сравнении с лачугами в деревне моего детства. Каждый из нас жил в своей комнате на верхнем этаже, а Тория вечерами часто приносила домой кусок мяса, которое мы жарили перед большим камином. Брюер нашёл себе местечко в саду, и потому камин нередко был наполнен сладко пахнущими яблоневыми ветками, а вечерние трапезы мы запивали чашечкой-другой сидра. Крепкий алкоголь в Каллинторе был строго запрещён, но сидр и эль разрешали (из-за дизентерии, неизбежно начинавшейся, если пить просто воду), главное, не напиваться слишком явно.

Нож Тории снова вонзился в балку, и я удержался от желания бросить на неё раздражённый взгляд. Хотя я каждый день по меньшей мере десять часов писа́л, но по возвращении из скриптория всегда находил время расшифровать хотя бы несколько строк настоящего завещания Сильды. По её инструкции я зашифровал текст кодом, на изучение которого у меня ушёл год — это был комплексный шифр с двойной заменой, который требовал не только знания букв, но и чисел. Этот код знали только Сильда и я, и он превращал её текст в факсимиле древнеданерского языка Священных Земель, на котором говорили тысячу лет назад. Поэтому сейчас на нём не мог читать никто, кроме самых образованных учёных, и даже они не смогли бы внятно на нём говорить.

У меня возникло искушение бросить расшифровку текста и свести на нет риск обнаружения его хранителями. Этим набожным хулиганам обычно недоставало мозгов, зато с лихвой хватало мышц, и их любимым развлечением был обыск случайно выбранного дома в надежде найти свидетельства для изгнания. Список запрещённых предметов, за которые несчастного выгонят за ворота, был длинным и зачастую бессмысленным. Прошлым месяцем я видел, как они выгнали пожилую женщину, которая почти десятилетие пряталась от петли после того, как убила своего любившего распускать кулаки муженька. Ей вменили в вину то, что она выткала гобелен, изображавший мученицу Меллайю с наполовину оголённой грудью.

Хранители так ревностно выискивали злодеев, что я даже начал думать — не выплачивают ли им какие-либо премии за каждого несчастного, которого они выкинули за ворота. Но всё же, всякий раз, как мои мысли возвращались к желанию покинуть это место, перспектива навсегда утратить бесценные слова Сильды, если меня поразит какое-нибудь несчастье, казалась непереносимой.

— Только не говори, что тебе не скучно. — Ножик Тории снова воткнулся в балку. — Ты ненавидишь это место. Уж я-то вижу. Ты не настолько хороший актёр, как тебе кажется.

— Хороший, — ответил я, не отрывая глаз от частично расшифрованного завещания. — Просто ты вынюхиваешь ложь лучше многих.

Раздался вздох, затем скрежет табуретки по устеленному соломой полу, и Тория уселась за столом. Когда она заговорила, её голос звучал серьёзно и настойчиво:

— Я устала ходить вокруг да около. Когда мы уезжаем?

— Когда придёт время.

— То есть, когда ты с этим закончишь. — Тория придвинулась поближе и наклонила голову, чтобы рассмотреть слова, выписанные на листе веллума, который я украл из запасов скриптория. — Что в нём такого важного, к слову?

Я не потрудился скрыть расшифрованные слова. Несмотря на множество предложений, Тория никогда не соглашалась, чтобы Сильда обучала её грамоте.

— Формула превращения неблагородных металлов в золото.

— Ой, да иди ты. — Она раздражённо фыркнула, опёрлась локтями на стол и положила подбородок на ладони. — Она уже умерла, а вы с этим медведеподобным болваном такие же её рабы, как и всегда.

— Долг есть долг, за всеми нами. Я думал, уж ты-то такое понимаешь.

— Я понимаю, что сойду с ума, если проторчу здесь ещё хоть одну неделю.

— Если четыре года на Рудниках тебя не убили, то ещё несколько месяцев здесь не убьют и подавно.

— Я не о теле беспокоюсь. — Она заговорила чуть тише. — Я о душе. Это место её марает.

От этих слов моё перо замерло. Она мало говорила о южной ветви Ковенанта, и я мало об этом знал. В моём понимании то, что она собою представляла, лишь несколькими мелкими деталями отличалось от ортодоксальной веры. Однако именно оттого, что она редко говорила о своих верованиях, тяжесть страдания, которую я видел на её хмуром лице, подсказала мне, что Тория держится за них с тем же пылом, с каким Брюер держится за свои.

— Марает каким образом? — спросил я, и она неуютно поёрзала.

— Прошения, — пробормотала она.

— Твой народ прошений не проводит?

— Не такие. Дома мы собираемся, чтобы поклониться мученикам, но высказывать почитание дозволено всем. Наши прошения означают больше, чем просто бубнёж вызубренных писаний священниками. На юге есть всего один ранг духовенства: там все — смиренные просящие, которые выступают в роли звена к благодати Серафилей, а не преграды, не привратников, требующих платы за спасение.

Голос Тории стал необычно громким и пронзительным, и мне пришлось прижать палец к её губам, встревоженно оглядываясь на закрытое ставнями окно. Мало за какое преступление нас вышвырнут вернее, чем за произнесённую ересь. Она отдёрнула лицо от моей руки и сердито зыркнула, плотно скрестив руки. В подобных случаях она настолько напоминала обиженного ребёнка, что я часто раздумывал, правда ли её настоящий возраст такой, как она утверждала.

— Нам потребовался план, чтобы сбежать из Рудников, — сказал я, набравшись терпения. — Чтобы сбежать из Каллинтора, план тоже нужен.

— У меня есть план: выйдем через ворота, вот мы и свободны.

— Нет. Как только выйдем за ворота, какой-нибудь жадный до награды гад наверняка побежит и расскажет лорду Элдурму. И как, по-твоему, далеко мы уйдём?

— До Куравеля отсюда меньше сотни миль. Это пять-шесть дней пути — ну, семь, если постараемся. А если раздобудем лошадей, то и того меньше. А в этом городе легко затеряться.

— А ещё легко никогда не найти из него выход, как я слышал. И с каких это пор ты умеешь ездить на лошади? Я вот точно не умею.

Она скривилась от досады:

— Тогда отправимся на побережье, найдём корабль. Есть и другие королевства, помимо этого.

— На кораблях за проезд требуют денег. У тебя их случайно не завалялось?

— Наверняка тут где-то есть монеты. У северных священников всегда есть деньги, несмотря на все их заверения о бедности.

Я помолчал, увидев в этих словах зерно истины и зачатки плана. Я уже не раз обдумывал разнообразные способы вытащить нас из этой священной ловушки, и первым препятствием всегда оказывалась банальная нехватка монет.

— А вот об этом стоит подумать, — признал я. — В святилище мученика Каллина много запертых дверей. Зачем запирать дверь, если не для защиты чего-то ценного?

Она едва заметно ухмыльнулась и наклонилась поближе, пихнув меня кулаком в плечо.

— А я-то уж переживала, что ты свою душу этим ебланам сдал….

Она умолкла оттого, что кто-то настойчиво застучал кулаком по тоненьким доскам, заменявшим нам дверь. В святилищах двери прочные и запираются на замки, в отличие от домиков для искателей убежища, где, на радость хранителям, их куда удобнее выбивать.

— Спрячь его, — прошипел я Тории, кивнув на нож, всё ещё торчавший в балке, и стал собирать чернила и пергамент. — У тебя есть ещё что-нибудь?

Она покачала головой, вытаскивая нож, а потом наклонилась и подняла плиту, под которой мы прятали нашу контрабанду.

— Собиралась выменять у Смитса понюшку трубочных листьев на мясо, — прошептала она. — Хорошо, что не стала.

Я подождал, пока она положит плиту на место, набросил на неё соломы и открыл дверь. Вместо ожидаемой троицы в чёрных рясах передо мной оказались вытаращенные глаза на узком вспотевшем лице Наклина, нашего соседа. Этот парень слишком много волновался и ещё больше потел, отчего за ним вился прогорклый запах. И хотя мудрые знают, что здоровые миазмы необходимы для защиты от худших заболеваний, но зловоние Наклина выходило далеко за рамки нормы. Поэтому сложно было долго терпеть его общество, хотя это и означало, что дом рядом с нашим был полностью в его распоряжении. Сначала я думал, что околачиваться тут настолько раздражающе часто его заставляет обычное одиночество, но краткие голодные взгляды, которые он бросал на Торию, выдавали более глубокий, решительно безответный интерес.

— Чего тебе, вонючка? — спросила она, по обыкновению презрительно скривив губы.

Наклин смутился от её грубости и ответил вместо неё мне, заговорив со своим болезненным алундийским акцентом, растягивая гласные и приглушая шипящие:

— Ваш брат снова проповедует.

Тория, чтобы отбить ему охоту, как-то сказала, что мы с Брюером её братья, и обладаем агрессивно-защитными инстинктами. А Наклину настолько недоставало проницательности, что он в это поверил, хотя все мы даже отдалённо не были похожи. Впрочем, это не мешало ему находить предлоги постучаться в нашу дверь, хотя по крайней мере сегодня у него имелась веская причина.

— Где? — спросил я, вздохнув от гнева и раздражения.

— Возле кладбища. Хранители уже подходили, когда я пошёл сказать вам.

— Спасибо. — Я выдавил улыбку и удержался от желания похлопать его по плечу. — Оставайся здесь, — проинструктировал я Торию, когда она собралась идти за мной. Там почти наверняка не обойдётся без каких-нибудь препирательств, а из-за присущей ей агрессии напряжённые моменты имели обыкновение перерастать в насилие.

Я бросился туда быстрым шагом, поскольку бег наверняка привлёк бы ненужное внимание. Позади меня Наклин, заикаясь, говорил Тории:

— У м-меня с-сегодня есть кувшин с-свежего чая. М-может т-тебе хотелось бы…

Заворачивая за угол, я услышал, как захлопнулась дверь, и поспешил чередой узких переулков в сторону кладбища. Я сократил путь, перемахнув через стенку, и выбрал быстрый, но укромный маршрут через свинарники. Пришлось увернуться от злобного борова, а потом взбираться по очередной стене, и вот я оказался на восточном углу кладбища. Отыскать высоченного Брюера не составило труда — он стоял на ящике возле ворот и читал проповедь толпе, состоявшей из полудюжины горожан и такого же количества хранителей. Горожан его проповедь явно озадачила или веселила, в отличие от хранителей.

— Знать свитки наизусть — это хорошо, — нараспев говорил Брюер, когда я подошёл ближе, тревожно бросая взгляды на хранителей с суровыми лицами. Брюер говорил громко, но по большей части бесцветно и монотонно. Он раскраснелся, сгорбился и скорее выдавливал из себя слова, чем декламировал. Удивительно, как человек, который явно не боялся физической опасности, мог дойти до такого состояния, просто выступая перед публикой. И тем не менее он вышел сюда, лицом к лицу со своими страхами, как и учила нас Сильда — несмотря на равнодушие и презрение публики.

— Но произносить их без знаний — плохо, — сглотнув, продолжал он. Капли пота, усеивавшие его кожу, блестели под вечерним солнцем. — Свитки — это не просто заклинания. Это не молитвы Серафилям, вроде бессмысленных од, которые северные язычники бормочут своим фальшивым богам. Нет смысла в простом повторении слов, написанных на странице. Чтобы по-настоящему стать частью Ковенанта, необходимо понимать их значение, а для этого вы должны читать их сами.

— Бля, — пробормотал я, видя, как ощетинились несколько хранителей. Но хуже того оказался удивительный факт, что среди малочисленных зевак затесался один, кто на самом деле слушал.

— Лжец! — тощая женщина преклонных лет вышла вперёд, потрясая костлявым кулаком. Несмотря на её хрупкие формы, в её голосе слышалась та резкость, которой не хватало Брюеру. — Это южная вера!

— Нет, сестра, — сказал Брюер. Он попытался изобразить на лице искренность вроде той, с которой обращалась Сильда: приподнятые брови и открытую улыбку, которые захватывали многих. Но на его лице это выражение больше походило на похотливую гримасу. — Эта вера для всех. Все должны читать свитки, не только знать. Не только духовенство…

— А те, кто не умеют? — встряла старуха. — Нам-то чё делать?

— Учиться, конечно. — На лице Брюера промелькнула едва заметная насмешка, говорившая о том, что споры ему милее проповедей. Сильда никогда не спорила, она лишь убеждала. — Хватит позволять себе вязнуть в невежестве…

— Кого это ты назвал невеждой? — крикнул другой зевака, мясистый парень, в котором я узнал одного из работников кузницы. К своему ужасу я заметил, что на громкие голоса вышло ещё несколько человек. Маленькая группка смущённых зрителей превращалась в толпу, и к тому же разгневанную.

— Просящие учат меня свиткам, и я им за это благодарен, — продолжал трудяга. Его голос распалялся, а лицо краснело, но краткий взгляд, который он бросил в сторону хранителей, заставил меня сомневаться в искренности его гнева. В Каллинторе всегда было выгодно заискивать перед ортодоксальными властями.

— Как нищий благодарен за объедки, которые ему бросают? — крикнул в ответ Брюер, и гнев сделал его голос намного убедительнее. — Ты единомышленник или раб?

— Еретик! — крикнула старуха, и я знал, что этот крик почти наверняка подхватят по меньшей мере несколько человек из хоть сколько-нибудь приличной толпы. — Ересь навлечёт на нас Второй Бич!

В итоге хор осуждения стал таким громким и наполнился таким искренним гневом, что хранителям наконец пришлось взяться за дело. Увидев, как они начали проталкиваться через толпу, я бросился к Брюеру, который тщетно пытался перекричать раскаты праведного гнева.

— Может, хватит? — спросил я, посмотрев ему в глаза, и бросил взгляд через плечо на быстро приближавшихся хранителей.

При виде меня во взгляде Брюера снова появилась осмысленность, плечи опустились и пыл сменился тревогой. Впрочем, с ящика он не двинулся.

— Пошли, — сказал я, хватая его за рукав. — Надо идти.

— Эй, искатель! — сказал главный хранитель, властно указывая пальцем на Брюера, в то время как остальные хранители отпихивали в стороны других зевак. — Кто дал тебе разрешение проповедовать?

Увидев вызывающий блеск в глазах Брюера, я повернулся к хранителям и попытался говорить нейтрально-убедительно:

— Нет никаких стриктур, запрещающих проповедовать в Каллинторе.

Я капельку обрадовался, узнав в ближайшем хранителе знакомого служителя из святилища мученика Каллина, хотя он прищурился, глядя на меня, и не сразу признал наше знакомство.

— Но есть куча стриктур против ереси, — прорычал он. — Я-то думал, писарь должен такое знать.

— Я знаю. А ещё я знаю, что мой брат не сказал ничего, что противоречило бы стриктурам или свиткам. Он говорит лишь проповеди, которым учила нас восходящая Сильда, которую сам восходящий Гилберт поминал среди искуплённых.

В последние недели Гилберт широко использовал завещание Сильды в своих проповедях, иногда отдавая ей должное за многие прозрения, но не всегда. Возрастающая частота, с которой он её цитировал, и популярность, которую набирали его проповеди, напомнили мне один из любимых афоризмов Декина: «Только дурак станет рисковать своей шеей, чтобы украсть бесполезную вещь».

Имя восходящего Гилберта произвело больше впечатления, чем имя Сильды — хранитель умолк, а его спутники колебались. К счастью, их вмешательство сгладило недовольство толпы, и большинство теперь смотрело с живым интересом, а не с гневом. В Каллинторе с развлечениями всегда было туго.

— Так он твой брат? — спросил хранитель, с сомнением переводя взгляд с меня на Брюера и обратно.

— Мой брат по преданности Ковенанту, — ответил я, повернувшись к Брюеру, и настойчиво мотнул головой. Увидев, как тот без дальнейших возражений слезает со своего насеста, я скрыл вздох облегчения.

— Тогда научи его истинной природе преданности, — сказал хранитель. — Повиновение Ковенанту будет овеяно благодатью Серафилей превыше всех добродетелей.

— Разумеется, — весело согласился я, взял Брюера за руку и потащил прочь, пока он не успел ощетиниться. К счастью, чувство поражения в нём перевесило любые желания спорить, по крайней мере пока. Он позволил мне вести себя в сторону главного проезда, и даже не повернулся, когда хранитель крикнул нам вслед:

— Лучше держи его в наморднике, — крикнул он, вызвав смех в редеющей толпе. — Не все собаки приучены лаять.

Брюер молчал большую часть пути до нашего дома, повесив голову и хмурясь от поражения и недоумения.

— Сделаешь так ещё раз, и оставлю тебя хранителям, — сказал я. В ответ он лишь чуть пожал плечами. — Я серьёзно, — добавил я. — Добивайся изгнания, если хочешь, но мы ещё не готовы уходить. Пока.

Брюер, казалось, почти не слышал. Он молчал ещё несколько шагов, а потом пробормотал:

— Её слова. Её истина. Почему они не хотят слышать?

— Потому что это не она говорит, — ответил я, а потом немного приглушил голос, пытаясь подражать убедительному тону Сильды: — Дело всегда было не только в её словах, но и в её голосе. Дело было в её… — я замолчал, не в силах точно описать дар Сильды захватывать сердца. — Дело было в ней. А её теперь нет. Теперь есть только мы.

— Она мученица, — проговорил Брюер, практически с прежней страстью. — И должна быть провозглашена таковой.

— И будет. — Убеждённости в моём голосе слышалось больше, чем сам я чувствовал на этот счёт, но Брюер был из тех, кто плохо воспринимает неуверенность. — Когда-нибудь. Мы уже посеяли здесь семена. Со временем они взойдут. Восходящий Гилберт почти в каждой проповеди использует её истину.

При упоминании восходящего-плагиатора по лицу Брюера пролетела тёмная тень обиды.

— Как будто эта его истина, — огорчённо пробормотал он.

— Это всё равно её слова, из её завещания. Мы её свидетели. В наших руках возможность сохранить её историю, но у нас это не получится, если нас утащат обратно на Рудники, где нас вздёрнет лорд Элдурм.

Я бы так и продолжал поучать, но мой голос резко стих, когда мы завернули за угол, где проезд выходил на главные ворота Каллинтора. Там через их деревянную арку проходила свежая группа искателей убежища. Их было около дюжины, в большинстве случаев это считалось необычно большой группой, но в последние недели такое явление становилось всё более частым. Ходили слухи, что Самозванец снова собрал армию таких размеров, что уже угрожал средним герцогствам, а это неизбежно вынуждало короля Томаса поднять своё знамя и собрать войска для отражения угрозы. Такое количество марширующих вооружённых людей нередко заставляло разбойников разбегаться из своих берлог, как кроликов от хорька.

Но не численность группы утихомирила мой язык и заставила меня внезапно остановиться, а один из их числа. Как обычно, выглядели они потрёпанно: от одежды остались только рваные, потёртые обноски, а у большинства не было даже обуви. Три женщины и десять мужчин, один из которых привлёк моё внимание со всей силой захлопнувшегося медвежьего капкана. Выше остальных, но такой же тощий, как и всегда. Щёки и глаза ввалились от лишений. Но опасность хищника в нём всё равно по-прежнему можно было разглядеть, если, конечно, уметь.

Брюер озадаченно хмыкнул, когда я шагнул в тенистый переулок между пекарней и свечной лавкой. Я почти не сомневался, что высокий новоприбывший меня не видел, но не смел даже высунуться и взглянуть на него. Его вид распалил во мне скверный огонь, который мигом выжег все прочие заботы.

— Что такое? — спросил Брюер, когда я прижался к стене пекарни.

— Новоприбывшие у ворот, — сказал я. — Посмотри и скажи мне, сколько из них пропустили.

Брюер подозрительно нахмурил тяжёлый лоб, но согласился потратить минутку и посмотреть, как проходит ритуал поиска убежища.

— Двоих довольно быстро отослали, — доложил он. — На вид оборванцы, как ты понимаешь, да ещё и тупые. Наверняка не смогли вспомнить ни одной строчки из писания на двоих. — Он ещё понаблюдал. — Остальные направляются к святилищу мученика Атиля. Слышал, тамошний восходящий на прошлой неделе жаловался на нехватку работников на турнепсовом поле.

— Самый высокий, — сказал я. — Тощий гад, который выглядит так, словно знает, что делает.

— Его пропустили. — Брюер прищурился и посмотрел на меня. — Твой дружок?

Я не ответил. Голова, которую я осторожно высунул, чтобы взглянуть, наполнилась всевозможными расчётами. Группа уже почти скрылась из вида, так что я вышел из тени, собираясь идти за ними следом, но тут Брюер загородил мне путь.

— Нам стоит о нём волноваться? — спросил он таким тоном, который требовал ответа.

— Он состоял в банде Декина, — сказал я. — Видел такое, что священникам лучше не знать.

Брюер нахмурился сильнее.

— На твоём лице я вижу не тревогу. — Он внимательно наклонил голову, придвигаясь ближе. — Такое выражение у тебя появлялось, когда нужно было выполнить тяжёлую работу.

На Рудниках мы использовали эвфемизм «тяжёлая работа» для тех случаев, когда беспокойные каторжники загадочным образом оказывались в куче трупов у ворот. Мы так говорили, щадя чувства Сильды, хотя я не сомневался, что смысл она отлично понимала.

— За ересь отсюда выгоняют, — сказал Брюер. — А за убийство вешают.

— Мы с Торией сегодня придумали схему, как отсюда выбраться, — сказал я, решив, что небольшая увёртка не помешает. — С полными карманами, чтобы хватило доехать в любой конец этих земель. В такие места, где слово мученицы Сильды найдёт более восприимчивые уши. Но ничего не выйдет, если мне придётся постоянно ждать удара в спину.

Он немного расслабился, успокоенный перспективой благодатной почвы для учений Сильды.

— Если надо, я сделаю, — сказал он. Как бы его душа не трансформировалась от долгого общения с новоявленной мученицей, в сердце Брюер всегда оставался разбойником. И к тому же, в свитках имелось много аллюзий на праведность убийства, совершённого во благо, а какая цель может быть лучше этой?

— Не обижайся, — сказал я, обходя его, — но когда дело доходит до тяжёлой работы, твои руки не самые тихие. Увидимся дома.

Пока он не успел возразить, я поспешил в сторону южного квартала, где посреди лоскутного одеяла окружающих полей находилось святилище мученика Атиля. Каждое святилище Каллинтора отвечало за разные аспекты городских потребностей. Святилище мученика Каллина являлось центром управления городом благодаря тому, что только там имелся скрипторий. Мученица Меллайя приглядывала за ремесленниками, гончарами и кузнецами. Искатели, которых отводили к мученику Айландеру, ухаживали за животными в свинарниках или в курятниках. А вот искателям убежища, которые от скудоумия заявили, что их души настроены на пример мученика Атиля, предстояли долгие месяцы изнурительного труда на полях.

В Каллинторе нельзя было просто слоняться без причины, и потому я шёл целеустремлённым шагом, который не вызывал вопросов у бродивших там хранителей. Задерживаться вблизи полей тоже не стоило, но мне повезло отыскать куст ежевики, в котором я и спрятался. Под недовольное чириканье щегла, свившего там себе гнездо, я скрючился и стал ждать, не отрывая глаз от заднего входа в святилище. Прошло раздражающе много времени, когда новоприбывшие, наконец, появились — их, с мотыгами или лопатами, гнал на первый рабочий день один из просящих святилища. Высокого человека со впалыми щеками легко было различить, и когда он подошёл ближе, я почувствовал, как моё сердце сильно заколотилось, поскольку стало ясно, что первый мимолётный взгляд оказался не ошибочным.

Даже не столько по лицу, сколько по тому, как он двигался: как опустил плечи, как постоянно шарил взглядом по сторонам, задерживаясь в основном на юных работницах. Видя, как он пялится на одну — изящную девушку с яркими манерами, но небольшим умом, которую все знали, как Улыбчивую Эйн — я заключил, что с возрастом его наклонности только ухудшились.

Эта мысль вызвала нежданную улыбку на моих губах, поскольку из-за стоявшей передо мной задачи я испытывал любопытное чувство сожаления. В конце концов, мы же выросли вместе. А ещё, какие у меня были доказательства его виновности в смерти Декина, помимо собственных бесконечных рассуждений? Но, как только я увидел в его взгляде тёмные потребности, все мои сомнения тут же померкли, и с мрачным предвкушением я прошептал приветствие, которого он не мог услышать:

— Привет, Эрчел.

Той ночью я его не убил. Как и в следующие пять ночей. Из всех уроков, полученных от Сильды, терпение отняло больше всего времени и сил, и теперь оно мне пригодилось. Брюер был прав насчёт последствий убийства в этом месте. Насилие в Каллинторе случалось редко — за всё время я видел лишь одну потасовку. Двое полевых работников перебрали с сидром и решили поколотить друг друга прямо перед дверями святилища мученика Атиля. Хранители, не удовлетворившись простым изгнанием, долго избивали обоих дубинками, а потом выпихнули за ворота, окровавленных и едва стоящих на ногах. Если простая драка привела к такому наказанию, то уж убийство навлечёт самую строгую кару.

Кроме того, убийство Эрчела было лишь одной частью моих намерений. Мне нужно было так же выяснить, что он знал о планах Лорайн, и я надеялся получить какое-нибудь указание на то, где её можно найти. Всё это потребовало бы времени и уединения — а такие ценности были редкостью в этом месте бесконечного труда под постоянным наблюдением. И ещё оставался вопрос о нашем побеге и о деньгах на него.

Я по-прежнему усердно трудился в скриптории, завершая первую копию своей версии свитка мученика Каллина со скоростью, которая вызывала восхищение и зависть со стороны моих товарищей-писарей. Все они были старыми, или так казалось моим юным глазам. Согбенные, морщинистые щуры с вечно перепачканными пальцами. Большинство здесь оказалось через фальшивомонетничество, изготовление поддельных завещаний или разных официальных документов о земле или титулах — судя по их историям, для большинства писарей во внешнем мире эти занятия составляли самую прибыльную часть побочных доходов.

Эти пожилые писаки много болтали, создавая удивительно непринуждённую атмосферу в месте, построенном для тихих размышлений. Я постарался со всеми подружиться, или хотя бы завоевать немного доверия — с разным успехом, поскольку люди эти были не глупые и легко могли сообразить, когда их водят за нос. По большей части ко мне относились с осторожной снисходительностью по причине моей юности или сдерживали обиду на мои таланты в обращении с пером и на скорость, с которой я работал. В ответ я не чувствовал по отношению к ним ничего, помимо жалости и презрения, как это часто бывает у молодых по отношению к старым, с одним примечательным исключением.

— А теперь осторожно, — предупредил Арнильд, прикладывая золотую фольгу к веллуму при помощи маленького шарика из полированного стекла. — Эта штука улетит от малейшего дыхания.

Он был невысокого роста, его голова едва доставала мне до плеч. Лысую, покрытую старческими пятнами макушку окружал куст седых волос. Такие же неопрятно торчали из ушей и ноздрей, хотя брился он каждый день — надо полагать, чтобы волосы не лезли под руку и не пачкали его работу. Его искусство требовало дополнительного уровня навыков, ставивших его особняком в скриптории, поскольку Арнильд был иллюстратором.

— И сильнее тоже нажимать не надо, — добавил он, высунул язык и приложил стеклянный шарик к фольге. Украшение добавлялось к первой букве первой страницы того, что в конечном счёте станет книгой в переплёте — единственной книгой, воспроизводившей свиток мученика Каллина. И если я написал каждое слово в этом томе, то Арнильд иллюстрировал и украшал текст разнообразными узорами. А я раздумывал, одобрил бы мученик Каллин столь расточительные траты на историю его жизни, с учётом его любви к бережливости. Ещё сильнее меня интересовал источник золота и серебра, из которых Арнильд создавал свои бесспорно изумительные творения, не говоря уже о гранатах и аметистах, которые со временем украсят кожаную обложку с гравировкой.

— Попробуй сам, — сказал Арнильд, положив щипчики со стеклянным шариком в ближайший лоток, и жестом предложил мне взять их. Золото уже почти целиком окружало первую букву, и только у основания оставался маленький участок.

— Вы уверены? — спросил я. — Не хотелось бы испортить вашу работу.

— Мы учимся через действия, Элвин. — Он улыбнулся и склонил голову в сторону лотка. — И к тому же, кому-то придётся делать всё это, когда меня призовут в лоно Серафилей. — Он помолчал, потирая спину, и на его лице застыла гримаса настоящей боли. — Что, подозреваю, может случиться довольно скоро.

— Чепуха, — сказал я, взяв щипчики. Мне удалось положить золотой лист на нужное место, только кончик немного залез на край.

— Не волнуйся, — сказал Арнильд. Он взял соболью кисточку, осторожно убрал излишки золота и аккуратно собрал их в склянку. — Слишком драгоценные, нельзя попусту тратить, — добавил он и подмигнул, затыкая склянку пробкой. Фыркнув, он отошёл от наклонной подставки, на которой лежала законченная страница во всём своём свежеиспечённом великолепии.

— Идеально, — прошептал я в искреннем восхищении, на что Арнильд неодобрительно хмыкнул.

— Мой юный друг, если будешь заниматься этим достаточно долго, то узнаешь, что идеал — это бесконечно неуловимый призрак. — Кончиком кисти он указал на затейливый мотив зарослей роз, покрывавший левую сторону страницы. — Здесь линия немного неровная, а цвета на мой вкус недостаточно яркие. Но всё равно, качеством не уступает работам, выполненным в этом скриптории.

В его голосе едва заметно прозвучала нотка, которая неизбежно разбудила моё любопытство:

— Значит, качество здесь не… — начал я тихим голосом, осторожно взглянув на других писарей, трудившихся за своими подставками, — …исключительное?

Арнильд, всегда тщательно подбиравший слова, предупредительно посмотрел на меня, вскинув густую бровь:

— На самом деле это лучший скрипторий во всём Альбермайне, — сказал он, а потом подошёл ближе и тихо добавил: — но я далеко путешествовал в этом мире, так далеко, что видел книги, рядом с которыми все созданные здесь кажутся мазнёй неуклюжих детей.

— И где же можно найти такое чудесные книги?

Его взгляд немного затуманился, и он отпрянул, переключив внимание на лоток с разнообразными склянками и инструментами.

— Парень, в языческие земли лучше не соваться. Передай мне тот нож, пожалуйста.

— Языческие земли? — Мой голос прозвучал немного слишком громко, и Арнильд бросил на меня предупреждающий взгляд. К счастью, другие писари, похоже, не заметили — из-за старческой глухоты, решил я.

— Вот. — Арнильд убрал склянки с золотыми и серебряными листьями в кожаную сумку. — Надо бы до вечерней службы убрать это под замо́к. Знаешь, куда идти?

— Да.

Его лицо стало более серьёзным, когда он передавал мне сумку:

— Восходящий в конце месяца скрупулёзно взвешивает все склянки. Просто чтобы ты знал.

Перед тем, как направиться к двери, я приложил руку к сердцу, притворно оскорбившись — чем вызвал у Арнильда неуверенный смешок. Если бы не излишняя любовь к игральным костям и сопутствующие ей долги, он никогда бы не оказался в этих стенах. По всем понятиям справедливости о мастере Арнильде по всему свету должна была идти слава князя иллюстраторов. А вместо этого мало кто из ныне живых учёных знает его имя, даже когда они нежно перелистывают те страницы, которые он с таким усердием украшал.

Кладовая, в которой хранились запасы сусального золота и другие соблазнительные ценности, находилась в центре здания за толстой окованной железом дверью. Обычно возле неё стояли на страже два хранителя, но сегодня стоял только один — типично-здоровенный парень по имени Халк, в душе которого было не больше жизни, чем в двери, которую он охранял.

Он хмыкнул в ответ на моё дружелюбное приветствие, приказал мне отойти на ярд и только после этого повернулся и отпер дверь. Как только он повернул ключ, во мне вспыхнул разбойничий инстинкт. Хранитель был крупным, но и медлительным, и будет не очень-то трудно врезать его головой по железной скобе на двери. Два-три удара, чтобы вырубить и, очевидно, нельзя оставлять его в живых. Придётся затащить тело в кладовку, забрать самые ценные и лёгкие сокровища, запереть дверь и только меня и видели. Мне потребуется несколько часов, чтобы решить всё с Эрчелом, но наверняка пройдёт немало времени, прежде чем кто-нибудь решит проверить отсутствие Халка или отпереть дверь, которую он охраняет. Как бы то ни было, решил я, вполне возможно получится заняться своим делом, забрать Брюера и Торию и ещё до полуночи покинуть город. Всего лишь одно убийство, и я свободен…

— Блядь, мне тебя весь день ждать что ли? — прорычал Халк, и настойчиво звякнул ключами, стоя в дверном проёме.

— Стриктуры запрещают брань, — строго и укоризненно посоветовал я. Судя по тому, как покраснел хранитель, вышло довольно убедительно.

Заходя в кладовку, я высокомерно фыркнул и подавил желание осмотреть полки, вместо этого коротко, но пристально сосредоточившись на замке́. Он оказался удручающе крепким приспособлением, и моих способностей взломщика на него явно не хватило бы. А вот у Тории в этой области намного больше навыков, и возможно у неё получится пробраться внутрь достаточно быстро. Кратко обследовав кладовку, я увидел в основном полки, забитые неизвестными банками без каких-либо полезных надписей. Зато заметил в тёмной нише внушительный сундучок. Он сам был заперт на замок, а значит представлял собой предмет особого интереса.

— Да направят тебя мученики, — сказал я, выходя, мрачному Халку, предположив, что Брюер мог бы придушить его до беспамятства, и тогда не пришлось бы его убивать.

По завершению писарских дел у меня оставалось два свободных часа до вечернего прошения. На пути к северному выходу из святилища мне пришлось подобострастно прошмыгнуть мимо восходящего Гилберта, который увлечённо беседовал с неизвестным мне просящим. Грязь на его сапогах и накидке говорили о недавнем прибытии. Это был крепко сбитый человек, явно гораздо более выносливый, чем это свойственно низшим служащим Ковенанта. Ещё необычнее смотрелась булава, висевшая на поясе, и подбитая кожаная туника, которую я заметил под накидкой. И хотя тёмно-серый цвет одежды и выдавал в нём просящего, но ясно было, что это ещё и солдат, и, судя по старым шрамам на макушке седой щетинистой головы, солдат с боевым опытом. Он говорил тихо, уважительно, и не разобрать, что именно, но ответ Гилберта понять было легко, в том числе и из-за скрытой тревоги, которую я в нём услышал.

— Она едет сюда?

Я как раз обходил их и смог уловить тихий ответ просящего, который тщательно старался говорить невыразительным голосом:

— Да, восходящий. Она прибудет завтра до полудня и попросит всех верующих этого священного города собраться и послушать её слова.

— По чьему приказу?

Зная, что задерживаться не стоит, я зашёл за угол и тут же остановился. Прижавшись к стене, я навострил уши и различил шелест пергамента или ткани, за которым последовал резкий звук сломанной печати и шорох разворачиваемого письма.

— Как вы видите, оно подписано всеми членами совета, — сказал просящий своим невыразительным голосом.

Затем наступила пауза, во время которой Гилберт неприлично фыркнул.

— Здесь она мало кого найдёт, — огорчённо пробормотал он.

Я заметил изменения в тоне солдата-просящего, осуждающие нотки, характерные для истинных адептов:

— Самозванец идёт не только за короной, восходящий. Если он победит, то Ковенант будет изменён до неузнаваемости. Капитан-причастник заверила меня, что у вас хватит мудрости понимать это.

Последовало короткое напряжённое молчание, во время которого Гилберт попытался, но так и не смог справиться со своим гневом:

— Вашему причастнику следует знать своё место, как и вам! — рявкнул он с грубостью, присущей мелким тиранам, которые осознали, что их власть под угрозой.

Солдат ничего не ответил, но я мог себе представить его пустое выражение лица — человека, на которого всё это не производит никакого впечатления. Гилберт глубоко вздохнул:

— Искателей соберут, — сказал он. — И можете забрать любого, кому хватит дурости шагнуть вперёд. Впрочем, их придётся убеждать.

— Те, чьи сердца поистине с Ковенантом, — спокойно ответил просящий, — всегда откликнутся на призыв, сказанный капитан-причастником Эвадиной Курлайн.

От этого имени мой лоб озадаченно сморщился, настолько оно показалось знакомым. Эвадина Курлайн? Неужели та самая неразделённая любовь лорда Элдурма?

Эхо резких шагов Гилберта заставило меня поспешить к выходу, не обдумав вопрос до конца. Правильнее было бы отправиться домой и рассказать мой план Брюеру и Тории, но святилище мученика Атиля манило слишком сильно. У меня уже вошло в привычку проводить часы перед вечерним прошением, скорчившись в кусте ежевики, где я мог наблюдать за Эрчелом. Я смотрел, как он, подобно всем работникам, приобретает привычки и перенимает мелкие ритуалы, и в моей голове медленно складывались разные части плана. Подчинение, сокрытие и допрос человека в таком месте, как Каллинтор, были связаны с кучей проблем, часть из которых я уже решил, а часть — нет. Но, как я только что подслушал, утром случится то, что сильно отвлечёт внимание. Все взгляды будут прикованы к загадочной причастнице Эвадине, а не к маленькому дровянику неподалёку от восточной стены, который несколько искателей навещали более одного раза в неделю.

«Мне нужна верёвка», решил я, глядя, как Эрчел мотыжит землю на турнепсовом поле со всей энергией, какую только можно ожидать от человека, который и дня в своей жизни честно не трудился. Связать его будет нелегко, но я знал, что ещё труднее будет выбить из него правду. Не так-то просто отличить честность от обмана, когда перед тобой опытный лжец, который отчаянно хочет спасти свою шкуру. Декин всегда мог развязать язык жертве, просто нагнав на него страху, но у меня такого дара не было. Чтобы Эрчел рассказал мне правду, придётся долго и вдумчиво причинять боль, и, к своему удивлению, я понял, что эта перспектива меня не радует.

— Герта, — прошептал я, вглядываясь через колючки ежевики, и подкрепил решимость воспоминанием об её руке, выскользнувшей из моей, когда арбалетный болт пригвоздил её к стене. — Юстан, Конюх… Декин. И я. — Я наполнил голову образами позорного столба, боли и вони, криками толпы и жутким знанием, что всё это не сравнится с грядущими мучениями. — Ты всё мне расскажешь, Эрчел, — выдохнул я. — Или я скормлю тебе твои пальцы, один за другим.

Однако, как это часто бывало в нашей юности, Эрчел умудрился испортить мои тщательные планы своими мерзкими аппетитами. Я заметил, как с момента прибытия рос его интерес к Улыбчивой Эйн, как он следил за ней взглядом, пока она таскала туда-сюда корзины. В Каллинторе редко встретишь такую душу, как она — всегда такая светлая и бесхитростная. Сложно было себе представить, что она совершила хоть что-нибудь, отчего ей пришлось просить убежища в этих стенах, но всё же она жила здесь. По большей части люди относились к ней снисходительно и с симпатией, но дружбы особо не водили. Следует отметить, что Эйн не очень-то умела общаться, только хихикала, произносила непонятную чепуху и выкрикивала названия различных существ, навстречу которым мчалась, явно надеясь подружиться.

— Привет, госпожа Трясогузка! — крикнула она сейчас и махнула рукой птице. Та вспорхнула на заборный столб, после чего улетела, недовольно чирикая, когда Эйн подбежала поближе и оказалась в нескольких ярдах от того места, где Эрчел неохотно ковырял землю.

Я не слышал, что он ей сказал, но этого хватило, чтобы быстро её заинтересовать. Эрчел украдкой подобрался к ней, и она не попыталась благоразумно уйти. Мои уши уловили что-то про детёнышей, Эйн радостно рассмеялась и явно пришла в полный восторг, когда Эрчел поставил мотыгу к забору, осторожно огляделся, не заметил ли кто, а потом повёл её прочь.

«Иди домой», сказал я сам себе, глядя на быстро удаляющуюся пару. Эрчел вёл Эйн к загонам для скота, где хрюканье и визги свиней и гогот гусей скроют любую шумиху. «План хорош, а ты не знаешь эту девочку. Иди домой, расскажи Тории и Брюеру их роли, и дождись утра».

Когда я вылез из куста ежевики и повернулся к дому, в голове всплыло одно воспоминание: о том, как Эрчел принёс в лагерь кошку. Он нашёл её во время вылазки на разведку возле постоялого двора — жалобно мяукающий комок мокрой шерсти. В лагере он неделями кормил её и лечил, пока она не выздоровела и не превратилась в очень красивую лоснящуюся кошку. Однажды он отнёс её в лес, и звуки, которые он извлекал из несчастного животного, мучая её до смерти, мне так не удалось окончательно забыть. Это длилось так долго, что Декин в итоге приказал Тодману прикончить её, чтобы мы могли наконец поспать.

«Просто кошка. Просто безумная девчонка, которую ты не знаешь. Иди домой».

Несомненная правда. Так почему же мои ноги повернули в сторону загонов для скота? Зачем пошли туда, вдоль длинных теней под заходящим солнцем? Зачем было наклоняться и доставать маленький замотанный в тряпку ножик, стоило лишь увидеть, как Эрчел ведёт Эйн в старую кирпичную лачугу с полуобвалившейся крышей? На некоторые вопросы нам не найти ответа. Возможно, это уроки Сильды и долгие годы терпеливой опеки заронили крупицу совести в мою душу. Или это было что-то более глубокое и менее восхитительное?

Глядя, как Эрчел заводит свою жертву в ту лачугу, я понял, что он наверняка с той же осторожной тщательностью заранее присмотрел это местечко, с какой я присмотрел дровяник, в котором собирался выпытывать из него правду. Сильно ли отличался его голод от моего? Он в той же мере оставался рабом своей жестокости, в какой я — рабом свой мести. Чувство узнавания поднимало настолько неудобные вопросы, что становилось почти болезненным, а именно боль всегда провоцировала меня к насилию сильнее всего на свете.

Когда закрылась дверь лачуги, я поднялся из своего укрытия за свинарником. Пригнувшись, бросился к ней, врезался плечом в старые трухлявые доски и отпрянул, поскольку они не поддались. Дверь оказалась заперта. Звуки борьбы и приглушённый крик изнутри распалили мой гнев, и я снова бросился на дверь. Дерево треснуло, старые петли взвизгнули, но дверь не сдавалась. Услышав резкий мучительный вскрик изнутри, я отступил на шаг и несколько раз пнул по доскам, целясь в протестующие петли. На этот раз дверь поддалась и свалилась в сторону, а я ворвался в лачугу, тут же замер от ужаса, и у меня перехватило дух.

— Он плохой, — сказала Эйн. Её заляпанное кровью лицо нахмурилось, скорее от досады, чем от гнева. Она подняла что-то тёмное и влажное, с чего капали красные капли, и с любопытством наклонила голову. Тогда я заметил у её ног отброшенную корзину, а потом взгляд остановился на маленьком серпе в другой её руке — сталь блестела в тех местах, где не была покрыта кровью. — Мама объяснила, как поступать с плохими мужиками.

Справа от меня раздался высокий, пронзительный крик, я крутанулся с ножом наготове и увидел в углу Эрчела. Его лицо побелело от шока и боли, ноги скребли по полу, а руками он вцепился в тёмное пятно между ног. Звуки из его разинутого рта быстро теряли бездыханную пронзительность, и скоро переросли бы в крики во всё горло.

Я бросился к сбитой с петель, но всё ещё по большей части целой двери и, как мог, прикрыл ею вход, а потом подполз к Эрчелу и зажал ему ладонью рот, оставив нос открытым.

— Он сказал, что тут лисятки, — продолжала Эйн весёлым, беззаботным голосом, разительно отличавшимся от тяжёлых хрипов, которые я удерживал во рту Эрчела. — Сказал, он думал, что их мама убежала и бросила их, и, может, я стану их мамой. Маленькие комочки рыжей шерсти, сказал он. — Потом в её голос закралась обиженная нотка. — Это оказалось неправдой. Он плохой.

— Да, Эйн, — согласился я, поставив колено на грудь Эрчелу, когда тот попробовал встать. Его переполняла сила повергнутой в ужас души, и нелегко оказалось заставить его лечь, но потеря такого количества крови неизбежно быстро пересилила его панику. — Он плохой.

Я всё удерживал Эрчела, приглушая рукой его крики, пока не почувствовал, что он обмяк, глядя вниз на красное пятно, расползавшееся по пыльному полу. Видя, что его глаза мутнеют, я схватил его за подбородок и потряс — в глазах тут же полыхнула смесь боли и, к моей радости, узнавания.

— А это можешь уже опустить, — сказал я Эйн, кивнув на капающий предмет, который она бесхитростно продолжала пристально разглядывать. Внезапно её присутствие в Каллинторе стало выглядеть гораздо более осмысленно.

— Всего один быстрый взмах. — С серпа, которым она взмахнула, мне на лицо полетели брызги. Она по-прежнему не отрывала взгляда от своего кровавого трофея. — И плохие мужики перестают быть плохими, как и говорила мама.

— Явно это мудрая и прозорливая женщина, — проворчал я. Эрчел подо мной содрогнулся в последних конвульсиях, а потом приглушённо, отчаянно всхлипнул.

От этого звука лоб Эйн обеспокоенно наморщился, губы изогнулись в смутном отвращении.

— Уже темнеет, — сказала она и отбросила капающий предмет на землю в угол, где тот влажно хлюпнул. — Восходящий Колаус ужасно рассердится, если я не подмету лестницу перед прошением.

— Тогда, Эйн, тебе лучше идти, — добавил я, а она подняла свою корзину и направилась к двери. — В конце дорожки стоит корыто. Перед тем, как идти в святилище, хорошенько сполоснись и смени одежду. Восходящий Колаус рассердится ещё сильнее, если ты появишься там в таком виде, не так ли?

Я хотел было предостеречь её, чтобы не болтала об этом происшествии, но засомневался, что она меня послушает. Она явно не видела в этом никакого преступления, как, скорее всего, и в других подобных случаях в своём прошлом, так зачем же держать его в тайне? Меня немного утешало, что в целом наши товарищи искатели не проявляли большого интереса к разговорам с ней. Но всё равно она рано или поздно наверняка весело выболтает всё какому-нибудь хранителю или священнику.

Взгляд Эйн темнел по мере того, как она разглядывала кровь, перепачкавшую её руки и рясу из грубой шерсти.

— Плохой мужик испачкал меня, — сказала она, после чего показала Эрчелу язык, отодвинула дверь и вышла наружу.

— В том-то и беда с кошками, Эрчел, — сказал я, убирая, наконец, руку от его рта. — У них есть коготки. — Он попробовал закричать, пока я вставал вернуть дверь на место, но получился лишь долгий жалобный стон.

Я опустился перед ним на корточки, держась подальше от растекающейся крови. Он постоянно переводил взгляд с меня на ножик в моей руке и обратно.

— О-о, на этот счёт не волнуйся, — сказал я, заворачивая маленький клинок в тряпку, а потом убрал его в потайной карман, вшитый в складки моей куртки из мешковины. — Он ведь мне уже не нужен, не так ли? — Я многозначительно глянул на его дрожащие руки в луже крови у его пояса.

— Здесь… — тихо прохрипел он, потом зашипел от боли и попробовал снова: — Здесь есть лекари…

Я уставился ему в глаза, увидев отчаянную просьбу.

— Да, есть. А в Моховой Мельнице лекари были? Я мало там пробыл, и сам не выяснил.

Его глаза закрылись, а с губ слетел несчастный стон. Последующие слова вырывались между скрежещущими вздохами, когда он пытался наполнить лёгкие, которые стремительно теряли способность исполнять свою работу.

— Ты всегда был… мстительным уёбком… Элвин.

Я пожал плечами и ухмыльнулся.

— С этим не поспоришь. — Заметив, что он стал меньше дёргаться, я пододвинулся ближе и отвесил ему пощёчину, от которой он открыл глаза. — Эрчел, у меня есть вопросы, которые требуют ответов. Сделай мне одолжение, не умирай прямо сейчас.

Его губы изогнулись в знакомой ухмылке, и он выдохнул:

— Вопросы? О чём?

— О всяком. Но начнём с очевидного. Это ведь был план Лорайн? Ты отнёс послание своему дяде, а он сказал людям герцога ждать нас на Моховой Мельнице. Так?

Из его рта донёсся резкий звук, похожий на кашель, и я понял, что Эрчел пытается смеяться.

— Ты же не… здесь… а, Элвин? — очередной приступ кашля-смеха. — Просто… призрак… пришёл меня помучить.

— Я здесь, ёбаный извращенец. Отвечай на вопрос. Это была Лорайн?

— Лорайн… — По его лицу промелькнула пародия на насмешливую улыбку. — Всё ещё сохнешь… по этой суке? Хоть ты и… призрак. Все мы видели… как ты вокруг неё вился… Жалкий ты… ублюдок… Стала бы она… смотреть на тебя… больше, чем… — он оскалил жёлтые зубы, — на полезного… пса.

— Пса, да? — Я приподнял бровь. — Но по крайней мере я пёс, у которого ещё остались яйца. — Мою весёлость поглотила внезапная волна ярости, рука схватила его за горло и крепко сжала. — Ты знаешь, где она. Говори.

Он закашлялся, брызнув красной слюной мне на запястье, и, собрав силы на злобный взгляд, выдохнул ответ:

— Если ты правда… здесь… приведи лекаря… и я расскажу… всё, блядь!

Мой гнев поостыл, быть может, от восхищения его силой духа. Каким бы жутким и извращённым существом он ни был, но даже перед лицом смерти ему хватало сообразительности торговаться.

— Слишком поздно, — сказал я, убирая руку, чтобы взмахнуть ею в сторону крови, которая уже растеклась до дальней стены. — Это уже не зашить.

Мне показалось любопытным, что Эрчел почти не отреагировал на неизбежность собственной смерти — только слабо застонал и уронил голову набок. Видя, как тускнеют его глаза, я снова хлопнул ему по лицу, не получив почти никакого ответа.

— Допустим, ты прав, — сказал я, схватив его за сальные волосы, чтобы голова не падала. — Я призрак. Я умер на Мельнице. Солдаты зарезали меня и Герту, мы даже из постели вылезти не успели. И она тоже здесь. Она хочет знать, почему ты нас предал. Эрчел, не умирай с обременённой душой, а не то её заберут Малициты. Облегчи её в завещании, и тогда отыщешь путь к Порталам.

Эрчел никогда не казался мне набожным, но тут к нему вернулись какие-то остатки жизни, поскольку надежда найдёт себе дорожку в любое, даже самое гнусное сердце.

— Завещание… — прошептал он. — Так за этим ты… здесь?

— Да. — Я наклонился поближе и заговорил спокойным, знающим тоном, каким мог бы говорить призрак. — Сними с себя бремя. Как бы то ни было, мы вместе бегали по лесу, как… — я чуть не подавился следующим словом, но сглотнул и выдавил его: — как братья. Мне больно думать, что твоя душа сгинет в вечных муках. Очисти её. Скажи, почему ты это сделал?

Он едва заметно дёрнул бровью и пожал плечами:

— Сокровища… она пообещала сокровище…

— Сокровище? — ошеломлённо переспросил я. — Что за сокровище?

— Клад Лаклана… Она знала, где его найти.

— Да ну? — Я отпустил его волосы и отодвинулся, чтобы смахнуть грязь с куртки. Клад Лаклана — это была старая байка, от которой в обычном случае я бы едко усмехнулся. Однако близость к кастрированному умирающему отбивает чувство юмора.

Лаклан Дреол был одной из легенд Шейвинского леса, тем, кем позднее стал Декин: королём среди разбойников. Вот только Лаклан не лелеял никаких претензий на знатность и довольствовался тем, что накопил огромную кучу награбленного. Другой аспект истории, отличавший его от Декина, заключался в том, что он не испытывал никакого желания делиться ни единой крупицей. Лаклан даже милостыню бедным не подавал. В истории говорилось, что жадность в итоге привела его к смертоносной подозрительности. Враги, как настоящие, так и вымышленные, выслеживались и убивались, а он становился всё более и более одержимым, стараясь удержать каждую украденную им безделушку. В конце концов даже его братья стали жертвами резни, когда Лаклан соскользнул за грань в полное безумие. Говорили, что он спрятал свои несметные сокровища где-то посреди скал и пещер западного побережья, завалил с ними самого себя и бредил в полной темноте, пока не умер на богатствах.

Байка интересная, и, на мой взгляд, обращать внимания на неё не стоило, как и на все подобные легенды об утраченных сокровищах. И всё же Эрчел со своими злобными родственниками, похоже, продали Декина за обещание об этом абсурдном мифе.

— Небось, и карту тебе нарисовала? — с отвращением спросил я.

— Он настоящий, клянусь! — проскрежетал Эрчел, содрогаясь от напряжения. Видимо, ему хотелось потратить остатки сил на это завещание, каким бы нелепым оно ни было. — Так сказал дядя… Семейная тайна, понимаешь… логово Гончей, вот где его найти…

Гончей? Это слово напомнило о чём-то глубоко в памяти, о словах, сказанных Декином много лет назад. Где Гончая преклонила голову.

— Что за гончая? — сказал я. — Что за логово?

— Старая история, которую… рассказывал дядя, — шёпотом прохрипел Эрчел. — «Однажды… мы отыщем логово Гончей. И тогда… мы завладеем всем ёбаным… лесом» … Наши предки ходили под Лакланом… Только не знали, где он его спрятал… Но… Декин узнал, Декин нашёл логово Гончей… Так он и собирался заплатить… за своё великое восстание. Он знал… а значит, знала и она. Вот только… когда всё закончилось, она всё сохранила… в тайне. Лживая, смертоносная сука.

Я сделал вздох, чтобы успокоиться — байки о сокровищах меня не убедили, но мне хотелось услышать больше про обманы Лорайн.

— Итак, — сказал я тоном призрака, — она предала вас, как предала нас всех?

Губы Эрчела снова изогнулись, на этот раз от гнева.

— Всё шло отлично… какое-то время. Весь лес был… наш. А потом… — Он оскалил зубы, дрожа от напряжения. — Она заставила своего ручного зверька, этого герцога, устроить ловушку. Позвала дядю… и всех наших... на встречу. Сказала, что собирается наконец… рассказать, где он… клад. — Лицо Эрчела снова обмякло, голова стукнулась об стену. Дыхание стало частым, и я понял, что ему осталось совсем немного. — Всё ложь… — прошептал он. — Там была, наверное… тыща уёбков, Элвин. Люди герцога, солдаты Короны… Пришлось оставить там дядю… Пришлось оставить всех…

— Лорайн, — настаивал я, и поднёс ухо поближе к губам Эрчела, с трудом выдерживая вонь от опорожнившихся внутренностей и прогорклого пота. — Она теперь с герцогом? Сидит подле него?

Лицо Эрчела скривилось в последней в его жизни улыбке.

— В его… постели. Но… скорее это он её шлюха, чем… она — его…

После этих слов Эрчел внезапно содрогнулся, согнулся пополам и исторг из внутренностей дурно пахнущую жижу. От вони я вскочил на ноги и отпрянул, глядя, как он содрогается в смертных конвульсиях. Он бормотал ещё какие-то слова, в основном бессмысленности вперемешку с жуткой бранью и жалобными мольбами. Мне бы наслаждаться, глядя на его страдания на пути к очень заслуженной смерти, но не получалось. Как я позднее понял, удовлетворение тогда отсутствовало в моей душе. Глядя, как он дёргается и бормочет, я чувствовал только растущее отвращение и нетерпеливо хотел, чтобы всё поскорее закончилось.

Только в самом конце я различил хоть какой-то смысл в его бубнеже, последний едва слышный скрежет:

— Декин… приказал тебе… убить меня… Так ведь, Элвин? Вот… почему…

А потом он умер. От вида обмякшего тела Эрчела, перепачканного кровью и грязью, моё отвращение начало сменяться печалью — словно где-то глубоко внутри зачирикала маленькая коварная птичка. Я сокрушил её гневом, нацепив на лицо маску мрачного удовольствия — хоть никто её и не увидел бы. С моих губ слетели напряжённые, сердитые, насмешливые слова, которых этот злобный садист так заслуживал:

— Пускай свиньи подавятся твоим ядовитым трупом, никчёмный еблан.

Она была высокой, на самом деле даже выше многих мужчин. Ты наверняка много слышал о её коже — белоснежной, как мраморная статуя, особенно на фоне атласной черноты волос. А ещё ты много слышал об изящных чертах её лица, и о том, как остроту скул сглаживал изгиб подбородка и полнота губ. Но всё это лишь подачки, которые нужны, чтобы угодить тем, кто требует эстетического совершенства от своих кумиров. Волосы у неё были тёмно-каштановые, а не чёрные, а кожа, конечно, светлая, но не бесцветная, особенно в минуты сильных эмоций, когда она напоминала раскалённую сталь. Но всё же при первой встрече с Эвадиной Курлайн меня поразила не столько её несомненная красота, сколько аура несравненной силы, которую она излучала, и, разумеется, голос. Этот чудеснейший дар требуется всем истинным мученикам.

— Не воображайте, будто я предлагаю награду, — сказала она тем чудесным утром собравшимся искателям убежища Каллинтора. Под безоблачным голубым небом приятный ветерок разогнал большую часть вони, свойственной всем городам, но ничуть не приглушал её го́лоса. Он доносился до всех ушей, звенел чисто, правдиво и повелительно. Во многом он казался резким отражением тихого, захватывающего говора Сильды. Но там, где Сильда могла вывести человека на путь к вере, Эвадина распахивала дверь и приказывала войти.

— Не обманывайтесь, будто я предлагаю что-то, кроме борьбы и крови, — продолжала она. — Поскольку это и есть война, а именно войны́ сейчас требуют от нас мученики.

От сильного ветра её щёки порозовели, и мне это очень понравилось. А ещё это развеяло любые сомнения в том, что именно эта Эвадина была получателем любовной корреспонденции лорда Элдурма. Увидев её сейчас, я понял, что слишком строго его судил, считая просто влюблённым дурачком, ведь его захватила женщина, которая, несомненно, поступала так со многими другими, даже не прилагая к этому усилий.

Эвадина Курлайн медленно повернулась, окидывая взглядом всю толпу. Низкое солнце отражалось на её доспехах. Даже мой неопытный глаз мог оценить, насколько дорого и искусно они сделаны: каждая пластина представляла собой идеальный стальной лист. Такому наряду наверняка позавидовали бы все увидевшие его рыцари, хотя на нём не имелось никакого узора, чеканки или раскраски, которую так любят аристократы. Доспех был полностью функционален, и выглядел элегантным благодаря точности и тех форм, для защиты которых он и создавался.

— И хотя мы, приверженцы Ковенанта, превыше всего любим мир, — продолжала она, и её голос чуть дрогнул, с несовершенством, выдававшим человека, который вынужден совершить нечто печальное, но неизбежное. — И ни одна душа, что следует примеру мучеников, никогда не пожелает причинить вред другому, но, братья и сёстры, знайте — сейчас мы стоим перед пропастью разрушения. Знайте, что Самозванец и его орда злодеев вцепились нам в горло, и в своей жадности и жестокости не пощадят никого. И поэтому, если вы не сразитесь, дабы защитить невинных, то они устроят резню. Сразитесь, чтобы защитить хотя бы священный Ковенант, который так долго давал вам укрытие.

— Пока что мы за это рвём жопы на работе, — пробормотала сбоку Тория. Мы с Брюером стояли в передних рядах толпы, и это место я выбрал в результате волнений, тревоживших меня всю ночь. Я ждал, пока небо полностью не потемнеет, а потом вытащил тело Эрчела из лачуги. Пришлось из-за этого пропустить вечернее прошение, но тут уж ничего не поделаешь. Конечно, моё отсутствие заметили, и последует какое-то наказание, но вряд ли изгнание, с учётом моей ценности для скриптория.

Чтобы переместить полуокоченевшее вместилище Эрчела в самый большой и густонаселённый свинарник, пришлось перетаскивать его через несколько стен, и это тяжёлое, вонючее дело подняло немалый шум среди поросячьих обитателей. Я сбросил Эрчела у западной стены, возле крытого загона, в котором спали свиньи, зная, что восходящее солнце не осветит его до полудня. К тому времени, если повезёт, вечно голодные боровы оставят от него лишь очередную груду костей среди объедков. Далеко не самая тщательная работа, но альтернатив у меня не было, поскольку под рукой не нашлось топора, чтобы разделать Эрчела на куски, которые удобнее было бы скрывать.

Я не рассказал Тории и Брюеру о своих приключениях, хотя они с лёгкостью прочитали моё настроение. Я всю ночь просидел в задумчивом, нервном молчании, и мысли постоянно возвращались у Улыбчивой Эйн и той истории, которую она наверняка вывалит из своего беззаботного рта. Декин убил бы и её. Тёмная мысль, но правдивая. Но тогда мне пришлось бы скормить свиньям два тела, а даже они, возможно, не настолько голодны.

Утром хранители созвали всех нас послушать слова леди Эвадины Курлайн, капитана-причастника новообразованной роты Ковенанта. Характер её миссии быстро стал очевиден, и это могло оказаться для меня полезным. Так что, когда она говорила в тот день, я не почувствовал какого-то большого прилива преданности. Ни к Ковенанту, ни, как ты, наверное, ожидал, к её прекрасной притягательной личности. Я и слушал-то лишь вполуха, постоянно обшаривая взглядом толпу и сражаясь с разбойничьим инстинктом бежать от неминуемой неприятности. Всегда оставалась возможность, что Эйн, какой бы дурочкой она ни была, просто забыла события прошлого вечера. И, может, ещё получится держаться первоначального плана: быстро и эффективно выгрести содержимое сундука в кладовке святилища, а потом просто уйти через ворота, на новые пастбища. В конце концов, дуракам свойственно надеяться.

А Эвадина Курлайн продолжала говорить, и голос звучал всё громче и неистовее:

— Король и Совет светящих постановили, что всякому, кто принесёт присягу на верность роте Ковенанта и встанет под её знамёна, будут прощены все преступления, предусмотренные указом Короны. По окончании службы им уже не придётся искать убежище в этом священном месте. Но это не награда, а всего лишь признание заслуг. Награда, друзья мои, уже заплачена вашим услужением этим любезным святилищам. Я всего лишь прошу вас отплатить хотя бы малую долю того безграничного дара, что представляет собой благодать Серафилей и пример мучеников, по́том на ваших лбах и кровью ваших тел, которые суть всего лишь сосуды для искуплённых душ. Присоединяйтесь ко мне!

Она протянула в сторону толпы руку в латной перчатке, а на её лице застыло выражение, которое напоминало бы отчаяние, если бы не сила, с которой она держалась.

— Присоединяйтесь к сражению и изгоните Самозванца в еретическую могилу, которой он и заслуживает! Битва на пороге! Уже сейчас, пока мы говорим, его орды приближаются к границам Альбериса. Но с вашей помощью, мои возлюбленные братья и сёстры по святому Ковенанту, мы обратим его в бегство! Огнём и кровью!

Несмотря на всю заразительную ярость её риторики, в тот момент её слова не произвели особого впечатления ни на меня, ни на Торию.

— Что ж, — фыркнула она, — звучит всё это пиздец как страшно.

Как и следовало ожидать, с Брюером всё вышло иначе, как и с многими из толпы. Последний призыв Эвадины Курлайн вызвал громкий гул одобрения, и даже несколько пылких криков. С дюжину, а то и больше, мужчин и женщин уже вышли вперёд, громко крича и воздевая руки, и пали на колени перед телегой, на которой она стояла. По одному взгляду на Брюера я понял, что ему не терпится к ним присоединиться: его влажные глаза были широко раскрыты, рот разинут, на лице почти такое же восхищение, как когда он слушал более проницательные проповеди Сильды.

— Что, уже в штанах поднапряглось? — спросила его Тория. — Быстро же ты забыл нашу мученицу.

В обычное время Брюер прорычал бы какое-нибудь возражение, но тут лишь равнодушно взглянул на неё и повернулся ко мне.

— Нас призвали, — сказал он. — Ковенант призывает нас, и мы должны ответить на зов.

— Нет, — возразила Тория, плотно скрестив руки. — Какая-то неизвестная нам сука призывает нас драться в битвах аристократов за них. — Её лицо помрачнело, а глаза опустились, и я знал, что это указывает на сдерживаемые эмоции. Однако, как бы мы ни препирались, Рудники и безумства побега связали нас троих, примерно, как общая кровь связывает семью. Желание Брюера пасть ниц перед этой набожной аристократкой было на взгляд Тории равносильно предательству.

— Вали, если хочешь, — сказала она, дёрнув головой в сторону растущей толпы добровольцев, окруживших телегу. — Больше мяса на молотилку.

Брюер пытался с ней поспорить, взывая к её разбойничьим инстинктам разговорами о добыче, которую можно набрать на поле боя, но в ответ получил лишь резкое возражение:

— Если сдохнешь, то уже ничего не соберёшь.

Я не принимал участия в их всё более ожесточённом споре, а мой настороженный блуждающий взгляд был прикован к восходящим Гилберту и Колаусу, целеустремлённо шагавшим по дороге к воротам с дюжиной хранителей за спиной. Колаус был старше, но менее авторитетным, и потому брёл следом за Гилбертом с обеспокоенно-потрясённым выражением на лице. Гилберт выглядел более серьёзным и сосредоточенным, и его лицо ещё сильнее посуровело, когда он углядел меня. Толпа продолжала гудеть, и громкие возгласы, обращённые к капитану-причастнику, сильно приглушили слова восходящего, но всё равно я их слышал с ошеломляющей ясностью:

— Элвин Писарь! Сдавайся правосудию Ковенанта! — В поведении Гилберта сквозила живая настойчивость, источник которой несложно было угадать: когда меня не станет, ему будет гораздо выдавать слова из завещания Сильды за свои.

Я тяжело вздохнул и обернулся, увидев ошарашенных Брюера и Торию, которые враз забыли о своём споре.

— Прости, — сказал я Тории, проскользнув мимо неё, и поспешил к шумной толпе добровольцев. — Считай свой долг оплаченным. В кладовке святилища есть сундук с замко́м, который стоит попробовать взломать, если тебе интересно.

— Элвин Писарь! — Ещё громче взвился голос Гилберта, пока я проталкивался вперёд. — Стой на месте! Тебе придётся ответить за труп! Ещё одного подельника Декина Скарла, по странному совпадению…

Я его проигнорировал, продолжая пробиваться через толпу тел в рубищах, а меня преследовали его слова, наполненные праведным осуждением:

— Я могу закрыть глаза на пару нарушений от искусного человека, но не убийство! Стой на месте, злодей!

Я оббежал стоявших на коленях добровольцев, окружавших телегу Эвадины Курлайн, и поспешил к покрытому шрамами просящему с булавой, который стоял позади вместе с парой десятков суровых людей в похожих нарядах. Все носили одинаковые тёмно-серые накидки поверх простых доспехов и разнообразное оружие, от мечей до арбалетов. Опознав во владельце булавы того же человека, которого я видел разговаривающим с Гильбертом накануне, я решил, что у него здесь больше всего власти, помимо леди Эвадины. Увидев его вблизи, я отметил, насколько неровный шрам на его коротко постриженной голове напоминает бледную трезубую вилку молнии, вытесненную на коже. Она изогнулась, когда он при моём приближении равнодушно приподнял бровь, и не особенно заинтересовался, даже когда я опустился перед ним на одно колено.

— Просящий, — начал я, но он тут же меня прервал:

— Для тебя сержант-просящий Суэйн, — коротко рявкнул он.

— Сержант-просящий, — повторил я, склонив голову. — Смиренно прошу принять меня на службу…

— Прекратить!

Я не поднял головы, когда немного запыхавшийся восходящий Гилберт остановился неподалёку. Пока священник обращался к сержанту, я постарался принять подобострастный и желательно набожный вид.

— Этот человек связан законом Ковенанта по обвинению в убийстве, и определённо не подходит для службы в роте, созванной под эгидой совета.

— Убийстве? — В голосе сержанта мелькнула нотка любопытства, от которой я поднял взгляд. Он критически смотрел на меня, как много раз делал Декин, обдумывая плюсы и минусы потенциального члена банды.

— Крайне жестокое убийство, — подтвердил восходящий, и махнул рукой хранителям: — Связать его и отвести в святилище…

— Стоять! — Голос сержанта-просящего Суэйна прозвучал не особенно громко, но с такой властностью, которая наверняка остановила бы любую послушную душу. Хранители не были настоящими солдатами, но отлично знали голос начальства. Когда они заколебались, я увидел, как на лице восходящего Гилберта появляется красный оттенок досады. Он снова было заговорил, но сержант ему не позволил:

— Кого ты убил? — спросил он, по-прежнему глядя на меня сверху вниз. — Не ври.

Это создало дилемму. Если бы я сказал правду, то, возможно, Эйн уже к ночи качалась бы в петле. Но, как я подумал, с учётом интереса Гилберта к моему исчезновению, он легко отмахнулся бы от грязных и неприкрытых фактов, назвав их ложью. К счастью, в этот момент убеждать в чём-либо мне надо было не его.

— Своего подельника, — ответил я сержанту Суэйну. — Он предал меня несколько лет назад. И ещё много плохого совершил, но это уже к делу не относится.

Суэйн с пониманием хмыкнул.

— Как ты его убил?

Я рискнул глянуть на Гилберта и увидел триумф на его лице. Конкретно эта деталь выставит меня в плохом свете, но альтернатив я не видел.

— Отрезал его хер и яйца, — сказал я с невыразительной улыбкой. — В лесу это было любимое наказание Декина Скарла для болтунов.

— Видите, — сказал Гилберт. — Это существо запятнает ваше знамя…

— Это знамя Ковенанта, восходящий, — перебил сержант, и суровости его тона хватило, чтобы остановить поток оскорблений Гилберта. Сержант снова задумчиво посмотрел на меня, а потом перевёл взгляд на Торию и Брюера, упавших рядом на колени.

— Вы двое — тоже яйцерезы? — вопросил он.

— Ни за что, просящий, — с поклоном заверил его Брюер.

— В своё время пырнула туда пару раз, — сказала Тория. — А вот отрезать их целиком никогда не получалось.

Я увидел на лице сержанта Суэйна смесь отвращения и удовлетворения, прежде чем он повернулся к Гилберту и склонил голову, скупо изъявив уважение.

— Восходящий, с сожалением вынужден вам сообщить, что этот человек, — он указал на меня, — был уже принят в роту до вашего вмешательства.

Игнорируя заикающиеся яростные протесты, сержант Суэйн обернулся и махнул своему товарищу в серой накидке — крепкому человеку с тяжёлым подбородком, почти такому же высокому, как Брюер.

— Клинок-просящая Офила, проводите этих троих в лагерь. Они присоединятся к вашему отряду. И хорошенько их охраняйте. — Когда нас повели прочь, он встал у меня на пути, сурово глядя мне в глаза. — Ты только что принёс присягу, яйцерез, — тихо сказал он. — Только нарушь её, и то, что ты сделал со своим давним другом покажется лёгкой щекоткой по сравнению с тем, что я сделаю с тобой. Ты принадлежишь роте Ковенанта, пока она, — он дёрнул головой в сторону Эвадины Курлайн, которая улыбалась, опуская руки к поднятым пальцам боготворящих добровольцев, — не решит, что ты свободен от своих обязательств. Или, — он улыбнулся мне такой же пустой улыбкой, как до этого я ему, — пока кто-то из отбросов Самозванца не выпустит тебе кишки, что, готов поспорить, пока намного более вероятный исход. Просто постарайся искупить своё бесполезное существование, забрав его с собой, ладно?

— Ты — встань за ним. — Мясистые руки клинка-просящей Офилы толкнули меня в стойку, и я оказался гораздо ближе, чем хотел, к воняющей по́том туше Брюера. — А ты, — сказала она, направляя Торию за моей спиной, — встань за этим.

Я почувствовал, как Тория ощетинилась от прикосновения крупной женщины и убрал ладонь с рукояти секача, чтобы успокоить её, похлопав по плечу. Три дня солдатской дисциплины начинали уже раздражать её бунтарский от природы дух, а мы не могли себе позволить никаких неприятностей, по крайней мере пока рота Ковенанта стояла лагерем под стенами Каллинтора.

В общей сложности более трёх сотен искателей шагнули вперёд в ответ на призыв к оружию, провозглашённый леди Эвадиной, которую теперь называли либо Помазанной Леди, либо Святым Капитаном. От этого священный город лишился значительной части своих рабочих, и четырём восходящим пришлось попросить роту остаться хотя бы на неделю, чтобы убрать последнее зерно, а иначе с наступлением осени им пришлось бы голодать. Как следствие, рота проводила полдня на полевых работах, а вторую — на муштре. Это требовало часами терпеть сердитый нрав бывалых солдат — те пытались научить основам своего мастерства новичков, большинство из которых всю свою прошлую жизнь сознательно избегало войны и её многочисленных лишений.

— Голову ниже, — скомандовала Офила, пригибая голову Тории, пока та не коснулась моей спины. — Если не хочешь получить стрелу в глаз. Самозванец нанял целую роту еретиков-лучников, и будь уверена, своё дело они знают.

— А как же мои глаза, просящий? — вопросил я, кивнув на Брюера. — Он, конечно, ломовая лошадь, но не настолько большой, чтобы закрыть меня.

— Так научись пригибаться, — пробормотала Офила. Я отметил, что самые её полезные и подробные советы были адресованы Тории, а остальным приходилось довольствоваться лишь простейшими инструкциями.

Я поморщился оттого, что Брюер ткнул меня в подбородок тупым концом семифутовой пики.

— Ломовая лошадь, — прорычал он.

— Хватит ныть! — рявкнула Офила. — Смотреть вперёд!

Она ещё несколько раз нас подтолкнула, наконец, удовлетворённо хмыкнула, шагнула назад и обратилась к дюжине добровольцев, хаотично стоявших рядом:

— Эй, вы, становись рядом с этими тремя, в том же духе. Впереди пики, дальше секачи, последние кинжалы. Живо, живо! Не думайте, будто отбросы Самозванца дадут вам время прохлаждаться.

Раздражающе много времени ушло на то, чтобы тычками и криками выстроить нас в некое подобие порядка. По одному взгляду на лицо Офилы я понял, что её серьёзное уныние — не просто притворство, чтобы заставить нас трудиться сильнее. Говоря прямо, мы были не солдатами, а толпой преступников. Некоторые добровольно служили делу Ковенанта, а многие нет, хотя мы и притворялись, что это не так. Она и другие настоящие солдаты этой роты знали, что у этой кучки дилетантов мало шансов устоять перед решительной атакой ветеранов. Разумеется, всё это интересовало меня лишь постольку поскольку, раз уж я не собирался и за версту приближаться к полю боя, но всё же почувствовал некую симпатию к её оправданным опасениям.

— Это называется «забор», — сказала Офила и развела руки, словно охватывая всю широту наших нестройных рядов. Самые высокие с пиками стояли впереди — этой судьбы я умудрился избежать, стараясь всегда оказываться позади любой толпы, сутулясь и подгибая колени. Впрочем, второго ряда избежать не удалось, и в руки мне сунули секач — это крепкое, но неудобное оружие представляло собой грубо выкованный широкий клинок из стали на четырёхфутовом ясеневом древке. Тория и другие, кто ростом поменьше, составляли третий ряд. Их вооружили разнообразными ножами, тесаками и кинжалами, а ещё множеством деревянных колотушек, назначение которых от меня ускользало.

— Когда я кричу «ставь забор», вы становитесь в такое построение, — продолжала Офила. — Стройтесь как следует, и оно спасёт вам жизнь. Ни один всадник не атакует хороший забор, и нет силача, способного через него прорубиться.

С этими словами она разогнала нас обратно в беспорядочную шеренгу и крикнула: «Ставь забор!». Как несложно представить, с первой попытки получилось так себе, и дальнейшие усилия этим всё более тяжёлым днём принесли лишь относительное улучшение. От отчаяния цвет широкого лица Офилы с волевым подбородком сменился с тёмно-красного на бледно-розовый. Свои обязанности она выполняла с похвальным упорством, и, что любопытно, без сквернословия, которое я уже привык ожидать от солдат. Впрочем, небрежная жестокость, тоже ожидаемая, присутствовала в полной мере.

Кулак Офилы с суровым резким звуком соприкоснулся со скулой особенно вялого парня, в котором я смутно узнал гончара, служившего в святилище мученицы Меллайи. Он не только вечно последним ковылял на своё место во втором ряду, но на этот раз ещё умудрился так дёрнуть своим секачом, что оставил скверный порез на руке пикинера перед собой.

Офила перешагнула через бесчувственное тело гончара, лежавшего ничком в грязи и впервые на моих глазах едва не произнесла бранное слово:

— И запомни, ё… — Она прикусила язык и сделала глубокий вдох. Я поймал себя на том, что заворожённо смотрю, как меняются оттенки её лица, пока она старается успокоиться, и задумался, сколько ярости эта женщина сдерживает внутри себя.

— Это вам не какой-то лицедейский фарс, — наконец, медленно прорычала она. — Либо вы научитесь, либо сдохнете, а от трупов Ковенанту никакого прока.

В этот момент застонал гончар, и этого, видимо, хватило, чтобы пригасить пламя в груди Офилы. Она, моргая, глянула на него и тихонько вздохнула.

— На сегодня хватит. Ты, — приказала она раненому пикинеру, — ступай в палатку лекаря, пусть там тебя заштопают. Ты, ты, и ты. — Её палец указал на Брюера, Торию и меня, а потом она ткнула носком сапога по заднице павшего гончара. — Возьмите этого.

Когда мы втроём подошли подобрать обмякшего и стонущего мастера, Офила тихо добавила:

— Скажите просящему Делрику, что на мой взгляд лучше бы ему найти причину, по которой надо освободить его от дальнейшей службы в этой роте.

Просящий Делрик единственный из всех священников роты Ковенанта не носил доспехи и оружие. Ростом он был почти с Брюера, но совсем не такой здоровенный. Намного старше большинства людей в лагере, с глубокими морщинами на лице, да ещё и с седыми волосами. Как любой молчаливый от природы человек, он говорил короткими рублеными фразами, и за все те годы, что я его потом знал, не проронил ни слова больше необходимого.

— Поколет, — предупредил он пикинера с порезанной рукой, и приложил к его ране тряпку, пропитанную уксусом и известью. Тот стиснул зубы и зашипел от боли, а потом чуть не отдёрнулся, но замер, когда просящий Делрик рявкнул: — Тихо.

Мы положили почти бесчувственного гончара на одну из свободных кроватей в палатке и подождали, пока Делрик чистил и зашивал рану пикинера. Его руки, штопавшие края раны точными, но быстрыми взмахами иглы и нитки, двигались с уверенностью, которую я раньше редко встречал. По завершении он ничего не сказал, отправив пикинера прочь после того, как тот осушил полкружки эля, чтобы смягчить боль.

— Офила, — произнёс Делрик, наклонившись, чтобы рассмотреть фиолетовый синяк, закрывавший щёку гончара. Похоже, именно такой удар играл роль чего-то вроде подписи для клинка-просящей, и я решил, что никогда не позволю так расписаться на моём лице.

— Да, просящий, — сказал я. — Она попросила передать вам, что, по её мнению, он плохо подходит для солдатской службы.

Делрик тихо хмыкнул себе под нос, потом закатал рукава и штаны гончара, чтобы посмотреть на его суставы.

— Костяная лихорадка, — сказал он, едва взглянув. — Не сможет драться. Маршировать. Я отошлю его. Передайте ей.

— Передадим, просящий. Мы, э-э… — я обменялся взглядом с Торией и Брюером, — тоже получили сегодня несколько ударов. Конечно, ничего такого, чего не вылечит стакан-другой бренди…

— Вон. — Делрик указал на полог палатки и пошёл к столу, на котором стояла ступка с пестиком. Нас он больше не удостоил и взглядом, не говоря уже о словах.

— Жадный старый гад, — проворчала Тория, как только мы вышли наружу. — Сколько лет я уже в рот не брала ни капли хорошей выпивки. А в этом городе одна моча.

— И всё же, — сказал я, — я бы не отказался от бутылочки-другой сидра, когда закончишь с вечерней работой.

Она сердито посмотрела на мою ухмылку. Как писарь, которому решительно отказано как в доступе в скрипторий восходящего Гилберта, так и в пределы города, я был избавлен от ежедневной работы на полях. Поэтому вечера я проводил, стараясь уклониться от многочисленных заданий по поддержанию порядка солдатского лагеря. Вместо этого я находил уединённое место и продолжал расшифровку завещания Сильды.

Когда Тория и Брюер влились в толпу усталых людей, ковыляющих к городским воротам, я после разумных поисков оказался в тени старой ивы, ветви которой опускались прямо в быстрый поток. И только собрался разложить письменный столик, как заметил знакомую стройную фигуру дальше на берегу. В кои-то веки Эйн выглядела не по-детски: сурово нахмурилась, сосредоточившись, и медленно заходила в воду. Она подобрала халат до пояса, и я невольно задержался взглядом на бледной коже её бёдер. Зайдя в воду на несколько ярдов, она остановилась и замерла, вглядываясь в бурное течение. Так она простояла некоторое время, явно не обращая внимания на прохладу, а потом по-кошачьи быстро бросилась в ручей и спустя удар сердца триумфально вынырнула, схватив обеими руками большую извивающуюся форель.

— Здоровенная! — воскликнула она мне. Улыбка ярко сияла посреди потоков воды, стекавшей по её лицу. Я прошёл по берегу и остановился, со смешанными чувствами глядя на её счастливое лицо.

— Да уж, — сказал я, оглядываясь в поисках каких-нибудь упавших веток. — Ты почисти её, а я разведу костёр.

— Я слышала, как Святой Капитан говорила, — неразборчиво проговорила Эйн, высасывая мясо из жареной форельей головы. — Хотела послушать ещё, как она говорит. Мне от неё так радостно на душе. Она очень красивая. Как думаешь, она разрешит мне её поцеловать?

Я удивлённо посмотрел на неё. Глаза немного щипало от дыма маленького костерка, который я развёл на берегу. Быстрота и ловкость, с которой Эйн почистила форель, говорила о мастерстве и привычке. Потом она насадила рыбу на раздвоенную ветку и пожарила над огнём. Эйн постоянно поворачивала её, чтобы форель готовилась равномерно, и посолила мясо солью из мешочка на поясе. Какие бы болезни не поразили её разум, некоторыми полезными навыками она всё-таки обладала.

— Очень сильно сомневаюсь, — сказал я.

— Тогда просто коснуться её волос. Это же нормально?

— На самом деле нет. И лучше тебе даже не спрашивать о таком.

— Ох. — Эйн немного подулась, а потом пожала плечами и снова занялась рыбьей головой. Я некоторое время смотрел на неё, и наконец решился задать вопрос:

— Ты говорила кому-нибудь о плохом мужике?

— О, да. — Она съела с головы всё мясо, включая глаза, которые, причмокнув, отправила в рот и проглотила, словно это ягоды, а потом бросила костлявые останки в огонь и слизала жир с пальцев. — Восходящий Колаус расстроился, что я опоздала на прошение, и на следующее утро спросил меня об этом. Я рассказала ему о плохом мужике, а потом рассказала восходящему Гилберту.

— Гилберту?

— О, да. Восходящий Колаус сразу отвёл меня к нему, пришлось и ему рассказать.

Я скривился и пошевелил костёр длинной палкой.

— Не сомневаюсь, что восходящий Гилберт весьма заинтересовался.

— Да. — Эйн рыгнула. — И дал мне целый мешок каштанов за мою… — она нахмурилась, и на гладком лбу появилась небольшая морщинка, — …прямолинейность, что бы это ни означало.

— То есть за честность и полноту твоих слов. Эта черта нередко делает тебе честь, Эйн. Но не всегда.

— Стриктуры велят всегда говорить правду. — Она наклонила голову и чопорно посмотрела на меня. — Поэтому я никогда не вру. И тебе врать не стоит.

— Не обязательно врать. Просто не говори всем подряд обо всём, что случилось. Особенно здесь.

— Почему?

Я ткнул палкой горящую ветку, пытаясь придумать ответ, который она могла бы понять.

— То, что случилось с плохим мужиком — ты ведь уже делала такое?

— Бывало. — Угрюмо и неохотно проговорила она. — Но все они были плохими, даже когда их жёны говорили, что это не так. Все они врали. Врать плохо.

Её голос прозвучал намного жарче, а глаза расфокусировались. Я решил, что уместнее будет сменить тему:

— Ты очень хорошо приготовила эту рыбу, — сказал я, и к счастью, от этих слов на её лицо немедленно вернулась улыбка.

— Мама научила. Мама отлично готовила. Все так говорили. Она многое умела готовить, и я тоже.

— Это… интересно, Эйн. Идём. — Я поднялся на ноги, и подавил желание протянуть ей руку, поскольку не знал точно, не вобьёт ли она себе в голову, что нужно оттяпать мне палец-другой. — Надо поговорить с одним человеком.

Сержанта-просящего Суэйна я нашёл погружённым в беседу с капитаном возле небольшой палатки, установленной сразу за пикетами на северном краю лагеря. Непримечательная палатка и отсутствие свиты слуг отличали леди Эвадину от других аристократов. Она даже сама ухаживала за двумя боевыми конями. В отличие от простой палатки, эти животные были ясным свидетельством богатства — один чёрный с белым пятном на лбу, другой серый в яблоках со шкурой цвета полированной стали. Воплощение военной силы, оба по меньшей мере восемнадцати ладоней в холке, агрессивно скалили зубы и били копытом, если к ним подходил кто-либо, кроме владелицы.

Я стоял с Эйн на почтительном расстоянии, пока сержант с капитаном продолжали свой разговор. Эйн с неприкрытым восхищением уставилась на леди Эвадину, а я же отводил взгляд, стараясь не выдать того факта, что очень хочу расслышать каждое слово. Мне удавалось уловить лишь несколько предложений, в основном от Суэйна, а не от аристократки, которая говорила тише.

— … месяц, по меньшей мере, — говорил он рубленым голосом, чтобы скрыть эмоции, но я услышал нотку беспокойства.

Из ответа леди Эвадины я мало что различил, помимо упоминания «Шалевеля» и отсылки к «тридцати милям». На это Суэйн мрачно ответил:

— Сомневаюсь, что этот сброд в состоянии маршировать строем тридцать миль…

Я знал, что Шалевель это река, по которой проходила большая часть границы между герцогствами Альберис и Альтьена. Из речи леди Эвадины в Каллинторе стало ясно, что орда Самозванца посягает на сердце королевства, предположительно с намерением ударить по Куравелю, столице Альбермайна и древнему трону династии Алгатинетов. Я сомневался, что король Томас со своим двором захотят оказаться в осаде, и можно предположить, что они, как и полагается особам королевской крови во время бедствий, уже спешно выдвигаются в более безопасные места. Хотя Самозванца это не переубедит. Ведь если Куравель с королевскими дворцами, складами и ростовщиками окажется в его руках, то и его притязания на трон наконец-то обретут какую-то осмысленность.

— Яйцерез, чего тебе?

Грубый вопрос Суэйна прервал мои рассуждения, заставив меня опустить голову ещё ниже, прежде чем я решился взглянуть на его суровое презрительное лицо.

— Важный вопрос, сержант-просящий, — сказал я, посмотрев на Эйн, которая лениво проводила пальцем по волосам, не отрывая взгляда от леди Эвадины.

— Вашим отрядом командует клинок-просящая Офила, — рявкнул Суэйн и махнул нам убираться. — Говори с ней.

— Сержант, всё нормально, — сказала леди Эвадина, улыбнувшись мне, и поманила к себе. — Иди сюда, солдат. Как тебя зовут?

Дорогой читатель, не так уж часто я смущаюсь или теряюсь в присутствии аристократов. Этот миг оказался единственным исключением. Леди Эвадина Курлайн обладала пристальным взглядом, который многие описали бы как «пронзительный». К нему добавлялось то сбивающее с толку чувство, которое возникает вблизи человеческого создания, одарённого разновидностью красоты, присущей обычно статуям или картинам. И хотя сегодня она была не в доспехах, а в простой рубашке и тартановых брюках, но всё равно неизбежно производила впечатление. Я не питал сомнений в том, что эта женщина отлично знает, как она выглядит, и какой эффект оказывает на окружающих. Как и у Лорайн, внешний вид был ещё одним оружием в её снаряжении, хотя и применялся для иных целей. А ещё со временем я понял, что обескураживающе пронзительный взгляд, который она бросала на тех, кого встречала, являлся преднамеренной уловкой, поскольку их реакция многое ей говорила.

В моём случае я в ответ просто смотрел, не отводя взгляда, но моментально придумать, что сказать, уже не мог. Её лицо захватило меня, всего лишь на миг, которого хватило, чтобы составить впечатление об этой женщине, как и она составила впечатление обо мне. В тот момент я получил о ней лишь незначительное представление, но этого оказалось достаточно, чтобы убедить меня в двух важных вещах: ей нельзя лгать, и сама она лгать не станет.

Я снова поклонился, нарушив обоюдное изучение.

— Элвин, миледи. Элвин Писарь.

— Она «капитан», невежда, — прорычал Суэйн.

Впрочем, леди Эвадина не обиделась.

— Писарь? — переспросила она. — Это фамилия или профессия?

— Профессия… капитан. Фамилии у меня нет.

— По всей видимости, он работал в скриптории Гилберта, — сказал Суэйн. — Пока не убил человека, чудовищным образом, меньше недели назад. А ещё один из немногих оставшихся в живых головорезов из шайки Декина Скарла. Несомненно, весьма кровавый человек.

— Тем, кто встаёт под наши знамёна, прощаются все грехи, — с лёгким упрёком сказала аристократка. — А теперь… — я снова застеснялся под её пристальным взглядом, — Элвин Писарь, что привело тебя к моей палатке?

Я отважился снова взглянуть на её лицо и увидел только искренний интерес и ни следа отвращения или осуждения, которых ожидал. Приглушив кашель, я повернулся и указал на Эйн:

— Ей нельзя оставаться здесь, капитан.

В ответ на их внимание, Эйн сцепила руки за спиной, отвернулась, и румянец залил её щёки. Это, разумеется, производило весьма обманчивое впечатление. Я наблюдал, как Суэйн долго оценивающе смотрел на неё, и заметил в его выражении лица слабый отблеск чего-то. Быть может, вожделения, или просто эхо давно сдерживаемых и редко вызываемых чувств.

— Любой солдат, поднявший руку на другого, — сказал он, подчёркнуто отвернувшись от девушки, — во гневе, или из плотского интереса, будет выпорот и изгнан из этой роты. Насильников повесят. И ты, и остальные негодяи слышали это в первый день, как только вас включили в списки.

— Сержант, со всем уважением, но вопрос не в тех руках, которые кто-то поднимет на неё. — Я отважился снова взглянуть на них и увидел на их лицах одинаковое недоумение. — Я знаю, кем она кажется. Но она не такая. Не в полной мере.

Я набрался мужества и посмотрел в глаза Эвадины Курлайн, стараясь говорить почтительным тоном, но в то же время наполняя его твёрдой убеждённостью:

— Капитан, я убеждён, что сержант Суэйн принял меня в эту роту, потому что вам нужны опасные души, которые при необходимости без колебаний смогут пролить кровь. Он назвал меня кровавым человеком, кем я и был в своё время. Так прошу вас, поверьте слову этого кровавого человека, что Эйн не нужна защита. Этой роте нужна защита от неё. Ради нас, и ради неё самой нужно отправить её обратно в Каллинтор.

— А в чём именно заключается опасность? — спросил Суэйн, и многочисленные морщины на его лбу сбились в кучку от сомнений и удивления.

Я замялся, не желая целиком рассказывать о нашем совместном преступлении, и попытался сформулировать наиболее эффективную ложь. Однако у Эйн был острый слух, и она захотела помочь:

— Я отрезала орехи плохому мужику, — весело пропищала она и немного изогнулась, робко посмотрев на леди Эвадину — ни дать, ни взять, маленькая девочка, ожидающая награду за хорошо выполненную работу по дому.

— Ох, — понимающе проворчал Суэйн. Его лицо презрительно смягчилось. — Так значит, это она — настоящая яйцерезка?

Я неуютно вздохнул. Под неотрывным взглядом капитана я почувствовал, что способности к обману вероломно меня покинули.

— Выкладывай! — потребовал Суэйн. — Я уже наслушался твоих врак.

— Она ему отрезала, — сказал я. — А я держал его и заглушал крики, пока он не истёк кровью. Всё остальное, что я рассказывал, было правдой. За ним был должок, так что это стало… удачным стечением обстоятельств.

Я попробовал улыбнуться, но упорное осуждение на лице сержанта быстро стёрло улыбку. В отличие от него леди Эвадина смотрела скорее печально, чем неодобрительно, и, хмуро покачав головой, спросила:

— Эта девушка тебе родня?

— Нет, капитан. Просто… новообретённый друг.

Она наклонила голову, прищурив глаза, и пронзительный взгляд кольнул ещё немного глубже. Я знал, что за этими глазами кроется вопрос, который говорил о том, что эта женщина далеко не наивна и уже оценила мой характер. «Почему ты просто не убил её?». Это было бы сравнительно несложно. Несмотря на смертоносность, Эйн была ещё и доверчивой душой, а я не давал ей повода меня бояться. Я мог бы отвлечь её, взволнованно указав на птицу или белку, и быстро перерезать ей горло, когда она обернулась бы посмотреть. Несколько камней на тело, и ручей стал бы её могилой. Я мог бы, легко. Но не убил.

На лбу Эвадины Курлайн появилась тонкая чёрточка — то ли замешательство, то ли удовлетворение, я не понял — и исчезла, когда она моргнула и перевела взгляд на Эйн, улыбаясь и протягивая руку.

— Иди сюда, дитя.

По мере того, как Эйн подходила ближе, её застенчивость сменялась сначала нетерпением — лицо стало счастливым, как у девочки, дождавшейся желанного внимания — а затем чем-то совершенно иным. Это случилось, когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки от капитана — девчачье выражение мгновенно слетело, оставив лишь чистое восхищённое обожание. Чавкнула грязь, куда Эйн непрошено рухнула на колени, протягивая дрожащие руки к пальцам, которыми леди провела по мягким каштановым локонам её волос.

— Ты, — сказала Эвадина, — очень красивая душа, сестра моя.

И Эйн зарыдала. Из неё без предупреждения хлынул, заливая глаза, водопад слёз и полился по лицу, быстро скривившемуся в гримасу скорби и боли. Она скорчилась, закрыв лицо руками, и несколько раз громко, конвульсивно всхлипнула. Капитан села рядом с ней на корточки, поглаживая руками содрогавшуюся спину девушки.

Перемена в Эйн оказалась настолько резкой, что я невольно отпрянул, а мой разум наполнился ощущением, которого я не чувствовал уже много лет. Его источник пришёл на ум не сразу: тот миг на дороге, когда цепарь упомянул Конюха. И тогда я знал, что стал свидетелем чего-то, далеко выходящего за рамки нормального, и знал это сейчас.

— Да, — пробормотал сержант Суэйн, — тут есть, на что посмотреть.

Повернувшись, я увидел, что он разглядывает леди и плачущую девочку глазами человека, который видел такое и раньше, но никогда не устаёт от этого зрелища.

— Тс-с-с, — сказала леди, тихонько похлопывая Эйн по плечам, и подняла её.

— Я не хотела… — плакала Эйн, широко раскрытыми глазами глядя на лицо Эвадины. — Мама сказала, что так надо, а иначе я буду как она… Буду грязной, как она…

— Твоя душа чиста, — заверила её Эвадина. — Я вижу это. Она так ярко сияет.

Эйн всхлипнула, и на её губах появилась отчаянная улыбка.

— Значит, Малициты меня не заберут?

— Нет, дитя. — Эвадина крепко обняла Эйн, положив подбородок на голову девушки. — Серафили никогда не оставят такую душу, как твоя. — Она обнимала Эйн, пока рыдания не утихли, и тогда, наконец, отпустила её и убрала промокшие от слёз волосы с её лица. — И вот, твой друг считает, что тебе здесь не место. Он прав?

— Нет! — Эйн яростно затрясла головой, не отрывая глаз от Эвадины. — Я всегда буду только здесь, моя госпожа!

— Достаточно простого «капитан». — Эвадина улыбнулась, щипнула Эйн за подбородок и поставила её на ноги. — Сержант, вы донимали меня, чтобы я нашла себе пажа, — сообщила она Суэйну. — Пожалуй, я нашла.

Суэйн почтительно склонил голову.

— И это прекрасный выбор, капитан.

— Благодарю, Элвин Писарь, — сказала мне Эвадина. — Твоя забота о товарищах по оружию делает тебе честь.

Я чувствовал себя неуютно оттого, что сейчас произошло, и потому не сразу поклонился в ответ, осознав при этом, что отступил ещё на несколько шагов назад. Желание убраться отсюда стало таким же сильным, как и подозрение, что эта женщина, если б захотела, могла бы проделать со мной то же самое, что только что проделала с Эйн.

— Пойдём со мной, — сказала ей Эвадина, ведя её под руку к двум пасшимся поблизости боевым коням. — Хочу познакомить тебя с новыми друзьями.

Кивнув сержанту, я развернулся, чтобы уйти, но остановился, когда он пробурчал приказ подождать.

— Сержант?

— Завтра после тренировки ко мне, — дал он указание. — Нужно заняться учётными книгами роты. У парня, который ведёт записи, рука такая, что строчки похожи на следы пьяной пчелы.

Он развернулся и зашагал прочь, не сказав больше ни слова. Я же поспешил в другую сторону, бросив напоследок взгляд на Эйн и Эвадину. Девушка смеялась, протягивая горсть овса серому коню, а чёрный тихонько обнюхивал её плечо.

«Когда будем на марше», решил я, шагая прочь. «Когда будем на марше, шанс обязательно выпадет».

Спустя ещё неделю рота Ковенанта маршировала прочь от Каллинтора. К тому времени рубища нам сменили на более прочную одежду — шерстяные штаны, рубахи, и кожаные куртки, пошитые каллинторскими портными. Некоторым даже досталось своего рода военное снаряжение. За день до выхода сержант Суэйн отдал мне мешок, набитый рукавицами из свиной шкуры, и приказал раздать их моему отряду.

— Нехорошо идти в битву с голыми руками, — фыркнул он. В его отношении ко мне я заметил лишь лёгкое потепление и решил, что это награда за безупречное ведение учёта.

Его описание почерка предыдущего служки оказалось, пожалуй, даже слишком лестным. Ротные книги учёта численности, снаряжения и, самое интересное, платёжные ведомости были наполнены корявыми, едва читаемыми каракулями, которые безмерно оскорбляли мою писарскую гордость. И потому я сначала без приказа скопировал все существующие книги, и только после этого стал вносить новые записи. Благодаря этому открылось мошенничество моего предшественника касательно продуктовых запасов, приличную часть которых он тайно продал встречным, которых на дороге ходило всё больше и больше. Люди, убегающие от войны, часто голодны и готовы платить непомерно высокую цену за самые элементарные продукты питания.

То, как поступил Суэйн с вороватым служкой, на какое-то время приглушило мой интерес к платёжным ведомостям. Раздев донага, сержант привязал его к дереву и отвесил тридцать ударов хлыстом по спине и заднице. После этого истекающего кровью полумёртвого бедолагу выгнали голым из лагеря, проинструктировав хранителей на воротах Каллинтора, что пускать обратно его нельзя. Я решил, что сейчас он уже, наверное, скончался от потери крови.

— Что ж, наверное, это лучше, чем ничего, — сказал Брюер, сжимая руку после того, как натянул одну толстую рукавицу. — Но всё равно, мне бы лучше кирасу и шлем. Или хотя бы кольчугу.

— Предполагается, что они будут дожидаться нас на сборах, — сказал я. — Капитан только вчера получила от совета письмо об этом.

Я говорил немного язвительно, частично от усталости после двадцатимильного перехода на восток, а ещё оттого, что это правда. Леди Эвадина вела постоянную оскорбительную переписку с Советом светящих. Её письма были наполнены вежливыми, но настойчивыми требованиями дополнительного оружия, доспехов и, главное, рекрутов. Пока что единственным ответом ей стала короткая записка, подтверждающая, что партия доспехов уже отправлена и будет доставлена, когда рота соединится с королевским войском.

— А ты как будто ждёшь не дождёшься, — пробормотала Тория. — Не терпится сразиться со злодейской ордой Самозванца?

— А как же иначе? — спросила Эйн неодобрительным тоном, которым говорила в редкие моменты раздражения. У неё вошло в привычку сидеть с нами по вечерам у костра, когда заканчивались её обязанности у капитана. С того дня, когда Эйн рухнула на колени перед нашей помазанной предводительницей, её поведение стало более последовательным в части жизнерадостности, и она лишь изредка скатывалась в бессвязную болтовню с пустыми глазами. Впрочем, открытым оставался вопрос, освободилась ли она от своих оскопительских привычек.

— Капитан Эвадина говорит, что все они злодеи и еретики, — Эйн, изогнув бровь, посмотрела на Торию. — Мы сослужим Ковенанту великую службу, когда убьём их всех.

— Или, — возразила Тория, едко улыбнувшись, — мы сослужим огромную службу воронам, когда они будут пожирать то, что оставит от нас Самозванец.

— Победа неизбежна, — крикнула Эйн, её тон опасно накалялся. — Капитан предвидела это. Она мне сказала.

— Ой, пускай предвидит мою пердящую жопу…

— Тория, — рявкнул я, посмотрев ей в глаза, и покачал головой.

Она покраснела, но замолчала, хотя её гнев снова немедленно закипел, когда Эйн мрачно добавила:

— В любом случае, южных еретиков не стоило допускать в эту роту.

— Пройдёмся-ка! — воскликнул я, поднимаясь, чтобы преградить вскочившей на ноги Тории. К счастью, она проявила некоторую сдержанность, позволив мне увести её.

Мы прошли по тёмным дорожкам между палатками и многочисленными фигурами вокруг ночных костров. Хотя всё ещё стояло позднее лето, воздух казался прохладным, и это чувство усиливалось отсутствием песен в этом лагере. Моя разбойничья юность провела меня через множество солдатских биваков, и обычно они представляли собой оживлённые места, где множество голосов распевало древние военные песни или спорило над игральными костями. Из-за запрета азартных игр и выпивки в роте Ковенанта наши вечера проходили намного тише.

Тория холодно молчала, пока наша прогулка не довела нас до линии пикетов.

— А почему вообще, — начала она сдержанным, но сердитым тоном, — нам приходится делить костёр с этой ебанутой дурой? Я знаю, она симпатичная и всё такое, но ты ж её даже не обхаживаешь, насколько я понимаю.

— Неделю назад у меня во всём мире было ровно два друга, — сказал я, пожав плечами. — А теперь три.

— Потому что она отрезала хер какому-то гаду? Только и всего?

Я просветил Торию и Брюера насчёт обстоятельств кончины Эрчела, раз уж она стала основной причиной нашего присутствия в этой роте, хотя знал, что Брюер в любом случае записался бы добровольцем. А ещё я сомневался, что ему понравится то, что я собирался предложить.

— Она безвредна, благодаря капитану, — сказал я. — И к тому же я вытащил тебя не затем, чтобы говорить о ней.

Я замер, тщательно осматривая линию пикетов. Круг часовых свидетельствовал, что сержант Суэйн во многом правильно оценивал своих солдат. Треть стражников была ветеранами, которые записались добровольцами до прибытия роты в Каллинтор — все миряне, давно преданные Ковенанту. И к тому же с изрядным военным опытом. Остальных тщательно отобрали из самых ярых сторонников, и недостатки военной дисциплины они восполняли пылкой набожностью. Короче, этот барьер было бы очень трудно преодолеть без кровопролития.

— Ты видел, что Суэйн сделал со служкой, — сказала Тория. В этом напоминании не было нужды, поскольку у меня до сих пор стояла перед глазами яркая картина избитого зада этого человека. — И это просто за воровство. Дезертирство — совсем другое дело.

— Ты когда-нибудь сражалась в битве? — спросил я, всё ещё осматривая линию часовых.

— Конечно нет.

— Вот и я тоже, и мне очень хочется не получать такой опыт, поскольку я слышал, он далеко не из приятных.

— Ладно. — Она вздохнула и принялась вместе со мной разглядывать пикеты. — Я так понимаю, у тебя есть идея? — Прежде чем я смог ответить, она тихонько рассмеялась. — Конечно есть, блядь.

— Я надеялся, что мы сможем ускользнуть на марше, — проговорил я, игнорируя насмешку. — Но Суэйн выслал эскорт перед колонной, и, — я кивнул на пикеты, — чтобы сбежать, пришлось бы убить кого-то из этих, а потом пришлось бы бежать дальше и быстрее, чем мы бежали с Рудников. Лорд Элдурм тупица, но и то чуть не поймал нас. Могу поспорить, Суэйн догонит нас вдвое быстрее.

— И?

— И мы подождём. Между нами и королевским войском долгая дорога. Кто знает, какие трудности нас ждут? Например, отряд разведчиков Самозванца? Или даже разбойники? В любом случае, проблемы отвлекают внимание, а это открывает возможности. Надо просто быть к ним готовыми.

— А если нет? Припоминаю, как мы сидели закованными в телеге и ждали возможностей, которые так и не открылись. Например, доберёмся мы до самого места сбора, и что тогда?

— Наша рота примкнёт к королевскому войску. В одном месте соберётся куча народу, и я сомневаюсь, что ночью керлы, которых аристократы согнали вместе, будут проявлять такое же рвение, как эти стражники.

— Брюер не пойдёт, как и твоя подружка. Наша помазанная капитанша слишком крепко их к себе привязала.

Я пристально посмотрел ей в глаза:

— Я знаю, и мне очень жаль.

Она фыркнула, удовлетворённо кивнула, и мы продолжили прогулку.

— Есть идеи, что будем делать, когда свалим от этой толпы? И я даже слышать не хочу никакой херни о ебучем завещании восходящей Сильды.

У меня и впрямь имелись планы на сборник мудростей Сильды, но я решил не спорить на этот счёт. Вместо этого я решил озвучить туманную мысль, которая всё настойчивей бродила в моей голове уже несколько дней:

— Слышала когда-нибудь о кладе Лаклана?

Тория уставилась на меня. Уголок её рта подёргивался, а потом она громко и резко рассмеялась во мраке. Веселье померкло, когда она увидела, как я серьёзен.

— Элвин, неужели ты купил карту? — спросила она, вскинув брови от удивления, а потом похлопала себя по куртке: — Ой, погоди-ка, у меня наверняка завалялся каэритский амулет, который точно отгоняет все болезни. Всего десять шеков, и он твой.

— Эрчел рассказал перед смертью, — ответил я. — Тогда я ему не поверил, но чем больше думаю об этом, тем больше это меня интересует.

— Умирающий скажет что угодно, лишь бы получить шанс на ещё один вздох.

— Он ничего не обещал. И понятия не имел, где клад, но сказал, что это знал Декин. Именно так тот собирался расплатиться за восстание.

— Это он так сказал. Вряд ли Декин хоть раз говорил тебе об этом.

— Он был не из тех, кто делится своими тайнами. Но ему хватало мозгов не думать, будто он мог бы захватить герцогство, Шейвинскую Марку, без сундука денег на войну, чтобы заплатить тем, кто пойдёт за ним.

Тория снова покачала головой, но в свете ближайшего костра в её глазах блеснул лёгкий интерес.

— Итак, допустим — просто ради поддержания разговора — что так оно и есть. Действительно где-то там лежит огромный клад сокровищ. И как же нам его найти?

— Эрчел говорил о Шейвинском побережье, но это не удивительно. Почти все байки говорят, что могила Лаклана на побережье, и там же, скорее всего, и его награбленное.

— Наверное, это место сложно отыскать, а иначе клад нашли бы давным-давно, если там ещё есть что находить.

Я припомнил своё пребывание на побережье. Я уже два года состоял в банде Декина, когда он приказал Кланту взять меня в путешествие с посланием к шайке контрабандистов. Клант был болтливым и подвижным, несмотря на хромоту, которая, как он утверждал, стала результатом столкновения с боевым конём рыцаря в какой-то битве. Все эти годы спустя я чувствую укол боли, вспоминая о его последующей судьбе: следующим летом после нашего путешествия на побережье его схватили и повесили люди шерифа. Впрочем, это отлично проиллюстрировало его любимое высказывание: «Разбойники, парень, всегда качаются на потрёпанной верёвке, свитой из своих неудач. И однажды эта верёвка для всех нас становится петлёй».

О самом побережье я помнил только долгие дни тяжёлого пути по обдуваемым ветрами утёсам вперемешку с постоянными подъёмами и спусками в раздражающе глубокие овраги. Эти места были дикими даже летом, их окружали капризные течения и яростные бури, поднимавшие высокие волны, которые обрушивались на бесчисленные скалы и фьорды. Раздумывая об этом, я понял, что там не меньше укрытий, чем в лесу, если только готов мириться с пронизывающей сыростью.

— Да, — тихо согласился я. — Обыскать всё побережье нелегко. Но Декин знал что-то о том, где искать, и в это я склонен поверить.

— Почему?

Где Гончая преклонила голову…

— Он сказал кое-что однажды. И Эрчел повторил это перед смертью. Я знаю, связь слабая, но это хоть что-то.

— Итак, слова, а не карта, — проворчала Тория. — По правде говоря, всего лишь очередная байка.

— Вот только она в кои-то веки настоящая. А что до карты… — Я умолк и нахмурился от мыслей, которые забурлили в голове.

— Элвин? — поторопила меня Тория, когда молчание затянулось.

— Сильда однажды сказала, что книги — это наш проводник в будущее. Библиотека — это карта прошлого, и чтобы знать, куда идёшь, надо знать, где ты был. Декин тоже знал это, но не умел читать. Его картой были байки. Он обожал их. Куда бы он не отправился, в любую деревню, в любую таверну, он всегда звал к очагу рассказчика и платил за байки. Вряд ли он забыл хоть одну.

— И ты планируешь бродить по герцогствам этого королевства в поисках рассказчиков?

— Нет, я планирую отыскать хорошую библиотеку, желательно такую, в которой хранятся налоговые отчёты.

Тория озадаченно изогнула бровь.

— А причём тут налоги?

— Чтобы хоть как-то точно посчитать налоги, нужно отслеживать владение землёй и недвижимостью с течением времени. Сильда всегда говорила, что сборщики налогов — лучшие историки.

Тория с сомнением прищурилась и пожала плечами.

— В Куравеле есть большая старая библиотека, и в Атильторе. Но вряд ли они просто распахнут двери людям вроде нас.

— А с каких это пор двери стали для тебя препятствием?

— Тоже верно. Но, когда придёт время, мне понадобятся инструменты…

Она замолчала, поскольку мы подошли к большой группе сидящих солдат, которые внимательно и с восхищением слушали, как капитан-причастник Эвадина Курлайн начинает вечернюю проповедь. Она стояла перед большим костром — высокий силуэт, каким-то образом ещё более неотразимый из-за невозможности полностью разглядеть её черты. Я решил, что огонь здесь — тщательно продуманная часть представления: скрывая лицо, он превращал её в неземную фигуру, в нечто большее, чем просто человек.

Присутствие на этих собраниях не было обязательным, но публики здесь всегда хватало. Глянув направо, я увидел, как к толпе подходят Брюер и Эйн. Лицо Эйн сияло от предвкушения, а Брюер выглядел сурово, хотя его расширенные глаза указывали на то, как сильно он жаждал урока капитана. В последние дни я стал различать в нём неловкость — ощущение, что он видел в своей растущей преданности леди Эвадине предательство наследия Сильды. Если и так, то это было неизбежное предательство — так давно женатый мужчина не может устоять перед постелью блудницы.

— Вы собрались здесь на прошение благодати Серафилей и примера мучеников? — спросила Эвадина и получила традиционный ответ:

— Истинно так.

Обычно в начале большинства прошений прихожане просто бубнили эти слова по привычке, но здесь же они взвивались пылким согласием. Когда я впервые присутствовал на одной из таких проповедей, то решил, что подобный энтузиазм происходит из-за наличия сержанта Суэйна и других набожных ветеранов. Но сейчас уже знал, что это рвение искреннее и усиливается с каждой ночью.

Ещё обычно старший священник открывал прошение пассажем из Свитков мучеников. И чем ленивее священник, тем более длинная выбиралась цитата, поскольку так им не приходилось прикладывать усилий и сочинять оригинальную интерпретацию для просвещения паствы. А вот Эвадина редко цитировала свитки, и только чтобы проиллюстрировать свою мысль. От начала до конца каждый урок принадлежал только ей, и ни разу я не слышал, чтобы она повторила какую-либо проповедь.

— Недавно, — начала она голосом сильным, но не резким, — я слышала, как некоторые из вас обращались ко мне как «помазанная». Вынуждена просить вас прекратить это. Не только из скромности, но просто потому, что это неправда. Поймите, друзья мои, я не помазана благодатью Серафилей, а про́клята.

Она помедлила, пока волна удивления прокатилась по публике, а потом подняла руку:

— К счастью, не Малицитами, или — в её голосе промелькнула насмешливость, — каким-нибудь каэритским фигляром, размахивающим побрякушками. Нет… — Её силуэт вдруг замер, и, хотя лицо оставалось в тени, мне и всем остальным показалось, что она смотрит прямо в глаза. — Моё проклятие исходит от Серафилей, ибо в мои глаза они решили послать своё виде́ние, виде́ние, какого я не пожелала бы и самой злейшей, самой порочной душе на этой земле. Серафили показали мне Бич. Не тот, что уже случился, не то великое бедствие, которое уничтожило империи и чуть не стёрло всю нашу расу с лица этого мира. Нет, они показали мне будущий Бич, Второй Бич, о котором предупреждают Свитки мучеников Стеваноса, Атиля и Херсефоны. Грядущее великое возвышение Малицитов, для предотвращения которого и был сформирован наш возлюбленный Ковенант.

Друзья, я не стану рассказывать вам всего, что видела, ибо не хочу тревожить кошмарами ваши сны. Но знайте: я видела разрушение. Я видела насилие. Я видела муки и пытки, которые не представить человеческому разуму. Когда будете завтра маршировать, взгляните на красоту природы. Смотрите на простые чудеса деревьев, травы, рек и неба. А потом представьте себе всё это искорёженным, сгнившим, разорванным и расколотым. Представьте, что небо стало тёмно-алым. Каждая травинка обратилась в пепел, а от всех лесов осталась лишь почерневшая мешанина. Узрите, что все реки и моря переполняет яд и кровь убитых. И узрите Малицитов.

Она замолчала, опустив голову, и коснулась лба рукой, а паства ожидала в отчаянном предвкушении.

— Нелегко… — сказала Эвадина и закашлялась оттого, что перехватило горло, — … нелегко смотреть на Малицитов в истинном облике, когда отброшены все их маски и обманы. Взгляд на них — всё равно что взгляд на ненависть во плоти. А ещё их голод, друзья мои. Их голод до нашей плоти и наших душ. Наша боль — их хлеб насущный. Однажды они уже пировали, и теперь жаждут попировать снова… позволите ли вы им?

— Нет! — сначала это не был даже крик, а всего лишь немедленный, инстинктивный ответ, но не менее яростный от недостатка громкости. И, разумеется, им всё не кончилось. — НЕТ! — Люди вскакивали на ноги, негодующие хаотичные крики звучали всё громче и быстро перерастали в скандирование. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! — Все воздевали кулаки и размахивали оружием. Я видел, как Брюер и Эйн тоже вскочили — он потрясал кулаком, а она прыгала, и её лицо осветилось радостным самозабвением.

Всё прекратилось мгновенно, как только Эвадина подняла руку. Приглушённая тишина охватила собравшихся, готовых ловить каждое её слово. Если бы эту проповедь читал восходящий Гилберт, то он бы захотел довести их исступление до высшей точки, быть может парой афоризмов, украденных из завещания Сильды. Но я знал, что это стало бы ошибкой. Уже скоро этим людям придётся сражаться. Повергать их в дикое исступление прямо сейчас означало бы воспламенять их дух слишком рано. Это был лишь первый уголёк в костре, который должен будет разгореться добела, едва начнётся битва. Я ещё не решил, восхищаться манипуляцией этого представления, или же осуждать её, хотя и подозревал, что леди Эвадина возможно, не осознавала своих собственных расчётов. Она верила, и в этом я не сомневался, а верующий в погоне за своей верой оправдает что угодно.

Итак, вместо того, чтобы и дальше рассказывать о своём виде́нии, Эвадина всего лишь произнесла слова, означавшие конец проповеди:

— Так пойдёте ли вы дальше, да наполнят Серафили ваши сердца своею благодатью, и да направят ваши стопы мученики своим примером?

И снова ответ прозвучал мгновенно, все приглушённо выкрикнули:

— Пойдём. — Я чувствовал их жажду, но ещё и согласие, растущее от осознания того, что следующим вечером им выдадут очередную порцию этого вызывающего привыкание эликсира.

Мы с Торией подошли к Брюеру с Эйн и влились в безмятежную процессию молчаливых по большей части солдат, возвращавшихся в свои палатки. Тория, к её чести, умудрилась хранить молчание, пока толпа не рассосалась, и только потом прошептала мне:

— Говорю тебе, она ебанутая.

Я оглянулся на костёр, всё ещё полыхавший за тёмными углами окружающих палаток. Как и Тория, я за всё это время не открывал рта: не кричал исступлённо и не размахивал кулаками. Но всё-таки, хоть мне и пришлось сопротивляться этому осознанию, я знал, что слова Эвадины пронзили доспехи, защищавшие моё сердце. Она пока ещё не обратила меня, нет. Но неотразимое красноречие из уст прекрасной женщины — само по себе сильная штука.

— Да, — сказал я. — Она действительно безумна.

К моему огорчению, на марше к месту сбора не произошло никаких событий, которые могли бы, к нашему счастью, отвлечь внимание. Рота всё более стройно топала по дороге, и её не беспокоили ни разведчики Самозванца, ни любезные разбойники. Путешествие оказалось утомительным во многих смыслах. Мы просыпались с первым светом, завтракали кашей, и где-то час тренировались под критическим взором клинка-просящей Офилы. Потом наступала восхитительная перспектива восьмичасовой дороги, где просящие на каждом шагу нас запугивали, поскольку уже не терпели нестройных рядов и беспорядочного движения. Вечерами мы разбивали лагерь, ели простую, но, по общему признанию, обильную пищу, а потом снова занимались муштрой до самой проповеди капитана.

И хотя по-прежнему не было никаких стриктур, заставлявших там присутствовать, но все солдаты собирались послушать урок, если можно было назвать это уроками. Дни шли за днями, и проповеди всё больше напоминали мне, как я в детстве наблюдал за работой кузнеца. Каждое слово, сказанное Эвадиной, оказывалось точно направленным ударом молота, превращавшим эту кучку бывших разбойников и злодеев в истинные мечи Ковенанта.

Мы с Торией приходили вместе со всеми остальными, поскольку иначе привлекли бы к себе внимание. Каждый раз, слушая речь Эвадины, я чувствовал очередной небольшой прокол моей защиты, хотя до сих пор не кричал и не размахивал руками вместе со всеми. В этой женщине таилась опасность, искушение, которому нужно было противиться, так же как однажды мне пришлось отдаться учению Сильды. Эвадина не учила — она вдохновляла. Перед окончанием каждого прошения она задавала вопрос, всякий раз разный, но всегда ведущий нас к конечной цели.

— Самозванец забивает ложью головы своих последователей, — сказала она тем последним вечером на дороге. — Он претендует на королевскую кровь, которой в нём нет. Подогревает грабежами их жадность. Потакает изнасилованиями их похоть. Он — слуга Малицитов. Вот что было мне явлено. Позвольте ли вы этой твари совершать свои мерзости? Позволите ли вы ему открыть врата Второго Бича?

Гул «НЕТ!» перекрывался хором «НИКОГДА!». Вся рота уже вскочила на ноги, поднятая растущим жаром голоса Эвадины. Я увидел на многих лицах истинную ярость и преданность в широко раскрытых влажных глазах. Эйн прыгала от восторга, слёзы лились по её смеющемуся лицу, а Брюер дрожал от благоговейной ярости.

Почувствовав, что уже очень скоро паства превратится в безрассудную толпу, я коснулся руки Тории, и мы попятились назад. Предстоящее насилие сотрясало воздух, словно колючее напряжение перед раскатом грома, и мне в этом участвовать не хотелось. Но Эвадина снова успокоила их, всего лишь подняв руку.

— Завтра мы соединимся с королевским войском, — сказала она тихим и настойчивым голосом, который было отлично слышно в бездыханной тишине. — Потом будет битва. Знайте, что я очень горжусь вами. Знайте, что в вас я вижу больше истинной преданности, чем видела за всю свою жизнь. Знайте, что я люблю вас. Мы поговорим снова перед битвой. А теперь, друзья мои, ступайте и отдохните.

Однако отдохнуть той ночью мне не удалось. Брюер храпел, Тория ворочалась, Эйн свернулась клубочком и довольно дремала, а я глядел на плотную ткань крыши нашей палатки. Проповедь громко звучала в моих мыслях, но ещё громче там звучали слова из последней части завещания Сильды, слова, которыми я не стал делиться с восходящим Гилбертом.

«Я ненавижу мысль о том, что я жертва», сказала она мне, когда мы сидели в её алькове. Помню, как свет огарка плясал на половинке её лица, подчёркивая морщинки вокруг глаз и губ. Я считал её пожилой, но мудрость делала её прекрасной.

«Мои поступки», продолжала она, «мои грехи остаются моими, и я не буду уклоняться последствий, ни в этой жизни, ни даже когда предстану перед Серафилями, чтобы дать им отчёт и принять их решение. Но факт остаётся фактом, Элвин, я жертва. Как и ты. Как и каждый из этой паствы, и каждый несчастный, что трудится на Рудниках. Все мы — жертвы неправильного мира, и его неправильность можно было бы исправить, если бы только каждая жертва увидела истину об этом».

С неизбежностью я задумался, как бы Сильда отнеслась к Эвадине. «У некоторых есть дар увлекать чужие души одними лишь словами», сказала она. Сочла бы она благородную фантазёрку простой подстрекательницей с хорошим голосом и личиком, которых хватает, чтобы зажигать души невежд и легковеров? Вряд ли. Сильда всегда смотрела глубже, всегда оставалась чиста в своей точности.

«Расчёты», подумал я, вспоминая, как она направляла мои мысли в сторону заключений, которые ей казались очевидными, но от меня ускользали. «Собери факты, отыщи, где они пересекаются, составь заключения».

Итак, факты: я служу в роте, набранной под эгидой Ковенанта, которую возглавляет аристократка с виде́ниями Второго Бича. Смежный факт: это та же самая аристократка, которой лорд Элдурм отправил столько любовных писем.

Из тех самых многочисленных писем я знал, что её семья не просто знатная, но настолько благородная, что дед Эвадины когда-то служил советником при короле Томасе, когда тот девяти лет от роду взошёл на трон. А ещё её семья владела значительной частью лучших земель Альбериса. У красавицы с настолько почтенной родословной и с таким богатством наверняка отбоя нет от поклонников, и всё же она здесь, командует несколькими сотнями якобы искуплённых злодеев, которые направляются, скорее всего, на бойню.

«Что она здесь делает?», думал я, стараясь ухватиться за вывод, которого никак не мог отыскать. «Чего она хочет?»

Ответ пришёл удивительно быстро и был произнесён голосом Сильды — терпеливым, выверенным тоном, который я так хорошо знал — громким и ясным, словно она лежала рядом со мной: «Семья отвернулась от неё за это, а может быть даже и отреклась. Такая жертва исходит лишь от чистосердечного желания одного: перемен, Элвин. Эти видения, о которых она говорит, если, конечно, она верит, будто они реальны, породили в ней то же самое желание, которое овладело мной. Она хочет того же, чего хотела и я; чего должно было достичь моё завещание. Она хочет всё изменить, но не словами».

Меня наконец переполнила усталость, веки закрывались, а крыша палатки растворялась в черноте. И, пока я погружался в сон, мудрость Сильды сопровождала меня в пустоту: «И, как и мне, ей для этого понадобишься ты…»

До внешних пикетов королевского войска рота добралась к полудню. Мы некоторое время бездельничали, пока капитан с сержантом Суэйном ходили посоветоваться с каким-то благородным светилом, которое здесь командовало. Рота ожидала на склоне небольшого холма, откуда неплохо было видно всё воинство, и я быстро потерял счёт знамёнам, поднимавшимся над городком палаток и загонов для лошадей. Частично лагерь скрывал покров из тумана, столбов дыма, пота и дыхания огромного числа людей и животных. И всё равно мы с Торией смогли довольно точно прикинуть общую численность, и многочисленные учёные впоследствии подтвердили нашу правоту.

— Пятнадцать тысяч, — предположил я.

— Я бы сказала двадцать, — возразила она. — Надо ещё брать в расчёт маркитантов, а ещё своры слуг и жополизов, которые вьются вокруг знати.

— Великая и могучая армия! — восторженно воскликнула Эйн, снова сияя. Чем ближе маячила битва, тем чаще сверкала её белозубая улыбка. — Грязь Самозванца поляжет перед нами, как пшеница от серпа. — Она говорила так восторженно, что я подумал: пускай Эвадина и успокоила разум Эйн, но точно не исправила его.

— Линия пикетов кривая, — тихо заметила Тория, игнорируя, как обычно, Эйн. — А к югу, похоже, совсем дырявая.

— Посмотрим, где они нас разместят, — прошептал я в ответ. — Стянем где-нибудь выпивки, подружимся с керлами на часах. Может, они не откажутся от стаканчика-другого бренди холодной ночью.

— Пьяные часовые. — Она слегка кивнула в знак одобрения. — Такие мне больше всего нравятся.

К сожалению, все эти хитрые планы пошли прахом, когда вернулся сержант Суэйн и отдал нам приказ разбить лагерь на этом самом склоне. Черты его лица казались мрачнее и неприступнее, чем обычно, когда он рявкал нам распоряжения, чтобы мы поскорее ставили палатки и складывали костры. Я задумался о значении того факта, что Суэйн вернулся без Эвадины, и заключил, что его мрачное настроение как-то с этим связано. Поэтому, когда он выкрикнул моё имя, я ощутил некий трепет.

— Писарь! Ко мне!

Я послушно подбежал к нему, ударил костяшками в лоб и принял позу, подобающую при обращении к просящему: выпрямил спину и отвёл глаза в сторону. Ответил спокойно, поскольку понял, что в его присутствии лучше говорить как можно более нейтральным тоном и без выражения. Его подозрения на мой счёт ещё далеко не стёрлись, несмотря на то, как образцово и честно я вёл записи.

— Возьми ротные книги учёта и тащи капитану, — проинструктировал он. — А ещё захвати чернила и перо. Найдёшь её в шатре под знаменем Ковенанта. Да поживее! — прорычал он, когда я задержался на лишний миг.

По моему опыту все армии непременно производят в изобилии три субстанции: грязь, дерьмо и кровь — по большей части первые две, поскольку многие армии только маршируют туда-сюда, не проливая ни капли крови. Хотя те из вас, кто хоть немного интересуется современной историей, наверняка знают, что это не имело отношения к войску короля Томаса, собравшемуся противостоять орде Самозванца.

Искать путь по лагерю — дело непростое, а подчас и опасное, особенно с грузом ротных книг учёта, как у меня. В воздухе висела тяжёлая смесь дыма и вони конского дерьма, от которой у меня зудело в носу и слезились глаза. По пути пришлось помесить немало грязи между подвод, лошадей или вооружённых всадников. Никому из них явно не было дела до любых пеших на пути, а некоторые даже весело смеялись, глядя на очередного несчастного, растянувшегося в грязи. Меня удивило, какой беспорядок царил в этом лагере — различные скопления палаток ставили через произвольные промежутки, не пытаясь организовать нормальные проезды. Такими же грязными и неорганизованными выглядели и обитатели лагеря, во всяком случае те, с которыми я столкнулся в поисках знамени Ковенанта.

— Слышь, затянуться есть чем? — крикнул мне один оборванец из кучки особенно грязных палаток. Флаг над ними был мне не знаком, как и его акцент — резкий, запинающийся скрежет, происходивший, как я узнал позже, из восточных частей королевства. Он носил кожаную куртку, подбитую ржавым железом, и не брился уже много дней. В роте Ковенанта просящие давали мужчинам отращивать бороду семь дней, а потом тех, кто не мог содержать её в порядке, заставляли сбривать. А ещё я не сомневался, что клинок-просящая Офила избила бы меня до крови, высунься я наружу с засохшей грязью на лице.

— В нашей роте это запрещено, — крикнул я в ответ. — У меня есть монеты на бренди, если у тебя найдётся.

— Ой, иди на хрен. — Он махнул рукой, уже потеряв интерес, и отвернулся. — Во всём этом говённом лагере ни бутылки не найти.

Я пошёл дальше, стараясь держаться обочин грязных тропинок, и высматривал в лесе знамён знак Ковенанта. Когда я проходил мимо небольшой рощицы, мой взгляд привлекло любопытное зрелище. По неизвестным причинам между этими деревьями и окружающими палатками осталось довольно большое пространство, однако под ветвями высокой берёзы одиноко стояло коническое укрытие.

Похоже, его соорудили из переплетённых изогнутых веток, а щели заткнули смесью листьев и мха. Перед укрытием на маленьком огне дымился котелок, за которым следила тощая женщина в землисто-зелёном плаще. И хотя укрытие выглядело необычно, именно женщина приковала мой взгляд, и не красотой, а мешком из грубой ткани на голове. Сзади из-под мешка на плечи ниспадали длинные светлые волосы, а лицо — как я увидел, когда она повернулась посмотреть на меня — оставалось полностью скрытым.

На мешке имелись две маленькие ромбовидные дырочки. За ними всё скрывалось в тени, но я ощущал всю глубину её пристального взгляда. Она почувствовала мой взгляд на себе, в этом я не сомневался, но как — оставалось загадкой. Она привстала с табуретки, повернула ко мне лицо, и моё сердце забилось чаще. Мешок сморщился, когда она склонила голову. Жест не казался особенно хищным, но всё равно мне стало неуютно и захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. И всё же я мешкал, не в силах отвести взгляд от чёрных ромбов её глаз. Настолько притягательных, что я не заметил хлюпанье сапог за спиной.

— Что, привстал у тебя на Ведьму в Мешке? — поинтересовался знакомый голос. — Это зря. Как я слышал, зрелище под той тряпкой настолько мерзкое, что лишает мужиков всякого рассудка.

Повернувшись, я оказался перед коренастым человеком в серо-чёрном мундире, с седеющими волосами. Его рука крепко держала рукоять меча, висевшего на поясе, хотя лицо оставалось приветливым.

— Сержант Лебас, — сказал я, и стрельнув глазами влево-вправо, убедился, что он не один. За его спиной я узнал ещё двоих охранников из Рудников, и их лица казались куда менее доброжелательными.

Как раз в таких случаях страх у меня испаряется. Исход этой встречи не вызывал сомнений, так что отсутствие неопределённости не оставило места для паники, и мои ладони не вспотели, как было бы, если б я всего лишь мельком заметил в толпе лицо этого человека.

— Элвин Писарь, — ответил Лебас, наклонив голову.

— Она действительно ведьма? — спросил я. Указывая на женщину с закрытой мешком головой, я не пытался выиграть время, а просто удовлетворял любопытство.

— Так говорят. — Лебас ухмыльнулся и пожал плечами. — Понимаешь, она же каэритка. Где проходят сборы, там и она со своими зельями, за хорошую цену. Лечит всё, от обвисшего члена до отравленных кишок. Но мне-то её услуги пока не требовались. — Улыбка почти слетела с его лица, а в глазах мелькнул суровый огонёк. — И вряд ли уже понадобятся тебе.

Я улыбнулся ему в ответ:

— Лорд Элдурм отправил вас на королевские сборы?

Тут всё притворное дружелюбие слетело с лица Лебаса, его кожа покраснела, ноздри раздувались.

— Семейство Гулатт больше не управляет Рудниками, и всё из-за тебя. — Костяшки его пальцев побелели на рукояти меча. — Всего один побег после всех этих лет, и король отобрал хартию у его светлости и продал другому аристократу с кошельком потолще. А теперь мы здесь, чтобы лорд Элдурм мог искупить свою честь в глазах короля. И через день-другой кто-то из нас уже будет лежать в грязи, и всё из-за тебя.

— Насколько я помню, у ворот каждое утро лежит куча народу.

— Куча никчёмного отребья, такого же, как ты. — Его ухмылка вернулась, и он шагнул вперёд, доставая меч из ножен. — Хотя мне следует поблагодарить тебя. Ты вот-вот сделаешь меня богатым…

В мгновения вроде этого судьбу человека может решить множество случайностей. Это может быть что-то простое, например, направление ветра или угол наклона солнца. Сейчас множество факторов в совокупности решало, переживу ли я эту встречу, и главным образом тот случайный факт, что сержант Лебас и двое его друзей не были настоящими солдатами — они были охранниками. Разница, может, и небольшая, но оказалась очень важной. Будь Лебас солдатом, а не человеком, который многие годы стращал и бил тех, кто не мог себя защитить, он бы двигался быстрее, или осторожнее. Но он атаковал как хулиган от рождения, который поддался гневу, и потому никак не мог увернуться от мешка с ротными книгами, которым я ударил его по уху.

Поворачиваясь, чтобы броситься в противоположную сторону, я мельком увидел, как изо рта сержанта вылетает кровь и несколько зубов, а его голова сильно дёрнулась, и коренастое тело свалилось. И, уже мчась в сторону рощицы, я услышал топот сапог его товарищей. Мне надо было проскочить между ними и бежать к самой оживлённой части лагеря, надеясь оторваться от погони среди палаток и солдат.

Мой курс неизбежно привёл меня к Ведьме в Мешке. Она стояла спокойно, и суматоха её никак не потревожила. И снова меня приковали чёрные ромбообразные дыры её глаз, и, казалось, время замедлилось, пока я бежал мимо неё. Всего на миг я заметил точку света, блеснувшую на тёмно-синем зрачке.

А потом я уже пробежал мимо неё, тяжело дыша и каждый миг ожидая свиста меча, но вместо этого вдруг услышал предупреждающий крик, после чего раздался звук резко остановившегося человека. Побежав чуть медленнее, я оглянулся через плечо и увидел, что один из охранников упал на колени, а второй на ногах, но тоже остановился. Они оба таращились на неподвижную Ведьму в Мешке, и их лица побелели от ужаса. Я понятия не имел, что именно вызвало такое внезапное прекращение погони, но не сомневался, что это связано с ней, хотя её поза совершенно не изменилась.

Человек на коленях отпрянул от неё: не с первой попытки, но всё же умудрился подняться на ноги и быстро побежал прочь. Его друг вёл себя сдержаннее: мрачно зыркал то на женщину, то на меня, размахивая от досады обнажённым мечом, ругался и бросал оскорбления в адрес Ведьмы в Мешке, хотя уходил при этом быстро. Когда я бросил на эту пару последний взгляд, они наклонялись, чтобы поднять обмякшего Лебаса и унести его прочь.

Я отвернулся и побежал дальше, чувствуя на себе взгляд Ведьмы в Мешке, пока не скрылся от неё в городе палаток.

Знамя Ковенанта я нашёл почти в центре лагеря, возле многоцветной группы хорошо охраняемых больших шатров. А самое высокое знамя над этим пёстрым скоплением представляло собой флаг, украшенный тремя белыми лошадьми на чёрном фоне. В обучении Сильды геральдика затрагивалась лишь краем, но всё же немного внимания ей уделялось, и знамя династии Алгатинетов я сразу опознал. Его размер и золотые кисточки по углам указывали на то, что это флаг самого короля Томаса, а не другого сосуда королевской крови рангом ниже.

Я поймал себя на том, что глазею на него, и опустил взгляд на шатры под флагом. Несмотря на то, что я не видел ни души, помимо охранников роты Короны в доспехах и красных плащах, меня одолевало ощущение новизны от факта, что я всего лишь в нескольких дюжинах ярдов от монархов Альбермайна.

«Всё же пришёл сражаться лично», раздумывал я. Видимо, моё предположение, что королевский двор переберётся в более безопасные места, оказалось ошибочным. Это определённо противоречило всему, что я слышал или узнал о короле и его благородных дружках. «Король — глупец, который обожает компанию тех, кто ещё глупее», как без прикрас отзывалась Сильда о том, кто нынче занимает трон. «Глупый простолюдин представляет опасность разве что для себя. Глупый король подвергает опасности всех».

— Писарь, сюда!

Голос леди Эвадины, окрашенный незнакомой прежде ноткой нетерпеливого раздражения, мигом оборвал мою задумчивость. Она стояла возле большой телеги, запряжённой старой косматой тягловой лошадью, которая трясла растрёпанной гривой. Возле Эвадины стоял аккуратно постриженный и опрятно одетый священник. На его бледном худом лице застыла спокойная улыбка, несмотря на откровенный гнев капитана.

— Капитан, — сказал я, ударив костяшками в лоб, и быстро подошёл к ней. — Сержант Суэйн приказал мне…

— Да-да, — оборвала она и кивнула на клирика. — Стремящийся Арнабус хочет взглянуть на наши учётные книги.

Стриженый окидывал меня взглядом, пока я доставал из мешка тома в кожаных переплётах. В маленьких, почти чёрных глазах, скользнувших взглядом по моему лицу и одежде, прежде чем сосредоточиться на учётных книгах, я увидел лишь малую толику интереса.

— Солдат, сложите их вот сюда, пожалуйста, — сказал он, указывая на откинутый борт телеги. Он говорил с тем же акцентом, что и Эвадина, как аристократ Альбериса, только плавнее и тщательнее подбирая слова. — И, будьте любезны, покажите мне ротную инвентарную опись.

Я выполнил его приказание, пролистав страницы до нужных записей, в процессе вызвав у него удивлённое одобрительное восклицание.

— Отлично, — сказал он, проводя пальцем по колонкам цифр и букв. — Ваша работа?

В подтверждение я покивал головой.

— Да, стремящийся.

— Как повезло вашему капитану найти столь искусную руку. — Он блеснул в улыбке зубами, которые, казалось, обладали неестественной белизной, напоминая ряды маленьких бусин из слоновой кости. — Позвольте поинтересоваться, где вы так научились?

Решив, что неразумно было бы полностью объяснять мои навыки, я выбрал краткий ответ:

— Я работал в скриптории при Святилище мученика Каллина, стремящийся.

— А-а, это всё объясняет. Скажите, а золотых дел мастер Арнильд до сих пор там трудится?

— Да, стремящийся. И мне повезло получить от него несколько уроков…

Эвадина громко и недвусмысленно кашлянула, и я умолк. Стремящийся Арнабус прищурился и взглянул на неё, хотя, судя по расплывшейся улыбке, стало ясно, что раздражения он не испытывает, а может даже наоборот доволен.

— А теперь, — сказал он, возвращаясь к книгам, — давайте посмотрим.

Несколько минут он листал страницы, явно с неподдельным интересом поджав губы и наморщив лоб. То и дело задавал вопросы Эвадине, которые на первый взгляд казались банальными, но по её рубленым, всё более рычащим ответам становилось ясно, что в каждом содержалась скрытая колкость.

— Только на еду потрачено по три летина в неделю, — прокомментировал он, подняв бровь. — Согласно моим исследованиям, большинству рот такой численности требуется не больше двух. А некоторым благородным капитанам, которые усердно заботятся о кошельке короля, хватает и одного.

— И пойдут они на битву с голодными солдатами, которые и секач в руке не удержат, — ответила Эвадина, не моргая и пристально глядя на стремящегося. — Будьте уверены, встретившись с ордой Самозванца, люди под нашим знаменем в полной мере продемонстрируют ценность сытых солдат. И к тому же, стремящийся… — она вернула ему совершенно пустую улыбку, — …эта рота принадлежит Ковенанту, а не королю.

— А Ковенант, как и король, не обладает неограниченным богатством. Но всё же… — тонкий нос священника наморщился, принюхиваясь, — …книги учёта, похоже, в порядке. Писарь, — махнул он мне, потом достал из рукава рясы свиток и развернул его на открытой книге. — Будьте добры, внесите эти предметы в опись. Я засвидетельствую точность вашей записи, и вы с капитаном можете быть свободны.

Дождавшись кивка Эвадины, я выудил из мешка перо и чернила и принялся за работу. Свиток стремящегося содержал список оружия и доспехов, и последних больше, нежели первого. Я внёс три дюжины алебард, вдвое меньше мечей и пятнадцать фальшионов. А ещё с интересом отметил, что там было пять арбалетов и по паре десятков болтов к ним. Список доспехов получился длиннее, но хуже по качеству — в нём содержалось около двадцати записей, но всего лишь тридцать три предмета. По большей части они не были знакомы моему невоенному глазу — наплечники, поножи, наручи и тому подобное, — хотя я опознал десять кольчуг и пять нагрудников. Несмотря на невежество, даже я понимал, что доспехов тут едва хватит снарядить двадцать солдат, что уж говорить о целой роте. По напряжённому выражению лица капитана, с которым она наблюдала, как я заполнял книгу, стало ясно, что и она тоже это понимает. Однако, единственный комментарий она отпустила, только когда я закончил, вписав стоимость снаряжения.

— Похоже, Ковенант отыскал самого скупого торговца оружием во всём Альбермайне, — заметила она, снова устремив немигающий взгляд на стремящегося Арнабуса.

— Во время войны оружие дорожает, — ответил он спокойным голосом с едва заметной ноткой сожаления. — Светящий Хелстан лично провёл специальное прошение, чтобы собрать средства на это предприятие. Я с радостью доложу ему о вашей благодарности за его усилия, капитан-причастник.

— Прошу вас. А ещё не премините доложить то, чему станете свидетелем завтра, когда рота Ковенанта докажет, чего она стоит. Если, конечно, вы не желаете вступить в наши ряды и увидеть всё своими глазами.

Я ожидал, что в ответ на эти слова на лице стремящегося проявится гнев вкупе с немалой долей трусости, но он всего лишь в лёгком изумлении приподнял бровь.

— Я уверен, что только путался бы под ногами. И к тому же принцесса Леанора настрого приказала мне, чтобы я не отходил от неё ни на шаг, как только начнётся битва. Мы вместе будем просить Серафилей даровать свою благодать нашей победе, и так Корона и Ковенант соединятся на скромном совете. Уверен, вы бы это одобрили.

Эвадина ничего не ответила, а только молча и бесстрастно смотрела на Арнабуса, и тянулось это так долго, что становилось уже неловко. Стремящийся всё так же спокойно и дружелюбно смотрел в ответ, и наконец она моргнула и повернулась ко мне:

— Как я понимаю, ты умеешь править телегой?

— Да, капитан, — заверил я её. В своё время я украл немало телег, так что мог бы стать приличным кучером.

— Хорошо. Собери учётные книги и поехали.

Я вернул книги в мешок, поднял борт, побежал вперёд и влез на место кучера. Старая тягловая лошадь печально посмотрела на меня, когда я взялся за поводья. Седоусым ртом она жевала траву, а вокруг её ноздрей жужжали мухи. Лошадка разительно отличалась от серого боевого коня цвета стали, на которого Эвадина быстро поднялась, не попрощавшись, как я отметил, со стремящимся Арнабусом. А вот у него нашлись слова на прощание:

— Ваш отец прибыл сегодня утром, — крикнул он, когда Эвадина повернула своего серого к западной границе лагеря. — Лорд Курлайн сейчас присутствует на королевском военном совете, но я с радостью раздобуду чего-нибудь освежающего, если пожелаете подождать немного и засвидетельствовать ему своё почтение.

Хоть я и пытался сопротивляться порыву, но мой взгляд всё равно скользнул по лицу капитана. В своё время я повидал много разгневанных душ и немало понял об их природе. Для некоторых гнев — это яд, пламя, которое горит всё жарче, когда они не в силах его спустить. И он пожирает их изнутри, оставляя горькую, пустую оболочку. Для тех, кто не может обуздать гнев, он, как для Декина, одновременно и союзник, и предатель. Гнев делает нас страшными и может принудить слабых подчиняться, как волк подчиняет свою стаю. Но гнев и ослепляет нас, что Декин понял слишком поздно.

Капитан-причастник леди Эвадина Курлайн в тот день определённо разгневалась. Я видел это ясно на замороженной алебастровой маске её лица, когда она не стала оборачиваться, чтобы посмотреть на стремящегося. Гнев также ясно был виден в лёгком подёргивании рук, которые, как я знал, так и чесались потянуться к мечу, подвешенному на седле. Но она не протянула руку, и не обернулась. Для неё гнев был тем, что нужно контролировать, но, как я узнал со временем, ещё и полностью спускался с цепи, когда того требовали обстоятельства.

— Вперёд, Писарь, — тихо проговорила она мне, ударом пятки пуская серого шагом.

Направляясь обратно в роту, мы держались южных районов лагеря. К моему облегчению, этот курс вёл нас далеко от рощицы, в которой устроила себе жилище Ведьма в Мешке. Даже не знаю, чего я боялся больше — людей Гулатта или каэритской женщины. Чёрные ромбы её глаз по-прежнему не шли у меня из головы, а особенно блеск, который я заметил внутри. Всего лишь мимолётный блеск, мгновенно исчезнувший, но я всё никак не мог избавиться от чувства неуловимой значимости.

А ещё на мою удачу наш курс вывел меня на другое знамя, которое я узнал, на этот раз благодаря знакомству, а не урокам Сильды. Знамя герцога Шейвинской Марки, Эльбина Блоуссета, развевалось здесь выше всех, хоть и не выше королевского, поскольку такое было бы эквивалентно государственной измене. Серебряный ястреб на красном поле колыхался над лесом гербов, поднятых домами поменьше, которые явились на королевские сборы.

«Она здесь», думал я, глядя, как знамя полощется на ветру, пока телега покачивалась на ямах и колдобинах. «Если только герцог не оставил свою шлюху дома». Я подумал, что это вряд ли. Лорайн захотела бы находится в этом средоточии аристократической власти. И уж конечно, она не смогла бы устоять перед бесчисленными возможностями, представленными здесь.

«Её будут охранять», размышлял я, рассматривая плотно расставленные палатки, которые выглядели опрятнее, чем везде, и скорее всего здесь жили более дисциплинированные солдаты, чем прочие неряхи в этом лагере. «Но не во время битвы. Когда начнётся бой, она останется одна, или по крайней мере с незначительной охраной…».

Я настолько увлёкся Шейвинским лагерем, что я не сразу заметил, как Эвадина вдруг резко остановила серого. К счастью, старая лошадь тащилась неспешно и предупреждающе фыркнула, чтобы я не завёл её в круп коня леди. Натянув поводья, я смог вовремя остановить телегу, и почувствовал, что у меня скрутило живот, как только увидел причину остановки капитана.

В дюжине ярдов впереди сидел на великолепном жеребце лорд Элдурм Гулатт, а по обе стороны от него было два десятка конных воинов. Лицо его светлости немного покраснело, как у человека, решительно настроенного не спасовать перед трудной, но жизненно важной задачей.

— Миледи, — поклонившись, приветствовал он Эвадину, но остался при этом в седле. Я знал, что это является нарушением рыцарского этикета, который обычно требовал, чтобы дворянин спешился и встал на одно колено, прежде чем выразить почтение даме равного или более высокого ранга. Я подумал было, что это может означать утрату интереса к предмету его страсти, но вскоре выражение его лица развеяло все подобные предположения. Когда он таращился на Эвадину, его черты выдавали смесь похоти и тоски — а именно эту комбинацию эмоций он давно уже принимал за любовь. Благодаря тому, что долгими часами я помогал ему составлять письма этой самой женщине, я знал, что за этим выражением скрывается не любовь, а безнадёжная одержимость, которая способна самую благожелательную душу превратить в опасную.

— Как я рад снова видеть вас, — добавил он напряжённым и совершенно безрадостным тоном.

— Милорд, — вот и всё, что холодно безразлично ответила Эвадина. Она так и сидела на сером, с видом скорее лёгкого любопытства, чем беспокойства.

— Я слышал рассказы о ваших… приключениях, — продолжал, прокашлявшись, лорд Элдурм. — Весьма примечательные и волнующие. Но, разумеется, я бы и не стал ожидать ничего меньшего. Хотя меня печалит мысль о том, что вы в такой близости от опасности…

— Милорд, — оборвала его Эвадина, и теперь в её голосе прозвенела стальная грань, — как мне кажется, наша последняя переписка положила конец абсолютно любой из связей между нами, помимо союзных в этом благородном деле. А теперь… — она покрепче схватилась за поводья серого, — …если только вы не хотите обсудить военные вопросы, то прошу вас, со всем уважением, освободить проезд. У меня очень важное дело в моей роте.

Я заметил, что эти слова поразили его, словно стрелы. Он съёжился в седле, угловатое лицо побледнело, как у человека, у которого прихватило сердце. Но всё же, к его чести и моему расстройству, лорд Элдурм быстро оправился. Глубоко вдохнул, выпрямился и решительно заставил себя встретиться взглядом с Эвадиной.

— К моему сожалению, я здесь не ради вас, миледи. — Его суровая решимость сменилась мрачным предвкушением, он посмотрел на меня, вытянул руку и указал пальцем, словно наконечником копья. — Я здесь ради него.

Эвадина обернулась и посмотрела на меня, приподняв бровь, и мне оставалось лишь слабо улыбнуться.

— Ужасный злодей, — продолжал его светлость. — Обманщик, вор, убийца, который не далее, как час назад напал на одного из моих людей. Согласно законам Короны я имею полное право требовать его выдачи, и я добьюсь правосудия.

Прежде чем снова обернуться к Элдурму, Эвадина чуть скривила губы. Это было едва заметное выражение юмора, но всё равно оно как-то успокаивало.

— Мне всё равно, — заявила она, тщательно выделяя слова. — Его историю я знаю. Он остаётся моим человеком. Его клятва была принесена и принята, по законам Ковенанта.

— Этот подонок-керл, — взорвался Элдурм, его лицо покраснело, а конь занервничал, чувствуя гнев хозяина, — и раньше притворялся приверженцем Ковенанта! С вашей стороны глупо было бы поверить его лжи. Как поверил я, когда впустил его в свои покои и позволил ему писать мои письма…

На этих словах он запнулся, и оттенок его лица стал более розовым, указывая на смущение. Впрочем, он снова быстро оправился, и, несколько раз вдохнув для успокоения, снова заговорил:

— И я не единственная жертва его лживости. Восходящая Сильда, некогда заветный голос Ковенанта, теперь навеки погребена под камнями и землёй, поскольку этот человек вероломно заманил её на безнадёжный побег.

— Это ложь, блядь! — Закричал я, вскакивая на телеге, моя кожа пылала, а изо рта брызгала слюна. Гнев не чужд и мне, как и многочисленные опасности, исходящие от него, хотя обычно я способен его сдерживать, и тогда он кипит внутри столько, сколько требуется, пока не появится шанс на возмездие. Однако масштабов этой лжи хватило, чтобы отбросить все подобные ограничения, как и почтение к положению. Если бы Гулатт был разбойником, то перепугался бы и сбежал, либо уже тянулся бы за ножом. А вместо этого он с отвращением устало посмотрел на моё рычащее лицо и снова повернулся к Эвадине.

— Вот видите, миледи, как он разговаривает со своими господами? — с отвращением поразился он. — Как можно марать божественную миссию Ковенанта таким человеком, как он?

Его отсылка к обману и небрежное презрение распалили мой гнев до глубокого безрассудного жара, хотя и не совсем лишили меня способности рассуждать. «Арбалеты», вспомнил я, и повернулся, чтобы откинуть парусину, прикрывавшую содержимое телеги. «И по двадцать болтов к каждому».

— Писарь, стоять!

Быстрый окрик Эвадины подействовал на меня, как пощёчина, и мои руки замерли на завязках парусины. Содрогнувшись, я заставил чуть успокоиться зудящие руки, вернулся на сидение и увидел, что она снова на меня смотрит. На этот раз её выражение было далеко не весёлым.

— Сиди спокойно, — сурово приказала она, не допуская никаких возражений. — И тихо.

Выражение её лица немного смягчилось, и она отвернулась, опустив голову. Я почувствовал в этом больше нежелания, чем гнева — она опустила плечи и резко подняла, как человек, который призывает всю свою силу для выполнения неприятной обязанности.

— Кодекс роты Ковенанта предельно ясен, — формальным тоном сказала она лорду Элдурму. — Он одобрен Советом светящих и заверен королевской печатью. Все предыдущие преступления, какими бы отвратительными они ни были, прощаются, в обмен на усердную службу. Однако… — она взяла свой меч, притороченный к седлу, обнажила клинок и положила себе на плечо, — …как рыцарь этого королевства, вы имеете право это оспорить.

Она пришпорила серого, заставив его рысью подойти ближе к Элдурму и его всадникам. Остановившись в нескольких ярдах от него, она подняла меч перед своим лицом, а потом опустила и подняла клинок. Это был жест формального признания равенства — я такой видел на нескольких турнирах. Чтобы вступить в поединок, рыцарям следовало временно забыть про различия в рангах или крови, чтобы никакие встречные обвинения не пали на победителя в случае, если побеждённый погибнет или получит серьёзное ранение. По сути леди Эвадина Курлайн только что вызвала лорда Элдурма Гулатта на поединок.

— Этот человек мой, — сказала она Элдурму голосом, в котором теперь звенела сталь, голосом капитана. Впервые я в полной мере осознал, что эта женщина — не какая-то введённая в заблуждение аристократка, поражённая безумием, которое она принимает за виде́ния. Она — воин Ковенанта Мучеников, и с радостью умрёт, как один из них.

— Если он вам нужен, — продолжала она, возвращая меч на плечо, — вам придётся сразиться со мной.

В напряжённой тишине Элдурм уставился на неё, его лицо почти совсем обесцветилось. Прежняя тоска уже исчезла, уступив место безнадёжному чувству поражения.

— В детстве мы часто дрались, как вы наверняка помните, — продолжала Эвадина, когда Элдурм не ответил. — Вы же помните все те годы при дворе, не так ли, Элд? Вы, Уилхем и я. Как мы сражались, хоть и были друзьями — единственными друзьями, на самом деле. Поскольку другие дети завидовали Уилхему, боялись меня и презирали вас, как деревенщину, сына королевского тюремщика. В то время вы обычно побеждали. Может, победите и теперь. Хотя предупреждаю, с тех пор я очень многому научилась.

Элдурм закрыл глаза, всего на миг, но я знал, что так он жаждет обуздать то, что кипит внутри. Мой гнев немного поутих при виде сильного человека с несколькими достойными качествами, который стал жалким всего от нескольких слов женщины, которую он, по его мнению, любил.

Открыв глаза, он снова выпрямился, на его квадратном лице заходили желваки, он приподнялся и сурово посмотрел на Эвадину.

— Будьте осторожны завтра на поле битвы, миледи, — проговорил он, тщательно контролируя свой голос. — Меня глубоко опечалит, если вам причинят вред.

Его лицу вернулось немного цвета, когда он последний раз посмотрел на меня и выкрикнул:

— А ты, Писарь, лучше молись о смерти от рук Самозванца! Вопрос не улажен, и милосердия от меня не жди!

Он кивнул Эвадине, дёрнул поводья, разворачивая коня и умчался прочь, а следом за ним и его воины. Некоторые, уезжая, ошеломлённо смотрели на неё, хотя большинство бросали устрашающие взгляды или показывали непристойные жесты в мою сторону.

— А я ведь ещё подумала, что новая рука в учётных книгах выглядит знакомо, — прокомментировала Эвадина, убирая меч обратно в ножны, и я дёрнул поводья, заставляя лошадь двигаться. Мы поехали, и она держала своего серого рядом с телегой, а сама выжидательно смотрела на моё удручённое лицо, пока я подбирал слова для ответа.

— Капитан, ваша проницательность делает вам честь, — наконец сказал я, не поднимая глаз.

— А ещё его письма, — продолжала она. — Я отметила значительное улучшение как стиля, так и грамотности в том последнем шквале писем, что его светлость присылал мне. Я так понимаю, твоё влияние?

— Он был… признателен за мои советы. По крайней мере тогда.

Она чуть помедлила и заговорила намного более серьёзным тоном:

— А то, что он говорил о восходящей Сильде?

— Ложь, — категорически заявил я, не в силах скрыть в голосе резкое отрицание. — Побег был её планом, который она разрабатывала долгие годы. Её смерть… не моих рук дело.

— Так ты действительно её знал? Хоть это правда?

— Знал. Это у неё я научился грамоте, искусству чистописания и много чему ещё.

— А считаешь ли ты её тем, кем её некоторые называют?

— Кем же, капитан?

Она коротко усмехнулась:

— Не изображай из себя невежественного керла. Эта маска тебе не идёт. Есть люди, уверенные, что восходящая Сильда после смерти вознеслась бы в мученики, если бы её не приговорили за столь мерзкое деяние. По-твоему, она действительно была настолько набожной, что соответствовала подобным утверждениям?

— По-моему, она была прекраснейшей душой из всех, кого я встречал в жизни, но не без недостатков, как и у всех. — Я собрался с духом, посмотрел ей в глаза и увидел там лишь искренний интерес, а не плохо скрытую расчётливость, как у восходящего Гилберта. — Мне выпала честь записать её завещание незадолго до её смерти, — сказал я. — Хотя, если вы слышали в последнее время любую проповедь восходящего Гилберта, то могли бы найти в ней немало знакомого.

— Я тщательно выбираю, какие проповеди слушать. У тебя есть копия завещания? Если да, то я очень хотела бы его прочитать. В неиспорченном виде, разумеется.

Я подумал было, что и она собирается что-нибудь позаимствовать, но отмёл эту мысль. Услышав, как она говорит каждый вечер на марше, я знал, что этой женщине нет нужды воровать чужие слова.

— Есть, капитан, и я с радостью предоставлю вам копию.

— Благодарю, Элвин Писарь. Но вряд ли это покроет твой долг мне. Ты согласен?

С этим я точно не мог поспорить. Если бы не её вмешательство, к этому времени моё тело, за минусом некоторых частей, уже наверняка качалось бы на ветке ближайшего дерева.

— Я заплачу вам любую цену, какую потребуете, капитан, — ответил я, потому что она этого ожидала, и потому что я так и думал, по крайней мере, в тот момент.

— Тогда вот что закроет наш долг. — Она замолчала, и лицо её приняло то же выражение напряжённой серьёзности, как и тогда, когда она противостояла лорду Элдурму, хотя я был признателен, что тон не был вызывающим. — Не убегай нынче ночью, как вы планировали со своей подругой.

Я инстинктивно хотел отвести глаза, но что-то в её взгляде мне помешало. И оно же придержало бесполезное отрицание, вертевшееся на языке. Оставалось только молча смотреть на неё, а она продолжала:

— Сержант Суэйн отлично умеет отличать бегунов от бойцов. Как он сказал, ты слишком умён, чтобы не попытаться сбежать. Как он говорит, умные убегают, когда мало шансов поймать их, например, в период перед битвой, когда капитаны соберут свои пикеты, чтобы сформировать отряды. А те трусы, что поглупее, ждут, пока битва почти не начнётся, и уж тогда дают дёру.

«Я не трус», хотел я сказать, но знал, что это пустые слова. Мне, человеку, рождённому для ежедневной борьбы за выживание, трусость всегда казалась избыточной концепцией. Одни битвы можно выиграть, другие — нет. Сражаешься, когда должен, или когда знаешь, что можешь победить. Что постыдного в том, чтобы убежать от смерти? Олень не чувствует стыда, убегая от волка.

— Эта война… — начал я, но замолчал, боясь выпалить неосторожные слова. Впрочем, Эвадина всё равно хотела их послушать.

— Говори, — потребовала она. — Не бойся, поскольку я не покараю человека за правду.

— Это не моя война, — сказал я. — И не моих друзей, хотя некоторые считают, что их. Человек, которого я никогда не видел, утверждает, что его кровь даёт ему право захватить трон у другого человека, которого я никогда не видел, и за это умрут тысячи. Возможно, Самозванец лжёт, а может говорит правду. Мне этого никак не узнать. И я знаю, что наш король и другие аристократы никогда не делали для меня ничего, только пытались повесить. У них нет права на мою кровь, какой бы неблагородной она ни была. Я не стану умирать за них.

Я ждал новых обличений по части веры, воззвания к моей верности Ковенанту, а не Короне. А вместо этого она немного откинулась в седле и нахмурилась, обдумывая ответ.

— А ради кого ты умрёшь? — спросила она наконец. — Ради друзей? Семьи? Ради памяти восходящей Сильды? Ты слышал мои проповеди, и я уверена, что у тебя остались сомнения в истинности моих слов, как и подобает умному человеку, поэтому не стану взывать к твоему разуму. В конечном счёте я могу просить только об одном: о доверии.

Она наклонилась вперёд и сурово, не моргая, посмотрела мне в глаза.

— Поверь мне, Элвин Писарь, как ты верил восходящей Сильде. Можешь считать мои видения притворством или безумием… — Она замолчала, не отводя взгляда, но её лицо напряглось, а рот перекосило от неприятных воспоминаний. Вдохнув, она продолжала: — И снова прошу тебя поверить, когда говорю, что они — не притворство и не безумие. Самозванец всем нам принесёт только разрушение. Как керлам и разбойникам, так и знати. Вот что я видела, хотя отдала бы что угодно, только бы этого не видеть.

Она не врала — это я видел. Эта женщина по-настоящему верила, что она проклята видениями о Втором Биче, и каждое её действие теперь направлено на то, чтобы не дать им воплотиться. И всё же, её правдивость не делала это реальностью. Быть может, для Брюера, Эйн и остальных. Но не для меня. Пускай Эйн падает на колени и рыдает ради благосклонности Эвадины, а я не стану. Несмотря на это, какими бы иллюзорными ни были её видения, бремя того, что я теперь ей должен, оставалось реальным и неоспоримым. А ещё перед глазами у меня ярко стояло знамя герцога Руфона. Если сбегу, то вряд ли получу ещё когда-нибудь шанс подобраться так близко к Лорайн.

— Я не сбегу, — сказал я Эвадине, заставив себя отвести глаза, и покрепче взялся за поводья. — В уплату моего долга, капитан.

Мне очень хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Эта женщина обладала пугающей способностью к убеждению. Я чувствовал, что пройдёт совсем немного времени, и она найдёт и другую причину изменения моих взглядов, помимо простых обязательств. А ещё меня выбивала из колеи её прямота и отсутствие снисходительности, свойственной знати — или по крайней мере так я себя уговаривал. Позднее я посмотрел глубже в этот миг и понял, что причиной моего дискомфорта было нечто более простое, но и намного более пугающее — то, что я долгое время не был готов признать.

Она молча разглядывала моё лицо, и я чувствовал, как воздух густеет от обоюдного знания, что разговор остался незаконченным. Я понимаю, она ждала большего. Было ли тут дело в безрассудной и полной слёз благодарности Эйн? Неужели Эвадина Курлайн, помазанная причастница Ковенанта Мучеников, стала зависима от восхвалений её последователей?

— От лица Ковенанта я благодарю тебя за службу, Писарь, — сказала она, а потом развернула серого и пустила лёгким галопом. Глядя, как она скачет впереди, я размышлял, не послышались ли мне в её голосе нотки обиды. «Красота легко переворачивает умы мужчин», напомнил я себе, щёлкнул поводьями, и старая лошадь поплелась дальше. Это был один из многочисленных уроков Сильды, спровоцированный рассказанным мною анекдотом о моей глупой страсти к Лорайн, о которой я сильно сожалел. «Помни, Элвин: нет женщин, которые не знают о своей красоте, зато есть много мужчин, которые не знают, что их заманивают в ловушку, пока не станет слишком поздно».

Тем вечером проповеди не было, что меня удивило, равно как и любопытная шутливость, царившая в лагере. У костров много разговаривали и смеялись, и наконец-то пели песни — по большей части гимны Ковенанта, но всё же это была в каком-то роде музыка. Я видел даже, как солдаты схватились за руки и сплясали танец-другой. Видимо, перспектива неминуемой битвы безгранично подняла их дух.

У нашего костра всё было по-другому. Эйн, разумеется, веселилась больше обычного, и танцевала одна под музыку игравшей неподалёку флейты, подняв к ночному небу улыбающееся лицо и закрыв глаза в блаженном спокойствии. В отличие от неё Тория сидела, съёжившись, и хмуро таращилась на огонь. Не очень-то приятно было терпеть её реакцию на моё решение остаться, какой бы ожидаемой она ни оказалась. Я предложил ей сбежать самой и даже пообещал отвлечь пикеты, чтобы она могла ускользнуть в высокой траве на полях к югу от лагеря. Поток ругательств, полившийся на меня в ответ, был грязнее обычного. Хотя и производил впечатление своей изобретательностью.

— У тебя все мозги в твоей засратой жопе, ебанутый вероломный сукин сын!

И всё же она осталась, хотя её настроение было мрачнее и угрюмее, чем в самые худшие времена на Рудниках. Её держал здесь долг передо мной, так же как меня держал долг перед Эвадиной.

— В этом мусоре было хоть что-то не ржавое? — пробормотал Брюер, царапая кончиком ножа заклёпку выданного ему нагрудника.

Доспехи и оружие, которое я привёз в роту, тщательно поделили под руководством сержанта Суэйна. Откидывая парусину, я заметил на его лице скрытую гримасу профессионального презрения при виде кучи разнообразного металла. Большая его часть тускло блестела на солнце, покрытая бурыми и рыжими пятнами ржавчины и грязи. Тем не менее сержант изображал одобрительное ворчание, раздавая различное снаряжение и оружие стоящим в очереди солдатам. Нагрудники и большую часть кольчуг, вместе с фальшионами и мечами, получили пикинеры. Ведь пики, как много раз говорила нам клинок-просящая Офила, неизбежно расколются или упадут после первого же столкновения, поэтому важно иметь и другое оружие.

Мне вдобавок к секачу Суэйн выдал короткий топорик с серповидным лезвием. Полумесяц лезвия потемнел и загрубел от времени и небрежения, но примерно за час работы оселком ржавой стали удалось придать серебристую кромку. Ещё сержант отдал мне то, что на первый взгляд выглядело как два квадрата из потрескавшейся кожи с рядом петель, в которых были закреплены старые железные кольца.

— Наручи, — сказал он. — На предплечья. Ремни истрепались, так что придётся поискать, чем завязывать.

К счастью Эйн умела обращаться с шилом и бечёвкой не хуже, чем со сковородкой. Всего пара часов работы, во время которой она сосредоточенно хмурила своё обычно оживлённое лицо — и смастерила прочные ремни и пряжки для каждого наруча. И её, казалось, совершенно не беспокоило, что ей не досталось никакого оружия, помимо кинжала на поясе, и ни единого элемента доспехов.

— Благодать Серафилей — вот единственная защита, на которую я уповаю, — отозвалась она, когда я поинтересовался недостатком её снаряжения. Тогда я выразил свою озабоченность Офиле, и она грубо заверила меня, что капитан прикажет Эйн оставаться с обозом во время всей битвы. Так же просящая приняла за скверную шутку моё совершенно серьёзное предложение приковать девчонку к колесу телеги.

Тория разжилась кольчугой — насколько мне известно, единственной в шеренге кинжальщиков. А ещё кольчугу отдал не Суэйн, а сунула хмурая Офила. Тории она подошла на удивление хорошо, почти как если бы делали на неё. А ещё я не заметил на маленьких железных кольцах, из которых она была сделана, ни единого следа ржавчины. Офила явно хотела, чтобы хотя бы один из нас выжил на следующий день.

— Но, — продолжал Брюер, поднимая нагрудник так, чтобы на нём слабо блеснул свет от костра, — пожалуй, его можно отполировать, если только удастся достать немного масла.

— Это говно, — пробормотала Тория, по-прежнему глядя на пламя. — Всё. Раздали говно обманутым подонкам, которые идут под знаменем сумасшедшей.

Я предупреждающе зыркнул на неё и показал глазами на Эйн. К счастью та слишком увлеклась танцем и потому не впала в ярость из-за богохульства.

— Элвин, отъебись, — отчётливо проговорила Тория.

Я больше не пытался поднять ей настроение, поскольку теперь меня занимал свой затаённый ужас. В открытый страх он пока не перерастал, и я надеялся, что и не перерастёт. Как и во время стычки с сержантом Лебасом, паника не захватила меня, поскольку не осталось возможности избежать опасности. Но всё равно, отсутствие опыта в том, что ждало меня назавтра, порождало весьма неприятные чувства в животе, которые упрямо не желали проходить.

— Ты ведь это уже делал, — сказал я Брюеру, который по-прежнему полировал свой нагрудник. — В смысле, участвовал в битве.

— Дважды, — подтвердил он, поднёс тряпку к языку и стал растирать слюну по стали.

Я поразмыслил, как сформулировать следующий вопрос, поскольку мне не хотелось раскрывать свои сомнения. А Тория, как обычно, осмотрительностью не отличалась:

— Как думаешь, мы все помрём? — Яд уже выпарился из её голоса, и говорила она с ноткой мрачного смирения.

Брюер на миг остановился и задумчиво нахмурился.

— Некоторые наверняка. Не все. Отвага и боевой дух в битве значат не меньше, чем дисциплина и боевые навыки. А этой роте, благодаря нашему помазанному капитану, отваги не занимать. — Он кисло глянул на многочисленные костры, усеивающие темноту вниз по склону. — А что до остальных, то они явно кажутся разношёрстной компанией. На мой вкус, слишком много керлов, которые предпочли бы оказаться где-то в другом месте. Но всё же король собрал большое воинство. Это уж точно что-то значит.

— У Самозванца много ветеранов, — отметил я. — Сплошь убийцы, как говорят.

— У Красных Дюн я видел, как люди, которые сражались в дюжине битв, бросали оружие и убегали. — Брюер пожал плечами и вернулся к своему делу. — Храбрость как верёвка: рано или поздно кончится.

Чувствуя на себе тяжесть наших с Торией взглядов, Брюер вздохнул и посмотрел на каждого из нас своим единственным глазом.

— Вы двое умеете драться. Это вам на пользу. Поймите, битва — несмотря на всю пустую болтовню знати о галантности и прочем — всего лишь очень большая драка, с оружием вместо кулаков. Когда разгорится её ярость, когда стройные шеренги сольются в огромную толпу бойцов — вот тогда битва выигрывается или проигрывается. Это драка. Так что… — он продемонстрировал редкую улыбку, — деритесь, и у вас будет шанс остаться в живых, когда всё закончится.

Просящие подняли нас прямо перед рассветом. До сих пор кажется чудом, что мне тогда удалось проспать большую часть ночи. Ещё удивительнее, что сон был крепкий. Кроме того, я смог умять плотный завтрак из хлеба, молока и свежих фруктов, которые сержанту Суэйну удалось где-то раздобыть. Плотный комок ужаса в моём животе не рассосался, но и внезапному зверскому голоду помешать не мог.

— Ешь! — инструктировала Офила значительно менее увлечённую Торию, бросив ей яблоко из полупустой корзины. — Сегодня тебе понадобятся силы.

Тория, с бледным лицом и впалыми глазами от бессонной ночи, без выражения смотрела в ответ. А клинок-просящая всё равно задержалась и хмуро смотрела на неё, пока та послушно не откусила от фрукта, и быстро выплюнула, как только Офила двинулась дальше.

— Эта корова меня терпеть не может с первого дня, как я вступила в этот кружок ебанатов, — пробормотала Тория.

— Честно говоря, вряд ли дело в этом, — сказал я, забрав у неё яблоко, раз ей оно всё равно явно было ни к чему. Откусил несколько раз и ухмыльнулся Тории: — На самом деле совсем наоборот.

Я ожидал, что она в ответ прорычит ругательство-другое, но вместо этого узкое лицо Тории преисполнилось серьёзной искренности. Она подошла ближе, схватила мою руку и, глядя мне в глаза, заговорила тихо, но настойчиво:

— Элвин… просто хочу, чтобы ты знал. Если я сегодня умру… — хватка на руке вдруг стала болезненной, словно её сдавили тиски, а глаза дико блеснули, — то, блядь, по твоей вине!

— Стройся! — пронзил холодный утренний воздух голос сержанта Суэйна, и ему тут же вторили голоса других просящих.

— Буду преследовать тебя, ублюдок! — прошипела Тория на прощание и побежала на своё место в отряде.

— Походный строй! — выкрикнула Офила, проталкиваясь через толпу. — Собрать оружие! Построиться в шеренги! Живее! Эйн, доложись капитану. Что стоишь, девчонка? Бегом!

Эйн задержалась, чтобы весело улыбнуться мне и Брюеру, а потом побежала к палатке Эвадины. Мне оставалось лишь надеяться, что Офила передала моё предложение приковать её цепью.

— Стоять прямо, Бич вас побери! — Просящая двигалась вдоль нашей шеренги, выпрямляя ссутулившихся и раздавая подзатыльники отстающим. Она никогда не отличалась нежностью, а сейчас вела себя ещё суровее, не оставляя никаких сомнений в том, какие последствия наступят для нарушителей дисциплины.

— Писарь, — сердито сказала она, приближая своё лицо к моему, — Этот крюк положи на плечо, как я тебе показывала. — Отступив назад, Офила оглядела наши ряды и выпятила челюсть, неохотно показывая таким образом одобрение, которое не слышалось в её голосе:

— Этим утром взор короля направлен на всех вас, — крикнула она, — и я не позволю вам позорить капитана своей неряшливостью.

Казалось, что мы довольно долго ждали, замерев, но на самом деле прошло, наверное, всего несколько минут. Я слышал, как у кого-то урчало в животах, и это урчание пару раз подчёркивалось знатным пердежом. От мысли, что на войну нас отправляет столь зловонный хор, с моих губ слетел смех, который тут же распространился по отряду. К моему удивлению Офила дала нам немного повеселиться, и только потом рявкнула команду молчать. Полагаю, её немного подбадривал вид смеющихся солдат перед лицом неизбежной резни.

Наконец, раздался сигнал горна, и мы двинулись с места — Офила повела отряд в марширующую колонну роты. К этому времени напряжение в моём животе стало превращаться в тошнотворный, мутный ком, который слегка колыхнулся, когда я увидел, что наш отряд последний в строю. Несколько раз на марше мы тренировались всей ротой, и каждый раз отряд, оказывавшийся в конце колонны, всегда оказывался на правом краю линии соприкосновения. А оказаться на правом краю любой линии очень нехорошо, как я узнал во время путешествий с Клантом.

«Понимаешь, парень, тут всё дело в обходе флангов», — говорил он мне как-то вечером во время нашего пребывания на юге. «Проще говоря, надо постараться обойти противника, чтобы оказаться за его жопой. И, по причинам, известным только Серафилям, почти всегда враги выбирают правый фланг».

Поэтому, поникший духом, я послушно маршировал вместе с остальными и смотрел, как остальная рота выстраивается слева от нас. Внутренности скрутило ещё сильнее, когда мы построились в три шеренги справа от них, закрыв расстояние между ротой и рекой. Нашему отряду пришлось половину численности разместить посреди высокого тростника и кустов, покрывавших берег. Земля под нашими ногами была мягкой и вскоре от такого количества сапог перемешалась в грязь. Бросив взгляд налево, я увидел, что не просто наш отряд оказался у края роты — сама рота стояла на оконечности боевых порядков всей армии.

Место, которое впоследствии станет известным как Поле Предателей, представляло собой пастбище в три акра длиной, плавно поднимавшееся от реки до гребня невысокого холма. На его вершине я заметил королевское знамя. До него тянулась длинная и, казалось, необычайно тонкая линия людей, выстроенных с разной степенью аккуратности. Тут и там щетинились пики, но в некоторых местах стояли простые керлы с колунами и серпами. Позади строя рысью или шагом ездили на лошадях аристократы и воины в доспехах. Пар от дыхания животных струйками поднимался в холодный утренний воздух.

— Писарь, смотри вперёд! — рявкнула на меня Офила, которая расхаживала перед нашим строем, выкрикивая приказы или взвешенно раздавая тумаки, чтобы выпрямить его. По всей видимости удовлетворившись, она прорычала нам оставаться на месте и пошла к остальным просящим, собравшимся вокруг Эвадины. Капитан сегодня сидела на чёрном боевом коне, который был неистовей серого. Он постоянно мотал головой и рыл землю передними копытами. Эвадину капризы зверя, видимо, не беспокоили — её лицо выражало лишь приветливое одобрение, когда она разговаривала с клинками-просящими.

Сержант Суэйн и ещё несколько просящих вооружились арбалетами, доставленными стремящимся Арнабусом, но только не Офила. Я подумал, не показывает ли это некую немилость, но скорее всего она просто предпочитала свою лохаберскую секиру. Это приспособление выглядело поистине устрашающе: стальной тесак длиною в ярд на пятифутовом древке, похожий на секач, раздувшийся от какой-то болезни. Казалось, в битве таким оружием управляться неудобно, но я видел на тренировке, как Офила размахивает этой секирой, словно та весит не больше тоненькой ивовой веточки. Я решил, что как бы ни пошёл этот день, мне лучше всего находиться где-нибудь неподалёку от неё.

Собрание длилось совсем недолго, пока с вершины холма не донеслись звуки труб. Несмотря на приказы смотреть вперёд, все взгляды устремились на человека, ехавшего на великолепном белом жеребце, за которым вплотную следовала большая свита аристократов в королевских ливреях. Один рыцарь вёз королевское знамя, а трубачи продолжали объявлять о присутствии самого короля на поле.

— Тишина в строю! — крикнула Офила, прекратив поднимающийся гул, вызванный видом человека, которого никто из нас не ожидал когда-либо увидеть вживую. — Равнение на короля! — добавила Офила, занимая позицию перед нами. Я отметил, что она и остальные просящие поспешили к своим отрядам, а вот Эвадина осталась на месте, глядя на королевскую свиту с выражением всего лишь спокойного любопытства. И только после того, как король остановил своего прекрасного коня, а трубы проревели последнюю немного нестройную ноту, наш капитан соизволила спешиться.

Глядя, как она опустилась на одно колено, вся рота последовала её примеру, как и вся остальная армия. За боевыми порядками аристократы и конные воины спешились и тоже встали на колено. Последующая пауза, пока мы ждали королевского слова, показалась мне слишком долгой. Я слышал более чем достаточно проповедей, и потому знал, что тишина перед началом речи может крайне эффективно привлекать внимание. Однако здесь молчание уже дошло до точки, когда нарастающий гул фырканья, ржания нетерпеливых коней и кашля солдат грозил заглушить любую вдохновляющую речь.

Пока мы ждали, я рискнул взглянуть на короля. Он остановился довольно далеко от нашего участка строя, и потому сложно было хорошенько разглядеть его внешность. Однако он не произвёл на меня впечатление яркой фигуры, олицетворяющей власть. Король был выше большинства, а его доспехи — отполированные и ярко блестящие в занимающемся солнечном свете — определённо производили впечатление. И всё же в основном он показался мне человеком, который неуютно себя чувствует в центре внимания своей армии. И звук его голоса, когда он наконец заговорил, ничуть не добавил мне благоговения.

— Солдаты Короны! — провозгласил он тоном, который милосердно можно было бы описать как напряжённый. Менее великодушный летописец позднее опишет его как «тонкий, пронзительный писк, напоминающий детскую флейту и внушавший столько же отваги», и я нахожу это описание точным.

— Сегодня мы пришли не ради войны, но ради справедливости! — продолжал король. С каждым словом он говорил всё тише и тише, и остаток его речи от нас по большей части ускользнул.

— Чё он там болтает? — прошептал около Брюера пикинер с сосредоточенным рябым лицом.

— Непонятно, — прошептал в ответ Брюер. — Вроде бы что-то о братьях. Не знал, что у него есть брат.

— У него нет, — тихо проговорил я. — Потому-то мы и здесь, забыл? Его старший брат, который умер, тридцать лет назад покрыл бабёнку, и теперь бастард-племянник короля хочет корону, если только этот Самозванец на самом деле его бастард-племянник, а не самый одарённый обманщик в истории.

Слушая, как король произносит всё новые неразборчивые строчки из, несомненно, тщательно составленной речи, я вопросительно посмотрел на Торию, которая среди нас обладала лучшим слухом.

— Мало чего понятно, — сообщила она, наклонив голову в сторону короля. — Что-то о предательстве… А теперь что-то про Ковенант… А теперь что-то про его папашу.

Впрочем, моё внимание быстро ускользнуло от далёкого голоса короля, когда взгляд привлекло что-то за крупным плечом Офилы, стоявшей на колене. Сначала я думал, что это качающиеся ветви деревьев, выступающие над низким холмиком в паре сотен ярдов, а потом до меня дошло, что сейчас лето, а на ветвях нет листьев. А ещё они выглядели длинными и очень тонкими, и с каждой секундой казались всё толще.

— Просящая… — прошипел я Офиле, навлекая на себя яростный взгляд.

— Писарь, молчать!

Но её ярость быстро сменилась напряжённой внимательностью, как только она проследила за моим указующим пальцем и увидела множество пик, уже торчавших над холмом. Судя по волне беспокойства, прокатившейся по строю, стало ясно, что большая часть воинства так же заметила приближающуюся угрозу. Но только не король Томас.

Рыцари в его свите уже напряглись и заёрзали, а он всё беспечно щебетал свою речь, которую мало кто слышал. Я видел, как среди рыцарей царит нерешительность, многие шёпотом спорили, и наконец один пришпорил коня и направил к королю. Очень высокий рыцарь в шлеме с железным шипом, покрытым красной эмалью и скрученным так, что напоминал пламя.

При виде сэра Элберта Болдри, королевского защитника, меня ощутимо передёрнуло. Его присутствие рядом с королём не вызывало удивления, но всё же неприятно было видеть его во плоти. Казалось бы, тот факт, что в этой сваре придётся сражаться с ним на одной стороне, должен воодушевлять, поскольку другого столь грозного человека сложно было себе представить. А вместо этого он зародил во мне комок страха, который отчего-то казался даже более глубоким и болезненным, чем тошнота, бурлившая в моём животе.

Сэр Элберт ненадолго остановился возле короля, наклонился к нему и прошептал нечто, отчего вдохновляющая королевская речь — какой уж она ни была — резко оборвалась. Затем рыцарь ударил пятками коня, огромный зверь встал на дыбы, а сэр Элберт выхватил меч, высоко поднял и выкрикнул:

— Да здравствует король Томас! — и уж его голос ни один летописец никогда не назвал бы слабым.

Ответ прозвучал далеко не сразу, поскольку тревога, вызванная неожиданным появлением врага, продолжала волновать наши ряды. Так продолжалось до тех пор, пока Эвадина не взобралась на своего чёрного коня, подняла меч и громким резким голосом эхом повторила клич защитника, который наша рота тут же подхватила. И скоро уже крик нёсся по всей шеренге:

— Да здравствует король Томас! Да здравствует король Томас! — и аристократы вместе с керлами вскидывали вверх своё оружие. Я кричал вместе со всеми, хотя моё внимание сосредоточилось в основном на тёмном, зазубренном силуэте, венчавшем теперь противоположный холм.

Король, к его чести, не уехал тотчас же, а оставался ещё по меньшей мере целую минуту: сидел на великолепном белом коне, подняв руку в латной перчатке в знак признания похвалы своего войска. Если растущая толпа врагов всего в нескольких сотнях шагов и беспокоила его, то он этого никак не показывал. Глядя, как спокойно он принимает лесть своих солдат, я был вынужден заключить, что этот человек, пусть и не обладает геройским голосом, но и трусливым его сердце не назовёшь.

Крики продолжались, сэр Элберт снова направил своего коня к королю и опустил голову, обращаясь к нему негромко, но явно настойчиво. Что бы он ни сказал, это убедило короля развернуть коня и уехать, а свита направилась к центру строя, где развевалось ещё более высокое королевское знамя.

— Встаньте! — стальной голос Эвадины приковал к ней все взгляды — она остановила своего коня перед ротой Ковенанта. Мы, как один, поднялись под её суровым, непримиримым взором, которым она окинула каждое лицо, заглянула в каждую пару глаз. Помню её в тот миг как воплощение целеустремлённости, словно решимость и непоколебимая воля переплавились в плоть и доспехи. Все мы знали без тени сомнения, что каким бы ни был исход на этом поле, наш капитан ни за что с него не убежит. Сегодня она решила победить или умереть, и я знал, что многие, если не большинство вокруг меня, собирались разделить её судьбу.

Тория, естественно, стала исключением, поскольку как раз в этот миг она наклонилась и блеванула мне на сапоги.

— Так тебе, блядь, и надо, — выдохнула она, шагнув назад и вытирая рот. Её последнее слово утонуло в резком крике Эвадины:

— Время сомнений прошло!

От этих слов мои товарищи-солдаты приосанились. Помимо вони от блевотины Тории я чуял запах пота и едкий смрад мочи, но на удивление не чувствовал, что хоть одна душа здесь собирается сбежать. Взор Эвадины и её слова держали нас на месте не хуже любых оков.

— Знаете, как вас называют в этой армии? — спросила Эвадина, не обращая никакого внимания на длинную шеренгу пикинеров, деловито выстраивавшихся на холме за её спиной. — Отбросы, злодеи, — продолжала она. — Жалкие подонки королевства. Вот как о вас думают ваши товарищи. Не стану спрашивать, согласны ли вы, ибо знаю, что они неправы. Я знаю, что лучше буду сражаться здесь, вместе с вами, чем среди лучших рыцарей всех ковенантских королевств на земле. Ибо я смотрю сейчас на настоящие сердца и души. Я смотрю на истинные клинки Ковенанта, которых сегодня научатся боятся клинки Самозванца и его злобной орды.

Тут от вражеского воинства донёсся нестройный рёв — какофония труб, горнов и совершенно немелодичных волынок, какие встречаются в горных районах герцогства Альтьена. Видимо, в рядах Самозванца было немало дикарей из горских кланов. К этому немелодичному визжанию вскоре добавились вопли и размахивание оружием, и орда Самозванца, выкрикивающая боевые кличи, стала напоминать лесную чащу в бурю. Крики и жестикуляция продолжились, когда вся вражеская линия бросилась вперёд, и чаща стала тёмно-серой волной, несущейся к нам по склону. На мой всё более встревоженный взгляд она казалась неумолимой и неодолимой, и это впечатление усиливалось рыцарями в доспехах, которые ехали лёгким галопом позади левого фланга.

— Они хотят, чтобы вы их боялись! — сказала Эвадина, по-прежнему не соизволив обернуться на врага. — А вы боитесь? — вопросила она, высоко подняв меч. — БОИТЕСЬ!?

В ответ вырвался дикий крик:

— НЕТ!

Крики продолжались, рота сотрясалась от ярости и нетерпения — от эмоций, к которым только мы с Торией оставались невосприимчивы. Я чувствовал, как она уткнулась мне в спину и тихим шёпотом повторяла одно слово:

— Бля, бля, бля, бля…

— За Ковенант! — резкий крик Эвадины пронзил яростный гул, и его тут же эхом повторил каждый человек в роте. Кроме того, я услышал, как его подхватили и солдаты слева от нас. Среди них были и подневольные керлы, и ветераны из верхнего Кордвайна под началом тощего, как веретено, аристократа, которому на вид было не больше шестнадцати лет. Посмотрев туда, я увидел, как этот ребёнок кричит вместе со своими солдатами, подняв забрало, за которым скрывалось бледное, хрупкое лицо, и размахивая булавой — я и не подумал бы, что он сможет такую поднять.

— За Ковенант!

Крик раздавался снова и снова, и Эвадина повторяла его, направляя чёрного коня до самого конца нашей линии, стоявшей посреди травянистого берега.

— За Ковенант!

Я посмотрел вперёд, покрепче схватив руками в перчатках древко секача. Волна атакующих уже докатилась до нижней точки дальнего склона. Они маршировали неуклонно, размеренно, и какофония их голосов, труб и горнов не могла перекрыть наш пылкий хор. И позади меня контрапунктом ко всему этому шуму раздавались бесконечные ругательства Тории:

— Бля-бля-бля…

— За Ковенант! За Ковенант!

Я уже различал лица врагов — по большей части бородатых мужчин и нескольких женщин. Зелёных юнцов я среди них не заметил, хотя тут, быть может, дело в страхе — на мой взгляд все они были легендарными ветеранами — убийцами, которые уже долгие годы шли за Самозванцем по тропе резни. Как и у нас, впереди у них шли пикинеры, а люди с мечами и топорами — позади. И, как и у нас, доспехов у них не хватало. Я насчитал лишь несколько голов в шлемах, а большую часть тел укрывала только плотная шерстяная одежда, и редко можно было увидеть нагрудник или кольчугу.

— Бля-бля-бля… — ругалась Тория.

— За Ковенант! За Ковенант! — кричала рота, и их голоса срывались на визг, когда передняя шеренга наступающих врагов в двадцати ярдах от нас опустила пики и побежала.

— За Ковенант!

Наша первая шеренга сделала шаг вперёд, уперев тупые концы пик в землю и опустив длинные копья под таким углом, который просящие вдалбливали в них столько дней.

— ЗА КОВЕНАНТ!

С той поры я часто размышлял, что в миг, когда впервые сомкнулись две шеренги пик, я бы обосрался, если бы только вспомнил, как это делать. А вместо этого я встал плотно за спину Брюера, как меня учили, подождал, пока вражеская пика проскользнёт по его оружию на расстояние вытянутой руки, и тогда своим секачом опустил её вниз и сильно топнул сапогом, чтобы обломить древко за железным наконечником.

Владелец пики, явно разъярённый тем, что его разоружили, бросился вперёд с фальшионом в руке, и из его косматого лица вырвался утробный клич. Его атака оборвалась, как только он оказался зажат между Брюером и рябым справа от него.

«Это убийство», понял я, поднимая секач над головой, и опустил его, чтобы расколоть череп зажатого, рычащего парня.

И вот так, дорогой читатель, началась битва.

Бородатый мужик не упал сразу. Он явно умер, и по косматому лицу обильно текла кровь и другие серые вещества, но в давке соседние тела удерживали его вертикально. А ещё его глаза оставались открытыми. И так, пока противоборствующие стороны всё более беспорядочно толкали и кололи друг друга, мне приходилось терпеть неотрывный взгляд человека, которого я только что отправил на тот свет. Этот не моргающий напряжённый взгляд очень раздражал, и внезапно на меня накатила настолько сильная волна гнева, что я снова его ударил. Занёс секач, словно копьё, ткнул лезвием в уставившееся на меня лицо и рассёк его, а грубо выкованная сталь погрузилась в него и начисто там застряла.

— Ой, да что за нахрен! — прошипел я через стиснутые зубы, шагая вперёд, чтобы спихнуть проткнутого человека. Один из его компаньонов — жилистый мужик с безбородым лицом, похожим на морду хорька, — воспользовался этим и ткнул мою вытянутую руку длинным кортиком. Узкое острие больно кольнуло в запястье, но рукавицу не проткнуло. Зато сильнее меня разъярило.

Держа одной рукой секач, всё ещё крепко засевший в голове трупа, я сжал свободную в кулак и крепко врезал по лицу владельца кортика. Уклониться было некуда, и он, приняв на себя всю силу удара, без чувств упал на взбитую грязь. Я решил, что очень скоро его затоптали до смерти.

Схватив рукоять секача обеими руками, я захрипел и повернул его, радуясь, что крики, хрипы и вопли со всех сторон заглушают хлюпанье и скрежет металла, высвобождаемого из кости и плоти. На этот раз клинок высвободился, и бородатый мужик наконец-то упал, благодаря появившемуся между шеренгами узкому промежутку. Затем наступило очень короткое затишье, которого хватило только перевести дух и глянуть на примерно дюжину трупов и раненых, лежавших на разделявшей нас грязи. А потом, даже без команды просящих, рота Ковенанта бросилась вперёд.

Брюер и другие проницательные пикинеры из первой шеренги использовали этот короткий промежуток времени, успев поднять тупые концы своего оружия над головой, чтобы наконечник бил во врагов сверху вниз. Многие пики гнулись и ломались от напряжения, и среди них пика Брюера. Я видел, как он вонзил расщепленный обломок древка в шею врага, тот упал на колени, а из раны дугой хлестала кровь. Пинком отбросив поверженного противника, Брюер выхватил фальшион и принялся рубить толпу перед собой. Он сражался с отточенной сосредоточенностью, удары целил в ноги и по вытянутым рукам, оставляя позади себя покалеченных и кричащих людей.

Рядом с Брюером рябой пикинер размахивал топориком, демонстрируя такую же свирепость, хотя и куда меньшую сноровку. Рота, явно ещё под влиянием призыва Эвадины, исступлённо и яростно бросалась на врагов, а некоторые во время боя выкрикивали её клич:

— За Ковенант!

Стараясь не отставать от Брюера, я натыкался на мечущихся людей, но остановился, услышав сзади пронзительный крик. Развернувшись, я обнаружил, что Тория борется с мужчиной, через которого я переступил секундой ранее. Он явно прикидывался мёртвым ради шанса на лёгкую добычу. Если так, то он сделал неправильный выбор. Поставив Торию на колени, он пытался воткнуть кортик ей в шею, а она, дёрнув головой вперёд, врезала ему лбом по носу. Воспользовавшись его секундным смятением, она вонзила свой кинжал ему в глаз по рукоять, и так и держала, пока тот дёргался и что-то мычал.

Я бросился к ней, а она посмотрела на меня — глаза осуждающе блестели, всё лицо забрызгано красно-бурой смесь крови и грязи. Её враждебность была такой сильной, что ей потребовалась секунда, чтобы отреагировать на мой предупреждающий крик:

— Вниз, блядь!

К счастью она успела пригнуться как раз вовремя и уклонилась от меча, подкравшегося к ней сзади мужика. Перед тем, как зарубить его, я успел взглянуть на его лицо: один глаз разрублен в хлам, ухо висело, а под срезанной кожей виднелась белая кость черепа. Меня подивило, какая сила духа нужна, чтобы сражаться с такими ранами. Видимо Самозванец мог воодушевлять не меньше, чем Эвадина.

Взяв пример с Брюера, я ударил не по туловищу одноглазого, а по ногам. Тяжёлый клинок ударил по бедру, разрубив плоть и сломав кость, и мужик упал в грязь, где к нему тут же подползла Тория и прикончила. Быстрая, жилистая, она, вскрывая горло парню, напомнила мне хорька, который извернулся, чтобы нанести смертельный укус кролику.

Я оглянулся и моему взору предстало неожиданно отрадное зрелище. Не только рота Ковенанта преуспела, отбросив фланг Самозванца на добрых сорок ярдов, но и кордвайнцы слева от нас тоже успешно били нападавших. У тех доспехи были лучше, чем у наших противников, но явно меньше веры в своё дело. Я решил, что это сборище наёмников, которых привлекли под знамёна Самозванца обещанием платы или наживы. Если так, то он тратил деньги не с умом, либо оказался недостаточно щедр. Я насчитал всего десяток тел, усеивавших землю перед кордвайнцами, и увидел нескольких удирающих наёмников, которые побросали оружие, спеша убежать.

Помимо этого, я на поле боя мало что мог разглядеть. От пота и дыхания такого количества людей и лошадей на относительно маленьком пространстве сгустился туман, через который видна была лишь смутная масса движущихся, сражающихся фигур. Тут и там посреди частокола вздымавшихся и падавших мечей поднимались на дыбы кони, но невозможно было понять, на чьей стороне преимущество.

— Пойдём, — сказал я, поднимая Торию на ноги. — Не стоит терять времени.

Я многозначительно глянул на просящих, следовавших за основными силами роты. Те из них, у кого были арбалеты, либо крутили ворот, либо подбегали поближе к схватке и выпускали болты прямо в лица врагов. Среди них я увидел Суэйна, но не мог найти Офилу и решил, что она, наверное, где-нибудь в гуще битвы, машет своей секирой.

Тория пошла за мной до самой давки, где мы снова встали позади Брюера. К моему облегчению я заметил, что между сторонами снова открылся промежуток, шире прежнего, и число противников сильно уменьшилось. Более того, на их лицах, вместо недавней яростной решимости, теперь я видел страх. Облегчение сменилось мрачной радостью, когда эта прореженная толпа резко развернулась и побежала. Их командиры не кричали, и не играли горны, но все они словно отозвались на невысказанную команду. Я видел, как один на бегу вытирал слёзы досады, другие останавливались выкрикнуть проклятия на диалекте, который никто из нас не понимал, третьи поднимали руки и складывали пальцы в жесты, видимо, считавшиеся у них оскорбительными. Впрочем, все они вскоре тоже побежали, когда арбалеты просящих отправили нескольких в грязь.

Тогда опустилось очередное затишье, лишь ветер кружил боевой туман над нашими нестройными рядами, и рота стала похожа на призраков. Некоторые, вроде меня, опирались на своё оружие и тяжело дышали. Другие, вроде Брюера и рябого пикинера, триумфально вскидывали оружие, а их дикие победные крики смешивались с воплями раненых, которых ещё не забрала смерть. Тория прислонилась ко мне, вытирая окровавленный кинжал о мой рукав.

— Могло быть и хуже, — сказал я, вызвав у неё в ответ мрачный взгляд. Казалось, за несколько минут её лицо постарело на годы, а во взгляде сквозила такая укоризна, что я задумался, простит ли она меня когда-нибудь за то, что втянул её в этот ужас.

Я подыскивал новое едкое замечание, от которого она, конечно, снова разозлилась бы, когда узкое лицо Тории нахмурилось.

— Что это? — сказала она, направив ухо к небу.

Я услышал слишком поздно — едва слышный шипящий свист, сопровождаемый чередой глухих ударов и ударным звоном металла об металл. Со временем я хорошо запомню этот звук — мерзкую песню бури стрел, сталкивающихся с плотью и доспехами. Но тогда я осознал опасность лишь после того, как увидел, что стрела пронзила плечо рябого пикинера.

— Вниз! — бросил я, утаскивая Торию на грязную землю и судорожно дёрнулся, когда в ярде от моей головы в землю вонзилась стрела, а следом за ней ещё ближе упали две другие. Неподалёку наш алебардщик, тоже бросившийся наземь, получил стрелу прямо в макушку опущенной головы. Любопытно, что он не умер тотчас же — хотя наконечник стрелы пробил ему череп, — а поднялся на колени, нахмурился, явно рассерженный, и потянулся почесать стрелу, словно это была всего лишь кусачая блоха. Из носа капала кровь, а рот пытался сложить слова, которые никто никогда бы не разобрал. Он постоял ещё пару ударов сердца, а потом закатил глаза и осел, так и стоя на коленях и каким-то образом удерживаясь вертикально.

Я увидел, как за какие-то секунды ещё три наших товарища упали под градом стрел, и мне пришло в голову, что лежать пластом — не лучшая тактика в этих обстоятельствах.

— Хули ты делаешь? — яростно крикнула Тория, пока я поднимался на ноги.

— Нужен щит, — ответил я, поднимая её за собой. Сравнительно небольшим телом стоявшего на коленях алебардщика я пренебрёг, бросившись к намного более впечатляющему по размерам рябому пикинеру. Только чистая удача спасла нас от потока стрел, пока мы бежали к трупу.

— Залезай, — сказал я, хватая его за кольчугу, приподнял, кряхтя от натуги, встал на четвереньки и закинул тело себе на спину. Торию не пришлось уговаривать — она быстро втиснулась в маленькое пространство под моим напряжённым телом.

Оказалось, что жизнь ещё не совсем оставила пикинера, поскольку его тело несколько раз сильно содрогалось всякий раз, как его снова пронзала стрела. Впрочем, уже вскоре — к тому времени, как стих обстрел — труп на моей спине обмяк. Тория раздражённо застонала, выползла из-под меня, а я рухнул под тяжестью тела. От небольшого благодарного блеска в её глазах я немного воспрял духом, когда она помогала стащить с меня утыканного стрелами пикинера, но укоризна и обвинение в них померкли лишь частично.

— Бич побери всех лучников!

Тут раздалось сдавленное восклицание, и оно привлекло наши взгляды к крупной фигуре Брюера. Он стоял на коленях в нескольких шагах от нас с перекошенным от боли грязным лицом и смотрел на свою пронзённую стрелой правую руку. На несколько дюймов из кисти между большим и указательным пальцами торчал стальной наконечник, с которого капала кровь, а на острие висели ошмётки кожаной рукавицы.

— Оставлять её там нельзя, — сообщила Тория, присев и осматривая рану.

Брюер, сглотнув, кивнул. Тория достала маленький ножик с изогнутым клинком и приставила лезвие туда, где древко выходило из руки.

— Держи его, — кратко сказала она. Я обеими руками как следует ухватился за его вытянутую руку и постарался держать прямо, а Тория принялась за дело. Брюер шипел через стиснутые зубы, пока она пилила древко. Управилась она довольно быстро, хотя эта энергичность добавила Брюеру боли. Перерезав древко до конца, она отбросила оперённую часть, вытащила наконечник и, поднимаясь на ноги, бросила ему.

— Это тебе на память. — Её взгляд помрачнел, когда она повернулась взглянуть на окружающую резню. — Хотя, пожалуй, тут нынче такого добра будет ещё много.

— Ставь забор!

В дюжине ярдов от нас из тумана показался крупный силуэт Офилы, которая целенаправленно шла к нам. Лохаберская секира с блестящим от влаги тёмным лезвием лежала на её плече. — Собрать пики и ставить забор! Живее!

— Клянусь кровью всех мучеников, неужели ещё не всё? — устало вздохнула Тория.

Причина спешки просящих стала до жути очевидной, поскольку спереди донёсся топот копыт. Когда наш отряд, уменьшившийся теперь примерно на треть, натренированно быстро построился как следует, на меня накатил приступ благодарности за все те утомительные часы под суровым руководством Офилы. Не сломанные пики собрали и подняли, три шеренги выстроились рядом с соседними отрядами, и оставалось лишь несколько секунд до того, как из тумана перед нами галопом выехали рыцари.

Их было всего около полусотни — немного, по сравнению с остальным воинством Самозванца, и этих он предположительно до сих пор держал в резерве. Я знал, что это так называемые рыцари-предатели, которые предали род Алгатинетов и примкнули к Самозванцу. И слышал, что они по большей части вторые или третьи сыновья мелких аристократов, разочаровавшиеся или забытые юноши, готовые рискнуть и принять участие в восстании, чтобы получить признание и богатство, которых, как им казалось, они достойны. Из-за этого от многих отказались разъярённые отцы, а король издал указы, лишающие земель и титулов всех, признанных негодяями и предателями. Но каким бы негодяйским ни был сейчас их официальный статус, на мой взгляд они до сих пор представляли собой впечатляющее зрелище, от которого немудрено было обделаться.

Они на полном скаку мчались на нас, опустив копья, и пар струился из ноздрей их скакунов. Сами рыцари были закованы в хорошие доспехи, несравнимые с нашими обносками. Их шлемы венчали различные узоры, а пластины были выкрашены синей или красной эмалью, местами с золотой гравировкой. Из-за огромного хвоста брызг грязи, поднятого их атакой, и не рассеявшегося тумана войны, солнце не блестело на их доспехах, когда они подъехали ближе. Для меня из-за этого они выглядели ещё более угрожающе, словно неостановимая стена благородной стали и лошадей, которая, несомненно, сметёт эту кучку подлых керлов.

Лучшего времени для побега было не найти. И всё же я не побежал. Позже я говорил себе, что меня остановило присутствие Офилы и вид её покрытой кровью секиры. А ещё сержант Суэйн, который расхаживал позади наших рядов со взведённым арбалетом в руках, представлял собой достаточно вескую причину для любого труса победить свой страх.

Впрочем, с тех пор я уже смирился с тем, что не страх перед просящими вынудил меня стоять на предписанном расстоянии позади Брюера, сжав секач, готовый к бою, и глядя в глаза боевому коню, мчавшемуся в мою сторону. Я остался потому, что они, их капитан и друзья, с которыми я стоял, умудрились превратить меня в солдата. В тот миг я не мог сбежать, как мать не может убежать от ребёнка в опасности.

Острие атаки рыцарей ударило по ближайшей к реке части нашего отряда. Место было выбрано тщательно, чтобы рассечь наши ряды и развернуть весь фланг армии. И хотя я ожидал, что под ударом шеренги разбегутся, но, как и обещала Офила, в последний миг передние кони отпрянули от частокола пик.

Раздались крики и перепуганное ржание — это наконечники копий пронзили шеи и плечи лошадей. Один конь встал на дыбы, сбросил всадника на землю, а потом упал, дёргая ногами. Я увидел, как рыцарь бросил копьё и поднялся на ноги, двигаясь с удивительной скоростью, несмотря на все доспехи. Он почти вытащил меч и сделал шаг в нашу сторону, а потом резко застыл, когда арбалетный болт пробил кольчугу, закрывавшую щель между шлемом и горжетом. И если уж это не решило его судьбу, то копыта коня, промчавшегося следом, наверняка довершили дело.

К несчастью, у этого коня плечи и шея были закрыты толстой стёганой тканью. Инстинктивный страх перед пиками заставил его замедлиться возле нашей линии, но конь быстро воспрял от понуканий седока — крупного рыцаря, закованного в покрытые красной эмалью доспехи, в шлеме, увенчанном грифоном. Примечательно, что строй устоял, когда конь в него врезался, хотя и успел затоптать трёх пикинеров, пока его не свалили наземь безумно рубящие и колющие секачи и залп арбалетных болтов.

И снова рыцарь попытался сражаться — с трудом поднялся на ноги, и размахивал булавой, пока Офила не бросилась в зазор, созданный им в первой шеренге. Двигаясь с бычьей скоростью и яростью, она низко пригнулась и ударила плечом в кирасу булавоносца. Силы хватило, чтобы сбить противника с ног, а его попытка отразить рукоятью булавы удар секиры сверху вышла слишком слабой. Огромное лезвие пробило забрало, скрывавшее его лицо, породив краткий, но зрелищный фонтанчик крови.

— Сомкнуть ряды, тупицы! — прорычала она, поставив ногу на голову рыцарю, чтобы высвободить секиру.

Мы бросились выполнять приказ, и тут на нас напал очередной рыцарь, на высоком чёрном коне и в доспехах, выкрашенных под стать скакуну. Возвышаясь над нами, он напоминал ожившую обсидиановую статую. Его копьё опустилось и пронзило грудь невезучего алебардщика в нескольких футах справа от меня. Наконечник застрял в рёбрах, и, прежде чем рыцарь смог его вытащить, Офила разрубила древко секирой. Брюер метнулся к просящей и ткнул пикой коню в рот — ещё один ценный трюк, который она вколотила в нас, ведь мало какая лошадь сможет перенести ранение пасти. От оскаленных зубов животного полетели брызги крови и слюны, и оно повернулось, лягаясь задними копытами. Я увидел, как ещё один пикинер упал замертво, когда железная подкова расколола его голову, но паника коня не позволила всаднику — как и другим рыцарям, уже толпившимся на участке перед нами — воспользоваться возникшим зазором.

Из-за забрала рыцаря в чёрных доспехах донеслись приглушённые ругательства — он пытался обуздать своего коня и в то же время рубить мечом наши ряды. Слева и справа его товарищи под градом арбалетных стрел и яростными ударами пик старались увести остановившихся лошадей. Брюер заметил дыру в стёганой защите взбесившегося коня и не преминул вонзить пику в бок животного. Конь закричал и встал на дыбы, а потом рухнул, сломав пику Брюера и выбросив всадника на нашу первую шеренгу.

— Затаскивайте его! — крикнула Офила, а мы с другим алебардщиком наклонились и схватили рыцаря за край шлема. Как только его поножи миновали вторую шеренгу, кинжальщики бросились на него, словно волки на хромого оленя. Из-за забрала донеслись крики — узкие лезвия проникали в каждую щель доспехов. Рыцарь, лишившийся меча, крутился и бил своих мучителей, только безрезультатно. Эта борьба закончилась, когда Тория вставила длинный кинжал в прорезь его забрала и держала так, а её жилистый товарищ колотил молотком по навершию, пока рукоять не дошла до стали.

Я отвёл взгляд от этого скверного зрелища и увидел, что рыцари утратили всю скорость и растянулись вдоль наших рядов. Насколько мне было видно, им оставалось только рубить по частоколу пик булавами и мечами. Просящие продолжали методично стрелять в рыцарей из арбалетов, целясь не во всадников, а в лошадей. Уже пало ещё полдюжины, а другие кони пятились, протестующе ржали от боли, и я заметил, что расстояние между этими аристократами и нашей несломленной ротой начало увеличиваться.

«Они боятся», понял я, и от удивления с губ сорвался смех. Полуобученная кучка худших злодеев в всём Альбермайне научила бояться этих благородных предателей. Это был неожиданно приятный миг, хотя длился он недолго.

Труба зазвучала сначала тихо, жалобно — почти комичный вой поднялся над грохотом битвы. Однако рыцари Самозванца отлично поняли послание, заключённое в этом звуке. Кто мог легко выбраться из схватки — всего около двух десятков — развернули коней и помчались в сторону правой части нашего строя. Около дюжины завязли в сражении или же слишком боялись поворачиваться спиной в ответ на призыв трубы. Эти задержались и продолжали сражаться, пока их не свалили арбалеты просящих или неумолимые пики.

Когда пал последний из них — и конь и всадник были утыканы несколькими болтами и пронзены множеством пик — мне в полной мере открылась причина внезапного отхода их товарищей: по берегу реки бегом приближалась огромная толпа людей. В их рядах было мало порядка и мало на ком виднелись доспехи. На бегу они беспорядочно бросали кличи и размахивали оружием над головами — в основном косами, вилами и топорами. То были не солдаты, а керлы, и во главе у них ехал человек внушительного вида, но в доспехах без украшений. Поднятое забрало открывало длинное лицо с высокими скулами и изогнутым носом. Вместо оружия он держал знамя — позади его лошади развевался огромный шёлковый квадрат с крылатым золотым змеем Магниса Локлайна, самопровозглашённого короля Альбермайна.

— Нихуя себе! — выдохнула Тория, невозмутимо глядя на быстро приближающуюся толпу и их вожака-узурпатора. — Это и правда он?

— Могу поспорить, — сказал я, прикоснувшись пальцами в перчатке к влажной струйке на лбу. На них осталась кровь, я почувствовал жжение открытой раны и не смог вспомнить, когда её получил. — Думал, он будет выше, — добавил я, стряхивая кровь.

— Стройся! — раздался резкий приказ Офилы. — Готовьсь встретить пехоту!

Они с другими просящими оттащили мёртвых и раненых за нашу линию, а рота тем временем приводила себя в порядок. Пикинеры подняли своё оружие, затем опустили пониже, а я и прочие из второго ряда вытирали грязь с рукоятей секачей, чтобы удобнее было их держать. При виде наступающей толпы — настоящей орды, по сравнению с людьми из кланов и рыцарей, с которыми мы уже столкнулись — становилось всё яснее, что по численности они значительно превышают роту Короны. А ещё они приближались без видимых колебаний, и это заставляло нервничать. Более того, по мере приближения они бежали всё быстрее и быстрее, следом за своим вожаком.

— Всем стоять! — прогремел голос сержанта Суэйна — самого громкого из всех просящих — и по роте прокатилась волна ропота. — Помните, за что вы сражаетесь! Помните, за кого вы сражаетесь!

Я смотрел, как рыцари-предатели направили коней к Самозванцу, а он поднял своё знамя ещё выше, и все они на полном ходу помчались в сторону оконечности нашего строя, где, как я видел, сидела в седле Эвадина Курлайн. Она не надела шлем, и я стоял достаточно близко, чтобы прочитать в выражении её лица спокойную невозмутимую решимость. В век, когда словом «бесстрашный» называли всех недостойных подряд, следует отметить, что она была единственной поистине бесстрашной душой из всех, кого я когда-либо встречал.

Суэйн приглушённо ругнулся, и стало ясно, что эта атака тщательно нацелена не на всю роту, а лишь на один участок нашей роты. Толпа керлов уже бежала трусцой следом за Самозванцем, держась плотным, пусть и нестройным порядком. С рыцарями во главе такое количество людей наверняка прорвало бы строй как раз там, где их дожидалась Эвадина.

— Построиться в наступление! — прокричал Суэйн. Первая шеренга, как и полагалось, подняла пики, держа их горизонтально на уровне груди, а остальные выпрямились и встали по местам. — Просящие, развернуть роту направо поотрядно!

Это была ещё одна тактика, которую мы отрабатывали вечерами на марше, хотя практики сильно не хватало, и последующий манёвр вышел всего лишь корявой пародией на то, что хотел от нас сержант. Предполагалось, что крайний правый отряд станет якорем, и вся рота развернётся от него, словно огромная дверь, чтобы ударить противнику во фланг. Успех зависел от относительной скорости разворота: ближайшие к якорю отряды должны были шагать маленькими шажками, а дальние — бегом. Но наша численность сократилась, к тому же многих солдат охватила усталость или оцепенение, вызванное первым участием в битве, и итоговое построение напоминало скорее изогнутое перо, чем дверь. Однако это принесло эффект, заставив керлов и нескольких атакующих рыцарей развернуться и встретиться с нами, а не продолжать атаку.

Справа от нас раздался глухой удар и грохот столкновения лошадей и металла — это Самозванец и его рыцари врезались в ближайший к реке отряд. Прежде чем мы схватились с керлами, я заметил Эвадину, которая пришпорила своего чёрного коня и высоко вскинула меч, но всё дальнейшее скрыло знамя Самозванца. Секундой позже из-за боли от брошенного камня, отлетевшего от моей головы, я взглянул вперёд, где надвигалась стена кричащих, грязных лиц и взметавшихся клинков.

Пикинеры опустили своё оружие на уровень головы, и стороны встретились, но из-за рваности нашего строя всякий порядок быстро утратился. За какие-то секунды предсказание Брюера полностью оправдалось, и я оказался посреди самой смертоносной драки за всю мою жизнь. Я видел, как Брюер проткнул пикой медведеподобного мужика с топором, а потом отпустил оружие и потянулся за фальшионом. В это время коренастый парень с грубо выстроганным копьём бросился вперёд, намереваясь отомстить, судя по его перекошенному красному лицу. Я рубанул по нему, когда наконечник копья ударил Брюера в лицо — клинок секача глубоко вонзился в незащищённую шею копейщика.

Услышав сзади яростный крик, я пригнулся, вытащил секач и, крутанувшись, ударил по коленям керла, который набросился на меня с косой. Он тут же рухнул, приземлившись на спину, и схватился за разрубленные ноги. Его крики оборвались, когда Тория опустилась ему на грудь и вонзила кинжал в ямочку на горле.

Кричащие, перекошенные от ярости лица керлов окружали нас, казалось, со всех сторон, и тогда я увидел, как мир принимает странный алый оттенок. Моё зрение затуманилось, сузилось, и я сосредоточился на животном желании выжить. Я рубил, колол, бил и долбил по каждому лицу, до которого мог дотянуться, лишь смутно понимая, что у меня болит. Осталось воспоминание о том, как я отрубаю мужчине руку по локоть, а ещё одно о том, как держу женщину за шею, пока Тория её режет. Но всё это смутные, беспорядочные отблески кошмара, который лучше было бы забыть, но который всё же никогда до конца не исчезает из памяти.

— Падай, грязный еретик!

Сердитый хрип Брюера вернул меня в чувство, по крайней мере насколько это было в тот момент возможно. Проморгавшись, чтобы из глаз пропал красный налёт, я увидел, как он рубит фальшионом по бёдрам мужчины, который по всему уже должен был умереть. Тот заковылял вперёд, одной рукой вцепившись в змееподобную массу, вываливавшуюся из разрезанного живота, а другой — в кузнечный молот. Его лицо выглядело как измождённая серая трупная маска, и всё же, даже после того, как удар Брюера свалил его в грязь, он всё полз к нам, не отпуская молот.

— Уберегите нас мученики. — Брюер топнул сапогом по голове ползущего, и вдавливал её в грязь, пока из расколотого черепа не полилась кровь. — Здесь орудует какое-то зло, — мрачно сказал он. — Помазанный капитан верно говорила. Малициты явно придали им сил.

Оглянувшись, я увидел, что только мы втроём стоим спокойно посреди всеобщего погрома. Рота по-прежнему сражалась группами, каждую из которых со всех сторон обступили керлы, а землю между ними усеивали мёртвые и покалеченные. Я посмотрел вниз и увидел, что держу не секач, а свой топор. Лезвие в форме полумесяца потемнело от крови, но я не мог вспомнить, как потерял одно оружие и взялся за другое.

Наблюдая за ходом сражения, я нашёл повод засомневаться в утверждении Брюера насчёт влияния злых сил. Действительно, многие керлы продолжали с неистовой энергией набрасываться на роту и едва обращали внимание на опасность, но, по моим подсчётам, примерно столько же уже предпочли бы выйти из боя. Эти стояли на коленях или ковыляли, охваченные усталостью, либо страхом перед новыми опасностями. Многие побледнели и таращили глаза, как люди, которым, после грёз о славе, настоящая битва принесла сильное разочарование. Я ничего подобного не чувствовал — этот день в полной мере оказался именно таким ужасным, как я себе и представлял, за исключением того удивительного факта, что я до сих пор оставался жив.

От радости выживания меня передёрнуло, и с губ сорвался смех.

— Хули тут смешного? — спросила Тория. Её лицо настолько покрылось красной и бурой грязью, что казалось, будто она надела вычурную маску.

— О-о, ничего конкретного, — ответил я. Веселье и заново обретённый боевой дух развеялись так же быстро, как и пришли. Усталость положила на меня свою тяжёлую руку, отчего плечи поникли и ноги едва не подкосились. У меня болели абсолютно все мышцы, а в голове пульсировала смесь только что увиденных кошмаров. Древко топора заскользило из пальцев, и у меня не возникло никакого желания предупредить его падение, пока рядом не началась новая стычка, вытеснив усталость всплеском паники и привычной теперь уже агрессии.

Шагах в двадцати от нас друг на друга нападала группа рыцарей — от вихря лязгающих мечей, булав и молотящих копыт разбегались керлы. Я видел, как из седла выпал один рыцарь, которому удар меча сверху угодил в гребень шлема. Он упал в грязь, и я заметил Эвадину в центре схватки, поняв, что она в одиночку сражается с тремя оставшимися рыцарями.

Столь неравные силы должны были привести её к погибели, но глядя, как она отбила удар булавы и немедленно качнулась, уворачиваясь от наконечника меча, я подумал: а вдруг и правда утверждения, что её направляют свыше, имеют под собой основания. Она двигалась с такой лёгкостью, что это больше напоминало отрепетированный танец, а не бой.

Капитан идеальным движением вонзила меч в щель забрала очередного рыцаря, потом потянула поводья своего скакуна, заставив животное подняться на дыбы и ударить копытами по голове коня рыцаря. Животное тут же рухнуло, словно все сухожилия его ног разом подрубили, а рыцарь тоже пал жертвой чёрного скакуна — подкованные копыта опустились, словно молоты, смяв кирасу парня, как будто та была сделана из тончайшей меди.

Но последний оставшийся рыцарь оказался находчивой душой и ударил шипастой головкой булавы по задней ноге боевого коня Эвадины. Тот закричал, поднялся на дыбы и закрутился с такой силой, что Эвадине пришлось покинуть седло. Она крепко ударилась о грязную землю, выронив от удара меч из руки. К счастью брыкания паникующего чёрного не дали рыцарю с булавой подъехать и прикончить капитана. Впрочем, стало ясно, что ей остались считанные секунды, прежде чем его конь вытопчет из неё жизнь.

Не припомню, чтобы я принимал осознанное решение действовать — мой ответ оказался немедленным и лишённым всяких мыслей. Бросившись вперёд, я пригнулся и выхватил кузнечный молот из вялой руки его убитого владельца. Расстояние до капитана и её потенциального убийцы сократилось до дюжины футов, и я швырнул орудие, которое врезалось точнёхонько в центр забрала рыцаря, стоило ему только успешно проехать мимо кружащегося чёрного.

Рыцарь завалился назад и соскользнул по крупу своего коня зацепившись в падении поножем за стремя. Животное, видимо отдалось своим страхам, как только хозяин выпустил поводья, и немедленно бросилось галопом, утаскивая прочь своего бесчувственного всадника. Любопытно, но я так никогда и не узнал ни кем он был, ни его судьбу. Может, в тот день он не умер и с тех пор жил долгие годы и потчевал внуков байкой о невероятном избавлении. Впрочем, я нахожу такой исход сомнительным, поскольку худшая резня нам ещё только предстояла, и выполнят её с добросовестной самоотверженностью, от которой выживут немногие.

— Капитан, — сказал я, приседая, чтобы помочь Эвадине подняться на ноги, а Брюер подобрал её меч.

— А твоя рука производит впечатление, Писарь, — сказала она с лёгкой улыбкой на лице, принимая мою протянутую ладонь, и поднялась.

— Если есть возможность, то всегда лучше бросать, чем колоть. — Это ещё один любимый урок Декина, и мысль о нём принесла неожиданный укол боли в груди. «Что бы он подумал, увидев меня здесь?», размышлял я, хотя ответ был ясен: он назвал бы меня дураком, и оказался бы прав.

Я потряс головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей и непроходящей пульсирующей боли. Последнее я приписывал либо камню, который попал в меня ранее, либо какому-нибудь удару, которого уже не помнил. Усталость тоже вернулась, и на этот раз не собиралась исчезать при виде керлов, обративших внимание на четыре одинокие фигуры возле умирающей лошади. Это были отставшие и трусы, которые не хотели вместе со своими товарищами атаковать остатки роты Короны, но в нас увидели лёгкую добычу.

Эвадина почти не обращала на них внимания, прикованная жалобным ржанием своего раненого коня. Чёрный широко раскрыл глаза от ужаса и тщетно пытался подняться из грязи, которая становилась всё более вязкой от густого ручейка крови, льющейся из пореза на его задней ноге.

— Прошу тебя, добрый солдат, — сказала она, поворачиваясь к Тории. — Вряд ли я сама смогу.

Тория обеспокоенно зыркнула на керлов, которые уже всё плотнее окружали нас, потом кивнула и подошла к коню, подняв кинжал. Ударила быстро и точно, разрезав вену на шее, откуда хлынул тёмно-красный поток. Конь пытался ещё несколько раз вдохнуть, но каким-то образом держал голову, не желая сдаваться под прикосновением Эвадины, пока наконец его глаза не закатились, и он не опустился на бок.

— Капитан, — произнёс Брюер, с сильной тревогой в голосе. Эвадина отвела глаза от павшего коня и взглянула на керлов, подбиравшихся ближе, на лицах которых появилась новая цель.

— Так много заблудших душ, — сказала она, поднимая меч.

— Позвольте спросить, капитан, — рискнул я спросить, когда мы вчетвером встали ближе друг к другу, — что стало с Самозванцем?

— О-о, я недолго сражалась с ним, — с лёгким сожалением ответила она. — Но битва нас разделила. Последний раз я его видела, когда он уезжал через наши ряды, в одиночку.

— И о его отсутствии до сих пор никто не знает, — отметил я, указав на керлов, среди которых не было ни одного аристократа, и уж точно не было высокого рыцаря с крылатым змеем на знамени.

— Он сбежал, — сообщил Брюер и хрипло, едко рассмеялся, размахивая фальшионом перед врагами. — Слышали, еретики? Ваш вероломный ублюдок оставил вас здесь умирать!

К несчастью это подстегнуло гнев керлов, а не умерило его. Они непристойно ругались и бессловесно рычали, придвигаясь ближе, топоры, косы и ножи подёргивались в предвкушении, хотя все замерли, когда раздался голос Эвадины:

— Мой друг говорит правду! — провозгласила она. — Самозванец сбежал с этого поля!

Я решил, что они замерли из-за отсутствия у неё страха, а ещё из-за выражения страдальческой, умоляющей грусти на лице, когда она шагнула вперёд, опустив меч и подняв руку. Несмотря на всё безумие этого дня, думаю, им удалось осмыслить, что просит она за их жизни, а не за свою.

— Прошу вас, — умоляла она. — Забудьте дело этого лжеца, бросьте этот фальшивый поход. Я вижу ваши сердца и знаю, что в них нет зла, лишь ошибочная преданность.

И хотя я уже видел силу её риторики, но всё же меня до сих пор изумляет, какую нерешительность в той смертоносной толпе породили эти несколько слов. Они остановились, неуверенно переглядываясь и покачивая поднятым оружием. Я услышал, как Эвадина снова вдохнула, и уже новые преобразующие слова готовы были политься из её рта, но какими бы они были, какой эффект могли бы произвести на наших нерешительных врагов — теперь навеки потеряно для истории.

Из-за спин окруживших нас керлов донёсся краткий грохот множества копыт, а за ним — крики и разгорячённое фырканье несущихся галопом боевых коней. Потом раздались сильные глухие удары и крики множества живых людей, которых разом раскидало в разные стороны. Спустя удар сердца в поле зрения хлынули рыцари — длинная вереница, сотен пять всадников рубили булавами и мечами, прорываясь через нестройные ряды простолюдинов.

Мой взор неотвратимо приковывал к себе самый высокий рыцарь. Его длинный меч неустанно описывал серии алых дуг, кося группы убегающих керлов. Сэр Элберт Болдри, судя по состоянию его доспехов, сегодня явно уже выполнил много кровавой работы, но искусно и трудолюбиво продолжал резню. На десятой я перестал считать его жертв и заставил себя отвести болезненно очарованный и всё сильнее перепуганный взгляд.

Керлы уже разбежались, оставив землю вокруг пустой, если не считать мертвецов и ползущих раненых. Я удивлённо моргнул, увидев, что внушительная часть роты Ковенанта всё ещё стоит плотными группами, и у многих лица пусты от непонимания, как они выжили.

Рядом со мной Эвадина напряглась при виде рыцаря, остановившего своего коня в нескольких шагах от нас. Это был широкоплечий человек, сидевший на коне почти такого же серого цвета стали, как боевой конь Эвадины. Его шлем, что необычно, не был украшен статуэткой на гребне, но его благородство становилось очевидным по узору эмалью на щите: чёрная роза на белом поле.

Позади него упал на колени юный рыцарь. На нём не было шлема, а лицо почти так же густо покрылось грязью и кровью, как моё или Тории. Несмотря на это, я различал под грязью лицо красивого мужчины, хотя вся эта красота сейчас погрузилась в глубочайшее несчастье. Он был облачён в прекрасные доспехи, выкрашенные в небесно-голубой цвет, но на месте латных рукавиц его запястья связывала толстая узловатая верёвка, которой он был привязан к седлу всадника с чёрной розой на щите.

Лицо этого аристократа скрывалось за забралом, но я не сомневался, что смотрит он только на Эвадину. Она вернула ему взгляд с выражением, в котором, пусть и всего на миг, едва заметно блеснул стыд. Впрочем, он быстро исчез, и её лицо уже ничего не выражало, когда она опустилась на одно колено, склонив голову.

— Милорд, — сказала она.

Рыцарь удостоил её краткого взгляда, а потом стал отвязывать верёвку от седла. Затем сильно потянул, и стоявший на коленях рыцарь упал лицом в грязь перед коленопреклонённой Эвадиной. Она нахмурилась, а потом заморгала, разглядев его грязное удручённое лицо.

— Уилхем?

Аристократ на коне заговорил, и слова звучали, словно скрежещущее эхо из недр шлема:

— Король объявил, что это — Поле Предателей. Если хочешь уберечь шею этого негодяя, то времени у тебя немного.

Эвадина снова поклонилась, и я заметил, как дрожал от благодарности её голос, когда она сказала:

— Благодарю вас, отец.

Сэр Альтерик Курлайн, более известный учёным как Чёрная Роза Куравеля, выпрямился в седле, скрытые глаза ещё секунду смотрели на дочь, а потом он дёрнул поводья и ускакал в сторону берега реки. Атака рыцарей отогнала керлов к краю воды, и река там помутнела, поскольку многие отчаянно пытались переплыть на дальний берег. Рыцари, не желая терпеть никаких побегов с этого поля, пришпорили своих коней, загнали их в поток, и вскоре уже воды пенились красным.

— Дурная встреча в дурной день, Эви, — простонал аристократ на земле. — Хотя при виде тебя на сердце у меня всегда светлеет, даже сейчас.

Он поднялся и с обаятельной улыбкой посмотрел на Эвадину, демонстрируя белые зубы посреди грязи. От вида этой улыбки у меня в груди кольнула зависть, поскольку именно такую я всегда хотел отточить, но мне это никогда в полной мере не удавалось. Улыбка, в которой врождённая уверенность сочеталась с осознанной прямотой. На губах этого пленника она появилась легко и без усилий, но Эвадина в ответ лишь печально насупилась.

— Ты круглый дурак, — сказала она ему суровым голосом с оттенком скорби.

— Это утверждение сейчас сложно опровергнуть. — Его улыбка померкла, и прежнее страдальческое выражение полностью вернулось. Глаза потемнели, и он уставился внутрь себя, как это свойственно тем, кто обдумывает свою неизбежную смерть.

Эвадина напряглась, поднялась на ноги и повернулась осмотреть поле боя, от продолжающейся резни у берега до усеянной трупами земли сзади от нас. Битва уже закончилась, и туман рассеялся. Несколько акров непримечательного пастбища превратились в огромное истоптанное пятно чёрного, бурого и красного цветов. Среди мертвецов и умирающих бродили лошади без всадников, а тут и там маленькими группами останавливались воины, чтобы ткнуть алебардой дёргающиеся тела ещё не совсем мёртвых. Такова судьба оказавшихся на проигравшей стороне, когда король объявляет Поле Предателей. В такой день ни один аристократ не будет выкуплен, и ни один простолюдин не получит милосердия.

— Писарь, — сказала Эвадина, переводя взгляд на роту Ковенанта, и по её глазам стало ясно, что она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть. По моим подсчётам в живых осталось примерно половина, что само по себе казалось чем-то вроде чуда. С неожиданным чувством облегчения я увидел, что Офила до сих пор жива, и, по всей видимости, не ранена. Они с сержантом Суэйном строили выживших, чтобы те собирали раненых и упавшее оружие. И того и другого было в избытке.

— Я не могу оставить роту, — сказала капитан, — поэтому вынуждена поручить этого человека твоим заботам. — Она кивнула на поникшего пленника. — Прошу тебя вывести его с этого поля и доставить в наш лагерь. Сделаешь?

«Она просит меня о государственной измене?», думал я, отметив, что она оформила это задание в виде просьбы, а не приказа. Этот человек, этот Уилхем с красивым лицом и лёгкой улыбкой явно был одним из рыцарей-предателей. Он лишился права на жизнь, как лишусь и я, если меня поймают помогающим ему избежать королевского правосудия.

— Я сочту это величайшей услугой, — добавила Эвадина, заметив мою нерешительность.

— Капитан, могу ли я спросить, — сказал я, кисло глянув на вероломного аристократа, — кто этот человек, и почему его жизнь стоит того, чтобы вы рисковали нашими?

Я ожидал каких-нибудь упрёков, вежливого напоминания о нашем статусе, но она лишь чуть скривилась и тихо задумчиво ответила:

— Его зовут сэр Уилхем Дорнмал. Когда-то он был… моим наречённым, и я умоляю тебя спасти его, Элвин Писарь.

— Больше никогда в жизни, — сообщила мне Тория, пока мы вели сэра Уилхема к нашему лагерю, проходя мимо разнообразных ужасов. Рядом воин на коленях, подняв руки, умолял о пощаде троицу алебардщиков из роты Короны:

— Мы же все солдаты?

Они послушали его хриплые крики, а потом принялись исступлённо колоть. Несмотря на открытые раны, он всё кричал последнюю фразу, словно в ней крылась какая-то магическая защита, не обращая внимание на жуткое доказательство обратного:

— Мы же все солдаты! Мы… же…

— Ни ради тебя, ни ради неё, — продолжала Тория и поморщилась от отчаяния и раздражения, а крики невезучего воина сменились скрипучими мучительными всхлипами. Но она даже не обернулась посмотреть, а всё говорила мне с суровой, настойчивой уверенностью: — Слышишь, Элвин? Хватит с меня играть в солдатиков.

— Из того, что я видел, играла ты неплохо, — пробормотал Брюер и поморщился, стаскивая перчатку с раненой руки и обнажая скверную красно-чёрную дыру.

— Пускай просящий Делрик на неё посмотрит, — сказал я ему. — А до тех пор перевяжи.

— Я бы посоветовал обратиться за помощью как можно скорее, — сказал наш пленник. Он заговорил впервые с тех пор, как мы его увели. Сэр Уилхем скривился, глядя на рану Брюера. — Выглядит определённо нехорошо. Стрела, надо полагать? — Он виновато пожал плечами в ответ на осторожный кивок Брюера. — Наши костианские лучники любят мазать наконечники всякой дрянью. Жуткие они, конечно, и манеры у них грязные, да ещё по ночам проводят странные ритуалы.

— Завали свою жопу! — отрезала Тория, злобно глядя на него, и тут же перевела взгляд на меня: — Не прошло и четверти часа с тех пор, как этот хуй с друзьями изо всех сил старались нас убить. Напомни-ка ещё разок, зачем нам спасать его шкуру?

— Приказ капитана, — с негодованием воскликнул Брюер. — Неужели ты можешь сомневаться в ней, после сегодняшнего дня-то? Мы идём под знаменем, благословлённом Серафилями.

— А сколько умерло под тем знаменем? — крикнула она в ответ. — Им от него ничего хорошего!

— Реалист и фанатик в одной роте, — задумчиво отметил юный аристократ. — А ты кто? — добавил он, глядя на меня и поднимая бровь, и та лёгкая улыбка снова заиграла на его губах.

— Ещё хуже, — ответил я, и его улыбка слетела, как только я приставил лезвие топора к его подбородку. — Циник. А теперь, — я положил руку на его закованное в доспехи плечо и толкнул так, что он споткнулся, — будьте любезны, милорд, ступайте молча.

Мы потопали дальше, отводя взгляды от убийств на своём пути. Люди были озабочены скрупулёзным выполнением королевского эдикта, что избавило нас от излишнего внимания, но количество жертв сокращалось, и пьяные от крови солдаты неизбежно принялись искать новых.

— Эй, а это кто тут? — поинтересовался коренастый парень и захлюпал по грязи нам наперерез. В одной руке он держал заляпанный кровью топорик, а в другой — бутылку. Расфокусированный взгляд и вонь изо рта подсказали мне, что пьян он не только от крови.

— Он же не из наших благородных пидорков, а? — заметил коренастый, приглядываясь к сэру Уилхему, и взмахнул топориком, разбрызгивая красные капли по голубой эмали доспехов. — Я видел какого-то гада, который ехал в нашу сторону как раз в таких симпатичных доспехах…

— Шевелитесь, — сказал Брюер, встав между пленником и чересчур любопытным солдатом. Тот был не настолько пьян, чтобы проигнорировать предупреждение и послушно отошёл в противоположную сторону, хотя и бросил через плечо пару огорчённых взглядов.

— Мы привлекаем слишком много глаз, — сказал я, поворачиваясь к его светлости, и потянулся к застёжкам наручей. — Доспехи лучше снять.

— Эти доспехи, — фыркнул сэр Уилхем, отдёргивая руку, — стоят больше, чем вы трое заработали за всю жизнь.

— Хочешь умереть? — спросил я, взявшись за край его горжета, и подтащил к себе. — Слушай, напыщенный, изнеженный еблан! Капитан хочет, чтоб ты жил, и я сделаю всё, что смогу для этого. Но, раз уж я сегодня спас ей жизнь, вряд ли она повесит меня, если у меня не получится. Поэтому делай, что сказано, или брошу твою благородную тушку у ног следующего солдата роты Короны.

Заметив в нескольких шагах трупы двух коней, валявшихся друг на друге, я затащил его за эту кишащую мухами кучу. Его красивое лицо снова осунулось от горя, пока мы снимали его доспехи — наручи, поножи, и множество других частей — и отправляли в мешок, который Тория припасла под обещанную добычу.

— Думаю, капитан разрешит нам оставить их себе? — спросила она. Она подняла мешок, звякнув доспехами, и невесело улыбнулась сэру Уилхему. — Раз уж они так дорого стоят, а нам не досталась наша доля добычи на поле. — Она наклонила голову при виде кучки кордвайнцев, ругавшихся над полуголым трупом павшего рыцаря.

— Толпа животных, поглощённых жадностью, — усмехнулся юный аристократ. — Как и говорил о вас Истинный Король.

— Забавно, — ответила Тория. — Наш капитан говорила о вас примерно то же самое.

Без доспехов сэр Уилхем выглядел как молодой человек стройного и атлетичного телосложения в рубашке и штанах из тонкого хлопка. Ростом он был примерно с меня, только нос ему не ломали, а на теле не было множества отметин суровой жизни. Не сомневаюсь, что в другое время он производил бы впечатление. Но, съёжившийся, измученный от жалости к себе и лишённый атрибутов достатка, он выглядел жалко и человечно. А ещё он по-прежнему выглядел пленником.

— Вот, — сказал я, стаскивая кожаную тунику. — Наденьте. Если кто-нибудь спросит, вы потеряли секач в битве, а мы ищем просящего Делрика, залатать раны.

Мы побрели дальше под ругань Брюера, отгонявшего мух от раненой руки, а Тория вскоре измучилась нести мешок с доспехами и потащила его по грязи. Удача улыбнулась нам, и мы больше не привлекали взглядов, хотя, когда мы добрались до зелёной не вытоптанной земли, кое-что привлекло мой взгляд.

На высоком шесте, который держал воин впечатляющего роста, развевалось знамя с серебряным ястребом герцога Шейвинской Марки. Рядом с ним стоял человек куда менее примечательного вида, зато в намного более хороших доспехах, который читал развёрнутый свиток. Его слова адресовались паре десятков связанных пленников, стоявших на коленях и съёжившихся под опущенными алебардами людей в герцогских ливреях. Большинство из тех, кто встретил свой конец в сумерках этой битвы, стали жертвами безрассудного убийства, а вот герцог Эльбин Блоуссет, по всей видимости, желал вершить такие дела на более формальной основе.

— Ибо государственная измена не оставляет место для пощады, — зачитывал он голосом, который, как я понял, должен был символизировать суровое и непримиримое правосудие. А вместо этого на мой слух он напоминал гнусавый бубнёж равнодушного священника в пустом святилище. — Ни завещание, ни раскаяние, как словесное, так и денежное, не покроет преступление предателя, и его единственное обязательство — принять справедливое наказание без неблаговидных жалоб и трусливых проявлений. Так постановил король Томас Алгатинет сего дня перед лицом мучеников в знак смиреннейшей благодарности за благодать Серафилей.

Он ещё некоторое время говорил, то ли желая продлить страхи пленников, то ли из любви к своему голосу. Впрочем, я почти не слушал, поскольку всем моим вниманием завладела стройная и прекрасно одетая фигура, стоявшая в нескольких шагах справа от знаменосца. Ветерок играл свободно перевязанными волосами цвета лисьего меха, которым был оторочен её плащ. Её лицо казалось бледным и напряжённым — она явно не получала удовольствия от того, что вот-вот случится, но и отводить взгляд не собиралась. Её красота не померкла с годами — более того, я почувствовал, что очарован сильнее прежнего.

— Элвин! — резко сказала Тория, и громкости её голоса хватило, чтобы привлечь внимание женщины в плаще с лисьим мехом. Голова у неё резко повернулась, взгляд мгновенно остановился на мне. От потрясения суровые черты лица смягчились, его оттенок из бледного быстро стал почти белым, глаза расширились, и она непроизвольно отступила назад. И хоть я понимал, что годы были не очень-то добры к моему лицу, Лорайн явно без труда его узнала.

От очередного настойчивого крика Тории я замер и понял, что и сам непроизвольно сделал несколько шагов. А ещё я крепче сжал топор и, хоть сам того не помню, свободной рукой взялся за рукоять ножа.

— А ну назад!

Я моргнул и увидел, что путь мне перегородил жилистый сержант в цветах герцога. Он махнул в мою сторону алебардой, сурово нахмурив сухопарое лицо.

— Нам тут лишних клинков не нужно, и всю добычу уже распределили. Иди куда шёл.

Я его проигнорировал, глядя через его плечо, как Лорайн быстро взяла себя в руки. Она последний раз взглянула на меня широко раскрытыми глазами, а потом спокойно повернулась к обречённым пленникам, и её лицо снова лишилось всякого выражения.

— И не глазей на герцогиню, — предупредил сержант, закрывая мне обзор. — Негоже таким как ты на неё пялиться.

— Герцогиню? — спросил я. — Никогда раньше не слышал, чтобы её профессию так называли.

— Следи за языком! — Он пригнулся, выставив алебарду, что никак не помогло остудить жар, бушевавший в моей груди. Осмотрев его, я увидел, что лезвие его оружия не испачкано кровью и грязью, и на тунике тоже не видно пятен, как на моей.

— Какой ты чистенький, — проскрежетал я, стиснул зубы и двинулся вперёд. — Ты вообще сражался сегодня? Я — да.

— Элвин! — мясистые ладони Брюера схватили меня за правую руку, а Тория вцепилась в левую. — У нас есть задание, помнишь? — прошипел Брюер мне на ухо. Меня передёрнуло от досады и закипающей ярости, и мне пришлось сделать несколько вдохов, прежде чем меня наконец оттащили.

Жилистый сержант зарычал, чтобы скрыть явное облегчение, ещё раз махнул алебардой и зашагал к своим. Я заставил себя отвернуться и отпустить клинки. Вид Лорайн, спокойно взирающей на резню, наверняка снова разжёг бы мою ярость, а я и без того действовал достаточно глупо. «Зря я позволил ей увидеть моё лицо», бранил я себя, пока мы вели пленника в сторону лагеря роты Ковенанта. «Теперь она знает, что ей придётся меня убить».

Уже возле лагеря Брюер начал спотыкаться, его кожа под грязью и засохшей кровью принимала всё более бледный оттенок серого. К тому времени, как Эйн выбежала встречать нас к линии пикетов, взгляд его расфокусировался, голова болталась, а вместо слов с губ слетала невнятная тарабарщина.

— Ещё не… время… — сказал он, махнув на что-то, видимое только ему одному. — Ещё не время…

— Брюер? — спросил я, но он лишь непонимающе уставился на меня.

— Ужин, — промямлил он. — Ещё не время для ужина… — его слова стали совсем невнятными, а потом взгляд утратил осмысленность, и он повалился вниз. Мы с Торией бросились его поддержать, но он был таким тяжёлым, что утащил нас обоих на колени.

— Он пьян? — спросила Эйн, наклонив голову, посмотрела на неподвижного Брюера и презрительно фыркнула. — Я думала, он не такой. А ты кто? — добавила она, подозрительно взглянув на сэра Уилхема.

— Не важно, кто он, — прохрипел я, пытаясь поднять Брюера. — Помоги нам доставить вот эту кучу просящему Делрику. И вы тоже, милорд. Если только не считаете, что помогать керлу ниже вашего достоинства.

— Я поклялся Истинному Королю делать именно это, — ответил сэр Уилхем и жестом показал Тории отойти, чтобы он мог положить руку Брюера себе на плечи.

Я сдержал желание указать на многочисленные трупы керлов, которых теперь кружило течение реки, в результате обещаний его лжекороля, и взял другую руку Брюера. Вчетвером мы дотащили совершенно вялое тело до палатки Делрика, где лекарь быстро определил источник недуга:

— Яд, — сказал он, и наморщил длинный нос, нюхая почерневшую дыру в руке Брюера. — Не только грязь. Слишком быстро подействовало.

— А есть у вас… — я запнулся, подбирая нужное слово, поскольку искусство врачевания не входило в круг обучения Сильды. — Лекарство, снадобье?

— Я не знаю, какой был яд, — ответил Делрик. Его халат и лицо были обильно заляпаны засохшей или свежей кровью, а в палатке находилось около дюжины солдат с ранениями различной тяжести. Этим ещё хватило сил доковылять сюда с поля, где, как я знал, намного больше людей валялось в грязи.

— Если нет названия яда, то нет и лекарства, — продолжал просящий и потянулся за миской с тёплой водой и маленьким ножом. — Это я очищу, — сказал он, кивая на рану Брюера. — Больше тут ничего не поделать. — Видя на наших с Торией лицах беспомощную тревогу, он добавил: — Он сильный. Если переживёт ночь, то шанс есть. А теперь уходите.

— Как там было? — лицо Эйн светилось от любопытства, и её не смутило даже рычание Тории в ответ:

— Охуенно страшно. А как ещё, по-твоему?

— Капитан убила Самозванца? — беспечно продолжала Эйн. — Я слышала, она с ним сражалась. Она его убила?

— Нет, — ответил я, искоса глянув на сэра Уилхема, угрюмо сидевшего в тишине возле костра. — Говорят, он сбежал, как последний трус.

Лицо аристократа напряглось от гнева, но он не стал подниматься в ответ на насмешку. С наступлением сумерек рота вернулась в лагерь, и вокруг находилось слишком много солдат и просящих. Сержант Суэйн сурово и неумолимо восстанавливал дисциплину, приказав вычистить и сложить всё оружие, а потом — разойтись по отрядам на пересчёт. Выяснилось, что мои оценки наших потерь оказались слегка пессимистичными. Не половина, а всего треть погибла, хотя многие из выживших были ранены. Некоторые получили лёгкие порезы, кто-то сломал кости — но это со временем заживёт. А другим, как Брюеру, повезёт, если доживут до утра.

— Они не только это говорят, — сказала мне Тория, понизив голос, оглянулась и подошла ближе. — Я тут пробежалась по лагерю, послушала, что болтают в других ротах — куча всяких диких слухов. Обычная чепуха от тех, кто увидел слишком много за слишком короткое время. Но по большей части всё про капитана, какая она помазанная и всё такое. Клинок Ковенанта, как её называют.

— Она удержала строй и победила, — сказал я, пожав плечами. — Свои герои есть в каждой битве.

— Героиня, — поправила Тория. — Она одна. Не король, не тот его чудовищный защитник. Помазанная Леди Эвадина, служитель Ковенанта, не Короны, и знати это не нравится. Я видела, как рыцарь из роты Короны приказал высечь человека за то, что тот слишком громко говорил о величии Святого Капитана.

— Как он выглядел? — заинтересовался я. — Тот рыцарь?

— Здоровенный, как и большинство аристократов, которые действительно сражаются, хотя и не такой здоровенный, как королевский чемпион. У него ещё медный орёл на кирасе.

«Алтус Левалль», понял я. Разумно было бы предположить, что он где-то здесь. Моя мстительность, разбуженная знанием, что и рыцарь-командующий и Лорайн сейчас в нескольких сотнях шагов от меня, принялась нашёптывать опасные идеи. «Можно покончить со всеми за одну ночь. Насколько это будет сложно?»

Я запахнул поплотнее плащ и погрузился в размышления. Лорайн хорошо охраняют, а сэра Алтуса окружают люди короля, так что обоих будет нелегко убить. Лорайн всегда отлично обращалась с клинками, и, хоть мои военные способности и помогли мне пережить сегодняшний день, я знал, что с рыцарем-командующим мне не сравниться. «По крайней мере, пока он не спит», опасно шептал внутри сильно искушающий голос. «А вот когда человек спит, сражаться он не может» …

Тория тихо встревоженно охнула и это, к счастью, отвлекло меня. Я проследил за её взглядом и увидел очертания просящего Делрика, который вышел из врачебной палатки и подозвал нас нетерпеливым взмахом усталой руки. Надежда, загоревшаяся в груди, пока мы с Торией подбегали к нему, умерла при виде его мрачного измождённого лица.

— Ему осталось несколько часов, — сказал он, ведя нас к узкой койке, на которой лежал Брюер. Того раздели по пояс, и его мускулистое тело приобрело серый оттенок сухого сланца, кожа стала скользкой от пота, который испарялся и нехорошо пах. Рану перебинтовали, но кожа вокруг покрылась красными и скверными пурпурными пятнами. Грудь вяло вздымалась и опускалась, голова покачивалась, а невидящие глаза под дрожащими веками тускло блестели.

Рядом со мной замерла Тория, плотно обхватив себя руками. Я сдержал желание обнять её и успокоить. Ей бы такое не понравилось.

— Он захотел бы составить завещание, — сказал я Делрику. Чтобы вытолкнуть слова, сначала пришлось прокашляться от кома в горле.

— Что бы я ни дал ему, чтобы поднять, это убьёт его раньше, чем он сможет заговорить, — ответил просящий. — Но если говорить будешь ты, есть шанс, что он тебя услышит.

С этими словами он коротко кивнул и пошёл лечить очередную душу, которая могла дожить до рассвета.

— Ебучая отравленная стрела, — сказала Тория, стиснув зубы. Она подошла к голове Брюера и несмело положила руку на его покрытый по́том лоб. — Его только чтоб свалить понадобилось бы по меньшей мере четыре человека.

— Да уж. — Я смотрел, как подёргиваются губы Брюера и думал, что вдруг где-то в лихорадочном сумбуре разума он всё же пытается огласить завещание. Удивительно, что за все годы заключения я ни на йоту не переживал бы о его смерти, а через несколько месяцев совместной свободы стою и глотаю слёзы. А ещё маленькая постыдная часть меня не радовалась перспективе с утра тащить его тело до могилы.

— Приведи благородного, — сказал я Тории, хватая одеяло и бросая его на торс Брюера. — И захвати мешок с доспехами.

— Зачем? — она озадаченно прищурилась.

Я стащил ноги Брюера с койки, и он низко, громко застонал.

— Это плата, — сказал я, и закряхтел, пытаясь его поставить. — И ни слова просящим или капитану. А особенно — Эйн.

Коническое укрытие Ведьмы в Мешке по-прежнему стояло под ветвями той высокой берёзы. Я остановил телегу у входа, возле недавно потушенного костерка, от которого тонкими завитками поднимался дым. Укрытие прикрывала шкура какого-то зверя, окаймлённая жёлтым от слабого света свечи изнутри. Я переживал, что здесь будет толпится куча других желающих воспользоваться особенными талантами каэритки, но, по всей видимости, сколько бы клиентов не пришло к ней после битвы, с наступлением ночи их число сократилось.

К раздражённому фырканью старой тягловой лошади добавились всё более страдальческие стоны Брюера. Я слез с телеги, осознав, какая неуверенность перед предстоящей задачей меня охватила. «Чего тут бояться?», спрашивал я себя, уставившись на мерцающие очертания входа. «Она может ему помочь, или не может».

И всё же я колебался, и на переднем плане в голове нависли воспоминания о цепаре. А ещё я всё увереннее чувствовал, что если бы Эвадина об этом услышала, то определённо косо посмотрела бы на то, что я ищу помощи у каэритской ведьмы.

— Несём или нет? — спросила Тория с задней части телеги. Она держала руку Брюера — когда тряская телега выехала из лагеря, тот перестал лежать неподвижно и начал метаться слишком сильно.

Но решение уплыло из моих рук — вход в укрытие открылся, и появилась его обитательница. Во мраке две ромбовидные дыры на мешке казались бездонными, а глаза не отражали ни отблеска от факела сэра Уилхема. Он отправился с нами довольно охотно — чтобы попробовать сбежать, если представится возможность, решил я. Впрочем, пока навстречу попадалось довольно много солдат, по большей части в состоянии агрессивного опьянения, и это подавляло любые подобные мысли.

Ведьма в Мешке прошла мимо меня и заглянула за борт телеги на раненого, не обращая внимания на моё приветствие.

— Отравленная стрела, — сказал я, когда она продолжала молча смотреть. — Мы не знаем, какой яд. — Я замолчал, глядя, как изменилась форма мешка, когда она наклонила голову и придвинулась поближе к Брюеру. Я услышал, что она несколько раз принюхалась, а пото́м выпрямилась, и чёрные дыры глаз повернулись ко мне.

— Мы можем заплатить, — сказал я, махнув Тории, которая послушно передала мне мешок с доспехами Уилхема. — Отличные доспехи. Стоят целых пятьдесят летинов, если верить их прежнему владельцу здесь…

Тогда Ведьма в Мешке заговорила, и её голос доносился через ткань влажным хрипом. Слова были различимы, но лишь едва-едва, словно губы настолько изуродованы, что не могли точно произносить их:

— Доспехи мне не нужны. — Она подошла ближе, и мне пришлось сдерживать инстинктивное желание попятиться. Эта женщина издавала любопытный землистый аромат, как лес, поцелованный первым осенним дождём. На самом деле пахло не так уж плохо, но выбивало из колеи. Люди так не пахнут.

— Но, — продолжала она, и мешок пульсировал от её слов, — плату я возьму.

— У меня… — Мой голос стих и, как и прежде, взгляд приковали бездны-близнецы её глаз. — У меня есть несколько монет…

— Твои слова, твоё… — она подняла руки, которые в свете факела выглядели бледными и удивительно чистыми, и изобразила как перо двигается над пергаментом, — искусство. Такова будет плата.

Я согласно кивнул.

— Я напишу, что скажете.

Дыры глаз тихо рассматривали меня ещё один удар сердца.

— Заносите, — сказала она, возвращаясь в укрытие, и исчезла внутри, оставив вход открытым.

— Как она узнала, что ты писарь? — спросила Тория, пока мы выволакивали слабо сопротивляющегося Брюера из телеги.

— Слышала, как говорили люди Гулатта, — ответил я. На самом деле я сомневался, что во время моей перепалки с сержантом Лебасом Ведьма в Мешке могла расслышать его слова.

Каэритка заставила нас положить Брюера у входа, а затем, продемонстрировав неожиданную и, возможно, неестественную силу, затащила его дальше сама. Я отметил голые предплечья, показавшиеся из-под замшелой накидки — кожа там была гладкой и чистой, без каких-либо следов уродства, поразившего её лицо.

— Ждите, — проскрежетала она и тщательно задёрнула вход. Я хотел было выкрикнуть вопрос о том, сколько времени это займёт, но остановился. Явно ни мне, ни кому-либо ещё не полагалось знать, что там будет происходить.

— Думаю, вы понимаете, насколько это абсурдно? — спросил некоторое время спустя Уилхем. Мы убрали из ведьминого костра влажную золу и снова разожгли огонь из веток, которые удалось набрать. Тория поделилась сушёным мясом, присвоенным ею во время прогулки по лагерю, и даже аристократу немного бросила. Тот ответил любезным поклоном и наконец проговорил слова благодарности, от которых у неё скривилась губа.

— Каэритские шарлатаны бродят по этому королевству, заманивая людей обещаниями лекарств, проклятий и амулетами, — продолжал Уилхем, когда я ничего не ответил. — С чего бы этой отличаться?

— Потому что другие солдаты в этом лагере боятся её до усрачки, — ответил я. — Могу поспорить, это что-нибудь да значит. И к тому же, что нам ещё остаётся? И, милорд, раз уж мы здесь обсуждаем абсурд, то лишить себя наследства, присягнув человеку, у которого прав на трон меньше, чем у ночного горшка, кажется мне особенно абсурдным.

Я ожидал вспышки гнева, или, по крайней мере, едкого возражения, но юный аристократ всего лишь вздохнул и откусил ещё мяса. В конце концов он тихо и задумчиво пробормотал:

— Меня лишили наследства задолго до того, как я впервые услышал об Истинном Короле. Я пришёл к нему нищим, за исключением доспехов и лошади. А он принял меня с таким радушием, словно я привёл ему сотню воинов и телегу сокровищ.

— А почему твой старик тебя выпнул? — поинтересовалась Тория. — Слишком много проиграл в карты? Натянул на одну девицу больше, чем нужно?

И снова Уилхем не оправдал моих ожиданий, улыбнувшись. Это была уже не обаятельная улыбка, которую он демонстрировал Эвадине, а всего лишь едва заметный грустный изгиб губ. В лагере он смыл грязь с безупречного лица, и теперь оно в свете костра выглядело сюрреалистично, словно иллюстрация мастера Арнильда из свитка мученика Стеваноса каким-то образом воплотилась в жизни.

— На самом деле, дорогая моя, — сказал он Тории, — на этот путь меня толкнула любовь. И всё же я не могу об этом сожалеть.

Тогда я почувствовал, что вся моя враждебность к этому человеку исчезла. Закоренелое чувство обиды низкорождённого к благородному, и глубинная зависть, которую оно порождает, вдруг стали казаться жалкими детскими отговорками. Он был прав: он такой же нищий, как и я. Более того, его положение было даже хуже, поскольку его преступление оставалось заметным и не заслуживало прощения, во всяком случае, согласно королевскому указу.

— Тебе надо бежать, — сказал я, кивнув на мрак за сиянием нашего костра. — Все уже отсыпаются, и вряд ли в пикетах сегодня достаточно людей.

— Я думал, капитан приказала вам меня охранять?

— Она приказала доставить тебя в лагерь, что мы и сделали. Ступай. Мы тебя останавливать не будем. — Глядя на его усталую нерешительность, я добавил: — Каким бы высоким ни было её положение, и что бы ни давала её кровь, неужели ты считаешь, что она сможет спасти тебя от участи предателя, если король узнает о том, что ты выжил?

— Я ей обязан… — он замолчал, опустив голову и не пытаясь встать, — больше, чем могу сказать. Поскольку никакой сержант не явился заковать меня в кандалы, я делаю вывод: она ожидает, что я сбегу. Но, поступив так, я подвергну её опасности, и не пойду на это, даже если придётся подставить шею под меч сэра Элберта. В любом случае… — он тихонько усмехнулся, — куда на этом свете мне идти?

Тут из укрытия донёсся тихий стон, и все мы обернулись посмотреть — а стон быстро перерос в панический крик.

— Что она с ним делает? — сказала Тория, вскакивая на ноги, и бросилась к укрытию, но фыркнула от гнева, когда я загородил ей путь.

— Ты хоть раз слышала о безболезненном лечении? — спросил я и поморщился, услышав очередной крик Брюера. Этот был короче предыдущего, но сильнее наполнен болью, а за ним последовало ещё несколько.

— Ты не знаешь каэритов, как знает мой народ, — сказала мне Тория. — Когда я была девочкой, местное святилище отправило миссионера за горы, проповедовать этим язычникам о примере мучеников. Следующим летом его сгнившую голову насадили на шест и оставили у дверей святилища. Они прошли сотни миль, чтобы оставить это предупреждение.

— Может, они просто очень не любят гостей, — предположил Уилхем. — Мой отец уж точно не любил.

Тогда из укрытия донёсся другой голос, тише и куда приятнее — голос, затянувший песню. Он поднимался, переплетаясь с криками Брюера, и некоторое время они составляли нестройную мелодию. Но вскоре крики боли стихли, а тихое пение продолжилось. Слова казались чужими, но интонация снова навела меня на мысли о цепаре — это была каэритская песня, и, судя по спокойствию, которое она принесла Брюеру, обладала внушительной успокаивающей силой.

Когда песня стихла, Тория выдохнула:

— Это не могла сделать она, — её лицо напряглось от слабо скрываемого страха.

— А кто же тогда? — спросил я.

— Что-то… другое. То, что она вызвала своим колдовством. — Она уже говорила шёпотом, а в широко раскрытых от страха глазах отражался свет костра. — Не надо было этого делать, Элвин.

— Возможно, — признал я, оглянувшись на тихое теперь укрытие. — Но всё же дело сделано.

Ведьма в Мешке снова появилась на рассвете — мой затуманенный спросонья взгляд наткнулся на неё, стоявшую в нескольких шагах и окутанную дымом угасающего костра. Сон одолел нас ночью, когда напряжение дня, проведённого за резнёй, взяло верх. Так спать получается лишь от истощения, и я был благодарен за эту пустоту без сновидений, поскольку знал, что в последующие дни или даже годы сон уже не будет таким безмятежным.

Ведьма в Мешке поманила меня бледной рукой. Я поднялся на негнущихся ногах, пошёл за ней и увидел, что Брюер лежит на телеге. Он так и не пришёл в сознание, но его кожа выглядела уже не такой липкой и серой. Он оставался бледным, но на лице проявлялись розовые следы, а широкая грудь поднималась регулярно и спокойно. Глянув на его руку, я увидел, что она перебинтована чистой марлей, скрывавшей рану. И с кожи вокруг исчезли уродливые сиреневые пятна.

— Наверное, — сказал я, сдерживая дрожь в голосе, и посмотрел прямо на Ведьму в Мешке, — лучше не спрашивать, как это сделано.

Она наклонила голову, и мешок смялся, выражая недоумение.

— Его кровь была поражена отравой, — проскрежетала она. — Я её убрала. Теперь его тело излечивается.

Я кивнул, решив, что дальше уточнять ни к чему. Мне хотелось поскорее убраться отсюда, пока слишком много глаз не заметило наше присутствие здесь.

— Сколько он будет спать?

Её мешок смялся ещё сильнее.

— Пока не проснётся.

Я пожал плечами и тихонько усмехнулся.

— Разумеется. Итак, я предполагаю вы хотите получить плату…

— Не бойся меня, — перебила она, и мои слова мгновенно остановились. Не столько из-за того, что она прервала меня, сколько из-за её тона, поскольку жуткий скрежет внезапно исчез. Теперь ведьма говорила хоть и с акцентом, но бегло, из чего становилось ясно, что каждое слово, произнесённое ею ранее, было представлением. Её губы были такими же невредимыми, как и мои, а в голосе слышалась глубокая искренность, окрашенная лёгкой ноткой сожаления.

Что-то в этом голосе, в боли, которую я услышал, сорвало с моих губ честный ответ, прежде чем я смог его придержать:

— Я знал прежде двоих из вашего народа. Один разбойник, который делал амулеты. А другой намного хуже. Очень плохой человек с… пугающей способностью. А ещё он пел песни.

— А разве среди твоего народа нет плохих людей? — спросила она. — И если есть, то считаешь ли ты из-за этого всех злыми?

— Много. — Я жалко и покорно ухмыльнулся. — Но нет, не всех.

— Кем он был? Этот человек зла?

— Цепарь, который собирает пойманных разбойников и увозит их, чтобы продать в рабство. — Я замолчал, снова охваченный желанием сказать больше, чем нужно. Всю жизнь я оттачивал инстинкты выживания, и теперь они не оставляли сомнений, что эта женщина опасна, и всё же я чувствовал себя в её присутствии совершенно спокойно. «Это её заклинание?», думал я. «Я теперь околдован?». И тем не менее, я снова заговорил, и сейчас понимаю, что вовсе не из-за какого-либо неестественного воздействия. Скорее из-за осознания, что, несмотря на закрытое лицо, эта женщина понимала меня так, как никто другой.

— Думаю, я был ему для чего-то нужен, — сказал я. — Продав меня на Рудники, он попытался выкупить меня обратно. Не знаю, почему, но выглядел он как человек, совершивший смертельную ошибку.

Мешок пошевелился — голова в нём кивнула.

— Я знаю этого человека. Ты прав, считая его злым, но таким его сделали. Сердце, искорёженное пороками мира и собственными ошибочными суждениями. А ещё я знаю, почему он хотел тебя выкупить, и тебе повезло, что не выкупил.

— Почему? Что он от меня хотел?

— Убить тебя. Его… способность в твоём народе называют проклятием. Она позволяет ему добывать у вашей знати монеты, но ещё делает его изгоем навеки. И она непостоянна, как и подобает проклятию, призванному, чтобы жертва страдала. Она хитрит, насмехается и ведёт его путями, которых лучше избегать.

— Почему? — я придвинулся к ней ближе, снова вдохнул её аромат и обнаружил, что тот изменился. Если прошлым вечером он отталкивал своей необычностью, то теперь в нём ощущалась пьянящая растительная смесь, навевавшая воспоминания о летнем Шейвинском лесе. — Зачем ему меня убивать?

— Потому что проклятие сообщило цепарю — слишком поздно, по своему обыкновению, — что однажды ты его убьёшь.

Моё лицо было так близко к маске из мешковины, что я отчётливо видел глаза — утреннее солнце пронзало ткань, окрасив отблеск затемнённых сапфиров. Я сглотнул нежданную струйку слюны, сердце колотилось, а пот каплями выступал на лбу.

— Итак, — прошептала она своим плавным голосом без скрежета, — ты всё-таки пришёл ко мне на поле крови. — В её тоне звучало удовлетворение, окрашенное печалью, словно она получила давно обещанный подарок, который оказался желанным.

— Довольно, — прошептала она, отступая назад. В тот же миг тяжёлое биение моего сердца успокоилось, и стих жар, от которого покалывало кожу, сменившись прохладной влажностью. А ещё очарование её запаха резко исчезло, уступив место прежнему осеннему мускусу.

Несмотря на внезапный сдвиг восприятия, я понял, что по-прежнему сдерживаю желание прикоснуться к ней. Мне хотелось рассказать больше, хотелось больше узнать. О проклятии цепаря. О том, как ей удалось убрать яд из вен Брюера. Но больше всего я хотел узнать о ней самой.

— У вас есть имя? — спросил я.

— Да, — быстро ответила она с такой законченностью, по которой стало ясно, что продолжения не будет. — Пришло время оплаты.

Ведьма сунула руку в складки заплесневелой накидки. Секунду я развлекался абсурдной мыслью, что она собирается продемонстрировать мне счёт с перечнем оказанных услуг, но вместо этого в её руке оказалась книга. Старая книга, в потемневшей и потрескавшейся коже, с потускневшей и поцарапанной медной застёжкой. Ни на обложке, ни на корешке не было никакого названия, только старая кожа, покрытая сложными завитушками и чередующимися узорами.

Протянув книгу, ведьма молчала, пока я не решился её взять, открыть застёжку и взглянуть на страницу текста, написанного плотно, но отчётливо. Пролистав несколько страниц, я обнаружил, что текст местами прерывают пиктограммы и иллюстрации, нарисованные простыми чернилами, а не золотом и многоцветными красками, как у мастера Арнильда. Книга сразу показалась мне в равной мере захватывающей и озадачивающей, поскольку, несмотря на своё образование, я не мог прочесть ни слова.

— На каком это языке? — спросил я, взглянув на Ведьму в Мешке.

— На языке моего народа. Или, точнее, на одном из множества языков, на которых когда-то говорили в землях, которые вы сейчас называете Каэритскими Пустошами.

Я продолжал очарованно и удивлённо листать книгу.

— О чём эта книга? Это священное писание?

— Писание? — Судя по тону, её это слегка позабавило. — У моего народа нет эквивалента этому слову. Но да, наверное, у этой книги… священное значение.

— Наверное? — я нахмурился. — Вы не можете её прочитать?

Мешок смялся на шее — она опустила голову. Когда она заговорила снова, веселья в её голосе уже не осталось:

— Ваш народ называет его Бич. Для моего народа это Элтсар, Падение. Многое было потеряно для нас, и, пожалуй, самая ужасная потеря — наши древние истории и знание, как их прочесть, поскольку именно в них заключается душа народа.

— И вы думаете, я смогу её перевести? — спросил я, снова глядя на книгу. — Для меня в ней смысла не больше, чем в отпечатках куриных лап.

— Со временем понимание придёт. В отличие от меня, ты можешь беспрепятственно путешествовать по этим землям. Есть места, куда ты отправишься, а я не могу. Места, где можно найти средства, чтобы открыть знания в этих словах.

— Что за места?

— Места, куда ты всегда собирался отправиться. Точно так же, как мы с тобой всегда собирались оказаться здесь в этот миг. Со временем мы вместе окажемся в другом месте, и там ты отдашь свой долг.

Она отошла от телеги и направилась к укрытию, а потом остановилась рядом со мной. Меня снова окутал приятный запах лета, когда ведьма наклонилась ко мне и зашептала текучим идеальным голосом:

— Следующая услуга, о которой ты меня попросишь, повлечёт за собой куда более серьёзный долг. Подумай хорошенько, захочешь ли ты его выплачивать.

Она больше ничего не сказала, даже когда я крикнул ей вслед:

— Как мне вас найти?

Ведьма, пригнувшись, вошла в укрытие и закрыла вход. Шкура казалась хлипкой, но я знал, что вход заперт не хуже двери темницы.

Брюер проспал весь следующий день и ночь, а, проснувшись поутру, не помнил ничего после нашего возвращения с поля боя. Просящий Делрик настоял на том, чтобы несколько часов тщательно обследовать Брюера. Он, как обычно, мало говорил, но на лице читалось явная озадаченность и немалая подозрительность, которые ничуть не развеяли мои вежливые объяснения.

— Просящий, ему просто стало лучше. — Делрик не переставал хмуро смотреть на мою улыбку, и я добавил: — Можно сказать, это чудо. Наверное, Серафили решили вознаградить такого преданного последователя Ковенанта.

Лекарь ещё сильнее прищурился, но, по неизвестной причине, дальше расспрашивать не стал. А ещё, к моему облегчению, по всей видимости ни сержант Суэйн, ни Эвадина не знали об этом вероятном чуде, и потому я избежал шквала потенциально опасных вопросов.

Большая часть королевского войска к этому времени уже разъехалась — керлы вернулись на фермы, а аристократы в свои замки. А рота Ковенанта задержалась, поскольку наш прославленный ныне капитан вызвалась убрать многочисленные тела, по-прежнему усеивающие землю.

— Нельзя лишать павших священных ритуалов Ковенанта, — объяснила она, — ни уважаемых друзей, ни приговорённых врагов.

Вдобавок к порубленным, закоченевшим, быстро загнивающим останкам, на которых пировали вороны на поле, дюжины трупов валялись на берегу реки. Течение с милю тащило утонувших или убитых мстительными аристократами, и выносило к берегу. Нашему отряду пришлось вытаскивать этих несчастных из воды, чтобы над ними совершили ритуалы и отправили в одну из полудюжины братских могил, которые мы и выкопали. В каком-то смысле работа оказалась почти такой же неприятной, как само сражение, поскольку вода уродует тела и к тому же уносит кучу добычи, которую иначе мы бы собрали.

— Ох, Бич тебя побери, мёртвый ублюдок! — приглушённо ругалась Тория, закрывая лицо рукой, поскольку один особенно раздувшийся труп извергал поистине весьма вонючие миазмы из зияющей раны на груди.

— Следи за языком, — сказала Офила, хотя и не так резко, как когда оговаривала остальных. — Ты же слышала капитана: уважай павших.

— Я бы сильнее уважала этих вонючек, если бы у них осталась хоть одна монета, — пробормотала Тория, когда просящая ушла.

— Вот, — проворчал Брюер, вытаскивая из камышей у берега очередное тело. Этот при жизни был здоровенным, с длинными руками и ногами, да ещё и мускулистым, хотя Брюера его туша никак не напрягала. Казалось, после пробуждения его переполняла безграничная энергия, а лицо всегда светилось открытой улыбкой. — У него есть кошелёк.

— А тебе он не нужен? — спросила Тория, косо посмотрев на Брюера, который присел возле трупа и возился с его ремнём.

— Богатство — это мишура, — фыркнул Брюер, цитируя проповедь Эвадины, которую она читала, когда мы предавали земле очередную порцию мертвецов. Он поднял лицо к небу, улыбнулся солнцу, игравшему на его коже, а потом побрёл обратно в поток, и, насвистывая весёлую мелодию, поймал очередной труп.

— Несчастным бедолагой он нравился мне намного больше, — сказала Тория и помрачнела ещё сильнее, высыпав содержимое кошелька на ладонь: — Четыре шека и четыре игральные кости. Вот это я разбогатела.

Она глянула, как я обшариваю карманы намного менее впечатляющего человека — тощего, как палка, с прорехами в зубах и в жалкой одежде. Его руки покрывали мозоли от постоянной работы в полях, и казалось, вряд ли у него найдётся что-нибудь сто́ящее. Однако, когда я стащил с его ноги тоненький кожаный башмак, в мою ладонь, к отвращению Тории, упал блестящий серебряный соверен.

— Везучий хуй. — Она нахмурилась, глядя, как я пожал плечами и убрал соверен в свой кошелёк. — На него теперь можно купить лошадь, ещё и останется. А то и на две хватит — после такого их будет много на продажу.

Я ничего не сказал. Предложение в её словах читалось ясно, вот только принимать его мне не хотелось.

— Брюер стал весёлым, а ты — охереть каким несчастным, — осторожным шёпотом настаивала Тория. — С тех самых пор, как мы встретили эту ведьму.

— Участие в резне легко может изменить человека, — произнёс я, хотя и знал причины своей молчаливости в последние пару дней. Все свободные часы я проводил над страницами книги Ведьмы в Мешке, не нашёл ничего понятного, но всё равно не мог отвести от неё глаз. Что-то в элегантных изгибах текста и множестве загадочных пиктограмм притягивало меня так, как не удавалось книгам, которые я на самом деле читал.

— У нас по-прежнему есть план? — наседала Тория, наклонившись над разделявшим нас трупом. Её лицо казалось суровым и напряжённым. — Я говорила серьёзно: в следующей битве я сражаться не буду.

— Я знаю, — ответил я. — И да, у нас всё ещё есть план, но по нему мы должны оставаться солдатами, по крайней мере какое-то время. — Я немного подумал, а потом достал из кошелька соверен и бросил ей. — Вот тебе плата, если это успокоит твои тревоги.

Её лицо сосредоточенно сморщилось, она посмотрела на монету, а потом на меня.

— Она купит несколько месяцев, не больше. Элвин, у нас с тобой быстро заканчивается верёвка.

На языке у меня уже вертелись всё новые умиротворяющие слова, но тут, к счастью, наше внимание отвлёк громкий скандал дальше по берегу. Поднявшись, я увидел, как Уилхем наносит сильный удар в грудь жилистому солдату по имени Тайлер. На хмуром лице аристократа смешались гнев и скорбь.

— Отвали от него, грязная шавка! — прорычал он. Тайлер, намного более слабый, сначала сжался от страха, а потом воспрял духом, когда к нему подбежали несколько товарищей и помогли ему подняться из грязи.

— Нет у тебя прав руки распускать! — крикнул в ответ Тайлер, и его помощники одобрительно загалдели. — Нихуя ты теперь не лорд!

— Брось, — одёрнула меня Тория, когда я направился вперёд. — Пара тумаков этому павлину не повредит.

— Вряд ли дело закончится тумаками, — ответил я. — А я не затем вытаскивал его с поля, чтобы смотреть, как он умирает.

Пока я подходил, Тайлер со своими дружками двинулись вперёд, и он взялся за кинжал, а остальные сжали кулаки. Моё подчёркнуто весёлое приветствие заставило их остановиться, но не отступить.

— Так что тут стряслось?

Тайлер злобно зыркнул на меня, а остальные вели себя осторожнее. Меня довольно часто видели в обществе капитана, и это говорило о том, что я пользуюсь некоторой благосклонностью, хотя никакой реальной власти это не давало.

— Писарь, отвали, — прошипел Тайлер, но голос приглушил и глаза отвернул. Видимо, он знал, из какого я теста, а я знал, из какого он. Как и я, он присягнул роте в Каллинторе, но я лишь смутно помнил его лицо, а это значило, что он из тех, кто любит держаться в тени.

Я молча смотрел на него секунду-другую, видя, как он не хочет смотреть мне в глаза, а потом повернулся к Уилхему. Аристократ стоял без оружия, но к бою был готов и поднял кулаки, явно зная, как ими пользоваться. Позади него на берегу лежало тело крупного мужчины. Приглядевшись, я увидел блеск доспехов, хотя и покрытых грязью. Значит рыцарь. Что-то на обмякшем теле мужчины вызвало узнавание, и я подошёл ближе, вглядываясь в бледное перепачканное лицо. Смерть крадёт многое из того, что делает лицо узнаваемым, и мне пришлось некоторое время хмуро всматриваться, прежде чем я понял, откуда знаю эти широкие, угловатые черты.

— Сэр Элдурм, — пробормотал я. «Значит, он всё-таки нашёл славу, но не награду».

Я должен был почувствовать облегчение. Одним врагом за спиной меньше. Одной петлёй, ожидающей моей шеи, меньше. А вместо этого я мог думать лишь о часах, проведённых с ним в его покоях, о времени, когда я составлял письма женщине, которая не могла или не стала бы любить его так, как он того желал. И даже хотя Гулатт проткнул бы меня в мгновение ока, я чувствовал, что он заслуживал лучшего конца, чем утонуть посреди бунтовщиков в конце уже выигранной битвы.

Оглянувшись через плечо, я уставился на Тайлера взглядом, который и он и я отлично знали: обещание последнего предупреждения.

— Съебись, — холодно и отчётливо сказал я ему. Он бросил взгляд на своих сторонников, но их прежняя агрессия уже испарилась, уступив место желанию отыскать чего полегче среди других трупов. Тайлер осмелился ещё раз кисло зыркнуть на меня и ушёл прочь.

— Капитан сказала, что вы были друзьями, — сказал я Уилхему, когда тот повернулся к телу Гулатта. — Вы трое, в молодости.

Уилхем ничего не ответил, только сухо кивнул, снова уставившись на бледное, заляпанное грязью лицо мёртвого рыцаря.

— Ладно, — сказал я, взял Гулатта под руки, стиснул зубы и вытащил его из воды. — Давайте за ним присмотрим.

Это случилось на другой день пополудни. Эвадина собрала роту, чтобы все послушали её поминальную молитву по мёртвым. Всего мы наполнили четыре братских могилы, сложив в них восемьсот сорок три трупа. Всех пересчитали, и я своей рукой внёс каждого в ротные журналы. Поименованы среди них были лишь редкие аристократы и пара десятков воинов, знакомых сержанту Суэйну и другим просящим. Большинство же положили в землю без каких-либо записей, помимо номера в журнале, который мало кто когда-нибудь увидит.

О сэре Элдурме Гулатте я записал, как и подобает, что он героически погиб в последней атаке. А потом его положили к остальным, в полном доспехе, и руки в латных перчатках скрестили на навершии меча, лежавшего на груди. Уилхем в лепёшку разбился, отчищая и полируя каждый кусочек доспехов мёртвого друга, и весьма резко отреагировал на предположение Тории, что за его меч толковый покупатель отдаст немалую цену. А я счёл примечательным, что мы не нашли среди мёртвых ни следа сержанта Лебаса или кого-либо из воинов Гулатта. Если они пережили битву, то их лояльность, по всей видимости, завершилась с кончиной их лорда. Я решил, что они уже уехали в поисках нового нанимателя, или же направляются обратно в Рудники, чтобы умолять нового владельца вернуть их на прежние должности.

Когда мы положили Гулатта к остальным, Эвадина подошла к Уилхему, они взялись за руки и встали над павшим другом. А потом я услышал шёпот Уилхема:

— Эви, я всегда думал, что это он будет нас хоронить.

В ответ она лишь сжала руку Уилхема, а потом отдала приказ закопать тела. Когда закрылась последняя могила, она выстроила роту в шеренги для проведения погребальных ритуалов. Её проповедь на этот раз вышла необычной, поскольку состояла из цитат одного Свитка мучеников — из вопросов, заданных мученицей Алианной королю язычников, который позже казнил её за то, что она отвергла его предложение о браке.

— «Разве кровь разделяет нас, великий король? Нет, ибо кровь в моих венах красна, как и твоя, и, поверь, так же горяча. Может, дело в языке? Нет, ибо со временем все языки можно изучить, и лишь редкие души неспособны к учению. Нас разделяет вера. Вера, которая закрывает моё сердце от твоего, ибо не могу я любить того, кто не способен любить. Лишь те, кто принял Ковенант между Серафилями и смертными — сердцем, телом и душой — могут поистине любить».

Капитан замолчала, глядя на свежевырытую землю, скрывавшую трупы. Ветер смахнул волосы с её лица, открыв прежнюю красоту без шрамов и недостатков. Хотя Эвадина скрестила мечи с самим Самозванцем, а потом вступила в жестокую схватку с рыцарями-предателями, но не получила ни единой царапины.

Я увидел, как она сделала вдох, чтобы ещё что-то сказать, но эти слова, какими бы они ни были, навеки утрачены, поскольку тут ей пришлось обернуться на звук приближающихся лошадей. С юга на вершину холма поднялась небольшая группа рыцарей и остановилась в сотне шагов от нас. Посереди них развевалось королевское знамя.

— Наше дело здесь закончено, — сказала нам Эвадина. — Ступайте и отдохните остаток дня. Сержант Суэйн, за мной, пожалуйста.

Рота начала расходиться — одни направились к своим палаткам, другие немного поразвлечься, а я задержался посмотреть, как Эвадина с сержантом шагают в сторону рыцарей. Все они были в ливреях роты Короны, и мои глаза различили медного орла на кирасе рыцаря впереди группы. Мне показалось странным, что сэр Алтус и другие рыцари облачены в полные доспехи. Сражаться здесь уже было не с кем.

Эвадина и Суэйн остановились, поприветствовали их поклоном, а сэр Алтус поднял забрало и развернул свиток. Я видел, как напрягся сержант в ответ на это явное оскорбление, ведь рыцарь-командующий не стал спешиваться и отвечать на поклон. С формальной чопорностью подняв свиток, сэр Алтус начал читать — слишком короткие слова и слишком далеко, не разобрать. Закончив, он наклонился и протянул документ Эвадине. Она его приняла и не спеша прочитала, а рыцарь-командующий принял позу, показавшуюся мне излишне напряжённой. Прочитав свиток, Эвадина заговорила. Я уловил лишь вопросительную интонацию, но не содержание. Что бы она ни спросила, от вопроса чело сэра Алтуса сильно нахмурилось, и он выдал в ответ несколько рубленых слов. Я их снова не разобрал, в отличие от сержанта Суэйна, который вспыхнул от гнева:

— Что за никчёмная шавка это сказала? — крикнул он. С потемневшим от смертельного напряжения лицом он бросился к рыцарю-командующему, держа руку на мече. Остальные королевские рыцари тут же встрепенулись и двинули лошадей вперёд, руки в латных перчатках потянулись к мечам и булавам.

— Стоять! — крикнул я роте, подняв руку. — Равнение на капитана!

Брюер предсказуемо отреагировал первым, выхватив фальшион и издав громкий рык, который тут же эхом пронёсся по шеренгам. Просящие не выкрикивали команд, но рота всё равно с бессознательным автоматизмом собралась в отряды, которые выстроились в упорядоченную линию. Нарастал сердитый гул, все поднимали оружие. Поле Предателей не принесло много денежных богатств, но оказалось щедрым на оружие и доспехи. Я раздобыл себе отличную алебарду вместо секача, так же поступили и многие другие, а немало кому достались мечи и топоры.

Стальная чаща блестела в полуденном солнце — мы встали перед рыцарями. Я видел, как они обменивались взглядами, представлял себе их нервные лица за забралами. Мы уже сражались с такими и знали, что они вовсе не непобедимые. А ещё нас было больше, по меньшей мере десять на одного. Но в тот день не случилось второй битвы на Поле Предателей, к моему большому сожалению, поскольку мне казалось, что это лучший шанс свести счёты с сэром Алтусом Леваллем.

— Тишина в строю! — раздался чистый и пронзительный голос Эвадины, с ноткой сердитой укоризны, которая приглушила наш уродливый гул. Она окинула нас запрещающим взглядом, задержав его на нескольких лицах, включая и моё. Её ярость была такой, что мне пришлось сдерживать желание покаянно поклониться. Вместо этого я твёрдо встретил её взгляд, увидев, как она прищурилась, прежде чем обернуться к рыцарю-командующему.

Возможно, из-за какого-то каприза ветра мне удалось разобрать её ответ, когда она свернула свиток и поклонилась:

— Благодарю вас, милорд. Прошу вас, передайте королю моё глубочайшее уважение и признательность за то, что доверил роте Ковенанта столь жизненно важную миссию.

Сэр Алтус выпрямился в седле, осматривая наши ряды, пока в итоге его взгляд неизбежно не остановился на мне. Как и в случае с Лорайн, было бы куда разумнее оставаться анонимным, но сначала я обратил на себя внимание, когда закричал, а потом, когда на мне задержался взгляд Эвадины. Вместо мгновенного потрясения от узнавания, какое я увидел в выражении Лорайн, тяжёлое лицо сэра Алтуса озадаченно нахмурилось. Наверное, ему сложно было вспомнить моё лицо, но я-то отлично помнил человека, который спас меня от увечий и виселицы, только чтобы привязать к позорному столбу. Надо было опустить голову и отступить в толпу, но я понял, что не могу. Мстительность снова проявила свою извращённую хватку, заставляя меня стоять на месте, а он тщательно меня рассматривал, до тех пор, пока я не увидел, что он меня вспомнил. Я хотел, чтобы он знал, что я выжил. Я хотел, чтобы он знал, что я не забыл.

Сэр Алтус и дальше повёл себя не так, как Лорайн, и, вспомнив, не стал притворяться, будто игнорирует меня. На его губах появилась улыбка, и он наклонил голову — так приветствуют друга, с которым давно не виделись. Я не ответил на этот жест, что явно развеселило его ещё сильнее.

— Тогда всего вам хорошего, миледи, — со смехом сказал он Эвадине, наконец поклонившись, но не слезая с седла. — Возможно, вам стоит потратить средства, выделенные советом, на меха. Я слышал, там холодает.

Он снова усмехнулся, бросил последний взгляд в мою сторону, развернул лошадь и умчался галопом. Его рыцари, несомненно почувствовавшие облегчение, быстро последовали за ним, явно не слыша свиста и оскорблений, которые кричали им вслед мои более глупые товарищи.

— Хватит тявкать! — прорычал Суэйн. Сержантский голос легко достиг ушей всех присутствующих и мгновенно вызвал тишину. — Свернуть лагерь, и готовьтесь выдвигаться через час! — Я много раз видел его сердитым, но на этот раз краснота лица говорила о невиданных ранее глубинах ярости. — И если хоть кто-то станет ныть, я ещё до темноты увижу его хребет!

Рота снова стала расходиться, но на этот раз намного живее. Я подождал, пока большинство покинуло поле, и осмелился обратиться к сержанту. Он стоял и смотрел, как Эвадина поднимается на серого скакуна. Его лицо уже выглядело не таким красным, но ярость ещё ясно читалась в суровом взгляде, когда он обернулся ко мне.

— Чего тебе, Писарь?

— Наш пункт назначения, сержант-просящий, — ответил я. — Для ротного журнала. Перед началом дневного перехода необходимо записать пункт назначения и расстояние, которое предстоит покрыть. Это оговорено в ротном уставе, не сомневаюсь, что вы помните об этом.

Я готов был к упрёкам, возможно в физической форме, но Суэйн лишь тяжело вздохнул. Похоже, мои усилия на поле боя, включая спасение жизни капитана, принесли мне от него некоторое снисхождение, но ещё не особое внимание.

— Мир стал хуже, когда ты научился читать, — фыркнул он, а потом выпрямился, развернулся и зашагал прочь, бросив через плечо краткий ответ. — На север, Писарь. Мы маршируем на север. Двадцать миль до заката. Отстающих не потерпим.

Когда мы выдвинулись, через час, как он и приказал, рота проходила мимо рощи, где Ведьма в Мешке построила себе укрытие. Там теперь осталась лишь куча палок и, как я ни пытался это отрицать, у меня сердце болело оттого, что она исчезла.

— Охуеть как холодно! — узкое красноносое лицо Тории было воплощением страдания. Она прикрыла уши тряпками, замотала своё тощее тело в несколько слоёв ткани, и ни то, ни другое, видимо, никак не спасало от ледяных морских ветров, хлеставших нас.

Меня больше занимал не холод, а содержимое моего живота. Похоже, кормчий обладал безошибочным даром находить самые выворачивающие наизнанку волны в этих серых водах. На мой не моряцкий взгляд наш корабль выглядел как бадья из потемневших от времени досок, скреплённых потрёпанными верёвками и ржавыми гвоздями. Он трещал, стонал и содрогался весь путь по верхним пределам Кроншельдского моря. И, хуже всего, он взмывал и брыкался хуже лошади с протухшими мозгами.

С лодками я был знаком, поскольку в своё время в банде Декина проплыл немало рек, как узких, так и широких, с коварными течениями, способными в считаные секунды утопить человека. Но я быстро понял, что море — это не река. Три дня после выхода из порта Фаринсаль тошнота едва отпускала меня от силы на пару минут. Приходилось заталкивать в себя еду, а её тут же выталкивало обратно. Спать удавалось лишь короткими промежутками между беготнёй посреди вонючего содержимого трюма. В этот когг, который носил совершенно неподходящее название «Милостивая Дева» запихнули сорок человек из нашей роты, а остальные плыли следом на семи кораблях, составлявших то, что, по всей видимости, называлось Северным Флотом Короны.

Цель нашего северного похода не объяснялась до тех пор, пока, спустя шесть дней после ухода с Поля Предателей, просящие не построили нас у пристани Фаринсаля. Во время похода на север наши ряды удивительно пополнились — настолько, что теперь нас стало наполовину больше, чем в походе от Каллинтора. Некоторые были злодеями, набранными из различных герцогских тюрем на пути, но большинство рекрутов пришло добровольно — бросить свои деревеньки и городки их побудила растущая легенда о Помазанной Леди.

Эти представляли собой любопытную разношёрстную компанию из безусых юнцов и керлов постарше, распалённых одной ревностной верой в Ковенант, и потому нам, более искушённым душам, было с ними нелегко. Когда Эвадина остановила своего серого скакуна на пристани, эти новички уставились на неё так, словно она только что выехала из Божьих Порталов. Я видел, что столь явное благоговение этих новых рекрутов нелёгким бременем легло на её плечи. И хотя до нас дошли слухи, что Совет светящих повысил её в духовном сане с причастника до стремящегося, она по-прежнему избегала любых титулов помимо капитана.

— Совет Ковенанта и король решили удостоить нас особой чести, — провозгласила она без тени иронии. — Ибо нам надлежит погасить последние остатки нечестивого Восстания Самозванца. К северу расположен Фьордгельд и порт Ольверсаль — до недавних пор оплот узурпатора, переданный ему безбожным герцогом Хьюльвиком, который справедливо повержен и ныне лежит под Полем Предателей. До нас дошла весть, что верные горожане Ольверсаля одолели вероломных лордов и заново присягнули на верность королю Томасу. Они направили Короне петицию с просьбой о защите против банд злодеев, которые до сих пор остаются в диких землях и вынашивают планы вернуть украденную добычу. Мы — ответ короля.

На это все радостно закричали, хотя тон Эвадины не содержал в себе никаких призывов. Такие спонтанные выкрики во время её вечерних проповедей стали уже типичными — в ответ на её уроки восхищённая толпа издавала крики одобрения, иногда переходящие в открытое обожание. Мне это казалось удивительным, потому что — по крайней мере, на мой слух — её проповеди после битвы стали звучать менее зажигательно и более задумчиво.

В тот день в порту я видел, как на её челе промелькнуло усталое раздражение, прежде чем она спокойно улыбнулась и подняла руку, требуя тишины.

— Фьордгельд — не ваш дом, — сказала она. — Многие обычаи, которые вы там встретите, покажутся вам странными. Помните, что в Ольверсале традиционна открытая демонстрация образов аскарлийских богов, и это не является там проявлением ереси. Следовательно, применение стриктур на этот счёт не требуется. Однако присягнувшие там делу Самозванца действительно поступали так в надежде вытеснить Ковенант древними и злобными ересями. По этой причине нашу роту и выбрали для этой задачи. Мы будем охранять права короля Томаса на его собственность и восстановим Ковенант, где бы он ни был нарушен.

Раздалось ещё больше криков, на лбу Эвадины появилась очередная складка тревоги, и она развернулась, кивнув Суэйну.

— Разойтись по отрядам! — крикнула она. — Готовьтесь грузиться по приказу. И осторожнее на трапах, пьяницы кривоногие! Никто не станет вылавливать вас из бухты, если упадёте.

— Попробуй, — сказал Уилхем, подходя к Тории и протягивая ей маленькую фляжку. Мы стояли на корме, где качка казалась не такой сильной, хотя, конечно, такими заблуждениями мы лишь себя успокаивали. Уилхем, как и Тория, похоже, от морской болезни не страдал. Хотя, если её иммунитет происходил от долгого знакомства с мореплаванием в прошлом, то у него, как я подозревал, дело было в обильных возлияниях спиртного, которое он при любой возможности заливал в глотку.

— Что там? — спросила Тория, открыв пробку и нюхая содержимое.

— Бренди, ром и… — Уилхем пожал плечами, — … что-то ещё. Пахнет мерзко, зато приятно согревает. Выменял четверть бочонка у одного моряка в обмен на кинжал. К сожалению, это всё, что осталось. Но если хочешь, допивай, дорогая. Не допущу, чтобы судачили, будто я скупой пьяница.

Тория сделала глоток, причмокнула губами и снова отхлебнула.

— Пила я и намного хуже, — сказала она, передавая фляжку мне. К несчастью, одного глотка кислого содержимого хватило, чтобы я снова сложился пополам над поручнем.

— Итак, милорд, — выдохнул я парой секунд спустя, вытирая рот рукавом, и осоловело посмотрел на аристократа, — не хотите ли просветить нас насчёт истинных причин этой экспедиции?

Уилхем устало посмотрел на меня.

— Когда ты перестанешь меня так называть?

— Хоть ты и лишён наследства и титулов, но, — я бледно улыбнулся, — твоё благородство всё равно просвечивает.

Действительно, в глазах Короны он больше не являлся лордом. На марше до нас дошли сведения, что король отменил эдикт, из-за которого убили столько пленных на Поле Предателей. Резня не ограничилась полем боя и продолжалась ещё несколько дней, поскольку мстительные рыцари забредали весьма далеко в поисках сбежавших бунтовщиков. Я заключил, что королевское милосердие стало результатом петиций от знатных отцов, пожелавших спасти шеи глупых сыновей или остановить сокращение керлов, необходимых для работ на неубранных полях. В любом случае, над Уилхемом больше не висела угроза немедленной утраты жизни, хотя его статус предателя подразумевал потерю титула и наказание в виде службы в роте Ковенанта. Он более не говорил о своём возлюбленном Истинном Короле и не выражал никаких сомнений касательно недавно принесённой клятвы сражаться с ним, если понадобится. Если он на самом деле смирился со своей судьбой, то это было угрюмое, пьяное смирение, и я сомневался, что оно продлится долго, если будет подвергнуто какому-либо испытанию.

— Ты разговариваешь с ней больше всех, — добавил я и скривился, сглотнув желчь. — И твоё понимание глубже, потому что ты судишь с точки зрения аристократа.

Мою страсть к информации подогревало то, что прорехи в ней нужно было восполнять у просящих или у самой Эвадины. Как ротный писарь, я каждые несколько дней проводил с ней некоторое время. И хотя она поручила мне переписать свиток, данный ей сэром Алтусом, из документа не открылось почти ничего помимо того, что она сказала роте в Фаринсале. А ещё я заметил, что теперь она смотрит на меня с холодцой, с ледяной молчаливостью, которая, откровенно говоря, меня несколько расстраивала. Разве не спас я её помазанную задницу?

Уилхем закатил глаза, принимая назад фляжку у Тории, а потом осушил её несколькими короткими глотками.

— Думаю, ты помнишь королевского посланника?

— Сэр Алтус Левалль, — проговорил я, отчего Уилхем удивлённо приподнял бровь.

— Ты его знаешь?

— Только по репутации. Он доставил письмо, из-за которого мы здесь. А ещё я помню, как он сказал нечто такое, отчего наш возлюбленный сержант-просящий сильно взвился.

— Да уж. Понимаешь, это задание — скорее изгнание, чем королевское поручение. После Поля Предателей слава нашего капитана вспыхнула, словно падающая звезда, заслоняя даже известность короля, хотя, как говорят, в бой он вступил довольно храбро, когда пришло время. Впрочем, думаю, кто угодно проявит отвагу, если сражается в тени сэра Элберта Болдри. Но, всё по-честному, и по всем правилам это была победа короля, хотя, слушая простолюдинов, такого не скажешь. Томас по всем отзывам доброжелательный человек, которого не страшит угроза его гордости, но его семья и советники не из таких.

Важно помнить, что король Томас — второй сын всеми любимого отца, Матиса Четвёртого, сильного и мудрого. Все считали, что его перворождённый сын однажды станет Артином Пятым. К сожалению, лошадь принца считала иначе, и Артину было суждено стать Артином Свернувшим Шею, оставив Альбермайн с наследником, который едва оторвался от груди кормилицы. Король Матис породил его поздно, от своей второй, куда более молодой королевы. Справедливости ради, Томас неплохо справился с этим вызовом — как говорят, благодаря наставничеству своего защитника, сэра Элберта Болдри, и мудрым советам старшей сестры, принцессы Леаноры. Но его правление вечно преследует знание, что он младший сын куда более могучего отца.

А потому семейство Алгатинетов и их многочисленные лизоблюды зорко следят за любой угрозой власти Томаса. Растущая известность триумфатора Поля Предателей, воительницы, помазанной, по слухам, аж благодатью Серафилей, несомненно, распалила их страхи. И кто скажет, что они неправы. В конце концов, власть — штука хрупкая.

— Они отправили роту Ковенанта в Фьордгельд, чтобы убрать её с дороги, — сказал я.

— Умно, — прокомментировала Тория, шмыгнув носом. — Гляньте на всех этих набожных дурачков, которые бросились к её ногам во время марша на север. Ещё несколько месяцев, и у нас была бы армия, а не рота.

— Но это ведь ещё не всё? — спросил я Уилхема. — Что так задело сержанта, отчего он потянулся за мечом?

— Слухи, — сказал Уилхем. Он замолчал, перевернул фляжку над открытым ртом, выливая туда последние капли. — Она сражалась с Самозванцем, а он всё ещё жив, по крайней мере, никто не видел его трупа. При дворе шепчутся, что может побег и не был случайным.

— Это чепуха. — Я с отвращением покачал головой. — Неуклюжая попытка поставить её репутацию под сомнение.

— Неуклюжая? Конечно, но даже кривая стрела может выбить глаз. Нашего Помазанного Капитана отправляют не просто в изгнание, а на испытание. Ольверсаль известен как гнездо постоянно враждующих торговых семейств и сочувствующих аскарлийцам. И весь Фьордгельд тоже. Герцога Хьюльвика называют предателем, но на самом деле он был одним из пяти претендентов на герцогство, причём, все остальные до сих пор дышат, и можно поспорить, что теперь, когда он мёртв, им ещё сильнее хочется добиться своей цели. Ольверсаль — крупнейший порт гельда, и давно считается опорой, на которой всё герцогство стоит или падает. Не дать ему погрузиться в хаос будет непросто. Удержать его для короля станет триумфом. Но если Помазанному Капитану это удастся, кто тогда сможет подвергать сомнению её преданность?

— Так значит, Ольверсаль это дыра? — поинтересовалась Тория. — Я-то надеялась, он богат, в смысле, хотя бы по части таверн и нормальной выпивки.

«В смысле, по части карманов и сундуков торговцев», предположил я, но не вслух сказал, хотя и сомневался, что Уилхему не насрать на наши криминальные наклонности.

— На самом деле, дорогая моя, — сказал Уилхем, — его часто называют Жемчужиной гельда. Понимаешь, он очень старый, и много раз переходил из рук в руки между разными лордами и королями. Им правили сёстры-королевы Аскарлии за три столетия до того, как прадед короля Томаса вырвал его из их лап. Там много архитектуры, на которую стоит посмотреть, если тебе это интересно. Некоторые здания, говорят, стоят ещё со времён до Бича. Должен сказать, библиотека там особенно интересна. Хранилище книг под её крышей весьма примечательно. А ещё статуи аскарлийских богов, вырубленные в основании горы Хальтир, хотя лучше, чтобы просящие не видели, как ты на них любуешься.

— Там есть библиотека? — спросил я.

— Да, битком набитая всевозможными древними книгами. Странные они, жители Фьордгельда. За убийство человека выпорют, но не повесят, если тот заплатит семье жертвы виру за кровь. Но если человек осквернит книгу, его привяжут к дереву, вскроют живот на корм воронам, и никакие виры его уже не спасут.

Он снова перевернул флягу, и его лоб сморщился от досады, когда на язык не упало ни капли. Его взгляд стал озабоченным, ищущим, по которому становилось ясно, что его жажда вернулась. Я понял, что трезвым Уилхем мне не нравится — слишком мало болтает.

Ухмыльнувшись, я положил руку ему на плечо и повёл его с кормы:

— А может, найдём того моряка? У меня тут есть пара шеков. А потом расскажешь об этой библиотеке.

Порт Ольверсаль располагался на северном берегу бухты, известной как фьорд Эйрика, как раз там, где канал сужался, но оставался достаточно глубоким для кораблей. Сам порт представлял собой плотную массу конструкций, граничащих с основанием громадной гранитной плиты, той самой горы Хальтир, о которой говорил Уилхем. В своём сером, отвесном величии она вздымалась, по меньшей мере, на тысячу футов. По южной стороне горы змеилась одна узкая дорога — единственный въезд в порт по суше. Она же объясняла, почему у города не было защитных стен, поскольку лишь командир-самоубийца стал бы атаковать по таким узким подступам, а гавань была слишком маленькой для вторжения с моря.

— А тебе всё это солдатское говно и правда нравится, да? — прокомментировала Тория, когда я высказал эти военные соображения.

— В любой профессии надо заниматься самообразованием, — ответил я. — Хоть выбирал ты её, хоть нет.

Осматривая приближающийся город, я был поражён новизной места, которое настолько отличалось от всего в Шейвинской Марке. Парад ветряных мельниц, выше любой из всех, что я видел в южных землях, венчал высокую дамбу, которая изгибалась от гавани до самого северного края горы. Благодаря нетрезвым урокам Уилхема я знал, что они и гавань — источники богатства порта. Во Фьордгельде хватало рыбных мест и выпасов для коз и овец, но было мало возможностей растить зерновые, особенно пшеницу. Зерно привозили на кораблях, а потом здесь мололи и увозили на телегах в деревни и города, где за муку платили шерстью. А ею в свою очередь заполняли трюмы кораблей, которую потом скармливали ткацким станкам южных герцогств. Это плодотворное положение обеспечивало Ольверсалю долголетие, но кроме того, ещё и статус трофея, за который будут бесконечно сражаться.

Однако не мельницы привлекли моё внимание, а мешанина крыш и башен позади них, и особенно большое прямоугольное строение со скошенной крышей. Библиотека короля Эйрика — по всей видимости, какого-то давно умершего героя гельдерских легенд. Она была вторым по размерам зданием в порту после намного более современного и значительно более высокого шпиля, отмечавшего Святилище мученика Атиля.

— Думаешь, найдёшь его здесь? — тихо и осторожно спросила Тория, избегая слов «сокровище» и «Лаклан». — В смысле, знание о том, как его найти?

«И много чего ещё», подумал я, чувствуя под курткой тяжесть тома Ведьмы в Мешке. Я спрятал его в кожаную сумку и крепко привязал к себе, подальше от осуждающих глаз просящих и в безопасности от пагубных воздействий дождя и ветра. По правде говоря, к своему стыду, я оберегал каэритскую книгу даже сильнее, чем завещание Сильды.

— Уилхем говорит, что она укомплектована даже лучше, чем библиотека Ковенанта в Атильторе, — прошептал я в ответ. Мы толпились вместе с остальным отрядом на передней палубе, рядом с просящей Офилой, и лучше бы важные разговоры не долетели до её слишком чутких ушей.

— А когда ты его найдёшь? — тихий голос Тории, был перегружен смыслом.

Я обнадёживающе улыбнулся:

— Тогда настанет время нам отправиться на поиски нашей справедливой награды.

— Несмотря на другие обязательства? — она многозначительно глянула на Эвадину. Капитан стояла на носу корабля в своих прекрасных доспехах без украшений, намереваясь, как я понял, произвести нужное впечатление, когда будем высаживаться. Глядя, как ветер тёмным пламенем развевает её волосы, как спокойно и бесстрастно её лицо, несмотря на брызги солёной воды, которые порывы ветра поднимали от моря, я не сомневался, что именно этот миг выбрали бы будущие иллюстраторы и художники, когда придёт время обессмертить Помазанного Капитана. Я знал, что сегодня стал свидетелем истории, зарю новой главы в её рассказе, ибо здесь она найдёт триумф и славу, или же поражение и позор. А может быть даже и смерть. Несмотря на недавнюю холодность ко мне, желание следить за её эпопеей оставалось сильным, и оно принуждало стать частью чего-то большего, чего-то неоспоримо важного. Но это была её история, а не моя.

— Несмотря ни на что, — сказал я, отводя взгляд от капитана, что оказалось непросто.

На пристани роту встречала группа из дюжины хорошо одетых людей и полсотни воинов в серо-серебристых и тёмно-синих ливреях. Я решил, что эти цвета определяют их как солдат герцога Фьордгельда, кто бы это сейчас ни был. Хорошо одетых гражданских возглавлял высокий широкоплечий мужчина с длинными пепельно-белыми волосами и такой же бородой. От улыбки, которой он одарил спускавшуюся по сходням Эвадину, всё очарование Уилхема стало казаться маленькой свечкой в сравнении с ревущим пламенем.

— Миледи, добро пожаловать! Неужели вы и есть Помазанный Капитан? — кланяясь, он громко, душевно рассмеялся, и ему вторили остальные местные светила, выстроившиеся позади него. — Я старейшина Маритц Фольваст, — прогремел светловолосый, не ожидая ответа, — самый верный слуга доброго короля Томаса, приветствую вас в Ольверсале.

Эвадина, скупо улыбнувшись, вернула поклон.

— Капитан-стремящаяся Эвадина Курлайн, милорд старейшина.

— Я не лорд, миледи, — снова рассмеявшись, ответил Фольваст. — Всего лишь скромный торговец, которого мои товарищи-горожане призвали на правление в эти неспокойные времена.

— Это уже не так, милорд. — Эвадина продемонстрировала мою копию свитка сэра Алтуса. — Наш милосерднейший король, признавая ваши неусыпные и отважные усилия по утверждению его справедливых прав на это герцогство, именует вас сэром Маритцем Фольвастом, рыцарем королевства и защитником фьорда Мид. Здесь вы найдёте соответствующие списки предоставленных полномочий и земель. Я прибыла с королевским указом предоставить свою роту на защиту этого порта и его людей.

По моему опыту, любой человек, называющий себя скромным, неизменно оказывается прямой противоположностью, что и продемонстрировал новопосвящённый рыцарь, взяв свиток из рук Эвадины. Он удержался и не выхватил его, но развернул весьма быстро. Его глаза изучали содержимое с выражением, которое я отлично знал: яркая, узконаправленная сосредоточенность, присущая поистине жадным людям.

— Это огромная честь для меня, — сказал он Эвадине, похвально пытаясь изобразить, будто у него перехватило дух. — Да направят меня мученики на верный путь, чтобы я приносил пользу. А теперь, — Фольваст выпрямился и протянул руку в сторону остальных присутствующих гражданских, — позвольте мне представить своих товарищей, верных старейшин, а затем мы отправимся в зал Торгового Совета, где в честь вашего прибытия готов великолепный пир…

— У меня нет времени пировать, милорд, — оборвала его Эвадина вежливым, но твёрдым тоном. — И никаких представлений. Это может подождать до тех пор, пока я не проведу тщательную инспекцию защитных сооружений порта и не проверю размещение моей роты. Полагаю, подходящее помещение уже подготовлено?

Я увидел, как лицо старейшины дёрнулось от укола признания высшей власти, что для человека его характера всегда нелегко. Но он быстро оправился, опять добродушно рассмеялся и снова поклонился.

— Разумеется, капитан. Как и подобает истинному мечу Ковенанта, да? В Святилище мученика Атиля более чем достаточно места для ваших прекрасных солдат, поскольку большинство священников сбежало с началом недавних волнений. На самом деле для охраны реликвий святилища, остались только один просящий и несколько простолюдинов.

Лицо Эвадины потемнело.

— Очень плохо. И это не останется неотмеченным в докладе Совету светящих. А что с защитными сооружениями?

Фольваст снова рассмеялся, на этот раз не так добродушно, зато искренне и весело.

— Разумеется. Мы осмотрим их сейчас же, если пожелаете. Хотя, должен предупредить, смотреть там особо не на что.

Местные называли её Привратной Стеной — толстая, прочная конструкция из гранитных блоков, высотой в сорок футов и, может, в сто пятьдесят шагов длиной, тянулась от отвесного утёса у основания горы Хальтир до скалистого побережья. По всему верху стены тянулись зубцы и бойницы по обе стороны от дозорной башни над единственными воротами. Створы ворот были сделаны из древнего дуба, усиленного железными скобами, и ещё защищались толстой железной решёткой, которую можно было при необходимости поднимать или опускать. За ней изгибалась дорога, уходя в туман, спускавшийся из фьорда. Пока мы со старейшиной осматривали скудный список защитных сооружений, в ворота заехало несколько телег, но не так много, как можно было ожидать в таком порту, известном своей загруженностью.

— Сто восемьдесят шесть лет назад, — с явной гордостью сказал Фольваст Эвадине. — Именно тогда в последний раз какой-то глупец попробовал взять эту стену приступом. Изгой и бандит, который называл себя королём. Его армия, какая уж она была, очень скоро разбежалась, а его голова торчала на пике над башней больше года, пока совсем не сгнила.

— Слишком толстая и крепкая даже для самой мощной осадной машины, — прокомментировал Суэйн, одобрительно проводя рукой по старому граниту зубца, а потом кивнул на дорогу: — А там, где можно подняться на стену, места хватит только на одну роту за раз. Пять сотен солдат смогут задержать здесь вдесятеро большее войско.

— Что поднимает важный вопрос, милорд, — сказала Эвадина, поворачиваясь к старейшине. — Какова точно численность нашего противника?

— Боюсь, с какой-либо точностью сказать невозможно. — Фольваст, извиняясь, пожал внушительными плечами. — Герцогские подразделения в лучшие годы составляли около тысячи воинов, но они распались в соответствии со своими симпатиями и кровными узами, как только мы захватили порт для Короны. Когда сражение закончилось, мы насчитали на улицах около сотни мертвецов. Остальные сбежали с предателями, которые продались, как шлюхи, Самозванцу, Бич их побери. Сейчас у нас осталось около трёх сотен верных солдат.

Эвадина перевела взгляд на меня, получив в ответ едва заметное покачивание головой. В соответствии с её инструкциями, полученными перед сходом с корабля, во время нашего путешествия по докам и по улицам я вёл тщательный подсчёт всех людей с оружием, пока мы не добрались до стены. Выглядывая солдат, я так же видел множество угрюмых и обиженных лиц, хотя выглядели они подавленно и старались не встречаться взглядом со старейшиной. А ещё я отмечал множество сгоревших домов и лавок — видимо, ставших жертвами недавнего вандализма. Ольверсаль явно представлял из себя неспокойное место. По моим подсчётам, число тех, кого можно было бы назвать солдатами, составляло примерно сто восемь, и потому маловероятно, что численность городского гарнизона была хоть сколько-нибудь близка к озвученной Фольвастом. Быть может, его верноподданнический переворот вовсе не был таким популярным среди герцогских солдат, как он утверждал.

— У наших врагов, несомненно, больше людей, — продолжал он. — Лорды бунтовщиков все старой крови, с крепкими семейными связями среди людей в глубине гельда. Многие из них отправились в обречённый поход Самозванца на юг, но далеко не все.

— Но всё же, ясности об их силах нет? — настаивала Эвадина. — Велась ли хотя бы разведка, чтобы уточнить их расположение?

— Любые патрули, которые осмелятся отправиться на несколько миль за эту стену, скорее всего никогда не вернутся. — Он указал на одинокую телегу, ехавшую к воротам. — Видите, какой скудной стала наша торговля. Те торговцы шерстью, которые продолжают возить её нам, сильно рискуют. Бунтовщики нападают на дорогах, и мало кто из нас знает, где в диких землях они устраивают свои логова. Мои люди знают море и побережье. А вот в глубине гельда — совсем другое дело.

— Как удачно тогда, что в моей роте есть человек, обладающий таким знанием. — Губы Эвадины изогнулись в лёгкой улыбке, и она обернулась на Уилхема. — Не так ли, рядовой Дорнмал?

А я-то ещё удивлялся, почему она приказала ему сопровождать нас в этой инспекции. Теперь, когда Уилхем едва заметно улыбнулся в ответ, стало ясно.

— Прошло немало лет, капитан, — сказал он. — Но, думаю, я знаю гельд, как только может знать южанин.

— Понимаете, мать рядового Дорнмала родом из центральной части гельда. — Объяснила Эвадина Фольвасту. — Он большую часть юности провёл здесь, пока семейные обязанности не позвали его назад в герцогство. Он проведёт разведку. — Её улыбка померкла, когда она обернулась ко мне, и я тут же предугадал её следующий приказ, отчего у меня удручающе скрутило живот: — И наш писарь составит ему компанию, раз уж у него в наших рядах самый острый глаз на числа.

Она смотрела мне в глаза чуть дольше, чем мне казалось необходимым, и с лица её пропала всякая весёлость. Я догадывался, что это какая-то форма наказания, только никак не мог определить преступление, достойное такой кары. Ей определённо не понравилось, когда я позвал роту прикрыть её от рыцарей Алтуса, тут всё было ясно. Но если это и объясняло её недавние настроения, неужели этого хватило, чтобы вот так рисковать моей шкурой? Это выглядело дурной наградой за её спасение. Или как раз то, что я спас её жизнь, и лежит в основе её отношения — как чувство обиды за тяжкий долг?

— Думаю, у вас есть подходящие лошади? — спросила Эвадина у Фольваста. — Быстрые, но крепкие?

— Моя личная конюшня в вашем распоряжении, капитан, — заверил он её, склонив голову.

— Великолепно. — Она снова повернулась к нам с Уилхемом. — Выезжайте, как только сможете, да не теряйте времени. Мне нужно знать, с чем мы тут имеем дело.

— Разрешите обратиться, капитан, — заговорил я, когда она уже отворачивалась, и получил суровый взгляд, от которого в горле запершило. — Я… не умею ездить на лошади. Во всяком случае, хоть сколько-нибудь хорошо.

Она поджала губы, а потом кивнула Уилхему:

— Рядовой Дорнмал научит. Вряд ли это займёт больше пары дней. Потом выдвигайтесь. — Она прищурила глаза и заговорила ещё суровее: — Или хочешь подождать и найти каэритскую ведьму, чтобы она прочитала защитное заклинание?

Едкий тон, которым она выделила слово «ведьму» заставил меня сдержать дальнейшие возражения и покорно опустить голову. Вот, значит, в чём дело. Чей-то излишне пытливый глаз заметил нас в лагере Ведьмы в Мешке. Или просящий Делрик верно вычислил настоящую причину выздоровления Брюера.

— За дело, — отрезала она, дёрнула головой в сторону лестницы, а потом снова повернулась к старейшине. — А теперь, милорд, с вашего разрешения, я должна проинспектировать гарнизон. Затем мы направимся на склады.

Уилхем сказал, что выбрал мне охотничью лошадь, хотя на мой неопытный взгляд по размерам он ничуть не уступал боевому коню. Красивый чёрный зверь со спокойным характером, если верить экспертному мнению Уилхема, хотя конь так и норовил сбросить меня при любой возможности.

— Слишком сильно натягиваешь уздечку, — сказал Уилхем после одной особенно болезненной встречей с землёй. Мои уроки верховой езды проходили в загончике у конюшен старейшины Фольваста. Я не удивился, узнав, что у него самый большой дом в Ольверсале, стоявший настолько близко к центру города, как только позволяли святилище и библиотека. Это было новое сооружение из красного кирпича, а не из добываемого здесь гранита, и каждый кирпич везли сюда за немалую цену, если верить пожилому конюху.

— В этом городе есть старая поговорка, — сказал он нам, заговорщически подмигнул, и его сильно морщинистое лицо сморщилось ещё сильнее. — Ни один Фольваст не потратит шека там, где можно потратить соверен.

— Ослабь хватку, — добавил Уилхем, когда я поднялся на ноги. — Тебе бы не понравилось, если бы кто-то постоянно тянул верёвку, которая продёрнута у тебя во рту, вот и ему не нравится. И попытайся расслабиться. Ты слишком напряжён. Он из-за этого нервничает.

— Не все выросли в замке с наставниками рыцарских искусств, — проворчал я.

Когда я забрался в седло, жеребец, которого конюх назвал Карник, в честь аскарлийского бога охоты, покорно фыркнул. За два дня тренировок я научился пускать его шагом туда-сюда по загону. Падение стало результатом моей первой попытки ехать рысью.

— Мой наставник тебе бы не понравился, — сказал мне Уилхем. Из-за красноты в глазах он выглядел как человек, страдающий от последствий ночи пьянства, а то, как он шевелил губами, говорило о том, как сильно ему хочется ещё. Спиртное его явно захватило, и я подумал, что наше задание может быть попыткой Эвадины избавить его от этой нездоровой привычки, хотя бы ненадолго.

— Редмайн, так его звали, — продолжал он, и, судя по выражению лица, на него нахлынули ностальгические воспоминания. — Он был слишком низкорождённым даже для того, чтобы заслужить титул, но провёл полжизни на войне и турнирах, а остальную половину учил всему, что знал, начинающих щенков, как он называл своих учеников. Если ты у него на глазах падал с лошади, то тебя секли розгами, а задницу окунали в солёную воду. Хуже, если ронял меч.

— Твой отец позволял простолюдину тебя бить?

— Разумеется. Именно так это и происходит. Рыцарями становятся, мастер Писарь, а не рождаются. Задницу моего отца в детстве секли не раз, так зачем щадить мою? Пойдём. — Он развернул свою лошадь, демонстрируя, как я сейчас понимал, завидное мастерство, поскольку животное словно танцевало от его прикосновения. — Попробуем ещё раз.

Всего потребовалось пять дней мучительных уроков, прежде чем меня можно было счесть способным ехать на лошади хоть сколько-нибудь долго. Несколько успокаивало терпение Эвадины, позволившей так долго продолжать уроки, поскольку это значило, что она не хотела, чтобы я сгинул в диких землях гельда. Однако её отношение ко мне оставалось вежливо-властным, и мне дозволялось находиться в её присутствии ровно столько времени, сколько требовалось на внесение нужных записей в ротные журналы. Поначалу я переносил её холодность дружелюбно и лишь усерднее занимался писарскими обязанностями. Но дни шли за днями, а её настроение не теплело, и во мне невольно разрасталось чувство обиды. Теперь наши счёты сведены, так что же я ей должен?

Вдобавок к основам верховой езды Уилхем ещё взялся обучать меня рыцарским приёмам сражения.

— Алебардой с седла не помашешь, — сказал он, бросив мне меч в ножнах, который, как я видел, просящая Офила носила на спине после Поля Предателей. Наши боевые священники не обшаривали трупы в поисках монет или ценностей, но их сдержанность не распространялась на упавшее оружие. По неизвестным мне причинам она, видимо, согласилась расстаться со своим трофеем, что меня удивило, потому что даже я видел, насколько это хороший клинок.

— Я в жизни мечом не пользовался, — сказал я Уилхему, с восхищением, но и с сомнением бросив взгляд на клинок, который я вытащил из ножен. Металл был чистым и по большей части блестящим, хотя тут и там встречались мутные участки, а на лезвии — неровности от попыток сточить последствия битвы. Невезучий благородный владелец явно был человеком опытным, и к тому же богатым.

— Оно и к лучшему, — ответил Уилхем. — Значит, не придётся избавлять тебя от вредных привычек.

И вот, каждый день перед тем, как забраться в седло, он обучал меня владению мечом, и это оказалось сложнее, чем я ожидал. Я быстро понял, что меч — это больше, чем просто удлинённый тесак. Чтобы хорошо им биться, требовалось одновременно искусство и физическая сила, а не ярость и напор, которые так хорошо послужили мне в моей единственной битве. Немалая часть моего начального обучения ушла на выработку особого соответствия мышц и сухожилий, необходимого, чтобы им размахивать — для этого я пытался повторить различные удары, которые показывал Уилхем. Тут стала очевидной причина атлетичности его фигуры, когда он будто бы без усилий и плавно несколько раз элегантно взмахнул своим мечом. Я же от попыток повторить только вспотел, и мои мышцы заныли.

— В седле держи его одной рукой, а на земле — двумя. И никогда не забывай о важности толстой рукавицы. — Уилхем проиллюстрировал свои слова, выставив меч горизонтально напротив груди — одной рукой в кольчужной рукавице держа за рукоять, а другой сжимая клинок. — А вот так меч становится дубинкой. — Он выставил одну ногу и поднял клинок над головой. — А теперь копьё. — Он сместил ноги и продемонстрировал удар, остановив острие в дюйме от моего лица. — А потом булава. — Шагнув вперёд, он поднял оружие и крутанул — медный цилиндр навершия замер прямо перед тем, как размозжить мою челюсть.

Он улыбнулся, когда я дёрнулся и отступил назад.

— Попробуй. А потом посмотрим, сможешь ли вытащить его, сидя в седле.

Из-за тренировок по верховой езде и владению мечом мне лишь за день до нашего отъезда удалось пойти в библиотеку короля Эйрика, только чтобы получить отказ в доступе к тамошним сокровищам.

— Тебе здесь не место, южанин, — сказал мне самый крупный из двух охранников на входе. Они с напарником разительно отличались от остальных солдат в этом городе тем, что оба были прилично одеты и хорошо вооружены. Ливреи у них тоже были не такими, как у герцогских воинов, и включали в себя белую перевязь, расшитую угловатым шрифтом, который украшал здесь так много зданий и статуй. Они держались настороже, и один взгляд на суровые, решительные лица сказал мне, что любые попытки подкупа будут бессмысленными. Похоже, этот город серьёзно относился к защите своих книг.

— Здесь пропускают только горожан с хорошей репутацией и учёных с пропуском, подписанным советом старейшин, — сказал мне крупный охранник в ответ на вежливый вопрос, почему я не могу войти. Он прищурился и подозрительно нахмурился. — Ты ведь учёный?

— Писарь, — ответил я. — Из роты капитан-стремящейся Эвадины Курлайн, если точнее.

Он чуть смягчился, но только совсем чуть-чуть.

— Всё равно, войти нельзя, — сказал он, многозначительно положив руку на меч. — А теперь уходи, и в будущем держись окрестностей святилища. Не все такие добрые, как мы.

Я не из тех, кто преследует безнадёжные цели, а потому вежливо склонил голову, развернулся и спустился по широким ступенькам, ведущим к дверям библиотеки. Либо строителей не заботили удобные пропорции, либо эту лестницу породила эпоха, когда люди были значительно выше, поскольку требовалось хорошенько сосредоточиться, чтобы пройти по ступеням, не грохнувшись на задницу. Я настолько сконцентрировался на успешном спуске, что не заметил, как рядом остановилась стройная фигура.

— А я-то думала, тебе нет дела до старых слов на старой бумаге.

Я остановился, повернулся и увидел юную женщину со светлыми волнистыми волосами, типичными для большинства здешних женщин. Её пронзительно-синие глаза, смотревшие на меня, сияли весельем и узнаванием. Она была в простом коричневом платье под серой шалью, но, как и охранники библиотеки, носила белую перевязь на груди.

— Вижу, ты обманул палача, — продолжала она. — А теперь ты последователь Помазанного Капитана. Удивительная судьба для того, кто однажды насмехался над верованиями наивной девочки.

Упоминание палача и блеск весёлой укоризны в её глазах нужным воспоминанием развеял мою озадаченность. Та ночь в лесу, после того, как Декин убил мечом аскарлийца, та ночь, когда я встал между Эрчелом и его жертвой.

— Беррин, — сказал я.

— Значит, помнишь. — Её улыбка расплылась ещё шире. Она спустилась на одну огромную ступеньку ниже и подошла ко мне, глядя мне в лицо. — Ты не совсем такой, каким я помню. Твой нос, кажется, был тогда намного прямее.

— Это так. — Я формально поклонился. — Элвин Писарь из роты Ковенанта.

— Писарь и солдат? Ты и тогда был странным, а сейчас, похоже, стал ещё страннее. А что сталось с вашим вожаком — с тем бородатым здоровяком? Мне всегда казалось, что я о нём ещё услышу.

«Его звали Декин. И я смотрел, как он умер за свои амбиции».

— Среди живых его уже нет, — сказал я. — А его легенда в каком-то роде продолжает ходить на юге.

Она вежливо шевельнула плечами.

— Скейнвельд тоже получил славу, о которой мечтал, когда мы вернулись в гельд. Мои прежние товарищи сочинили отличную историю о его храбрости и смерти от южного чудища. А меня от этого стало тошнить. И когда они начали последнее восстание, я не захотела в нём участвовать.

— Значит, больше никаких Скард-райкенов? — спросил я. — Никаких альтваров?

— В жизни наступает такой момент, когда нужно отбросить детские представления, или придётся жить дураком. Ну, или тебя привяжут к булыжнику и сбросят во фьорд, где нынче и лежат Скард-райкены.

Она помолчала, обернувшись на вход в библиотеку.

— Сказали отвалить, да?

— Я всего лишь бедный писарь, который хочет развить свой разум. К несчастью этой причины, видимо, недостаточно, чтобы позволить мне войти. — Я присмотрелся к её перевязи и странным письменам, вышитым на ткани. — Как я понимаю, это какой-то знак отличия?

— Лента Знаний означает, что я верный служитель совета старейшин и бесценной Библиотеки Эйрика, их самого священного сокровища. Я работаю здесь, во всяком случае в то время, когда проверяю счета разных торговцев, чтобы они наверняка платили все подати.

— Сборщик налогов? — Я снова поморщился. — В Шейвинской Марке их часто считают хуже разбойников и еретиков.

— У этой работы есть и преимущества. И к тому же, я всего лишь считаю, кто что должен. Самим сбором занимаются старейшины и их стражники. — Она снова оглянулась на двери библиотеки и подошла поближе. — Прости мне подозрения, Элвин Писарь из роты Ковенанта, но готова поспорить, что ты хочешь получить здесь куда больше, чем просто развитие своего разума.

Я скупо улыбнулся и спустился на одну ступеньку, решив, что пора уходить. Эта женщина казалась намного менее закрытой и обиженной версией юной себя, не говоря уже о её чрезвычайной привлекательности, но её талант к прозрениям оставался таким же острым, как и прежде.

— Я и так уже сильно тебя задержал…

— Я могу тебя провести. — Она наклонила голову, весело изогнув губы, а её живые немигающие глаза оценивали мою реакцию. — Если захочешь.

Я помолчал, взбалтывая в голове все свои невеликие знания о ней, и с привычной быстротой взвешивая опасность и награду. «Пока что она слишком дружелюбна. И если ей нужны монеты, то столь умная душа легко обдерёт местных торговцев в обмен на снижение податей». Итак, я не знал, чего она хочет, но то, чего хотел я, было так близко, и потому стоило рискнуть.

— Это предложение и щедрое, и приятное, — сказал я. — Но такая услуга поднимает вопрос, что ожидается взамен.

— Всего лишь честный ответ на один вопрос. — Она шагнула назад и снова улыбнулась, едва заметно кивнув головой в сторону западной стены библиотеки. — Там есть лестница, ведущая вниз к маленькой двери. Будь там час спустя после полуночного колокола.

— А твой вопрос? — спросил я, когда она стала подниматься дальше по огромным ступеням.

— Разве не очевидно? — Она рассмеялась, с натренированной лёгкостью шагая вверх. — Я хочу знать, что ты ищешь.

У Эйн была привычка петь, когда она готовила, голосом высоким, но совсем не противным. Она иногда довольно мило исполняла старые песни, вроде «Баллады о Ястребе, Гончей и Даме», но чаще пела свои сочинения, которые варьировались от мелодий без слов до загадочных стихов из фраз, соединённые лишь по той причине, что они рифмовались.

— Гельдиец топор поднял, — пела она, нарезая лук в котелок. — Ткачиха бежит от грозы. Мужчина встал в лодке, а охотник содрал шкуру со старой козы….

Она взяла на себя обязанности повара нашего отряда ещё на марше до Фаринсаля. До неё этой работой занимался я, пока общее мнение не склонилось в пользу более вкусных блюд Эйн. Её песни обычно вызывали улыбки среди публики из голодных солдат, ожидающих вечерней пищи, хотя всегда имелось одно исключение.

— Это была она, — сказала Тория, сурово нахмурив лоб и мрачно глядя на Эйн. — Если тебе интересно.

— Она? — спросил я, хотя понятия не имел, что она имела в виду.

— Она шла за нами. — Тория нахмурилась сильнее, и морщины у неё на лбу углубились. — Той ночью, когда мы отвезли Брюера к Ведьме в Мешке. Она возле Помазанного Капитана просто не может держать рот на замке. А теперь ты в дерьме и собираешься ехать в дикие земли, а она распевает песенки.

— Так я и думал. — Я сказал это таким беззаботным тоном, что Тория мрачно уставилась на меня.

— Стукачи не заслуживают второго шанса. По крайней мере, там, откуда я родом.

Я смотрел, как Эйн сбросила лук в котелок и принялась за мясо — большой поросячий бок, по надрезам на котором жир каскадом стекал в огонь и шипел. Дальше она напевала без слов, переворачивая шампур и посыпая верхнюю сторону смесью соли и шалфея. От разносившегося аромата в животах всех присутствующих одобрительно заурчало.

— Она уже лучше, чем раньше, — сказал я. — Её разум меньше занят позывами сделать… то, что она обычно делала. Разумеется, она рассказала капитану. Не будешь же ты винить верующего за то, что он молится? — Видя, что черты лица Тории ничуть не смягчились, я добавил: — Оставь её. Я серьёзно. Тория, если я вернусь с завтрашней экскурсии и увижу, что ей причинён какой-нибудь вред, то всё кончено.

Я мог бы сказать и больше, напомнить о моей слабости таить неразрешённые обиды, но похоже, хватило и угрозы окончания нашей дружбы.

— Хотела предложить только побить её, — проворчала Тория, отворачиваясь.

«Нет, не только». Вслух я этого не сказал. С Торией угасающий огонь лучше не ворошить. А ещё она указала на важный момент. Эйн, несмотря на все проблемы с головой, оставалась раздражающе наблюдательной.

— У тебя ещё осталось то, что нам продал моряк? — спросил я. — Не ром с бренди, а эликсир, который, как он сказал, успокаивает внутренности.

На самом деле в части облегчения моей морской болезни эликсир мало помогал, зато обеспечивал несколько часов блаженного сна без сновидений. Настолько крепкого, что когда я принял маленький глоток на пробу, Офиле наутро пришлось пинать меня, чтобы разбудить.

— Осталось почти всё, — сказала Тория, копаясь в сумке в поисках бутылки. — Мне не понравилось, как оно на меня действовало.

— Тогда сегодня тебе лучше поесть где-то в другом месте.

Я подождал, пока Эйн не начала петь более известную песню, «След Паромщика» — весёлый, энергичный мотив, которому все обычно начинали подпевать. В конце все засмеялись, и этого оказалось достаточно, чтобы вылить всю бутылку Тории в котелок, не привлекая ненужного внимания.

Когда все поели и повеселились, мы вернулись в свои кельи в Святилище мученика Атиля. Хотя оно по всем стандартам местной архитектуры считалось юным, но в нём было прохладно, как это бывает свойственно старым зданиям, а неприветливую в целом обстановку усиливало то, что строили его не как казармы. По большей части рота Ковенанта располагалась под сводчатой гулкой крышей главной часовни. Благодаря нашей негласной, но уже привычной роли охранников Помазанного Капитана, отряд Офилы располагался в комнатах, примыкающих к личным покоям стремящейся. Единственный, оставшийся в святилище священник — старый сутулый просящий, который, как я решил, остался, когда остальные убежали, только потому, что вряд ли пережил бы путешествие — настоял, чтобы Эвадина заняла самую большую комнату по причине старшинства в иерархии духовенства.

Я скрытно ухватил еды у соседнего отряда и лежал на своей койке, не подвергаясь воздействию сонного эликсира моряка. Тория проигнорировала мой совет и немедленно провалилась в сон, а за ней быстро отправились и остальные члены отряда. И всё равно, отсчитав минуты после полночного колокола, я тщательно убедился, что Эйн глубоко и громко спит, и только потом вышел босиком. Святилище охранялось, но, как всегда, внимание охранников было обращено наружу, и не очень сложно оказалось выскользнуть незамеченным.

Выбравшись из святилища, я нашёл тёмный уголок, где натянул сапоги. А потом быстро направился к библиотеке, держась самыми тёмными переулками, поскольку опасался встретиться с патрулями старейшин. Для человека, называвшего себя воплощением воли горожан, Фольваст явно хотел очень тщательно за ними наблюдать, особенно с наступлением темноты. За сравнительно короткое путешествие мне пришлось прятаться от трёх разных патрулей.

Отыскать нужную лестницу вниз и маленькую дверцу было несложно, хотя, дёрнув за ручку, я понял, что она закрыта. Подозревая ловушку, я пригнулся, держа руку на ноже. «Слишком дружелюбная». Однако тихий стук хорошего замка приглушил мои подозрения. Я быстро убрал клинок в ножны, и открылась дверь, за которой стояла Беррин. На её лице играла прежняя весёлая улыбка, а в глазах отражался жёлтый свет маленькой лампы.

— Ну, пошли, — приветливо прошептала она, шагнула в сторону и наклонила голову. — Не мешкай. Если тебя поймают здесь, то нам обоим вспорют животы.

Похоже, такая перспектива ещё сильнее её развеселила, и когда я забегал в тёмное помещение, с её губ слетел лёгкий смешок. Старые инстинкты заставили меня прижаться к стене коридора, а глаза разглядывали тени, которые плясали в неровном свете от лампы Беррин, пока она запирала дверь.

— Не волнуйся, — насмешливо прошептала она. — Уверяю тебя, мы совершенно одни.

— И на главном входе нет охранников? — спросил я, следуя за её силуэтом по коридору к витой лестнице.

— Двое, как и всегда. Но они привыкли, что я работаю допоздна. Я и сплю здесь частенько. Удобно, когда тебя считают усердной душой, не находишь?

В её тоне прозвучала насмешливая нотка, как в шутке, которой делятся люди одной профессии. Я уже считал Беррин опытной обманщицей, но неужели она ещё и воровка?

Я поднимался вслед за ней, и лестничный пролёт вдруг сменился вместительным пространством, в котором свет её лампы казался всего лишь угольком. Со всех сторон от пола до далёкого потолка в своём монолитном великолепии поднимались прямые, высокие тени. Беррин повела меня к ближайшему монолиту, в котором я опознал громадный стеллаж полок, и её свет блеснул на длинных рядах кожаных книжных переплётов. Посмотрев наверх, я увидел то, что поначалу показалось сложной паутиной, свитой каким-то гигантским пауком, а на самом деле было сетью лестниц и переходов, тянущихся между огромными стеллажами полок.

— Добро пожаловать в библиотеку короля Эйрика, — сказала Беррин сильно изменившимся тоном, утратившим большую часть весёлости. Она проницательно и оценивающе изучала моё увлечённое, изумлённое лицо. — Вижу, у нас есть общие интересы, — добавила она.

— Сколько? — выдохнул я. Даже в таком скудном свете ряды книг казались бесконечными.

— На самом деле точно посчитать невозможно. — Беррин чуть наклонилась, и свет лампы упал на нижний ряд ближайшего стеллажа, где я увидел древний и потрёпанный переплёт, ветхую кожу умирающей книги. — Старые книги изнашиваются, новые добавляются. Разумеется, мы копируем старые, но некоторые с годами неизбежно утрачиваются. Так происходит с любым архивом. Как и у памяти, его мера всегда угасает.

Она выпрямилась, подошла ко мне поближе и поднесла лампу к моему лицу, заставив моргнуть от неожиданности. Теперь вся её весёлость пропала, а в глазах полыхала проницательность.

— Что приводит меня к единственному вопросу, Элвин Писарь. Что ты здесь ищешь? И прошу тебя, не оскорбляй меня ложью. Если, конечно, тебе нужна моя помощь.

Я скользнул взглядом на громаду стеллажа, высившегося надо мной. Всего лишь один из множества здесь, в этом лабиринте знаний, где невозможно ориентироваться без помощи специалиста.

— Да, — прошептала Беррин, с лёгкостью читая мои мысли. — Без меня ты никогда не найдёшь это, что бы там ни было. Я лазала по этим полкам с детства. Это здесь я узнала старые тёмные легенды об альтварах, и нашу настоящую историю, а не ту чепуху, которую несут такие как старейшина Фольваст. Мои родители были торговцами, приверженцами Ковенанта, и отказались от меня, когда я связалась со Скард-райкенами, но я в любом случае их никогда не любила. Они вечно тряслись из-за денег, а я всегда жаждала знаний. Эти книги и есть мои настоящие родители, и если тебе нужна их помощь, то придётся проявить честность.

Я снова встретился с ней взглядом, зная, что с таким проницательным человеком ложь не сработает.

— Клад Лаклана, — сказал я.

Беррин моргнула, презрительно вздохнула и отступила назад. Свет лампы внезапно пропал, оставив меня в пустоте, в которой я разглядел её удаляющийся силуэт.

— Обыденнее некуда, — сказала она. — Всего лишь очередной искатель сокровищ.

— У меня есть важная причина считать, что это правда, — сказал я, спеша догнать её. — У Декина была намётка, где его найти, а он не из тех, кто гоняется за фантазиями.

— Так говорят все легковерные идиоты по всему миру. — Голос Беррин разносился громким эхом, а сама она целенаправленно шагала, ведя меня по одному проходу между стеллажами, пока не повернула в перпендикулярный. — Неужели ты вообразил, будто ты первая заблудшая душа, что приходит сюда с убеждением, будто нашёл ключ к расположению давно спрятанного сокровища? Если не клад Лаклана, то золотой топор короля Талрика. Неужели ты не думаешь, что по прошествии стольких веков такие вещи уже нашли бы, если бы их можно было найти?

— Вещи теряются. Ты сама говорила.

Она снова вздохнула и резко остановилась возле окованной железом лестницы, поднимавшейся на утёсоподобную стойку.

— Говорила. А ещё обещала тебе доступ в обмен на честный ответ на мой вопрос, что ты и сделал, каким бы разочаровывающим ни был твой ответ. Три уровня вверх, — она наклонила голову, глядя на лестницу, — двадцать шагов вправо. Все книги, карты, свитки или письма в этой библиотеке, где есть упоминание клада Лаклана. Мы ещё десятилетия назад за внушительную плату собрали их для герцога из южных земель, убеждённого, что он сможет найти прославленный клад, который ускользал от стольких людей. — Она безразлично улыбнулась мне. — Он не смог. Занимайся, Элвин Писарь. — Она поставила лампу и отвернулась, чтобы уходить. — Могу дать тебе время только до заката, так что поспеши.

Я лишь испуганно глянул на лестницу, зная, что нескольких часов будет совершенно недостаточно для содержательного поиска, а потом подхватил лампу и побежал за Беррин.

— Могу пообещать долю от найденного…

— Как обещают все обезумевшие от золота дураки, кто сюда попадает. Прости меня, но мне нужно перевести очень захватывающий случай из Первого Царства Сестёр-Королев. — Она завернула за очередной угол, а я, попытавшись пойти за ней, столкнулся с каменной опорой.

Я сдержал проклятие, потирая руку в синяках, и крикнул вслед её быстро удаляющейся тени:

— Есть кое-что ещё. — Беррин немножко замедлилась, но остановилась, лишь когда я добавил: — Думаю, тебе это покажется ещё более захватывающим.

Раздались медленные шаги Беррин, и когда она появилась из тени, на её лице была скептическая гримаса.

— И что же это может быть?

Сунув руку за пазуху, я понял, что мне приходится преодолевать приступ нежелания. Показывать книгу другому человеку казалось предательством, а ещё — опасностью. Но что мне ещё оставалось?

Она тихо присвистнула, когда я вытащил книгу из ткани, которой та была примотана к моему боку, сдерживая желание сунуть её обратно, когда Беррин брала её из моих рук. Она провела пальцами по абстрактному узору, открыла книгу и тихо усмехнулась от удовольствия, а её глаза расширились, упиваясь открывшимся текстом.

— Каэритское письмо, — прошептала она. — Архаическая форма, ничего себе. — Она перевела глаза на меня. — Откуда она у тебя?

— От ведьмы, — сказал я, не видя уже смысла обманывать. — Ты можешь её прочитать?

— Несколько символов, пару фраз. Смотри. — Она протянула мне книгу и провела пальцем по одной строчке. — «И в одной песчинке отыщешь целый мир».

Я нахмурился.

— Что это значит?

— Среди всех найденных фраз на старом каэритском эта одна из самых часто используемых. А что до её значения, то никто точно не знает, за исключением самих каэритов, конечно, которые всегда демонстрировали сильную неприязнь к посещавшим их учёным. Те же, кто путешествуют за пределами своих пустошей, уж точно держат рот на замке, если только у тебя нет монет на заколдованные безделушки.

Беррин захлопнула книгу и вернула её мне в руки, а её улыбка полностью вернулась. Теперь она стала даже намного теплее, менее весёлой, но освещённой чем-то, чего я не видел на женском лице уже довольно давно.

— Зачем искать сокровище, когда оно у тебя уже есть? — спросила она, проводя пальцем по обложке книги, пока тот не коснулся моей руки, в которой она лежала.

— Возможно, ты удивишься, — сказал я, — но я попал в роту Ковенанта не совсем по своей воле. Я уже повидал одну битву, и буду рад их больше не видеть. Клад Лаклана, если его можно отыскать, станет моим билетом в куда более мирную жизнь.

Беррин изогнула бровь, задумчиво надув губы.

— И ты обменяешь эту книгу на какую-то баснословную кучу краденого?

— Нет. — Я так резко отказал, что заставил себя дальше говорить спокойнее. — Но я дам тебе её скопировать и может быть перевести её при помощи знаний, которые тут хранятся, если сможешь.

На самом деле я просил о двух услугах, а не об обмене. Мой долг перед Ведьмой в Мешке требовал извлечь знания, заключённые в этой книге, хотя Беррин этого и не знала. Её жажда к книге была такой очевидной, и я даже подозревал, что она готова заплатить немалую сумму за возможность ею обладать. Хватит ли ей возможности сделать копию?

— Так значит, — сказала Беррин, — у того человека, который, по твоим словам, не гонялся за фантазиями, была какая-то намётка, где искать клад?

— На Шейвинском побережье, как мне сказали.

— По крайней мере, это лучше, чем было у твоих товарищей-кладоискателей. Пойдём. — Её палец выскользнул из моей руки, и она прошла мимо меня. — За долгие годы я получила достаточно понимания, чтобы отличить фантазии от чего-то сто́ящего.

Взбираться по лестнице в такой темноте казалось довольно опасным делом, хотя Беррин поднималась с беспечной быстротой человека, который может с закрытыми глазами ориентироваться во всей этой библиотеке. Пока я нервно перелезал с лестницы на металлический помост, тянувшийся вдоль всего третьего уровня, она светила мне лампой, а потом повернулась к нужным томам.

— Хотя история Лаклана с годами сильно приукрасилась, — заговорила она, и её голос сильно напомнил мне наставнический тон Сильды, — нет сомнений, что он на самом деле существовал. Вот здесь, — она покачала лампой над рядом высоких узких книг в красной коже, — у нас копии записей шерифа во времена самых активных его периодов грабежей и убийств. Написание его имени варьируется, и очевидно он использовал несколько псевдонимов, но часто упоминается его привычка накапливать, а не тратить награбленное. Однако есть только два современных ему источника, упоминающих знаменитый клад.

Она передала мне свет и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до деревянного тубуса для свитка, а потом отвернула крышку и вытащила содержимое.

— Письмо от герцога Шейвинской Марки королю Артину Третьему, — сказала она, разворачивая документ, состоявший из одной страницы и нескольких строчек текста. — Оно датировано временем вскоре после исчезновения Лаклана и отсылает к утерянному письму, в котором король спрашивает о местонахождении клада разбойника. Похоже, Лаклан за несколько лет украл немалую долю налоговых сборов, и королю хотелось их вернуть. К несчастью, герцог явно понятия не имел, где они могут быть.

Беррин покопалась в пергаментах и достала другой документ, состоявший уже из нескольких страниц.

— Полный отчёт некого сэра Далрика Стретмора, тогдашнего королевского защитника, подготовлен через два года после кончины Лаклана. Похоже, король Артин отправил своего самого доверенного рыцаря с поручением отыскать сокровища разбойника. Бедняга долгие месяцы прочёсывал Марку и не только ради любой подсказки, где может находиться клад. Он перечисляет, как подверг пыткам три дюжины прежних сообщников Лаклана «чтобы принудить их к честному завещанию вместо керлской лжи». И всё безуспешно, хотя один из них — прежде чем дыба переломила ему хребет — упомянул знакомого Лаклану контрабандиста.

— Контрабандист, — сказал я. — Который отлично знает все укромные места на Шейвинском побережье.

— Именно. К сожалению, тот парень бесцеремонно умер, прежде чем успел прокашлять имя указанного контрабандиста. — Она помахала страницами в сторону других книг на полке. — В остальных содержатся разные исследования и догадки о возможном местоположении клада, одни академические, но по большей части чепуха. Богатеи из штанов лезли в поисках клада, и тратили свои жизни преследуя то, что может быть даже и не существует.

Я осмотрел остальные книги, — одни толстые, большинство маленькие, и все пыльные и запущенные.

— И здесь нет других упоминаний этого таинственного контрабандиста?

— Одни только домыслы. Контрабанда в те дни была распространена ещё сильнее, и среди тех, кто многого добился, полно кандидатов. Но, как часто бывает с разбойниками, невозможно отсеять факты от слухов и легенд, чтобы определить настоящего человека.

Я разочарованно хмыкнул, но не сильно удивился. Клад всегда был не настоящим устремлением, а скорее самонадеянной фантазией, нужной чтобы удерживать при себе Торию. И всё же, прошли месяцы, прежде чем у меня начали появляться сомнения.

— Так значит, — сказал я, проводя пальцами по пыльным рядам книг, — никаких подсказок о том, где Гончая преклонила голову.

— Гончая? — Беррин подошла ближе, снова заинтересованно нахмурив лоб.

— Так говорил Декин, и кое-кто ещё, кто что-то знал об этом. На самом деле это тот парень, в которого я бросил камень. Кстати, он тоже мёртв.

— Они говорили о Гончей в отношении Лаклана?

— Эрчел говорил. Декин выражался намного осмотрительнее. Я решил, что это очередное прозвище Лаклана. Может, люди называли его Гончей Шейвинского леса или как-то вроде того.

— Нет, — Беррин нахмурилась сильнее. — Нет свидетельств, что его так называли. Псом называли много раз, но Гончей — никогда.

На секунду её глаза расфокусировались, как у задумавшегося человека, а потом она быстро развернулась и зашагала прочь, а железный настил загремел под её целеустремлёнными шагами. Я пошёл за ней не так быстро, поскольку оттого, как металлический помост скрипел и содрогался, я задумался, сколько ему лет. Беррин подвела меня к очередной лестнице и с привычной лёгкостью полезла по ней, не обращая внимание на то, как мало света даёт своему спутнику. И потому мне пришлось самому нащупывать путь вверх по лестнице, пока я, наконец, не нашёл её, стоящей на коленях, а её руки вытаскивали и откладывали одну книгу за другой.

— Где же она? — пробормотала Беррин. Читая выражение её лица — специалиста, сосредоточенного на работе — я не раскрывал рта, решив, что никакие отвлекающие внимание вопросы ей не понравятся. Покопавшись в книгах ещё немного, она триумфально ахнула и вскочила на ноги, держа в руке книгу.

— Написание слегка устарело, — сказала она, протягивая мне книгу. — Но писарь наверняка сможет её прочесть.

Взяв книгу, я прищурился, глядя на слова, вытесненные на потрескавшейся кожаной обложке. Они составляли чересчур затейливый альбермайнский шрифт, позолота на буквах уже облупилась, и остались только золотые точки. Я не знал, как такое делается, хотя некоторое представление имел, поскольку видел, как мастер Арнильд рисовал нечто похожее на пустых обрывках пергамента.

— «Морская Гончая», — прочитал я и наклонился поближе, вглядываясь в слова поменьше под основным заглавием: «Хроника пиратства в первом Троецарствии». Я знал, что первым Троецарствием назывался период истории Альбермайна, когда правили первые три короля из династии Алгатинетов. Современные учёные часто считают его золотым веком, временем, когда королевство было юным, а королевская кровь оставалась чистой. Сильда отмахивалась от таких идей, называя их «шовинизмом зависимых от ностальгии».

— Морская Гончая, — произнесла Беррин со скрытым восторгом, — был отъявленным пиратским капитаном во времена королей Артина Второго и Третьего. Он грозил побережью королевства от Фьордгельда до залива Шалвис. Неизвестно, где он родился, но ясно, что его родной порт находился не в герцогствах.

Она взяла книгу из моих рук, перелистнула несколько первых страниц и показала карту, в которой я узнал изображение морей, омывающих западное побережье Альбермайна. Палец Беррин ткнул в маленькую кучку островков посреди Кроншельдского моря.

— Железный Лабиринт, так его называют. Знаменитое кладбище кораблей. Говорят, его не мог пройти никто, кроме Морской Гончей. Удобное место, чтобы прятать сокровища, как думаешь?

— Ниточка тоненькая, как мне кажется, — сказал я. — Думаешь, Лаклан и Морская Гончая были союзниками?

— Возможно. Но мы точно знаем, что они были современниками. И не будет сильной натяжкой представить, что первейший разбойник Шейвинской Марки и величайший пират своего века организовали какой-либо союз. Хотя до сих пор никто подобной связи не предполагал. Всё это время люди искали контрабандиста, когда надо было искать пирата.

Видя, что сомнение не сходит с моего лица, она рассмеялась и наклонилась поближе.

— Конечно, потребуются дальнейшие исследования. Но в этой библиотеке намного больше упоминаний про деяния Морской Гончей, чем про Лаклана. В конце концов, жители Фьордгельда любят морские байки. Дай мне время и, возможно, мне удастся указать в конкретную точку на более детальной карте.

— Сколько времени?

— Сколько потребуется, — её голос стал тише, она наклонилась ещё ближе и сунула руку мне за пазуху, куда я спрятал ведьмину книгу, — чтобы перевести часть вот этого, поскольку мне кажется, это твоя основная цель, не так ли? Сокровище — мелочь, по сравнению с этим.

Её губы уже касались моей щеки, вызывая инстинктивную реакцию, которую я, к своему удивлению, пытался сдерживать. Слишком, слишком дружелюбная. Впрочем, всякое сопротивление исчезло, когда руки Беррин сомкнулись на моих плечах, и она жарко дохнула мне на ухо.

— Когда аскарлийцы закладывали фундамент этой библиотеки, — прошептала она, — король Эйрик при всех трахнул любимую рабыню на краеугольном камне, а потом перерезал ей горло и облил камень её кровью. Так в те дни призывали благословение богов…

Слова утихли, когда я прикоснулся к её губам своими, крепко прижав её к себе и наслаждаясь чувством женского тела. От движения помост снова дёрнулся, и довольно сильно, и я остановился, прервав поцелуй и нервно оглядываясь.

— Эта штука прочная? — спросил я, на что Беррин ответила смехом, который в этом древнем месте разнёсся долгим и громким эхом.

— Достаточно, — сказала она и приподняла юбки. Вида её ног — длинных, бледных и золотистых в свете лампы — хватило, чтобы забыть все тревоги и снова притянуть её к себе. К счастью для этой истории, мой возлюбленный читатель, насчёт прочности помоста она оказалась права.

Медальон выглядел старым и помятым, но настоящее серебро ярко блестело в моих пальцах. Умелые руки превратили металл в точное подобие верёвки, завязанной сложным узлом. Переплетения верёвки и вздутости в тех местах, где она прижималась к себе, были сделаны с такой тщательностью, которая вызвала улыбку на моих губах.

— Возьми, — сказала Беррин рано утром. После нашего первого довольно энергичного раза мы оставили отвлекающий скрипучий помост и теперь лежали в комнате, где она часто спала вечерами. Спустя пару часов мы, потные и уставшие, сплелись в приятной летаргии на её узкой кровати. Беррин подарила мне серебряный узел, который носила на цепочке под халатом, когда я рассказал ей, что собираюсь сегодня отправиться в пустоши.

— Возможно, тебе придётся хранить эту книгу, — сказал я с легкомысленностью, которой не чувствовал. — Ведь я бы солгал, сказав, что уверен в своём возвращении обратно.

— Это просто что-то вроде талисмана на удачу, — сказала она мне, видя, как я, озадаченно нахмурившись, разглядываю талисман. — Не волнуйся, — вздохнула она, положив голову мне на грудь. — Это не значит, что мы связаны навеки. Подобные заблуждения свойственны вашим поражённым Ковенантом землям, где женщин порабощают как шлюх, называя «жёнами».

Если бы посткоитальная вялость не размягчила мой разум, то ненависть, с которой Беррин говорила о Ковенанте, побудила бы меня расспрашивать её дальше. А так мне хотелось ещё немного с ней полежать, и мой взгляд блуждал по многочисленным страницам, приколотым к стенам её комнаты. Они представляли собой смесь рисунков и надписей, часто пересекающихся.

— Это мои исследования, — пояснила она, видя мой интерес.

— Исследования чего?

— О-о, на что только глаз не ляжет. Всё время что-то новое.

Разглядывая записи и рисунки, я заметил, что писала Беррин быстро, почти лихорадочно, а вот её рисунки говорили о размеренном и тщательном внимании к деталям. Художник из неё явно вышел лучше, чем писарь, хотя вслух я решил этого не говорить. А ещё я увидел, что большинство заметок написано альбермайнскими буквами, но некоторые надписи выполнены угловатым письмом, вырезанным на многих окнах и дверях этого города.

— Аскарлийские руны, — объяснила она, когда я спросил, как это называется. — Архаическая форма, по сравнению с более стандартизированным текстом, который используется сейчас. Я уже долгие годы пытаюсь в них разобраться, но это сложно. Значение может измениться от маленькой разницы в расстоянии между символами.

Одна группа страниц привлекла моё внимание больше других. Все они были исписаны рунами и хаотично располагались вокруг рисунка статуй, вырезанных в основании горы Хальтир. Их мне ещё вблизи разглядеть не удалось, я лишь мельком видел могучих богов-альтваров, возвышавшихся над крышами домов.

— Основания статуй обильно расписаны, — сказала Беррин, видя, как мой взгляд остановился на этой части стены. — И не все надписи переведены. Мастер-библиотекарь поручил мне заняться ими, когда позволяет время. Если смогу составить полный перевод, то он обещал, что на этих полках будет стоять и моя книга.

В её голосе прозвучала осторожная нотка, которую Беррин хотела скрыть, но я различал ложь, только услышав. В этих заметках заключалось нечто большее, чем просто обещание книги с её именем на обложке, каким бы похвальным ни было такое желание. Я подумал было поднажать на неё в этом вопросе, но в щели между ставнями маленького окна уже проникал дневной свет, и я решил, что лучше будет уйти.

— Пять дней, — сказала она, пока я одевался. — Думаю, тогда у меня появятся ответы.

Она лежала, опираясь на локоть, светлые волосы каскадом ниспадали по плечам, а простыня лишь частично скрывала её наготу, и от такого вида у меня возникло резкое искушение остаться. Но мысль о реакции сержанта Суэйна, если он захочет отыскать меня — а он непременно захочет, если я не явлюсь к отведённому часу, — заставила меня натянуть штаны и взять ботинки.

— А каэритская книга? — спросил я.

— Это займёт больше времени, как ты и сам знаешь. Впрочем, рискну предположить, что твоя рота останется здесь надолго, так? Я отыщу тебя, когда вернёшься. Снова приходить сюда тебе опасно. — Её губы надулись от сожаления, и она легла на спину, прикрыла рукой глаза и чуть не зевнула. — Это было занимательно, но если бы тебя здесь нашли, то нам бы повезло, если бы нас просто выпороли.

Чувствуя очередной приступ искушения, я оторвал взгляд от её груди и направился к двери.

— Только рекогносцировка, — сказала Эвадина Уилхему, пока мы вели лошадей к Привратной стене. — Не сражаться, если только не будете вынуждены. Ожидаю, что вы вернётесь через три дня. Через пять буду считать, что вы мертвы. — Ей хватило вежливости печально нахмуриться при этих словах, вот только холодность в её глазах, с которой она осматривала меня, заставляла усомниться в её искренности.

Капитан замолчала, пожимая Уилхему руку. Они ничего не говорили, но их взгляды друг на друга говорили о давней привязанности. Я чувствовал ощущение прощания в том, как она сглотнула и чуть опустила голову, а потом шагнула назад и направилась ко мне. С невозмутимым лицом она проговорила мне почти шёпотом:

— Если он решит бежать, отпусти его.

Я глянул на Уилхема, как он взбирается в седло и проводит рукой по гриве коня. Ясно было, что он немало выпил этой ночью, и такое выражение лица, как у него, я видел не раз: пустые глаза и чуть ироничная маска человека, который считает себя пропащим.

— Он не сбежит, капитан, — так же тихо ответил я. — Только трусы убегают от тех, кого любят. А он не трус.

Эвадина отвела взгляд, и её губы дрогнули от сдерживаемой эмоции.

— И всё же, — сказала она тоном краткого наставления. — Помни мой приказ.

Я влез в седло, отчего Карник фыркнул, но хотя бы не стал протестующе мотать головой.

— Вот. — Услышав грубый скрежет Суэйна, я посмотрел вниз и увидел, как он привязывает арбалет и колчан болтов к задней луке моего седла. Это был арбалет со стременем, без ворота, из которого вряд ли свалишь человека одним выстрелом, но зато его намного быстрее перезаряжать. — Надеюсь, знаешь, как пользоваться? — поинтересовался Суэйн, отступив назад.

Я ухмыльнулся, с ожидаемой услужливостью ударив костяшками в лоб:

— Так точно, сержант-просящий!

— Хорошо. Если потеряешь, то стоимость вычтут из твоей платы. И помни, что сказала капитан: пять дней, и ты мёртв.

Через пару миль от фьорда постоянный туман, который он выдыхал на побережье, рассеялся, открыв крутобокие долины, окружённые лесистыми холмами. Низовья под склонами также укутывал густой зелёный покров деревьев, а редкие участки открытой местности были изрезаны многочисленными ручьями и речушками разной глубины и ширины.

Я был привычен к местам, где не ступала нога человека, но только в глубине Шейвинского леса, где боялись ходить даже герцогские лесники. Но больше мне были знакомы внешние границы леса, прореженные дровосеками и углежогами, за которыми лежали огороженные поля, где трудились керлы. Во внутренних пространствах Фьордгельда я не увидел никаких оград или каменных стен. Поистине, дикое место, да ещё и холодное.

— Сейчас конец лета, — со смехом сказал мне Уилхем, когда я пожаловался на прохладу. — Если тебе сейчас плохо, то стоит взглянуть на зиму в гельде. Когда ночи становятся длинными, а наружу и не выйдешь больше чем на пару секунд, не вдохнув лёгкими крошечных осколков замороженного воздуха.

Мы ехали спокойным шагом, и Уилхем, казалось, не особо обращал внимания на наш курс, стараясь только ехать приблизительно в восточном направлении. В ответ на мои вопросы о том, куда мы едем, он лишь бормотал:

— Куда угодно, где можно найти врагов, наверное. — Меня эти слова не утешили.

— А тебе не приходило в голову, что тебя испытывают? — спросил я. Моё настроение, и так невесёлое, испортилось ещё сильнее от пересечения вброд особенно энергичного ручья, течение которого бурлило над шаткими камнями, отчего Карник раздражённо затопал, как только мы выбрались на берег. В сапогах булькала ледяная вода, и я боялся, что к ночи ноги замёрзнут. — В конце концов, ты уже дважды переметнулся, — продолжал я. — И странно, что Помазанный Капитан доверила тебе командование настолько важным заданием.

— Странно, — согласился Уилхем, спокойно пожав плечами. — Но раз так, то она ожидает, что я сбегу, да? — Он смотрел на меня, по-прежнему с усталой обречённостью, но и с пониманием. — Она приказала тебе меня убить? Арбалет для этого? Возможно, господин Писарь, нас обоих испытывают. Или наказывают. Меня за предательство, а тебя за кощунственный визит к языческой целительнице.

Мы остановились, одни в пустошах, далеко за пределами видимости порта или других человеческих глаз. Внезапно я вспомнил умения, которые демонстрировал Уилхем, пытаясь обучить меня владению мечом. Расстояние между нами было маленьким, не оставлявшим мне времени достать арбалет, зарядить его и выстрелить. Я мог вытащить свой меч, но не было сомнений, к каким результатам это приведёт.

— Мне надо вылить воду из сапог, — сказал я, спускаясь с седла, потом сел на поводья Карника, чтобы тот не ушёл, и расстегнул по очереди оба сапога. Уилхем спокойно наблюдал, как я выливал воду.

— Она приказала мне отпустить тебя, — наконец сказал я, когда его взгляд стал уже раздражать. — Подозреваю, моё испытание заключается в том, чтобы вернуться с каким-нибудь полезным знанием. Предполагалось, что ты не вернёшься вовсе. — Я с пустой улыбкой посмотрел на него. — Видать, хорошо расти среди благородных, раз даже настолько приверженный вере человек, как наш капитан, забывает о своих принципах, чтобы спасти друга детства. Точнее, бывшего наречённого. Помолвка была расторгнута из-за её благочестия? Она предпочла тебе мучеников. Это, наверное, неприятно.

— Ты думаешь, что знаешь её, — сказал Уилхем. — Ты думаешь, она кто? И фанатик, и лицемер? — Он покачал головой. — Ты понятия не имеешь, что делает её той, кто она есть.

— Видения, ниспосланные ей Серафилями. — Я стащил носки и выжал, стряхивая влагу. — Так она утверждает.

— Видения, да. И неважно, реальные они или нет — для неё они реальны. Я только одно знаю, господин Писарь: она лучшая из нас. Не просто лучшая из благородных — она лучше всех нас. Она выше всего этого, поскольку она — единственное истинное сердце среди всех, кого я встречал.

— А как же Самозванец? Его сердце не такое истинное?

Лицо Уилхема потемнело, спокойствие в кои-то веки сменилось проблеском гнева.

— Ни у одного короля сердце не бывает полностью истинным, — сказал он и потянул уздечку, поворачивая лошадь на восток. — Поспеши, или я тебя оставлю. А это не место для путешествий в одиночку.

Когда мы добрались до лесистых холмов, Уилхем стал вести себя встревоженно, и я решил, что это скорее укоренившееся воинское чутьё на опасность, чем внезапное соблюдение обязанностей. Мой же врождённый нюх на невидимые угрозы навострился, как только нас скрыла тень леса. Здесь росли по большей части сосны, иногда встречались берёзы и ясени. Высокие деревья росли плотно и составляли тёмную, неровную стену, полную теней, каждая из которых могла скрывать бунтовщика с луком или топориком наготове. Уилхем отказался взять курс полегче, между холмами, и нам пришлось постоянно слезать и вести лошадей вверх по череде подъёмов. Передвигаться было нелегко, но жаловаться не хотелось — каждая канава и овраг здесь представляли собой готовую засаду.

Мы шли до темноты и разбили лагерь на каменистом гребне самого крутого холма, на который только удалось взобраться. Привязав коней, мы поднялись до вершины, которая напоминала миниатюрную природную крепость, и скалы образовывали башенные зубцы. По тому, как Уилхем шёл по холму, я понял, что он бывал здесь и раньше, и это подозрение подтвердилось, когда он присел и соскрёб мох с одного камня, открыв грубо нацарапанную, но читаемую надпись.

— Гора Уилхема и Алдрика, — вслух прочёл я. — А Алдрик это…

Уилхем провёл пальцами по буквам и едва слышно прошептал:

— Всего лишь старый друг. — Он поднялся и кивнул в сторону восточного склона. — Любые гости, скорее всего, явятся с той стороны. С других сторон проходы перегораживает река. Мы поедим, а потом я первым встану в дозор.

Я сел, чтобы достать солёную свинину из седельной сумки, и даже спрашивать не стал о возможности развести огонь, поскольку это бы нас выдало.

— В мои самые тёмные и непросвещённые дни, — сказал я, — в смысле, до того, как меня взяли в ряды солдат Ковенанта, наша банда всегда знала в пределах часа, когда в наши земли забредали чужие. Думаю, жители Фьордгельда, которых мы ищем, вряд ли менее наблюдательные.

— Писарь, у тебя и впрямь есть дар подыскать десяток слов, когда хватит и одного. — Уилхем уселся на камень, вытащил меч, оселок из мешочка на ремне и принялся точить лезвие. — Если ты имел в виду «знают ли они, что мы здесь?», то ответ: возможно, но не наверняка. И, предвидя твой следующий вопрос: да, они определённо попытаются нас убить, если найдут.

— А если так, то ты будешь с ними сражаться?

Он, не отрывая глаз от клинка, провёл оселком до самого кончика.

— Не видишь, я же точу свой меч? — спросил он, и на его губах мелькнул призрак старой обаятельной улыбки.

Он меня растолкал через несколько часов после полуночи, хотя особо расталкивать не пришлось. Спал я некрепко, но, к сожалению, не настолько, чтобы не видеть снов. Поле Предателей регулярно посещало меня по ночам со времён не менее беспокойной дрёмы на борту «Милостивой Девы». Во сне обычно дико смешивались бешеное насилие и нестройные крики, но то и дело из хаоса во всём своём кричащем блеске проявлялось лицо первого человека, которого я убил в тот день. Иногда он просто отстранённо смотрел, его лицо выглядело обмякшим и серым, за исключением крови, которая текла широкими ручейками из-под секача, торчавшего во лбу. Иногда же он бывал более разговорчив, его губы извивались, как черви, когда пели песни, читали писание или — хуже всего — дружелюбно и с лёгким любопытством задавали вопросы.

— Ты никогда не задумывался, — спрашивал он перед тем, как Уилхем разбудил меня стоять в дозоре, — почему твоя шлюха-мать не придушила тебя при рождении? Или не бросила тебя волкам и лисицам? Что заставило её сохранить такого, как ты?

Как следствие, в часы перед рассветом желание поспать меня не беспокоило, поскольку мне совсем не хотелось выслушивать новые вопросы трупа. Арбалет Суэйна я держал под рукой. Меч я оставил в ножнах, чтобы нас не выдал его предательский блеск, но вытащил нож, спрятав лезвие под плащ. К счастью, никакие бунтовщики нас той ночью не потревожили, но, когда мы с первым светом снялись с лагеря и пошли дальше, от этого опыта у меня осталось ноющее чувство постоянной опасности. Не тот зуд, как когда на тебя смотрят невидимые глаза, а скорее покалывание кожи, предупреждавшее, что я иду по опасным местам. Когда мы поехали, арбалет я держал привязанным к луке седла, и в каждом сапоге — по болту.

Около полудня до меня донёсся запах — в основном дым сгоревшего дерева, но с тонкой ноткой дерьма. Уилхем тоже его почуял и немедленно вытащил меч, прижав большой палец к клинку, чтобы приглушить предательский скрежет металла. Я с той же осторожностью зарядил арбалет, мы развернули коней по ветру и пустили медленным шагом.

Когда мы заметили тонкие струйки дыма, поднимавшиеся над деревьями, Уилхем остановил коня и поднял руку. Мы спешились, привязали коней к веткам и, пригнувшись, двинулись вперёд. Я напряжённо вслушивался, ожидая звука голосов, но слышал только скрип деревьев и редкий щебет летавших птиц. Я остановился, увидев человека, и предупреждающе тронул Уилхема за руку. Незнакомец, окутанный дымом потухшего костра, стоял в странной позе — вытянув обе руки и опустив голову вперёд. Подкравшись поближе, я увидел, что его руки привязаны верёвками к двум саженцам. А ещё он был совершенно мёртв.

— Ну, этот свежий, — тихо заметил я.

Тело стояло в центре небольшой поляны. Его раздели донага и поставили посреди остатков полностью развороченного лагеря. Спину человеку вскрыли двумя глубокими вертикальными разрезами, и наружу торчали сломанные рёбра, неприлично чистые и белые посреди крови. Вокруг красно-чёрных органов, которые вынули и разложили на его плечах, жужжали мухи. Теперь я порадовался прохладному климату, потому что погода потеплее привлекла бы куда больше насекомых.

— Алый Ястреб, — сказал Уилхем. Судя по мрачному выражению лица, он такое уже видел. Он указал на внутренности, лежавшие на плечах человека: — Видишь, лёгкие должны напоминать крылья.

Я отвёл взгляд от жуткого зрелища, чтобы посмотреть, что осталось от лагеря.

— Милые обычаи у этих жителей Фьордгельда.

— Это не их работа. Это ритуал аскарлийской крови, и его совершает только тильвальд высшего ранга.

— Тильвальд?

— Одновременно воин и жрец. Помимо Сестёр-Королев они у аскарлийцев ближе всего к аристократии. — Уилхем осторожно осматривал окружающий лес. — И поодиночке они не ходят. Бедолагу поймал военный отряд.

— Здесь следы телеги, — сказал я, пиная взбитую грязь у края двух узких борозд в земле. Они вели на восток, через пару дюжин шагов исчезая в лесах. — Наверно это торговец шерстью, который ехал в Ольверсаль. Отчаянный, если уж рискнул путешествовать без защиты в такие времена.

— Если рыбы мало, то фермеры начинают голодать. И кроме шерсти им торговать нечем. — Уилхем вытащил кинжал, подошёл, взял мертвеца за запястье и приставил кинжал к верёвке, которая его связывала. — Хороший мужчина рискнёт всем, чтобы накормить своих детей.

— Лучше оставь его как есть, — предупредил я. — Срежешь его, и они узнают, что кто-то здесь проходил.

— Я намерен сделать так, чтобы очень скоро они хорошенько обо мне узнали. — Он дёрнул кинжалом, срезал верёвку и перешёл ко второй.

— У нас нет времени хоронить его, — сказал я, глядя, как Уилхем укладывает труп.

— Люди Фьордгельда не хоронят мертвецов. Они произносят молитвы и оставляют их кормить диких существ и помогать земле костным мозгом. Так смертью мы приносим жизнь. — Он встал на колени, закрыл глаза и забормотал незнакомый напев на архаичном диалекте. В упоминаниях мучеников и Серафилей я узнал связь с Ковенантом, но по большей части на мой слух это звучало бессмысленно.

Закончив, он поднялся на ноги и целенаправленно зашагал в сторону своего коня.

— Ты знаешь, что это значит, — сказал я, быстро догоняя его. — Аскарлийский военный отряд в пределах границ королевства это не пустяки. Капитан должна об этом знать.

— Так иди и скажи ей. — Он взобрался в седло и направил коня вдоль следов от телеги. — Хотя вряд ли умно́ возвращаться, не узнав их точное количество.

Я хотел и дальше спорить, но он уже ударил коня пятками, и тот пошёл рысью. Я стоял, охваченный нерешительностью, и смотрел, как он скрывается в тени леса. «Просто скажи ей, что он умер», бубнил мой осторожный внутренний критик. «Его убили аскарлийские дикари, а ты едва унёс ноги. А что касается военного отряда, так полсотни звучит нормально. Шестьдесят, если хочешь казаться храбрым».

— Она узнает, — проскрежетал я, взбираясь на Карника, и бросился в погоню. — Она всегда знает.

Уилхем был намного лучшим наездником, и очень скоро уехал так далеко, что я потерял надежду догнать его прежде, чем он найдёт свою цель. Но всё равно я ехал дальше на стук копыт, поскольку, как только лес редел он пришпоривал коня до лёгкого галопа. Я решил дать волю Карнику, чтобы он, следуя своим охотничьим инстинктам, отыскивал наилучший маршрут среди деревьев, выглядывая своего товарища по конюшне. Я знал, что это глупость, неблагоразумное следование желаниям, которые в кои-то веки надо было игнорировать. «Если он побежит, отпусти его». И вот он убегал, хотя и с целью карательной экспедиции, в результате которой, скорее всего, нас обоих скоро убьют. И если я поеду в другую сторону, разве не будет это означать, что я просто выполнял приказ?

Я часто раздумывал, почему в тот момент не смог уступить благоразумию. Обычно я списываю это на странную, почти необъяснимую паутину дружеских отношений, привычки и взаимного доверия, которая привязывает одного солдата к другому. Или всё дело было в том, что мне нравился Уилхем Дорнмал, и мне не хотелось его смерти. Чувства — всегда самый сильный яд.

Но всё же, когда за милей погони пролетела вторая, а потом и третья, зудящее чувство опасности, терзавшее меня с самого попадания в этот лес, переросло в глубокую уверенность неизбежной погибели. Почему бы мне не довериться этому чувству? Разве не страх так долго помогал мне оставаться в живых?

Наконец, когда от вызванной ужасом тошноты у меня скрутило живот, и меня чуть не стошнило, я натянул поводья Карника, заставив его остановиться. Он протестующе пыхтел и топал, по-прежнему желая найти своего друга, но я ему не позволил.

— Заткнись! — рявкнул я, поворачивая его голову на запад, и конь в ответ громко фыркнул. «Семьдесят», решил я. «По меньшей мере, семьдесят, капитан. Огромные светловолосые дикари. И у каждого на мече насажена свежеотрубленная голова…»

Однако в этот самый миг удача решила меня покинуть, поскольку из-за деревьев донеслось эхо громкого крика коня, которому причинили сильную боль. Карнику этого хватило, чтобы забыть все узы повиновения, развернуться и без спросу броситься галопом. Мне оставалось только выдохнуть несколько неприличных ругательств и держаться. Я пригибался под одними ветвями, а другие царапали мне макушку, и несколько раз едва не выпал из седла, когда Карник, почти не замедляясь, огибал крупные деревья. Скачка была настолько тревожной, что я всерьёз обдумывал возможность достать кинжал и вонзить зверю в шею, если он вскоре не остановится.

В клубах сосновых иголок и листьев мы вырвались из леса, и меня немедленно ослепил густой покров чёрного дыма. Я закашлялся и заморгал, а Карник нёс меня через дым, пока ветер не дунул в другую сторону, и внезапно не блеснуло солнце. Слёзы от дыма выветрились из глаз, и мне удалось бросить взгляд на сцену впереди. Дым шёл от кучи полыхающего дерева, тёмный столб поднимался высоко в небо. Куча располагалась там, где каменистая земля заканчивалась краем крутого утёса, за которым виднелась широкая полоса голубого моря.

За огнём я мельком увидел Уилхема, который яростно размахивал мечом посреди не менее шестерых вооружённых нападавших. Все они выглядели одинаково крупными, все в мехах, коже и доспехах. Пара носила железные шлемы, но большинство были простоволосыми, и в драке их косы разлетались во все стороны.

Конь Уилхема лежал на земле, молотя ногами, изо рта лилась алая пена, а из большой раны на боку ручьём текла кровь. А ещё я заметил на земле два тела в шкурах, и это значило, что Уилхем, перед своей неминуемой кончиной, по крайней мере, смог хоть как-то отплатить за невезучего торговца шерстью.

Но важнее было осознание того, что Карник несётся галопом к краю утёса и явно не собирается останавливаться. Когда мы домчались до края, из-за камней перед нами выскочила другая фигура с луком в руках. Он целился в Уилхема, но услышав грохот копыт Карника, мгновенно направил стрелу на нас. Несмотря на всю быстроту, он оказался недостаточно быстр — Карник без промедления сшиб его, лук пустил стрелу в никуда, а вопли его владельца окончились коротким вскриком, сопровождаемым хрустом ломающихся костей.

Заметив, наконец, опасность, Карник попытался встать на дыбы, заскользил по земле и с такой силой врезался в большой валун, что меня выбросило из седла. Я приземлился на бок, к счастью на мягкую землю, а не на камень. А ещё у меня не осталось оружия под рукой, помимо ножа на поясе и арбалетных болтов в сапогах. Не лучший набор для того, кто приземлился посреди яростной схватки. Услышав рядом крик, я сдержал желание вскочить, а вместо этого лежал и стонал, будто от боли, и изображал ранение до тех пор, пока перед полузакрытыми глазами не появилась пара сапог. Тогда я и выхватил нож с пояса.

Мне повезло, что сапоги этого парня были сделаны из мягкой кожи, и лезвие сравнительно легко прорезало их над лодыжками. Их владелец издал крик, в котором смешались вопль и рычание, а я откатился, и его меч вонзился в землю, а не в мою шею. Дальше я действовал исходя из давно укоренившихся навыков и разбойничьей интуиции. Уилхем мастерски владел мечом, зато я с детства убивал людей ножами.

Я передвинул под собой ноги, вскочил перед мечником, обхватил рукой его шею и развернул нас обоих в нестройном пируэте. Потом притворился, что бью ему в глаз, чтобы он поднял локоть, и вонзил лезвие глубоко ему под руку, прямо в щель между мехами и кожаным доспехом. Как только лезвие попало в цель, и по моей руке потекла жаркая кровь, я свалил его с ног. Этот крепкий парень, несмотря на то, что рана определённо была смертельной, рычал и боролся, стараясь переложить меч в другую руку. Я поднялся и врезал лбом ему по носу. Это оглушило его лишь на миг, которого мне хватило, чтобы вытащить нож и ударить его в горло.

Над его дёргающимся телом я потянулся к мечу, за который он по-прежнему цеплялся обмякшей рукой, но быстро бросил это дело, услышав сзади топот ног. Ещё один мечник бросил драку с Уилхемом ради добычи полегче. Этот на голове носил крепкий железный шлем, а в руке держал дубовый щит. Позади него Уилхем по-прежнему сражался с нападавшими, которых осталось уже трое, а значит он забрал ещё одну жизнь в противовес убийству торговца шерстью. Хотя видно было, что он устаёт.

Крик мечника со щитом привлёк моё внимание к более насущным задачам. Его лицо скривилось в маске яростного вызова, и, перед тем как развернуться и побежать в противоположную сторону, я успел разглядеть угловатую паутину синих татуировок на коже под его бородой. Дорогой читатель, я должен честно сообщить тебе, что если бы на моём пути в тот миг не оказался Карник, я, скорее всего, сбежал бы в лес. Но он оказался, а вместе с ним и арбалет сержанта Суэйна, всё ещё привязанный к луке седла, прямо у меня под рукой.

Я сорвал его, нырнул, перекатился под Карником и бросился вперёд, слыша сзади крики коня и щитоносца, пытавшегося убраться с пути животного. Я забежал за самый высокий валун, вскочил на него и сунул ногу в стремя арбалета, заставив себя не отрывать от него взгляда, пока не натянул тетиву на замок, а потом выхватил болт из сапога, положил в паз, поднял и немедленно выстрелил.

Мой преследователь опрометчиво решил прыгнуть, чтобы ударить мечом мне в грудь, опустив в процессе щит. Поэтому ничто не помешало болту попасть ему в щёку прямо слева от железного наносника. Арбалет со стременем не настолько мощный, как с воротом, но с такого расстояния несложно вогнать болт через мышцы и лицевую кость прямо в мозг. Щитоносец умер ещё до того, как коснулся земли.

Я быстро перезарядил арбалет, поставив второй болт на место и направив его на трио воинов, всё ещё нападавших на Уилхема. Все мысли о побеге уже исчезли, как часто бывает, когда тебя захватывает сражение, прогоняя рациональные мысли и принуждая наносить всё новые повреждения.

Инстинктивно я выбрал целью самого высокого из трёх — похожего на медведя мужика с топором, который так же носил шлем, но никаких доспехов для защиты ног. Он споткнулся, когда болт попал ему сзади в бедро, чем быстро воспользовался Уилхем, бросившись вперёд и проткнув ему шею. Уилхем, не опуская меча, схватил содрогавшегося воина за плечо и развернул его, чтобы отразить очередное нападение одного из выживших оппонентов. Он так и подставлял умирающего человека в качестве щита, наклоняя его туда-сюда, чтобы отразить следующие атаки.

Я побежал к Карнику, надеясь вернуть колчан болтов, но у него сохранялось капризное настроение. Как только я подошёл, он развернулся, не дав мне схватить колчан, зато передо мной появилась рукоять меча. Мне удалось схватить навершие и выдернуть клинок из ножен, когда Карник развернулся и с выпученными от паники глазами бросился прочь.

— Ёбаный трус, — пробормотал я, поднимая меч и поворачиваясь к трём сражавшимся мужчинам. Уилхем по-прежнему держал прямо свой полумёртвый импровизированный щит, а два атакующих постоянно пытались обойти его с флангов. Я видел, что силы бывшего аристократа уже почти на исходе. Мечники, очевидно, тоже это понимали, перестав атаковать, чтобы немного отступить, и теперь один заходил по кругу слева, а другой справа. Как только Уилхем позволит упасть их истыканному компаньону, тут ему и конец.

Отметив, с какой лёгкостью оба мужчины крутят в предвкушении мечами, я решил, что ввязываться в эту схватку напрямую было бы слишком серьёзным вызовом моим скудным навыкам владения мечом. Вместо этого я побежал за щитом человека, убитого из моего арбалета. Штука оказалась тяжёлая, по его дубовым доскам от железного умбона в центре спиралями расходился красно-синий узор. Впрочем, во мне бурлил жар битвы, и щит, когда я взял его за лямки на предплечье, показался довольно лёгким.

Я выбрал нападавшего справа от Уилхема, поскольку он казался сильнее увлечённым своей ослабшей жертвой. Я пригнулся и побежал прямо на этого мужика, держа щит так, чтобы он закрывал меня от носа до паха, и сдерживая желание прокричать воинственный клич. То ли из-за этого, то ли просто благодаря удаче, он не оборачивался, пока я почти не добежал до него. Ему удалось махнуть мечом мне в голову, но я вовремя пригнулся, и клинок лишь срубил щепки со щита, а потом умбон ударил его в грудь.

Мужик отлетел на несколько футов, но не упал, хотя от удара стал вялым. Поэтому ему удалось парировать удар, который я метил ему в живот, но не остановить инерцию клинка, и тот, скользнув по его мечу, вонзился глубоко в бедро. Мужик упал, закричав от боли и досады, и зарычал на меня, когда я приблизился для смертельного удара. Нанести его не получилось — его компаньон махнул мечом над головой, и мне пришлось снова пригнуться. Я подставил щит и ответил корявым ударом. Мужик проворно уклонился от летящего по дуге клинка и снова поднял свой. По его злобной роже ясно читалось, как сильно он хочет меня убить. Очередной удар он так и не нанёс, поскольку в этот миг меч Уилхема срубил верхушку его золотоволосой головы.

Человеческие мозги, выставленные вот так вот напоказ — болезненно захватывающее зрелище. Я заворожённо таращился на открывшийся орган во всей его блестящей розовости, а воин поворачивался, по-прежнему цепляясь за жизнь какими-то странными причудами своего уже почти безжизненного тела. Его губы промямлили нечто похожее на пару последних слов, но вряд ли в них был смысл, даже на его языке. Когда он наконец соизволил грохнуться, все позывы к насилию во мне резко исчезли, сменившись волной глубокой, тошнотворной усталости, из-за которой я, тяжело дыша, опёрся на меч.

Ко мне заковылял раненый человек и ткнул мечом мне в ноги, но это был слабый жест. По всей видимости, я задел ему какую-то важную вену, поскольку по его ногам густо лился красный поток. Его глаза выглядели как жаркие угольки на быстро бледнеющем лице, и белели оскаленные зубы, когда он выкрикнул, как я понял, какое-то проклятие на языке, которого я никогда не слышал.

— Безбожный шлюхин сын, — перевёл Уилхем. Он стоял, положив меч на плечо, и с мрачным удовлетворением рассматривал поражённого воина. Алый Ястреб не был прощён. — По крайней мере, мне так кажется, — добавил он. — Я немного подзабыл аскарлийский.

— Нельзя сказать, что он совсем неправ, — ответил я, поднимая вспотевшее лицо к небу и чувствуя прохладный поцелуй морского ветра.

— Должен сказать, Писарь, ты меня удивил. — Уилхем говорил задумчивым тоном, но в нём слышалась и нотка признательности. — Стыдно сказать, я-то решил, что ты уже на полпути к Ольверсалю.

Мне хотелось сардонически ответить, но тут раненый аскарлиец внезапно запел. На мой слух мелодия казалась нестройной, но, видимо, ему она казалась мелодичной, или он просто очень плохо пел. Он закинул голову назад, выкрикивая слова в небеса. Поначалу его голос звучал сильно, но вскоре стал слабеть, по мере того, как его лицо бледнело ещё сильнее.

— Что это было? — спросил я, когда песня наконец стихла. Аскарлиец упал на спину, его грудь с новой силой вздымалась и опускалась — это тело пыталось оттянуть неизбежный конец.

— Его смертная ода. — Уилхем наклонил голову, глядя на последние секунды представления воина. — Он просит Ульфнира, отца альтваров, признать воина, павшего в битве, и принять его тень в Залы Эйвнира, где никогда не прекращаются пиры и сражения.

Глядя, как аскарлиец содрогнулся, испустил последний неровный выдох, дёрнулся и замер, я проворчал:

— Я бы предпочёл пир, а не сражение.

— Это одно и то же.

Уилхем первым отреагировал на новый голос, развернувшись и выставив меч для удара. Я же так устал, что с гораздо меньшей живостью скривился за щитом, неожиданно ставшим раздражающе тяжёлым, поднял его повыше и положил меч на кромку.

Я уже догадался, что аскарлийцы от природы высокие, но мужчина, стоявший от нас в дюжине шагов, был ещё более внушительного роста, чем те, которых мы только что отправили в их мифические залы. Я решил, что он ближе к семи футам, чем к шести — широкоплечий и с толстыми руками и ногами. Тот факт, что человек таких размеров смог подобраться настолько бесшумно, производил тревожное впечатление. На его плечах лежала чёрная медвежья шкура, резко контрастируя с нечёсаной копной седых, как сталь, волос. С одного взгляда на это глубоко морщинистое и потрёпанное непогодой лицо, на столь же седую бороду, на кожу, покрытую сложным узором татуировок потускневших синих чернил, становилось ясно, что этот человек далеко не молод. И всё же возраст не мешал ему с лёгкостью поднимать руками огромную секиру. В дополнение к размерам оружие ещё больше смущало двойными лезвиями, сделанными скорее из камня, чем из стали.

Одна только мысль об очередной битве уже сама по себе удручала, но сражение с этим чудовищем определённо означало смерть. В любом случае идея становилась всё менее привлекательной по мере того, как на склон позади него выходили ещё два десятка аскарлийцев. Большинство с мечами или топорами, но некоторые держали в руках длинные луки со стрелами на тетиве. Хотя окончательно изгнало из моей головы любые мысли о битве появление двух волков.

Они появились по обе стороны огромного аскарлийца, один с чистейшим белым мехом, другой чёрный как смоль, и оба крупные. В Шейвинском лесу волки довольно обычное дело, и, несмотря на множество нагоняющих страху баек, они не представляют собой большой опасности, если относиться к ним с осторожным уважением. Шейвинские волки обычно серые и, хоть обычно намного больше любой собаки, но им далеко до этой парочки, каждый из которых был, по меньшей мере, четырёх футов в холке. Они довольно спокойно уселись по бокам от аскарлийца, но прямой, немигающий взгляд их жёлтых глаз говорил, что они не испытывают того страха перед человеком, как их южные собратья.

Я безнадёжно рассмеялся и опустил щит, а Уилхем ощетинился, подняв меч вровень с глазами, чтобы кончик указывал на седоволосого гиганта. Он прорычал что-то на аскарлийском, и хотя я так и не узнал, что именно, но эти слова вызвали у наших врагов громкий насмешливый хохот. Два волка чуть пригнулись, их губы задрожали от рычания. Впрочем, они успокоились, когда громадный человек с секирой поморщился и сказал:

— Ты говоришь так, будто кошка блюёт.

Аскарлиец говорил по-альбермайнски с тяжёлым акцентом, но правильно и легко.

— Прошу, не оскорбляй больше мой язык.

Уилхем ничего не сказал, но меч не опустил, хотя аскарлийца это не сильно беспокоило. Он перевёл взгляд на меня, и в нём появилось удивительно выжидающее выражение. Я бы принял его за узнавание, но не было никаких шансов, что кто-либо из нас до этой секунды мог видеть другого.

— Как я понимаю, — сказал я Уилхему, — это и есть тот самый тильвальд, о котором ты говорил.

Гигант рассмеялся, прежде чем Уилхем ответил, и чуть поклонился, хоть и немного скованно, то есть такой жест был ему непривычен.

— Это я. Маргнус Груинскард. На вашем языке это значит Маргнус Каменный Топор. — Он кратко оглядел окружающие нас тела, демонстрируя скорее задумчивое восхищение, чем гнев. — Ну а вы, мои отважные и искусные друзья?

— Элвин Писарь, — представился я, возвращая поклон. — Это значит… Элвин, и я писарь. — Я глянул на Уилхема и увидел, что его лицо тревожно покраснело. — А это Уилхем Дорнмал. Я не знаю, что значит это имя. Вам придётся простить его грубость, но то, что вы сделали с торговцем шерстью, которого мы нашли в лесу, подстегнуло его рыцарскую натуру.

— А-а. — Маргнус Груинскард уставился на Уилхема. — Алый Ястреб — это просто наказание для тех, кто нарушает клятву, принесённую альтварам. Все фермеры этих земель поклялись не продавать больше шерсти в Ольверсаль. Человек в лесу оказался лжецом и заплатил за это.

— А клятвы они приносили добровольно? — выкрикнул Уилхем. — Вряд ли. И как теперь вы будете кормить его детей, когда некому рыбачить во фьордах и обрабатывать землю?

Аскарлиец немного напрягся, и в его ответе послышались чуть обиженные нотки:

— В королевстве Сестёр-Королев дети не голодают. У нашего народа мало законов, но этот исполняется.

— Эта земля не принадлежит Сёстрам-Королевам, — заметил я куда более мягким тоном, чем Уилхем. — На самом деле вы нарушили границы законных владений короля Томаса Алгатинета, и я буду очень вам признателен, если вы как можно быстрее удалитесь отсюда.

Лицо тильвальда на секунду озадаченно наморщилось, а потом он добродушно усмехнулся, и его товарищи-воины эхом рассмеялись вместе с ним. А два волка всего лишь зевнули.

— Ты говоришь цветисто, — заметил Маргнус Груинскард, а потом кивнул на Уилхема. — А у этого голос чище. Он, как это называется, «высокородный»? А ты низкорождённый. Так?

— В роте Ковенанта нет различий между аристократами и простолюдинами, — ответил Уилхем. — Все мы равны в приверженности благодати Серафилей и примерам мучеников.

— Рота Ковенанта. — С явной неприязнью повторил Тильвальд и покачал головой. — И после всех этих лет ваш народ порабощает себя ложью. Поэтому вы здесь? Это… — неприязнь сменилась весельем, — великий поход против язычников?

— Мы всего лишь пришли защитить то, что по закону наше, — сказал Уилхем. — И было нашим сотни лет.

Аскарлиец снова усмехнулся, но на этот раз коротко и горько.

— Когда я был мальчишкой, я украл поросёнка у соседа, прятал его в лесу и вырастил в отличного борова. На мой пятнадцатый день рождения мы его зарезали и зажарили в честь альтваров. От выпивки у меня развязался язык, и я признался отцу, что сделал несколько лет назад. Он отхлестал мой зад до крови, а потом заставил всю зиму работать на ферме соседа. Что украдено, остаётся украденным, сколько бы времени не прошло.

Он без предупреждения поднял топор и быстро пошёл вперёд. Уилхем приготовился к атаке, а я сдержал желание поднять щит. Сражаться сейчас было бессмысленно. Я попробовал придумать какую-нибудь последнюю остроту, которая бы отвела грядущую резню, но прикусил язык, когда гигант прошагал мимо нас и уставился на парня, чей щит я держал. Тильвальд разглядывал его с безразличием на лице, но тон его был мрачен, когда он снова глянул на меня и кивнул на щит:

— Это не твоё, — сказал он.

Я был рад любой возможности получить хоть какое-то расположение, и потому снял с руки толстый деревянный круг и поставил на землю. Маргнус Груинскард едва заметным кивком одобрил мой жест и снова стал разглядывать павшего воина.

— Это Талвайлд, мой племянник, — сказал он. — Болван и хвастун, следует отметить, и его женщина не станет горевать по нему, да и дети его, по правде говоря, тоже. Но никто никогда не скажет, что он не почитал альтваров, выпускал весло или поворачивался спиной к обнажённому клинку. Теперь мне придётся везти его щит домой его матери. А язык моей сестры, заточенный горем, нелегко перенести.

Я обдумывал, насколько мудрым будет каким-либо образом извиниться, когда вскричал Уилхем:

— Никто тебя сюда не звал, аскарлиец! Чума на твоего племянника и на весь твой отряд трусов!

Я раздражённо зыркнул на него, и в ответном взгляде увидел только гнев и жажду новой крови. Тогда я понял, что этих нарушителей он искал не ради свершения правосудия. Здесь он хотел найти свой славный конец: рыцарь-предатель получает полное искупление в безнадёжной, но отважной битве против северных язычников.

— Помирай, если хочешь, — прошипел я. — Но не жди, что я с тобой. C меня уже на сегодня хватит спасать твою благородную жопу.

— Я и не просил тебя, Писарь, — спокойно ответил он. — Она же приказала тебе позволить мне сбежать?

От непристойного ответа меня удержал громкий кашель Маргнуса Груинскарда. Когда я обернулся к нему, он уже покрыл значительную часть расстояния между нами. Теперь я стоял в пределах удара его топора, а вот моим мечом до него по-прежнему было не достать.

— Не бойтесь меня, — сказал он, и я снова увидел то выжидающее выражение в его взгляде. Оно сменилось приглушённой сосредоточенностью, когда я ответил лишь ошеломлённой ухмылкой, которая наверняка больше походила на гримасу страха.

— Наше сражение предначертано не на сегодня, — продолжал он, а его рука тем временем доставала из-под шкур медальон, который висел на его шее, на кожаном шнурке: маленький самородок серебра, из которого умелые руки сделали завязанную в узел верёвку. Тильвальд пошевелил его большим и указательным пальцем, и я почувствовал под курткой пульсацию жара. Долгими часами потом я убеждал себя, что это была всего лишь иллюзия, какой-то плод моего почти паникующего разума, но всё же я это почувствовал. Жар был несильный, всего лишь как тепло от пламени тонкой свечки, коснувшееся кожи, но он был, и исходил от талисмана, который дала мне Беррин. Талисмана, идентичного тому, что сейчас держал этот тильвальд, одновременно воин и жрец.

— И к тому же, — добавил он, — у меня есть к вам просьба. Буду очень признателен, если вы доставите послание капитану вашей роты. — Он выронил серебряный узел из пальцев и поднял руку, указывая за моё плечо.

Я всё ещё нервничал из-за разогревшегося талисмана, и не был уверен, что не получу вот-вот каменным топором между лопаток, но всё же повернулся, куда указывал его вытянутый палец. А указывал он на синюю ширь моря за утёсом. Солнце стояло высоко в почти безоблачном небе, а туман немного рассеялся и опустился вниз. Поэтому вскоре я разглядел полоску тёмных пятен на горизонте. Поначалу я насчитал дюжину, потом ещё дюжину, а потом пятна стали широкими квадратными парусами. Когда они ещё приблизились, я различил опускающиеся и поднимающиеся вёсла. Корабли направлялись к этой самой полоске берега, ведомые, без всяких сомнений, полыхающим маяком огня на вершине утёса. Я насчитал около сотни, прежде чем тильвальд снова заговорил.

— Вы неправы, говоря, что нас сюда не звали. — Я обернулся и увидел, что он наклонился поднять щит племянника. Выпрямившись, он мрачно, почти извинительно ухмыльнулся и закинул щит за плечо. — Возвращайтесь в Ольверсаль и доложите о том, что видели. Я сочту особым одолжением, если расскажете это лично псине Фольвасту. Когда мы возьмём порт, я сохраню вам жизни, пока не расскажете мне о выражении его лица.

Он поднял топор и указал на лес:

— А теперь, друзья мои, вам пора. Мне нужно провести погребальный пир, и хотя ваша компания мне по душе, но, к сожалению, вынужден сказать, что ваше присутствие не понравится альтварам.

На выражение лица Фольваста во время нашего доклада определённо стоило посмотреть. Он не мог скрыть ни вспышку жуткого страха, полыхнувшую в его глазах, ни пот на побледневшей коже. Я много раз видел, как люди встречались со своими худшими страхами, и часто это до зевоты однообразно. Ясно было, что сейчас его внутренности и мочевой пузырь готовы опорожниться, а сердце быстро колотится в груди. Я бы не удивился, увидев лужу мочи вокруг его сапог. Но всё же он был отличным актёром — отважным усилием взял себя в руки, закашлялся и попытался принять безразличный вид. А Эвадина лишь вздохнула и повернулась к карте, развёрнутой на большом столе в её покоях.

Мы с Уилхемом прибыли к Привратной стене за час до этого, потрёпанные и измотанные усиленным маршем по пересечённой местности. Трусливый Карник не появлялся, пока мы не оказались в пределах видимости порта, и даже тогда он носился впереди, не соизволив подойти поближе, чтобы на него можно было сесть. Большую часть пути мы хранили холодное молчание. Уилхем шёл с угрюмым, но решительным выражением на лице, а в моих мыслях тоже царил разброд. Конечно, перед глазами стоял вид аскарлийского флота, но по большей части мой разум встревоженно обдумывал горячий импульс от серебряного талисмана под курткой. «Это всего лишь от страха», твердил я себе. «Или какой-то языческий фокус, иллюзия». И всё же я с вынужденной одержимостью всё думал об этом, подстёгиваемый столь же озадачивающими воспоминаниями о Ведьме в Мешке и цепаре.

Мы лишь раз обменялись осмысленными словами во время короткой остановки на отдых в лесу. По негласному уговору не стали разбивать лагерь, а шли, несмотря на темноту. Пускай Маргнус Груинскард и называл нас друзьями и позволил уйти, но он оставался язычником и дикарём со старыми обидами, и кто сказал, что его милость не была некой садистской шуткой?

— Ты ведь всё равно мог умереть там, — сказал я, прислоняясь к дереву и сопротивляясь желанию опуститься на землю. Я знал, что засну, стоит мне присесть. — Напал бы на тильвальда или на его друзей. Последняя доблесть. Они, может быть, даже оставили бы меня в живых, чтобы я принёс эту историю в Ольверсаль. Так почему ты не бросился? Смерть ведь была твоей целью?

Уилхем рухнул на четвереньки перед ручьём и опустил руки в воду, чтобы смыть засохшую кровь.

— Ты же видел их флот, — сказал он. — Теперь ей понадобится каждый меч.

— Здесь, говоришь? — спрашивала его теперь Эвадина, указывая на бухту на северном побережье длинной полосы земли, лежавшей между фьордом Эйрика и открытым морем.

— Насколько я могу судить, — подтвердил Уилхем. — Хороший выбор. Высокий берег, который прикроет прибытие, а ещё много леса на дрова и для починки кораблей.

— Две сотни — это всё? — спросил сержант Суэйн, глядя на меня.

— Столько я насчитал, пока нас не отослали, — сказал я, покачав головой. — Догадываюсь, что Маргнус Каменный Топор не хотел, чтобы мы видели их флот целиком.

Назвав имя тильвальда я бросил взгляд на Фольваста, снова насладившись тем же приступом страха, как когда я впервые описывал аскарлийца столь впечатляющей внешности. Ясно было, что старейшина слышал это имя прежде, и шанс встретиться с ним лично совсем его не радовал.

— Аскарлийские длинные корабли очень разные по размерам, — сказал Уилхем. — Но даже самые маленькие могут взять на борт по меньшей мере двадцать воинов. Нам приходится рассчитывать на армию в пять тысяч человек.

— Их будет больше, — сказал Фольваст со страстью, которой не удалось полностью скрыть дрожь в голосе. — Маргнус Груинскард не просто тильвальд. Он Первый Присягнувший Сестёр-Королев, их величайший воин из живущих, и самый уважаемый жрец. По его зову соберутся все воины Аскарлии. Его присутствие в Фьордгельде означает открытую войну. Спустя столько лет они пришли захватить эту землю.

«То есть, ты имеешь в виду вернуть», подумал я, вспоминая историю тильвальда про украденного поросёнка.

— Сколько воинов он может привести против нас? — спросила у Фольваста Эвадина.

— Полного подсчёта численности населения земель Сестёр-Королев никогда не проводили. — Старейшина сложил руки и стал поглаживать подбородок, в чём я увидел попытку изобразить спокойное размышление. Вряд ли капитану это представление показалось более убедительным, чем мне. — Эти люди презирают формальности и ограничивают письменность записью своих еретических саг и военных подвигов. Впрочем, в библиотеке Эйрика есть запись об их последнем вторжении в Фьордгельд сотню лет назад. Там размер их армии определён в двадцать тысяч. С учётом прошедшего времени их армия сейчас может быть даже больше.

— Исторические записи часто преувеличивают численность, — сказал я, и этот возглас навлёк на меня резкий взгляд Фольваста. По всей видимости, он был из тех, кто ожидал, что простой солдат в его присутствии должен знать своё место. Я продемонстрировал, как мне на это насрать, открыто встретив его взгляд, а потом ещё поддал жару его страхам, добавив: — И к тому же, вряд ли тильвальд рассчитывает только на численность. Он сказал, что аскарлийцев в Фьордгельд пригласили.

Лицо Фольваста зарделось, и я позволил себе чуть ухмыльнуться, пока он подбирал быстрый ответ. Однако заговорила Эвадина:

— Ты о чём?

— Я всю свою жизнь знаю интриганов, — сказал я. — Груинскард интриган, а не просто бездумный громила с большим топором. У него есть план, и, подозреваю, друзья в этих стенах помогут ему его воплотить.

Недовольство старейшины закипело гневом, и он посмотрел на Эвадину:

— Капитан, почему вы позволяете этому керлу вот так клеветать на моих людей?

— Ваши люди, — ответил я, ухмыльнувшись ещё шире, — так вас любят, что вам приходится патрулировать улицы по ночам, чтобы они не сговорились и не воткнули нож вам в спину…

— Довольно, Писарь! — рявкнула Эвадина. Она предупреждающе уставилась на меня и смотрела, пока я не ударил себя костяшками в лоб и не отступил от стола. — Вы оба хорошо потрудились, — уже мягче сказала она, глядя то на меня, то на Уилхема. — Ступайте и отдохните.

Мы поклонились и направились на выход, а я замешкался у двери и, пока она не захлопнулась, успел расслышать замечание Суэйна:

— Даже с двадцатью тысячами человек взять эту стену невозможно. А для флота нет другого места высадки, кроме бухты, которую легко перекрыть...

Я немного поспал, но сон оказался коротким и беспокойным, несмотря на усталость. Большая часть роты тренировалась, а Уилхем куда-то убрался — как я понял, в поисках выпивки. По большей части я лежал без сна на своей койке, катая серебряный узел между большим и указательным пальцами и раздумывая о его загадках. Сейчас талисман был просто холодным металлом, совершенно обычным, если не считать мастерство изготовления, и всё же я знал, что в нём есть какое-то значение, ускользавшее от меня.

Наконец, по-прежнему испытывая усталость от похода, но не в силах заснуть, я поднялся и отправился к статуям в основании горы. Проходя по улицам, я почувствовал в людях новое напряжение, они смотрели ещё более настороженно, и окна закрывали даже днём. Матери уводили детей внутрь, а лавки, которые работали всего несколько дней назад, теперь стояли закрытыми. И хотя мы с Уилхемом поклялись хранить строжайшую секретность, я невольно соединял эту смену настроения с нашим возвращением. Слухи и сплетни разлетаются с удивительной скоростью, особенно в городах. Прибытие двух пеших мужчин, которые пару дней назад уезжали на конях, наверняка не прошло незамеченным. А ещё, возможно, напряжённая атмосфера была связана с увеличившимся числом солдат на улицах. По большей части это были люди Фольваста, городское ополчение, а не воины герцога, и вели они себя далеко не весело — хмурились и зыркали глазами под шлемами. В основном у меня сложилось впечатление, что Ольверсаль замер в ожидании, вот только чего?

Благодаря всепроникающей мрачности, возле статуй, когда я туда пришёл, почти никого не было, и я смог без помех насладиться впечатляющим зрелищем, которое они собой представляли. Все статуи в высоту были около пятнадцати футов, вырезанные в том же угловатом, почти карикатурном стиле множества деревянных фигур, высеченных на дверях и столбах по всему городу. В них не было той прекрасной, пусть и подпорченной непогодой анатомической точности, какую я за долгие годы не раз встречал в обыкновенно неполных примерах скульптуры из времён до Бича. Однако благодаря только размерам и величию эти каменные боги пересиливали любое ощущение, что их породила менее развитая культура. Этот парад божественных сущностей стал плодом десятилетий труда искусных рук, рук, которые каким-то образом создали иллюзию, что статуи выросли из само́й сущности горы, а не появились благодаря неустанной работе бесчисленных зубил.

Я не знал их имён, кроме самого высокого, бородатого воина серьёзного вида с мечом в одной руке и молотом в другой. Ульфнир, отец альтваров. Об именах двух женских фигур по бокам от него я и понятия не имел, но Беррин, разумеется, знала их отлично.

— Эрлдан и Нерльфея, — сообщила она, появившись возле меня. — Возлюбленные Ульфнира, Мирового Кузнеца, матери младших богов.

Я повернулся и увидел, что она смотрит на меня с улыбкой, в которой читалось даже некоторое облегчение, или же его неплохое подобие. Я подумал было, хорошо ли с моей стороны таить такие подозрения по отношению к женщине, с которой я с таким энтузиазмом кувыркался всего пару дней назад, но всё же старый разбойничий нюх на двуличие не стоило игнорировать. Как и серебряный узел на моей шее.

— Ты не умер, — отметила она, изогнув бровь. — Молодец.

— Тебя это как будто не очень-то и удивило, — ответил я, стараясь говорить легко, но нейтрально.

— У таких людей, как ты, есть врождённые способности к выживанию. — Она подошла ближе, качнула головой, чтобы поцеловать мой нос, и со смехом отпрянула назад. — Может, потому ты мне так нравишься.

Она выглядела довольной моим возвращением, но ещё я чувствовал в ней настороженность, деловой настрой в глазах и напряжённость в осанке, в которой узнал контролируемый страх.

— За тобой никто не шёл? — спросил я, оглядывая в основном пустые улочки вокруг. — Я знаю, что ваш старейшина — весьма подозрительный тип.

— Никто за мной не шёл. Если я выгляжу… смущённой, то это по другой причине. — Из сумки на плече Беррин достала каэритскую книгу, которую я ей дал.

— Ты уже закончила? — удивлённо спросил я.

— Нет. — Я заметил, как она сглотнула, и как дрожали её руки, когда она отдавала мне книгу. — И не буду, Элвин. Не хочу с этим связываться.

— С чем?

Она не ответила сразу же, а вместо этого протягивала книгу, пока я её не взял.

— Я пометила страницу, до которой дошла, когда… решила прекратить исследования.

Я долистал до нужной пометки на пергаменте и между двумя страницами нашёл маленький лист накарябанными заметками.

— Мой перевод, — сказала Беррин. — Прочти.

Нахмурившись, я взял листок подставил под свет и прочитал вслух неровную надпись:

— В качестве платы я возьму ещё немного информации. Раз уж ты предложила. — Я озадаченно вздохнул и снова посмотрел на Беррин. — Что это?

— Читай дальше, — сказала она с совершенно серьёзным выражением лица.

Я пожал плечами и вернулся к словам на листке.

— В моих жилах течёт аскарлийская кровь, — прочитал я, — как течёт во всех настоящих уроженцах Фьордгельда, хоть нам и приходится кланяться южным королям. — Мой голос постепенно стих, когда из глубин памяти всплыло воспоминание.

— Это мы, — тихо и испуганно прошептала Беррин. — Ты и я той ночью в лесу. Там пять страниц, на них записано каждое слово, которыми мы обменялись, а я едва помню, что говорила их. — Она рассмеялась, и это был краткий пронзительный выдох, лишённый веселья. — Сначала я подумала, что ты грандиозно пошутил надо мной, пока не поняла, что это невозможно. Но то, что написано в этой книге, тоже невозможно. Здесь, ясно как день, записаны наши слова на каэритском языке в книге, которой, должно быть, несколько сотен лет.

Я закрыл книгу, и мои руки вдруг задрожали, как и у неё. В голове пронеслись мысли о Ведьме в Мешке, я искал смысл, а находил лишь одни загадки. «Итак, ты всё-таки пришёл ко мне на поле крови», сказала она тогда. Сейчас мне стало ясно, что наша встреча на Поле Предателей была предсказана. А если так, то ведьма прочитала это в книге? Неужели все её разговоры об утраченном знании были лишь притворством, чтобы поместить её в мои руки? Но зачем?

— И там всё в таком духе? — спросил я.

— Не знаю. — Беррин улыбнулась, хотя выглядело это так, словно она поморщилась. — Первые несколько страниц — фрагментарные разговоры между юным разбойником и мужчиной, который кажется его наставником. Как только я поняла, что перевожу свои слова, я остановилась. Я считаю себя женщиной, не чуждой отваги, но… — С её губ слетел лёгкий вздох. — Есть знание, которое лучше не открывать, по крайней мере, мне.

Она снова сунула руку в сумку и достала другую книгу. По чистоте переплёта я понял, что она новая. Открыв её, я увидел чистые страницы, заполненные неровным, но читаемым почерком Беррин.

«Руководство по переводу древнего каэритского, Беррин Юрест», — сказала она. — Моя первая книга, только для тебя. С ней ты сможешь закончить свой перевод. Хотя — и мне, как библиотекарю, больно это говорить — я бы предложила тебе бросить её в первый же костёр.

Я подумал, что с этим сложно поспорить: книга была неестественной, плод мерзких языческих практик. Впрочем, я знал, что не смогу бросить её в огонь, как не смог бы броситься сам.

— А сокровища? — спросил я, чтобы сменить тему на менее тревожные вопросы. — Ты нашла логово Морской Гончей?

Она выпрямилась, и с вернувшейся в какой-то мере прежней уверенностью кивнула на новую книгу в моей руке.

— Последняя страница.

Снова открыв её, я обнаружил карту, выполненную с такой тщательностью, которая подтвердила, что её рука лучше подходит для рисования, чем для письма. Я узнал уточнённое и детализированное изображение островков посреди Кроншельдского моря из пиратских хроник, описывающих деяния Морской Гончей.

— Железный Лабиринт, — сказал я, и мои глаза загорелись при виде маленького кружочка вокруг одного из островков поменьше. — Оно здесь?

— Я раскопала рассказ моряка, который служил на торговом судне, захваченном Морской Гончей, — сказала Беррин. — Он описывал, что его привезли в цепях в огромную пещеру под маленьким островом. Там не было упоминаний о знаменитом сокровище, но о каком укрытии ещё мечтать Гончей?

Я взглянул на неё, увидев, что она снова тепло улыбается.

— Какая-то часть меня хочет отправиться с тобой, — с ноткой сожаления проговорила она.

— Так поехали. — И я говорил всерьёз. Несмотря на всю её очевидную двуличность, Беррин была интересным спутником, да и перспектива возобновления постельных приключений в немалой степени привлекала.

— Я не могу оставить библиотеку. — Она вздохнула и печально опустила плечи. — Назревает столько бед, что скоро ей потребуется настоящий охранник.

— Беды и впрямь назревают, — ответил я. — На самом деле я даже не знаю, сколько ещё будет безопасно для меня и моих товарищей оставаться в этом порту. Лучше всего было бы убраться отсюда как можно раньше.

— У меня есть знакомый капитан, который готов взять на борт лишнего пассажира за хорошую плату.

— Двух лишних пассажиров. У меня есть напарник.

— Как пожелаешь. Тебе нужен Дин Фауд, капитан «Утренней Звезды». Это старый когг, но быстрый. А капитан — старый негодяй, но когда сделка заключена, ему можно верить. Когда отыщешь его, упомяни моё имя, а иначе он, скорее всего, рассердится. И мне известно, что «Утренняя Звезда» вернётся через шесть дней.

— Начинаю подозревать, что в этом порту мало есть такого, о чём ты не знаешь. — Я махнул книгами, а потом убрал в складки туники со словами: — Мы ещё не обсудили твою цену за это.

— О-о, — сказала Беррин, поворачиваясь, чтобы уйти, — Думаю, Элвин Писарь, ты уже сполна со мной расплатился.

— Ты не спросила почему, — сказал я, заставив её помедлить.

Она повернулась, изогнув бровь.

— Почему?

— Почему здесь будет небезопасно. И не спрашивала о моих последних приключениях. Разве тебе не любопытно, что я нашёл в диких землях?

Она ничего не сказала, продолжая смотреть на меня лишь с лёгким любопытством, а я указал на могучую статую:

— Вышло так, — сказал я, — что я встретил человека, который сильно напомнил мне вот этого Ульфнира, только у него был топор. Огромный каменный топор.

— И всё же, ты вроде бы не ранен. — Беррин с улыбкой наклонила голову. — Не все южане, встретившие аскарлийца, настолько везучие.

— Я не говорил, что он аскарлиец.

От этих слов её губы робко дёрнулись, но это явно её не особенно встревожило.

— Мы встретились с ним вскоре после того, как он запытал человека до смерти, — продолжал я, отчего выражение её лица хотя бы стало намного серьёзнее. — Алый Ястреб. Ты о таком слышала? Это сделали с человеком, который совершил, видимо, ужасное преступление, везя шерсть на продажу в этот город, чтобы накормить свою семью.

— Это вызывает огромное сожаление, — ответила Беррин. — Хотя, как и многое на войне.

Я подошёл ближе, потянул за шнурок на шее и достал её подарок.

— А ещё у него был такой же. — Я покачал серебряным узлом у неё перед глазами. — Любопытно, тебе так не кажется?

На краткий миг взгляд Беррин задержался на талисмане, а потом она отступила и подняла лицо, глядя на бесстрастный каменный лик Ульфнира высоко вверху.

— Альтвар-Ренди, — сказала она, — повествует о том, как Ульфнир, повелитель Дальних Царств, сражался в великой битве против Хельтваров, мерзких зверей из Ямы мучений. Одолев их, он пожелал очистить свои владения от их трупов и сплёл их всех в новое царство, в землю, на которой мы стоим. Таким образом, когда этот мир родился, сама почва была засеяна злом. И из этого зла растут все беды человека и природы. Устыдившись своей ошибки, Ульфнир поклялся защитить своё творение и всех смертных, обитавших на нём, посвятив всех своих детей и внуков этой задаче. Себя он поставил стражем Залов Эйвнира, чтобы даже за покровом смерти самые достойные получили справедливую награду. Такова преданность Ульфнира своему творению, и таков долг нас, смертных, перед ним. А чему предан ты, Элвин?

Я сомневался, что она ждёт ответа, и потому промолчал. Беррин перевела взгляд с мрачного решительного лица Ульфнира на основание его статуи — квадратный постамент, густо исписанный рунами. До сего дня я не знаю, специально ли она остановилась на одной конкретной группе символов, или это был просто бессознательный рефлекс, рождённый долгими годами изучения. Исключительно из сентиментальности я предпочитаю верить в последнее.

— Приятно было снова с тобой повидаться, — сказала она, а потом ушла быстрым шагом.

Я подождал, пока она не исчезнет в лабиринте улочек, и подошёл к постаменту. Рунические символы, которые привлекли её внимание, находились в самом конце надписи и буквально ничего для меня не значили. Я очень тщательно их скопировал, взяв из кармана кусочек угля и пергамент. Где-то в этом порту, который скоро будет осаждён, обязательно найдётся хоть одна душа, кому известно их значение.

— Редмайн называл его ударом обманщика, — объяснял Уилхем, стукнув навершием меча по нижней кромке моего забрала. Мы сцепились в центре двора у конюшни Фольваста. Уилхем снова надел свои отличные голубые доспехи, а я — разношёрстный, но вполне исправный набор добычи с поля боя, присвоенной или купленной у моих товарищей-солдат. Заняться было нечем, помимо изнуряющей муштры или прогулок по короткой стене, так что мы, получив капитанское разрешение, решили продолжить мои уроки рыцарских искусств.

На моё счастье бывший аристократ оказался весьма терпеливым наставником. А ещё, судя по живости его взгляда и отсутствию запаха спиртного изо рта, сейчас он был совершенно трезв. Он проводил меня по разным уровням владения мечом с заботливым советом, а не с презрением или наказанием, которые, как я знал, украшали его обучение. Через несколько дней на тренировке с ним легко было дурачить себя, что я почти сравнялся с ним в мастерстве. Хотя то и дело он демонстрировал внезапную ярость или хитроумную тактику, которая наглядно демонстрировала, насколько я оставался хуже него.

— У всех рыцарских шлемов есть слабое место, — продолжал он, крепко прижав навершие к моему забралу и больно наклонив мне голову. Он поймал меня так, невероятно быстро повернув меч, который прижал мой клинок к его закованному в броню боку. Слишком быстро, а потом он обхватил левой рукой мою правую и подтянул меня к себе. Я мог бы ударить его по голове, но ясно было, что прежде, чем удар достигнет цели, его навершие закончит своё дело.

— Ударь им достаточно сильно, — продолжал он, — и забрало отлетит, а может даже, сломает твоему оппоненту шею. — Он отпустил меня и отступил назад. — Теперь попробуй ты.

— Все эти хитрости не похожи на рыцарские, — прокомментировал я, пока он медленно демонстрировал нужную последовательность движений. Он уже показал мне все возможные прорехи в рыцарских доспехах, куда можно ткнуть кинжалом, и особенно ему нравился незащищённый участок за коленом. Один хороший удар — и любой рыцарь охромеет.

— Война — это всегда хитрость, — ответил он. — Во всяком случае, так любил повторять мастер Редмайн. Керлов хитростью заставляют идти под знамёна их лорда — обещанием добычи или угрозой хлыста, чего они могли бы избежать, если бы просто встали как один и сказали ему идти на хер. Знать дурачит себя идеями о славе или о королевских милостях. А рыцарство, — Уилхем горько усмехнулся, — худшая хитрость из всех, поскольку дурачит нас иллюзией, что война — это не просто хаос резни и страдания.

— Весёлый он был парень.

— Нет, он был жалким садюгой, хуже не придумаешь. Но и у него случались минуты озарения.

Вскоре после этого мы тренировались на палицах, которые Уилхем использовал вместо деревянных мечей за длину и вес как у настоящих мечей. Я быстро понял, что в первую пару дней он относился ко мне мягко, и по мере продолжения занятий он всё более и более жестоко отказывался от этой уступки. Благодаря бойцовской хватке мне удавалось отразить первые несколько ударов, но очень скоро он неизбежно находил способ сбить меня с ног. И всё же я знал, что мои навыки улучшаются, и меч уже не казался громоздким куском железа, как раньше. Я считал, что если хватит времени, то я и впрямь смогу сравниться с Уилхемом, или, по крайней мере, получу шанс выжить в настоящей схватке с рыцарем схожих способностей. Однако время работало против нас. Через три дня я собирался отыскать знакомого Беррин капитана и купить себе выход из этой роты и её сомнительного положения.

Я подумал было, не позвать ли Уилхема со мной и Торией, когда придёт время, но знал, что только напрасно потратил бы силы. Большую часть вечеров они беседовали наедине с Эвадиной, и часто советовались с сержантом Суэйном. Несомненно, они планировали защиту порта, то есть Уилхем фактически стал частью командования ротой. У него по-прежнему не было никаких чинов, как и у меня, и всё же он мог высказывать свои мысли Эвадине и просящим, не боясь наказания. И никто не ожидал, что он будет бить себя костяшками в лоб в их присутствии.

Я не заметил, что после нашего возвращения из рекогносцировки Эвадина как-либо оттаяла ко мне, и в её взгляде по-прежнему читалось укоризненное обвинение. Впрочем, она больше не назначала угрожающие жизни наказания, а это уже что-то. А ещё её готовность освободить меня от солдатской рутины ради уроков Уилхема говорила о щедрости, которая не распространялась на моих товарищей. Быть может, меня простили, или хотя бы сочли достойным возможного искупления за потворство языческим практикам. Не то чтобы сейчас это имело значение — по крайней мере, так я думал до того самого мига, когда один слуга Фольваста в панике пробежал мимо нас, пронзительно крича:

— Они здесь, милорд! — вопил он, махая руками так, что обычно я счёл бы это забавным. Перед окном Фольваста он резко остановился и жалобно, отчаянно прокричал: — Северные чудовища здесь!

— Триста сорок восемь, — доложил я, не в силах скрыть печаль и разочарование в голосе, и передал подзорную трубу Эвадине. Аскарлийский флот показался из тумана в трёх милях от входа в бухту, и многочисленные всплески их якорей лучше любых фанфар объявили об их присутствии.

— Как и говорил рядовой Дорнмал, — продолжал я, — одни больше, другие меньше, но все низко сидят в воде.

— Значит, полностью загружены, — предположил сержант Суэйн, и прищурился, рассматривая флот. — Старейшина оказался прав: они привезли против нас, по меньшей мере, двадцать тысяч мечей. И, похоже, они не собираются делать одолжение и лезть на стену.

— И всё же, высадиться им негде, — задумчиво проговорила Эвадина. Она не казалась особенно обеспокоенной, а лоб морщился скорее озадаченно, чем озабоченно. — Внешние дамбы защищены морской стеной и даже в высокий прилив слишком круты для кораблей. Они могут напрямую атаковать гавань, но с заблокированным входом им придётся подниматься по молу, а его оборонять так же легко, как и стену.

— Может, они не видят смысла атаковать, — вставил Уилхем. — Пока они остаются во фьорде, ни один торговец не выедет из города и не попадёт в него. То же касается и рыбаков.

Суэйн тихо одобрительно хмыкнул.

— Значит, блокада. Этот их тильвальд хочет морить нас голодом, пока не сдадимся.

— И это поднимает вопрос запасов, милорд Фольваст, — сказала Эвадина, повернувшись к старейшине.

Он сегодня выглядел более собранно, стоял прямее, и на его красивом лице застыло выражение спокойной уверенности. Однако мне показалось, что он чуть бледнее обычного, а выражение лица — результат усердных тренировок перед зеркалом.

— У нас достаточно зерна, солёного мяса и других припасов, чтобы протянуть всё лето и до самой зимы, — сказал он. — И даже дольше, если правильно делить еду. Если ручной пёсик Сестёр-Королев думает, что сможет одолеть мой город, то его ждёт разочарование. — Он фыркнул, напряг спину и беспечно махнул рукой в сторону аскарлийских кораблей: — Скорее они будут голодать, капитан. Пускай сидят там и варятся в своей языческой вони. Зимой фьорд Эйрика становится каналом для айсбергов, которые откалываются от ледников на западе. Только последний дурак останется там на якоре в это время. Если их не заставят убраться урчащие животы, то перспектива получить пробоину в корпусе уж точно заставит.

— Нет ничего хорошего в том, чтобы просто сидеть здесь месяцами, капитан, — сказал Суэйн. — У нас в гавани хватает лодок. Дайте мне около дюжины, мы выберемся ночью и подпалим эти скорлупки. Это наверняка воодушевит роту.

Эвадина немного подумала и кивнула головой.

— Хорошо, Сержант. Но только добровольцев. — И любые идеи о том, что у неё остались ко мне какие-либо тёплые чувства, испарились, как только она перевела взгляд на меня. — Что думаешь, Писарь? — спросила она, подняв брови, и едва заметно изогнула губы в выжидательной улыбке. — Хочешь ещё раз сразиться с язычниками?

«Она считает меня предателем?», подумал я, и задался вопросом, не вызвало ли у неё подозрений моё возвращение в целости и сохранности. Но с другой стороны Уилхем тоже вернулся невредимым, и она не питала к нему никакой ненависти. «Значит, просто злится», решил я. Стиснув челюсти так, что они заныли, я поклонился, снова прижав костяшки пальцев ко лбу.

— Как прикажет Ковенант, капитан, — сказал я.

Всего добровольцев Суэйн набрал три десятка душ. Брюер и Тория, как только узнали, что я участвую в этом безумии, тоже шагнули вперёд, и их уже было не отговорить. Уилхем также к нам присоединился, и, к моему удивлению, Эйн разрешили пойти добровольцем.

— Она горит желанием доказать свою отвагу и приверженность Ковенанту, — сказала капитан, когда я коротко, но решительно высказал возражения. — Кто я такая, чтобы отвергать её?

Группа собиралась на пристани неподалёку, на всех были только самые лёгкие доспехи. Все вымазали лица сажей, и можно было брать только затемнённые фонари. Эйн явно горела желанием и ловко запрыгнула в одну из трёх лодок, которые должны были вывезти нас из гавани. Я смотрел, как она расположилась на носу, а потом повернулась и радостно помахала нам с Эвадиной, стоявшим на набережной.

— Она по-прежнему безумна, — сказал я. — Не настолько, как раньше, но её разум не в порядке. Сомневаюсь, что битва его исправит.

— Тебе нужно больше веры в твоих товарищей. — Эвадина говорила тихо, но с привычной твёрдостью. — На самом деле, Писарь, тебе не хватает веры во многих отношениях.

С губ едва не сорвался яростный ответ: «Да нахуй мою веру!», но мне удалось вовремя его удержать.

— Капитан, я понимаю ваше желание наказать меня, — аккуратно сказал я. — Но мои друзья тут ни при чём.

— И почему ты решил, что это наказание? — Она вопросительно уставилась на меня. — Что ты мог натворить, чтобы заслужить такое отношение?

Закипали ещё более неразумные слова, но и на этот раз их удалось сдержать, хоть и с большим трудом.

— Я не буду извиняться за спасение жизни Брюера, — сказал я. — Хоть языческими средствами, хоть нет.

— А как же его душа? Ты думаешь, Серафили пропустят его через Порталы, когда она настолько замарана?

— Писание гласит, что благодать Серафилей безгранична в своём сострадании. Возможно, капитан, это вам не помешало бы побольше веры в них.

Гнев завёл меня далеко за грань, и я ждал суровой команды знать своё место, а то и приказ Суэйну заковать меня в железо. А вместо этого гнев Эвадины оказался лишь мимолётным. Её лоб наморщился, а потом разгладился, она опустила голову, закрыла глаза и медленно вдохнула.

— Я знаю, почему ты сделал то, что сделал, — сказала она, открывая глаза. — И Серафили в своей мудрости сочли нужным явить многое из того, что ты сделаешь, Элвин Писарь. Так что знай, это… — она указала на лодки, — не наказание.

Её взгляд остановился на моём лице, и в нём сияла такая проницательность, которая показалась мне более обескураживающей, чем её страх. В кои-то веки я не мог придумать ни слова в ответ, просто тупо молчал и смотрел, как она подошла ближе и, прищурившись, уставилась мне в глаза.

— То, что они показывают, часто… запутано, и даже противоречиво. Я видела и триумф, и поражение на Поле Предателей. Видела, как Совет светящих и смеётся, и благословляет меня, когда я прошу разрешения создать эту роту. А теперь Серафили послали видения о тебе… и мне. — Она подняла руку и протянула к моему лицу. — Иногда мы…

От тихого покашливания Суэйна её рука замерла. Эвадина моргнула и отдёрнула её, отступила назад и с оживлённой улыбкой повернулась к сержанту.

— Итак, сержант-просящий, готовы отплывать?

— Лодки загружены, и все с нетерпением ждут встречи с язычниками, капитан.

Я не знал, что беспокоило меня сильнее — прищуренный взгляд, полный ошеломлённого подозрения, которое Суэйн пытался скрыть, или полное отсутствие иронии в его голосе.

— Отлично, — сказала Эвадина. — Я соберу всю роту на причале, на тот случай, если аскарлийцам хватит глупости преследовать вас, когда вы закончите своё дело.

Она в последний раз напряжённо взглянула на меня и зашагала прочь. Смесь испуга и сомнения в её глазах заставила меня смотреть ей вслед, и моё беспокойство перерастало в дикий страх. Что-то очень неправильное творилось этой ночью, что-то намного хуже, чем перспектива грести в темноте навстречу тысячам аскарлийцев.

— Хватит таращиться и лезь на борт, Писарь, — рявкнул Суэйн, когда высокая фигура капитана скрылась во мраке за фонарями.

Когда я проходил мимо него, сравнительно легко было бы резко ударить его в грудь мечом в ножнах. Возможно, стоило посмотреть, как он барахтается и брызжет слюной в водах гавани, какими бы страшными ни были последствия. Но я не стал. Интуиция подсказывала мне, что ещё до конца ночи я буду признателен за способности сержанта.

Во фьорде Эйрика отлив начинался сразу после полуночи, создавая медленное изменение течения, благодаря которому лодка может выплыть из бухты без помощи вёсел. Разумеется, вёсла у нас были. Их мы собирались вставить в уключины и яростно грести на обратном пути, но подплывали мы в напряжённой, тянущейся тишине, если не считать всплески воды по корпусам. От луны лишь тонкий месяц выглядывал из-за облаков, а значит лодки напоминали всего лишь трио теней в потемневшем хаосе колыхавшихся вод фьорда.

Мы все лежали под чёрными накидками, с клинками в ножнах, пока они не потребуются. В передней лодке у всех было по дюжине глиняных горшков, наполненных ламповым маслом. Когда корпус первого корабля оказался бы в пределах броска, мы собирались метать горшки в доски, а лодки позади должны были зажечь факелы, и уже вскоре на внешней границе аскарлийского флота бушевало бы приличных размеров пекло. При наличии везения и нужного ветра, оно бы даже перекинулось на соседние корабли.

Как таковой план, следовало признать, был умён. Какая бы судьба нас ни постигла, победа так или иначе сегодня обеспечена. Меня беспокоила не вероятность успешного поджога нескольких кораблей, а маловероятность возможности добраться назад в гавань, когда аскарлийцы полностью проснутся. Конечно, Суэйн считал наши жизни справедливой ценой за выживание порта, но я так не считал.

Поэтому, когда мы подплыли к внешнему ряду кораблей, я приподнял накидку, чтобы лучше видеть. Я надеялся, что замечу, или меня заметит бдительный воин, стоящий ночью на часах. Я собирался привлечь внимание такого парня и тем самым вызвать суматоху и крики, которые заставили бы нас бросить это самоубийственное предприятие. К несчастью никакой остроглазый аскарлиец не сделал мне такого одолжения, и ближайший корабль оставался явно пустым. И раздражающе небрежная команда не предприняла даже такой простой меры предосторожности, как выставить факелы на носу и на корме. Наоборот, насколько я мог понять, весь аскарлийский флот был погружён в темноту, которую не нарушал ни один факел.

— Готовьсь, — прошептал Суэйн. В лодке зашевелились мои товарищи, готовя свои горшки. — Ждать приказа.

На носу корабля была вырезана и ярко раскрашена кричащая хищная птица. Разинутый клюв нависал над нами, и наша лодка громко соприкоснулась с корпусом корабля. Любопытное отсутствие всякой тревоги ещё сильнее меня обеспокоило. Не только никого не стояло на часах, и не было ни одного факела — с корабля не доносилось почти ни звука, помимо скрежета досок и тихого шелеста верёвок.

— Стойте, — сказал я, повернувшись к Суэйну, который уже открыл рот, чтобы отдать команду бросать. — Что-то не так.

— Просто готовься, Писарь, — прошипел он в ответ. — Капитан может и прощает тебе недисциплинированность, но я не…

Я отвернулся от него, встал, отбросил накидку и прокричал в сторону корабля:

— Эй, есть кто-нибудь?

Вместо шеренги спешно вооружённых воинов, бегущих к поручням, я увидел лишь одно маленькое бледное лицо. Оно высунулось, моргнуло двумя вытаращенными перепуганными глазами и исчезло, а следом раздался напряжённый шёпот двух юных голосов.

— Бич тебя побери, Писарь! — разразился Суэйн, когда я подпрыгнул на лодке и ухватился за поручни. Вскарабкавшись, я перевалился на палубу и тут же пригнулся, протянув руку к рукояти меча. Я уже начал было доставать его, но остановился, увидев в нескольких шагах от себя пару мальчишек.

У них были светлые волосы, заплетённые в косички, как и у других аскарлийцев, что я встречал, но не наблюдалось никакой свирепости. Я решил, что самому маленькому лет десять, а второму не больше двенадцати. Старший отреагировал первым после того, как они с напарником нерешительно переглянулись. Вытащив с пояса маленький ножик, парень довольно неплохо попытался вызывающе зарычать, и бросился на меня, нанося удары, в которых энтузиазма было больше, чем умения.

— Хватит уже, — сказал я, схватил его за запястье и поднял. Ножик выпал, стоило мне стиснуть руку посильнее, и тогда я обернулся и увидел пустую палубу. — А где твой приятель? — спросил я, и получил в ответ вызывающий плевок в глаз. Моргая, я перевёл взгляд на корабль, стоявший на якоре в дюжине ярдов по левому борту. На его палубе команды так же не было, помимо трёх маленьких фигурок. Взгляд на соседние корабли подтвердил, что и на них всё то же самое.

Не выпуская пацана, я развернулся и крикнул через поручень:

— Что-то не так, сержант! Все корабли пустые, здесь только щенки вроде него!

Несомненно, гневный ответ сержанта утонул в громком медведеподобном вопле с кормы корабля. Из тени показалась фигура куда более высокая. Сначала я подумал, что это и впрямь медведь — косматая голова и покрытая шкурами туша создавали определённо звериное впечатление, но потом заметил в его руках боевой топор.

Отшвырнув парнишку, я отошёл от поручня и вытащил меч. Нападающий из-за этого подправил траекторию, высоко подняв оружие. Он всё вопил хриплым, но сильным голосом, а потом, резко вскрикнув от удивления, умолк, когда Брюер перевалился через поручни и ударил его ногами в спину. Тот свалился ничком на палубу, и топор вывалился из его рук. Хрипя от натуги, он попытался подняться, но ему пришлось опуститься, когда Брюер прижал колено к его шее и приставил кинжал к виску.

— Не убивай его пока, — сказал я.

— Что тут такое? — спросил сержант Суэйн, забираясь на корабль. Его ярость немного стихла от разворачивающейся загадки, но всё равно он смотрел на меня мрачно и напряжённо, что говорило о неизбежном возмездии.

— Тут нет ни одного воина, — сказал я, и сдвинулся, чтобы ткнуть носком сапога по голове прижатого владельца топора. — Впервые я увидел, насколько седые у него волосы, и глубину морщин вокруг глаза, которым он пытался на меня зыркать. — Кроме него, а он, на мой взгляд, по меньшей мере, дед.

Я видел, как в сержанте гнев соперничал с долгом, пока он осматривал палубу и окружающий флот. Эйн и Тория тоже взобрались на борт — первая была охвачена простым любопытством, а вторая, как я понял, искала добычу. Вскоре за ними последовал и Уилхем, который осматривал всё и хмурился скорее понимающе, чем озадаченно. Пригнувшись, он посмотрел в щель между досками палубы и хмыкнул.

— Корабль набит свежесрубленным деревом, — мрачно сказал он. — Вот почему они так низко сидели в воде. Если их воины не здесь, то явно их цель где-то в другом месте.

Я моментально отвлёкся, увидев, как Эйн направляется к двум аскарлийским парнишкам. Они жались друг к другу у основания главной мачты, глаза блестели от ужаса.

— Привет, — со своей обычной нежностью к щеночкам поздоровалась с ними Эйн. — Как вас зовут? — Они в ответ лишь озадаченно и подозрительно таращились на неё, и Эйн огорчённо надула губы. — Не будьте злюками, — сказала она и протянула руку, чтобы потрепать младшего по голове. — Меня зовут Эйн…

Её голос оборвался, когда к ней бросилась Тория, обхватила за талию и уронила на палубу, и тут же в воздухе засвистел залп стрел. Всего лишь несколько дюжин, и не очень точно нацеленных, но всё равно всем нам пришлось искать укрытие. Я нырнул за бочку и дёрнулся, когда стрела в цветке искр отскочила от железного обода. Чуть приподняв голову, я увидел на соседнем корабле ещё одного седовласого человека с луком в руках. Позади него ещё несколько таких же старцев. Пускай их было мало, и для битвы они были староваты, но явно собирались дать что-то вроде боя.

И тут через фьорд эхом донёсся громкий, но совершенно незнакомый звук из порта. Я бросил взгляд на город и увидел взлетающие клубы пыли у основания горы Хальтир, как раз там, где стояли статуи аскарлийского пантеона. Звук напоминал водопад, но жёстче, и его сопровождало множество одновременных ударов, говоривших о тяжёлых предметах, падающих на мостовые. Густую пыль лишь частично освещали огни города, но за её вздымающимися клубами я различил падающую огромную фигуру.

— Статуя Ульфнира, — выдохнул я.

— Во имя всех мучеников, что происходит? — Сержант Суэйн приподнялся из-за мотка верёвки, за которым прятался. От замешательства и страха его лицо вдруг стало почти неузнаваемым. Я же почувствовал растущее понимание, а статуя завершила своё падение, породив громоподобный рокот такой громкости, что затрясся корабль.

Сунув руку в карман, я помчался туда, где Брюер по-прежнему держал аскарлийца. К счастью, пожилых лучников на других кораблях, видимо, тоже захватило обрушение статуи, поскольку они не пускали по мне стрел, пока я бежал по палубе.

— Что здесь говорится? — спросил я, развернув кусок пергамента перед глазами аскарлийца. Тот прищурился, явно поняв рунические символы, но его лицо оставалось каменным, а губы — крепко сжатыми.

— Уилхем! — крикнул я, не отводя глаз от пленника, и указал на двух парнишек, всё ещё сидевших у главной мачты. — Объясни этому старому еблану, что если он не скажет мне, что здесь написано, то увидит, как я перережу глотки этим щенкам.

Мужик явно знал альбермайнский достаточно, чтобы понять мои слова, поскольку яростно зарычал и безуспешно попытался встать.

— Трусливая южная шваль! — прохрипел он, брызгая слюной через стиснутые зубы. — Воевать с детьми!

Я схватил его за волосы и поднёс пергамент к его лицу.

— Скажи, что здесь написано, и мне не придётся.

Ноздри старого воина раздувались, пока он несколько раз яростно, неровно вдыхал, хотя я услышал оттенок самодовольства в его хриплом ответе:

— «Ульфнир падёт, чтобы воспрял Аскар». Вот что здесь написано, паршивый шлюший сын.

— Парши у меня нет, — пробормотал я в ответ. Отпустив его, я снова посмотрел на город. Пыль серой тенью покрывала большую часть зданий, откуда доносилось множество криков и воплей. На улицах возле горы полыхало оранжевое сияние — вероятно оттого, что на развалинах домов занялся огонь. Но мои мысли переполняли многочисленные рисунки и надписи на стене спальни Беррин. А ещё то, как её взгляд задержался на этих словах, нанесённых на основании статуи Ульфнира. «Ульфнир падёт, чтобы воспрял Аскар».

— Сержант Суэйн!

Мой взгляд привлёк знакомый звук голоса просящей Офилы, и я увидел два десятка лодок, быстро приближавшихся к флоту из гавани. Офила стояла на носу переднего судна, приложив руки ко рту.

— Капитан послала приказы! — крикнула она. — Мы должны захватить как можно больше кораблей и плыть домой!

— А где она? — крикнул Суэйн в ответ.

— Всё ещё на берегу! Она сказала, что последует за нами, когда будет готова, а мы не должны останавливаться!

— И вы её оставили?

Я увидел, как Офила беспомощно пожала широкими плечами.

— Это был её приказ!

— Она рассказала мне, что у неё было видение, — сказал я, отчего Суэйн посмотрел мне в глаза. Его лицо, обычно непреклонное, передёрнулось, и мне стало ясно, что этот человек изо всех старается держать себя в руках.

— Какое видение?

Я покачал головой.

— Она… говорила расплывчато. — Я отвёл взгляд, чтобы снова посмотреть на порт. Крики, доносившиеся из клубов пыли, звучали теперь ещё громче. В шуме людей, наблюдающих резню, есть уникальные нотки, хоть раз услышав которые, потом ошибиться невозможно. С внезапной уверенностью я понимал, что огонь — не единственная опасность в тех клубах. «Знай, это не наказание», сказала Эвадина.

— Думаю, она собирается там умереть, — сказал я Суэйну. — И пытается избавить нас от своей судьбы.

Я видел, как собрался Суэйн, как он опустил голову, выпрямив спину, и всё впечатление неуверенности из него испарилось. Когда он поднял лицо, подёргивание прошло, и он впервые на моей памяти произнёс ругательство:

— Блядь, но этого же не будет, а?

В гавани царил хаос. Набережную заполонила толпа паникующих горожан, и все старались забраться на борт кораблей или рыбацких лодок, стоявших на якоре у причала. Чужеземные торговцы, как могли, отпихивались и уплывали прочь, а команды этих кораблей били по толпе дубинками и баграми, отправляя вопящих людей в воду. Рыбаки вели себя куда приветливее. Пока мы заплывали в бухту, мимо нас проплыло несколько лодок, палубы которых были забиты горожанами, цеплявшимися за тюки с ценностями, которые им удало собрать до побега из обречённого уже порта.

— Аскарлийцы выскочили из горы! — крикнул один рыбак в ответ на вопрос Суэйна. — Этих сволочей там тысячи! Убивают всех, кого найдут!

От его слов наши вёсла заработали быстрее и без команды Суэйна. Он приказал Офиле взять две трети роты и захватывать корабли, как только будет устранена помеха в виде старых лучников. Среди солдат было несколько бывших моряков, которые должны были подготовить суда к отплытию.

— Если мы не вернёмся к рассвету… — начал Суэйн, а Офила напряглась и — редкий случай — перебила его:

— Тогда мы сойдём на берег и найдём вас, сержант-просящий. Без капитана мы не уплывём.

Около сотни солдат набилось в пять лодок — жалкое войско против тысяч кровожадных северных дикарей — но все мы неустрашимо изо всех сил гребли к причалу. На Поле Предателей я, несомненно, закрыл долг перед Эвадиной Курлайн, и ещё таил зерно обиды за приказ о рекогносцировке, едва не ставшей фатальной. Но всё равно, веслом я работал с тем же рвением, что и остальные, поскольку считал просто немыслимой перспективу остаться позади.

В отличие от меня Тория скрылась, как только стало явным намерение Суэйна. Она бросила на меня отчаянный, презрительный взгляд, а потом потащила Эйн к бочкам на корме корабля, игнорируя её жалобные крики:

— Но я хочу помочь спасти капитана…

— Заткнись, чокнутая сука!

Толпа людей на причале была такой плотной, что Суэйну пришлось отдать приказ пробиваться на берег. Брюер возглавил группу солдат, которые перевернули алебарды и колотили толпу, пока та быстро не поредела. После этого даже убегающим в панике горожанам хватало мозгов держаться от нас подальше.

Суэйн приказал паре десятков солдат охранять лодки, а потом замолчал, осматривая задымлённые улицы за доками.

— Стройся «копьём»! — рявкнул он.

Это новое построение рота отрабатывала во время марша на север. Оно состояло из узкого треугольника алебардщиков, за которым в две шеренги строились солдаты с мечами и кинжалами. Оно предназначалось для пробития боевых порядков врага быстрой сконцентрированной атакой, а мечи и кинжалы завершали бросок, выполняя потом свою смертоносную работу посреди хаотичной толпы. Брюер встал во главе «копья», а мы с Уилхемом, обнажив мечи — в основании, вместе с Суэйном.

— Как мы тут её найдём? — спросил Уилхем, кивнув на дым впереди. За пляшущими тенями мало что можно было разглядеть, но постоянный хор криков говорил о многом. Он же указывал на всплески битвы. Кто-то до сих пор сражался.

— Пойдём туда, где бой самый жаркий, — сказал ему Суэйн, а потом снова рявкнул по-сержантски: — Быстрым маршем, вперёд!

Тут нас окутал дым, и стало невозможно что-либо различить на расстоянии больше пары футов перед носом. Но, благодаря целеустремлённости и сурово вколоченной дисциплине, построение не распадалось. Мимо нас постоянно пробегали горожане, и некоторые в ужасе врезались в наши ряды — их тут же отталкивали в сторону. Другие осаждали нас, отчаянно умоляя о помощи или защите. Я видел парня — успешного торговца, судя по горностаевой накидке и отличной одежде — который некоторое время бежал за нами, держа в вытянутой руке раскрытый кошель. По его мясистому лицу текли слёзы, и он всё обещал нам богатство за безопасный проход из города. Мы уделили ему не больше внимания, чем босоногой женщине через несколько улиц, поднимавшей своего ребёнка и обзывавшей нас трусами, когда мы проигнорировали её мольбы.

Чем больше трупов мы видели, тем больше усиливалось чувство, что мы вступаем на территорию кошмаров. Я перестал считать тела после дюжины. Они лежали на липкой от крови брусчатке, зарубленные вне зависимости от пола и возраста. У одних зияли раны, говорившие о работе топора, у других явных повреждений не было видно, но всё равно они истекали потоками крови. Я часто считал жутким преувеличением байки о текущей по улицам крови, когда город подвергается набегу, но той ночью видел это своими глазами.

С первыми аскарлийцами мы встретились, когда Суэйн приказал нам бежать по одной из широких улиц, окружавших квартал торговцев. Он направлялся на грохот битвы, и этот маршрут вёл нас всё ближе к основанию горы Хальтир, что и не удивительно. Завернув за угол, мы наткнулись на дюжину аскарлийских воинов, деловито рубивших кучу тел — по большей части горожан и нескольких местных солдат. Увидев нас, северяне бросили своё занятие и в явном изумлении смотрели, как мы приближаемся стройным шагом. Видя, как они не атакуют и не бегут, я решил, что они опьянели от крови, или же просто пьяны. Очевидно, наше появление стало неожиданностью, и довольно большой, поскольку только когда до них оставалось несколько шагов, они вместе издали воинственный клич и бросились на нас.

Их свирепость производила впечатление, как и пренебрежение к собственным жизням, но теперь им противостояли настоящие солдаты, а не наёмники Фольваста или беззащитные гражданские. А ещё нас было значительно больше. Алебардщики без особых сложностей зарубили их всех, получив лишь несколько мелких царапин, и «копьё» направилось дальше. Естественно, настолько успешно стычки завершались всё реже, по мере того, как всё больше и больше аскарлийцев узнавало о нашем вмешательстве в их весёлую резню.

Трое северян с топорами выбежали с криками из переулка и успели зарубить двух алебардщиков, прежде чем пали под ударами клинков их товарищей. Противники поумнее пускали в нас стрелы с крыш и забрали ещё несколько жизней, пока мы не выбрались из квартала торговцев, где узрели картину полного опустошения. Ближайшие к статуям улицы лежали в развалинах, камни и доски превратились в груды мусора, в уродливые насыпи, усеянные трупами и пестревшие огнями. Посреди разрушения лежал гранитный монолит, расколотый на пять огромных кусков, бывший когда-то Ульфниром.

Суэйн остановил отряд в дюжине шагов от огромной каменной головы Ульфнира, громадные глаза которой смотрели на нас, как мне показалось, с насмешливым удовлетворением. Позади я увидел огромную трещину в горе на том месте, где всего несколько часов назад стояла статуя, и зазубренный чёрный треугольник, из которого дюжинами появлялись аскарлийцы. Выход был узким, а туннель внутри предположительно тянулся вдоль всей северной стороны горы. Я ошибочно предположил, что всё воинство уже в городе, но сейчас понял: то был всего лишь авангард. Основная часть их сил только сейчас вступала в бой.

Перед входом в туннель на самой высокой насыпи обломков бушевала яростная схватка, где около сотни герцогских воинов бились с захватчиками. Северяне, по всей видимости, не видели смысла в прелестях правильных построений и с бешеной энергией бросались на оцепление, выставленное герцогскими людьми на склонах насыпи, в центре которой стояла закованная в доспехи высокая фигура с мечом.

— К капитану, живо! — рявкнул Суэйн, и отряд бросился самым быстрым шагом, при каком только можно сохранять построение. До насыпи, где схватка становилась всё яростнее с каждой секундой, оставалась по меньшей сере сотня шагов. Горы обломков и частые клубы дыма тоже замедляли продвижение, как и растущее число аскарлийцев, желавших перегородить нам путь.

Первых нападавших отбили довольно легко, но сопротивление нарастало и наконец стало напоминать настоящее построение. Перед нами вытянулись две неровных шеренги весьма крикливых воинов, многие были со щитами, и Суэйну пришлось отдать приказ к атаке.

Всё «копьё» разом побежало, и наконечник ударил в центр аскарлийской шеренги. Благодаря скорости и количеству удалось пробить их ряды, но, как нас и учили, схватка немедленно распалась на стычки всех со всеми.

— К капитану! — прокричал Суэйн, уклонился от удара аскарлийского меча и свалил воина ударом булавы. Потом бросился вперёд, сокрушив череп очередного северянина, оказавшегося на пути. — К капитану!

Остальные из отряда быстро подхватили слова Суэйна, которые громко эхом отдавались в моих ушах, когда я бежал за Уилхемом позади сержанта. Зная, что глупо было бы ввязываться в продолжительную драку, я бежал и хлестал мечом по любому приближавшемуся воину. Через клубы дыма и за дерущимися фигурами я видел высокий силуэт Эвадины, меч которой безостановочно двигался, а аскарлийцы валились перед ней, как пшеница под серпом. Потом мой глаз различил намного более крупную фигуру, поднимавшуюся на насыпь позади Эвадины — это был косматый гигант с топором, от которого, как от камня, почти не отражался свет костров.

— Капитан! — крикнул я, но предупреждение затерялось в шуме битвы. Бросившись вперёд, я нырнул под качнувшимся мечом, уклонился от опускавшегося топора, и мой путь перегородил аскарлиец со щитом. Не в настроении задерживаться, я прыгнул, поставил ногу на поднятый щит и перевалился через него. Он попытался достать меня мечом, и я почувствовал затылком ветерок и лёгкий укол. Проигнорировав его, я помчался дальше к Эвадине, продолжая выкрикивать предупреждения. И Суэйну, и Уилхему пришлось остановиться и отбиваться от нападавших, а мне открылся свободный путь до неё.

Сложно сказать, услышала Эвадина моё предупреждение, или нет, но всё же она вовремя обернулась и уклонилась от первого удара топора Маргнуса Груинскарда. Обломки разлетелись в пыль, когда на них опустилось массивное каменное лезвие, и тильвальд тут же поднял его для очередного удара, словно топор весил не больше пёрышка. Казалось невероятным и практически невозможным, что человек такого возраста и комплекции может двигаться с такой скоростью, но и Эвадина билась столь же быстро.

Вместо очередного удара Маргнусу пришлось поднять древко топора, чтобы отбить удар Эвадины, нацеленный ему в горло, а потом ещё раз, когда она крутанулась и хлестнула ему по лицу. Тильвальду удалось блокировать удар, но Эвадина продемонстрировала ещё бо́льшую быстроту — низко пригнувшись, она бросилась вперёд так, что сократила расстояние между ними и поднялась в последний миг, чтобы вогнать кончик меча под подбородок аскарлийца. Если бы ей удалось попасть, то удар наверняка пронзил бы его голову и лишил бы северян их главаря. Другой вопрос — сохранило бы это Ольверсаль для короля, хотя многие историки скажут, что да. Лично я в этом всегда сомневался. Даже со смертью тильвальда у аскарлийцев хватало людей, чтобы несколько раз захватить порт, и кровь у них закипала от резни. Ольверсалю и большей части его жителей в любом случае суждено было погибнуть той ночью.

Как бы то ни было, подобные измышления чисто академические, поскольку Маргнус Груинскард в тот миг не умер. На самом деле все эти годы спустя я изредка получаю доклады, что этот загадочный старый гад каким-то образом умудряется дышать до сего дня. Если это и так, то дышит он через изуродованные губы, и я сильно надеюсь, что выбитый глаз причиняет ему сильную боль.

Тильвальд, снова двигаясь с отрицающей возраст скоростью, дёрнул головой в сторону как раз в тот миг, когда кончик меча Эвадины коснулся его кожи. Лезвие пробороздило его лицо, разрезав обе губы и левый глаз, и оставило глубокий канал в лабиринте морщин, покрывавших его лоб. Но какой бы ужасной ни была эта рана, она его не убила.

Вывернувшись с рёвом боли и ярости, тильвальд широко взмахнул топором. Эвадина низко пригнулась и занесла меч для очередного удара. Раненый Груинскард потерял равновесие, и уже этот удар вполне мог оказаться для него последним, но Помазанной Леди не довелось его нанести.

Через вершину насыпи перескочили два волка — чёрный подпрыгнул высоко, а белый низко. Эвадина вовремя развернулась и глубоко полоснула бок белого волка, но тот успел сжать челюсти на её ноге. А чёрный наклонил огромную голову и сомкнул огромную пасть на груди Эвадины. Я уже подбежал достаточно близко и видел, как кираса прогнулась под давлением, и брызнула кровь, когда зубы прокусили сталь.

Меч Эвадины вывалился из её рук, а волки свалились с ней в клубок, не разжимая зубов и яростно тряся головами. Из бока белого хлестала кровь, но это не отвлекало его, и он вместе с братом усердно пытался разорвать Эвадину. Они так сосредоточились на своей жертве, что не заметили моей атаки. Чёрный был ближе, так что я ударил его первым, и, навалившись всем весом на меч, глубоко вонзил в спину зверя. Целился я в хребет, но в последний миг тот сдвинулся, и клинок пронзил рёбра.

Отпустив грудь Эвадины, волк изогнулся и клацнул зубами в дюйме от моего лица. Жар дыхания зверя на коже вернул мой страх, а нос наполнился жуткой вонью из его пасти. Перед такой неистовой свирепостью моё тело содрогнулось от желания бросить меч и убежать, но инстинкт бойца говорил мне, что это будет ошибкой. Один взгляд на злобные, переполненные ненавистью глаза волка — и стало ясно, что теперь он нацелен на мою смерть. Несмотря на его рану, если я побегу, то успею сделать лишь несколько шагов, прежде чем он меня свалит.

Так что я стал биться и ударил кулаком волку в глаз, а потом сомкнул обе руки на мече, приподнял его, повернул клинок, и вогнал как можно глубже, туда, где, как я надеялся, находилось сердце. Удача мне улыбнулась — волк резко напрягся и издал звук, в котором смешались рык с жалобным всхлипом. Дёрнувшись и извергнув кровь, чёрное чудовище рухнуло.

Я начал вытаскивать меч, когда почувствовал на плечах огромную тяжесть. Под моей спиной треснули обломки, когда волк надавил лапами, а разинутая пасть отодвинулась, чтобы нанести смертельный укус. Раздался громкий хруст, и в глазах мгновенно покраснело. Но вместо ожидаемого взрыва боли, за которым, как я надеялся, сразу последовало бы забвение, я почувствовал жаркую влагу, залившую моё лицо.

— Поднимайся, Писарь! — скомандовал сержант Суэйн. Я моргнул, стёр с глаз тёплую кровь и увидел, как он, хрипя от напряжения, оттаскивает труп белого волка. С его булавы капала кровь, и я заметил на склоне насыпи ошмётки мозгов из расколотого черепа зверя.

— Взять капитана! — крикнул Суэйн, и мимо меня промчалась группа солдат из роты. Я, шатаясь, поднялся на ноги и смотрел, как они поднимают Эвадину. Меня поразило её бледное осунувшееся лицо. Глаза были открыты, но лишь тускло поблёскивали, а лицо постоянно напрягалось от боли.

Громкий рёв привлёк моё внимание туда, где шеренга солдат сдерживала толпу аскарлийцев. В центре стоял Уилхем, и его меч поднимался и опускался со смертоносным мастерством. Рёв — громче криков и воплей сражавшихся — донёсся из-за границ схватки. В дымке я различил огромную фигуру Маргнуса Груинскарда, окружённую группой северян. На один безумный миг я решил, что он напал на своих же, а потом понял, что они утаскивают его из драки.

— Стройся полумесяцем! — рявкнул Суэйн, и отряд быстро построился в эту фигуру, удобную для упорядоченного отступления. К нам примкнули около дюжины выживших герцогских воинов, но быстрый подсчёт показал, что мы потеряли почти половину наших сил, добираясь до капитана.

К счастью, в первоначальной атаке отряду хватило свирепости, чтобы убить или отбросить большинство северян в непосредственной близости. Ещё несколько упрямых или обезумевших от битвы душ не пожелали отпускать нас так скоро и бросились на изогнутую шеренгу во время нашего отступления. Уилхем быстрыми выпадами убил двоих, а алебардщики покончили с остальными. Конечно, последовали бы и более мощные атаки, возможно превратившие бы наше отступление к пристани в бегство, а потом и в резню. Но удача снова нам улыбнулась в виде густого удушающего покрова дыма с пеплом, который принесло из центра города. Он вмиг окутал нас, жаля глаза и вызвав хор кашля.

— Хватайте плечо соседа! — крикнул Суэйн хриплым, но всё ещё сильным голосом. — Не расходиться!

Я вытянул левую руку и не нашёл в пределах досягаемости ни одного подходящего плеча, а рука, коснувшаяся моей, не смогла ухватиться за мой залитый кровью наруч. Ослеплённый дымом, я толкался и спотыкался, пытаясь остаться в строю, пока мои ноги не наткнулись на неудобно лежавший труп.

— Кишки мучеников! — ругнулся я, жёстко свалившись на мокрую мостовую. Попытался подняться на ноги, но снова упал на залитую кровью землю. Вдруг пыхнуло жаром, раздался треск и рёв падающих досок, и мне пришлось съёжиться, закрыв голову рукой. Когда жар стих, я проморгался влажными глазами и увидел, что дым поредел, и я остался один на усеянной трупами улице. Путь к докам перекрыли рухнувшие останки горящего дома.

Поднявшись снова на ноги, я побежал, позволив чувствам вести меня подальше от жара. Указатели скрывал дым, который щипал мне глаза всякий раз, как я их открывал. А ещё каждый вдох казалось, будто я глотаю облако раскалённых иголок, и то и дело накатывали приступы кашля, иногда настолько сильные, что я едва не падал на колени. Наконец ветер сменился, принеся некоторое облегчение, и я увидел, что стою посреди знакомой широкой мостовой, окружавшей библиотеку.

Мой паникующий разум тут же счёл огромное каменное здание возможным убежищем. Но как только я заковылял в его сторону, сразу же увидел яркое доказательство тому, что аскарлийцы не разделяют священных убеждений жителей Фьордгельда касательно книг.

Стены библиотеки построили из камня, но крыша была сделана из древней и сухой древесины. Перекинулся ли на эти старые балки какой-то уголёк, или пожарище, охватившее здание, стало результатом преднамеренного вандализма, остаётся предметом учёных догадок. Какой бы ни была правда, итогом стало почти полное уничтожение архива, который существовал, по меньшей мере, тысячу лет. Подпитываемые бесчисленными листами пергамента языки пламени, поглотившие крышу и всё внутри, полыхали ярко и жарко, тянулись в небо, словно мириады языков какого-то эфирного голодного духа. Для писаря это зрелище казалось уродливым — почти таким же уродливым, как трупы, усеивающие улицы. Для библиотекаря, разумеется, оно выглядело гораздо хуже.

Я увидел её стройную фигуру, окаймлённую пламенем, стоявшую слишком близко к пожару, но она, казалось, не обращала внимание на угольки, кишевшие вокруг, словно сердитые осы. Когда я подошёл, Беррин стояла, как статуя — неподвижный свидетель разрушения места, которое было для неё больше, чем работа, больше, чем дом.

Признаюсь, я думал тогда убить её, не видя ничего постыдного в том, чтобы рубануть по беззащитной женщине, пока она даже не обернулась. Но не убил. «Все прирождённые убийцы — разбойники, но не все разбойники — прирождённые убийцы». Слова Декина из давнего прошлого. Пускай он давно умер и был дураком, которого предали, но моё сердце он знал безошибочно.

Поэтому, вместо того, чтобы перерубить ей шею мечом, я кашлянул и желчно проговорил:

— «Ульфнир падёт, чтобы воспрял Аскар».

Тогда она наконец повернулась, и её лицо оказалось таким же напряжённым, как и тело. Слёзы проложили бледные каналы на саже, покрывавшей её щёки, но казалось, что сейчас она уже выплакалась насухо. Глаза, смотревшие на меня, нельзя было в полной мере назвать глазами сумасшедшей, но и безупречно здоровыми их было не назвать. Вина и ненависть придают глазам особенный блеск, и в её взгляде я видел и то, и другое. Хотя сомневаюсь, что это была ненависть ко мне.

— Его проложили, когда город бы юн, — сказала она. В голосе слышалось тревожное спокойствие, и слова лились из горла без какой-либо хрипотцы от дыма. — Когда это место почтили статуями альтваров. Где ещё лучше устроить путь для побега, если он когда-нибудь потребуется?

— Побега? — Я горько усмехнулся и увидел, как её лицо передёрнуло от такой жестокости. Мне было плевать. Я не собирался её убивать, но и щадить — тоже. — Больше никто не знал, так ведь? — спросил я, перекрикивая рёв пламени. — Только ты со своим уникальным знанием этой библиотеки и её многочисленных тайн. Только ты могла раскопать такое бесценное сокровище. Ты, наверное, чувствовала себя такой особенной. Что тильвальд пообещал тебе в обмен на ключ к этому порту?

Ответом мне был только ясный, немигающий взгляд, но я и без того знал.

— Все они стали бы твоими, так? — Я ткнул пальцем в сторону почерневшей оболочки библиотеки. — Все книги. Никаких больше старших библиотекарей, которые вечно путаются под ногами. Это было бы твоё королевство. И глянь-ка на него теперь.

Она продолжала таращиться на меня, так что я бросился к ней, схватил за плечи и заставил обернуться на инферно.

— Смотри!

— Пожалуйста… — стройная фигурка Беррин содрогнулась в моих руках, в голосе наконец-то послышались эмоции, она колебалась, и отчаянная мольба окрасила слова, которые она выдохнула: — Пожалуйста… убей меня… Элвин.

Гнев уже покинул меня, а оглушительный грохот обрушивающихся балок библиотеки и очередная смена ветра напомнили мне, что моё время в этом месте на исходе. Я отпустил её и отошёл, а потом остановился. Не знаю, почему я сказал следующие слова — может из-за старого змея сентиментальности, или от обязательств, рождённых недавней близостью.

— Мы захватили несколько кораблей, — проворчал я. — Если хочешь, место на борту для тебя найдётся. — Я снова усмехнулся, на этот раз скорее насмешливо, чем жестоко. — В южных землях ещё полно книг.

Мне нравится думать, что на лице Беррин мелькнула признательность, прежде чем она опустила голову, но возможно это была всего лишь игра отсветов огня.

— С чего ты взял, что у меня есть выбор, куда идти? — спросила она. Потом сунула руку за воротник и достала маленький талисман на кожаном шнурке. Меня поразило не то, что это был ещё один серебряный узел, а то, что он мерцал ярко-жёлтым свечением, и это было очень тревожно.

— Он зовёт меня, — сказала она. — И тебя, Элвин.

От внезапной вспышки тепла на моей груди я потянулся за своим талисманом. Вытащив его, я увидел, что он тоже начал светиться. Не так ярко, как у Беррин, и цвет был скорее красным, чем жёлтым. В другое время такое чудо заворожило бы меня, заставило бы мой вечно любопытный разум остаться и требовать ответов. Но в тот миг я чувствовал лишь отвращение от совершенной невозможности этого.

— Похоже, ты ему нравишься, — заметила Беррин. — Но ещё, видимо, ты его рассердил. Что ты сделал?

«Убил одного из его волков», подумал я, не понимая, как узнал это, но всё же полностью был в этом уверен. Я попятился, и серебряный узел с каждым шагом пульсировал всё ярче.

— Придётся заплатить свою цену, — предупредила Беррин. — Но ты выживешь, и его награда будет огромной, если останешься. В конце концов, что тебе этот юг?

Она уже кричала, хриплым увещевательным голосом, таким непохожим на её собственный, и я раздумывал, действительно ли это она говорит. От этих мыслей мой страх взмыл на новые высоты, и стремление выжить с непримиримой силой заявило о себе. Я последний раз взглянул на её строгое требовательное лицо, бросил к её ногам серебряный узел, развернулся и побежал.

— Она умирает?

Глаза Эвадины были закрыты, а кожа бледная, как у мраморной статуи. Просящий Делрик перевязал её торс бинтами и влил в горло кучу разных медицинских настоев, но ни один из них не вызвал ничего значительнее слабого стона с её губ. Делрик менял бинты каждые несколько часов, но кровь на них с каждым разом казалась всё более тёмной.

Он не дал мне никакого ответа на вопрос помимо краткого сердитого взгляда, который отразился и на лицах Суэйна и Уилхема. Ясно было, что они, как и вся рота Ковенанта, не желали сталкиваться с тем, что всё сильнее казалось страшной неизбежностью.

Эвадину положили под навесом на корме нашего украденного у аскарлийцев длинного корабля. Видимо, их корабелы не утруждались такими удобствами, как каюты, и потому укрытие на палубе состряпали такое, какое только и можно соорудить из плащей и неиспользованных парусов. И всё же, мне этот корабль казался более пригодным для моря, чем то выворачивавшее внутренности ведро, которое везло нас на север.

Отведя взгляд от безответного лица Эвадины, я посмотрел на двадцать кораблей и несколько дюжин рыбацких судёнышек, загруженных горожанами, составлявших наш новый флот. Просящая Офила как обычно эффективно справилась с захватом достаточного количества судов, чтобы перевезти всю роту. Дело не обошлось без потерь, поскольку мальчишки и старики, оставленные на кораблях, не желали сдаваться без борьбы. И всё же к тому времени, как Суэйн вернулся с раненой Эвадиной, сопротивление было по большей части подавлено, а излишние суда преданы огню. Стариков по большей части зарубили, но мальчишек в основном оставили в живых. Офила приказала затолкать их в шлюпки и отправила по течению. Нескольким аскарлийским кораблям удалось наскрести достаточно рук и уплыть подальше от опасности, но ясно было, что эта победа дорого обошлась Сёстрам-Королевам, если не в жизнях, то в кораблях.

Мой же побег из Ольверсаля не был лёгким — пришлось сторониться многих падающих зданий и пробиваться через растущую толпу убегающих горожан. Не приходилось удивляться, что мои товарищи решили не ждать меня, хотя Уилхем потом уверял, что решение отчаливать далось нелегко, но было принято быстро. Увидев, что на пристани нет кораблей, и несколько оставшихся рыбацких лодок тоже отчалили, я бросился к молу, от которого с разной успешностью пытались отплыть несколько маленьких лодочек. Я выбрал самую крупную и вместо того, чтобы спускаться по железной лестнице, просто спрыгнул посреди семейства торговцев, которое ею каким-то образом завладело. Муж поначалу противился моему вступлению в их команду, но обнажённый кинжал переубедил его, и вскоре мы гребли к кораблям.

Спустя день пути от Ольверсаля дым от его разрушения по-прежнему поднимался над северным горизонтом. Позднее мне станут известны страшные деяния, отмечавшие его падение. Сожжение библиотеки — это главное преступление из тех, что помнят учёные, описывающие это событие, и потому упускают из вида сопутствовавшие ему резню и безответственное уничтожение, включая осквернение святилища мученика Атиля. Одна из самых жутких историй гласит, что старый просящий стоял на коленях перед алтарём с реликвией, и его губы продолжали молить мученика об избавлении даже после того, как аскарлийский воин срубил его голову с плеч.

История лорда старейшины Фольваста куда более правдоподобна. Когда его нашли, он прятался под навозной кучей в своих конюшнях, откуда его быстро вытащили и вырезали на нём Алого Ястреба под суровым одноглазым взором Маргнуса Груинскарда. Открылось, что перед захватом Ольверсаля для Короны старейшина вступил в переговоры с Сёстрами-Королевами, чтобы сдать им город за подходящую цену. Когда они отказались выполнять его требования, он быстро вспомнил о своей верности королю Томасу. Когда при случае я сожалею о многом, случившемся в том злополучном порту, среди этого нет кончины Маритца Фольваста.

Глядя на поднимающийся дым, я раздумывал о судьбе Беррин и о пугающих невероятных событиях, которым я стал свидетелем. Каэритская книга снова находилась на моём боку вместе с руководством по переводу древнего текста. Я не сомневался, что когда найду время взяться за эту задачу, найду в ней подробное описание нашего отплытия. Книга теперь стала ещё более неотразимой, и обещание на её страницах одновременно пугало и очаровывало. Похоже, я получил карты к двум сокровищам: к давно разыскиваемому кладу давно мёртвого разбойника и к моему собственному будущему. Последняя, разумеется, представляла собой очевидную дилемму, но не с тем значением, с которым должна была: «Если что-то уже написано, могу ли я это изменить?».

— Делрик не скажет, но я могу прочитать ответ в его глазах. — Я обернулся и увидел, что рядом со мной стоит Уилхем и тоже смотрит на далёкий столп дыма. — Она умирает. — Его голос надломился, и я избавил его от неудобства, отведя взгляд от слёз, навернувшихся ему на глаза. Взглянув на бледное лицо Эвадины со впалыми щеками, я понял, что это зрелище цепляется мне в сердце с такой силой, которая мне совсем не нравится.

«Значит, она будет мученицей, которой не стала Сильда», подумал я, пытаясь вызвать горький цинизм, которого не чувствовал. «Ей построят святилище. Законсервируют её органы и кости и выставят на алтарь, перед которым столетиями будут пресмыкаться отчаявшиеся дураки. Мученица Эвадина, Помазанная Леди, Меч Ковенанта, убитая коварными язычниками. Только подумать, сколько десятины она принесёт».

Уилхему я ничего из этого не сказал, подозревая, что он убьёт меня за такое.

— Море спокойное, — сказал я, решив использовать натужный оптимизм за неимением ничего другого. — Мы быстро доберёмся до Фаринсаля, где есть лекари искуснее Делрика.

Уилхем вытер глаза, и его скорбь сменилась гримасой мрачных предчувствий.

— А ещё агент Короны, который, не тратя времени, доложит о нашей неудаче королю Томасу. Мы отдали аскарлийцам жемчужину Фьордгельда, а с ней и всё герцогство.

— А ещё мы уничтожили большую часть их флота, захватили несколько трофеев и отступили почти без потерь в роте. Это чего-то да стоит.

— Этого не хватит. Ты же знаешь, каких врагов она нажила. Будь она хоть сто раз смертельно ранена или мертва, они не позволят разрастаться легенде о Помазанной Леди. — Уилхем крепко и настойчиво схватил меня за руку. — Мы ей понадобимся. Защищать её наследие, если уж не жизнь. Пообещай мне, Писарь, что ты её не бросишь.

Меня подивило, что он придаёт такое значение клятве низкорождённого разбойника, но яростность его требования означала искреннюю заботу, или, по крайней мере, высокое мнение о моей полезности в скверных обстоятельствах.

— Я всегда был вором, — сказал я. — Часто — лжецом, иногда мошенником и, по нужде или в ярости, убийцей. Но, — я высвободил руку, — я ещё никогда не бросал друга. — Я криво улыбнулся ему, отчего заныли мои синяки. — У меня их мало, понимаешь? Так что это редко требуется.

По прибытию в Фаринсаль нас встретила отвратительная погода. И без того не особо живописный порт съёжился под низкими серо-чёрными тучами, периодически изливавшимися на лабиринт узких улочек. Благодаря спокойным морям и усердной заботе Делрика Эвадина по-прежнему дышала, хотя и неглубоко, и болезненно стонала. Несколько раз за время путешествия она приходила в сознание, но лишь ненадолго. Суэйн, Уилхем и я по очереди сидели с ней, когда Делрику приходилось поспать, и мне не повезло стать свидетелем её первого пробуждения.

Я ожидал выражения озадаченности или боли на её лице, если она вообще когда-нибудь проснётся, но вместо этого на меня с негодованием мрачно смотрела разъярённая душа.

— Я… — выдохнула она, стиснув зубы и сжимая руки в кулаки. — Я… приказала… уплывать!

И хотя прежде она много раз меня приводила в замешательство, тогда я впервые её по-настоящему испугался. Смертельно раненная и слабая, едва способная сделать вдох, но всё же глубина возмущения и гнева в её взгляде вызывала почти такой же страх, как некогда вызывал во мне Декин. Её немигающие глаза, каким-то образом ставшие чёрными, как позже и будут утверждать легенды, обвиняюще уставились на меня. Чувство, что меня второй раз считают предателем, после того, как я спас ей жизнь, вызвало достаточно гнева, чтобы прогнать страх.

— Мы не могли, — ответил я ей, и мой голос прозвучал грубее, чем обычно говорят, обращаясь к умирающей женщине. — Если ваши видения столько вам рассказывают, то, наверное, и это они должны были показать.

Тогда её глаза затуманились, в них было немного раскаяния, но в основном лишь усталое сожаление.

— Они показали мне… — пробормотала она, и её голова упала на подушку, поскольку на неё снова стало наваливаться забытье, — …что случится… если вы не дадите… мне… умереть.

На конце длинной пристани, господствовавшей в гавани Фаринсаля, нас встречала несколько ошеломлённая делегация местных чиновников. Единственным достойным внимания оказался лорд обмена. По статусу он де-факто являлся начальником этого города, поскольку его назначала Корона, а значит он подчинялся королю, а не герцогу Эльбину. На самом же деле он был всего лишь возвеличенным сборщиком налогов, но в оживлённых портах такие люди могу взлететь высоко, если не будут завышать свою долю, и следить за тем, чтобы король получал положенное.

Суэйн поручил Уилхему заняться необходимыми формальностями, считая, что голос аристократа тут подойдёт лучше. Лорд обмена — мужчина преклонных лет, но непреклонных дарований — отреагировал на вести о захвате Ольверсаля с неприкрытым потрясением. Его интерес к нашему раненому капитану оказался куда менее значительным, но всё же он взялся собрать самых способных местных лекарей. Эвадину надлежащим образом перенесли в его дом, а роте Ковенанта дозволили разместиться в пустующих ныне портовых сараях, которые обычно отдавали торговцам шерстью.

— Гонцы к королю и герцогу будут отправлены незамедлительно, — зловеще сообщил лорд обмена Уилхему. — Знайте же, юный сэр, я ожидаю, что делегация Короны прибудет, как только сможет. И когда они прибудут, приготовьтесь со своими товарищами предоставить полный и неприкрашенный отчёт об этом бедствии.

Тот факт, что он не упомянул об Эвадине в части подготовки отчёта, многое говорило о том, как он оценивал её шансы. А у Уилхема это вызвало неблагоразумную вспышку гнева:

— Рота отвечает только перед капитаном, милорд, — ответил он, выговаривая слова с такой точной лаконичностью, какую любой аристократ воспринял бы за оскорбление. — А она отвечает лишь перед мучениками и Серафилями.

Я увидел узнавание в глазах ощетинившегося старого сборщика налогов. Он знал историю Уилхема, и, несомненно, собирался высказать упрёки и оскорбления, которые подняли бы это противостояние до совершенно ненужных высот. Я встал между ними, низко поклонился и заговорил как можно подобострастнее:

— Милорд, среди нас есть много обездоленных людей. Небогатые, но верные души, которые оставили свой древний дом в поисках королевской милости. От их имени прошу крова и провизии.

— Король славится своей милостью, — его светлость явно обрадовался возможности продемонстрировать важность и щедрость, ведь подобные люди часто склонны к такой привычке. — Высаживайте их на берег, дабы они познали доброту короля Томаса, а я пока удаляюсь, чтобы собрать средства им в помощь.

Он едва заметно поклонился и зашагал прочь, выкрикивая приказы поспешавшему за ним служке:

— Запиши каждое имя и полный перечень всех ценностей в их владении…

— Проклятый грабитель, — пробормотал я, зная, что любые милости выжившим Ольверсаля будут предоставлены лишь за внушительную цену.

Как и подобает человеку, который большую часть своего времени выискивает в оживлённом порту любую лишнюю монетку, принадлежащую королю, жилище лорда обмена больше напоминало крепость, чем дом. Поначалу это была привратная башня в западной городской стене, но последующие владельцы расширили её до размеров небольшого замка, оснастив зубчатыми стенами и защитным рвом. Я счёл примечательным, что ров перекрывал подходы из города и не шёл за внешние стены.

Эвадину поместили в большую спальню, которую обычно выделяли важным людям, в том числе, видимо, знаменитому отцу короля Томаса во время оного из его путешествий по королевству. Благодаря этому его светлости позволили украсить комнату большим вычурным изображением герба Алгатинетов. Мне казалось, что Эвадина предпочла бы разместиться в Святилище мученика Айландера — самом большом здании Ковенанта в городе, — но лорд обмена и слышать об этом не желал. А ещё Делрик согласился, что в святилище слишком сквозит, что плохо для выздоровления капитана.

— Выздоровления? — тихо переспросил я. Я стоял рядом с ним в углу комнаты, где он на маленьком столике смешивал снадобья. Весь день самые способные лекари приходили осматривать Эвадину. Этот парад пожилых по большей части мужчин и женщин обладал общей похвальной чертой — все они отказывались подавать ложные надежды. В основном все сходились, что она продержится не больше недели, хотя одна сутулая старуха настаивала, что Эвадина протянет две.

— На ней благословение мучеников, — сообщила она, уверенно фыркнув. — Вижу это ясно, как день. И не я одна.

Это уж точно была правда. Люди стали собираться на следующий вечер после нашего прибытия. Сначала только пара десятков самых ярых ковенантеров из порта организовали молчаливое бдение на полоске земли за рвом. К рассвету их число выросло до сотни душ, и с каждым часом прибывало всё больше и больше. Я видел их через полуоткрытые ставни на окнах. Некоторые собирались вокруг проповедников без сана или просящих из святилища и, опустив головы, слушали бесконечно повторяемые писания и бормотали молитвы. Так же приходили донесения о путешествующих сюда из окрестных деревень, поскольку слава о возвращении Помазанной Леди распространялась быстрее, чем огонь по пересохшему под солнцем лесу.

— «И хоть ужасны были его раны, и песок потемнел от его крови, Атиль поднял лицо к небу и улыбнулся», — сказал Делрик. Это была единственная цитата из его уст, что я слышал, и самое большое количество слов в одном предложении за всё время нашего знакомства. Цитату я знал отлично, как знает её любая душа с базовым образованием по учению Ковенанта.

— «Учитель, отчего ты улыбаешься?», спросили его последователи»», — процитировал дальше я. — «Разве смерть не уготована тебе?». «Нет, мои возлюбленные», сказал он. «Ибо красота есть во всей жизни, а для верующей души жизнь никогда не потеряна, какие бы раны ни поразили тело».

Слова Делрика были ближе всего к признанию неминуемой смерти Эвадины, и по напряжению челюсти я видел, чего это ему стоило.

— То, что ты сделал после Поля Предателей, — сказал он, не глядя на меня. Сильными руками он толок пестиком в ступке очередную смесь трав и загадочного порошка.

— Что с того? — спросил я, украдкой глянув на Эйн. Всё путешествие она не отходила далеко от Эвадины, и теперь не давала выгнать себя из комнаты. Когда не нужно было менять бинты или помогать с естественными потребностями капитана, Эйн взволнованно ходила, или сидела, в отчаянии уставившись на бледное лицо Эвадины. Но всё же, какой бы поглощённой Эйн не казалась, кто знает, что она могла услышать и потом беспечно разболтать?

Руки Делрика продолжали безостановочно давить на пестик, рельефно бугрились вены. Когда он заговорил, его голос звучал так тихо, что почти сливался со скрежетом камня по камню.

— Можно это повторить?

— Вы знаете, о чём просите? — пробормотал я, решив не углубляться в разговоры о языческих практиках.

Пестик перестал толочь, и Делрик повернулся ко мне, сурово и настойчиво глядя на меня.

— Знаю. Как и сержант Суэйн, и лорд Уилхем.

«Значит, все мы сгорим вместе», подумал я, не в силах сдержать пустой смешок.

— Он уже не лорд, — сказал я, но весёлость быстро испарилась под каменным взглядом. — Не знаю, — добавил я, честно вздохнув от отчаяния. — Мне бы пришлось найти… её. Если её можно найти.

— Две недели это… оптимистично. — Делрик посмотрел на Эвадину, ещё недавно такую живую и высокую, а теперь казавшуюся маленькой из-за величины кровати, на которой она лежала, и неумолимой близости смерти. — Но не невозможно.

«Где проходят сборы, там и она». Во всяком случае, если верить сержанту Лебасу, который, насколько мне известно, лежит на дне речки Шалевель. Ниточка тоненькая, но других у меня не было. И к тому же, её последние слова той ночью, когда Ведьма в Мешке вылечила Брюера, давали повод верить, что это не безнадёжное дело, хоть оно меня и не радовало. «Следующая услуга, о которой ты меня попросишь, повлечёт за собой куда более серьёзный долг. Подумай хорошенько, захочешь ли ты его выплачивать».

— Мне понадобится лошадь, — сказал я. — И деньги. Много денег.

Все хотели поехать со мной — и Тория, и Суэйн, и Уилхем и Брюер. Подозреваю, вся рота вышла бы разыскивать Ведьму в Мешке, стоило только предложить. Все, кроме Эйн, конечно же, которой немыслимой казалась идея отойти от Эвадины. Я отказал всем. Что-то говорило мне, что отыскать эту каэритскую женщину можно только в одиночку — сделка, которую мне придётся заключить, касалась только нас двоих и больше никого.

Уилхем на ротные средства купил самую быструю лошадь, какую только смог найти — пегую кобылу с милосердно более спокойным норовом, чем у труса Карника. Когда я на неё забрался, Суэйн передал мне кошель, разбухший от летинов и нескольких серебряных соверенов.

— Ротное жалование, — проговорил он. Тот факт, что он не колебался, передавая в мои руки такое состояние, многое говорил о его текущих приоритетах. — Обещай больше, если потребуется.

На самом деле я не очень-то верил, что Ведьму в Мешке монеты заинтересуют больше, чем доспехи Уилхема. Но всегда полезно иметь под рукой средства, если возникнет нужда.

— Где будешь искать? — спросил Уилхем.

— Говорят, шериф герцога Эльбина нанимает бойцов, чтобы прочесать леса, — сказал я. — В деревне в десяти милях к северу. Это единственные хоть сколько-нибудь масштабные сборы, о которых мне удалось собрать слухи. Во всяком случае, подходящее место для начала.

Уилхем натянуто улыбнулся и хлопнул пегую по крупу:

— Езжай быстро, Писарь.

Я неплохо знал дороги вокруг Фаринсаля, поскольку много лет назад занимался здесь грабежами. Выехав по восточной дороге, на перекрёстке в двух милях от порта я повернул на север, потому что такой маршрут получался наиболее быстрым к верхним границам. Мою кобылу выводили для скорости, и вскоре она уже капризничала оттого, что ей не дают бежать быстрее. От первого же касания шпор она с радостью бросилась галопом, и мчалась так весьма долго, пока небо не начало темнеть.

И вот так, мой возлюбленный читатель, началось знаменитое и опасное приключение Элвина Писаря, который отправился на поиски Ведьмы в Мешке. Многие мили ехал он по тёмному лесу. Частыми были опасности на его пути. Могучими были враги, которых он порешил, пока, наконец, еле живой от всех страданий, он её не нашёл. По крайней мере, такую байку расскажут вам сказочники в обмен на еду и место у очага.

На самом деле мои поиски длились едва ли больше нескольких часов от ворот Фаринсаля. Наверное, разумно было бы заставить кобылу перейти на шаг, а потом, когда совсем стемнеет, разбить лагерь. Однако я всё ещё был новичком в верховой езде, и, поглощённый задачей не выпасть из седла, не заметил верёвку, натянутую через дорогу, пока с ней не соприкоснулись передние ноги кобылы.

Слетев с её спины, я услышал хруст костей, и кобыла пронзительно завопила от мучительной боли. Я приземлился жёстко, и на мне не было доспехов, которые смягчили бы удар. Их я брать не стал, хоть и не без сожаления, поскольку питал своеобразную нежность к этой разношёрстной коллекции. Сожаление переросло в отчаяние, когда я лежал на обочине с разинутым ртом в попытке наполнить внезапно опустевшие лёгкие.

— Она сказала, что ты слишком умён, и на такой трюк не купишься. — Раздался тихий смех где-то за пределами видимости. Голос с акцентом и, несмотря на все пролетевшие годы, немедленно показавшийся до жути знакомым. — Она ошибалась.

Я не видел его лица, когда он встал надо мной, но его фигуру было ни с кем не спутать, и косматая копна волос, когда он наклонился, добавляла впечатления страшного призрака, вызванного из кошмара.

— Ударь человека едва-едва, и всё равно он может умереть, — сказал цепарь, и в его руке появилось что-то маленькое и блестящее. — А она хочет, чтобы ты дышал и был целым. Так что бить тебя не будем. А резать будем потом…

Крепкие пальцы схватили моё лицо, колено прижалось к груди, чтобы я не мог подняться. Я хорошо разглядел блестящую штуку, когда цепарь перевернул её, разжимая мне челюсть стальными пальцами. Это была маленькая бутылочка, из которой мне в рот капала густая и вонючая жидкость. На моё счастье, я потерял сознание раньше, чем полностью распробовал эту смесь, но даже от этого краткого воспоминания меня до сих пор передёргивает. Если у смерти есть вкус, то это был точно он.

Я проснулся от немелодичной погребальной песни, которую помнил по телеге, вёзшей меня на Рудники, и быстро пришёл к печальному заключению, что голос цепаря с годами лучше не стал. Когда глаза сфокусировались, неприятное чувство узнавания усилилось от вида оков на моих запястьях. А ещё мою грудь опутывала толстая цепь, и твёрдый неровный ствол дерева прижимался к моей спине. От треска горящих дров я перевёл взгляд на крупный силуэт в шкурах, согнувшийся над костром.

Его песня поутихла, и он немного напрягся, но не обернулся. Ясно, что ему очень нравилось показывать спину узникам.

— Так значит, ты очнулся, — сказал он чисто, но с тем же акцентом. — Ты теперь сильнее. Мальчик стал мужем, а? — Это явно его повеселило, поскольку он приглушённо рассмеялся своим противным смехом, который я так хорошо помнил.

Я ничего не ответил, подняв глаза к небу. Было ещё темно, хотя угасающая луна сказала мне, что близится начало рассвета. Опустив голову, я осмотрел окрестности, увидев лишь безымянную поляну, каких полно в Шейвинском лесу. Несмотря на это, я подумал, что с моей поимки вряд ли прошло больше нескольких часов, а значит мы не дальше, чем в паре миль от дороги.

— Вижу, ты по-прежнему любишь всё просчитывать. — Цепарь блеснул глазом через плечо, частично открыв своё пятнистое, покрытое языками пламени лицо. — Тогда это тебе не помогло. Не поможет и сейчас.

Я уставился в этот глаз. За прошедшие годы у меня хватало времени подумать об этом человеке, и, хотя я был бы дураком, если бы не боялся его, но главной эмоцией, поднимавшейся тогда во мне, был не ужас, а переполненный ненавистью гнев.

— Она сказала, что ты проклят, — сказал я ему. — Сказала, что какой бы ни была твоя языческая способность, она врёт тебе, заводит на пути, где лучше не бродить…

Он двигался со скоростью, которую я счёл бы невозможной для человека такой комплекции. Закутанный в шкуры силуэт размытым пятном исчез от костра, и секундой позже слова замерли у меня в горле, когда на нём сомкнулась его рука. Перед глазами всё поплыло, а он наклонился ближе, и я за грохотом в ушах услышал краткий вдох.

— Доэнлишь, — прошипел он, голосом, дрожащим от голода и едва сдерживаемого ужаса. Несмотря на боль, я почувствовал смесь триумфа и понимания, что это же самое слово он говорил Райту перед тем, как убил его. Похоже, этой ночью я, по крайней мере, получил один ответ, хоть в тот миг мне от него было мало проку.

— Я чую её на тебе. — Его рука сжала моё горло. — Она близко? Она идёт за тобой?

Мой страх всё-таки не расцвёл в полной мере, и мне, даже с плотно сжатым ртом, хватило силы духа насмешливо уставиться на него. Цепарь сжал ещё сильнее, а потом остановился, его рука на моей шее задрожала, и он отдёрнул её.

Он пробурчал что-то на своём языке, отступил назад и всё дёргал руками меховую накидку, напомнив мне ребёнка, которому не хватает уверенности. Его взгляд метался по теням среди окружающих деревьев, а глаза ярко блестели в усталом ожидании.

— Доэнлишь, — прохрипел я после приступа болезненного кашля. — Я не знаю этого слова. — Я поднял голову и посмотрел на него, изогнув бровь. — Что оно означает?

Он уставился на меня, и бледные участки его лица ярко выделялись и казались в темноте почти белыми. В тот миг я увидел его не призраком, вызванным из кошмара. Сейчас он казался всего лишь человеком, которого долго культивируемые страхи сделали жалким. Но все мгновения убегают, так же произошло и с цепарем. Огненная маска его лица потемнела от ярости, кулаки сжались. Я подозревал, что он наверняка забил бы меня до смерти, если бы его не сдерживала необходимость.

— А ты думал, она… — сказал он голосом, наполненным презрением, — ведьма? Или целительница? Вы, аешлины, все одинаковые. Такие невежественные. Вас так легко одурачить. Доэнлишь за пределами вашего понимания. — Он подошёл ближе, и впервые я понял, что во многом его страх связан со мной. Пускай я был скован цепями и беспомощен, но страх не давал ему снова ко мне прикоснуться, по крайней мере, пока.

— Мальчик, ты думаешь, я проклят? — спросил он, наклонив голову и не моргая. — Не буду отрицать. Я хожу по миру мёртвых, и они шепчут мне свои истины. Моя песня не даёт их шёпоту увести меня за границы разума, но мне приходится позволять им говорить, когда возникает нужда. С большинством негодяев, которых я заковываю в цепи, есть, по меньшей мере, одна обиженная душа, что желает поделиться своими тайнами. С тобой это мужчина, которого ты убил, чтобы сбежать из Моховой Мельницы. Он нашептал мне твои планы, когда ты ехал в моей телеге. Он говорил о том, что ты сделал, и что хочешь сделать. Потому что таков удел мёртвых. Они убраны из этой реальности как раз настолько, что видят не только пути, которыми сами ходили в жизни, но и пути тех, кто их обидел. Но… — его лицо передёрнуло от гнева, и он придвинулся ещё на дюйм, сжимая и разжимая кулаки, — …им нравится лгать. Они получают удовольствие, мучая меня, эти ожесточённые души. В тот день у Рудников он дождался, пока я тебя не продал, а потом сказал, что однажды ты умудришься стать причиной моей смерти. Но вот ты сидишь здесь, связанный, как боров в ожидании мясника, а я… — он разжал кулак и положил лапу на грудь, — я увижу рассвет, мальчик, а потом ещё тысячу. Если улыбнётся удача, то я даже увижу, как горит Доэнлишь. Прекрасное будет зрелище, а?

Он замолчал, глубоко вздохнул, словно набирался сил, а потом бросился ко мне, обхватил мою голову руками и прижал толстые большие пальцы к моим глазам.

— Но тебя там не будет, — прохрипел он, пока я тщетно пытался вывернуть голову из его хватки, — и неважно, что там говорит лживый труп…

— Хватит! — Раздался новый, командный голос. Женский голос, и, несмотря на аристократический налёт, знакомый.

Цепарь замер, его руки задрожали, а у меня в глазах мелькали красные и белые вспышки, пока его пальцы продолжали давить. А потом, закричав от досады, он убрал руки. Из моих глаз потекли слёзы, я яростно моргал, и жидкое размытое пятно расчищалось, открывая смутную, стройную фигуру перед костром.

— На самом деле это ты проклят. — Я посмотрел в ту сторону и увидел, что цепарь отступил на несколько шагов, снова глядя на меня с той же смесью страха и гнева от досады. Но в его взгляде сквозила и злоба. — Проклятие Доэнлишь хуже всех остальных. Она привязала тебя крепче, чем я бы когда-либо смог…

— Я сказала, хватит. — Стройная фигура приблизилась. Её лицо закрывал капюшон, но несколько прядей волос завивались на лёгком лесном ветру. Я совсем не удивился оттенку этих локонов, окрашенных светом костра в глубокий рыжий цвет.

— Наше соглашение… — начал тюремщик, но умолк, а его голос надломился, и мне стало ясно, что эту женщину он боится почти так же сильно, как и меня. — Мне обещали…

— Ты получил обещанное. — Женщина подошла ещё ближе, заставив меня выгнуть шею, чтобы вглядываться в чёрную пустоту её капюшона. — И, — добавила она, — если хочешь и дальше вести дела в этом герцогстве, то заткни свой языческий рот, пока я не разрешу тебе говорить.

С моих губ слетел тихий смешок — внешняя сладость и внутренняя сталь всегда были её отличительной чертой.

— Мои комплименты твоему голосу, — сказал я ей. — Долго тренировалась?

— Когда-то я была актрисой, — напомнила она. — Голос — это всего лишь очередной инструмент в моей сумке.

Она присела передо мной на корточки и подняла руки, чтобы откинуть капюшон, продемонстрировав алые отполированные ногти. Улыбка Лорайн оказалась куда теплее, чем я ожидал, но не вызывала никакого чувства уверенности. Если по отношению к цепарю я чувствовал лишь ненависть и ярость, то Лорайн без труда добавляла в эту ещё смесь и страх.

— Ты выглядишь… неплохо, — попробовал я. — Благородство тебе идёт.

Её улыбка немного померкла.

— И всегда шло, — сказала она. — А ты… — она протянула руку с длинными ногтями и потрепала волосы у меня на лбу, мягкими кончиками пальцев провела по коже, — …изменился, Элвин. — Её пальцы прошлись по моему лицу, коснулись старых и новых шрамов, приласкали неровность на носу. — Прошу прощения за это.

От приступа гнева я отдёрнул голову и зарычал, брызгая слюной:

— Нахуй мне твоя жалость!

Лорайн скривилась, убрала руку и глубоко вздохнула.

— Вижу, тебе есть, что рассказать. Или это та самая байка, которой ты потчуешь себя все эти годы? Сказ о Великой Предательнице Лорайн. Вероломная шлюха, которая продала Декина Скарла и вдобавок сделалась герцогиней.

— Не только Декина, — напомнил я.

— Да. — Она снова скривилась, глаза затуманились печалью, которая либо была настоящей, либо свидетельствовала об её актёрских навыках. — Ты знал, что остались только мы? Только мы. Все остальные погибли. До недавних пор из нашей легендарной банды дышал ещё только Эрчел. Я слышала о том, что случилось с ним в Каллинторе. Выглядит слегка чрезмерным, но, видимо, к такому приводит жизнь на Рудниках.

— И не только. — Бурление в животе и усиливающееся биение сердца предупреждали меня, что страх во мне уже пересиливает гнев. Я заставил себя встретиться с Лорайн взглядом, надеясь, что ненависть его сдержит, но даже ненависть сейчас была непостоянной. Я хотел, чтобы Лорайн надо мной насмехалась. Хотел, чтобы она мучила меня смехом довольного победителя. Так всё должно было закончиться. Но я видел перед собой очень грустную женщину, которую сжигает огромное сожаление.

Лорайн подвинулась, сложила накидку и села на неё рядом со мной, пристально вглядываясь мне в глаза.

— Ты думал когда-нибудь о том, как сильно тебе повезло в детстве? — спросила она. — Оказался в лесу без еды и крова и был спасён самим Королём Разбойников. Какое удобное совпадение, а, Элвин?

Я отвёл взгляд, ничего не сказав, и по-прежнему пытался разбудить ненависть, без особого успеха.

— У Декина было соглашение с бордельмейстером, — продолжала Лорайн. — Кормить лучших шлюшьих щенков и оставлять их в лесу, когда они вырастут достаточно, чтобы приносить пользу — а ты принёс ему немало пользы, а? Других ублюдков он всего лишь использовал, как инструменты, и выбрасывал, когда нужда пропадала, но не тебя. С тобой он видел шанс поиграть в отца. Иногда ему нравилось воображать, что ты и правда от его чресл, так много от себя он в тебе видел. Он часто посещал этот бордель, так что такое возможно. Лично я сомневаюсь. Ты вырос большим, но не таким большим, как он. А ещё, думаю, ты намного умнее него, и ты не безумен, каким стал он. — Она придвинулась, и её тон стал очень настойчивым: — А в конце он совсем обезумел. И ты это знаешь, Элвин.

— Я знаю, — проскрежетал я, пытаясь приблизить к ней своё лицо, — что в итоге его голова оказалась на пике из-за тебя. Я знаю, что Герта получила арбалетный болт в грудь, а Юстана, Йелка и всех остальных зарезали, из-за тебя. Я знаю, что мне пришлось перерезать глотку Конюху… — Запнувшись, я замолчал и отвернулся. В эту игру о возмездии я играл уже долгие годы, а когда столкнулся с поражением, эта перспектива показалась мне утомительной и, несмотря на усиливающийся ужас, странно приятной. В конце концов, только один из нас мог победить.

— Просто сделай уже, — простонал я. — Если только ты не пришла заболтать меня до смерти. На самом деле я предпочитаю нож твоему языку.

— Раньше ты так не думал. — Услышав улыбку в её голосе, я поднял глаза и увидел, что она смеётся, и в её глазах снова светилась теплота. — Я скучала по тебе, Элвин. И по остальным тоже… ну, по многим. — Она помолчала, наклонив голову, и её лицо стало совершенно серьёзным. — Что сказал тебе Эрчел, перед тем, как ты отрезал ему яйца?

Я пожал плечами, а точнее попробовал, связанный цепью.

— Какая разница?

— Удовлетвори моё любопытство. Я теперь герцогиня, и хоть немного любезности кажется уместным.

Я снова усмехнулся, коротко и горько, но всё же усмехнулся.

— Это было уже после того, как он потерял свои яйца, — ответил я. — И на самом деле обрезание сделала другая рука, поэтому ему оставалось совсем немного. Он рассказал про клад Лаклана, и про обещания, которые ты давала ему и его родне. Рассказал, что ты их всех тоже порешила.

— Клад Лаклана. — Голос Лорайн стал задумчивым. — Любимое безумие Декина. Он действительно думал, что найдёт его, представляешь? Раскопает секрет из тех сказок, которые он собирал. Предполагалось, что под Серыми Утёсами на Шейвинском побережье вырыта огромная пещера, и там расположен древний покинутый город из дней до Бича. Лаклан неизвестно как на него наткнулся и стал хранить там свои знаменитые сокровища. Пару лет назад я заставила своего любимого мужа отправить экспедицию, чтобы отыскать этот город под землёй. Они вернулись ни с чем. Ни пещеры, ни города, ни сокровищ. Такой же призрак, порождённый разумом Декина, как и его мечты сделаться герцогом. А что касается резни — я с радостью признаюсь, что убрала из этого мира вредоносную родню Эрчела, но Декин и остальные не моих рук дело. Боюсь, Элвин, всё это время ты гонялся не за той лисой.

Она снова протянула ко мне руку, схватила меня за подбородок и повернула лицо к себе. Она спокойно смотрела мне в глаза и говорила твёрдо, желая, чтобы я услышал её правду.

— Мельница была планом Тодмана, — сказала она. — Я бы и не подумала, что он на такое способен, но оказалось, что большую часть ума он скрывал за маской грубияна. Я подозревала, что он что-то затевает, ещё когда мы отправились на Леффолдскую поляну — слишком часто отсутствовал без объяснений, слишком много совал нос, куда не надо. Я решила, что он просто хотел свалить с частью добычи, а может даже сдать нас шерифу — если и так, то всё равно уже было слишком поздно, и не хватило бы времени остановить наш поход на замок Дабос и не дать Декину вырезать двор герцога. Но та сложная западня, которую он расставил, требовала многих недель подготовки и весьма хитрого ума. Тодман, наверное, отправился в роту Короны сразу после того, как старый герцог лишился головы, заключил сделку и вернулся в лагерь, пока никто не заметил. Эрчелу, конечно, он сказал, что это была моя идея, а мелкий крысёныш сказал своим родным. Той ночью на Мельнице…

Глаза Лорайн затуманились, и она опустила голову.

— Тодман затащил меня в конюшню прямо перед тем, как лучники из роты Короны дали первый залп. «Теперь ты моя», сказал он. «И лес, и всё. Всё моё. Так приказали король и герцог». Я сопротивлялась, пыталась вырваться, но он был сильным мужиком. «Лорайн, он убил бы нас всех», сказал он, и я знала, что это правда. Я так много раз пыталась увести Декина с безумного пути, но его было не свернуть. Его сломала потеря той благородной мрази, которую он называл своим отцом. Я знала это, но всё равно шла за ним. Потому что так и получается с теми, кого мы любим, да? Вот почему этот языческий хуй знал, что ты поедешь один по этой дороге именно в этот час. Ты отправился спасать безумную бабу, которая думает, будто получает видения от Серафилей. Я же послушно следовала за безумцем, который считал себя герцогом. Любовь нас обоих сделала дураками.

Той ночью я убила Тодмана. Не очень-то было и сложно. Несмотря на весь свой скрытый ум, он был человеком, которым управляла похоть. Только притворилась благодарной шлюхой, и он уже ослабил хватку — достаточно, чтобы я разрезала его от хера до гланд. Уродливая смерть, но на мой вкус он сдох слишком быстро. Частью его соглашения было то, что я достанусь ему. Он сказал им, что я тоже участвую в этом плане, так что мне оставалось только подыграть. И всё равно этот ублюдок Левалль собирался вздёрнуть меня вместе с остальными, но королевский защитник и слышать об этом не хотел, как и новый герцог, которому я очень быстро понравилась. А ещё больше я ему понравилась, когда он услышал мудрость моих советов, но, думаю, влюбился он в меня только после того, как я придумала план, как очистить леса от оставшихся разбойников. Элвин, то, что я сделала с роднёй Эрчела, было местью, а не предательством, и я в могилу сойду, настаивая, что без них мир стал лучше.

Тогда её губы дрогнули. На глазах выступили слёзы, она провела рукой по моему лбу и поднялась.

— Но не без тебя. Твоя смерть — это необходимость, а не удовольствие. Я вижу, ты всё ещё винишь меня, всё ещё цепляешься за свою ненависть. Я не могу оставить тебя за своей спиной. Не сейчас. — Она сунула руки под накидку, откинула её и показала раздутый живот. Я решил, что она уже на четвёртом или пятом месяце.

— Так ты скоро принесёшь герцогу наследника. — В животе снова забурлило от вероломного страха, но мне хватило силы духа ухмыльнуться. — Это его? Или ты еблась со всеми его воинами, пока не нашлось настолько грязное семя, что смогло прорасти в твоей ядовитой утробе?

Сильный удар в челюсть наполнил рот железным привкусом крови, и перед глазами полетели звёздочки. Больно, конечно, но ещё и удивительно. Прежняя Лорайн прирезала бы меня в тот же миг.

— Ты столько перенёс, и все равно остался злоязыким ребёнком, — выдохнула она, отходя от меня. — Я думала, до тебя можно достучаться, что можно пронзить ненависть, которой ты себя окутал. Я нашла бы тебе местечко возле себя. Это герцогство моё во всём, кроме имени. То, что мы могли бы сделать… — Она замолчала, увидев, как злобно я на неё смотрю, и безнадёжно вздохнула.

— Я вижу только один способ с этим покончить, — сказала она, закрыла глаза и выпрямила спину, собираясь с духом. А потом, не взглянув больше на меня, она повернулась к цепарю и кивнула.

Он приближался, и страх наконец победил ненависть. Глаза цепаря блестели от предвкушения. В моей голове пронеслось множество отчаянных надежд. В последний миг из теней появятся Суэйн и остальные. Арбалетный болт со свистом вылетит из темноты и убьёт каэритское чудовище. Тория свалится на него, словно бешеная лиса. Ничто из этого не случилось.

Цепарь положил руку мне на голову, и я почувствовал, как от этого прикосновения у меня скрутило живот. Я сдержал жалобные мольбы, поднимавшиеся изнутри, но знал, что стану умолять, когда он примется за дело. В конце концов, я не отличался от всех тех, кто плакал, умолял и обещал в последних мучениях.

— Что ещё сказала тебе Доэнлишь? — спросил цепарь, сжимая пальцы на моём черепе. — Скажи правду, и я закончу быстро.

Я судорожно вдохнул, собираясь посоветовать ему отыскать ветку побольше и выебать себя ею. Впрочем, с губ сорвались совсем другие слова:

— У неё была книга. Книга с пророчеством.

Его пальцы замерли, и огненная маска его лица приобрела потрясённое выражение человека, одновременно изумлённого и перепуганного. Он произнёс тихим, детским голоском:

— Кни…?

Кончик ножа Лорайн выбил несколько зубов и показался между его губ. Это был её фирменный смертоносный приём — единственный удар в основание черепа, нанесённый с такой силой, что лезвие пробивало насквозь. Цепарь задёргался и выкашлял один зуб мне на лицо, а потом кровь полилась густым потоком, который окончился, когда Лорайн выдернула клинок, позволив телу упасть.

Она сурово и укоризненно посмотрела на меня, присев на корточки, и вытерла лезвие об его шкуры.

— Ядовитая утроба?

Мне хватило ума ответить самым нейтральным тоном, каким только возможно:

— Я был уверен, что ты дашь ему убить меня.

Лорайн засопела, обшаривая одежду цепаря. И её руки показались с кольцом ключей.

— Полагаю, — сказала она, снова присев возле меня, — что это закроет все вопросы между нами.

Я жадно смотрел на ключи в её руке, сердце стучало от недавней опасности. И всё же я колебался. Я так долго пестовал месть, что забыть о ней оказалось сложнее, чем ожидалось — как отрезать часть души, какой бы обманчивой и больной она ни была. Я молчал так долго, что Лорайн снова меня ударила — но на этот раз скорее отвесила пощёчину.

— Очнись, Элвин! Я сказала тебе правду, и я знаю, что ты её услышал.

Разумеется, она оказалась права. Она была прекрасной актрисой, и возможно впарила мне ложь. Но зачем? Если бы были верны мои давние подозрения, то она просто стояла бы молча и смотрела, как цепарь меня убивает, или вообще даже смотреть не стала бы. Зачем герцогине лично заботиться об уничтожении старого врага, о котором лучше забыть?

— А он знал? — спросил я. — Декин. Или умер, думая, что ты его предала?

Лицо Лорайн напряглось, её горло перехватило, губы сжались в суровую линию. По всей видимости нелегко описывать судьбу человека, которого она, несомненно, любила. Но я тоже его любил, по-своему, и хотел знать.

— Я видела его лишь раз, перед тем, как его утащили, — сказала она. — Он слышал, как я подтверждала историю несчастного Тодмана, и заверяла, будто это я придумала всю эту замечательную ловушку. Я посмотрела на него, когда его бросили в телегу, всего окровавленного и закованного в цепи. Он улыбнулся мне, Элвин. Всего на секунду, но он всегда мог многое сказать одной улыбкой. — Она сунула кольцо ключей мне в руку. — Он знал.

Лорайн помедлила, суровость на её лице снова сменилась тёплой улыбкой, а потом она прижала губы к моему лбу.

— Чокнутая сука умрёт, — тихо прошептала она. — Так или иначе. Пускай себе лежит, а ты убирайся из этого королевства как можно дальше.

Она поднялась и пошла прочь — стройная тень в капюшоне в сгущавшемся рассветном тумане, которую вскоре поглотили тени леса.

Сунуть ключ в наручники оказалось нелёгкой задачей, которая требовала намного больше ловкости, чем оставалось в моём избитом и недавно перепуганном теле. Поэтому в первую попытку я выронил всю связку ключей из рук. Долгий поток брани, излившийся тогда из моего рта, громким эхом разносился по лесу довольно далеко и давал надежду, что Лорайн его услышит. Если и услышала, то это не заставило её вернуться.

Я обмяк в своих узах, тело содрогалось от напряжения последних событий. У моих ног лежал цепарь, изо рта которого лилась кровь, и он смотрел на меня невидящими, но блестящими глазами. Я раздумывал о призраках, которые изводили его при жизни — задержались ли они поблизости, или его кончина их освободила?

— Конюх, ты здесь? — Устало простонал я, откинув голову на грубую кору дерева. — Если здесь, то прости меня. За всё. Не только за то, что убил тебя, но и за то, что тебе пришлось так долго терпеть этого ублюдка. — Я сильно пнул труп цепаря, и удачно — его таращащееся лицо качнулось набок, густым каскадом пролив застоявшуюся кровь.

— Но тебе стоит признать, — продолжал я, и на моих губах появилась слабая улыбка, — что всё это довольно иронично. В смысле, ты всю жизнь унижался перед мучениками и Серафилями, надеясь, что они дадут тебе пройти прямиком через Порталы, когда придёт твоё время. А вместо этого твоя душа оказалась на долгие годы прикованной к такому еблану.

От этой мысли я рассмеялся, и хохотал намного дольше, чем следовало, с учётом моего положения. Когда смех наконец затих, я сморгнул с глаз влагу и увидел, что в паутину веток надо мной попался первый отблеск рассвета.

— Прости, — снова сказал я Конюху. — Вечно не мог удержаться, чтобы тебя не подначить.

— С кем ты разговариваешь?

Она стояла в обрамлении тонких завитков костра цепаря — стройная фигура в зелёном плаще, с любопытством наклонившая голову, закрытую мешком. Она говорила чистым голосом с лёгким акцентом, который я помнил по тем фразам, когда она перестала притворяться после излечения Брюера.

— Со старым другом, — сказал я. — Он мёртв.

— А-а. — Она подошла ближе, лишь чуть-чуть помедлив, чтобы взглянуть на труп цепаря. Когда она вышла за пределы видимости, на мои чувства набросились цветочные ароматы лета, которые я помнил по нашей последней встрече. Этого хватило, чтобы убедить меня, что она на самом деле здесь, а не порождена моим отчаянно надеющимся разумом.

Звякнули ключи, я почувствовал прикосновение её пальцев к моим запястьям, и кандалы упали. Я плюхнулся вперёд, застонав от облегчения, и от внезапной свободы глубокий вдох вызвал боль в груди. Когда я поднял взгляд, Ведьма в Мешке присела возле угасающего костерка. Маленькие чёрные ромбы её глаз смотрели на мертвеца у моих ног, а в голосе, доносившемся из мешка, слышалась задумчивость.

— Несколько лет он искал меня. Удивительно, но ему надо было всего лишь сидеть здесь и ждать.

— Доэнлишь, — сказал я, и она перевела на меня свой взгляд. — Это твоё имя? Твоё настоящее имя.

Похоже, вопрос почти не вызвал интереса, и её накидка лишь чуть шевельнулась от пожатия плечами.

— Это просто имя. У меня их несколько, как и у тебя.

— Звучит как титул, — настаивал я, и стиснул зубы, потирая затёкшие запястья.

— Его значение есть в книге, которую я тебе дала. — Я заметил в её голосе нотку лёгкой весёлости, и знал, что за тканью мешка она сейчас улыбается. — Не думал поискать там?

— Я был занят, — угрюмо нагрубил я в ответ, и с хрипом поднялся, опираясь на дерево.

Она смотрела, как я отходил от тела цепаря, и, когда заговорила, в её тоне снова прозвучала весёлость:

— Они все исчезли, все призраки, что досаждали ему при жизни.

— Ты тоже их видишь?

— Нет, но знала бы, будь они здесь.

Я кивнул, встречаясь со взглядом её спокойных глаз.

— Рад тебя снова видеть, — сказал я, и сам удивился, что так оно и было. — На самом деле я тоже тебя искал.

Мешок чуть смялся, но она так и сидела в тишине, глядя на мои неловкие попытки сформулировать просьбу. К счастью, Ведьма в Мешке пожалела меня:

— У тебя есть кое-что для меня, — заявила она.

Разумеется, я знал, что она имела в виду. Каэритская книга висела на моём боку плотным неудобным комком, который цепарь в своей жажде покончить со мной не заметил. Но, несмотря на все неудобства, что она мне причиняла, мысль о расставании с ней вызывала непривычно глубокое нежелание. Большую часть жизни я провёл, охотясь за собственностью других людей, и при этом сам никогда не обладал чем-то поистине драгоценным. Потеря тех немногих сувениров, что мне удавалось собрать, совершенно меня не печалила, с учётом всех неудач, которые они, похоже, приносили. Книга — совсем другое дело, поскольку её ценность была неизмеримой.

— Итак, — сказал я. — Это та цена, о которой ты говорила.

— Нет. Это плата за услугу, которую я уже оказала, как мы и договаривались. Цена за следующую будет намного выше, в соответствии с той услугой, о которой ты меня просишь.

— И о какой же?

Она наклонилась вперёд, и глаза за ромбами прищурились.

— Хватит пытаться меня отвлечь. — Она выжидающе протянула раскрытую ладонь. — Отдай мне книгу и средства для её расшифровки, или я уйду, и мы больше никогда не встретимся.

Я бы солгал, сказав, что отдал её без колебаний. Что сунул руку за пазуху, выхватил книгу, бросился на колени и протянул Ведьме в Мешке, обещая, что отдам ей всё, что попросит, лишь бы она спасла жизнь Эвадине. Но я так не поступил.

Я стоял, едва сдерживая гнев, и все мысли вертелись вокруг всевозможных оправданий, которые позволили бы мне уйти с этой встречи. Я бы отправился в другой порт, нашёл корабль и уплыл, а потом отыскал бы милый тихий уголок в какой-нибудь далёкой земле, где и составил бы свой перевод. И таким образом, вооружённый картой к курсу моей жизни — довольно длинной, судя по плотности текста — я в своей юношеской глупости воображал, что впереди меня ждут лишь беззаботные годы. Эвадина скоро умрёт, но разве не жаждала она мученичества? И разве её карательные приказы не завели меня на край могилы?

Мой гнев нарастал не только из-за страха потерять книгу, но ещё от глубокого самоуничижения, что я не расшифровал из неё ни единого слова. Я говорил себе, что это из-за отсутствия времени по дороге из Ольверсаля, да и последующие деньки тоже выдались занятыми. Но всё это было ложью. После того, как я узнал об истинной природе книги, я едва прикасался к ней, разве только чтобы привязать к своему боку. И, хотя признать этого я не мог, меня пугала перспектива узнать то, что записано на этих страницах. Когда-нибудь я, может быть, и нашёл бы в себе силы открыть её, но время уже вышло.

— Ты знала? — вежливо спросил я Ведьму в Мешке, доставая книгу из повязки. Руководство Беррин по переводу крепилось к ней шнурком, и, передав оба тома Ведьме в Мешке, я смотрел, как она провела по нему пальцами. То ли от страха, то ли от нервного удовольствия, сложно сказать. — Ты знала, что там? — настаивал я, пока она убирала книги в ранец.

— Я знала, что она будет представлять собой огромную ценность для тебя и для меня. Так и должно быть, если смещено равновесие от смерти к жизни. У… природы того, что я делаю, есть структура, ты бы назвал это сетью, которую нельзя перестроить такой обыденностью, как материальные богатства. Чтобы её изменить, требуется что-то настоящее, что-то от души и сердца.

— Ты ведь тоже есть на этих страницах, да? И не только сегодня, или когда мы встречались в прошлый раз. Вот почему она тебе нужна. В нашу следующую встречу у тебя будет преимущество.

— В нашу следующую встречу… — Её голос стих, а потом резко сменился таким неожиданным и громким смехом, что я вздрогнул. — Ты всё ещё думаешь, как вор. Меряешь преимущества и недостатки, словно это какая-то игра. — Она снова рассмеялась, на этот раз тише и куда горше. — Если это и так, то мы — очень незначительные фигурки на доске.

Всё больше загадок, но мне не очень-то хотелось и дальше её расспрашивать. Я знал, что ей нечего ответить, по крайней мере, сейчас. А ещё я почувствовал, что внезапное отсутствие книги на боку принесло только лёгкость, а не сожаления о потере. И всё же я не мог удержаться от ещё одного вопроса, поскольку некоторые просто нужно задать.

— Почему я? — спросил я. — Почему какой-то неизвестный каэритский писарь из прошлых веков решил записать пророчество о моей жизни? Я всего лишь незаконнорожденный сын шлюхи, ставший грабителем и убийцей, потому что другого места в этих землях для меня не было. Я — пария, которого сторонятся и керлы, и знать. Этим землям и этим людям от меня никакой пользы, и мне остаётся лишь заслужить уродливую смерть и безвестную могилу, сражаясь в их войнах.

— Жизнь парии может оказаться не менее значимой, чем жизнь короля, — ответила она. Её голос теперь звучал тише, и в том, как опустились её плечи, я заметил усталость. — Каждая жизнь важна, но некоторые… важнее. Ты, как выясняется, стал ключом к тайнам этой книги, и с этим ключом мой народ откроет и другие тайны. У нас так много книг, не прочитанных ещё с Падения. А теперь бесценное знание, заключённое в них, снова будет принадлежать нам. Ты должен гордиться.

Она выпрямилась, и ткань мешка, закрывавшая рот, затрепетала, когда ведьма сделала вдох.

— Итак, к насущному делу, — сказала она, поднимаясь на ноги.

Я не стал спрашивать о том, откуда она знает, что я от неё попрошу, как и выяснять, какую высокую цену это за собой повлечёт. Как говорил Райт, некоторые пути необходимо пройти.

— Там довольно далеко, — предупредил я. — Думаю, на дорогу до порта уйдёт весь день. И по пути придётся украсть телегу, чтобы спрятать тебя и пробраться в дом лорда обмена. Там сидит большая толпа дураков, которые устроили бдение ради выздоровления капитана. Будет лучше, если они не увидят…

Я ошеломлённо замолчал, увидев, как она взялась за край мешка и осторожно подняла его. Ветерок разметал её волосы, на миг закрыв лицо, а потом оно полностью открылось.

Я мог бы несколько страниц потратить на поэтические рассуждения о женщине, представшей перед моим взором, но довольно будет сказать, что она была настолько прекрасной, что это уже представляло собой опасность. Такая красота заставляет мужчин и, рискну предположить, многих женщин видеть в человеке то, чем хочется обладать, драгоценный предмет, которым надо лишь владеть и никогда не делиться. С одного взгляда я убедился, насколько мудро с её стороны было все эти годы носить мешок. В отличие от Райта и цепаря на её лице не было узора из родимых пятен, а только одна маленькая красная отметина между бровей, напоминавшая рубин тем, как она выделялась на гладкой бледной коже.

— Когда я впервые стала путешествовать по этим землям, — сказала она, откидывая назад спутанные локоны, — я быстро поняла, что твой народ слишком много внимания уделяет внешности. Пойдём?

Суэйн нашёл ей платье горничной, а потом мы провели её в дом, дополнив маскировку корзиной белья. Она неизбежно привлекала множество взглядов от охранников лорда обмена и городских часовых на воротах, но все ограничились лишь плотоядными взглядами. Мы прошли через вход для слуг, и пока Брюер отвлекал других слуг, громко требуя чистой воды для Помазанной Леди, мы быстро провели нашу посетительницу по винтовой лестнице до спальни.

Эйн, увидев нас, подозрительно нахмурилась. Обычно её завораживало всё красивое, но, увидев светловолосую новоприбывшую, она не выказала никаких признаков очарованности.

— Кто это? — потребовала она ответа, встав между незнакомкой и капитаном.

— Эйн, это друг, — сказал я, мягко сдвигая её в сторону. — Она пришла помочь.

Лицо Эйн, и в лучшие времена редко казавшееся зрелым, по-детски презрительно сморщилось, и отойти она согласилась лишь очень неохотно.

— Она пахнет… странно, — прошептала она, когда я направлял её к окну.

Делрик, дремавший в кресле в дюжине шагов от кровати, резко проснулся и с гораздо большей готовностью посторонился. Он уставился каэритке в лицо, хотя я не видел в этом взгляде похоти, только страх.

— Вы можете…? — начал он, и замолчал, когда Ведьма положила руку на лоб Эвадине. Та снова впала в дрёму, и впадины под её щеками казались ещё темнее, а кожа — ещё серее.

Губы Ведьмы сжались в плотную линию, и я увидел, как по её лицу промелькнуло сомнение, прежде чем она убрала руку и выпрямилась.

— Все вон, — сказала она, резко глянув на Делрика и Эйн. — Ты, — добавила она, поймав мой взгляд, пока я выводил упрямую Эйн из комнаты, — должен остаться.

Пожалуй, последнее, чего мне сейчас хотелось — оставаться в этой комнате, где вдруг стало ещё чуть холоднее, несмотря на огонь, весело плясавший в камине. Усиливалось ощущение, что я стою на краю очень глубокой пропасти, и к тому же для любого трибунала Ковенанта все мы уже так запятнали наши души, что их ничем не очистить.

И всё же я послушно вытолкал Эйн в коридор и закрыл дверь перед её сердитым лицом и перед мрачно нахмурившимся Делриком. Обернувшись, я увидел, как Ведьма избавляется от наряда горничной. Ранец и накидку она оставила внизу на попечение Брюера, и теперь на ней оставалась лишь свободная хлопковая рубашка. Довольно тонкий материал почти не скрывал большую часть тела, и этот вид был бы возбуждающим, если бы не мой нарастающий страх. У неё не было никаких инструментов, никаких амулетов или склянок с чудесными эликсирами. По всей видимости, для того, что будет сделано, требовалась только она сама — по крайней мере, так я думал, пока она не повернулась и не протянула мне руку.

— Цена в соответствии с услугой, — сказала она. — Подумай хорошенько, хочешь ли ты её платить.

Я уставился на протянутую руку, и мой страх быстро превращался в ужас. Огонь в камине по-прежнему полыхал, но от капель пота, вдруг усеявших мою кожу, я задрожал. В тот миг я снова был потерявшимся и отчаявшимся ребёнком, как в тот день, когда Декин нашёл меня в лесу.

— Что… — начал я, и чтобы продолжать, мне пришлось сглотнуть и откашляться. — Что ты будешь делать?

— Переделаю сеть, которая связывает эту женщину с жизнью. Многие нити оборваны и их нужно соткать заново. — Она настойчиво согнула пальцы. — Но их нельзя соткать из ничего. Чтобы восстановить жизнь, её нужно взять.

Я содрогнулся, мои глаза стреляли в сторону двери, а ноги, видимо, стали единым целым с полом. Может, она бросила какое-то заклинание, чтобы принудить меня не шевелиться, думал я, но знал, что эта нерешительность, эта трусость — только мои.

— С Брюером ты такого не делала, — отчаянно прохрипел я.

— Чтобы переделать его сеть, нужно было уничтожить яд в его венах. Здесь всё по-другому.

— Это… убьёт меня?

— Нет.

— Будет больно?

— Да. — Её пальцы снова согнулись. — Если ты не заплатишь эту цену, то она умрёт до восхода солнца.

От этих слов мой взгляд сместился на бледное, худое лицо Эвадины. Очередная смерть, которой я стану свидетелем. На самом деле очередное убийство, поскольку отказом я точно её убью. Сколько их уже? Я никогда не позволял себе пересчитать их, но и забыть не мог. Солдат с амулетом мученика, который едва не стоил мне жизни. Конюх, который спас меня своими уроками, но не смог спасти себя. Тот бедолага на Поле Предателей, которому в лицо попал мой секач... И так много кто ещё. Подумаешь, ещё одна?

«Пускай набожная благородная сука сдохнет!», резко и колко звенел в моей голове дикий голос. «Без меня она померла бы уже дважды. Эта ведьма говорит о ценах. А какая цена у меня? И кто вообще стал бы за меня платить?»

— Видимо, — сказал я, и мои губы чуть изогнулись в слабой улыбке, — нет шансов, что ты снова дашь мне посмотреть в ту книгу? Наверняка там найдётся страница-другая о том, что я сейчас делаю.

На её губах тоже появилась улыбка, в которой смешались грусть и симпатия.

— Ты и так знаешь, что делаешь. И знаешь, почему.

Я не находил больше слов, и мои запасы сопротивления иссякли, так что я шагнул вперёд и взял её за руку. Её кожа в моей грубой, мозолистой ладони казалась гладкой и тёплой — это краткое и приятное ощущение длилось, пока её ладонь не сжала мою с такой силой, что я охнул.

Много раз потом я пытался вспомнить, что произошло дальше, но мой разум соглашается показать лишь несколько фрагментов. Я помню, как онемение ползло по моей протянутой руке. А ещё помню сильное чувство, что меня куда-то тянут, хотя я по-прежнему стоял на месте. Перед глазами всё расплылось, онемение добралось до плеча и стало распространяться на шею и грудь. Сквозь колышущуюся дымку я видел, как Ведьма протянула свободную руку и сжала её на бледном, обмякшем предплечье Эвадины. А потом началась боль.

В последующие годы я много раз задумывался, согласился бы я на эту цену, если бы Ведьма подробнее описала её природу. «Боль» — это слишком скудное и вздорное слово, которым не описать то, что я пережил за несколько грохочущих ударов моего сердца, прежде чем рухнул в забвение. «Мучение» и «пытка» также не подходят. На самом деле сравнения с любыми формами физического страдания здесь во многих смыслах неуместны. Это было за пределами одного лишь физического. Даже теряя сознание, я знал, что из самого ядра моего существа что-то вытаскивается, что-то жизненно важное. «Чтобы восстановить жизнь, её нужно взять». Чтобы выполнить задачу, Ведьме нужно было взять у меня то, что я никогда не восстановлю. Лишь намного позже я полностью пойму, что именно она сделала.

— Элвин Писарь.

Я очнулся с ощущением, словно в глазах песок, и почувствовал на лице высохшие слёзы. На секунду я испытал счастье от отсутствия боли, но длилось оно недолго, поскольку вскоре тело предъявило свои недовольства. Казалось, почти все мои мышцы и жилы напрягались едва ли не до предела, а хребет казался особенно оживлённым гнездом огненных судорог. Я не по-мужски содрогался и всхлипывал, пока свежие слёзы не вымыли песок из моих глаз.

— Тебе больно?

Эвадина смотрела на меня, нахмурив бледный, но снова здоровый лоб. Я мог лишь глазеть на неё, разинув рот, и обалдев оттого, что она стояла без помощи, и была, помимо бинтов, абсолютно голой.

Её бровь осуждающе изогнулась, а я продолжал таращиться.

— Ты, часом, не пил прошлой ночью?

Я моргнул и смог вытереть слёзы дрожащей рукой, переводя взгляд на спальню.

— Где она?

— Она?

— Э-э-э… — чуть было не начал я, а потом здравый смысл пробился в мой ошеломлённый разум и захлопнул мне рот. Судя по озадаченному лицу Эвадины стало ясно, что она понятия не имеет о том, что выяснилось этой ночью, и мне не хватило храбрости ей рассказать. «Оставь это Суэйну, или Уилхему. Они храбрые».

— Эйн, — прохрипел я. — Она была тут… раньше.

— Возможно, она пошла за помощью, когда ты свалился. — Эвадина повернулась, подошла к окну и распахнула ставни, не беспокоясь ни о каких пытливых глазах за ними. Солнечный свет белым золотом обрамил её фигуру, и она выгнула спину, застонав от удовольствия. — Какой славный день.

Потом она немного напряглась, её рука легла на повязку, закрывавшую грудь.

— Мне приснилось, или меня кусал волк?

— Два волка, — простонал я, поднимаясь на ноги. Комната ещё немного покружилась и, наконец, замерла. — Одного убил я. Сержант Суэйн другого.

Она посмотрела на меня через плечо, чуть озорно ухмыльнувшись.

— Значит, мой долг перед тобой вырос ещё сильнее.

«Да уж», подумал я, стараясь не морщиться от воспоминаний о том, что я ради неё перенёс.

— Долги между солдатами выплачиваются в каждую битву, — сказал я. Не знаю, откуда взялась эта жемчужина. Может, подцепил её у пьяного воина в какой-нибудь таверне, но Эвадине, видимо, этого хватило.

— Совершенно верно. А где именно мы находимся?

— Фаринсаль. Лорд обмена любезно предоставил для вас комнату.

— Значит, Ольверсаль потерян. — Улыбка слетела с её губ, и она отвернулась, опустив голову.

— Сомневаюсь, что его вообще можно было спасти, — сказал я. — А ещё подозреваю, что именно поэтому вас туда и отправили. — Я помолчал, заставив себя выпрямить спину, несмотря на боль. — Капитан, королевские представители, скорее всего, уже направляются сюда. Я знаю, что вы не можете не замечать голоса, которые нашёптывают против вас…

— Ложь — это ложь, шепчут её или кричат. — Задумчиво сказала Эвадина, подняв руку. — В конечном счёте разницы нет. Поскольку мне врать нечего.

Услышав нарастающий гул из-за окна, я пошёл к ставням.

— Пожалуй, их нам лучше закрыть.

Эвадина нахмурилась, впервые заметив толпу.

— Кто они?

— Горожане, селяне и так далее. Все верные ковенантеры собрались молить мучеников и Серафилей о вашем выздоровлении.

Я захлопнул ставни, поняв по нарастающему шуму толпы, что обнажённую женщину в окне увидели многие.

— Значит, это им я обязана, — сказала Эвадина, поглаживая повязку, а потом принялась её срывать. Я понял, что не в силах отвести глаз, и она полностью открылась. Раньше под грудью у неё всё было сплошь красным, лиловым и тёмным до черноты в тех местах, где зубы волка пронзили кожу. А теперь ей вернулась обычная бледность, хоть и отмеченная двумя изогнутыми линиями маленьких шрамов в форме пуговиц.

— Во сне мне было видение, Элвин, — сказала она дрожащим шёпотом, широко раскрыв немигающие глаза. — Совершенно не такое, как остальные. Прежде, когда приходили Серафили, я чувствовала их присутствие, но никогда они не показывали мне своих лиц. А на этот раз… — На её губах мелькнул призрак улыбки. — Раньше я считала, что они чужды такой обыденности, как пол, ибо они настолько выше нас. Они преступили границы клеток, которые мы называем телами. Но Серафиль, явившаяся ко мне, была женщиной, и такой прекрасной. — Она растопырила пальцы, прикасаясь к своим шрамам. — С таким состраданием. Сегодня меня воссоздала благодать Серафили.

Чистая восторженность на её лице быстро сменилась решительностью, и её глаза уверенно прищурились.

— Люди должны узнать об этом. Я не могу лишать их этого знания.

— Королевские представители… — начал я, но она меня оборвала:

— В глазах Серафилей король не выше любого человека.

От такого спокойного признания в государственной измене я прикусил язык. Даже Сильда в самых радикальных проявлениях никогда не говорила ничего столь предосудительного. Я хотел было напомнить ей эдикты Совета светящих касательно возвышенного статуса и особого благословения королевской крови, но, судя по её решительному виду и по-прежнему немигающим глазам, это никак не повлияло бы на её твёрдость.

— Надо собрать роту, — сказал я, решив, что плоды может принести более практичный подход. — И уходить отсюда.

Эвадина наконец моргнула и ошеломлённо уставилась на меня.

— Куда?

— Туда, где королевским агентам сложно будет нас найти…

Она едко усмехнулась и покачала головой.

— Я не буду носиться по этому королевству, как загнанная мышь.

— Есть и другие королевства под властью Ковенанта. Другие короли с радостью примут ваши услуги, а особенно — полную роту ветеранов под вашими знамёнами.

— Нет. Моя миссия здесь. Теперь я вижу это. — Её взгляд стал мягче, и я почувствовал себя неловко, когда она подошла ко мне и взяла меня за руки. Мы были примерно одного роста, и её глаза напротив моих светились удивительной смесью доброты и командирской настойчивости.

— Я знаю, ты тоже это видишь, — сказала она. — Серафиль, которая мне явилась, в своей милости и мудрости многое мне явила. Я знаю, что наполняет твоё сердце, Элвин Писарь, несмотря на всю ложь, которой ты закрываешься, словно щитом. Я знаю, что ты выстрадал, и знаю, что ты сделал, чтобы сохранить мою жизнь.

Она наклонилась ко мне и опустила голову, так, что наши лбы соприкоснулись. Такая близость к настолько красивой женщине, и к тому же обнажённой, должна была пьянить. Я должен был притянуть её, прижать к себе, впиться губами в её губы. Но в тот миг я не чувствовал похоти. Я замер, а внутри бурлили замешательство и страх. Эвадина излечилась, но в то же время и изменилась. Её прежний пыл казался маленькой свечкой рядом с этим пламенем, и я знал, что если сейчас останусь с ней, то оно меня наверняка спалит.

Впрочем, отсутствие вожделения у меня явно никак не соответствовало настроению Эвадины, которая придвинулась ещё ближе.

— Есть многое, — сказала она, жарко дыша мне в лицо, — чего я себя лишала. Мне казалось это необходимым. Чтобы служить Ковенанту таким образом, мне приходилось избегать искушений, в которые попадается так много других людей. А теперь мне интересно…

Всякое могло бы случиться далее и, несомненно, значительно изменить многое из того, что последует в этом повествовании. Но так уж бывает с моментами огромной важности — их исход могут изменить ничтожнейшие события. На этот раз изменения явились в форме тихого стука в дверь, следом за которым раздался неловкий кашель. Тот факт, что даже по этому бессловесному покашливанию я узнал Суэйна, многое говорит об отличительных особенностях его голоса.

Эвадина со смехом вздохнула, пожала мне руки и отступила от меня.

— Ты был прав, — сказала она, направляясь в кровать. — Насчёт сбора роты, хотя мы никуда не пойдём. Будь добр, передай приказ сержанту и попроси Эйн принести мне какой-нибудь халат. И еды, если ей не трудно. Похоже, я весьма проголодалась.

Торию я нашёл в портовой таверне, где она играла в кости с какими-то моряками. Она проигрывала, как обычно, поскольку среди её многочисленных талантов не было везения в азартных играх. Как следствие, такие игры портили ей настроение и сушили горло. Поэтому, когда я вытащил её из круга, смотрела она слегка расфокусировано, зато на язык была остра как никогда.

— Отвали, лживый ослиный хуесос, — рявкнула она, выдёргивая свою руку из моей.

— Тебе хватит трезвости послушать? — спросил я. — Или мне окунуть тебя в лошадиное корыто?

Она насупилась, и на её лице отражались внутренние дебаты: ударить меня или прокричать ещё ругательств?

— Где твоя ведьма? — спросила она, озираясь. — Съеблась и бросила тебя?

— Да. — Это простое подтверждение маскировало глубокое сожаление. Исчезновение Ведьмы в Мешке из дома лорда обмена не заметил никто, и всё же она определённо покинула этот порт. Накидка и ранец, оставленные под присмотром Брюера, тоже исчезли, а часовые на воротах не видели никаких необычайно прекрасных светловолосых женщин.

Тория лишь для вида постаралась скрыть триумфальную ухмылку.

— А капитан?

— Полностью выздоровела и ещё решительнее, чем прежде, настроена на мученичество.

Ухмылка Тории сменилась усталой гримасой.

— То есть, надо полагать, ты снова захочешь маршировать подле неё, пока тебя не прибьют?

Я подошёл ближе и заговорил тихо:

— То есть, пришло время нам с тобой уёбывать отсюда. У тебя сохранился тот соверен?

— Беррин Юрест? — Капитан Дин Фауд в широкой улыбке оскалил впечатляюще белую стену зубов. Хотя тёмная кожа выдавала в нём чужеземца, по-альбермайнски он говорил, растягивая гласные, как жители южного побережья, и вдобавок чересчур экспрессивно выражал эмоции обветренным бородатым лицом.

— А она ничего так, — отметил он, и его брови изогнулись от вожделения и от приятного воспоминания. — Свободная духом, и к тому же щедрая, особенно если есть книжки в подарок. Как там она?

— Горюет из-за потери библиотеки, — сказал я. — Последнее, что я видел.

— А-а, да. — Уголки рта Дина Фауда печально опустились. — Я слышал о том, что творится на севере. Знаешь, для торговли это всегда беда — война и всё такое. А аскарлийцы со своими налогами ещё жёстче вас, хотя и утверждают, будто любят свободу. Попомни мои слова, не скоро ещё я свою дорогушу приведу в окрестности Ольверсаля.

«Дорогушей», как я понял по нашему короткому знакомству, он называл свой корабль, который назывался «Морская Ворона», и оттенок досок и парусов соответствовал этому названию. Судя по узкому корпусу и обильному такелажу, корабль явно строили с прицелом на скорость. А его цвет — по уверениям капитана, натуральный оттенок специально выведенного дуба, из которого был сделан корпус — тоже отлично подходил для корабля, занятого контрабандной торговлей.

— Но, — добавил Дин Фауд и от его вычурного подмигивания я усомнился, что он, практикуясь в подобной манерности, когда-либо смотрелся в зеркало, — вам-то, голубки, не туда надо, а?

— Нихуя мы не голубки, — сказала ему Тория.

— Значит… — Дин Фауд попытался изобразить раздумье, и его брови стали похожи на скрутившихся змей, — брат и сестра?

— Не важно, кто мы, — сказал я. — Важно то, куда мы хотим отправиться, и есть ли у нас на это деньги. Или я ошибаюсь?

Дин Фауд немного откинулся на скрипнувшем стуле, изучая нас таким безучастным взглядом, что было ясно: он нас тщательно оценивает. Наш поход по разнообразным и многочисленным тавернам, окружавшим фаринсальские доки, принёс несколько возможностей, но все капитаны оказались чрезмерно любознательны. Случайно услышав имя Дина Фауда, мы пришли в этот сумрачный дворец рома на одной из узеньких улочек. Многочисленные суровые взгляды, и руки, потянувшиеся к ножам, как только мы вошли, убедили нас, что мы попали в нужное место.

— Вы молоды, — высказал наблюдение Дин Фауд, и я заметил, что его акцент сменился на нечто более точное и менее знакомое. — Но уже знаете, как себя вести в дыре вроде этой, а? Руки всё время возле оружия. Сидите спинами к стене. Она осматривает комнату, а ты следишь за дверью, и вряд ли сам это замечаешь.

— Это проблема? — спросил я.

— Все проблемы можно решить за правильную цену. — Он наклонился вперёд, по-прежнему изучая нас, и на лице почти не отражалось никаких эмоций. — Но ты прав, на самом деле нам надо обсудить лишь два вопроса: куда и сколько? Как ты понимаешь, ответ на второй очень сильно зависит от ответа на первый.

Я обменялся с Торией кратким взглядом, получив в ответ короткий кивок. У нас обоих хватало опыта общения с такими, как Дин Фауд. Тут всегда оставалась возможность предательства, но обычно такие стараются придерживаться условий сделки.

— За Кроншельд, — произнёс я. — К Железному Лабиринту.

Его лицо дёрнулось, и я решил, что это он старается не показывать сомнение.

— Там сильные течения и много зазубренных скал, — сказал он. — Я видел, как там проваливались корабли, и зрелище это не из приятных. Риск отразится на цене. — Он погрузился в молчание. Не спрашивать, зачем нам туда надо, было, разумеется, последним испытанием в этой операции, и он его прошёл.

Соверен Тории мерзко скрежетнул, когда она положила его на стол и протащила до кружки Дина Фауда.

— Только за то, чтобы доставить нас туда, — сказала она.

Капитан секунду смотрел на монету, а потом взял её. Он не стал оскорблять нас, пробуя её на зуб, но поднял на свет, лившийся из окна.

— Из времён, когда на троне сидел последний Артин, — сказал он, снова обнажая зубы. — Милая вещичка, вдвое дороже соверена с головой короля Томаса. — Он щелчком отправил закружившуюся монету обратно Тории, которая выхватила её из воздуха. — Не достаточно. — Вернулся южный говор Дина Фауда, вместе с любовью к преувеличенной эмоциональности — его брови тут же изогнулись крутой дугой. — И, раз уж вам больше нечего предложить… — Он начал подниматься со стула, — … желаю вам, дорогая молодёжь, всего хорошего.

— Будет больше, — сказал я, и убедительности в моём голосе хватило, чтобы он помедлил. Я заговорил тише, зная в этом заведении нас могут подслушивать: — Но только когда доберёмся до места назначения. Считай соверен авансом перед будущими поступлениями.

— Они должны быть внушительными, — предупредил капитан. — Железный Лабиринт далековато от моего маршрута, поскольку мне очень уж хочется плыть к южным торговым путям, а то в этих северных странах нынче неспокойно. И мне нужно думать о команде, о свободных мужчинах и женщинах, которые принесли клятву перед моей мачтой в ожидании достойного вознаграждения. Я не могу подвергать их такому риску, полагаясь только на слово двух дезертиров из роты Ковенанта. Без обид.

Мы с Торией снова переглянулись. Считав моё намерение, она предупреждающе выпучила глаза, но я не видел других вариантов.

— Моему слову можешь не верить, — сказал я. — А как насчёт слова Беррин?

Дин Фауд пожал плечами.

— Приятель, её здесь нет, так что поручиться она не сможет. Ты, может, и вовсе её никогда не видел, а просто состряпал байку из слухов.

— Я с ней встречался. Она показала мне библиотеку. А тебе показывала?

Он наклонил голову, и на его губах появилась менее преувеличенная улыбка.

— Может и показывала. Что с того?

— Тогда ты знаешь, как умело она копалась во всех этих многочисленных книгах, во всех этих пергаментах, чтобы найти сокровища. — Последнее слово я выделил совсем чуть-чуть, но капитан это заметил.

Я увидел, как он заинтересованно прищурился, хотя при этом тихо и насмешливо фыркнул.

— Я уж сорок лет моряк. Байки о сокровищах я слышал отсюда и до Костяного Рога. Гоняться за ними глупо.

— Только если нет карты. Карты, нарисованной собственной рукой Беррин.

Он снова фыркнул, на этот раз скорее заинтересованно, чем презрительно.

— Хочешь продать её мне?

— Это было бы сложно. Я её сжёг. — Эту ложь я подчеркнул, постукав пальцем по лбу. — Она теперь здесь. — Я наклонился и заговорил почти шёпотом: — Клад Лаклана. Он настоящий, и я знаю, где его найти.

— И Беррин просто отдала её тебе? Наверное, это был какой-то особенный визит в библиотеку.

— Я… оказал ей услугу. — Облачко сожалений, пролетевшее по моему лицу, должно быть, произвело впечатление, поскольку из взгляда капитана пропала большая часть сомнений. Пускай его попытки изображать эмоции и выглядели нелепыми, и совершенно фальшивыми, но, похоже, он обладал даром читать искренние чувства других.

Вздохнув, Дин Фауд покачал головой.

— Должен сказать, что я старый дурак. Но эта байка манит, не буду отрицать. — Посмотрев на нас по очереди, он строго добавил: — но если всё окажется враками, то скалы Железного Лабиринта просто пополнятся ещё парой комплектов костей.

Поднимаясь, он последний раз отхлебнул из кружки.

— Мы отплываем со следующей луной — а пока мне тут надо разобраться с делами. Поднимайтесь на борт через шесть дней перед вечерним отливом. Если ваши приятели-солдаты придут за вами, чтобы повесить, пока мы не поднимем якорь, то не ждите, что я или мои люди станем за вас сражаться. Тот соверен — плата за проезд, и всё. О ценах мы ещё поговорим, если это… — он помедлил, бросив осторожный взгляд на других посетителей, — …твоё обещание принесёт плоды.

Тория посмотрела, как он уходит, а потом повернулась ко мне и тихо, но яростно прошептала:

— Застрять на корабле с кучкой контрабандистов, которые наверняка перережут нам глотки, как только увидят… его. Да ты просто замечательно торгуешься.

— У тебя есть другой подходящий корабль? — поинтересовался я. — А если б и был, ты знаешь, как ходить под парусом?

— Я под парусами походила немало. — Она, засопев, отвернулась, и пробурчала: — Хотя и не в одиночку.

— Ну, в том-то и дело. Либо мы остаёмся и пытаем удачу с Помазанной Леди, либо пытаем удачу с добрым капитаном. — Заметив на её лице нерешительность, я добавил: — Знаешь, эти набожные болваны уже называют её Воскресшей мученицей. Они на самом деле думают, что она умерла, и Серафили её вернули. Наверняка до Совета светящих и до короля вскоре дойдёт весть, что первый новый мученик за сотни лет не только провозглашён, но ещё и до сих пор дышит. Ты точно хочешь быть здесь, когда они в полной мере осознают всю важность этого?

Она так и сидела, насупившись, но я заметил, что неуверенность в её взгляде пропала.

— Брюер? — спросила она.

— Он никогда её не бросит, тем более сейчас.

То же самое, несомненно, касалось и Эйн с Уилхемом, да я бы и не рискнул предложить им присоединиться к нашему предстоящему приключению. Однако мне не хотелось оставлять их перед событиями, которые, как я знал, закрутятся в очень скверную бурю. Случаются времена, когда образованный разум может быть проклятием, поскольку я видел, как всё разыграется. И хотя сидящий во мне вечно любопытный учёный хотел посмотреть на преобразующий момент в истории этого королевства, разбойник не желал принимать участия в грядущем хаосе. Потерпев поражение, Эвадина Курлайн стала куда могущественней, чем могла бы стать, одержав победу. Таков парадокс мученичества, хотя она будет единственной, кому довелось при жизни увидеть плоды своей жертвы. Столпы Короны и Ковенанта вместе не потерпели бы такого могущественного проводника перемен. Пока Эвадина здесь читала проповеди, там уже наверняка собиралась рота Короны, а старшее духовенство Ковенанта готовило осуждающие прокламации.

Меня несколько успокаивало расстояние между Фаринсалем и столицей — добрых две недели на лошади, даже на самой быстрой. И всё же, я знал, что следующие шесть дней покажутся поистине долгими.

На третий день после предполагаемого воскрешения Эвадины толпа, стоявшая лагерем вокруг дома лорда обмена, выросла, по меньшей мере, до тысячи человек. Ещё через день она утроилась, поскольку Эвадина лишь на третий день прочитала первую проповедь. До того людей привлекал лишь шанс мельком увидеть Помазанную Леди, ныне преображённую в Воскресшую мученицу. Однако реакция народа, когда она начала говорить, привела меня к заключению, что мои предыдущие предположения оказались несколько оптимистичными.

— Зачем вы здесь? — спросила она голосом, не утратившим своих способностей привлекать внимание. Да что там, он усилился и легко достигал теперь всех ушей. Вдобавок к орде приверженцев, столпившихся возле дома, многие горожане заполнили окружающие улочки или высовывались из окон, не в силах противиться проповеди новой мученицы. Мы с Торией вместе с остальной ротой стояли кордоном перед защитным рвом дома для обороны от любых волнений толпы. Осматривая увлечённые лица, я заметил, что просящий из святилища споро записывает слова Эвадины — как и несколько местных писарей. Сам я перо с пергаментом не достал, зная, насколько маловероятно, что я когда-либо забуду эту речь, как оно и оказалось.

— Вам нужны указания? — Продолжала Эвадина. Она стояла на балконе перед своей спальней, в простой белой одежде, которая словно блестела в полуденном солнце. — Думаете, у меня есть мудрость и прозорливость, которых нет у вас? — Она тихо усмехнулась, скорее по-доброму, чем осуждающе. — Знайте, друзья, я очень мало знаю о Ковенанте такого, чего не знаете вы. Вы знаете, что от нас требуют Серафили. Знаете о важности примера мучеников. Знаете, что если мы потерпим крах с этими обязательствами, то Божьи Порталы закроются пред нами, и Второй Бич поглотит этот мир. И всё же… — она подняла руки, раскрыв ладони к собравшимся, — вы стоите здесь и ждёте, как я скажу вам то, что вы всегда знали. Зачем же?

Я увидел, что перо просящего замерло. Его лицо было строгим и сосредоточенным, по контрасту с окружавшими его зеваками. А когда Эвадина ответила на свой вопрос, я ничуть не удивился, что лицо священника потемнело ещё на пару тонов.

— Я долго об этом думала, друзья мои. — Примечательно, как голос Эвадины стал ещё громче, волны напряжения накатывали на публику, и становилось ясно, что вот-вот будет сказано нечто очень важное. — Но, как и всегда, только с помощью самих Серафилей я узнала ответ: вы потерпели крах. Вас предали. Вас лишали правды и лгали вам. Эта… неуверенность, эти сомнения, которые привели вас к моим дверям — не ваша вина. А моя. И их. — Она вскинула руку, указывая прямо на шпиль Святилища мученика Айландера. — Это наше общее преступление, всех тех, кто присоединился к Ковенанту, ибо сейчас я вижу, что он испорчен и не выступает больше от лица мучеников.

Забавно, хоть и страшно, было видеть, как перо просящего поставило уродливую кляксу на пергаменте. Теперь уже он разинул рот вместе с остальными, но это был взгляд потрясённого и перепуганного человека. Эвадина Курлайн, Воскресшая мученица, только что произнесла ересь в присутствии тысяч человек, и теперь ей конец.

— Друзья, часто ли вы испытывали голод? — спросила она, и в её голосе послышался нарастающий гнев. — И, чувствуя голод, слушая плач ваших детей из-за пустых животов, видели ли вы голодных просящих? Как часто вы смотрели, что ваших юношей уводят на войну, не имеющую к ним отношения, и слышали, что просящие благословляют грядущую резню? Как часто вы отсчитывали монеты на десятину в обмен на пустые обещания удачи или излечения?

Она умолкла на краткий миг, дав закипеть страстям толпы, а потом провозгласила таким голосом, который, казалось, разнёсся по всему порту:

— ГОВОРЮ ВАМ, ЭТО НЕПРАВИЛЬНО!

Толпа зарычала и радостно завопила. В небо вздымались кулаки, а нестройные выкрики вскоре соединились в скандирование:

— Мученица говорит! Мученица говорит!

Крики продолжались, а я смотрел, как потрясение просящего сменилось сперва гневом, а потом страхом, когда соседи заметили его рясу. За насмешками и плевками последовали тычки и толчки, а потом невезучий священник оказался на коленях, а его перо и пергамент втоптали в грязь. Я знал, что его, по меньшей мере, отпинают, а может и ножом пырнут, если гнев толпы будет нарастать и дальше. Признаюсь, я обдумывал возможность быстренько сбегать в давку и спасти его, но решил, что самому лезть в сердце бушующей толпы не очень-то разумно. Поэтому я стоял и только сочувственно морщился, когда крупный рыбак пнул сапогом в бок просящего, что стало естественным сигналом, по которому к избиению присоединились все разъярённые мужики. Первая публичная проповедь Воскресшей мученицы легко могла увенчаться смертью просящего, если бы Эвадина не заметила суматохи.

— ПРЕКРАТИТЕ!

Казалось, её голос мгновенно возвёл невидимую стену льда вокруг стоявшего на коленях залитого кровью несчастного — так быстро толпа прекратила избиение.

Опустилась тишина, и только просящий, свернувшись на земле, содрогался от боли, кашлял и жалобно всхлипывал. Я видел, как Суэйн посмотрел на капитана и, дождавшись кивка в ответ, быстро организовал троих солдат унести павшего священника.

— Доставьте его просящему Делрику, — рявкнул он, пока те несли его к дому, и Эвадина снова заговорила.

— Я пришла восстановить сломанное, — сказала она собравшимся, которые снова стали не толпой, а паствой. — Не уничтожать. Этим землям уже хватило войн. Судите своих соседей, как судите себя, и знайте, что все мы виновны. Этот грех в равной мере разделён между нами, от самого высокого лорда до самого низкого керла. Мы слишком долго избегали примера мучеников. Там, где они жертвовали, мы жадничали. Где они говорили суровую правду, мы укрывались в удобную ложь. Но хватит!

По толкучке прошла очередная волна, на этот раз вызванная контролируемой яростью, которую они услышали в голосе мученицы Эвадины. Когда я снова поднял глаза на неё, то увидел, что её глаза закрыты, и на лицо возвращается подобие спокойствия. Глубоко вздохнув, она открыла глаза и заговорила тоном самой искренней мольбы.

— Через несколько дней я уйду отсюда, ибо мне открылось, что нужно распространить знание, которым я с вами поделилась. В каждом уголке этого королевства, и во всех пределах за его границами все души должны узнать эту правду, ибо, друзья мои, Второй Бич с каждым днём всё ближе. Мы всё глубже погружаемся в обман и заблуждения, и оттого воспрянут Малициты. Мы должны подготовиться. Мы должны вооружиться щитом благодати Серафилей и мечом примера мучеников.

Она снова подняла руки, вскинула голову и бросила последний вопрос:

— ВООРУЖИТЕСЬ ЛИ ВЫ? ВОЗЬМЁТЕ ЛИ ЩИТ И МЕЧ?

Коллективные решения толпы — удивительная вещь, поскольку они принимаются очень быстро и совершенно без обсуждений. И уже после совсем небольшого промежутка времени хаотичные выкрики превратились в то, что позднее станет кличем мученицы Эвадины:

— ЩИТ И МЕЧ! ЩИТ И МЕЧ! ЩИТ И МЕЧ!

Глядя, как они скандируют, как раскраснелись их лица от страсти, с какой ритмичной точностью они выкрикивают эти слова, я впервые задумался, что для Короны и Ковенанта эта женщина страшнее, чем они для неё. Эта мысль могла бы снова разбудить мои инстинкты учёного, если бы не толпа. Распалённые набожностью и несравненным красноречием, они разительно отличались от искателей убежища в Каллинторе, которые увлечённо сидели и слушали мудрость Сильды. Эти больше походили на лающую толпу, которая мучила меня у позорного столба: обычные люди, жестоко обращавшиеся с беспомощным юношей только потому, что им дали на то разрешение. Какое разрешение Эвадина выдала этим людям? Какие страсти она выпестовала в других, начав свой путь мученицы по королевству? Сильно избитый просящий был только началом, и я не хотел принимать участия в том, что будет дальше.

За два дня после этого я попрощался со своими вскоре-уже-бывшими друзьями, хотя они о том и не подозревали. На следующую ночь после проповеди Эвадины я стоял на посту с Брюером, и мы несколько часов отгоняли верующих обожателей. Они по-прежнему во множестве располагались за рвом, но самые пылкие и находчивые не соглашались находиться вдалеке от своей возлюбленной мученицы.

— Но у меня сообщение огромной важности для мученицы Эвадины! — протестующе пищал один из них, когда Брюер вытащил его из канавы. Этот маленький мужичок, наверное, часами полз по залежам дерьма в попытке добиться личной аудиенции.

— Она скорее приговорит тебя к Бичу за то, что ты провонял здесь всё, — сказал Брюер, скривившись от отвращения, и потащил мужичка ко рву.

— Она никогда так не поступит! — настаивал её крошечный поклонник. Он хватался за запястья Брюера, прованивая его рукавицы. — У неё слишком доброе сердце. Прошу тебя, бравый солдат! Она должна услышать моё предупреждение!

Брюер посмотрел на меня, изогнув бровь и, получив в ответ пожатие плечами, поставил коротышку на краю рва.

— Ладно, — сказал он. — Какое именно предупреждение?

Нарушитель оглянулся, наморщив перепачканный навозом лоб, а потом шёпотом ответил:

— Надо быть осторожным, чтобы они не услышали.

Брюер поджал губы, наклонился вперёд и проговорил таким же шёпотом:

— И кто же эти «они»?

— Малициты, конечно. — Он снова заозирался и перешёл с шёпота на шипение: — Они думают, что я их не вижу, но я-то вижу. Они поразили каждый уголок этого порта и живут здесь долгие годы. И теперь, когда здесь мученица Эвадина, я боюсь того, что они натворят.

Брюер мрачно кивнул.

— Но видеть их можешь только ты?

— Я вижу их настоящие лица, которые они прячут за украденными масками из плоти. — Он посмотрел на верхние окна дома. — Один из них лорд обмена.

— Да ну? — Брови Брюера взмыли, демонстрируя, как он потрясён. — А кто ещё?

— Мастер Экалд, пекарь с улицы Кроссмарк. И его жена, а ещё их отродье, мелкий жирный говнюк. Так же скупщик с десятого причала, и вороватый писарь из переулка Миддлрич…

— Ну и списочек, — сказал, выпрямляясь, Брюер, и развернул мужичонку. — Иди-ка ты домой и запиши его.

— Я не умею писать…

Его слова сменились жалобными криками, когда сапог Брюера соединился с его задницей, отправив его в ров.

— Тогда сдрисни и учись!

Коротышка некоторое время барахтался во рву, выбулькивая потоки обвинений, включавших, наверное, всех лавочников и важных людей, которых он только встречал. Замолчал он наконец, когда кто-то из верующих за рвом устал от этих криков и начал бросать в него мусор. Выбравшись из рва, он огорчённо зыркнул на Брюера, несомненно добавив его в список замаскированных плотью злодеев, а потом зашагал во мрак.

— А раньше приходила женщина, утверждавшая, что она — мать Помазанной Леди, — сказал Брюер. — Когда я заметил ей, что с виду она примерно того же возраста, она сказала, что рождение случилось посредством союза с Серафилем, который с тех пор хранит её молодой. Для матери Воскресшей мученицы она ругалась настолько грязно, что могла бы посрамить и Торию.

— Как, по-твоему, что бы об этом подумала восходящая Сильда? — спросил я, кивнув на толпу за рвом. После проповеди она поредела, но задержались ещё сотни человек, которые в своей набожности собирались вокруг костров. То и дело раздавались кличи «Щит и меч!» и «Внимайте Воскресшей мученице!». Мне они казались в равной степени раздражающими и тревожащими.

— Этого не узнать, — ответил Брюер, хотя по неловкости в его глазах я понял, что он не раз обдумывал этот вопрос. — Ты же записывал её завещание, — указал он. — Разве сам не знаешь?

— Она многое предвидела, но только не это. — Я перевёл взгляд на окно Эвадины, уже закрытое ставнями, за которыми сиял яркий свет. — Только не её.

— И всё же, вот она, настоящая живая мученица, реальная, как ты или я. — На его широком грубом лице появилась напряжённая, но искренняя улыбка человека, довольного тем местом, куда его поставила жизнь. И хотя я знал, насколько бессмысленно спрашивать его о путешествии со мной и Торией, но теперь понял, что это ещё и опасно.

— Думаю, восходящая была бы… довольна, увидев, как награждена твоя вера, — сказал я, и он смущённо наморщил лоб. Да, в какой-то мере мы были друзьями, но это не та дружба, которая требует выражения внимания или доброты.

— Ты грогу, что ли, напился? — спросил он, и я подумал, что у меня и капли на языке не было с самого Ольверсаля, и даже там я не выпивал столько, чтобы напиться.

— Нет, — сказал я. — И этот недочёт надо бы поскорее исправить.

Последняя тренировка с Уилхемом случилась на следующее утро. Он всегда старался следовать расписанию, установленному неприятным мастером Редмайном, которое требовало вставать очень рано и окунаться в корыто с холодной водой. После этого он выполнял серии упражнений с мечом, а я пытался повторять его движения. Когда он только начал меня учить, мне всё казалось до нелепости сложным, а теперь же я понимал, что те первые упражнения были равносильны танцу, которому учат детей. К моему удивлению оказалось, что по большей части я могу повторить его движения, пусть и не с той же скоростью и проворностью, но я не был уже и тем медлительным, неуклюжим увальнем, как в начале. Впрочем, хотя моим прогрессом по части владения мечом он, кажется, остался доволен, а вот мои пёстрые доспехи не так его впечатлили.

— Бесполезный хлам, — сказал он, щёлкнув по моему налокотнику — помятому и обесцвеченному приспособлению, который я выменял на два шека у другого солдата после Поля Предателей. Налокотник никак не желал блестеть, сколько бы я его не полировал. — Попрошу у капитана средств, чтоб тебе сделали доспехи, — добавил Уилхем. — Раз уж ей, видимо, нужны сопровождающие рыцарского вида, когда она начнёт свой поход.

Я заметил, что теперь, говоря о ней, он всегда называл её «капитан», и никогда «Эвадина». И никогда «мученица Эвадина». А ещё я заметил в его взгляде осторожность в её присутствии, и обращался он к ней кратко и формально, вместо прежней фамильярности. Я знал, что частично это из-за её внезапно возвысившегося статуса, но в основном приписывал эту перемену в поведении чувству вины.

— Ты не сказал ей, да? — проговорил я. — Про Ведьму в Мешке.

Он подтянул ремешок на моём налокотнике, отошёл и неприятно поддёрнул мой нагрудник.

— Как и ты. И сержант Суэйн не сказал, и просящий Делрик, по взаимному согласию. И лучше, чтобы так оно и оставалось, как думаешь?

«Я думаю, она верит, что Серафиль спустилась из Царства Бесконечной Благодати, чтобы вернуть её к жизни. Думаю, она собирается отправиться в поход, который навсегда преобразует эти земли, и быть может, зальёт их кровью от края до края, и всё на основе лжи». Ничего такого я не сказал, поскольку знал, что, несмотря на всю свою силу, отвагу и мастерство, Уилхем во многих отношениях — ранимая душа, и я не хотел причинять ему боль в эту нашу последнюю встречу.

— Тебе же не нравится врать ей? — спросил я. — Этот обман давит на тебя. Это ведь противоречит рыцарскому кодексу, или что-то вроде того?

— Рыцарский кодекс — это собрание бессмысленных вирш, скроенное лицемерами. Мастер Редмайн знал это и пытался научить меня правде о нём, но я был слишком молод и витал в самолюбовании, чтобы его слушать.

Он отошёл, приставил свой меч к столбу забора, окружавшего загон, где мы тренировались, и взял пару деревянных мечей. Потом немного помолчал, задумчиво глядя куда-то вдаль.

— Знаешь, его убили. Мастера Редмайна. Повесили за предательство. За несколько дней до того его ранили в битве, в одной из последних стычек Герцогских войн. Как и полагается человеку, который продаёт свои навыки за деньги, он пообещал свой меч герцогу с самым толстым кошельком, который не отличался здравомыслием. Его вытащили из постели, несмотря на кровоточащие раны, и повесили вместе с дюжиной других предателей. Мой отец, лорд, которому тот служил много лет, сам накинул верёвку ему на шею. Перед смертью Редмайн умолял бывшего господина позаботиться о жене и сыне, которым после конфискации его имущества пришлось бы побираться. Мой отец всегда любил казаться милосердным, по крайней мере, на публике, и потому взял их. Жену Редмайна сделал горничной, а мальчика — моим пажом. — Губы Уилхема скривились в уродливой, горькой улыбке. — Редкий случай доброты, о котором он наверняка жалеет по сей день.

Улыбка слетела, как только он встретился со мной взглядом, бросив мне один из деревянных мечей.

— Я же рассказывал, что вниз меня толкнула любовь? — Он отсалютовал мне ясеневым клинком и целеустремлённо направился ко мне. — Это была любовь к пажу, который стал воином.

Он не стал дожидаться, пока я отвечу на приветствие, а бросился в атаку, сделал вид, что замахивается мечом над головой, а сам ударил мне в корпус. Мне удалось парировать и отскочить в сторону как раз вовремя, чтобы следующий удар не попал мне по ногам.

— Воином, который научился всему, чему только мог научить его отец. — Голос Уилхема стал грубым и неровным. Он бросился в очередную атаку, держа меч двумя руками, и теснил меня назад, а я пятился, поднимая ногами пыль.

— Всего лишь простолюдин, который мог одолеть любого рыцаря, разве только кроме сэра Элберта Болдри, и, думаю, даже ему пришлось бы нелегко.

Я пригнулся от удара в голову и попробовал ткнуть его в живот — Уилхем лёгким движением запястья отвёл удар.

— Следить за ним на турнире было всё равно, что смотреть на какого-то легендарного героя старины, или на одного из аскарлийских богов-воинов. Сын Ульфнира во плоти. — Он шагнул вперёд — слишком быстро, не уклониться — зажал латной перчаткой мою руку с мечом и, крепко держа меня, проскрежетал мне в лицо: — Каково это, любить бога, Элвин. И что за судьба быть любимым в ответ.

На его губах снова мелькнула горькая улыбка, а потом он повернулся, согнулся и бросил меня на землю. Удара хватило, чтобы выбить деревянный меч из моей руки, но я не стал бросаться за ним. Встав на одно колено, я как раз вовремя схватил Уилхема за предплечья, а то бы он опустил свой меч с такой силой, что легко мог расколоть мне череп.

— Отцу это, конечно, не понравилось. — Прохрипел Уилхем, взмахнув левой ногой, и ударил закованной в броню ступнёй в центр моего нагрудника. От пинка я разжал хватку и, чтобы избежать дальнейшего града ударов, откатился по грязи. — «Соси хуи, сколько влезет», сказал он мне, «но зачем ты меня позоришь со своей волоокой привязанностью к простолюдину?».

Я подавил инстинкт и дальше уклоняться от его ударов и перекатился на спину, отдёрнув голову, когда он ткнул в её сторону. Деревянный клинок от удара по земле раскололся, громко треснув у меня над ухом. Вздрогнув, я сам пнул так сильно, что помял нагрудник Уилхема и заставил его отступить на пару шагов.

— Итак, — продолжал он, отбросив сломанное оружие и подняв кулаки. Я вскочил на ноги, но он легко уклонился от моего первого удара, — когда мой юный бог сказал, что жаждет убежать и присягнуть Самозванцу, как я мог не пойти за ним?

Он хотел врезать мне по носу, но я отбил удар, и наши латные перчатки лязгнули от соприкосновения.

— Алдрик, — сказал я. — Так его звали.

— Да. Мы далеко путешествовали вместе, до самого Фьордгельда и обратно. — Уилхем блокировал мой правый хук, которым я целился ему в челюсть, и ответил сам. По большей части мне удалось уклониться, но краем рукавицы он оставил кровавую царапину на моём скальпе.

— Мило, что ты обращаешь внимание на детали. Но… — он опустил голову, бросился на меня, обхватил меня руками за пояс и повалил наземь, — ты ведь всегда такой, да? Элвин Писарь всё замечает.

Я поднял руки, защищая наручами голову от потока его ударов.

— Какой внимательный керл! И как отлично владеет пером! Он так достоин благосклонности Помазанной Леди!

Я терпел удары и ждал неизбежной паузы, когда он устанет. Это заняло больше времени, чем мне бы хотелось, и я не сомневался, что когда сниму доспехи, на руках останется множество синяков. Наконец он немного обмяк и споткнулся, и мне этого хватило, чтобы зажать его запястье, выхватить с пояса кинжал и взмахнуть перед его глазом. И хотя меня рассердила его атака и боль от моих синяков, мне хватило здравого смысла остановить клинок, наклонить и прижать лезвие к его частично открытой шее.

— Нахуй мне сдалась её благосклонность! — бросил я.

В глазах Уилхема так и не появилось страха, когда клинок прижался к его коже.

— И всё же она её оказывает, — спокойно заметил он. — Ты видишь её насквозь, а вот она тебя — нет. Уже нет. Она не видит человека, который собирается сбежать.

Он опустил глаза, и я, проследив за его взглядом, увидел его кинжал над щелью между двумя пластинами, прикрывавшими мою талию. Уилхем держал его там довольно долго, а потом тяжело вздохнул, и мне захотелось, чтобы он успокоился.

Я убрал кинжал от его шеи, мы откатились друг от друга, и, тяжело дыша, лежали на спинах, глядя в небо и чувствуя, как пот холодит кожу.

— Что с ним случилось? — Спросил я, когда моё сердце успокоилось. — С Алдриком.

Уилхем закрыл глаза рукой от солнца и ответил после долгого молчания:

— Он упал и сломал шею. Мы сопровождали Истинного Короля через Альтьенские холмы, где набирали в кланах людей, готовых примкнуть к его делу. Большинство кланов хорошо нас принимали, поскольку у них полно обид на династию Алгатинетов, которые давным-давно их приструнили. Но не все. Между собой кланы любят воевать сильнее, чем с Короной, и союз с одним приносит вражду с другим.

Они стремительно набросились на нас, сотни человек бежали по склонам долины реки, и так громко кричали, что конь Алдрика встал на дыбы. Это был молодой жеребец, не натренированный для войны, и вскочил он так неожиданно и яростно, что Алдрика выбило из седла прежде, чем появилась бы возможность успокоить коня. Несмотря на крики людей и лязг клинков, я слышал, как сломалась шея Алдрика. Слышал, и знал, что он умер. Я сидел и смотрел на его изломанное тело, а вокруг меня кипела схватка. Я знал, что смерть придёт и за мной, и ждал её. А вот Истинный Король — нет. Он пробился ко мне и срубил голову горцу, который собирался ткнуть копьём мне в лицо.

Это Алдрик всегда страстно хотел примкнуть к его великому походу, а не я. Но после того дня мне показалось, что я в долгу перед Истинным Королём, и я остался. К тому же я хотел, чтобы меня убили при первой возможности. Даже это умудрился провалить, благодаря отцу Эвадины. Эх, если бы Алдрик был на Поле Предателей…

Он жалобно вздохнул, а потом застонал, усаживаясь.

— Что ж, я почти уверен, что в этом случае ты сейчас называл бы меня «лорд-камергер Уилхем Дорнмал», и я бы занимал высокое положение при дворе короля Магниса Первого.

— Нет, — сказал я, отряхиваясь. — Я был бы мёртв. Как и все в этой роте, включая и её.

С этой очевидной истиной он спорить не стал.

— Я с тобой не пойду, — сказал он, поднимаясь на ноги. — На тот случай, если ты собирался спросить.

— Не собирался.

Уилхем рассмеялся и наклонился, протягивая руку.

— А у тебя уже лучше получается, — сказал он, поднимая меня. — Намного лучше на самом деле. Куда бы ты ни собрался, тебе лучше бы найти другого учителя, желательно такого, который знает толк в лошадях. Верхом ты по-прежнему ездишь как толстожопый увалень на осле.

— Ты ей расскажешь? — спросил я, когда он собрался уходить. — Что я уезжаю.

— Уже рассказал. Она рассмеялась мне в лицо. Судя по всему, то, что ты её бросаешь, противоречит её виде́нию, а значит, этого просто не случится. — Уилхем Дорнмал низко мне поклонился, и это первый раз на моей памяти, когда по отношению ко мне так поступил аристократ. — Прощай, Элвин Писарь. Когда будешь обо мне писать, а я не сомневаюсь, что будешь, сделай меня… — он выпрямился и задумчиво нахмурился, — … красивым. Человек, которого может полюбить бог. Думаю, такое должно мне понравиться.

— Она говорит, что ты научишь меня буквам и цифрам, — сообщила мне Эйн, остановившись на лестнице из покоев Эвадины. — Говорит, ты будешь слишком занят, чтобы вести ротные журналы, так что теперь это моя задача.

— Занят чем? — спросил я, проходя мимо неё.

— Ну, войной и всем таким, наверное. Она говорит, что впереди трудные времена, и мне надо к ним подготовиться. — На её гладком лбу появилась морщинка. — Мне не нравится, когда она так говорит.

— Мне тоже не нравится, Эйн, — добавил я, а она отвернулась, чтобы вприпрыжку спускаться дальше. Глядя на её открытое бесхитростное лицо, я понял, что мне нечего сказать, во всяком случае такого, что она сочла бы значимым. Из всех душ, по которым я буду скучать, эта вызывала самое сильное чувство вины. Какой бы опасной Эйн ни была, она оставалась по-своему хрупкой, как те щенята и котята, которыми она так восторгалась.

— Она права, — сказал я наконец. — Когда рота выйдет отсюда, на дороге будет много плохих мужиков. Держи свой нож острым и под рукой, ага?

Она пожала плечами.

— Как всегда. А что с буквами?

Я отвернулся и пошёл вверх по лестнице, чтобы не показывать ложь в своих глазах.

— Завтра, — грубо сказал я, чтобы скрыть, как мне вдруг перехватило горло. — Найди меня после утренней муштры.

Постучав и получив разрешение войти, я увидел, что у Эвадины посетитель. Лорд обмена, обращаясь к ней, опускал голову как можно ниже, а руки сцепил на поясе. Моя оценка его ума подтвердилась белизной его пальцев и жёстким контролем голоса, который звучал вежливо и формально, но не скатывался в угодливость. Предоставляя кров Воскресшей мученице, которая недавно с его собственного балкона провозглашала ересь, и, возможно, государственную измену, он попадал не просто в неловкое положение. И этот человек прекрасно это знал. А ещё он знал, что просить её уйти не менее рискованно, поскольку её окружали верные солдаты и по-прежнему растущая паства.

Он замолчал, когда я вошёл, бросил на меня взгляд, но, не увидев никого важного, тут же принял прежнюю удручённую позу.

— Думаю, миледи, это сильно поможет успокоить настроения в городе, — сказал он. — Вновь подтвердит вашу приверженность основам учения Ковенанта.

— Возможно, милорд, — сказала Эвадина. Она сидела у окна в походной одежде, как на марше. Её меч стоял у камина, в пределах досягаемости. Я подумал, насколько существенно то, что она не поправила аристократа, назвавшего её «миледи», а не «капитан». — Однако, — быстро продолжила она, — обычно предполагается, что просьба стоять у алтаря во время прошения, да ещё в день мученика, исходит от главного священника святилища.

— В настоящее время восходящий не отваживается выходить. — Опрятный на вид лорд обмена поёжился, стараясь скрыть то, как ему неловко. — А с учётом того, что произошло с одним из его просящих во время вашей проповеди, его осторожность понятна. Кроме того, мне пришлось выставить стражу вокруг святилища. В последнее время имели место… случаи вандализма. Если бы вы поприсутствовали сегодня на прошении, то многие восприняли бы это как ваше благословение Ковенанту этого порта. Будем надеяться, они поймут, что лучше свою досаду вымещать где-нибудь в другом месте.

— Если под досадой вы имеете в виду праведный гнев и обновлённую веру, то я принимаю вашу точку зрения. — Эвадина поднялась на ноги и наклонила голову. — Пожалуйста, сообщите восходящему, что я рада буду присутствовать. А ещё мне следует поблагодарить вас за гостеприимство. Моя рота завтра утром соберётся и отбудет, и вряд ли по такому случаю потребуются какие-либо формальности.

На меня произвело впечатление то, как лорд обмена, кланяясь, умудрился ни голосом, ни позой не показать всю необъятность своего облегчения:

— Это было удовольствием и высокой честью, миледи. — Он попятился к двери и умудрился уйти без суеты.

— Я тут раздумывала, не опустошить ли его закрома перед уходом, — сказала Эвадина, когда я закрыл дверь. — Средства, украденные у этих людей, в наших руках получат лучшее применение, как думаешь?

— Я думаю, королевской дружбы не добиться, если вы начнёте с кражи его налогов. — Я замолчал, тоже поклонившись. — Капитан.

Она изогнула бровь от смелости моего заявления, но её губы дрогнули в улыбке.

— Почему меня должна заботить дружба короля? — спросила она.

— Потому что, нравится это вам или нет, чтобы склонить это королевство к вашей цели, вам потребуется одобрение Короны. Или… — я взглянул на дверь и понизил голос: — …другая голова для неё.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я знал, как мало сейчас значит разница в наших статусах. И в этой комнате, и где бы мы не оказались в будущем наедине, мы будем чувствовать себя настолько равными, насколько это возможно. Такое осознание могло бы заставить меня бросить свой план, но вместо этого я благодаря ему лишь укрепил свою решимость.

«Если останусь с тобой, то очень скоро умру».

— Я вижу, как твой совет может направить наш курс, — сказала она, сжав губы в плотную линию. — Советам я рада, Элвин. Надеюсь, ты это знаешь.

— Знаю. На самом деле… — я сунул руку за пазуху и достал толстую пачку пергамента, связанную чёрной лентой, — …я пришёл с другими советами, хотя и не моими.

Взгляд Эвадины потеплел, когда она приняла у меня пачку и пробормотала вслух — с заметным артистизмом, надо сказать — написанные на первой странице слова:

— Завещание восходящей Сильды Дойселль.

— Я бы предпочёл переплести его, как следует, — сказал я. — И может быть даже проиллюстрировать, но времени нет. Это полное завещание, включающее в себя куда больше её мудрости, чем копия во владении восходящего Гилберта в Каллинторе. А ещё оно содержит… определённую информацию, которая несомненно поможет любым вашим переговорам с Короной.

Теплота в её глазах потускнела, а на лице появилось выражение хитрой расчётливости, какое мне редко доводилось видеть у неё до выздоровления.

— Каким образом?

— Вы поймёте, когда прочитаете. Некоторые наверняка скажут, что это ничего не значит, всего лишь чернила на пергаменте, поскольку любой писарь или опозоренный священник могут лгать. Но правду этого завещания, провозглашённую Воскресшей мученицей, отрицать будет гораздо сложнее.

Она провела рукой по титульной странице, как женщина ласкает драгоценный подарок от возлюбленного.

— Тогда прочитаю с интересом, — тихим шёпотом заверила она.

Я поклонился и собрался уходить, но резко остановился, когда она добавила совсем не шёпотом:

— Элвин, это не прощальный подарок.

Развернувшись, я увидел, что выражение её лица больше печальное, чем командирское, на самом деле даже почти примирительное.

— Хотя, — продолжала она, — я знаю, ты воображаешь, будто это так. Не буду бранить тебя за страх, поскольку только глупец порадовался бы стоящей перед нами задаче. Но это наша задача, хоть бойся, хоть не бойся. Она нам ниспослана, и все твои планы обернутся ничем. Мы теперь связаны. Так предрешили Серафили.

Тогда я чуть не рассказал ей, губы уже раскрылись, выпуская правду, поднимавшуюся изнутри, требующую освобождения. «Твои видения — это ложь! Серафили ничего не предрешали, ни тебе, ни мне! Всё это результат действий языческой, каэритской ведьмы!»

Несмотря на все бесчисленные сомнения и вопросы, обуревавшие меня все годы с тех пор, ни разу я даже не задумывался о том, что стало бы, выскажи я в тот миг всю правду. Сколько жизней я бы спас? Какая часть этого королевства и других стран избежали бы разрушения? Бесспорно, мне многое нужно искупить, но среди моих преступлений нет того факта, что я тогда не заговорил, поскольку я знаю без всяких сомнений, что это не изменило бы ничего. Её вера уже укрепилась, выковалась во что-то более твёрдое, чем сталь.

— Я… — я запнулся, закашлялся и попятился под её твёрдым, но печальным взглядом, которым она провожала меня до самой двери. Я подумал, что она может приказать Суэйну заковать меня в цепи, чтобы она могла держать меня при себе, как собачку. Но она не приказала, поскольку знала, что в случае со мной ей никакие цепи не нужны.

— С вашего позволения, капитан, — сказал я, протягивая руку к двери, прижал костяшки пальцев ко лбу со всем возможным уважением, а потом повернулся и быстро побежал вниз по лестнице.

В ночном воздухе царило безветрие, и воды гавани успокоились под безоблачным небом, а среди многочисленных кораблей, стоявших на якоре, светил яркий диск полной луны. Дин Фауд посоветовал нам с Торией ждать с подветренной стороны от груза сложенных досок возле причала. Умнее было бы отыскать тенистый уголок среди сложенных досок и пересидеть там бесконечные часы до начала отлива, но я понял, что не могу остановиться. Вздрагивал от каждого звука, ожидая, что из мрака выйдут Суэйн и Офила с кандалами в руках, в сопровождении дюжины рядовых из роты. Вместо этого мой взгляд приковывали только хвосты разбегавшихся крыс.

— Блядь, да сядешь ты или нет? — сказала Тория. Она уселась на самый высокий штабель досок, чтобы наблюдать за доками, и такой весёлой я её раньше не видел. Напряжённость, которую я считал для Тории естественной, исчезла, как и привычная насупленность. Причину несложно было угадать: после стольких лет в заключении она наконец-то чувствовала себя свободной. Я же, с другой стороны, чувствовал себя так, словно попался крепче, чем когда-либо.

Мой взгляд метался между всеми тёмными уголками и кромкой воды, по которой я тщетно пытался определить начало прилива. «Сколько ещё?». После настолько тщательного планирования казалось невероятным, что всё пройдёт так легко. Я собирался дезертировать из роты Ковенанта Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн и, похоже, никто не собирался меня останавливать. Эта мысль могла бы уколоть мою гордость, если бы я так сильно не хотел убраться из этого порта.

Я посмотрел, как Тория поёрзала на своём насесте, как её острое лицо направлено к тёмной туше «Морской Вороны». На корме горела одна лампа, и я мог различить тёмные фигуры, спускавшие сходни.

— Готов? — спросила Тория, спускаясь ко мне. Я уловил блеск стали, когда она достала нож, а потом перевернула хватку, чтобы предплечье скрывало клинок. — Лучше проявить осторожность, — сказала она, пожав плечами. — Капитан, кажется, заслуживает доверия, но всё же он разбойник.

— Прямо как мы, — сказал я, и пошёл к кораблю, не отрывая взгляда от штабелей грузов, расставленных на причале.

— Точно. — Тихо усмехнулась Тория, следуя в нескольких шагах позади меня, и этот звук в своей лёгкой воздушности прозвучал странно, — Прямо как мы.

«Она снова та, кем хочет быть», понял я, чувствуя острый приступ зависти к её отсутствию сомнений.

Перед сходней ждали два моряка, встретившие нас подозрительными взглядами, свойственными всем людям с криминальными наклонностями. Меня порадовала их недружелюбность — в такие моменты улыбки и протянутые руки указывали бы на обман и предательство. Подняв глаза, я увидел крупную фигуру Дина Фауда на палубе «Морской Вороны». Как и я, он разглядывал доки в поисках любых признаков проблем — тоже хороший знак.

— Зря тратишь время, — сказала одна из морячек — темнокожая женщина с ятаганом за спиной.

Я кивнул и встал на сходню, когда меня накрыло. Сначала я решил, что нас всё-таки предали, таким суровым оказался удар, который меня свалил. Но быстро понял, что он пришёл изнутри, а не снаружи. Я зашатался, оттого что мою грудь словно кулак сжал, сердце вдруг заколотилось, и перед глазами всё расплылось. На секунду я вновь оказался в спальне Эвадины с Ведьмой в Мешке, и всё та же уникальная разновидность боли пронзила меня до основания. Я откатился от корабля, и мой взгляд невидимой, но неодолимой рукой приковало к городу.

Сначала я ничего не видел, зато слышал. Расстояние и лабиринт пересекающихся улиц приглушали звук, но мои уши отлично различали шум людей, вовлечённых в какой-то конфликт. Короткие, но громкие крики, несколько воплей, потом мерцание факела, жёлтые и красные тени на высоком шпиле святилища мученика Айландера.

Мой пульс немного успокоился и боль стихла, но осталось тяжёлое предчувствие. Мерцание факелов сместилось от стен святилища и заиграло над крышами ближайших домов, быстро двигаясь в сторону восточной портовой стены.

— Беда в святилище, — прохрипела Тория, и теперь в её голосе совсем не осталось той лёгкости, что была совсем недавно. Встретившись с ней взглядом, я увидел, что она полностью поняла, что будет дальше. Её глаза увлажнились в лунном свете, щёки впали от стиснутой челюсти. — Думаешь она… тебя любит? — спросила она, и слова едва вырывались из клетки зубов. — Ты самый тупой болван, Элвин.

Я хотел было обнять её, но побоялся ножа в её руке.

— Идти по ней должно быть довольно просто, — сказал я, вынимая из кармана свёрнутую карту и протягивая ей. — Может, когда-нибудь захочешь бросить монетку старому дураку.

Она без промедлений выхватила карту из моей руки и бросилась по сходне, не оглянувшись назад.

— Если с ней что-нибудь случится, — сказал я женщине с ятаганом, — то вам от меня не спрятаться нигде в мире. Скажи это капитану.

Я не стал ждать неизбежных споров и оскорблений, а со всех ног побежал в сторону святилища.

Чтобы добраться до двери святилища, мне пришлось пробиваться через растущую толпу прихожан, чувствуя, что внутри меня не ждёт ничего хорошего. И всё же мрачным сюрпризом стало количество крови, залившей проход. Возле двери лежал мертвец в рясе просящего. Взглянув на его лицо, я не опознал никого из знакомых, но через дыру в рясе увидел блеск кольчуги.

Услышав от алтаря крики и мольбы, я протолкался мимо пары ротных солдат, которые были все в крови из-за ран на лице и на руках, и резко остановился от представшей передо мной картины. На ступенях алтаря лежали мёртвые священники, и среди них — восходящий. Большая часть шума доносилась из глотки лорда обмена. Он стоял на коленях, и на месте его удерживала рука Офилы в латной рукавице, а второй она подносила к его шее меч.

— Я не знал… — придушенно повторял аристократ. — Клянусь всеми мучениками, я не знал…

Услышав плач, я перевёл взгляд с умоляющего аристократа на Эйн — её стройная фигурка содрогалась на широкой груди Брюера. Он лежал перед алтарной лестницей с обмякшим и совершенно неподвижным лицом. Подойдя ближе, я увидел, что Эйн вцепилась в три арбалетных болта, пронзивших его нагрудник.

— Вставай, — говорила ему Эйн сквозь покров слёз и соплей. — Её забрали, и ты должен идти за ней…

Присев, я прижал руку ко лбу Брюера, к холодной и гладкой коже, лишённой всякой жизни. Теперь даже искусство Ведьмы в Мешке ему бы не помогло.

— Она не хотела мечей в святилище, — сказала мне Офила, не убирая кончика меча от тощей шеи лорда обмена. — Её сопровождал только Брюер. Мы прибежали, как только услышали шум. — На тяжёлой челюсти заходили желваки — она сдерживала ругательство. — Они поставили в толпе дюжину мечников, и ещё несколько изображали просящих. Сдерживали нас, пока не увели её через задний выход. — Офила посмотрела мне в глаза, и в её взгляде ошеломление смешивалось с яростью. — Писарь, она даже не сражалась.

— А сержант Суэйн? — спросил я. — А Уилхем?

— Они отправились в погоню. Сержант приказал мне вытянуть всё, что смогу, из этого. — Она крепко сжала закованные в броню пальцы на плече лорда обмена, и тот охнул от боли.

— Восходящий, — жалобно всхлипнул он. — Это он попросил, чтобы она присутствовала. Я ничего не знаю!

— Он мёртв, — заметила Офила. — А ты нет, пока.

Я поднялся и пошёл к одному из убитых священников. Как и у мертвеца возле двери, у этого через глубокие порезы на рясе виднелась кольчуга. Однако судя по разбитым и покрытым кровью останкам его головы, его свалил удар медного канделябра. «Работа Брюера», со скорбью решил я. Лицо мертвеца скрывала кровь, но, вглядываясь пристальнее, я почувствовал узнавание. Схватив его за липкие от крови волосы, я поднял лицо от пола и увидел тощее лицо жилистого парняги, которого видел несколько месяцев назад. «Тогда он был чище», подумал я, с влажным шлепком уронив голову жилистого сержанта.

«Чокнутая сука умрёт, так или иначе». Слова Лорайн в лесу теперь приобрели новый смысл.

— Этот из людей герцога Руфона, — сказал я, подходя к Офиле. — Наверное, они везут капитана в замок Амбрис. Убивать Воскресшую мученицу в святилище просто нельзя. Им нужен быстрый судебный процесс, но в таком месте, которое легко защищать, и с кучей публики, которая его засвидетельствует. — Я уставился в подёргивающиеся глаза лорда обмена. — Милорд, правильно ли я всё понял? И предупреждаю, я очень хорошо слышу ложь.

На лице аристократа промелькнули лихорадочные расчёты, а потом сильный рывок руки Офилы заставил его отвечать:

— У них был ордер Короны! — выпалил он. — И письмо с печатью герцога. Что мне ещё оставалось?

Я отошёл, глядя как Офила борется с перспективой убийства. Капля крови набухала на кончике её меча, который она всё сильнее прижимала к побледневшей коже аристократа.

— Неверный мерзавец, — проворчала она. Здравомыслие пересилило в ней гнев, и она оттолкнула аристократа. Убить вот так высокопоставленного представителя Короны было бы катастрофой, даже сейчас, когда и без того всё, казалось, потеряно. Зато у Эйн никогда не было лишних мыслей, ни здравых, никаких иных.

Когда его светлость с облегчением опустился, она дико и яростно бросилась на него, размахивая ножом. Густым фонтаном брызнула кровь, Эйн повалила лорда обмена, нож колол его в лицо, в шею и в глаза, за считанные секунды сделав неузнаваемым. Я не собирался вмешиваться, и Офиле тоже хватило здравого смысла не пытаться оттащить Эйн, пока она не закончила.

— Плохие мужики… — выдохнула она, поднимаясь с изувеченного трупа аристократа, и фыркнула, вытирая капающую кровь из-под носа. — Плохие мужики повсюду. — Она повернулась ко мне, оскалив зубы в красных пятнах, и устало помахала ножом. — Держала под рукой.

Я улыбнулся в ответ, а потом повернулся и зашагал к двери.

— Писарь, ты куда? — спросила Офила.

— В замок Амбрис, — сказал я. — А куда же, блядь, ещё? Вы со мной?

Часовой сержант на восточных воротах не желал отдавать свою лошадь, но решил не отстаивать свою точку зрения, когда свалился на задницу, зажимая только что ударенный нос. Моя украденная лошадь оказалась крепкой кобылкой с косматыми ногами, которую выводили для силы, а не для скорости, но мне удалось пустить её приличным галопом.

Выезжая, я лихорадочно хотел попасть в замок Амбрис, но потом это желание поостыло. Дорога всё тянулась, а кобыла перешла сначала на рысь, а затем и на шаг. Это дало мне возможность подумать на тему, что именно я собираюсь делать, когда доберусь до пункта назначения. Я знал, что герцог и все вовлечённые в это мероприятие представители Короны захотят всё сделать поскорее. Чем быстрее Эвадину признают еретичкой и придушат все предположения о её мученичестве, тем лучше для короля и Ковенанта. По всей вероятности, мне повезёт, если я приеду вовремя, чтобы увидеть казнь Эвадины, не говоря уже о том, чтобы её предотвратить.

Мои раздумья прекратились, когда я заметил тела на обочине впереди. Я остановил лошадь, положив руку на меч и осматривая деревья по обе стороны дороги. Взглянув на трупы, я увидел троих воинов в ливреях Шейвинского герцога, а их раны говорили о недавней яростной схватке. Впрочем, один был не вооружён и одет в лёгкую одежду, что выдавало в нём гонца, а не воина.

— Он вёз письма королю.

Я дёрнул головой на голос Суэйна. Он стоял на краю леса с окровавленной булавой в руке и с подозрением сердито смотрел на меня. Я решил, что в кожаном тубусе на его поясе и содержится груз невезучего гонца.

— Писарь, ты где был? — спросил он, и, судя по тону, он ожидал меня раньше.

— Я знал бабулек, которые бегали быстрее этой клячи, — сказал я, спешиваясь, и, уводя её с дороги, кивнул на тубус гонца: — Как я понимаю, вам нужна помощь, чтобы это прочитать?

Лицо Суэйна немного напряглось от обиды, но он всё же бросил мне тубус. Читать он умел, и даже немного писать, но не очень-то хорошо.

— Пошли, — сказал он, разворачиваясь. — Наш лагерь тут недалеко.

— Это о процессе над ней, — сказал я Суэйну и Уилхему перед тем, как зачитать вслух содержимое единственного листа пергамента. Это был единственный документ у гонца, написанный корявым почерком, а значит его в спешке писал неопытный писарь.

— «Сим извещаем его величество, что Эвадина Курлайн, в прошлом известная как госпожа Лешалля и стремящаяся Ковенанта Мучеников, сегодня была признана законным собранием аристократов и священников вовлечённой в мерзейшие формы государственной измены и ереси. А именно: сговор с агентами Сестёр-Королев Аскарлии, в целях передачи в их руки порта Ольверсаль, а также еретическая и очевидно ложная претензия на мученичество и воскрешение посредством вмешательства Серафилей. Смертный приговор провозглашён по законам Короны и Ковенанта и будет приведён в исполнение в течение двух дней. Если его величество соизволит даровать милосердие этой ужасной предательнице, его пожелания будут всецело исполнены.

— Лживые ублюдки! — сказал Уилхем. Его раненую руку удерживала перевязь, а сам он ходил вперёд-назад, хотя, судя по бледности и пятнам на повязке, ему лучше было бы отдыхать. Они со Суэйном галопом мчались в замок Амбрис и схватились с людьми гонца, не имея времени устроить засаду. От ярости и спешки Уилхем стал необычно неуклюжим и пал жертвой удара третьего воина, после того как быстро разобрался с первыми двумя. К счастью булава Суэйна разобралась с последним солдатом прежде, чем тот успел закончить дело. Гонец же принял глупое, хоть и достойное восхищения решение сбежать, вместо того, чтобы отдать свой груз, и потому за свои страдания получил булавой по черепу.

— Подписано герцогом Эльбином, — сказал я, опуская письмо, — и ещё длинным списком священников и аристократов, из которых только один имеет значение. — Я протянул пергамент Уилхему, указывая на нужную подпись.

— Сэр Алтус Левалль, — сказал он, и от усилившегося гнева его лицо чуть порозовело. — Так значит, Корона в этом замешана.

— По крайней мере, рота Короны, — сказал Суэйн. — А что до короля, так то, что его здесь нет, тоже может кое-то означать. И зачем задержка на два дня? Всё закончится ещё до того, как гонец даже до столицы доедет.

— Показуха. — Уилхем поморщился и поправил перевязь. Ярость и боль боролись за контроль над его лицом. — Если простолюдинов это рассердит, он сможет заявить, что ему не сказали вовремя и потому он не мог вмешаться, а значит, винить его не за что. Готов поспорить, интервал в два дня им нужен, чтобы поставить эшафот и собрать публику. Если они просто умертвят её за стенами замка без толпы свидетелей, то это будет убийством, какой бы там фарсовый судебный процесс они ни организовали. Они боятся. А это уже что-то.

— Боятся или нет, — задумчиво сказал Суэйн, теребя подбородок, — у них есть рота Короны и полный комплект герцогских воинов. Даже со всей нашей ротой пробиться к ней практически невозможно.

— За два дня из Фаринсаля — это тяжёлый марш, — сказал я. — Но для преданных своему делу солдат вполне возможно. И я бы удивился, если просящая Офила ещё не отправила в путь всю роту.

Суэйн беспомощно хмыкнул, покачав головой.

— Этого всё равно не хватит. У них перевес в численности, и никакая набожность не одержит победы в битве, когда шансы настолько неравны.

— Набожность… — тихо повторил я, поскольку его слова нашли отклик в моей голове.

— Писарь? — лицо Суэйна выражало неохотную настойчивость. Он по-прежнему таил сомнения на мой счёт, и не зря, но похоже в него закралась капелька уважения к моей хитрости.

— Вы с Уилхемом возвращайтесь по дороге, — сказал я ему. — Найдите роту и ускорьте, как только сможете. А что до численности, то вряд ли это будет проблемой.

— Сложно будет, — предупредил Уилхем. — Казни всегда проводят по утрам.

— Тогда придётся вызвать ещё задержку. Если они хотят, чтобы всё выглядело по закону, то им придётся соблюдать нужные процедуры. И это предоставляет возможность.

— Какую?

Удивительно, что мне живот не скрутило от той хитрости, которую я собирался предложить. «Проклятие Доэнлишь хуже всех остальных», сказал цепарь. «Она привязала тебя крепче, чем я бы когда-либо смог»…

— Вряд ли… — сказал я — …ты захватил мои доспехи?

— Посмотрите на предательницу!

К тому времени, как я начал проталкиваться через толпу, оглашение обвинения уже началось — кто-то невидимый мне выкрикивал командирским голосом с эшафота. Плотная толпа — куда многочисленнее, чем пара десятков зевак, пришедших поглазеть на кончину герцога Руфона — закрывала мне обзор, но я легко мог угадать, кто присутствует на эшафоте. Впрочем, голос говорившего не опознал.

— Она ужасно попрала истины Ковенанта! Узрите её позор и вину!

Несмотря на то, что рассвело уже несколько часов назад, некоторые из собравшихся — или из тех, кого заставили быть свидетелями этого уродливого представления — были уже пьяны и не желали сдвигаться без сильного толчка. Те, кого злил мой напор, забывали прорычать угрозы, как только в полной мере оценивали мой внешний вид. Мои доспехи остались в Фаринсале, но Уилхем был в своих, когда шёл за Эвадиной к святилищу мученика Айландера. Всё неплохо подошло мне, а после тщательной полировки тряпкой и слюной голубая эмаль ярко блестела. Поэтому на взгляд неохотно отходивших трезвых и пугавшихся пьяниц я выглядел рыцарем. И многие даже кланялись и склоняли головы, убираясь с дороги.

— Не обманывайтесь её лицом, добрые люди! Ибо это всего лишь маска! Личина, скрывающая невыразимую пагубность!

Я услышал, как один керл спрашивает другого:

— Чё такое «пагубность»? — и получает не менее озадаченный ответ:

— Хер знает. А чё такое «личина»?

Я уже подошёл довольно близко и различал, что за высокопоставленные лица стоят на эшафоте, и ничуть не удивился, разглядев там герцога Эльбина. На Поле Предателей я видел его лишь мельком, и он показался мне совершенно невыразительным — из выдающегося у него было только кислое и нетерпеливое выражение лица. Вокруг него стояло несколько приближённых, но Лорайн рядом с ним не было. Сильно сомневаюсь, что он хотя бы подозревал, где была его жена неделю назад, или, если уж на то пошло, в любую другую ночь.

— Не довольствуясь продажей возлюбленной жемчужины нашего королевства нашим ненавистным языческим противникам на севере, эта ужасная обманщица также осмелилась наградить себя мантией мученицы! Неужели нет конца её источнику развращённости?

Говоривший обладал отличным, сильным голосом, и даже командирским, если бы не выбор слов. Эвадина всегда знала не только как докричаться до ушей слушателей, но и как захватить их души понятными им словами. А этот человек любил своё красноречие, и, как я подозревал, мнение этой толпы и в грош не ставил. Я остановился, добравшись до переднего края толчеи, и, увидев наконец говорившего, понял, что всё-таки знаю его.

— Итак, добрые люди, — провозгласил стремящийся Арнабус, — в последний раз прошу вас, узрите эту предательницу. — Он выставил руку и недрогнувшим пальцем указал на женщину в белом, стоявшую в нескольких шагах от него. Узкое лицо Арнабуса, казавшееся в тот день у королевского лагеря необычайно бледным, сейчас раскраснелось и покрылось капельками пота. Уж не знаю, от страха или от радости.

По разительному контрасту лицо Эвадины выглядело спокойным, практически безразличным. Её кожа — обычно и так бледная — казалась белой, как её одежда, а в спокойствии было что-то от статуи. Запястья ей связали верёвкой, но боли она не выказывала. Скорее у неё было выражение терпеливого ожидания, как у женщины, которая страдает от очень утомительной беседы, но слишком вежлива, чтобы её прерывать. А признаков страха я не видел вообще.

По бокам от неё стояли два королевских солдата из роты Короны, а рядом с краем эшафота — крупный рыцарь в полном доспехе, с кирасой, украшенной медным орлом. Рискованно было ставить на то, что я не встречу здесь королевского чемпиона, но это был просчитанный риск. Судя по всему, сэр Элберт Болдри с огромной неохотой взял на себя роль палача старого герцога. И, к моему большому облегчению, он явно отказался марать свою рыцарскую честь, принимая хоть какое-либо участие в этом фарсе лжецов. Впрочем, сэр Алтус Левалль таких сомнений не испытывал.

— Я прошу вас засвидетельствовать её законную казнь и, скрепив сердца, не допустить жалости. — Я снова посмотрел на стремящегося Арнабуса, голос которого звучал всё громче. — Прошу вас, как верных подданных короля Томаса, запомнить то, что увидите здесь сегодня. И, наконец, я спрашиваю вас, после того, как были доказаны все обвинения против неё, выйдет ли кто-нибудь с оружием в защиту этой предательницы?

— Я ВЫЙДУ!

Я не оставил паузы между вопросом и ответом и, проталкиваясь мимо последних керлов, проорал так громко, как только позволяла моя глотка. Перед эшафотом стояла шеренга герцогских воинов, которые на моё появление отреагировали с предсказуемой тревогой. Ближайшие ко мне опустили алебарды и выстроились передо мной полукругом.

— Я пришёл с оружием в защиту несправедливо обвинённой! — Выкрикнул я, поднимая меч над головой и вытаскивая его из ножен. Небо тем утром частично затянуло, но мне повезло, что обнажённый клинок довольно ярко заблестел, когда я поднял его вверх. — Это моё право! Право всех подданных Альбермайна по законам, установленным в первое Троецарствие!

С этими словами я повернулся, не опуская меч, чтобы это услышала толпа:

— Подданный любого звания может бросить такой вызов, будь он керл, рыцарь или попрошайка! Примете ли вы его, или пускай все сочтут это слушание балаганом, каковым оно и является?

Я снова посмотрел на эшафот, увидев парад изумлённых лиц, с тремя примечательными исключениями. Пока герцог со своими присными возбуждённо перешёптывались, стремящийся Арнабус смотрел на меня, подняв брови, но без особого недовольства или беспокойства. Мне показалось, что его губы слегка изогнулись и, если уж на то пошло, лицо его было как у ребёнка, получившего новую и неожиданно приятную игрушку.

Эвадина тоже улыбалась, светло и радушно, но не демонстрировала удивления священника. За тот короткий миг, когда наши глаза встретились, я понял, что она не питала ни малейших сомнений, что я приду.

Сэр Алтус Левалль в общем-то не улыбался, на его широком лице появилась скорее гримаса удовлетворения, и я задумался, не предвкушал ли и он моего появления.

— Кто этот человек?

Герцог Эльбин вскочил на ноги, зашагал к краю эшафота и уставился на меня со всем возбуждением и гневом, которых не хватало стремящемуся Арнабусу. Перед надвигающейся резнёй на Поле Предателей герцог, по крайней мере, пытался говорить аристократично. А теперь его голос показался мне настолько детским и капризным, что я задумался, как Лорайн умудряется так долго терпеть его общество, а уж тем более зачать с ним наследника. Он адресовал свой вопрос к Арнабусу, размахивая рукой, чтобы подчеркнуть свою мысль.

— Кто он такой, чтобы прерывать это… важное дело?

— По всей видимости, тот, кто знает закон, — мягко ответил Арнабус, а потом крикнул мне: — и, в этом случае, он так же знает, что, бросая формальный вызов, оспаривающий вердикт нашего суда, необходимо назвать своё имя.

— Меня зовут Элвин Писарь, — крикнул я в ответ, повысив голос и наполовину обернувшись к теперь уже пристально наблюдавшей толпе. — Солдат роты Ковенанта, и слуга Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн, осенённой благодатью Серафилей!

— Ложь! — Герцог махнул рукой на меня. — Ложь и ересь! Вы! — Он замахал рукой на кордон герцогских солдат. — Связать этого человека! Он тоже встретится с правосудием…

— СТОЯТЬ!

За эти годы голос сэра Алтуса не утратил ни капли своей командирской силы. Солдаты герцога, хоть и не служили под его знамёнами, резко замерли. Рыцарь-командующий медленным, размеренным шагом пошёл к лестнице эшафота, держа шлем под рукой и положив кисть на рукоять меча. Он не отводил от меня взгляда, даже когда герцог Эльбин схватил его за руку и пробормотал что-то яростное, чего я не разобрал. Однако я расслышал ответ сэра Алтуса:

— Заткнись, дерьмо беспомощное.

Тем же неспешным шагом он спустился по ступенькам, выкрикивая приказы, в ответ на которые пара десятков королевских солдат бросились оттеснять толпу назад. Расчистив приличное пространство, они встали вокруг нас кордоном, отгоняя алебардами уже весьма заинтересованных собравшихся.

— Неплохие доспехи, — прокомментировал сэр Алтус, останавливаясь в дюжине шагов от меня. — Где украл?

Он безрадостно улыбнулся, и я вернул улыбку в полной мере.

— Это был подарок.

— Тогда жаль будет их запачкать. — Он надел шлем и стал завязывать лямки. — Значит, месть? — спросил он. — Как я понимаю, за позорный столб и за Рудники.

— Я здесь не ради вас. — Я надел свой шлем — единственную часть доспехов, не взятую у Уилхема. Его шлем оказался слишком маленьким для моей головы, поэтому пришлось ограничиться менее качественной заменой, утащенной Суэйном с Поля Предателей. Шлем был довольно крепкий, но без полного забрала, а лицо защищала решётка из четырёх железных зубцов.

— Значит, из-за неё? — Сэр Алтус кивнул на Эвадину, отстёгивая меч, и вытащил его из ножен. — Ты и правда воображаешь, что она та, кем себя называет?

— Я воображаю, что её стоит спасти. — Я опустил свой меч, не утруждаясь традиционным салютом. Я знал, что он всё равно не отсалютует в ответ. И к тому же, у меня не было никакого желания воздавать почести этому человеку. — И знаю, что вас стоит убить.

По его лицу промелькнула тень интереса, но глаза оставались суровыми.

— На этот раз щадить тебя не буду, мальчик. Мои долги перед Декином оплачены, и я ничего тебе не должен.

— Наоборот, милорд. — Я взялся обеими руками за меч и наполовину пригнулся, как учил Уилхем. — Вы должны кровь, и не только мне.

— Ладно, — сэр Алтус вздохнул, отбросив пустые ножны, и опустил забрало, — быть посему.

Он атаковал без дальнейших преамбул или осторожного кружения в поисках прорехи — просто поднял клинок на уровне плеч и напал. Благодаря урокам Уилхема я знал, что такую тактику часто практикуют против рыцарей-новичков на турнирном поле. Природный инстинкт требовал парировать меч и оказаться открытым для удара коленом в пах или крепкого пинка по голени. Уилхем несколько раз ронял меня такой хитростью, пока я не выучил урок. И потому не стал отбивать меч рыцаря-командующего, а отошёл влево и ударил своим ему по забралу.

Он пригнулся, прежде чем кончик отыскал щель, и клинок оставил царапину на его доспехах. Я поднял меч и резко рубанул его по плечу, но он слишком быстро отшатнулся и не подпустил к себе ударом мне в ноги.

— Немного подучился, а? — Из-за забрала его голос звучал словно металлическая насмешка. — Где-то за дюжину лет ты смог бы стать приличным рыцарем, парень. А сейчас ты всего лишь ребёнок в мужских доспехах.

Он снова атаковал, и, держа меч двумя руками, нанёс серию ударов мне в голову. Мне удалось их парировать, но в процессе пришлось отступать, и мои ноги не могли двигаться таким же лёгким и быстрым шагом, какой без труда демонстрировал Уилхем. Через несколько шагов я запнулся, всего лишь чуть-чуть, но этого хватило, чтобы сэр Алтус нанёс удар мимо моей защиты. Я повернул голову, когда клинок ударил, но недостаточно, и почувствовал, как ужалили искры и отлетел кусочек металла — это он срубил один из зубцов на моём шлеме.

Чувствуя на коже первый влажный поцелуй крови, я зашатался, с виду ошеломлённый, и меч в моих руках немного опустился. Я подумал, что из-за самонадеянности рыцарь-командующий проявит беспечность, и так оно и оказалось. Он слишком скоро и слишком быстро сделал выпад, пытаясь попасть мечом в моё частично открытое лицо, но от этого потерял равновесие. Наклонив голову, я пропустил его меч над своим шлемом, а потом врезал плечом в центр его груди, погнув пластину и заставив его отшатнуться. Он быстро восстановился, выставил меч для защиты, но не достаточно быстро, чтобы остановить мой удар по его правой ноге.

Я надеялся её сломать, но сэр Алтус умудрился частично отразить удар, и перелома не вышло. Зато я преуспел в двух важных аспектах. Во-первых, силы удара хватило, чтобы сорвать набедренник и оставить на бедре яркий и, несомненно, болезненный синяк. А во-вторых я его разозлил.

— Ах ты ёбаный керл-говномес! — яростно фыркнул он приглушённым из-за забрала голосом.

Гнев делает человека неосторожным, но ещё он делает его быстрым. Уилхем, наверное, и смог бы отбить следующий удар, нацеленный мне в голову, но не я. Вспышка молнии ослепила меня, земля покачнулась под ногами и перед глазами поплыли мириады разноцветных точек. Меня от головы до пят затопила странная внезапная усталость, и когда я упал, мягкая, тронутая росой земля показалась очень похожей на одеяло в тёплой постели.

Спас меня резкий удар моего шлема по земле, вспышка боли и тесёмки, которые впились мне в кожу и пережали горло, мгновенно вытеснив усталость. Схватившись за тесёмки, я сорвал шлем, хватая воздух ртом и пытаясь подняться.

— Нет, — посоветовал сэр Алтус, поставив закованную в латы ногу мне на грудь и прижимая меня обратно к земле. — Думаю, тебе лучше полежать.

Я хлестнул по нему мечом, который как-то умудрился удержать, но он просто поднял руку, приняв на неё слабый удар, а потом зажал клинок.

— Подходящий конец для тебя, — проворчал сэр Алтус, поднимая ногу и направляя заострённый носок мне в лицо. — Быть забитым до смерти в грязи.

Поняв, что всё ещё держу в руке шлем, я быстро выставил его на пути его ноги. Заострённый носок пробил металл, но до кожи не достал. Я зарычал, извернулся, бросил рукоять меча и выхватил кинжал с пояса. Увидев опасность, сэр Алтус попытался выдернуть ногу, но я крепче надавил на шлем, не выпуская его как раз столько, чтобы вонзить кинжал в незакрытый бронёй участок за коленом. Кинжал не нанёс того урона, на который я рассчитывал, поскольку сэр Алтус под бронёй носил толстые стёганые штаны, но я порадовался, почувствовав, как потекла жаркая свежая кровь.

Зарычав, он врезал кулаком в латной перчатке мне по голове. Очередная вспышка молнии перед глазами, снова кружащиеся цветные точки, но на этот раз без сопутствующей усталости. Сейчас я полноценно дрался, поскольку это уже и была обычная драка. Все притязания на рыцарство были забыты. Теперь мы дрались до смерти, как два разбойника, а в таком я раньше уже участвовал.

Не отпуская нож, я повернул его, чтобы усилить боль, принуждая сэра Алтуса потянуться к нему и выпустить мой меч. По чистой случайности я почувствовал, как тот шмякнулся мне в руку, и я, не тратя времени, взмахнул им как можно сильнее. Клинок соединился с его шлемом в слабом месте забрала, которое, крутясь, отлетело вместе с брызгами крови и слюны.

Я пнул рыцаря-командующего в пах, заставив откатиться и дать мне подняться на ноги. Сильно хотелось броситься на него и прикончить, но теперь, когда пропала немедленная угроза, моё тело потребовало передышки. Я опёрся на меч, моя грудь вздымалась, пока сэр Алтус вставал в нескольких шагах от меня. На этот раз, подняв меч, он начал кружить, заметно хромая. Его лицо с прищуренными глазами застыло маской ремесленника, поставившего себе непростую задачу.

— Не такой уж и ребёнок, а? — спросил я.

— Я всегда рад убить и мужика, — бросил он в ответ и ударил меня в корпус, заставив поднять меч. Одна из пластин, прикрывавших мой живот, отвязалась в процессе борьбы, открыв искушающую брешь. Лязгнула сталь, когда я парировал удар, и ответил взмахом сбоку по его раненой ноге, от которого он с лёгкостью уклонился.

— А женщину? — спросил я, когда мы снова принялись кружить друг вокруг друга.

— Парень, она ебанутая. — Ухмыльнулся сэр Алтус, и с его разбитых губ капнула кровь. — А этому королевству не нужна новая мученица.

— Я не про неё, — сказал я, остановившись, и уставился ему в глаза. — Сильда.

Я увидел, как имя попало в цель с силой удара по лицу, с которого тут же слетела ухмылка, и рыцарь-командующий потрясённо заморгал.

— Вы, наверное, думали, что она много лет назад умерла на Рудниках. — Сказал я, не отводя от него взгляда. — А она не умерла. Она прожила достаточно долго и обучила меня грамоте, чтобы я мог записать её завещание. Она рассказала мне всё, милорд. Как думаете, этим людям интересно будет послушать ту историю?

— Заткни рот. — Этот приказ прозвучал хриплым шёпотом, а лицо Алтуса побледнело и задрожало. Я-то воображал, что такая чёрная душа, как у него, невосприимчива к чувству вины, но, видимо, ошибался.

— Она рассказала мне, — продолжал я, приближаясь к нему, — о двух юных рыцарях, которые сопровождали в её святилище беременную аристократку. Один был простолюдином, произведённым в рыцари, а второму суждено было стать величайшим рыцарем своих дней.

— Заткнись! — Алтус бросился быстро, но из-за гнева неуклюже, и разящий клинок легко было отбить. Я не стал наносить ответный удар, продолжая говорить и кружить вокруг него.

— Она рассказала, как между ней и этим рыцарем-простолюдином расцвели доверие и дружба, как они часами разговаривали. Со временем доверие и дружба переросли в любовь. Но, когда родился сын аристократки, рыцарь согласно своей присяге покинул её вместе со своим братом-рыцарем, который, как оказалось, и был отцом ребёнка. А его мать была королевой.

Алтус высоко взмахнул мечом и, бессвязно завопив от ярости, обрушил его вниз. Я не стал уклоняться, а пригнулся и бросился к нему ближе. Наши закованные в сталь тела соприкоснулись, и я попытался вбить острие меча в щель между его горжетом и кирасой. Но неверно рассчитал угол, и клинок скользнул вверх по его щеке и уху. К счастью силы удара хватило, чтобы сбить его с ног, и воздух со свистом вышел из него, когда я приземлился ему на грудь. Он хотел нанести удар, чтобы сбросить меня, но я врезал лбом ему по лицу, дезориентировав его.

— Она вас любила. — Шипел я ему в лицо, брызгая кровавой слюной. — Она вам верила. Когда вы вернулись много лет спустя, она думала, что это ради неё. Но вы убили просящего и обвинили в этом её, чтобы запихнуть её в ту сраную дыру!

Я поднялся, перехватил меч, направив острие ему в рот.

— Томас Алгатинет — бастард, у которого прав на трон не больше, чем у меня! — выкрикнул я, надеясь, что эти слова услышат все присутствующие уши, но судьба всегда переменчива.

В тот самый миг толпу охватило сильное волнение, и поднялся такой шум голосов, что мои слова в нём утонули. Я замер, обернулся и увидел, как толпа за кордоном королевских солдат содрогается, а потом начинает напирать на него, словно запаниковали люди в задних рядах. Солдаты попытались сдержать их, сначала тычками и угрозами, а затем и клинками. Но толпа уже настолько выросла, что её тяжело было сдержать, несмотря на кровь, которая полетела, как только алебарды стали подниматься и опускаться.

Вторая вспышка привлекла моё внимание к эшафоту, где начиналось очередное волнение, но прежде чем я разобрался в его причинах, сэр Алтус — человек, не упускающий преимущества — набрался сил и врезал навершием меча мне по сбоку по голове.

И снова земля приняла меня в свои радушные объятья, хотя на этот раз они показались намного холоднее. Я отчаянно пытался шевельнуть обмякшими конечностями. Меня отпихнули, перевернув на спину, надо мной замаячила большая тень, и в этой неразберихе я вполне мог бы встретить свой конец, если бы сэр Алтус не пожелал, чтобы я выслушал его прощальные слова.

— Слушай меня, мальчишка! — Сильный удар ладони в кольчуге по щеке принёс достаточно боли, чтобы в моей голове прояснилось, но, к несчастью, не дал мне сил. Я моргнул, глядя на окровавленное, перепачканное лицо рыцаря-командующего, который наклонился поближе. Его глаза светились от яростной ненависти, так хорошо мне знакомой — такой ненавистью, которая ранит душу, а не тело, и режет глубже любого клинка. Глядя в его расширенные безумные глаза, я знал, что пронзил доспехи, которые он носил на сердце все эти долгие годы. Какие бы байки ни рассказывал он сам себе, чтобы оправдать заключение женщины, которую когда-то любил, в худшую из тюрем — сейчас все они оказались позорной ложью. Всегда нелегко слушать правду о том, кто мы есть на самом деле, и сэр Алтус явно счёл её настолько болезненной, что решил добавить ещё немного лжи:

— Я сделал это ради долга, — проскрежетал он. — Поскольку лишь долг связывает это королевство, Писарь. Долг таких людей, как я, оберегает нас, не подпускает хаос, разрушает планы и интриги таких отбросов, как ты.

Вынужден с сожалением отметить, что это был один из тех редких случаев моей жизни, когда мне нечего было ответить. Как бы ни хотелось мне составить остроумное и проницательное возражение, подходящее этому случаю, но правда состоит в том, что единственный ответ, который мне удалось подобрать в тот момент, это смачный плевок кровью в лицо сэра Алтуса Левалля, рыцаря-командующего ротой Короны и самого отвратительного человека из всех, кого я встречал.

Когда он, зарычав, поднял руку для смертельного удара, мне оставалось лишь тщетно махнуть рукой в сторону его нагрудника. А когда он опускал меч, на периферии моего зрения мелькнул другой клинок, который мастерски отбил меч сэра Алтуса, а потом развернулся и глубоко вонзился в незащищённый череп. Я смотрел, как закатились глаза рыцаря-командующего, и как удивлённо изогнулись его брови, словно ему задали особенно тревожный вопрос. Но на этот вопрос он так никогда и не ответил.

Его лицо продолжало озадаченно хмуриться, когда плюхнулось на землю в дюйме от моего. Его выражение на миг захватило меня, пока вид клинка, который выдернули из его черепа, не вернул меня в некое подобие сознания.

— Элвин Писарь, идти можешь?

Запястья Эвадины были по-прежнему связаны, и меч она держала двумя руками. Её рубашка прилипла к телу в тех местах, где промокла от крови, а промокла она сильно. Я смотрел на неё, разинув рот, пока знакомый крик атакующего солдата не заставил меня отвести взгляд. На нас бежал один из королевских солдат, направляя на меня алебарду. Будь он поумнее, направил бы её на Эвадину. Поворот белого и красного, лязг стали по стали — и вот уже солдат лежит мёртвым возле своего рыцаря-командующего.

— Элвин! — резко и нетерпеливо сказала Эвадина. Она перевернула меч, воткнула в землю и принялась перепиливать верёвку, связывающую её запястья. Я увидел, что позади неё на эшафоте царит хаос дерущихся фигур — люди герцога тщетно пытались сдерживать напор толпы. Как я и ожидал, многие из них были прихожанами, которые собирались перед домом лорда обмена в Фаринсале. Долгий марш от порта, казалось, не утомил их, поскольку они бросались в драку с животной яростью. Некоторые принесли посохи или топоры, но большинство просто вцеплялось в быстро редевшую шеренгу солдат.

Оглянувшись вокруг, я увидел такую же резню повсюду. Отдельные королевские солдаты отбивались алебардами, пока их не одолевали и не втаптывали в грязь. Не все нападавшие оказались прихожанами — многие были горожанами Амбрисайда и керлами с окрестных полей. Хотя они лишь этим утром мельком увидели Воскресшую мученицу, и всё же поднялись на её защиту.

Я увидел, как несколько дюжин королевских солдат выстроились в защитный круг и некоторое время сдерживали ряды прихожан. Однако попытка пробиться через них закончилась тем, что они оказались перед ротой Ковенанта. Я ощутил извращённую гордость, видя, как они побеждают закалённых королевских солдат. На быстроту победы сильно повлиял численный перевес, но всё же, получилось отлично.

— Подъём! — Эвадина сунула руку под мою и попыталась поднять меня. Покряхтев несколько секунд, я смог подняться на ноги, хотя постоянная качка серого неба и земли означала, что мне приходилось держаться за Эвадину.

— Капитан!

Скрежет Суэйна, который ни с чем не спутаешь, пробился через общий шум, и я увидел, как он ведёт в нашу сторону отряд солдат из роты.

— Герцог заперся в замке и собирает полный гарнизон, — доложил он. — Говорят, в цитадели ещё две роты.

— Тогда возьмём его, — сказал Уилхем, появляясь возле меня. Осмотрев меня, он поморщился и положил мою руку себе на плечо. — Этот народ, похоже, может захватить целый мир.

Я смутно посмотрел на Эвадину, которая оглядывала поле боя. Все люди короля были убиты или скрылись, а герцог умудрился сбежать с приличным количеством слуг и воинов. Многие прихожане и горожане неровной толпой стремились к замку, но я, как и Эвадина, сомневался в их шансах против запертых ворот и крепких стен.

— Нет, — сказала она. — Сегодня пролилось довольно крови. Сержант, разнесите весть как можно шире. Скажите этим людям, что мученица Эвадина благодарит их за отвагу и набожность и просит вернуться по домам.

— Тогда куда мы пойдём? — спросил Уилхем. — Обратно в Фаринсаль?

Эвадина покачала головой.

— Я не позволю невинным оказаться из-за меня в осаде.

— Тогда куда?

— В лес, — пробормотал я, чувствуя желание помочь. Моя голова качнулась, и я повернулся к Эвадине. — В лесу много где можно спрятаться…

— Элвин?

Голос Уилхема стих, превратившись в смутный, далёкий шёпот, а перед глазами у меня снова закружились разноцветные пятна. Какое-то время я ничего кроме них не видел, а когда они рассеялись, я понял, что смотрю вверх на пролетающие облака. Моё сердце билось медленнее, чем ему следовало, с каждой секундой замедлялось, и мне хватало ума понять, что это значит. Я смутно понимал, что меня тащат, голоса постоянно повторяли моё имя, но всё это было очень далеко. Вскоре облака закрыла тёмная паутина веток, и в воздухе повеяло знакомой прохладой.

— Деревья… — пробормотал я, чувствуя, как по моим губам крадётся улыбка. — Всегда… успокаивает… рассматривать деревья…

И вот, опять в леса, где родился, и снова я разбойник.