Оказалось, во сне меня поджидал Эрчел. Из всего множества мёртвых душ, усеивавших мою память, она выбрала его. Не милую Герту с ловкими пальчиками. Не Декина — страшного, безумного, но иногда и мудрого Короля Разбойников. И даже не набожного зануду Конюха, которого я оставил убитым одной снежной ночью много лет назад. Нет, это Эрчел приветствовал меня плотоядной ухмылкой. Заляпанные зубы темнели на белом фоне побледневшего лица, и свежая кровь капала с порванной ткани в его паху. Несмотря на ухмылку, я видел, что ему неприятно меня видеть, но, с другой стороны, кастрация оказывает удручающий эффект даже и на самую добрую душу, хотя уж он-то при жизни добрым никогда не был.

— Пришёл посмотреть, да, Элвин? — спросил он, наклонив голову и почёсывая тощую шею. Пока он говорил, она вытягивалась и изгибалась, словно змея, а говорил Эрчел скорее голосом отчаявшегося попрошайки, чем оскоплённого обиженного садиста. — Пришёл посмотреть, что натворил, да?

Его руки и пальцы казались длиннее и тоньше, чем я помнил, и он скрёб и тыкал ими по наручу моих доспехов, закрывавшему предплечье, оставляя кровавые следы на металле.

— Значит, ты теперь рыцарь? — ликующе прошипел он, покачивая головой на удлинённой шее. — Высоко поднялся, да? Выше, чем бедный Эрчел и мечтать смел. Достаточно высоко, чтобы поделиться монеткой со старым другом.

— Я не рыцарь, — ответил я и дёрнул рукой, избавляясь от его прикосновения, которое жалило, несмотря на доспехи. — И мы никогда не были друзьями.

— Только не бей кулаками бедного старого Эрчела. — Он злобно насупился, пригнувшись, и вцепился длиннопалой рукой в кровавое месиво у себя между ног. — У него теперь нет причиндалов, помнишь? Ты позволил той мелкой сучке отрезать их.

— Ничего я ей не позволял, — напомнил я ему. — Хотя не могу сказать, что стал бы её останавливать.

Он стиснул зубы и издал звук, в котором гротескно смешивались смех и шипение.

— Она получит то, что грядёт, — заверил он, стуча зубами, за которыми в тёмной нише рта извивалось что-то тёмное и влажное. — Уж ты-то проследишь за этим.

Охваченный внезапной яростью, я потянулся к мечу, выхватил его и обнаружил, что Эрчел уже убрался за пределы досягаемости клинка.

— Иди, иди, — сказал он, маня меня к себе. — Неужели не хочешь взглянуть на то, что ты натворил?

Порыв ветра укрыл туманом окружающие нас пучки травы, превратив Эрчела в сутулую тень. Мягкая земля захлюпала под сапогами, когда я пошёл за ним, влекомый любопытством в той же мере, что и желанием рубануть по нему — в мире бодрствования я был лишён такого удовольствия. Ясно было, что мы на болоте, хотя мне и не знакомом. Туман густел повсюду, скрывая все приметы, кроме неровных, скрюченных силуэтов каменистых верхушек, которые торчали из болот, словно неподвижные чудовища во мраке. Где бы мы не находились, я этих мест не знал.

Вскоре в этом тумане я потерял Эрчела из вида и некоторое время шатался по болоту в бесцельных поисках, пока тихий крик какого-то невидимого зверя не привлёк меня, словно маяк. В этом непривычном крике смешивались скрежещущее шипение и утробный рык, звучавшие всё громче, и к ним присоединялся хор других нестройных звуков. Источник открылся, когда ветер снова развеял туман: на полузатопленном трупе сидела большая птица. Я таких никогда не видел — размером с орла, но без капли величия. Как и у Эрчела из сна, голова птицы покачивалась на удлинённой шее, а блестящие выпученные глаза с мрачным голодом смотрели на меня над клювом, покрытым пятнами крови и похожим на колючий тесак. Клюв раскрылся, и птица издала очередной уродливый крик, который эхом повторили многочисленные глотки в округе.

— Говорят, их называют стервятниками, — сообщил мне Эрчел. Его глаза блестели от наслаждения при виде моего ужаса и отвращения.

Осматриваясь по сторонам, я увидел, что птицы заполонили всё болото, куда хватало взгляда — сотни, а то и тысячи размахивали крыльями и постоянно трясли головами, а потом раскрывали клювы и добавляли свои голоса в общий хор. Им было о чём петь, ибо этим тварям досталось огромное количество падали. Птиц здесь было много, а трупов — ещё больше. Они лежали, частично погрузившись в болотную воду. Одни были солдатами, и их доспехи тускло блестели на приглушённом солнце. Другие были керлами, и среди них лежали дети и старики. Тут и там я замечал яркие цвета аристократической одежды. Все умерли насильственным путём, и болото покраснело от крови, капающей из их многочисленных ран.

— Вот, Элвин, — сказал Эрчел, пронзительно хихикнув. — Вот что ты натворил…

Из моего горла вырвался крик, и я, высоко подняв меч, бросился на него, чтобы зарубить. Но, как это часто бывает во снах, из моих действий ничего не вышло. Эрчел исчез, и клинок встретил воздух.

— Понимаешь, ты спас её.

Я крутанулся и увидел, что он, ухмыляясь, пригнулся за моей спиной. Его лицо исказилось в той же злобной радости, которую я видел, когда он принимался пытать живое существо.

— Ты спас Воскресшую мученицу, — протянул он, и в его голосе появились напевные интонации. — И наполнил мир трупами…

Я обеими руками поднял меч до груди, намереваясь проткнуть ухмыляющемуся негодяю один из его блестящих, немигающих глаз. И снова, он ускользнул в никуда, стоило мне ударить, и опять захихикал у меня за спиной.

— И чего, по-твоему, ты добился? — спросил он, пародируя искреннее любопытство. Он стоял в воде рядом со стервятником — тот клевал труп, на котором сидел. — Ты и правда воображал, что мир станет лучше, если ты её в нём оставишь?

— Заткнись! — прохрипел я, направляясь в его сторону.

— Неужели ты ничему не научился у восходящей Сильды? — поинтересовался Эрчел. Длинная шея подняла его голову на неестественную высоту, бровь осуждающе изогнулась. — Она устыдилась бы, глядя на тебя сейчас…

Я бросился на него, необузданно зарычав от ярости, замахнувшись мечом так, чтобы срубить голову с этой змеиной шеи. Вместо этого я свалился в болотную воду, и тяжёлые доспехи потянули меня ко дну. Вспыхнула паника, и я забился, отбросив меч и пытаясь цепляться за поверхность. Когда я снова вдохнул воздух, то увидел, что Эрчел парит надо мной, а стервятник сидит на его плече. Небо над ним потемнело от взлетевших птиц, сбившихся в густую, кружащуюся массу.

— Мои друзья не прикончат тебя немедленно, — мрачно пообещал мне Эрчел, а потом широко ухмыльнулся, — пока мне не посчастливится посмотреть, как они склюют тебе яйца начисто. Думаю, ты будешь кричать так же громко, как кричал я.

Большая птица на его плече каркнула, расправила крылья и прыгнула ко мне. Длинные лапы вытянулись и сжались на моей голове, снова погрузив меня в болото. Я тонул, а когти не разжимались, кромсая сталь доспехов, словно бумагу, клюв терзал кожу под ними, впивался в плоть, тянул, тянул…

— Элвин!

Я махнул рукой, чтобы схватить клюв, впившийся мне в предплечье, а вместо этого ладонь сомкнулась на мягком человеческом запястье. Резкий крик прервал сон, водоворот красной воды рассеялся, открыв хмурое лицо Эйн. Я на секунду уставился в её озадаченные глаза, ощутив ласку зимней прохлады, а чувства заполняли знакомые запахи и звуки лагеря на рассвете.

— Снова видел сны? — спросила Эйн, со значением глядя на мою руку, всё ещё сжимавшую её запястье.

— Прости, — промямлил я, разжимая хватку. Сдвинув кучу шкур и разных тряпок, составлявших мою постель, я уселся и провёл рукой по взъерошенным волосам. Голову переполняла пульсирующая боль, которая встречала меня постоянно с тех пор, как я полностью пришёл в себя двумя неделями ранее — такое наследие оставил мне сэр Алтус Левалль, убитый и неоплакиваемый рыцарь-командующий роты Короны. Есть многое в его характере, за что его можно было бы укорять, но вот силу его рук оспорить невозможно.

— А я уже не вижу снов, — сказала мне Эйн. — С тех пор, как меня благословила капитан.

— Это… хорошо, — ответил я, оглядываясь в поисках маленькой зелёной бутылочки, которая нынче редко оказывалась вдалеке от меня.

— Надо, чтобы она и тебя благословила, — продолжала Эйн. — Тогда и ты не будешь видеть сны. О чём ты видел сон?

«О человеке, которому ты недавно отрезала яйца». Я сдержал резкий ответ, прежде чем он успел слететь с моих губ. Как бы Эйн ни раздражала, она не заслуживала столь сурового напоминания о её прежней природе. Хотя я видел, что она сделала с лордом обмена Фаринсаля после похищения Эвадины, и после этого уже сомневался, точно ли она полностью исцелилась от прежних наклонностей. Поэтому я спросил:

— Ты слышала когда-нибудь о стервятниках?

— Нет. — Она моргнула пустыми глазами и пожала плечами. — А что это?

— Видимо, большие, уродливые птицы, которые пожирают трупы.

Я вздохнул от облегчения, увидев зелёную бутылочку в нише под свёрнутым одеялом, служившим мне подушкой. Просящий Делрик называл содержимое бутылочки «обманным эликсиром» из-за его способности скрывать боль безо всякого лечебного эффекта. Обманный или нет, я был бесконечно признателен за скорость, с которой горький, маслянистый настой убирал пульсацию в моей голове. Очнувшись от долгого сна, вызванного побоями, первым я увидел лицо Делрика, и в его выражении заметил тревожный оттенок удивления. Он некоторое время тщательно прощупывал мою голову своими ловкими пальцами, то и дело ворчал, когда они натыкались на разные рубцы и шишки, и одна вызвала его особенный интерес.

— Этот гад проломил мне череп? — поинтересовался я, когда его пальцы замерли.

— Да, — быстро и честно ответил он. — Но, похоже, заживает. — С этими словами он передал мне зелёную бутылочку с инструкциями, что нужно возвращаться к нему каждый день на осмотр головы. А ещё мне следовало немедленно его отыскать, если из носа или из ушей пойдёт кровь.

— Уроки, — сказала Эйн, передвигая ранец с плеча на колени. — У меня тут новые чернила и пергамент.

Я скривился и ещё раз отхлебнул из бутылочки, прежде чем вернуть пробку на место. Делрик предупреждал, что если не буду осторожен, то избыточное употребление сделает меня рабом этой штуки, хотя я и так каждый день сопротивлялся желанию выпить столько, сколько язык сможет вытерпеть.

— Откуда? — спросил я, возвращая бутылочку на место под подушкой.

— Те люди из Амбрисайда принесли сегодня утром новые запасы. И привели новую партию новобранцев. Я всех пересчитала. — Она сунула руку в ранец и вытащила обрывок пергамента, исписанный аккуратными пометками с числами. — Вместе одна тысяча, одна сотня и восемьдесят два.

«Ещё не армия», подумал я. «Но через месяц другой — вполне». Эта мысль подняла неудобные вопросы касательно неизбежной реакции герцога Эльбина и, ещё важнее, короля Томаса на перспективу того, что такого огромное количество ярых последователей Воскресшей мученицы соберётся в Шейвинских лесах. На самом деле я удивлялся каждый день, когда разведчики не докладывали о вторжении каких-нибудь солдат Короны или герцога.

— Уроки, — повторила Эйн, настойчиво тыкая мне в плечо. Последующие дни, проведённые в обучении её грамоте и умению считать, показали, что она, пожалуй, слишком усердный ученик. Многие керлы считали чтение и письмо чем-то вроде магического искусства, известного лишь священникам или хорошо образованным аристократам. Поначалу Эйн не слишком от них отличалась, рассматривая буквы, которые я заставлял её копировать, хмуро, озадаченно и с подозрительностью. Однако это быстро сменилось радостным пониманием, как только она уловила основную мысль, что эти абстрактные каракули представляют собой составные части звуков, которые можно слить в слова. Её рука оставалась неловкой, а буквы — неровными, но читала она уже удивительно бегло, не тянула гласные и не спотыкалась, как это было у меня на первых уроках.

— Мы ещё не закончили первое откровение мученика Стеваноса, — напомнила она, доставая свиток из ранца. Обучая её, я взял на вооружение подход восходящей Сильды — цитировал главное священное писание Ковенанта и заставлял Эйн записывать, исправляя в процессе правописание и грамматику. — Мы захватили только кусочек, где он сопротивлялся похотливым искушениям малицитской блудницы Денишы.

Эйн развернула свиток, сияя от предвкушения, и я задумался о том, насколько причудливый клубок противоречий она собой представляет. Во многих отношениях она оставалась бесхитростным ребёнком, невинным и доверчивым, словно младенец, вынужденный искать путь в водоворотах той неразберихи, которая и составляет этот мир. Но ещё она была и серийной убийцей, которая не чувствовала вины за свои преступления. Её приверженность Эвадине — Помазанному Капитану и Воскресшей мученице — была как всегда яростной, и она демонстрировала рвение к таким шокирующим элементам знаний Ковенанта, которые я находил тревожными, особенно после моего сна.

— Пожалуй, сегодня попробуем кое-что другое, — сказал я, и потянулся к сапогам.

Мы вышли из щели между двумя древними каменными плитами, где я обустроил себе укрытие, и увидели, что небо над путаницей голых ветвей ясное, а солнце светит ярко. Хоть я того и не помню, мне удалось привести сюда нашу убегающую роту во время бредового состояния после спасения Эвадины под стенами замка Амбрис. Впрочем, если для банды разбойников эти развалины из времён до Бича были идеальным укрытием, то растущая толпа последователей Эвадины в них уже не помещалась. В округе валили деревья, чтобы построить импровизированные лачуги для солдат роты и новых рекрутов, большинство из которых страдали этим утром от забот сержанта Суэйна и других клинков-просящих.

— Я сказал, стоять ровно! — рявкнул Суэйн на долговязого керла, тщетно пытаясь поставить его на нужное место в первом ряду нестройной когорты. — Ты что, не знаешь, что такое «ровно», говноголовая ссанина?

Судя по разинутому рту парняги и выпученным глазам я засомневался, что ему когда-либо рассказывали о концепции прямизны.

— Храните нас, мученики, — пробормотал Суэйн, выхватывая пику из рук дылды. — Вот это, — сказал он, повернув оружие вертикально, — ровно. И вот это. — Подняв пику, он крепко врезал древком по груди разини-керла, отчего тот ввалился в шеренгу позади к остальным, стоявшим по обе стороны. — Если в бою не сможешь стоять ровно, то не просто жопу отморозишь, — сказал ему Суэйн. — Подъём!

Я видел, что так же сурово обращались и с другими отрядами, стоявшими на редких в этой полосе глубокого леса полянках. Рекруты попадались разные, от прыщавых юнцов до ветеранов, или хотя бы тех, кто хоть раз маршировал с герцогскими войсками. Почти все они были керлами, а не горожанами, и всех переполняло глубокое, хоть и плохо выраженное желание следовать за Воскресшей мученицей. В последние дни пришли и несколько священников — по большей части юные послушники, ещё не ставшие просящими. Большинство из растущего числа керлов волновалось о реакции короля, а прибывающие дезертиры ортодоксальной веры наверняка скорее распалят, чем уменьшат неодобрение иерархов Ковенанта по отношению к той, кого они до сих пор отказывались считать Воскресшей мученицей.

Я провёл Эйн подальше от криков и проклятий солдат на тренировке, от развалин к неглубокому ручью. Его берега и заросшие мхом камни, торчавшие из воды, покрывал иней. Я подобрал свою накидку, уселся на валун возле изгиба ручья и подождал в тишине, пока Эйн снова не ткнула мне в руку.

— Что мы…?

— Погоди, — сказал я ей, глядя на середину ручья, где из воды поднимался большой камень. Вскоре появилась птица — прилетела, уселась на камень и стала клевать мох маленьким клювом в поисках клещей.

— Что ты видишь? — спросил я у Эйн.

— Птичку на камушке, — сказала она, озадаченно прищурившись.

— Что это за птица?

— Малиновка. — Эйн перестала щуриться, поскольку возобладала её многолетняя любовь к животным. — Красивая.

— Да. — Я кивнул на её рюкзак. — Запиши.

— Записать что?

— То, что видишь. Птицу, камень, ручей. Записывай всё. — Это был ещё один урок Сильды, хотя для его выполнения мне в основном приходилось полагаться на свою память, поскольку на Рудниках очень мало разнообразия в сценах, достойных описания.

Эйн послушно достала из ранца своё перо, чернила, пергамент и плоскую деревянную доску, которую она использовала в качестве письменного стола. Вид этой грубо выструганной штуки вызвал у меня острую боль по моему чудесному складному письменному столику, который я потерял в хаосе разграбления Ольверсаля аскарлийцами.

На лице Эйн появилось сомнение, и, вынимая пробку из чернильницы, она спросила:

— Зачем?

— Простое цитирование чужих слов не научит тебя, как писать по-настоящему, — сказал я. — Подлинные навыки приходят с пониманием.

Снова прищурившись, она уселась возле меня, аккуратно поставив чернильницу, чтобы я её не перевернул, обмакнула перо и принялась писать. Как обычно, пока она писала, я исправлял ошибки, а иногда направлял её руку, чтобы получились правильные буквы. У неё по-прежнему выходили только неуклюжие, зазубренные каракули, но в последние дни начинала проявляться хоть какая-то удобочитаемость. Сегодня Эйн колебалась больше обычного, перо замирало над пергаментом, как было и у меня, когда Сильда впервые начала со мной заниматься. Механическое заучивание всегда легче, но если Эйн хотела стать настоящим писарем, то приходилось учиться записывать свои слова.

— Малиновка сидит на камне, — с гордой улыбкой прочитала она, закончив труды. Хоть в моих глазах Эйн и оставалась ребёнком, но её улыбка напоминала мне, что на самом деле это уже молодая женщина, и к тому же миловидная. Меня это в равной мере удручало и отвлекало.

— Хорошо, — сказал я. — Продолжай. Опиши птицу, опиши камень. И только то, что видишь. Какие звуки издаёт ручей? Чем пахнет воздух?

Некоторое время я смотрел, как царапает её перо, но мой разум вскоре снова вернулся ко сну. Хотелось бы мне думать, что никогда ранее не виданные мною птицы, пирующие на трупах, это всего лишь продукт разума, недавно подвергшегося травме. Кто знает, какие эффекты может оказать треснутый череп на мозги внутри него? Однако птицы казались более реальными, более детальными по своему виду, чем это возможно для простого вымысла расстроенного воображения. А ещё в словах Эрчела слышалась раздражающая нотка правды, выделявшая их из бессмысленных фраз, с которыми мы сталкиваемся в наших ночных путешествиях. «Ты спас Воскресшую мученицу, и наполнил мир трупами»…

Я содрогнулся, плотнее натянул плащ и заметил, что Эйн напевает во время работы. Голос у неё был приятный, от природы мелодичный, и мычание периодически сменялось короткими стишками. Обычно то были бессмысленные частушки, безо всяких намёков на что-либо, кроме рифмы, но сегодня в её песне содержалась капелька смысла:

— Так прощайте же все, мои сёстры, и братья, — пела она. Мелодия казалась необычной, но приятно печальной. — Прощайте же все, братья по стали…

— Что это? — спросил я, и Эйн подняла взгляд от пергамента.

— Всего лишь песенка, — сказала она, пожав плечами. — Я пою, когда работаю.

— Ты сама её сочинила?

— Я сочиняю все свои песни. Всегда сочиняла, с самых малых лет. Маме нравилось, когда я для неё пела. — Её лицо немного омрачилось. — Когда я пела, она не так злилась, поэтому пела я много.

Я махнул рукой на пергамент:

— Запиши её, ту, что ты сейчас пела.

Она с сомнением нахмурилась:

— Я не знаю, как записать все слова.

— Я тебе покажу.

Сначала её рука двигалась ещё нерешительнее, но вскоре стала увереннее, по мере того, как Эйн всё больше нравилось занятие — она писала строчки и тут же напевала их:

— Ведь сюда мы пришли накануне сраженья, и знаю, что здесь моя решится судьба…

— Это всё? — немного погодя спросил я, когда она заполнила стихами весь лист пергамента.

— Во всяком случае всё, что я придумала.

— И как ты её назвала? Хорошей песне нужно название.

— «Боевая песня», потому как я начала её петь сразу после Поля Предателей.

— Немного банально. — Я взял у неё пергамент и перо и приписал над стихами название, хорошенько украсив буквы.

— Судьба Воина, — прочитала Эйн и поджала губы, как бы сдерживая презрительность.

— Это поэтично, — сказал я чуть раздражённо, что ей вроде бы показалось забавным.

— Как скажешь.

Хмуро глядя на её озорную улыбку, я раздумывал, разумно ли будет упрекать её, но быстро забыл об этом, услышав из-за деревьев голос, выкрикнувший моё имя. Вскоре появился юноша с раскрасневшимся лицом, который так спешил к нам, что запнулся за корень и чуть не грохнулся ничком. Как и многие бывшие послушники просящих, вставшие под знамёна Эвадины, Эймонд Астьер был скорее городским ребёнком, а не деревенским. Эти увлечённые, но часто беспечные юнцы обычно передвигались по своему новому лесному дому с неуклюжестью, рождённой страхом в той же мере, в какой и непривычкой.

— Мастер Писарь, — задыхаясь, поприветствовал он меня, а когда вдобавок поклонился, я едва не вздохнул от усталости. Несмотря на мой невысокий ранг, многие новоприбывшие норовили оказывать мне подобные почести, и я уже перестал просить их прекратить. — Помазанная Леди просит вас прийти.

В его голосе слышалась безотлагательность, а ещё небольшая дрожь, выдававшая некоторый страх. Эймонд был всего на пару лет младше меня, но всё же, когда он выпрямился, его гладкое безбородое лицо казалось очень юным, а глаза часто моргали, как у новобранца перед битвой.

— Беда? — спросил я, возвращая пергамент Эйн.

— Разведчики с востока докладывают, — сказал он, глянув на Эйн, и снова посмотрел на меня. На меня произвело впечатление, что, несмотря на страх, он умудряется отвлекаться на симпатичную мордашку. Впрочем, радость его испарилась, как только он продолжил: — Они идут, мастер Писарь. Солдаты короля.

— И вы уверены, что все они люди короля?

Судя по тому, как услужливо кивнул Флетчман в подтверждение, я решил, что Помазанная Леди впервые обращается к нему непосредственно. Этот крепкий мужик явно обладал немалым опытом, и был браконьером — судя по грубой, добротной одежде и ясеневому луку, — но всё-таки под взглядом Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн он съёживался, словно застенчивый ребёнок.

— Сколько? — спросил Суэйн.

— Я насчитал сотню, сержант-просящий, — ответил Флетчман. — Само собой, это может быть всего лишь авангард. Мы решили, что лучше донести весть, чем ждать. Они разбили лагерь у сада Шрайвера, отсюда миль восемь.

— Лагерь? — спросил я, нахмурившись от удивления.

— Именно, мастер Писарь, — сказал мне браконьер намного менее уважительным тоном, зато куда более свободным. Разбойники легко распознают своих. — Хотя, как по мне, это странно. Разведчиков не выслали, и следов не искали. И не привели охотников или собак. Только сотня всадников под тремя знамёнами.

— Три знамени, — повторила Эвадина. Говорила она тихо, но в следующих словах мне послышалась нотка тревоги. — Опишите их, пожалуйста.

— Выше всех королевское знамя, миледи. Две большие золотые кошки. На втором — чёрная роза на белом фоне. Третий — всего лишь вымпел в красно-синюю полоску.

Я видел, как Эвадина с Уилхемом переглянулись, услышав описание второго знамени, отлично им известного. Я тоже его знал, поскольку видел после битвы на Поле Предателей в тот день, когда на самом деле началась легенда о Помазанной Леди. А ещё в тот день ей в руки передали друга её детства и аристократа-предателя Уилхема Дорнмала, которого привёз рыцарь со щитом, украшенным чёрной розой на белом поле.

— Красно-синий вымпел — это флаг перемирия, — сказала Эвадина Флетчману. Она улыбнулась и пожала ему руку, а тот немедленно от её прикосновения рухнул на одно колено. — Прошу вас, сэр, не надо, — сказала она ему. — Только принцы требуют таких формальностей. Поднимайтесь, и благодарю вас за отличную службу сегодня. Ступайте и отдохните.

— Значит, перемирие, — сказал Уилхем, когда разведчик ушёл, не поднимая головы, несмотря на указание Эвадины. — Со стороны короля Томаса умно из всех рыцарей послать именно его.

— Умно, — согласилась Эвадина после того, как по её челу промелькнула тень недовольства. — Или жестоко.

— Сотня рыцарей — внушительная сила, — сказал Суэйн. — Но мы можем с ней справиться, если придётся.

— Если там только они, — заметил я, внимательно посмотрел на Эвадину и добавил: — Если это приманка, то она отлично сработала.

— Мастер Писарь, вы полагаете, будто я собираюсь слепо отправиться в этот лагерь? — спросила Эвадина, изогнув бровь.

— Я полагаю, что король, или его советники, неспроста отправили единственного рыцаря, которого вы наверняка пощадите. Но, раз они явились без гончих, это хороший знак. И означает, что они действительно хотят поговорить.

— Мы убили в замке Амбрис очень много людей короля, — сказал Уилхем. — Вместе с их рыцарем-командующим, который лишился жизни, приводя в исполнение законы Короны и Ковенанта. Такое сложно простить.

— Лорду-бунтовщику или разбойнику из простолюдинов — возможно, — ответил я, не отводя глаз от Эвадины. — Но не Воскресшей мученице.

Эвадина скрестила руки и опустила голову. Она была одета в простые хлопковые штаны и рубашку, которые носила без доспехов, и накидка из медвежьей шкуры на плечах укрывала её от холода. Лицо казалось по обыкновению бледным, но теперь я хорошо его изучил и видел дополнительные признаки усталости: чуть натянутый рот и розоватый оттенок глаз говорили о бессонной ночи, или, во всяком случае, о беспокойном сне. Поэтому я задумался: может, ей тоже снились кошмары, и если да, то видела ли она стервятников?

Наконец я увидел, как напряглись её губы, что говорило о принятом решении — этот знак я тоже уже выучил и хорошо различал. Её решения могли означать жизнь или смерть для всех нас.

— Выбери сотню солдат, — приказала она Суэйну. — Самых лучших. В полдень выдвигаемся на встречу с моим отцом.

Увидев, как наша группа появляется из-за деревьев, сэр Альтерик Курлайн вышел за линию пикетов, окружавшую лагерь. Место было отлично выбрано для обороны. Садом Шрайвера называлось давно брошенное подворье, состоявшее из кучки покосившихся зданий на низком холме в центре небольшой поляны. К преимуществам возвышенности добавлялось несколько частично обваленных каменных стен, которые неплохо могли задержать атакующих. А ещё это место давало определённые гарантии, что не нагрянут нежеланные гости. Разбойники обычно избегали его из-за баек о Тени Шрайвера — задержавшегося злобного духа давно умершего садовника, который много десятилетий назад убил свою семью. Как гласила история, задушив их из-за какой-то неизвестной мании, он повесил тела на ветви своих яблонь, веря, что они прорастут и оживут. Когда они не ожили, он под тяжестью чувства вины испустил дух. И, как неискуплённая душа, которой закрыт проход через Божественные Порталы, теперь приговорён бродить в вечных муках по своему участку. Многие утверждали, что видели его за эти годы, хотя сам я не встречал ни разу. А вот деревья тут остались, но за ними никто не ухаживал, и потому они все скрючились. И если какие-либо тела когда-то и украшали их ветви, сейчас они исчезли.

Сэр Альтерик на этот раз вместо доспехов облачился в тонкую кожаную куртку, а из оружия у него на поясе висел только меч. А ещё он нёс сине-красный вымпел, и остановившись в двадцати шагах от линии пикетов, воткнул древко в землю. Этот мужчина впечатляющих размеров и очевидной силы с лёгкостью так глубоко вонзил флаг в землю, что тот остался стоять прямо, когда он опустил руки. Покончив с этим, он шагнул назад, показательно расстегнул пояс и бросил оружие на землю.

— Не стоит вам идти одной, — посоветовал Уилхем Эвадине, которая также сняла меч и передала ему. — На мой вкус место он выбрал слишком близкое к ним.

— Я совершенно уверена в приверженности моего отца к чести, — сказала она ему. — Если любой солдат короля выскочит, чтобы схватить меня, он сам его убьёт. Впрочем, я согласна, что будет лучше, если кто-то ещё послушает, что он скажет. — Она подняла руку, когда Уилхем начал расстёгивать свой ремень с мечом: — Не обижайся, Уил, но, сам знаешь, ты не нравился ему с нашей разорванной помолвки, да и ты к нему не особо расположен. Думаю, мне понадобится более объективный свидетель.

Она повернулась ко мне, подняв брови и указала на ожидавшего рыцаря с вымпелом.

— Окажите мне эту честь, мастер Элвин.

Пока мы поднимались по склону, сержант Суэйн выкрикивал приказы нашей сотне сопровождающих — все ветераны роты Ковенанта, сражавшиеся и на Поле Предателей, и в Ольверсале. Он плотно выстроил их на краю леса, готовых выдвинуться ускоренным маршем, если придётся. Сэр Альтерик принял ту же позу, что и его дочь: руки скрещены, вид оценивающий, хотя и куда более суровый. Как и следовало ожидать, он смотрел в основном на Эвадину, но и меня удостоил долгим взглядом, когда мы остановились в полудюжине шагов от вымпела. Прежде я видел его только в доспехах, и сейчас решил, что его лицо — мужская и куда более старая версия лица Эвадины: высокие скулы и бледная кожа. Тёмные волосы длиннее, чем обычно носят рыцари, а борода — гуще. Чернильные локоны с серебряными прядями развевались на ветру, а его глаза, осмотрев моё лицо, вернулись к Эвадине.

— Отец, — сказала она, низко поклонившись. Я тоже поклонился, упав на одно колено, как и ожидалось от керла, приветствующего аристократа. А вот сэр Альтерик не почувствовал желания ответить тем же.

— Отощала, — бросил он Эвадине, когда она выпрямилась, и его голос тоже звучал как грубое эхо её голоса. — Видимо, питалась червями и орехами?

— Поверь, отец, питаюсь я нормально, — ответила Эвадина. Глянув на меня, всё ещё стоявшего на колене, она раздражённо скривилась и дала мне знак подниматься. — Представляю тебе… — начала она, но сэр Альтерик оборвал её:

— Писаря, который дрался с рыцарем-командующим. — Он шарил глазами по моему потрёпанному лицу — итог как разбойничьей жизни, так и недавнего внимания сэра Алтуса Левалля. — Слышал, зрелище было то ещё. Все керлы отсюда и до Куравеля болтают об этом. Разбойник, который едва не одолел рыцаря, и к тому же, прославленного. — На его губах мелькнула слабая улыбка. — Но лишь едва…

Я увидел по выражению его лица, что это испытание — приглашение либо бросить вызов, либо склонить чело и отвести взгляд, как напуганный простолюдин. Я решил не демонстрировать ни того, ни другого.

— Именно так, милорд, — приветливо согласился я. — Я сражался с ним, и он наверняка убил бы меня, если бы ваша дочь не вонзила меч ему в череп. — Здесь надо было остановиться, но я никогда не мог устоять перед шансом уколоть тех, кто выше меня: — Думаю, такая судьба куда милосерднее, чем та, которой он заслуживал.

Сэр Альтерик прищурился, но скорее сдержанно-весело, чем обиженно.

— С этим я уж точно не стану спорить, — проворчал он и снова перевёл взгляд на Эвадину. — Воздержусь от бесполезных формальностей и пустых слов. — Он кивнул на развевающийся вымпел. — Как я понимаю, ты знаешь, что это означает?

— Король отправил тебя на переговоры от его лица, — ответила Эвадина. — А это значит, что у тебя есть и условия. Давай я рискну высказать предположение об их содержании?

Лицо рыцаря потемнело, и прежнее сдержанное веселье сменилось напряжением, а потом дёрнулось от нарастающего, но привычного гнева. Я счёл, что это признаки человека, привычного к тому, что его бесит собственная дочь.

— Если хочешь, — пробормотал он.

— Моя рота подлежит расформированию, — сказала Эвадина. — Все мои последователи должны сложить оружие и вернуться по домам, за что им будет обещано помилование. Я должна поклясться в верности королю Томасу и уйти на покой в уединённое святилище, где проведу остаток своих дней в молчаливых молитвах, моля мучеников о прощении. — Она вежливо улыбнулась ему. — Я всё верно поняла, отец?

После этих слов его гнев по большей части развеялся, а лицо смягчилось, и на нём осталась лишь гримаса сожаления. А ещё в том, как его глаза не мигали при взгляде на дочь, я видел, что он явно смотрит на самого своенравного отпрыска из всей своей благородной семьи. Любовь этого мужчины к своему ребёнку, может, и была горька на вкус, но никогда не меркла.

— Верно, — со вздохом сказал он ей, — и неверно. — Он помолчал, выпрямляя спину, а потом заговорил рублеными фразами человека, цитирующего заученное послание: — Король Томас желает поставить в известность, что печальные события в замке Амбрис были предприняты без его знания или согласия. Он не выпускал никаких указов против леди Эвадины Курлайн и не высказывал никакого осуждения её действиям. Однако он вызвал герцога Эльбина из Шейвинской Марки, дабы тот ответил за несанкционированные объявления от имени короля и за незаконное похищение Помазанной Леди, которую высоко ценят за отважный меч, сослуживший неоценимую службу делу его величества. Прочие высокопоставленные лица, замешанные в данном преступлении, также понесут королевское наказание. Король сердечно приглашает леди Эвадину в Куравель, где ей окажут все должные почести за её службу во Фьордгельде. Также его величество с нетерпением ожидает, что она искренне выразит свою преданность и горячо отвергнет любую государственную измену, как словом, так и делом.

На последних словах он взглянул на меня, и я подумал, точно ли утверждение, которое я бросил сэру Алтусу, выкрикнутое в горячке и суматохе поединка один на один, осталось незамеченным многочисленными зрителями. «Томас Алгатинет — бастард, у которого прав на трон не больше, чем у меня». Похоже, тайна восходящей Сильды, записанная в её завещании и доверенная мне, вылетела наружу. Мне стало интересно, как далеко она разлетелась, и сколько человек, услышав её, поверили этим словам, включая самого короля. С учётом того, что он по-прежнему сидел на троне, становилось ясно, что он либо не принял историю о своём незаконном рождении всерьёз, либо ему было плевать, что он сын не короля Матиса, а его прославленного защитника.

Я смотрел, как Эвадина молча переваривала слова отца, в мрачной задумчивости опустив лицо. Перед тем, как её захватили в Фаринсале, Эвадину переполняло рвение к предстоящему священному походу, распалённое виде́нием избавления Серафилем во плоти. А божественное, по её мнению, исцеление стало лишь первым шагом к возврату народа этих земель к незапятнанной истине Ковенанта Мучеников, божественным подтверждением правильности задачи всей её жизни по предотвращению возрождения Малицитов и наступления Второго Бича. Но за недели в лесу после резни в замке Амбрис я увидел более вдумчивую Эвадину. Она нынче редко читала проповеди, несмотря на постоянный приток новобранцев под её знамёна, целыми днями прогуливалась по окраинам лагеря и лишь рассеянно отвечала благоговеющим людям, которые её приветствовали. То небольшое время, что я провёл в её присутствии, вселило в меня беспокойство из-за усталости на её лице, и из-за сомнений, от которых её взгляд блуждал, а голос звучал тихо.

Сэр Альтерик некоторое время смотрел на неё, а потом подошёл ближе, заставив меня напрячься. Свой меч я тоже оставил на попечение Уилхема, но, не доверяя запретам обычаев, спрятал в сапоге нож. Впрочем, в облике рыцаря, шагнувшего к дочери, не проявлялось никакой агрессии, он просто сжал её руку. Когда он заговорил, его голос звучал тихо, но в нём слышалась искренняя просьба:

— Эвадина, тебе предоставили путь к спасению. Прошу тебя, воспользуйся им.

Тогда она закрыла глаза, стиснула зубы и сжала губы. Я понял, что она очень долго не чувствовала прикосновения отцовской руки, ни нежного, ни сердитого. Я кое-что знал о том, как сэр Альтерик заботился о своём единственном ребёнке, из переписки, которую вёл от лица её потенциального ухажёра, почившего тупицы сэра Элдурма Гулатта. Его горькие отступления касательно отца Эвадины передавали ощущение крайне оберегающего человека, склонного лишать свою дочь любого шанса на любовь, несмотря на достоинства потенциального мужа. А ещё я знал, что занятия Эвадиной рыцарскими искусствами и её решение принять духовный сан в Ковенанте привели к изгнанию её из его дома, лишив тем самым любых шансов на наследство. Для такого почитаемого человека со столь благородной родословной позор и неуважение, наверное, тяжело было вынести, и всё же он приехал, хотя я не понимал для чего — чтобы спасти дочь, или же королевство. Король Томас — бастард он или нет — удерживает трон. Самозванец потерпел поражение — или во всяком случае отброшен — и теперь у короля Томаса не оставалось врагов, помимо неудобной Воскресшей мученицы, которую от его имени несправедливо судили и приговорили.

Я раздумывал, не высказать ли предостережение, пока просьба отца не растопила сердце Эвадины. В этом предложении многое стоило рассмотреть, о многом стоило поторговаться. Если Томас хотел вот так осудить герцога Эльбина и убитого сэра Алтуса, то это говорило о глубокой необходимости разрешения кризиса. Подобная нужда даёт определённые возможности, которые тут же пришли на ум мне, но не Эвадине. А ещё я очень тщательно слушал слова сэра Альтерика и в некоторых вежливых фразах нашёл немало смысла. Однако, предостережений не потребовалось, поскольку, когда Эвадина открыла глаза, в них блестела сердитая оживлённость, а не полная сомнений усталость последних недель.

— Скажи, отец, — проговорила она, — ты до сих пор считаешь меня лгуньей? Или как там это было? Поражённой безумием, обычным для её пола в период, когда расцветает женственность?

Лицо сэра Альтерика потемнело, он убрал руку и отступил, а она продолжала:

— Помнишь, как я впервые рассказала тебе о своих видениях? Как плакала и умоляла тебя сделать так, чтобы они прекратились?

Лицо рыцаря густо покраснело, в глазах мелькнул проблеск стыда.

— Я не утверждаю, что безупречен, в отцовстве или в чём угодно ещё. Но я и правда пытался тебе помочь.

— Да. — С её губ слетел невесёлый смех. — Всевозможные лекари так и норовили влить мне в горло грязные настои, от которых я блевала или кричала от боли. А потом явилась каэритская лицедейка, размахивала амулетами над моим телом и впихивала в меня вонючие снадобья, а я умоляла мучеников, чтобы они оберегли мою душу от её языческой чепухи. А когда ничто не сработало, пришёл извращенец-просящий, который хотел выбить из меня безумие кнутом. Вот уж кто наслаждался своей работой. И всё это причиняли тринадцатилетней девочке, виновной в одном преступлении: она сказала правду своему отцу.

Она замолчала, и её гнев стих так же быстро, как и начался. Отец с дочерью смотрели друг на друга, и, спустя один удар сердца, сэр Альтерик опустил глаза, а Эвадина — нет.

— Мастер Элвин, — сказала она, не глядя на меня. — Какой ответ на столь щедрое предложение короля вы считаете уместным?

Неожиданность столь прямо заданного вопроса могла отразиться на моём лице лишь тем, что в голове снова жарко запульсировала боль, от которой я вместо того, чтобы удивлённо нахмуриться, сильно наморщил лоб и чуть сгорбился.

— Милорд, не будет ли нескромностью с моей стороны, — начал я, потирая лоб, отчего пульсация никак не утихала, — если я позволю себе высказать несколько кратких предположений?

Сэр Альтерик по всей видимости принял растерянный вид за признак обычных полномочий, предоставленных мне Помазанной Леди, поскольку в ответ он нейтрально пробормотал, совсем без ожидаемого мной презрения:

— Позволяйте себе, что хотите, мастер Писарь.

— Король утверждает, что высоко ценит меч леди Эвадины, — сказал я. — А также ссылается на государственную измену, как словом, так и делом. Буду ли я неправ, предположив, что беды королевства не закончились на Поле Предателей?

Аристократ сдержанно кивнул в знак согласия и снова посмотрел на дочь.

— Королю Томасу нужны все верные подданные, — сказал он. — Особенно доказавшие свои навыки в битве.

— Значит, очередная война, — ответила Эвадина, помрачнев ещё сильнее. — Такова цена моего помилования?

— Я не утверждаю, будто знаю, что у короля на уме. Мне лишь дозволено сказать, что на юге нарастают волнения. Условия твоей службы — это вопрос между тобой и Короной.

— Замечу, что вы немало упоминали короля, милорд, — сказал я, заключив, что на тему новой войны ему больше поделиться нечем. — Но ничего не сказали о Ковенанте. А каково, позвольте спросить, мнение высшего духовенства на этот счёт?

— Король, — сказал сэр Альтерик, холодно посмотрев на меня, — волен издавать свои законы и предлагать свои блага так, как это ему угодно, без советов духовенства.

— Леди Эвадина рукоположена в сан стремящейся Ковенанта Мучеников, — заметил я. — И к тому же сама — Воскресшая мученица. И тем не менее, представитель Ковенанта, некий восходящий Арнабус руководил преступным фарсом, называемым судебным процессом над ней. Уверяю вас, мы весьма признательны королю Томасу за его щедрость и мудрость. Однако безопасность леди Эвадины — а это основная забота всех её последователей — может быть в полной мере гарантирована только согласованностью между Короной и Ковенантом касательно будущего этого королевства.

Рыцарь покачал головой от лёгкого раздражения.

— Я не могу говорить за Ковенант.

— Не можете. — Я склонил голову в знак согласия. — Им придётся самим говорить за себя. — Я замолчал и повернулся к Эвадине, увидев, что она перестала, наконец, сердито смотреть на своего отца. Приподняв бровь в невысказанном вопросе, я получил в ответ краткий кивок. С самого её исцеления от рук Ведьмы в Мешке в наше взаимодействие добавилась способность бессловесного понимания. И только что она дала мне разрешение вести переговоры от её лица.

— Вот почему, — сказал я, снова поворачиваясь к сэру Альтерику, — принятие условий короля Томаса произойдёт не здесь, и не в Куравеле, а в Атильторе, священнейшем городе, где Совет светящих также подпишет эти договорённости и признает Помазанную Леди в качестве Воскресшей мученицы. А чтобы удостовериться в понимании советом того почитания, которым пользуется леди Эвадина среди простолюдинов, она отправится туда со всей своей ротой и со всеми, кто пожелает присоединиться по пути.

— Вы собираетесь пойти на Атильтор с армией керлов? — тон сэра Альтерика выдавал нотку ошеломлённого испуга, но я отметил в нём и толику уважения. Этот человек ценил работу тактического разума.

— Мы собираемся поддержать стремление короля к мирному завершению этого печального дела, — ответил я. — Когда Воскресшая мученица под крики тысяч людей войдёт в самый священный город Альбермайна, и её поприветствует сам король, все узнают, как сильно он ей благоволит. И после этого только глупец станет утверждать, что он когда-либо мог пожелать ей зла.

Сэр Альтерик вздохнул и наклонился, чтобы поднять свой меч с покрытой инеем травы.

— Этот человек говорит от твоего лица? — спросил он Эвадину, застёгивая пояс.

— Отец, он пользуется моим доверием, — ответила она, — потому что заслужил его. Ты передал нам королевские условия, и ты слышал мои. Завтра ты уедешь из этого леса и передашь их королю и Совету светящих. Через месяц они найдут меня в Атильторе, со всей моей ротой.

Она кивнула мне, что пора уходить, и уже развернулась, но замерла, когда отец крикнул нам вслед:

— Знаешь, как рыдала бы из-за этого твоя мать?

Эвадина резко остановилась, и я заметил сердитые слёзы в её глазах, когда она поворачивалась к нему. Она ответила хрипло, но достаточно громко, чтобы он услышал:

— Ты заставлял её рыдать куда больше, чем могла бы я. А теперь убирайтесь отсюда, милорд.

— Алундия, — с непроницаемым лицом сказал Уилхем. — Вот куда хочет отправить нас король. Я бы все деньги поставил на это, если б они у меня были.

Мы ехали в полусотне шагов перед колонной, высматривая угрозы на дороге и в окрестностях. За три дня до этого рота Ковенанта выбралась из Шейвинских лесов и теперь ехала по Королевскому тракту на восток. Как раз в это время наша численность выросла ещё на пару сотен пылких душ, поскольку новости о марше Помазанной Леди разносились по всем городам и весям. И моя радость от их присутствия была бы сильнее, если бы захватить с собой припасы догадалась не только горстка из них. Большинство также не подумало принести какого-либо оружия. Я часто замечал, что избыток веры идёт рука об руку с недостатком здравого смысла.

— Ты там бывал? — спросил я, дёргая поводья коня, который отвлёкся на куст можжевельника. Для боевого коня — из тех, что мы захватили у роты Короны в замке Амбрис — Ярик был нормальным зверем, но думал в основном животом. Я ещё не научился, как Уилхем, легко управляться с лошадьми, и потому, чтобы удерживать на дороге постоянно голодное существо, приходилось усердно работать поводьями.

— К сожалению, да. — От воспоминаний гримаса Уилхема стала ещё мрачнее. — Местами там красиво, но местами ужасно сухо и пыльно. Хотя к качеству их бренди не придерёшься. Оно там намного привлекательнее людей. Если ты думал, что жители Фьордгельда капризные, то по сравнению с алундийцами они покажутся покладистыми. Есть старая поговорка: если хочешь начать драку, запри алундийца в комнате с зеркалом.

— Так значит, они любят враждовать?

— Любят, хотя не так сильно, как отыскивать предлоги подраться с соседними герцогствами, и Ковенант обычно в сердце любой розни.

Я вспомнил, как Тория рассказывала мне о южной разновидности веры Ковенанта, и об её отличиях от ортодоксальных обрядов, которые мне казались незначительными, но не ей. Мысли о Тории вызвали привычный укол боли, и я с теплотой внутренне содрогнулся, представив, что слетело бы с её грязного языка от всего этого начинания. «Кучка обманутых ебланов марширует, чтобы сдохнуть нахуй на ступенях величайшего святилища Альбермайна. Может, кто-нибудь потом нарисует охуенную картину: Резня Тупиц».

Улыбка, игравшая на моих губах, быстро померкла, как только я понял, что Тория никогда бы не задержалась настолько, чтобы поделиться таким суждением. Даже если бы она не села на корабль в Фаринсале и не отправилась на поиски сокровища, о котором мы так долго мечтали, я знал, что она ни за что не согласилась бы маршировать с нами, особенно если бы оказалось, что конечной точкой назначения является Алундия.

— Значит, очередной бунт? — предположил я. — Мне-то казалось, что даже самые капризные люди к этому времени устали от войны.

— Неужели? — Губы Уилхема сложились в сардонической ухмылке, и он многозначительно оглянулся через плечо на длинную колонну, змеившуюся по дороге. — По-твоему, они устали? Нас уже почти семь сотен, и все хотят сражаться и умереть, поскольку верят, что женщина восстала из мёртвых, дабы поведать им, как разочарованы в них Серафили.

Мне не понравилась горькая, обвинительная нотка в его голосе, как и вызванные тревожные мысли.

— Ты ведь так и не сказал ей? — тихо спросил я, хотя поблизости не было никаких ушей. Приверженность Уилхема Ковенанту нельзя было назвать глубокой. На стороне Эвадины его удерживала любовь к единственному живому другу, и я знал, что из-за этой любви с каждым днём ему всё труднее переносить наше совместное предательство и молчание.

— Ты и правда думаешь, что она бы потерпела любого из нас в этой роте, если бы я сказал? — Он иронично усмехнулся. — Воскресшая мученица узнаёт, что она вовсе не такая, и на самом деле обязана жизнью колдовским манипуляциям каэритской ведьмы. Нам бы повезло, если бы нас просто повесили на ближайшем дереве.

Хотя я сомневался, что реакция Эвадины включала бы в себя убийство, но всё же перспектива того, как она узнает горькую правду, меня совсем не привлекала. После переговоров с сэром Альтериком её настроение улучшилось. Она возобновила ежевечерние проповеди, которые стали отличительной особенностью, когда рота была молода, а мы маршировали к Полю Предателей. Теперь же Эвадина проповедовала перед ещё более увлечённой публикой. Я видел, как питала её сердце возможность быть услышанной настолько внимательной паствой, и она не желала ничего, что могло бы испортить её настроение. Однако курс, которым она нас вела, был далеко не ясен, и кто знает, какое настроение её охватит, если он окажется пагубным?

— Может быть, это ловушка, — произнёс я. — Короли не любят, когда их унижают, и, подозреваю, Ковенант предпочитает, чтобы его мученики оставались мёртвыми.

Уилхем улыбнулся одной из своих обаятельных улыбок, пускай и цинично изогнув губы.

— Мой пишущий друг, несмотря на весь твой ум, ты упускаешь одну фундаментальную истину. — Он повернулся в седле и кивнул в сторону высокой фигуры Эвадины во главе колонны. На марше она всегда носила доспехи, которые не переставали блестеть, каким бы затянутым ни было небо. — С самого её… восстановления, во всех смыслах, какие только имеют значение, она и есть Ковенант. Хотя… — он нахмурился и посмотрел на дорогу впереди, — пока ещё не известно, понимают ли это старые пердуны в совете.

К тому времени, как над горизонтом поднялся высокий шпиль святилища мученика Атиля, наша численность выросла почти до пяти тысяч душ. Легко могло быть и больше, но Эвадине пришлось запретить остальным вступать в наши ряды. Деревни и города, через которые мы проходили, щедро делились припасами с воинством Помазанной Леди — на самом деле чересчур щедро, поскольку некоторые явно оставляли себе лишь крохи провизии, которых не хватило бы, чтобы пережить зиму. Есть многое, чего рациональный разум никогда не сможет постичь, по крайней мере, мой рациональный разум. В данном случае я никак не мог понять, зачем и без того нищие люди отдают последнее проезжающей мимо аристократке, только потому что поверили, будто она восстала из мёртвых.

— Набожность по своей сути бессмысленна, — съязвил Уилхем, когда я высказался о странности всего происходящего. Мы сидели на конях на холме над деревенькой в холмистой местности на южных Шейвинских границах. Внизу Эвадина разговаривала со старейшим керлом деревеньки. Их слова не были слышны, но я знал, что она вежливо отказывается от сложенных мешков с зерном и разных продуктов, которые он предлагает, опустившись на колени и касаясь лбом земли. Я предполагал, что мнение Уилхема происходит скорее из аристократических предубеждений по отношению низшим слоям общества, чем из проницательности. Во многих отношениях он оставался человеком умным, но разум его отличала лень. Сильда сочла бы его неприятным, а может и безнадёжным учеником.

— Верующие поклоняются. Вот и всё, — добавил Уилхем, зевая. — Аскарлийцы клянутся своим богам. Каэриты машут амулетами и распевают заклинания. Ковенантеры пресмыкаются перед мучениками, Воскресшими или мёртвыми. Ты ищешь причину там, где её нет.

— Это обмен, — сказала Эйн.

Она сидела рядом и водила пером по пергаменту, описывая сцену внизу. Большую часть дней она теперь ездила с нами, тряслась на спине своего маленького пони и писала во время каждой остановки на марше. Тот миг в лесу, когда она сочинила песню, похоже, разжёг желание сочинять лирические описания всего подряд, и в результате у неё часто кончался пергамент, и она постоянно искала ещё.

— Обмен? — снисходительно поинтересовался Уилхем. — О чём ты, дорогая?

— Она отдаёт, и потому они отдают. — Эйн высунула кончик языка, царапая пером. — Она получила больше благодати Серафилей, чем кто угодно, за исключением, быть может, мученика Атиля. Отдавая ей, эти люди получают маленький кусочек той благодати.

— О-о, устами младенца… — вздохнул Уилхем, хотя на мой взгляд Эйн куда ближе него подобралась к истине.

Несмотря на запрет Эвадины, число тех, кто шёл следом за ней, постоянно увеличивалось. Те, кому отказывали в приёме в роту Ковенанта, просто брели позади и собирали милостыню, какую только могли получить от добросердечных керлов. Даже с такой щедростью кто-то на марше неизбежно шёл голодным. Путь Помазанной Леди в Атильтор — событие, которому суждено было стать знаменитой частью её легенды — был отмечен немалым количеством трупов, усеивавших обочины. По большей части это были старики или больные, которые по глупости своей пришли в поисках какого-то лечения от рук Воскресшей мученицы. Их тяготы сильно ранили Эвадину, и несколько раз она приказывала остановиться, чтобы этим ковыляющим поклонникам могли оказать какую-либо помощь, хотя строго отказывала им в так называемом исцеляющем прикосновении.

— Мне не дано исцелять тело, — не раз сообщала она на ежевечерней проповеди. — Спасение я предлагаю вашим душам.

Сержант Суэйн и другие клинки-просящие продолжали тренировать на марше наших новобранцев, а я большую часть ночей обучался у Уилхема искусству рыцарского сражения. Он полагал, что мой поединок с сэром Алтусом отточил мои навыки владения мечом лучше, чем год обучения — хотя ясно было, что он по-прежнему меня превосходит, особенно на коне. И всё же, по мере приближения конца нашего путешествия я начал чувствовать себя в доспехах по-настоящему удобно. Броню, покрытую синей эмалью, которая защищала меня в тот судьбоносный день у замка Амбрис я, разумеется, вернул Уилхему, но на воинах и королевских солдатах, также павших на том поле, нашлось достаточно всего на замену. Поэтому мои доспехи выглядели пёстро, и части не подходили друг другу. Стальной наруч на правом предплечье был покрыт чёрной эмалью и богато украшен медью, а другую руку защищала помятое, хотя и крепкое соединение из железа и кожи. Нагрудник выглядел особенно плохо, а многочисленные царапины и обгорелости на нём никак не поддавались долгой полировке. Он был настолько уродлив, что я соглашался носить его только по настоянию Уилхема.

— Знаю, выглядит дерьмово, — сказал он мне, приподнимая соединённые кусочки стали над моей стёганой курткой. — Но это лучший доспех из тех, что я видел за долгое время. Может остановить болт из арбалета.

По крайней мере, шлем мой выглядел качественно. Стандартный большой шлем, напоминающий перевёрнутое ведро с забралом на петлях, которое легко поднималось и опускалось. Это всегда полезно, поскольку во время тренировки с Уилхемом очень быстро становилось невыносимо жарко. Края шлема были сделаны из железных и медных пластин, покрытых тёмно-синим лаком с небольшим количеством украшений в форме золотых листьев.

— Ты выглядишь, как мартышка, наряженная рыцарем, — сказала Эйн, которая всегда с радостью высказывала всё как есть. — Сэр Элвин Мартышка, — продолжала она. — Так тебя будут называть.

Несмотря на весь диссонанс моего внешнего вида, первый же тренировочный бой не оставил сомнений в эффективности доспехов. Удары, от которых раньше остались бы синяки и одышка, теперь казались скорее сильными тычками. И несмотря на вес, эта коллекция разномастных пластин оказалась удивительно гибкой и позволяла быстро подниматься на ноги всякий раз, как Уилхем валил меня наземь.

— Это потому что он висит не только на спине, — объяснил он, — вес распределён по всему телу. А ещё, качественнее сделанный доспех всегда легче. Этот хорошо тебе послужит, мастер Писарь.

Главной особенностью великого святилища мученика Атиля считался его шпиль — огромный гранитный шип, вздымавшийся почти на сотню футов. Многочисленные опоры, державшие его, придавали ему зазубренный, практически зловещий вид, который усиливала широкая громада главного зала. Даже с расстояния в милю святилище напоминало тушу какого-то чудовищного зверя, который отчего-то решил отдохнуть посреди россыпи намного менее впечатляющих зданий, а его тёмные бока окутывал дым, сливавшийся из многочисленных труб.

Как и Каллинтор — намного меньший священный город, который мне пришлось покинуть, чтобы вступить в роту после кончины Эрчела, — Атильтор полностью управлялся Ковенантом Мучеников. Список стриктур, под которыми приходилось жить его населению, был таким длинным и суровым, что все, кроме самых ревностно верующих, старались не задерживаться в его пределах. А ещё необычно, что у него не было стен или за́мка. За всю беспокойную историю этих герцогств только Атильтор избежал разорения от осады или штурма, поскольку даже самые злодейские еретики и не подумали бы вести войну в пределах видимости этого святейшего из святилищ.

— Что ж, — сказал Уилхем, кивая в сторону большого лагеря к югу от города. — Он пришёл.

Мы собрались возле Эвадины на травянистом склоне, откуда открывался хороший вид на город. Она прикрыла глаза от солнца и прищурилась, глядя на лагерь, где над шатрами развевалось высокое знамя. С такого расстояния было не разглядеть герб на нём, хотя размеры лагеря ясно говорили о том, что король Томас на самом деле согласился приехать в Атильтор и поприветствовать Воскресшую мученицу.

— Писарь, сколько их по-твоему? — спросил сержант Суэйн. Он так и не стал моим самым восторженным почитателем, но нынче, по крайней мере, соглашался признавать мои способности к числам.

— Моё мнение — три полных роты, — сказал я. — Плюс прислуга и свита из его самых верных рыцарей. Не больше двух тысяч.

— Тогда преимущество за нами, — заметил Уилхем. — Если до этого дойдёт.

— Не дойдёт, — заявила Эвадина. Опустив руку, она повернулась и посмотрела на нас. Помимо Уилхема, Суэйна и меня здесь также были Эйн и клинок-просящая Офила — пять душ, которым она больше всего доверяла. — Что бы здесь ни случилось, сражения не будет, — сказала она. — Если меня захватят при входе в город, вы ничего не будете делать. Если меня выведут перед королём и советом в цепях, чтобы осудить, вы ничего не будете делать. Если они меня повесят и осквернят моё тело на главной площади, — она по очереди посмотрела в глаза каждому из нас, в голосе сурово и точно звенела властность, — вы ничего не будете делать. Это королевство не погрузится в войну из-за меня. И вы дадите мне своё слово.

— Миледи, мы можем принести любые клятвы, какие вы потребуете, — проговорил я, понимая, что больше никто сейчас не скажет правду. И всё же я знал, что ей нужно её услышать. — Если вам причинят какой-либо вред, ничто не сможет удержать их. — Я указал через плечо на множество последователей, толпившихся в небольшой долине позади нас. — Впрочем, — быстро продолжил я, видя, как потемнело её лицо, — думаю, король и его придворные тоже понимают это не хуже меня. Не будет попыток схватить вас и судить. Опасность здесь таится в словах, а не в клинках. Мы должны очень тщательно проверять условия, которые согласовываем, ибо в них кроется ловушка и цепи будущего.

По настоянию Эвадины только Уилхему и мне разрешили сопровождать её в святилище. Суэйн остался командовать ротой, выстроенной ровными шеренгами на дороге у западных границ Атильтора. Я встал на сторону Суэйна в споре о бо́льшем сопровождении, но она и слышать не пожелала.

— Я пришла не для того, чтобы захватывать этот город, — сказала она, — и не буду лить воду на мельницу тех, кто станет утверждать обратное.

Я немного воспрял духом от того впечатления мощи и военного порядка, которое производила рота Ковенанта. Суэйн вымуштровал их в хорошо подготовленную силу, равную по численности королевскому эскорту. Я знал, что если сегодня всё перерастёт в большое сражение, то лишь костяк ветеранов сможет что-то противопоставить роте Короны, но и остальные не сбегут, поджав хвост. А ещё я знал, что несмотря на клятвы, которые мы приносили Эвадине, если ей причинят хоть какой-либо вред, Суэйн поведёт ей на выручку это войско в самое сердце священного города, несмотря ни на какую цену — кровью или бесчестьем. А вот толпа рьяных, нетренированных последователей — совсем другое дело, и сколько бы Эвадина им не проповедовала, ничто не могло запретить им пойти за ней в город. За ночь их количество ещё больше увеличилось, когда мы встали лагерем перед Атильтором — Эвадина согласилась с моим предложением, что остановка на отдых нам не помешает. Немалая доля этих свежих и нетерпеливых душ пришли из окрестных деревень, но, к моему удивлению, большинство явилось из города. В небольшой долине позади нашего лагеря толпились миряне и просто одетые керлы — крепостные Ковенанта. Они хаотично бродили туда-сюда, многие молчали, другие громко цитировали писание, третьи собирались вместе и пели вдохновлённые мучениками гимны. Впрочем, когда бы Эвадина ни появилась из палатки, они разом впадали в почтительное оцепенение. Безмолвие тянулось до тех пор, пока неизбежно какая-нибудь распалённая душа не выкрикивала что-нибудь, после чего уже все разражались восхвалениями. Время шло, и, глядя на них, я чувствовал, как уходят любые сомнения насчёт исхода этой встречи. Эти люди обеспечат выживание Эвадины лучше меня, Уилхема и всей роты.

Утро принесло неприятную прохладу и бледное затянутое небо. Последнюю милю дороги, когда мы отделились от роты и вошли в сам город, нас сопровождал снег. Но прохладная погода никак не остудила настроение толпы, бредущей позади Помазанной Леди, и многочисленных горожан, вываливших на улицы приветствовать её.

— Миледи, вас благословили Серафили! — кричала пожилая женщина из окна верхнего этажа, по её щекам текли слёзы, а за обильный живот цеплялся плачущий младенец.

— Вы нас всех спасёте, Помазанная! — вопил тощий мужчина в рясе мирянина, поднимая руки и выпучив глаза от обожания. В своей страсти он оказался на моём пути, протягивая руку к закованной в броню ступне Эвадины. Видя, как его пальцы зацепились за её стремя, я ударом пятки заставил Ярика броситься вперёд, и от удара плеча боевого коня парняга укатился обратно в толпу. Толпа вопящих, кричащих и махающих руками людей вскоре стала такой плотной, что нам с Уилхемом, чтобы двигаться дальше, пришлось подъехать прямо к коню Эвадины.

К счастью, ближе к святилищу нас встретило более упорядоченное зрелище. Здесь, на улице, ведущей к главной площади, несколько дюжин хранителей Ковенанта в чёрных рясах выстроились, сцепив руки и образовав кордон для беспрепятственного проезда. Я видел среди этих служителей веры несколько обожающих лиц, но большинство напряжённо стояло безо всякого выражения, а некоторые мрачно и неодобрительно хмурились. Если большая часть населения города пылко приветствовала Помазанную Леди, то уже среди тех, кто стоял всего на одну ступень выше в иерархии Ковенанта, такие чувства разделяли далеко не все. Не очень-то хотелось представлять, какой приём нас, скорее всего, ждёт от старшего духовенства.

Главная площадь города занимала пол акра мостовой, ведущей к широкой лестнице святилища мученика Атиля. Сегодня её окружала шеренга королевских солдат в доспехах, стоявших со скрещёнными алебардами. Они не стеснялись пользоваться древками своего оружия, чтобы не давать толпе хлынуть следом за Воскресшей мученицей, как только её отряд проехал через их шеренгу, но тычки и редкие удары не очень-то помогали охладить энтузиазм народа. Глянув направо, я увидел в первой линии толкучки пожилого мужчину, безумно размахивавшего обеими руками, его лицо светилось от рьяного изумления, и он не замечал крови, капавшей из свежего пореза на лбу.

«Набожность по своей сути бессмысленна», эхом пронеслись в голове слова Уилхема, когда я перевёл взгляд с толпы на святилище и на ряд ярко разодетых аристократов, ожидавших прибытия Эвадины. Ясно было, что расстановка двора короля Томаса в этот благоприятный момент выполнялась с особой тщательностью. Придворные и старшие служители занимали нижний уровень, а рыцари и придворные Алгатинетов стояли посередине. Ещё выше находились представители королевского дома — небольшой парад великолепно одетых дворян с одним очень высоким исключением. Сэр Элберт Болдри возвышался надо всеми вокруг, длинная красная накидка развевалась на жёстком снежном ветру. Его доспехи, как и у Эвадины, как-то умудрялись блестеть, несмотря на отсутствие солнца. Раньше я видел королевского защитника только мельком и не мог разглядеть его лица. Оно показалось мне грубее, и ему не хватало героической красоты, какую я себе представлял. У него был нос крючком, и кости выпирали под кожей, которая из-за пересекающихся шрамов на холоде выглядела пёстрой. И каким бы непобедимым он ни был, казалось поразительным, что даже могучий сэр Элберт не неуязвим к ранам. Справа от королевского защитника, занимая самое близкое к королю место, стояла юная женщина в тёмной бархатной накидке, которая прекрасно подходила к шикарным волосам, каскадом ниспадавшим по её плечам. На голове она носила тонкий золотой обруч, который по придворному этикету официально не требовался, а скорее обозначал знак её статуса, но всё же напоминал всем присутствующим о её королевской крови. Я знал, что это, должно быть, принцесса Леанора, старшая сестра короля и мать скучающего паренька лет десяти, переминавшегося возле неё с ноги на ногу. Его раздражённо нахмуренное лицо и ёрзанье разительно отличалось от строгой напряжённости его матери. Она сурово, сосредоточенно смотрела на Эвадину без какой-либо снисходительности или натужной любезности на лице, присущих остальным придворным. А ещё её рука, украшенная несколькими кольцами с драгоценными камнями, яростно сжимала плечо сына.

Выше всех, разумеется, стоял сам король. Томас решил в этот день не надевать доспехов, выбрав вместо них расшитую золотом мантию и белый дублет, украшенный двумя поднявшимися на задние лапы леопардами, которые представляли собой герб его дома. Ещё я увидел, что на его поясе не висит меч. Он стоял и смотрел на приближавшуюся Эвадину с серьёзной, королевской властностью, или по крайней мере с достойным её подобием. Когда король произносил свою едва слышную речь перед началом битвы на Поле Предателей, я обратил внимание, что он всего на дюйм ниже своего защитника. А теперь же его рост вкупе с чертами лица делали истину о его происхождении явной и даже комично очевидной.

«Мужчина, который на самом деле не король, готовится приветствовать женщину, которая на самом деле не мученица», размышлял я, и подумал: а вдруг все значимые моменты истории на самом деле представляют собой громадный, лживый фарс. Эта мысль вызвала на моих губах улыбку, которую я быстро подавил, поскольку, несмотря на всю абсурдность, исход этого дня будет иметь далеко не весёлые последствия.

Большое пространство перед огромной дверью, вымощенное гранитными плитами, занимали собравшиеся светящие Ковенанта Мучеников. Мне показалось важным, что сегодня здесь присутствует весь совет в полном составе — дюжина мужчин и женщин средних или преклонных лет в рясах из простого серого хлопка. Вера Ковенанта распространялась далеко за пределы Альбермайна, и только пять членов этого совета были родом из герцогств королевства. Из уроков Сильды я знал, что полностью совет обычно собирался лишь раз в десятилетие, с учётом времени, необходимого, чтобы созвать всех, и всё же сейчас они собрались в полном составе. Это могло означать лишь то, что светящие из самых дальних уголков Ковенантского мира отправились в путешествие задолго до того, как эта встреча была назначена. Очевидно, с появлением Воскресшей мученицы, признанной или нет, верховному духовенству потребовалось очень многое обсудить.

Остановив коня перед лестницей, Эвадина выбралась из седла, и мы с Уилхемом последовали её примеру. Многочисленные зрители молча замерли в ожидании, когда она передала мне поводья.

— Ждите здесь, — сказала она нам, натянуто улыбнувшись. Потом повернулась и, перед тем как поставить ногу на первую ступеньку, тихо добавила: — И помните клятвы, которые вы мне принесли.

Ни одному из различных художественных изображений последующего события не удалось ухватить его суть, а их настрой и действующие лица сильно отличались от настоящих. Либо цвета слишком вычурные, либо позы чересчур драматичные. В зависимости от предубеждений художника Томас получался либо худолицым, подозрительным тираном, которого сразу хочется ненавидеть, либо по-мальчишески красивым, но безмозглым фигляром. Светящие на них смотрели с выражением ужаса или же терпеливо. А вот саму Эвадину, разумеется, изображали как идеализированное совершенство священной красоты. А ещё особым источником раздражения стало то, что многие художники с радостью включили Уилхема, но очень мало кто захотел нарисовать меня, хотя все заслуживающие доверия источники свидетельствуют о моём присутствии. Следовательно, любому, кто всерьёз изучает историю, необходимо всегда искать правды в написанных словах, ибо все художники — лжецы, а по моему опыту частенько и пьяницы.

Впрочем, принципиальная ошибка на всех изображениях встречи Эвадины Курлайн с королём Томасом Алгатинетом заключается в неспособности уловить настроение. Картины не передают, как все глаза были прикованы к её высокой фигуре, закованной в доспехи, когда она поднималась по тем ступенькам, и как тяжко давило ощущение того, что мир висит на волоске, на всякого, у кого осталась хоть толика ума. Судьба всего королевства, если не само́й веры, объединявшей миллионы, зависела от этого момента.

Эвадина остановилась одной ступенькой ниже перед королём Томасом, а затем, двигаясь с неспешной уверенностью, расстегнула пояс с мечом и опустилась на одно колено. Сжав меч за ножны обеими руками, она подняла его и склонила голову. Когда она заговорила, в её голосе снова проявилась способность разноситься повсюду, хотя она вовсе не кричала, а говорила тоном спокойной, непоколебимой искренности.

— Ваше величество, мой меч — ваш.

Многочисленные верующие оглушительным рёвом встретили смиренное подчинение Эвадины на ступеньках святилища. Я заметил, что король похвально продемонстрировал здравый смысл, не сразу протянув руку, чтобы положить её на протянутый Эвадиной меч. Вместо этого он не спеша изогнул губы в серьёзной и одобрительной улыбке, ничем не выдавая, что слышит дикое ликование, переполнившее всё вокруг.

— Миледи, ваш меч для меня столь же драгоценен, как и ваша душа, — произнёс он, хотя из-за шума слышать его могли только близстоящие. Зато вид королевской длани на ножнах Эвадины распалил толпу ещё сильнее.

— Идёмте, — продолжил король Томас, шагнул назад, взмахнув мантией, и указал на вход святилища. — Поучаствуем в прошении благодати Серафилей и примера мучеников.

Хотя Эвадина не махнула нам следовать за ней, мы с Уилхемом быстро поднялись по лестнице и шагнули в тёмные внутренности здания. Душный от ладана воздух этого вместительного пространства пронизывали разноцветные столпы света, лившегося через высокие витражные окна. Мои глаза заметались в поисках возможных угроз, но увидел я лишь просящих и множество других священников и прихожан. Светящие воздержались от приветствий, как формальных, так и иных, а вместо этого толпой направились в мрачные недра за многочисленными колоннами, выстроенными вокруг центральной часовни святилища. По зданию гулко разносилось эхо их шагов.

— Перед началом прошения, — сказал король, отвесив Эвадине изящный поклон, — нас пригласили отведать мудрости светящих. Будьте любезны, миледи, пойдёмте со мной. — Он подошёл ближе и, криво усмехнувшись, тихо добавил: — По правде говоря, сомневаюсь, что смог бы в одиночку вынести их компанию.

Крики толпы были хорошо слышны в высокой сводчатой палате, где светящие созвали свой совет. Все они сидели за полукруглым столом, расположившись по обе стороны от короля, который занял центральное место. Его сестре не досталось места за столом, и она сидела позади. Позднее я узнал, что ни один король, как Альбермайна, так и любого другого королевства, ни разу прежде не сидел за этим столом. То, что сегодня он там оказался, очевидно, выражало знак единства Короны и Ковенанта, по крайней мере, в отношении непредвиденной и уж точно нежеланной Воскресшей мученицы.

В тот день к нам обращался только один из светящих, и, к моему удивлению, я знал этого человека, хотя и лишь по имени и репутации. Последний раз о Дюрейле Веаристе я слышал несколько лет назад от погонщика за стенами замка Амбрис. Тогда он был восходящим Дюрейлем, старшим священником Шейвинской Марки, который слушал завещание старого герцога Руфона перед тем, как сэр Элберт отсёк тому голову. Видимо, с тех пор он поднялся ещё выше и, судя по тону и осанке в эту встречу, его восхождение в ранг светящего не было связано с какими-либо дипломатическими навыками.

— До нас доходит большое количество историй, касательно вашего… мученичества, стремящаяся, — сказал он Эвадине, стоявшей перед этим благочестивым собранием. Светящий Дюрейл — крепкий мужчина с широким грубым лицом, источавший ощущение жизненного тонуса, несмотря на все свои годы, — неотрывно смотрел на неё совершенно без благоговения или даже страха, которые я видел в других священниках. — Будьте так любезны, — продолжал он, — предоставьте нам исчерпывающий отчёт без прикрас.

— Разумеется, — ответила Эвадина спокойным тоном. — Меня ранили в битве, когда аскарлийцы штурмовали порт Ольверсаль. Мои возлюбленные товарищи, — она бросила краткий взгляд приглушённой симпатии на нас с Уилхемом, — отважно сражаясь, спасли меня и доставили назад, в порт Фаринсаль. Некоторое время я лежала при смерти, то и дело испытывая приступы бреда. Посреди страданий я почувствовала, как моё сердце остановилось, и вот тогда явился один из Серафилей и вернул мне здоровье.

Эта история, рассказанная пастве увлечённых пылких сторонников, да ещё благодаря более цветистым фразам, неизменно вызывала множество охов и перешёптываний со слезами на глазах. А здесь же она породила лишь обмен осторожными взглядами и неуютные поёрзывания.

— Давным-давно все знают, — сказал Дюрейл, — что Серафили не посещают земную юдоль. Их благодать передаётся через пример мучеников, которые превозмогли смертные заботы, дабы заслужить благосклонность и указания Серафилей. И только лишь через пример мучеников позволяют они нам принять своё божественное послание.

— Я бы поспорила, светящий, — хладнокровно ответила Эвадина, — что все не столько это знают, сколько в это верят. Отличие небольшое, но важное. Столетиями считалось, что Серафили не спускаются в земную юдоль, но только потому, что такого никогда не случалось прежде. А ещё, могу сказать, не боясь ошибиться: в писании Ковенанта нет ничего, доказывающего, что такое невозможно.

Лицо Дюрейля потемнело, но, прежде чем светящий снова заговорил, вмешался король:

— Миледи, а Серафиль говорил с вами? — спросил он тоном скорее искреннего любопытства, а не скрытого сомнения, как у священников возле него.

— Говорила, ваше величество, — с тёплой улыбкой подтвердила Эвадина. — И какие же чудесные слова она сказала.

— Она? — встрял Дюрейл, и его густые брови неодобрительно изогнулись. — Серафили выше таких обыденностей, как пол.

— Это ещё одна тема, в которую принято верить, а не знать, — ответила Эвадина и снова многозначительно повернулась к королю. — Она говорила мне о любви, ваше величество. О любви божественного к смертному. О любви, которая заставила её восстановить меня и передать послание о той любви всем, кто послушает. Она говорила о том, как наше постоянное недовольство ранит Серафилей, как тьма, которой мы позволяем закрывать наши сердца, подвергает опасности весь мир. Поскольку, отдаваясь таким низменным чувствам, как ревность и обида, мы оказываем помощь Малицитам и всё сильнее приближаем Второй Бич, который уже опасно близок…

— А присутствовал ли там кто-нибудь ещё, дабы услышать эту божественную мудрость? — спросил Дюрейл. — Свидетель этого видения?

— Её слова были для меня одной. — Эвадина обернулась и указала на меня. — Однако вот этот набожный солдат присутствовал, когда восстанавливалось моё здоровье. Он может засвидетельствовать правду моего воскрешения.

— Неужели? — голос Дюрейля утратил ту небольшую сдержанность, которая чувствовалась, когда он обращался к Эвадине, и зазвучал жёстче, едва он хмуро уставился на меня. — И, как я понимаю, это тот самый писарь, о котором мы столь наслышаны?

По кивку Эвадины я шагнул вперёд и поклонился, кивнув светящему, но опустился на одно колено, повернувшись к королю.

— Элвин Писарь, ваше величество, ваше сиятельство. К вашим услугам.

— Встань, — бросил Дюрейл. — Мне нравится видеть лицо человека, которому я задаю вопрос. — Поднимаясь на ноги, я заметил призрак невесёлой улыбки на его губах. — Ты тот, кто сбежал из Рудников, — сказал он. — Разбойник и головорез, который некогда якшался с отъявленным бандитом Декином Скарлом. Не так ли?

— Истинная правда, ваше сиятельство, — ответил я. Не вызывало удивления, что этот совет отыщет любые сведения об Эвадине и её спутниках. Неприятно было оказаться под прицелом их внимания, но я никогда не лез за словом в карман перед враждебной публикой.

— Мои преступления многочисленны, — продолжал я. — Не стану отрицать ни одного. Как не стану отрицать, что почувствовал, как вера расцветает в моей душе, в тот день, когда Помазанная Леди пришла и заговорила в Каллинторе, ибо то был день моего спасения.

— Неужели? — лоб Дюрейля весело дёрнулся. — Так твоё спасение пришло не на Рудниках, где, как мне доложили надёжные источники, тебя обучала грамоте приговорённая убийца Сильда Дойселль.

— Восходящая Сильда не была убийцей. — Я умудрился не прокричать возражение, хотя пыл сильно окрасил мои слова. — Ваше сиятельство, — добавил я более уважительным тоном, и перевёл взгляд на короля. — Рассказ об её незаконном заключении долог, но я с радостью поделюсь им в полной мере, если вам будет угодно.

От моих слов лицо короля приняло озадаченное выражение, но, видя, как его сестра возбуждённо поёрзала, я понял, что этот укол попал близко к цели. Принцесса Леанора кашлянула — едва слышный звук, но он громким эхом отразился от высокого, сводчатого потолка палаты. Мне показалось, что король Томас слышал его очень отчётливо.

— Возможно, ваше сиятельство, — сказал он, улыбнувшись Дюрейлю, — нам стоит обратиться к более неотложным вопросам.

Хмурое лицо Дюрейля скривилось от досады, и он, не отрывая от меня глаз, грубо спросил:

— Ты был свидетелем воскресения этой женщины?

— Да, ваше сиятельство.

— Расскажи, что ты видел. Расскажи нам всё, что ты видел.

Я позволил себе секундную паузу, вызывая на лице смесь почтения с загадочностью.

— Мы по очереди сидели с капитаном — леди Эвадиной — когда она лежала… при смерти, — сказал я. — Лекари из Фаринсаля и наш просящий Делрик сделали всё, что могли, и мы знали, что вскоре она отправится в путешествие через Порталы. Никто из нас не хотел, чтобы она оставалась одна, понимаете, в конце, хотя её разум казался потерянным для мира. Это случилось сразу после рассвета, когда я почти уступил сонливости. Заставив себя подняться, я посмотрел на лицо леди Эвадины и узрел, что оно… изменилось. — Я запнулся, глядя куда-то вдаль и качая головой в явном изумлении. — Боль, которая её разрушала, которая оставила от неё лишь тень, теперь исчезла, и я смотрел на совершенно здоровую и невредимую женщину. А потом она открыла глаза. Такие ясные, такие… живые. — Я издал смешок, в котором соединились огорчение и благоговение. — Стыдно сказать, я потерял тогда сознание, так был потрясён. Когда я пришёл в себя, Помазанная Леди стояла надо мной. — Я снова рассмеялся. — Помню, она спросила, не пьян ли я.

Король, услышав это, любезно усмехнулся, а все светящие продолжали молча смотреть с каменными лицами.

— Но ты, — сказал светящий Дюрейл, — не видел Серафилей своими глазами?

— Видел? Нет, светящий. Но я и впрямь… чувствовал их. Помню огромное внутреннее тепло, и моя душа, отягощённая ужасными картинами, которые я видел в Ольверсале, осветилась. Не могу ни передать этого, ни объяснить. Но я знаю, что той ночью нечто вошло в ту комнату, нечто за пределами моего скромного разумения. И только его безграничное сострадание я осознал в полной мере.

По справедливости, такая возмутительная ложь, а особенно в этом месте, должна была накликать мне типун на язык, или хотя бы заикание. Удивительно, но несмотря на высокий статус всех присутствующих, кроме меня и Уилхема, и несмотря на то, что я стоял в самом священном месте Ковенантского мира, эти враки с лёгкостью вылетали из моего рта. Я приписывал отсутствие колебаний тому, что лгал ради спасения своей шкуры столько, сколько себя помню, с того самого дня, когда сказал бордельмейстеру, что не я съел то яблоко, а его поросёнок. На горе моим ягодицам та ложь не сработала. Не сомневаюсь, что и ложь, которую я преподнёс королю и светящим в тот день, нисколько не убедила присутствующих в моей искренности. К счастью, и я и они понимали: то, во что они в этот миг верили, значило не больше собачьего дерьма. Значение имели только доказательства. Мне нечем было подтвердить правоту моих слов, кроме показаний Эвадины, но и у этих великих священников не нашлось бы никаких доказательств, что я вру им прямо в их недоверчивые лица.

Эту всеми понимаемую, но невысказанную истину ещё сильнее подчеркнул новый всплеск ликования толпы за стенами святилища. Несколько секунд казалось, будто каждый голос в городе громко поёт хвалебную песнь. Я увидел, как передёрнулось лицо светящего Дюрейля, словно он с трудом сдерживал приступ гнева. Тогда у меня не было никаких сомнений — и уж конечно их не появилось с тех пор, — что если бы не полчища многочисленных верующих снаружи, совет светящих, не теряя времени, тут же признал бы Эвадину обманщицей и еретичкой. Для них огромной радостью и облегчением стало бы, если бы она оказалась на виселице на главной площади, а рядом болтался бы мой лживый труп. Но такое было им недоступно, хотя долгое молчание указывало на сильную неохоту признавать это. А вот король такой сдержанности не чувствовал.

— Как же мы счастливы услышать эту историю, миледи, — сказал он, со скромной признательностью склонив голову. — Если учёные грядущих лет пожелают отметить моё царствование, то, думаю, именно этот день окажется главным в их хрониках. Идёмте. — Он поднялся на ноги, к явному удивлению светящих. — Этим почтенным людям понадобится время, чтобы сформулировать эдикт, подтверждающий признание ими вашего статуса Воскресшей мученицы. — Он протянул Эвадине руку. — Оставим их этим заботам. Не согласитесь ли вы пройтись со мной? Ужасно хочу посмотреть на сады святилища — не видел их с тех пор, как был мальчишкой.

Король Томас водил Эвадину от клумбы к клумбе, поддерживая вежливую беседу на несущественные темы, и казалось, прошла целая вечность до тех пор, пока не прояснилась его истинная цель. В этой бесцельной прогулке по обширным садам святилища нас сопровождала принцесса Леанора. Она спокойным, ровным шагом шла позади короля и Эвадины, а нам с Уилхемом пришлось плестись на приличном отдалении. Мой взгляд настороженно по садам, поскольку даже сейчас я питал подозрения касательно намерений наших хозяев. Но, помимо садовников, подстригавших аккуратные ряды кустов и цветов, единственной важной фигурой был высокий сэр Элберт Болдри. По неизвестным причинам он не пошёл возле короля, а решил наблюдать издалека, держась тенистых монастырей, окружавших святилище. Я знал, что присутствие этого человека делало избыточной необходимость в наёмных убийцах, и не сомневался, что, если потребуется, он может одолеть и меня и Уилхема без особых хлопот. Пока мы шли, я поймал несколько суровых взглядов от принцессы в сторону защитника, но были то увещевания или предупреждения, я не знал.

— Будь проклята эта нога, — сказал король, остановившись перед прямоугольной оградкой вокруг розовых кустов, колючие ветки которых стояли голыми от зимней прохлады. Он провёл рукой по верхней части бедра, и я понял, что король немного хромает. — Один из перебежчиков Самозванца сильно хрястнул меня булавой на Поле Предателей. В холодную погоду болит сильнее.

— Я слышала немало историй о вашей отваге в тот день, ваше величество, — сказала Эвадина.

— Хотя и не так много, как о вашей, а? — слова короля сопровождала жалкая и одновременно тёплая улыбка. — Вы ведь на самом деле скрестили мечи с самим великим лжецом, да?

— Лишь мимолётно, ваше величество. Толкучка в битве сместилась, и нас разделило. Видимо, вскоре после этого он сбежал.

— Да. — Король Томас вздохнул и снова медленно зашагал по гравийной дорожке. — Леанора собрала множество диких баек про его побег. Говорят, в какой-то момент он прятался в животе гниющего зверя, чтобы скрыться от моих рыцарей. — Он оглянулся через плечо на сестру. — Это был бык, дорогая сестра? Я забыл.

— Шайрская лошадь, дорогой брат, — сказала принцесса. Это были первые слова, что я услышал из её уст, и счёл их тщательно нейтральными. Она прятала руки в колоколовидных манжетах изумрудно-зелёного халата и держалась напряжённо, и по её позе я понял, что она рассматривает эту странную встречу с той же тревогой, что и я.

— Шайрская лошадь, да, — ответил король. — Вот бы он застрял в тех внутренностях и сгнил начисто. Надёжные источники сообщали мне, что сейчас он копошится в пещере где-то в Альтьенских горах. Я требовал от бедного герцога Галтона отправить больше войск и уничтожить труса, но в землях кланов всегда сложно вести поиски. И всё же Самозванец уже сломлен. Нет уже никаких полчищ, только горстка последователей. На самом деле он больше не самозванец, и последняя из наших нынешних забот, а их у королевства немало.

Пока король говорил, его слова утратили начальную легкомысленность, и тон стал более весомым — таким, который требует ответа, когда он выжидающе замолчал. Эвадина такое всегда отлично чувствовала и поспешила заполнить пустоту:

— Ваше величество, сегодня я поклялась, что мой меч будет служить вам, — сказала она. — Прикажите мне, и я сражусь с любой угрозой этому королевству.

— Ваш меч — да, — кивнув, сказал король и поджал губы. — Но как насчёт вашей роты? Если, конечно, рота — верный термин для такого большого воинства.

— Моя рота и мой меч — это одно и то же, ваше величество. Прошу, не сомневайтесь в этом.

Король снова оглянулся на сестру, на этот раз молча. Я увидел чуть самодовольное удовлетворение в его приподнятых бровях, прежде чем он снова посмотрел на Эвадину.

— Сомневаться? — сказал он, рассмеялся и похлопал её по наручу. — Умоляю вас, миледи, я никогда не испытывал никаких сомнений касательно вашей преданности, несмотря ни на какую клевету, что шептали о вас. Вы может и не помните, но мы с вами играли в детстве, один раз. Это был чудесный летний день во дворце в Куравеле. Вы бросали мяч с каким-то пухлым пареньком и ещё с одним, который был вдвое его меньше. Боюсь, не вспомню их имён. В любом случае, там случился какой-то спор, большой парень толкнул вас, и вы сильно разбили коленку. Я-то ожидал, что вы расплачетесь, но вы схватили горсть гравия, бросили ему в глаза и пнули прямо по яйцам.

Он ностальгически усмехнулся, а у Эвадины так не получилось, и она выжала лишь болезненную улыбку.

— Сэр Элдурм Гулатт, ваше величество, — сказала она.

Весёлость короля померкла, и он приподнял бровь:

— А?

— Пухлый паренёк, — сказала Эвадина. — Его звали сэр Элдурм Гулатт, до недавнего времени лорд-защитник Рудников вашего величества. Он утонул в реке во время погони после Поля Предателей.

— О-о, конечно. — На лице короля Томаса отразилась печаль. — Припоминаю, что мне рассказывали о его судьбе. Грустная история, несомненно. Но в военное время много грустных историй, и мне кажется, долг короля состоит в том, чтобы таких историй было как можно меньше. И я бы ещё сказал — прошу, поправьте меня, если ошибаюсь, — это так же и долг Воскресшей мученицы, поскольку разве мир не есть вечное обещание благодати Серафилей?

Нынче многие скажут, что король Томас Алгатинет был бесхитростным дурачком, трусишкой, вознесённым намного выше своих способностей и потому обречённым на полнейшую неудачу. Но в тот миг я знал, что он среди умнейших и хитрейших душ из всех, кого я когда-либо встречал. Разумеется, неудача — его жребий в жизни, но с учётом всех бед, с которыми ему пришлось столкнуться, тот факт, что он прожил так долго, уже должен считаться в некотором роде триумфом. Короли сохраняют свои троны не только страхом или преданностью, но ещё искусством заключать союзы и вгонять людей в долги. Сегодня он организовал долг, с такой готовностью приняв для Эвадины статус Воскресшей мученицы, чем заставив старых лицемеров из совета светящих поступить так же. И теперь подошёл вопрос оплаты.

— Мир всегда желанен, ваше величество, — сказала Эвадина.

— Да, — вздохнул король, — и всё же то, что должно быть просто, на деле всегда так сложно. Казалось бы, те, кто повидал войну — а кто у нас в королевстве не повидал? — постарались бы любой ценой избежать её ужасов. Но, как только стихает один конфликт, тут же нарождается другой, на этот раз в Алундии.

Я глянул на Уилхема, увидев, что его бровь поднята, а рот самодовольно дёрнулся.

— В Алундии, ваше величество? — спросила Эвадина.

— Боюсь что так. — Томас сцепил руки за спиной, и его прежнее приветливое выражение лица сменилось более серьёзным. — Герцог Оберхарт с каждым годом становится всё менее умеренным. Ещё юнцом он бесконечно беспокоил моего деда, а моего отца — ещё сильнее. Это я организовал ему брачный союз с прекраснейшей леди Селиной, дочерью герцога Галтона Альтьенского, которая обладала внушительным приданым и милейшей душой во всём королевстве. Вопрос был не чисто политический, поскольку и сама леди некоторое время была сильно увлечена Оберхартом. Я надеялся, что её природа остудит его нрав, сделав более податливым в части уплаты налогов и терпимости к ортодоксальным ковенантерам в его герцогстве. К несчастью, если иных годы смягчают, то герцога Алундии они, похоже, испортили, несмотря на все усилия любящей жены, которой он не заслуживает. Недавно случились… инциденты.

Лицо Эвадины тут же приняло сосредоточенное выражение, глаза прищурились, и она скопировала собранный тон короля.

— Инциденты, ваше величество?

— Резня, если говорить точнее, — встряла принцесса Леанора, прежде чем её брат смог ответить. — Святилища ортодоксов предали огню, а прихожан зарубили, пока они пытались выбраться из огня. Месяц назад улицы Хайсала стали красными от крови правоверных, убитых, когда они собрались отпраздновать день мученика Айландера. Мы получили весть об этом ужасе всего неделю назад. Правоверные убегали через границы в Альберис и Шейвинскую Марку, и все разносили рассказы об убийствах и гонениях.

— Это приказал герцог Оберхарт? — спросила Эвадина.

— Он говорит, что нет, — ответил король Томас. — Его послания, как обычно, краткие, но он твёрдо отвергает эти ужасы. Однако, как и подобает королям, и… — он натужно улыбнулся и кивнул на сестру, — … принцессам, у нас есть и другие источники информации, которые бросают сомнения на его невиновность.

— Информации, которую можно представить на суде?

— Нет, но всё же я нахожу её достоверной. Герцог Алундский, может, и несдержан, но и не дурак. Хотя до нас и доходят рассказы о том, как золото герцога ходит по тёмным уголкам для финансирования ужасных деяний и распространения ложных слухов, доказать подобное на открытом суде будет практически невозможно. Формальное обвинение также обеспечит Оберхарта отговоркой, которая ему только и нужна, чтобы объявить, что его герцогство выходит из королевства. Думаю, нам нужен более демонстративный, но в то же время в должной мере сдержанный план действий.

Король снова остановился, выпрямился и обратился к Эвадине уже формально:

— Леди Эвадина Курлайн, вы поклялись служить мне своим мечом, и я приказываю вам: ведите свою роту к замку Уолверн и удерживайте его от моего имени.

Я увидел, как Уилхем напрягся, а потом предупредительно зыркнул на Эвадину, явно надеясь, что она посмотрит в его сторону. Мне название «замок Уолверн» ничего не говорило, но явно много значило для него. Однако в тот миг взгляд Эвадины был целиком направлен на короля. Я часто раздумывал, насколько всё пошло бы по-другому в этом повествовании, если бы тогда она помедлила всего лишь на долю секунды, чтобы мельком заметить предостерегающий взгляд Уилхема. Но тут мы подошли к самой сути — к цене, которую, как она знала, потребует король, и которую она уже решила заплатить, избавив королевство от мук гражданской войны. А ещё я невольно восхитился умом Томаса, который поставил её перед таким заданием. Хотя Эвадине Курлайн было суждено преобразить Ковенант Мучеников, всегда стоило помнить, что её радикализм начинался и заканчивался на притязаниях на мученичество. Во всех прочих аспектах она была такой же ортодоксальной и традиционной в своих верованиях, как и самые старые и закостенелые священники.

И потому, не позволив себе паузы на раздумье или на совет от верных спутников, Эвадина во второй раз за тот день быстро опустилась на одно колено и склонила голову.

— Как прикажете, ваше величество.

— Великолепно, — сказал король, в подтверждение положив руку ей на голову, а потом отступил назад. — Встаньте, миледи, и приступайте к королевскому делу.

— Если позволите, ваше величество, — произнесла Эвадина, поднимаясь на ноги. — Для такого продолжительного марша потребуется перегруппировка и снабжение роты. У многих нет нормального оружия, и очень мало кто из них обучен…

Она замолчала, поскольку вперёд шагнула принцесса Леанора и протянула ей свиток с большой восковой печатью и прекрасной тесьмой из золотого шёлка.

— На вас выдано Королевское Предписание, — сказала ей принцесса. — Оно приказывает всем подданным этого королевства обеспечить такую помощь, какая только потребуется вам для исполнения вашей миссии. Все товары без ограничений будут переданы бесплатно. На всякого торговца или поставщика, кто откажется, будет выписан приказ о смертной казни. Насчёт перегруппировки… — принцесса обменялась с братом краткими взглядами, — его величество с радостью даст одну неделю на должную организацию вашего войска. А что касается обучения, мне рассказывали, солдат можно тренировать на марше, разве не так?

— Так, ваше величество, — ответила ей Эвадина, выдавив улыбку, и сжала запечатанный свиток. Я знал, что она не хуже меня понимает, чего он стоит. Слова на бумаге — даже составленные королём — никогда не заменят твёрдой монеты. Эвадина только что приговорила свою роту к маршу по враждебному герцогству без средств на войну и со скудными припасами. Сила преданности её паствы окажется перед тяжёлым испытанием.

— Что ж, отлично, — сказал король, развернулся и снова зашагал, на этот раз в сторону святилища. — Не сомневайтесь, без поддержки вы не останетесь. Замок Уолверн давно заброшен, и потому для его взятия кровопролития не потребуется. Пока вы его удерживаете, я соберу армию. На этот раз наёмных солдат. Больше никаких отсталых, запуганных керлов, которых заставили встать в строй ради меня. В сражении с Самозванцем я понял, как это глупо. Как только моё войско полностью соберётся, я отправлю его к северо-восточной границе герцога Оберхарта, чего, по прошлому опыту, должно хватить, чтобы убедить его заново принести клятву верности и предпринять должные меры для прекращения хаоса в его герцогстве. Сомневаюсь, что герцогу хватит дури атаковать вас, но он весьма хитёр, так что ожидайте любых пакостей. Если Серафили пошлют нам удачу, то этот кризис вполне может разрешиться без войны. Вот было бы здорово, а?

— Да, ваше величество, — ответила Эвадина. — Однако, мне кажется, что избегая одного кризиса, мы лишь навлечём другой. Все тёмные дела, заполонившие Алундию, исходят из одной причины: принятие извращённой, еретической формы веры Ковенанта, и этой ереси позволяют существовать уже слишком долго. Чтобы предотвратить повторение этого зла, я бы предложила более постоянное решение.

— Ясно. — Я увидел, как Томас и принцесса Леанора снова обменялись взглядами. Их лица оставались нейтральными, но напряжённость принцессы выражала серьёзное предупреждение. — И какое же?

— Вместо простой угрозы Алундийской границе, пересеките её, — сказала Эвадина. — И приведите вместе с солдатами миссионеров. Разлагающая ересь Алундии должна быть искоренена. И её больные отростки, от древа до побегов, необходимо обрубить.

— Вы предлагаете мне начать священный поход? — спросил король. — Со всем огнём и резнёй, что ему сопутствуют?

— Огонь и резня не обязательно должны стать итогом священного похода, если мы выступим во имя спасения. Серафили в своей милости и благодати одарили меня голосом, который могут услышать те, кто прежде был глух к истине Ковенанта. Если мне будет дозволено, я заставлю всю Алундию его услышать, и, открыв сердца, они вскоре отринут ересь.

Тот факт, что король Томас был не дурак, наглядно продемонстрировало ошеломлённое и встревоженное выражение, мелькнувшее на его лице. Я подумал, что до этого момента они с сестрой опрометчиво видели в Эвадине такую же душу, погрязшую в циничных махинациях, как и они сами. Теперь же он оказался перед неуютной реальностью её набожности. Эта женщина и сама верила в свою легенду.

— Очевидно, мы думаем одинаково, когда речь идёт об… опасности, которую представляет собой Алундийская ересь, — улыбаясь, осторожно начал Томас. — Но вы наверняка понимаете, что король неохотно станет объявлять войну своим подданным. И если бы я поступил, как вы просите, миледи, итогом стала бы новая война. Не заблуждайтесь на этот счёт. Я не сомневаюсь в ваших талантах, но вы не сможете мгновенно обратить всё герцогство, а только это могло бы предотвратить огонь и резню, которые обоих нас приводят в ужас. Нет. — Он снова положил руку на её закованное в броню плечо, и на этот раз его прикосновение было куда крепче. — Вы отправитесь в замок Уолверн, и там, высоко над его могучими стенами, поднимете мой штандарт. А пока… — он не убирал руку с её наруча, направляя Эвадину в сторону святилища, — думаю, мы дали достаточно времени нашим духовным друзьям на формулировки эдикта о признании. Я, к примеру, вместе с вами с огромной радостью послушаю, как его провозгласят с лестницы святилища.

— Проклятье, Эви, да тут одни развалины!

Обычно Уилхем отличался уравновешенным характером, по большей части спокойным, иногда тревожным, и лишь изредка гневливым. А вот в тот вечер он, тыкая пальцем в развёрнутую перед нами карту, распалился поистине жарко, его симпатичное лицо раскраснелось, а рот скривился.

— Король болтает о могучих стенах, но там надо постараться, чтобы найти хотя бы одну без бреши. Замок Уолверн брали больше раз, чем самую дешёвую шлюху Куравельских трущоб.

— Уил, — поморщилась Эвадина, отчего бывший рыцарь вздохнул и отступил, скрестив руки и опустив голову.

Эвадина позвала Уилхема, Суэйна и меня в свои покои. Они располагались в одном из обычных зданий на дальней оконечности обширной площади, которую занимало святилище мученика Атиля. Здесь располагались кладовки и бараки садовников и всевозможных слуг, многих из которых помимо их воли забросило в безумство военной службы, когда король Томас прошёл по Атильтору на битву с Самозванцем. Значительной части этих неудачников так и не довелось вернуться, и их прежние места проживания стояли пустыми. Их сложно было назвать роскошными, но спать в этих каменных залах с печами и хорошими крышами было куда предпочтительнее, чем в палатках на мёрзлой земле.

Большая часть последователей Эвадины задержалась за городом в импровизированном лагере. Восторженные празднования, начавшиеся после пространного провозглашения о признании, монотонно изложенного светящим Дюрейлем, по всей видимости сделали паству невосприимчивыми к ухудшающейся погоде. Перед созывом этого собрания Эвадина съездила в лагерь и прочитала проповедь, примечательную отсутствием триумфа. Она со скромной признательностью отметила их преданность, которую потом распалила ещё сильнее аллюзиями на учение Ковенанта, отчего толпа разразилась ликующими криками. Когда шум наконец утих, новопризнанная Воскресшая мученица в своей тщательно сформулированной прокламации — составленной с моей помощью, стоит добавить — посоветовала им всем расходиться по домам.

— Вместе мы совершали великие дела, — сказала она, широко разведя руки, словно обнимая всех, — и знайте, благодаря вам мы многое сделали, чтобы предотвратить Второй Бич. А теперь я прошу вас сделать ещё больше: я прошу вас вернуться по домам, к вашим семьям. В своё время перед нами встанут и другие задачи, но эта — сделана. Умоляю вас, дорогие друзья, ступайте домой и ждите моего слова.

В ответ раздались новые крики, хотя и с оттенком смущённого, и даже огорчённого бормотания. По-настоящему в ряды роты взяли только самых способных и подходящих, а эти неприкаянные оказались теперь перед будущим без их возлюбленной Помазанной Леди. Ещё неизвестно было, возымели ли слова Эвадины желаемый эффект, хотя я почти не сомневался, что с наступлением утра лагерь пылких душ вряд ли вообще уменьшится.

— Что плохого в этом месте? — спросил я Уилхема, глядя на его мрачное лицо над картой. — Помимо состояния его стен.

Карта нам досталась из архивов Ковенанта, и потому была значительно точнее, чем часто бывают разукрашенные изображения королевских картографов. Ковенант усердно вёл свои записи, как и подобает владельцу более половины земель всего королевства. Эта карта включала и владения Короны, такие как замок Уолверн, но главной её целью было проиллюстрировать активы Ковенанта в пограничных районах между Алундией, Шейвинской Маркой и Альберисом, все аккуратно помеченные и правильно отмасштабированные. А ещё карта показывала основные маршруты паломников между различными святилищами, и они иногда совпадали с хорошими дорогами, а иногда открывали пути, неизвестные тем, кто незнаком с этими районами.

— Эту крепость не надо было строить, — ответил Уилхем, указывая на расположение замка Уолверн. Его представляла пиктограмма в форме крепости, под которой писарь добавил полезную надпись: «Покинуто». Замок стоял в изгибе реки милях в десяти к юго-западу от точки соединения трёх герцогств, на Алундийской территории.

— Прадед короля Томаса решил, что ему нужен замок для защиты этого участка границы, — продолжал Уилхем, но строители выбрали для него наихудшее место. Холм, на котором он стоит, и огибающая его с трёх сторон река Кроухол дают иллюзию защиты. — Он провёл пальцем над разными отметками. — Но это всего лишь иллюзия. Кроухол полноводный только месяц в году, а в остальное время его легко перейти вброд в нескольких местах. А ещё холмы с юга и востока достаточно высокие и скрывают приближение вражеского войска, пока оно не окажется почти на расстоянии выстрела из лука со стен. И к тому же они представляют собой идеальные платформы для осадных машин. Когда герцог Алундский в прошлый раз брал замок, он даже не штурмовал его, а просто пробил из своих машин три бреши в стенах и стал ждать, пока защитники сдадутся, что они вскоре и сделали. Это было почти сто лет тому назад, и с тех пор никакой монарх Альбермайна не оказывался настолько глуп, чтобы держать там гарнизон.

— Бреши можно заделать, — заметила Эвадина, — а конные разъезды заметят приближение врага.

— Конные разъезды? — Уилхем невесело усмехнулся. — Помимо писаря и меня верхом умеет ездить меньше дюжины керлов во всей роте.

— Тогда найди больше, или обучи тех, кто захочет научиться. Научи их и конному бою, поскольку, думаю, нам понадобятся солдаты с такими навыками.

— На это потребуются месяцы. — Уилхем дёрнул головой в мою сторону. — Вот этого я только-только научил держаться в седле на полном скаку.

— Значит ему придётся помочь тебе с уроками. Не заблуждайся, Уил. — Эвадина твёрдо посмотрела на него. — Нам приказано удерживать этот замок, и мы его удержим, при любых обстоятельствах. — Она ещё какое-то время смотрела ему в глаза, пока он не кивнул головой, поджав губы. — Капитан-просящий Суэйн, — сказала она, поворачиваясь бывшему сержанту, которого недавно повысила. — Как дела с нашими новыми рекрутами?

Суэйн не спешил с ответом, потирая рукой покрытую щетиной и шрамами макушку, и с явным трудом стараясь не смотреть на карту слишком долго. Я рассудил, что эта миссия ему нравится не больше, чем Уилхему, но он, как всегда, более воздержан на язык в присутствии Эвадины.

— Они довольно увлечённые, — сказал он. — Неуклюжие, туповатые, и в шеренгу не могут встать, зато увлечённые.

— У вас есть лишь неделя до марша, так что поработайте с ними пожёстче, — проинструктировала Эвадина. — Жёстче даже, чем вы тренировали мастера Писаря и его друзей из Каллинтора. А ещё ясно дайте понять, что всякий, кто пожелает уйти, может уйти без страха наказания или позора. Думаю, лучше отсеять самые нестойкие души до того, как мы выступим.

Она глянула на карту, лишь на миг задержавшись на ней взглядом, а потом жестом показала мне свернуть её.

— Держи её под рукой, — сказала она мне. — И хорошенько изучи. Особенно тропы паломников.

— Непременно, миледи, — заверил я её, забирая карту.

Она вздохнула и провела усталой рукой по волосам, сдерживая зевок.

— Надо бы пройтись по счетам и журналам, пока мне хватает сил не закрывать глаза. Уил, капитан, отдохните немного. Поутру постройте роту в полной амуниции для осмотра. Самые неопрятные отправятся в отставку. Можем и сразу начать отсеивать.

После того, как Уилхем и Суэйн ударили себя костяшками и вышли из комнаты, Эвадина устроилась в кресле у печи, набросив на плечи накидку, и указала мне сесть напротив.

— Думаю, вы заметите, что почерк Эйн сильно улучшился, — сказал я, протягивая обшитый кожей том ротного журнала. — С каждым днём у её букв всё больше украшений.

— Я помню всё не совсем так, — сказала она, не взяв книгу, и посмотрела в моё озадаченное лицо. — Я про твой рассказ на совете. Насколько помню, когда я проснулась, после того как Серафиль меня излечила, ты уже лежал без чувств на полу. Не припоминаю, как ты терял сознание.

— Если чуть приукрасить, то история становится только лучше. — Видя на её лице настоятельные сомнения, я пожал плечами и добавил: — Сегодня в той комнате находилось много лжецов. И, несомненно, я был меньшим из них.

Она удивлённо моргнула и глянула на журнал, который я по-прежнему протягивал.

— Уверена, там всё в порядке, — с улыбкой сказала она. — Элвин, ты же понимаешь, я попросила тебя остаться не затем, чтобы мы копались в датах и цифрах.

Моё лицо напряглось от неуверенности, я положил журнал на колени и стал сочинять правильный ответ, постукивая пальцами по обложке. Так всегда происходило с моего пробуждения в лесу — наше общение наедине характеризовал резкий отказ от формальностей и желание честного совета.

— Просто выскажи свои мысли, — проговорила она, заметив мои колебания. — Без прикрас, какими бы неприятными они ни были.

— Это ловушка, — сказал я. — Точнее, королевская ловушка. Я могу придумать только одну причину, по которой король отправил бы вас охранять замок, который невозможно удержать. Он надеется, что Оберхарт, или какая-то ещё банда фанатичных еретиков, свирепствующих в этом герцогстве, сделает то, чего он не может. Ещё рискну предположить, что ему удалось убедить светящих оформить провозглашение, пообещав, что новая Воскресшая мученица не слишком долго останется воскресшей.

— Они меня ненавидят, — печально прошептала Эвадина. — Это я точно понимаю. Удручает, что те, кто жизнь отдаёт на службе Ковенанту, действуют с такой мелочностью, когда им демонстрируют неоспоримые доказательства их веры.

Я невольно горько усмехнулся.

— С каких это пор Ковенант — о вере?

В ответ на эти слова она укоризненно нахмурилась, и мне пришлось добавить:

— Вы просили высказать мои мысли без прикрас. Это они и есть, и направляет их несравненная проницательность восходящей Сильды Дойселль, быть может последней истинно верующей души, достойной высшего духовного звания. Сильда учила, что Ковенант, может, и начинал как сообщество верующих, которых преследования свели вместе, но сохраняется он как бастион богатства и власти. Вот это, — я поднял свёрнутую карту, которую она мне доверила, — всего лишь маленькая часть владений Ковенанта. Своими стриктурами, землями и богатством они контролируют жизни миллионов и добиваются почтения королей. Всё это построено на примере мучеников, и в этом слове заключается вся гениальность. Мученик по определению мёртв. Они — легенды, герои, мифические фигуры, которые не задерживаются, чтобы оспорить слова священников, проповедующих от их имени. Ковенант отлично знает, как управляться с мёртвым мучеником, но ничего не знает о том, что делать с живым. В этом заключается их страх, и их ненависть.

— Так что же, по-твоему, мне делать? Отказать королю? Отказаться от клятвы, несмотря на весь хаос, который последует?

— Нет. Эта ловушка слишком хитро расставлена, не выбраться. И я, как и вы, совсем не хочу, чтобы королевство погрязло в борьбе. Но до Алундии долгая дорога, и кто знает, что мы найдём, когда туда доберёмся. Я больше не разбойник, но разбойничья смётка осталась при мне. Если герцогство и впрямь погрузилось в хаос, то нас встретят опасности, но также и возможности. Вас отправили на смерть в Ольверсале, помните? И вы всех обставили. Не сомневаюсь, что обставите и на этот раз. А насчёт полуразрушенного замка — вы обещали удержать его во имя короля. Но кто сказал, как именно? Десяток солдат — это тоже королевский гарнизон, если они поднимут над стенами королевское знамя. А после этого рота сможет маршировать, куда прикажете.

— Если только мы сможем обеспечить их провизией.

— Королевское Предписание — всего лишь бумага, но и от неё польза найдётся. Если позволите, миледи, обеспечение продовольствием я предлагаю поручить мне.

Она чуть прищурилась. Несмотря на всё её уважение ко мне, неизбежная правда о моём прошлом довлела достаточно сильно, и потому возникали сомнения насчёт того, чтобы оказывать такое доверие человеку, обременённому множеством преступлений.

— Я жду, мастер Писарь, что ваш кошелёк не распухнет за время нашего похода.

Я склонил голову, покаянно ухмыльнувшись.

— Миледи, если бы вы знали меня лучше, то не стали бы переживать на этот счёт. У меня никогда не было кошелька, в котором монеты задерживались настолько долго, чтобы он распух.

— Хорошо. Но не забывайте должным образом записывать все операции, и не сомневайтесь, что я проверю все цифры.

— Ничего иного я и не ожидал. — Я поднялся и ударил костяшками в лоб, вызвав у неё раздражённую гримасу, поскольку ей не нравилась, когда я демонстрировал формальное уважение. — С вашего позволения, миледи, — сказал я, направляясь к двери.

— Это не ловушка, Элвин, — сказала она, и моя ладонь замерла на дверной ручке.

— Да? — спросил я и обернулся, увидев, что Эвадина смотрит на пламя в железной печи.

— Ты видишь ловушку, а я вижу дверь, — объяснила она. — Так сказать, портал. И через этот портал будут выдворены — добровольно или нет — те, кто отрицают истину Ковенанта. Король, сам не зная того, преподнёс мне подарок. Величайший подарок, на самом деле. — Голос Эвадины стих, и она закуталась в плащ. После её выздоровления я стал замечать, что жизненную энергию она демонстрировала только днём, а вечером и перед сном мёрзла сильнее прочих. — В Алундии, — пробормотала она. — Там всё начинается, Элвин. Поход, который всех нас спасёт.

Всё следующее утро я помогал Уилхему обучать новобранцев, назначенных служить в Верховой Гвардии Помазанной Леди — это грандиозное название плохо соответствовало нашим успехам. Рекрутов набралось два десятка — тринадцать мужчин и семь женщин. По большей части юных, не доживших ещё и до своего двадцатого лета, с двумя крепкими исключениями. Каменщик, которому подходило его имя, был странствующим ремесленником, и за годы путешествий научился обходиться с лошадьми. Хотя лучше у него получалось быть погонщиком, чем всадником, но и в седле он сидел без труда, и животных умел успокоить, что тоже было очень полезно.

Эстрик был примерно такого же сложения, как Каменщик: широкоплечий, толсторукий, но совершенно не такой спокойный. С детства он служил солдатом у какого-то мелкого лорда в Кордвайне, где и научился ездить верхом. Как и полагается человеку, прошедшему солдатскую жизнь, в нём имелась твёрдость, говорил он рублеными фразами, а его тяжёлое лицо сплошь и рядом покрывали шрамы. Смесь веры и жестокости в нём напоминали мне Брюера, но без способностей моего убитого друга складывать слова. На публике Брюер никогда не был хорошим оратором, но, по крайней мере, наедине мог изложить свои мысли с удивительной ясностью. Сомневаюсь, что Эстрику когда-либо хотелось вслух рассказывать о своей вере, даже самому себе, но это не означало, что его чувства неглубоки. Он одним из первых появился у нашего лагеря в Шейвинских лесах, и прошёл больше сотни миль, услышав историю Воскресшей мученицы. Эстрик упал перед Эвадиной на колени и напряжённым, сдавленным шёпотом предложил свои услуги. Когда она приняла их, он заплакал.

Моих способностей владения мечом вполне хватало, чтобы обучать основам менее опытных рекрутов, но мне казались более полезными мои другие, не рыцарские навыки.

— Есть несколько вен, из которых враг истечёт кровью всего за несколько секунд, — сказал я своим собравшимся ученикам, крепко держа за подбородок бывшего послушника Эймонда. Я приказал ему напасть на меня с кинжалом в ножнах, и эту задачу он выполнил с ожидаемой неловкостью, позволив мне быстро выхватить кинжал и опустить его на колени.

— Но в пылу и ярости сражения отыскать их сложно, поэтому всегда нужно действовать как можно проще. Сначала оглушающий удар, чтобы противник пару секунд не шумел. — Я ткнул навершием кинжала по виску Эймонда — не так сильно, как ткнул бы в настоящей драке, но всё же достаточно, чтобы его ошеломить. — Потом режьте. — Я приставил лезвие кинжала в ножнах к коже под левым ухом Эймонда. — Не ведите по коже, — сказал я, и невезучий послушник закашлялся, когда я крепче прижал кинжал. — Режьте глубоко. Едва почувствуете кровь на руках, ведите так: — Я провёл кинжалом по горлу Эймонда, и ножны оставили красную отметину на его коже. — Закиньте ему голову и убедитесь, что течёт густо. Медленно досчитайте до трёх, и ему конец.

Я ткнул Эймонда коленом в спину, он упал ничком и резко охнул, больно ударившись щекой об подмороженную землю. Я немного посмотрел, как он пыхтит, а потом потыкал его задницу носком сапога:

— Поднимайся, солдат, и за дело. Мне до обеда надо показать ещё шесть способов, как тебя убить.

Эймонд, к его чести, оказался не нытиком, и на уроках не уклонялся от синяков и нагрузок. Как и остальные новобранцы Верховой Гвардии, благодаря пылу своей набожности он считал боль той ценой, которую стоит заплатить за право служить Помазанной Леди. А ещё он быстро учился, и следовал моим инструкциям без необходимости повторения. С другой стороны, его жизнь до роты явно не изобиловала насилием и опасностями, которые, по моему опыту, лучшие учителя.

— Слишком медленно, — сказал я ему, уклонившись от выпада, и ударил плашмя деревянным клинком по верхней части бедра. После часа упражнений с кинжалами мы взяли мечи, после чего у этих людей ярко проявился недостаток военных навыков. — И не атакуй мой клинок, атакуй меня.

Как и с кинжалом, Эймонд быстро выучил, как правильно держать рукоять меча, да и основные удары и способы парирования он повторял неплохо. Однако, когда дело дошло до поединка, он двигался как ребёнок в танце — постоянно дёргался и медлил.

— В настоящем бою никогда не был? — спросил я, подставляя меч под вялый удар над головой, после чего отбил его.

— Честно говоря, мастер Писарь, — ответил он, стирая пот с глаз, — нет, не был.

— Человеку ещё до того, как опустятся яйца, стоит говорить о том, что его попытаются убить. — Я махнул деревянным мечом ему в голову, а потом рубанул по голеням. — Это готовит его к трудностям жизни, как думаешь?

— Это… — Он поморщился и отступил на несколько шагов, — … наверняка проницательное замечание.

— Рад, что в этом мы согласны. — Я замолчал, отбросив ясеневый клинок, и вытащил с пояса кинжал. Глаза Эймонда расширились, когда он увидел, что я зашагал к нему, но, снова к его чести, он не побежал. — Ударь меня, — приказал я ему, — или я тебя порежу.

— Мастер Пи…? — начал он и с криком отдёрнулся, когда мой кинжал оставил царапину под его глазом.

— Всего лишь пощекотал, — сказал я, пригибаясь, и двинулся по кругу, выставив кинжал. — Дальше будет всерьёз.

Без дальнейших проволочек я нанёс удар, снова целясь ему в лицо. Как и всегда при настоящей опасности, Эймонд отреагировал шустро, уклонившись в сторону, и его меч взметнулся, чтобы отразить кинжал. На меня это произвело впечатление, как и тот факт, что он до сих пор не убежал.

— Ударь меня, — снова сказал я ему, и опустился, целя лезвие кинжала ему в живот. Эймонд отскочил, не успев избежать пореза, от которого на его куртке осталась дыра, и ударил мечом мне в голову, прямо и от души, но снова слишком медленно. Я отдёрнулся в сторону и взмахнул кинжалом по плечу Эймонда, прорезав ткань рубашки и оставив неглубокую рану на коже. По-моему, боль оказывает непредсказуемое воздействие на людей. Многие от неё сжимаются, а другие от потрясения неподвижно замирают. Некоторые, как Эймонд, отвечают с гневом и новообретёнными силой и скоростью.

Его деревянный клинок громко треснул, соприкоснувшись с моим черепом, породил перед глазами пламя звёзд и вызвал пульсирующую боль. Её не было с самого утра, когда я утопил её в приличной дозе чудесного эликсира Делрика. Благодаря удару Эймонда она вернулась в полной мере, вместе с дополнительной дозой мучений, которые научат меня, как глупо недооценивать противника.

— Мастер Писарь?

Я моргнул, звёзды гасли перед глазами, открыв Эймонда, который, встревоженно нахмурившись, смотрел на меня. О его здравомыслии говорило то, что он отошёл за пределы досягаемости моего кинжала. Позади него остальные новобранцы остановили свои поединки и разглядывали мой конфуз.

Я приглушил стон и сдержал желание потереть голову, вместо этого выдавив из себя улыбку.

— Отлично, — похвалил я Эймонда, убирая кинжал обратно в ножны. Потом уже громче крикнул остальным: — На этом пока всё. Немного перекусите, а потом доложитесь сержанту Дорнмалу для занятий с лошадьми. Посмотрим, сможете ли вы ехать рысью, не падая на жопу.

Они все послушно разошлись, кроме Эймонда, который встревоженно задержался.

— С вами точно всё в порядке? — спросил он.

Резкий ответ, поднимавшийся к моим губам, так до них и не добрался, поскольку именно в этот миг встряла Эйн, появившаяся возле меня.

— Хорошо ты ему врезал, — поздравила она Эймонда, широко улыбаясь и по-девчачьи подпрыгивая. У неё вошло в привычку наблюдать за Верховой Гвардией во время тренировок, и её перо не отрывалось от пергамента — она записывала наши скачки, всё лучше и лучше складывая фразы. В ответ на мой хмурый взгляд она комично надула губы, а потом хихикнула и подцепила мою руку своей: — Пошли. Пора поесть. Там новая повариха с кухонь святилища. Готовит не лучше меня, но и не хуже. Слышала, дают пирог.

— Иди без меня, — сказал я, моргая из-за пульсации в голове, заставившей меня задуматься, может ли череп человека взорваться изнутри. — У меня дела в другом месте.

— Ну ладно. — Она пожала мне руку и унеслась прочь. Несмотря на всю боль, я заметил, как Эймонд проследил за ней взглядом, не отрывая глаз от лодыжек, мелькавших под взвевавшейся на бегу рясой.

— Эй! — сказал я, щёлкнув пальцами у него перед глазами.

— Я… не хотел ничего такого, мастер Писарь, — начал заикаться Эймонд. — Я бы никогда…

— Хорошо. Продолжай в том же духе. — Видя всю глубину его смущённого раскаяния, я смягчил свой тон и пристальнее взглянул на его руку. — Швов не понадобится. Промой уксусом и перевяжи чистым хлопком. Если загноится, ступай к просящему Делрику. — Я похлопал ему по плечу, и он пошёл прочь. — Для твоего здоровья лучше держаться от Эйн подальше. Не всякую красивую штуку надо трогать. Иди поешь. Если кто-нибудь обо мне спросит, я буду в библиотеке.

Я допил остатки снадобья Делрика по пути в библиотеку Ковенанта, морщась от вкуса и от печальной перспективы выпрашивать этим вечером добавки у несговорчивого лекаря, и решил до возвращения в святилище разыскать аптекаря, на тот случай, если Делрик окажется непреклонен. Перспектива пытаться заснуть без чего-либо, способного заглушить пульсирующую боль, казалась пугающей.

От Сильды я знал, что в Атильторской библиотеке Ковенанта хранится самое большое собрание оригинальных писаний и учений во всём Альбермайне, и этот архив даже внушительнее, чем трагически утраченная библиотека короля Эйрика в Ольверсале. Потому удивительно было, что само здание здесь производило заметно меньшее впечатление, чем его уничтоженный северный кузен. Сооружение казалось явно старше святилища, и его неровные стены были сложены из круглого камня и раствора, а не из точно выверенного и идеально подогнанного гранита. По правде говоря, он гораздо больше напоминал скотный двор, чем знаменитое пристанище знаний. Впрочем, недостаток благоговения испарился, как только я прошёл через большие дубовые двери и узрел сокровища внутри.

Если снаружи это здание представляло собой не очень-то впечатляющее сооружение, то внутри всё оказалось иначе. Полки занимали три уровня — нижний уходил глубоко в подвалы под уровнем земли, и к ним спускалось множество спиральных деревянных лестниц. Полки среднего уровня стояли на широких балочных платформах, соединённых мостиками, а верхние стеллажи поднимались через решётку стропил. На каждом уровне трудились библиотекари в рясах, проверявшие запасы или переносившие туда-сюда охапки книг и свитков. Глубоко в недрах нижнего уровня я заметил наклонные столы и согнутые спины писарей за работой в скриптории. Любого писаря и любую душу с любовью к словам это место непреодолимо манило. Здесь можно было провести всю жизнь за чтением, и при этом никогда даже близко не подойти к тому, чтобы исчерпать поставки свежих материалов.

— Значит, писарь, который сражался с рыцарем? — спросила стремящаяся Вьера. Меня к ней проводили после того, как я представился хранителям у дверей. Они явно отнеслись ко мне настороженно, но неясно было, что случится, если мне не дадут войти, и потому хранители шустро передали такую неприятную личность старшему библиотекарю. Ею оказалась высокая стройная женщина с немалым количеством лет за плечами, хотя из-за общего впечатления яркой жизненной энергии сложно было угадать её настоящий возраст. Она занималась просмотром древнего иллюстрированного тома, разглядывая вычурные картинки через пару линз в оправе. Впрочем, когда она опустила линзы и обратила на меня свой суровый пронзительный взгляд, я засомневался, что возраст хоть как-то истощил её способности. Быстрыми проницательными глазами она осмотрела меня с головы до пят, лишь на миг задержавшись на лице, прежде чем перевела взгляд на меч на моём поясе. Впрочем, дольше всего она смотрела на свитки, торчавшие из рюкзака за моей спиной.

— На меня это должно произвести впечатление? — добавила она, изогнув бровь.

— Ни в коем случае, — ответил я. Она сразу мне понравилась. — Но я лелею надежду, что вы будете признательны.

Её губы чуть изогнулись, но она подавила улыбку прежде, чем та расползлась.

— Умоляю, поведайте, за что?

— Плоды моих последних трудов. — Я шагнул вперёд, поставил рюкзак ей на стол, развязал и достал верхний свиток. — Рассказ очевидца о роли роты Ковенанта в Битве на Поле Предателей, — сказал я, протягивая его ей.

Стремящаяся Вьера не стала сразу протягивать руку за свитком, а фыркнула с сомнением и глотнула чаю, и только потом согласилась его принять. В лесу, едва придя в сознание, я за первые дни исписал десять страниц качественного пергамента. Поэтому чистописание получилось не лучшим, но, как бы самонадеянно это не звучало, даже мои худшие работы часто превосходят труды большинства писарей. Я видел, как глаза стремящийся немного расширились, хотя, листая страницы, она быстро вернула лицу нейтрально-угрюмое выражение.

— Это ваша рука? — спросила она, после тщательного и, подозреваю, преднамеренно затянутого изучения.

— Моя. Как и здесь. — Я положил остальные свитки рядом с первым, по очереди называя их. — «Правдивый рассказ о падении Ольверсаля перед язычниками-аскарлийцами». А здесь у нас «Собрание проповедей Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн». А ещё дословная расшифровка «Послания Помазанной Леди к прихожанам Фаринсаля в день её Воскрешения». — Я улыбнулся, увидев, как лицо стремящейся теряет свою угрюмость. — Понимаете, я там везде присутствовал.

Её руки — в пятнах чернил, как и полагается — подрагивали над свитками в предвкушении. Она кашлянула и задала вопрос:

— Чего вы хотите?

— Я хочу лишь того, что и все служители Ковенанта — во всех отношениях содействовать вере. Примите эти свитки вместе с моими скромными благодарностями за то, что уже считаете их достойными включения в этот прославленный архив. Я же, если вам будет угодно, разумеется, счёл бы за честь позволение провести всего несколько коротких часов в библиотеке, быть может, в сопровождении опытного помощника.

Её брови снова изогнулись.

— Ищете что-то?

— Всего лишь хочу расширить свои познания, чтобы лучше помогать Помазанной Леди в её святой миссии.

— Понимаю. И какая именно часть ваших познаний нуждается в расширении?

— Герцогство Алундия, — сказал я, потом помедлил и добавил — как бы невзначай и небрежно, хотя не сомневаюсь, эта женщина видела меня насквозь, — и Каэрит. Наша миссия приведёт нас близко к Пустошам, так что, возможно, полезно будет узнать, что смогу, об их обычаях.

Роль моего помощника стремящаяся Вьера взяла на себя — полагаю, для предотвращения любого вреда с моей стороны. Ясно было, что она знает обо мне немало, и перспектива пустить в свои владения такого образованного вора вызывала понятную осторожность. В конце концов, книги ценные. Впрочем, кажется, она успокоилась, когда стало ясно, что в моём интересе не кроется какого-то низкого замысла.

— Раскол между ортодоксальной и алундийской формами веры Ковенанта начался около трёх веков назад, — объяснила она, — в результате короткой, но впечатляющей карьеры непримечательного прежде священника по имени Корбил. Алундийцы считают его мучеником, но, разумеется, не истинная вера. Это Корбил первым высказал ересь, будто бы формальности и ритуалы Ковенанта стали барьером между благодатью Серафилей и царством смертных. Сама идея духовенства стала для него проклятием, настолько, что он сорвал с себя рясу просящего и целый год ходил голым, дабы искупить вероломность того факта, что он её носил. А ещё ему нравилось избивать себя хлыстом перед святилищами во время прошений, громко клеймя зло, творившееся, как он верил, внутри.

— Выходит, безумец? — сказал я, вспоминая рвение Конюха, часто маниакальное.

— Он так не считал, но да, очевидно. Впрочем, даже у безумца могут найтись последователи. — Вьера пролистала толстую старую книгу, добравшись до иллюстрации во всю страницу. — «Резня верующих», — сказала она и развернула книгу ко мне, демонстрируя рисунок, тиснёную гравюру, на которой выцвели чернила, и лишь грубые линии давали представление об архаичном изображении человеческих фигур. Впрочем, это было и к лучшему из-за жуткой чёткости в изображении множества порубленных и расчленённых тел, усеивавших передний план. На заднем плане над городом поднималось пламя, закручивающиеся линии соединялись на негодующем лице мужчины, и вокруг его головы были написаны неровными буквами слова: «В этот день лжемученик Корбил вершил грязные дела».

— Последователи Корбила напали на прихожан, собравшихся на прошение в святилище мученицы Эллианы, в день её праздника, — рассказала мне Вьера. — Они всех убили, предположительно с использованием изобретательно-садистских методов, хотя рассказы современников на этот счёт разнятся. Ясно то, что в главном святилище Ковенанта в столице Алундии случился вопиющий акт насилия, после которого Корбил и его культ предали огню святилище и немалую часть города. Пожар стал причиной большей части смертей, до тысячи человек по некоторым рассказам. Король Артин Первый немедля повёл на Алундию армию возмездия, и этот поход, разумеется, забрал куда больше душ, чем безумие Корбила. Когда король его поймал, он постановил пытать его пять дней, и только потом лжемученик наконец получил милосердие смерти. Если он и не был безумен прежде, то уж точно стал к тому моменту, как опустился топор палача.

Но король на этом не остановился. Герцога Алундии осудили за предоставление помощи еретикам, лишили всех титулов и изгнали в Каэритские Пустоши. Его гнали кнутами до самых гор, и больше его никто не видел. Его наследники стали попрошайками, а земли отошли Короне. Потом Артин прошёл по герцогству, вынося приговоры тем, кого сочли еретиками, часто на основании самых хлипких доказательств. Некоторые учёные высказывали мнение, что король на самом деле занимался грандиозным воровством, поскольку осуждённые за предательство зачастую были землевладельцами, а Артину постоянно требовались средства на его войны и на расплату по долгам, которые они порождали. Алундийцы называют это Великим Терзанием, и это пятно надолго осталось в их памяти. Пусть ваша Помазанная Леди не ждёт тёплого приёма, юноша.

— Совет постановил, что мученица Эвадина принадлежит всему Ковенанту, — напомнил я вежливо, но настойчиво. — Следовательно, она и ваша Помазанная Леди, стремящаяся. — Я улыбнулся ей и потянулся за очередной книгой. — А это самый свежий путеводитель по тропам паломников в герцогстве?

— Да, — сказала Вьера. В её голосе послышался новый холодок, и от этого у меня в груди заныло от сожаления — мне казалось, что я начинал ей нравиться. — В пределах Алундии есть восемнадцать святилищ. За эти годы их оскверняли и перестраивали несколько раз, и вандализм — постоянная беда для правоверных священников, служащих там. И поистине отважен паломник, который пойдёт по маршрутам Алундии. Неортодоксы не приемлют саму идею паломничества, считая поклонение мощам очередным богохульным ритуалом.

— Но сами маршруты содержатся в хорошем состоянии?

— Когда проходят по дорогам, наверное. Те, что ведут к святилищам поменьше, нередко и найти-то сложно, куда уж там ходить по ним. Впрочем, этот путеводитель описывает все необходимые указатели.

Я провёл рукой по кожаному переплёту путеводителя. Книга была внушительной, но не слишком тяжёлой.

— Это единственная копия?

— Нет. — Стремящийся Вьера сумела изобразить пустую улыбку, хоть на это и потребовалась секунда. — Возьмите её и обязательно передайте наилучшие пожелания библиотеки Ковенанта Помазанной Леди.

— Передам. — Я убрал книгу в рюкзак и вопросительно посмотрел на Вьеру. — А теперь Каэрит.

— У нас есть несколько книг на эту тему. Но предупреждаю, они по своей природе тяготеют в некотором роде к фантазиям. Самая читаемая — «Путешествия по Пустошам» Улфина, но многие учёные указывали на многочисленные несоответствия и нелепости.

— Нелепости?

— Ох. — Вьера пренебрежительно усмехнулась. — Отсылки к каэритским суевериям и тому подобное. Описания невозможного, как правило вычурные. Улфин был опозоренным писарем, который подрабатывал написанием дурных стишков для публики вроде легковерных дворян и неразборчивых студентов. Едва ли можно считать этот источник заслуживающим доверия.

— И тем не менее, я возьму копию его путешествий, если вы можете ею поделиться. Однако я надеялся, что у вас есть работы на каэритском языке. Я знаю, у них тоже есть свои книги. Где ещё искать их, как не здесь?

Вьера снова прищурилась, на этот раз скорее озадаченно, чем неодобрительно.

— У нас есть небольшое собрание, — осторожно проговорила она. — Их редко просматривают, поскольку никто не может их перевести. Но сегодня уже не один, а два служителя Ковенанта пришли с просьбой посмотреть их.

— Два? — спросил я, заинтересовавшись. — И кто же был второй?

— Посмотрите сами. — Она отступила назад и указала на одну из спиральных лестниц, ведущую вниз. — Он всё ещё здесь, уже несколько часов.

Стремящаяся отказалась сопровождать меня на нижний уровень библиотеки, утверждая, что у неё есть срочное дело на верхних ярусах. Впрочем, когда она взглянула на лабиринт стеллажей внизу, в её выражении лица я увидел заметную тревогу, которая сказала мне, что её неохота вызвана не только презрением ко мне.

— Каэритские тексты вы найдёте в конце здания, — сообщила Вьера перед тем как уйти. Потом она удивила меня, остановившись и обернувшись назад, и в её голосе послышался сдержанный интерес, когда она добавила: — Если посчитаете нужным записать рассказ о ваших приключениях на юге, я искренне надеюсь, что вы подумаете о нас по возвращении.

— Непременно, стремящаяся. — Я поклонился с искренним уважением. — Если только останусь в живых, чтобы их записать.

Спустившись по спиральной лестнице, я сначала увидел стеллажи и младших служителей, занятых разными делами по поддержанию востребованного архива. Однако по мере того, как я продвигался в более тёмные пределы этого уровня, эти трудолюбивые функционеры становились всё менее заметными, и причина тому вскоре стала очевидна.

Прежде чем увидеть, я услышал его, и голос звучал мрачно знакомо, хотя он произносил слова, которых я не понимал:

— Виарат ухла зейтен эльтьела Кэйр? — спросил голос. Слова произносились негромко, но легко разносились в тишине сухого воздуха. Я не мог перевести эти слова, но знал язык. Вопрос был задан на каэритском, и я не сомневался, что ещё услышу этот голос. Не ожидал только, что это случится так скоро.

Завернув за угол, я увидел, что он одной рукой держит книгу, а другой — лампу. Разумеется, открытый огонь здесь был запрещён, и разрешались только лампы ограниченных размеров. Как следствие, лицо стремящегося Арнабуса почти совсем скрывалось в тенях, хотя это не помешало мне его узнать. Как, по всей видимости, и мой силуэт не помешал ему узнать меня.

— Мастер Элвин Писарь, — сказал он, и на его лице расплылась явно искренняя улыбка. — Как приятно снова видеть вас, и к тому же столь замечательно выздоровевшим.

Я ничего не сказал, только молча стоял, и моя ладонь вдруг крепко сжала рукоять меча.

— Я боялся, что последние удары сэра Алтуса окажутся фатальными, — продолжал он, опуская книгу, и подошёл ближе, пока свет лампы не коснулся моего лица. Его глаза тщательно осмотрели меня снизу доверху. — Как я рад, что эти страхи оказались беспочвенными.

— Отойдите от меня, — хрипло проскрежетал я. Он явно услышал обещание в моём голосе, поскольку послушно склонил голову и отступил. Несмотря на его мудрую предосторожность, я не заметил в нём явного страха. Как главный организатор фарсового суда и попытки казни, он наверняка знал, насколько приятно было бы мне зарубить его здесь и сейчас, и всё же он вёл себя так, словно я всего лишь знакомый учёный, которого он случайно встретил здесь в этой цитадели знаний.

— Пришли собрать сведения для вашего похода на юг, не так ли? — приветливо спросил он, хотя и без особого интереса. — Как мудро. Впрочем, признаюсь, удивительно встретить вас среди этой кучи опасных языческих каракулей. Я бы предположил, что более полезным стало бы тщательное погружение в историю Алундии.

Мне хотелось снова ничего не говорить, а просто стоять и смотреть на него, пока он не уйдёт. Но каэритские слова, которые он говорил, заставили меня задать вопрос:

— Что это? — спросил я, кивнув на книгу в его руке.

— Ах, это? — Он захлопнул книгу и беспечно поставил обратно на полку слева от себя. — Страница за страницей бессмысленных загогулин на языческом языке. Понимаю, один только взгляд на подобное может запятнать душу, но, думаю, мученики простят мне эту маленькую прихоть, порождённую любопытством, а?

— Вы читали оттуда, — сказал я, чувствуя, как в голове снова начинает пульсировать боль. Я заметил, что это случается всякий раз, как что-то вызывает во мне гнев.

— Неужели? — Лоб Арнабуса озадаченно наморщился. — Не могу даже представить, зачем бы мне это делать, и как бы мне это удалось, если уж на то пошло.

— Вы читали. — Я подошёл к нему, чтобы лампа осветила моё лицо, и Арнабус увидел на нём грозную решимость. — Что это значило?

— Не знаю. — На его лице, на котором по-прежнему не было и тени страха, появилась очередная улыбка. — Возможно, вам послышалось.

Будь я помоложе, в этот миг уже, наверное, врезал бы головой этого человека об угол ближайшего стеллажа, поставил бы его на колени и прижал кинжал к его шее. Затем у нас случился бы короткий односторонний разговор на тему хорошего слуха. Но мастер Элвин Писарь, верный командир Помазанной Леди, был, разумеется, выше подобного, по крайней мере пока.

— Я намерен вас убить, — сказал я, изобразив улыбку, которая благодаря пульсации в голове выглядела, скорее, как сдержанная гримаса. — Так и знайте. За то, что вы сделали в замке Амбрис, и… — я стиснул зубы, зная, что в таком уединённом, тёмном месте это будет выглядеть диковато, — поскольку что-то в вас, сударь, вызывает у меня ярость. Вы слишком легко лжёте, и я вижу, какое это доставляет вам удовольствие. И вы жестоки. Несомненно, в жестокости есть удовольствие, но достойные души должны ему противиться. Подозреваю, вы не способны отказаться от садистского действия, как пьяница не может отказаться от выпивки. Я считаю, что нельзя оставлять в живых таких, как вы, если есть такая возможность.

— Ой. — Тонкое лицо Арнабуса чуть болезненно нахмурилось, став в свете лампы жёлтой полумаской. — Очень жаль, наверное. А я-то надеялся, что мы продолжим на более дружелюбной основе.

— Мне сложно представить любую основу, на которой мы могли бы продолжать, как и то, что именно мы могли бы продолжить.

— А-а, так мы уже продолжаем, мой юный друг. На самом деле мы продолжаем уже какое-то время, хотя, признаться, я не знал об этом, пока вы не вышли из толпы в замке Амбрис. Ох, какой сюрприз. — Он ласково улыбнулся, покачав головой. — Какое редкое удовольствие.

— У этих головоломок есть цель? Или вы просто надеетесь, что, нагоняя загадочности, сможете принудить меня сохранить вам жизнь?

— О-о, я знаю, этого у меня не получится, что бы я ни сказал, хотя и не советовал бы зарекаться. Действительно, одни исходы неизбежны, другие эфемерны, как пыль, и легко обратятся в ничто из-за мельчайшего просчёта или просто по прихоти судьбы. Взять ваше спасение, к примеру. Я не сомневался, что сэр Алтус вас убьёт, и к тому же быстро. И всё же мир накренился, всего лишь чуть-чуть, и вот вы стоите здесь, а рыцарь-командующий мёртв. А-а, ладно. — Он вздохнул, выжидательно наклонил голову и приглашающе повернул руку. — Вот он я, Элвин Писарь. У меня нет оружия, а если бы и было, я не умею им пользоваться. Доставайте свой меч и рубите меня, если таково ваше желание.

— Вы отлично знаете, что убийство стремящегося в этом месте будет означать мою смерть, и покровительство Помазанной Леди тут не поможет. — Я подошёл ближе и наклонился, так что наши лица почти соприкасались. — Но все умные разбойники учатся терпению. Я пережил две войны, и, не сомневайтесь, переживу и третью, в процессе добыв великую победу Воскресшей мученице. Представьте себе всю её славу, когда она вернётся из Алундии. Вообразите её власть. Думаю, вы уже представили, как и король с его сестрой. Не сомневайтесь, стремящийся, я справлюсь с любыми планами, что вы вынашиваете. Но лучше вынашивайте их прочь, поскольку иначе вы дадите мне доказательства, которые потребуются, чтобы вас повесить.

Арнабус поджал губы, поднял брови и слегка покивал, как человек, который насмехается над дурачком. Он по-прежнему не выказывал страха, и оттого боль в голове запульсировала ещё сильнее. Но то, что он сказал дальше, вызвало такой гнев, от которого я вышел из себя.

— Куда пропала вся мудрость?

— Что? — крикнул я, стиснув зубы от боли и гнева.

— Виарат ухла зейтен эльтьела Кэйр, — сказал он. — Каэритская фраза, которую вы от меня услышали. А это её значение, или во всяком случае примерный перевод. Полная цитата звучит так: «Куда пропала вся мудрость? Наша жизнь? Наша красота? О, сколько всего унесло от нас Падение». Прекрасно и печально, не находите? Но каэритский язык богат на печаль. Возьмите другое слово, к примеру, «Доэнлишь». В его взгляде вдруг пропало всё веселье и наигранность, а глаза в свете лампы заблестели голодной проницательностью. — Мастер Писарь, вы слышали раньше это слово? Хотите узнать, что оно означает?

Доэнлишь. Да, я слышал его раньше. Сначала на дороге, когда смотрел, как цепарь убивает Райта — каэритского колдуна, чьи предполагаемые навыки не смогли предупредить Декина о его судьбе, и потому мы оба оказались в клетке на телеге. Цепарь — другой каэрит, проклятый способностью слышать голоса мёртвых — сказал в тот день несколько слов на своём родном языке. Однако даже тогда я различил одно, которое казалось намного значительнее остальных: Доэнлишь. То же слово он прошипел мне много лет спустя за секунды перед своей смертью в лесу возле Фаринсаля, и в его голосе, и на лице страха было столько же, сколько и ненависти. Поэтому я знал, кто такая Доэнлишь, но не знал значения имени, которое носила женщина, известная многим как Ведьма в Мешке.

— Говори, — прохрипел я и выбросил руку, схватив Арнабуса за шею, и прижал его к стеллажам. Он захрипел, по мере того как я сжимал хватку, но по-прежнему не выказывал никакого страха. Вместо этого, судя по тому, как извивалось его тело, и как зарделась его кожа под моей рукой, я понял, что на самом деле он получает удовольствие.

— С радостью, — сдавленно согласился он, — хотя значение меняется от интонации…

Из-за нового всплеска пульсирующей боли я надавил сильнее, и его голос стих.

— Хватит загадок, блядь. Говори.

— «Обречённый», — прохрипел он, снова улыбаясь, — или, если конкретнее, «Обречённая». Впрочем, некоторые переводят это слово как «проклятая» или «приговорённая», в зависимости от контекста.

— Откуда ты это знаешь?

На этот раз он только улыбался, хотя моя рука сжималась всё сильнее.

— Я знаю только одну душу, которая может переводить с каэритского, — проговорил я, сжимая всё сильнее, — и она очень далеко…

— Я ничему не помешала?

Я дёрнул головой на новый голос, в котором удивление смешалось со строгим предостережением. За краем стеллажей в столпе солнечного света стояла принцесса Леанора, спрятав руки в колоколовидные манжеты атласного халата. Он был красным, а не зелёным, как вчера, и мелькнула золотая вышивка на корсаже и рукавах, когда она наклонилась, чтобы лучше нас разглядеть.

— Мне вернуться позднее? — спросила она, и её губы изогнулись, оттого, что Леанора еле сдерживала смех. — Может, когда вы… закончите?

В этот миг пульсация стала такой невыносимой, что держать Арнабуса я бы уже не смог, даже если бы проигнорировал принцессу. Сдержав хрип, я убрал руку, отошёл от него и опустился на одно колено.

— Ваше величество, — сказал я.

Принцесса в ответ склонила голову, а потом повернулась к Арнабусу.

— Мы обсуждали лингвистику, ваше величество, — сказал он, так же опускаясь на одно колено. — Похоже, у нас с мастером Элвином много общих интересов.

В её суровом взгляде я почувствовал некий упрёк, а в изгибе губ — подавленное отвращение. Она бы его даже озвучила, если бы её не прервали:

— Мама, я нашёл её! — сказал мальчик, появившийся возле неё, одной рукой схватившись за её юбки, а другой протягивая небольшую книжку. — И в ней есть картинки. Стремящаяся сказала, что я могу взять её себе.

— Стремящаяся так добра, — сказала принцесса, взяв книгу, чтобы посмотреть на корешок. — «Басни Ауриели», — сказала она, взглянув на двоих коленопреклонённых мужчин перед ней. — Копия во дворце старая и неполная. И к тому же… — она отдала книгу сыну со снисходительной улыбкой, — без картинок.

Она по-королевски выпрямилась, снова взглянула на Арнабуса и сказала властным голосом:

— Мне не следует более задерживать вас, восходящий.

«Ещё одна душа незаслуженно поднялась так высоко», подумал я, впервые заметив, что Арнабус теперь в рясе восходящего, а не стремящегося, и сдержал раздражённый стон, поняв, что теперь его труднее убить.

Арнабус поднялся на ноги, и помедлил, глядя на меня с любезным и спокойным выражением лица.

— С нетерпением жду, когда мы сможем продолжить нашу дискуссию, мастер Писарь. А тем временем прошу, примите моё благословение вашей миссии в Алундию. — Он поклонился принцессе, после чего, не разгибая спины, обошёл её и скрылся с глаз долой.

— Мастер Элвин, — сказала мне принцесса Леанора, жестом приглашая подняться. — Уместно ли будет попросить вас сопроводить меня и моего сына в королевский лагерь? У меня, разумеется, есть охранники, но их разговоры безмерно утомительны.

Пульсация чуть стихла, но с раздражающей настойчивостью не проходила совсем. У меня не было никакого желания терпеть компанию этой женщины ни секундой дольше. Умную и погрязшую в интригах душу я видел за версту, и совершенно не хотелось играть в её игры, когда мой разум затуманен болью. Но она была принцессой, а я — всего лишь керлом, хоть и при важной госпоже.

— Разумеется, ваше величество, — сказал я, прижимая костяшки пальцев к опущенной голове.

— А он премерзкий хорёк, а?

Снегопады последних дней закончились, оставив безоблачное небо и низкое яркое солнце, которые никак не облегчали пульсирующую боль и не улучшали восприятие. Я прищурился и смущённо посмотрел на принцессу Леанору, а потом меня отвлёк её сын, который постоянно носился вокруг всю дорогу по главной улице Атильтора. Королевский лагерь находился за пределами города, но это поселение не назовёшь особенно большим, и расстояние было коротким, так что члены королевской семьи могли прогуляться пешком, а не ехать верхом на лошади.

— Я имею в виду восходящего Арнабуса, — добавила она в ответ на мой озадаченный взгляд.

— Я почти не знаком с этим человеком, — ответил я, выбрав нейтральный курс.

— Неужели? На меня произвело впечатление то, что это ему вы бросили вызов, когда спасли Помазанную Леди от виселицы. И беседа, которую я прервала своим появлением, казалась… общением знакомых.

Моё внимание перехватил новый приступ пульсирующей боли, заставивший потереть лоб рукой и пробормотать:

— «Хорёк» — слишком мягкое слово для этого негодяя.

Принцесса рассмеялась, и этот звук подивил меня своей явной и честной весёлостью.

— В этом мы сходимся, — сказала она, а потом добавила куда менее весело: — но даже негодяи бывают полезны. К сожалению, Арнабус полезен во многом, и потому пользуется защитой короля. Надеюсь, это понятно.

Моя осторожность никак не возвращалась, поскольку в голове неустанно пульсировала боль, и с губ слетали слова, которые лучше было бы держать под замком:

— А организация незаконного убийства от имени короля — одна из таких полезных функций?

На этот раз она не рассмеялась, только чуть прищурила глаза.

— Вряд ли вы поверите моим словам, что ни я, ни мой брат не принимали никакого участия в случившемся в замке Амбрис, но всё же это правда. Прошлый рыцарь-командующий Алтус и другие определённые группы задумали свой безмозглый план без приказов или одобрений Короны. Мастер Писарь, вы уже встретились со мной и с королём, и я уверена, что такой проницательный человек понимает — мы никогда не стали бы действовать так неуклюже и глупо.

С этим сложно было поспорить. Король не дурак, да и в этой женщине — хотя в её компании провёл совсем немного времени — я в полной мере оценил свойственную ей хитрость.

— Другие определённые группы, — стиснув зубы из-за боли в голове, я старался получить от этой встречи как можно больше знаний. — Думаю, вы имеете в виду герцога Эльбина и восходящего Арнабуса. Рыцарь-командующий отплатил за своё преступление смертью, а вот герцог и священник — нет. Если правосудие и впрямь имеет значение, разве не должно оно применяться в равной мере?

— И где будет конец этому? Герцог Эльбин и Арнабус были не одни на том эшафоте в день, когда объявляли приговор Помазанной Леди. Там стояли и многие высокопоставленные священники, и самые влиятельные аристократы Шейвинской Марки. Вы представляете себе последствия, если мы всех их казним?

— Да, ваше величество. И столь же ясно представляю себе последствия, если мученица Эвадина обнаружит, что её… договорённость с вашим братом оказалась неблагоразумной.

Я ожидал, что принцесса рассердится, но она снова усмехнулась. На этот раз прозвучал не искренний весёлый перезвон, как раньше, а фырканье удовлетворённого любопытства.

— Ваш голос всё ещё порою груб, но слова вы складываете отлично. Несомненно, это результат обучения восходящей Сильды. Да, — добавила она, увидев, как обострился мой взгляд, — я знаю эту историю. Разбойник, брошенный в Рудники, появляется годы спустя, преображённый уроками приговорённой священницы.

— Так и было, ваше величество, — заверил я её, мягко улыбнувшись. — Восходящая Сильда рассказала мне много чего.

Принцесса Леанора остановилась, и мне пришлось сделать то же, когда она повернулась ко мне.

— Довольно перебрасываться словами, — сказала она. — Вы назвали моего брата бастардом, мастер Писарь, и это засвидетельствовали многие присутствовавшие при спасении Помазанной Леди. Такие речи — это государственная измена.

— Только если такие речи не правда, — ответил я. — Лишь под пятой тирана говорить правду — преступление, неужели вы не согласны, ваше величество? — Я снова попытался улыбнуться, но в этот несвоевременный миг в голове запульсировало хуже прежнего, я пошатнулся, и в животе забурлила тошнота. На этот раз я не смог сдержать стон, и боль была такой, что смела все остатки моей сдержанности. — Но всё же, как скажете, измена есть измена. Прикажите охранникам схватить меня и несите верёвку, будьте так добры. Я даже откажусь от права на судебный процесс.

Проницательные глаза принцессы Леаноры изучали моё напряжённое дрожащее лицо.

— Вам нехорошо.

— У сэра Алтуса были очень сильные руки, — прошипел я, стиснув зубы. — Пожалуй, если это продлится ещё немного, то верёвка вам уже не понадобится.

Она покачала головой.

— Так не пойдёт, мастер Писарь. Миссия леди Эвадины в Алундию чрезвычайно важна. Она не может потерпеть неудачу, и мне кажется, с вами её шансы на успех увеличатся. Сегодня я пришлю вам королевского лекаря.

— Несмотря на мою очевидную государственную измену?

— Как Арнабус пользуется покровительством благодаря своим полезным качествам, так же будете и вы. Но знайте, что мой брат на этот счёт не настолько терпим. Думаю, восходящая Сильда перед смертью оставила завещание, не так ли?

— Оставила. И с него были сняты копии.

— Мастер Писарь, рисовать закорючки на бумаге может кто угодно. Однако, ради вашего же блага, настоятельно рекомендую сжечь эти копии. Их существование не продлит вашу жизнь. На самом деле, скорее даже сократит.

Подбежал её сын и, пока я играл в гляделки с её матерью, мальчик недовольно потянул её за рукав:

— Мама, я есть хочу, а ещё почитать свою книжку.

Мать сурово на него взглянула, и он перестал тянуть.

— Альфрик, что я тебе говорила о грубости?

Мальчик неохотно уступил, угрюмо надувшись и переминаясь с ноги на ногу.

— Не перебивать, когда мать разговаривает с людьми, — невыразительно пробормотал он. — Каким бы низким ни было их положение.

— Именно, — сказала принцесса. — А что делают грубияны, когда им указывают на грубость?

Лорд Альфрик бросил на меня взгляд, в котором, к моему удивлению, не читалось обиды, которой я ожидал. Скорее он выглядел смущённым и даже немного виноватым.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он.

То ли из-за отсутствия враждебности у мальчика, то ли из-за какого-то мелкого сдвига в работе моих мозгов, но после этого пульсация перестала меня мучить. От боли и гнева быстро осталась только тупая ломота, и я низко поклонился маленькому аристократу.

— Не за что, милорд, — сказал я ему. Выпрямившись, я кивнул на книгу в его руке: — «Басни Ауриели» — прекрасный сборник, но юноше вашего возраста, возможно, захочется отыскать «Эпопею сэра Малтерна Легилля». Там есть летающие львы и огнедышащие змеи, и к тому же всевозможные битвы и похождения.

Лицо лорда Альфрика просветлело, и он восхищённо посмотрел на принцессу:

— Мама, у нас она есть?

— Наверняка завалялась где-то во дворцовой библиотеке, — сказала она, бросив на меня укоризненный взгляд, — во всей своей кровавой красе. Помню все кошмары, которые она мне принесла, когда я была примерно твоего возраста.

— У меня кошмаров не будет, — настаивал мальчик, снова дёргая её за рукав. — Ну мама, пожалуйста!

— Посмотрим. — Она снисходительно провела рукой по его волосам. — А теперь попрощайся с мастером Писарем. Твой дядя наверняка ждёт нас за столом.

Когда парнишка попрощался и убежал, принцесса задержалась, чтобы принять мой прощальный поклон:

— Лекарь прибудет в святилище к вечеру, — сказала она. — Пожалуйста, точно следуйте его инструкциям.

— Обязательно, ваше величество, со всей признательностью.

Она развернулась и подобрала юбки.

— И осторожнее в Алундии, — посоветовала она, выпрямив спину, и элегантно зашагала прочь. — Подозреваю, со временем вам покажется, что Рудники были менее опасным местом.

Хотя я изучил множество карт, но только во время путешествия из Атильтора на юг получил истинное представление о величине этой обширной территории и сравнительно малых размерах герцогства моего рождения. В Шейвинской Марке большую часть занимают леса, которые на мой детский взгляд казались бесконечными. А теперь я понял, что это всего лишь один крошечный уголок куда более крупного царства. Средние и южные районы герцогства Альберис характеризуются огромными площадями крестьянских угодий, и это лоскутное одеяло участков, огороженных изгородями, тянется по равнинам и небольшим долинам, докуда хватает взгляда. И всё же, пока рота Ковенанта акр за акром маршировала по возделанным полям, подмороженным зимой, я получил истинное понимание того, почему это герцогство ценится превыше всех земель, составляющих Альбермайн. Именно из этих земель происходило настоящее богатство. Лорд мог получить трон силой оружия, но без богатства его никогда не удержать. Томас был королём, но ещё и герцогом Альбериса, и потому уступал только Ковенанту по богатству своих владений. Осознав это, я задумался о полной глупости провальных стремлений Самозванца. В конечном счёте, как мог любой узурпатор надеяться превозмочь такие богатства?

— Ты снова выглядишь очень задумчивым, — заметила Эйн, глядя на меня со спины своего пони. Мы, как обычно, ехали перед колонной. Впереди по дороге растянулась Верховая Гвардия, для защиты от угроз. В королевских владениях мы не ожидали неприятностей, но это было хорошей тренировкой. А ещё каждый день какой-нибудь фанатичный идиот так и норовил броситься к ногам Помазанной Леди, и лучше было преградить ему путь, прежде чем он сможет её побеспокоить. Наименее безумным позволялось остаться до вечера и послушать проповедь Эвадины, а некоторым даже выпадала честь на краткий миг оказаться рядом с ней. Наутро их отсылали своей дорогой, поскольку она выпустила строгое распоряжение, что теперь дальнейший набор в роту прекращён.

— Давно такого не было, — добавила Эйн, шутливо прищурившись. — Голова получше?

— Немного, — ответил я. На самом деле, медицинское снадобье, которое мне передал королевский лекарь с кислым лицом, действовало намного эффективнее, чем Делриково.

— Две капли в чистую кипячёную воду по утрам, — сказал он, сунув бутылочку мне в руки. — Две перед сном. Не пить спиртное после приёма, а то можешь никогда не проснуться.

Судя по сдерживаемому презрению на лице, этот человек, видимо, считал лечение керлов ниже своего достоинства. И то, что он не мог отказаться от этой задачи, многое говорило о власти принцессы Леаноры. И всё же, он явно знал своё дело, и много времени изучал шишки, усеивавшие мой череп, задавая краткие, но точные вопросы о моих симптомах.

— Череп, очевидно, проломлен одним или двумя сильными ударами, — сказал он. — Нередкое повреждение среди рыцарей и солдат. Кости зажили, но в процессе образовали выступы снаружи и внутри черепа, отсюда и боли. Они будут с тобой до конца твоих дней. С годами боль будет усиливаться, и может даже тебя убить. Это одна из многих причин, по которым вокруг так мало старых рыцарей. — Он просто излагал факты и, судя по тону, не испытывал никакого сочувствия. Мне бы разозлиться, но я вдруг почувствовал признательность за этот честный вердикт без прикрас.

— Значит мне понадобится больше этого, — сказал я, поднимая бутылочку.

— Понадобится. — Он передал мне маленький кусочек сложенного пергамента. — здесь перечислены ингредиенты, а смешать их может любой приличный лекарь или аптекарь.

— А может ли какое-либо… хирургическое вмешательство это излечить? — спросил я, когда он начал складывать свои инструменты. — Я читал о подобном…

— Хирурги — сплошь мясники и шарлатаны, — чопорно ответил он. — В твоём случае их лучше избегать, если только не хочешь провести остаток лет мямлящим дурачком. Мозги плохо реагируют, когда их тыкают или царапают. Предлагаю приспособиться к обстоятельствам и постараться в этой беде сохранить, что можно. — Он взял свой рюкзак и направился к двери моей комнаты, встал около неё и неохотно проговорил: — Если боль станет непереносимой, то пять капель принесут безболезненный конец. Всего хорошего.

Той ночью мы встали лагерем на возвышенности посреди первой за несколько дней полосы леса. Хотя она была не больше нескольких акров, вид деревьев неожиданно вызвал ностальгию по Шейвинским лесам, которая становилась только острее от того, что нас ждало впереди. Лоскуты полей там выглядели более беспорядочно, живых изгородей было меньше, и взгляду открывалась череда широких безликих равнин.

— Привыкай, — посоветовал Уилхем, печально разглядывая знакомый ему ландшафт. — По большей части южные земли — это заросшие кустарником равнины, иногда горы или скалистые долины. Радуйся, что идём не летом, а то днями напролёт задыхались бы от пыли.

Закончив помогать Уилхему с тренировкой Верховой роты и проверив записи Эйн в журнале, я устроился у костра и продолжил изучать «Путешествия по Пустошам» Улфина. На мой взгляд, сочинял опозоренный писарь грубо, но занимательно, а его описания получились милосердно короткими и не слишком вычурными. А ещё он отличался освежающей честностью, особенно в части своих недостатков. Описание его позора и изгнания из Куравеля изобиловало намёками на слабость к шлюхам, игральным костям и интоксикантам, и, похоже, всё это не вызывало у него ни малейшего чувства вины или стыда. Впрочем, это явно был труд пожилой души, поскольку его пронизывал мрачный тон старика, который о многом жалеет. Улфин подробно описывал свои многочисленные долги, и личные, и финансовые, которые тяготили его в последние годы. Однако я с удивлением узнал, что сильнее всего он сожалел о том, что никогда не сможет вернуться в Каэритские Пустоши.

«Там такая красота», писал он. «Так чудесно. Всё, что мне рассказывали о каэритах, оказалось ложью, а правду, которую я хотел о них донести, встречали пренебрежительно или равнодушно. Мы называем их земли Пустошами, и в этом есть правда, ибо когда-то они были великими, и всё это давно обратилось в руины. Но там они построили нечто новое, ещё лучше, и созданное из сердца и души, а не только из камня».

— Что это? — спросила Эйн, выходя с Эймондом из мрака. Бывший послушник опустил голову в ответ на мой суровый взгляд, быстро дошёл до своей постели и занялся чисткой снаряжения. — Кто такой Улфин? — настаивала Эйн, усаживаясь на своё одеяло, после чего скрестила ноги и уставилась на корешок книги.

— Похоже, он был довольно проницательным человеком, — ответил я. — И эту проницательность, видимо, по большей части игнорировали.

— Можно я почитаю, когда ты закончишь? — Аппетит Эйн к чтению значительно усилился, когда умение укоренилось в мозгах, и стал таким же неутолимым, как её страсть к песням. Вечерами она обыскивала лагерь и пыталась обменять на книги те немногие монеты или безделушки, что у неё имелись — обычно безуспешно, поскольку читатели в наших рядах встречались редко. В отсутствие альтернатив получше она принялась изучать стопки ротных журналов, раздражающе радуясь всякий раз, как находила мои редкие ошибки в подсчётах.

— Если хочешь, — сказал я и нахмурился, поскольку пульсирующая боль принялась за свою еженощную пытку, и слова перед глазами начали расплываться. Вздохнув, я отложил книгу и потянулся к бутылочке с лекарством.

— Ты слишком много этого принимаешь, — сказала Эйн, неодобрительно посмотрев на меня. — Уилхем то же самое сказал Леди.

Я посмотрел на Уилхема, который чистил ножны меча тряпкой, старательно избегая встречаться со мной взглядом.

— Так и сказал?

— Да. — Эйн наклонила голову и посмотрела на меня поверх носа, что я расценил как попытку скопировать властность Эвадины. — Ты должен выбросить это и следовать примеру мучеников. Уж они-то знали цену страданиям.

— А я знаю цену приличному сну по ночам. — Я показательно отхлебнул из бутылочки, заткнул её пробкой и убрал в карман штанов. Когда какая-то идея укоренялась в голове Эйн, её сложно было оттуда убрать, и я бы не поручился, что она не попробует украсть лекарство, пока я сплю.

— Сегодня она говорила о страдании, — ещё настойчивее продолжала Эйн, когда я улёгся, повернулся на бок и натянул одеяло на голову. — Ты бы и сам знал, если бы пришёл послушать.

Желание рявкнуть на неё, чтобы она умолкла, быстро разгорелось, а потом стихло в моей груди. Я решил, что это эффекты лекарства, поскольку его способность снимать боль так же неизменно успокаивала и мой гнев.

— Что она говорила? — спросил я.

Последовало короткое молчание, а значит, она насупилась. Это снова мне напомнило, что я разговариваю с девушкой, которая во многих отношениях тяготеет к детству.

— Сказала, что оно неизбежно, — пробормотала наконец Эйн. — Что никакая жизнь не может быть прожита без страдания, и потому мы должны встречать его, как учителя.

— Мудрые и ценные слова, как всегда. — Пока я говорил, мой голос стих до шёпота, поскольку, как только лекарство начинало действовать, всегда быстро накатывал сон.

— Моим учителем была мать. Она многому меня научила…

Одним из преимуществ снадобья королевского лекаря оказалась способность защитить дремлющий разум от снов, во всяком случае, по большей части. На мою беду той ночью снадобью это не удалось, и уж конечно меня поджидал Эрчел.

— Где ты был? — спросил он без особого интереса, сидя на краю колодца в подземелье. Немного оглядевшись, я понял, что узнаю́ это место.

— Ты помнишь, — пробормотал Эрчел, бросив камень в колодец. — Хотя, как я припоминаю, тебе никогда не хватало смелости подходить так близко.

— Тебе тоже, — крикнул я в ответ. Воспоминания об этом месте вызвали детскую враждебность, поскольку это был один из наших мальчишеских страхов. — Я предлагал тебе целый шек, и ты всё равно не заглянул в колодец, — добавил я, разглядывая многочисленные тени подземелья. Оно несколько отличалось от моих воспоминаний — потолок ниже, и колодец шире, а его глубины скрыты под завесой непроницаемого мрака.

— Призраки Жуткого Схрона не любят, когда их беспокоят, — с ухмылкой напомнил мне Эрчел. — Так нам говорили, помнишь? Но мы же не могли держаться отсюда подальше, да? Какие же дети извращённые существа.

Жуткий Схрон представлял собой старые развалины в северо-восточной части Шейвинского леса, разрушенные много лет назад в какой-то забытой войне аристократов. Когда банда Декина оказывалась в этих краях, щенков неизбежно тянуло в это место, поскольку их манила ужасная, но неодолимая возможность мельком увидеть одного из призраков, которые, по слухам, до сих пор населяли это место, особенно колодец. Моя колкость была правдивой, поскольку Эрчел слишком боялся заглянуть туда, когда мы тут бывали. А теперь же он спокойно тянулся недрогнувшей рукой в тёмное отверстие.

— У них нынче появилась компания, — сказал он, размахивая рукой над чернотой, — у тех старых призраков. — Он закряхтел и вывернул кость, вырванную, судя по длине, из бедра. — Кузина Рейчил, — сказал он, поворачивая кость туда-сюда, словно обладал способностью опознать свисавшие с неё хрящи и сухожилия. — Никогда мне не нравилась. Мучила меня, когда мы были маленькими. Как-то раз я показал ей свой хуй, так она рассмеялась и с тех пор называла меня «Болт с напёрсток». — С этими словами он швырнул кость обратно в колодец. — Надо было самому убить эту суку.

Он повернулся ко мне, и меня поразило, как изменилось его лицо. В прошлый раз он был раздутой, искажённой версией живого себя, а теперь выглядел более по-человечески, но всё же несомненно мёртвым. Его кожа обвисла, посерела и вокруг глаз потемнела почти до черноты. А ещё на его губах не осталось и следа ухмылки, только изгиб насмешки, как у человека, который терпит неприятную компанию.

— Лорайн утопила там трупы, — сказал он, дёрнув рукой в сторону колодца. Тут я заметил, что его ногти стали зеленовато-жёлтыми и торчали из отступающей плоти на пальцах, словно чахлые, корявые колючки. — Понимаешь, Элвин, всё случилось на расстоянии броска камня отсюда. Там она и перерезала моих родных.

— Или исполнила приговор, которого они заслуживали. — Я улыбнулся в ответ на его суровый взгляд. — Всё зависит от того, как на это посмотреть.

— Знаешь, она не разбиралась. Банда ублюдков её мужа поубивала всех, до кого у них только руки дотянулись, даже тех, кто не принимал участия в том, что случилось на Моховой Мельнице.

— Но только не тебя.

Ярость стёрлась с мёртвого лица Эрчела, и он снова посмотрел на колодец.

— Хватило ума упасть и не шевелиться. А потом повезло, что меня завалили мои мёртвые кузены. И я лежал, пока продолжалась резня. Чувствовал вкус их крови, Элвин. Кровь моих родных… — Некоторое время он грустно молчал, созерцая пустоту глубин колодца.

Молчание всё тянулось, и я огляделся, увидев, что тени между колоннами подземелья намного темнее естественных, словно они — барьер между нами и какой-то огромной пустотой за ними.

— За этим ничего нет, — печально хмыкнул Эрчел. — Оно время от времени меняется. То, что было, то что будет, но всегда это сцена смерти, из которой мне не убежать. Теперь это мой мир. Вот к чему она меня приковала.

— Она? — Я бросился было к нему, но остановился из-за неприятной вони из колодца.

Эрчел перевёл на меня взгляд, и на его губах заиграла понимающая улыбка.

— Цепарь был не единственный, кто проклят слышать голоса мёртвых. — Увидев испуганно-озадаченное выражение на моём лице, он разразился хохотом. — Элвин, ты и правда думаешь, что просто видишь меня во сне?

Мой страх нарастал, подпитываемый тошнотворным ощущением понимания. Эти ночные визиты всегда казались слишком реальными, слишком детальными, и Эрчел, которого я в них встречал, был куда проницательнее после смерти, чем тот, которого я знал при жизни.

— Кто та она, о которой ты говорил?

Смех Эрчела оборвался презрительным фырканьем.

— Ты знаешь, кто, — ответил он, покачав головой. — А насчёт того, кто я — ну, дураку нужна сторожевая собака, если он хочет пережить свою дурость.

Я промчался последний разделявший нас ярд, выбросив руку, чтобы схватить его за горло, но, разумеется, безуспешно. Мои пальцы пролетели сквозь него, и по руке поднялся ледяной холод, морозная хватка которого оказалась такой сильной, что мне пришлось, передёрнувшись, замереть.

— Просыпайся, тупой ублюдок, — приказал Эрчел. — Тут кто-то хочет тебя убить.

Я резко проснулся, но холод остался — пар от дыхания поднимался в воздух. Рука потянулась к мечу на боку. Я повернулся и, низко пригнувшись, осматривал окружающий мрак в поисках угроз. Сердце бешено колотилось. Я ничего не увидел, только в ярде справа от меня довольная Эйн дремала, свернувшись по своему обыкновению. Уилхем тоже спокойно спал по другую сторону от нашего погасшего костра.

«Просто ложь, рассказанная мне во сне», подумал я. Однако не отпускал меч и пытался успокоить биение в груди, осматривая лагерь. Мой взгляд скользнул по завёрнутому в одеяло Эймонду, а потом по другим членам Верховой Гвардии, и наконец остановился на единственном, кто не лежал. Каменщик сидел во втором дозоре, закутавшись в плащ и опираясь плечом на шишковатый ствол старого дуба, а над спиной торчала рукоять меча. Вообще-то ему надо было стоять, но мало кто из часовых мог не присесть хоть ненадолго между обходами границ лагеря. Я уже отвёл было от него взгляд, но замер и нахмурился, заметив, что от Каменщика не поднимается никакого пара. Ни намёка на дыхание. Быстрые взгляды по сторонам ничего не выявили, тени между деревьями оставались такими же пустыми и безымянными, как и всегда. «Искусные, кем бы они ни были», мрачно восхитился я про себя. «Ничего хорошего это не сулит».

Выскользнув из-под одеяла, я подполз к Эйн. Я был не настолько глуп, чтобы рисковать рукой, и потому потыкал ей в плечо кончиком ножен, сначала тихонько, а потом сильнее. Как и ожидалось, её нож мелькнул в тот же миг, как она проснулась, на пустом лице широко раскрылись глаза.

— Это я! — прошипел я ей, уставившись в её пустые глаза, пока в них не засветился разум.

— Чего… — начала она, раздражённо нахмурившись, как человек, вырванный из сна.

— Тс-с! — Я дёрнул головой в сторону неподвижного бездыханного силуэта Каменщика. — Беда. Подними Уилхема и Эймонда. Держись пониже и не шуми.

Эйн зыркнула на Каменщика, а потом снова на меня, и гримаса недовольства пропала с её лица. Кивнув, она слезла с постели и поползла в сторону Уилхема.

Я пригнулся и медленно двинулся в сторону ближайшего дерева, осматривая мрак в поисках угрозы, уже, как я знал, близкой, но ещё невидимой. Очень хотелось подойти к Каменщику и проверить, действительно ли он мёртв, но инстинкт разбойника не дал мне совершить такую глупость. В юности я видел, как стражников заманивали на смерть их павшие товарищи. Так что я, шаря глазами по лагерю, выискивал что угодно неуместное, но видел только спящих солдат и тонкие серые струйки дыма от угасающих костров.

Я почти пропустил предупреждение, благодаря перепуганному воплю Эймонда, которого Эйн ткнула, чтобы разбудить. Звук она быстро приглушила своей рукой, и мои уши как раз вовремя засекли хруст ветки над головой. На ветру трещат все ветки, но лапы старого тиса, под которым я пригнулся, стали бы издавать звуки только в бурю или под тяжестью чего-то крупного. Оттолкнувшись от ствола, я услышал, как что-то быстрое и узкое просвистело вблизи от моей головы. Мой меч вылетел из ножен со скоростью, порождённой инстинктом и многочасовыми тренировками, и клинок мелькнул вверх, попав в тёмную фигуру, падавшую с веток. Я почувствовал, как глубоко он вошёл, а потом ощутил жаркий поток пролитой крови на своих руках и предплечьях, и, наконец, с глухим стуком упало тело. Я взглянул на стройную фигуру в пепельно-чёрном хлопке, которая дёргалась, по-прежнему сжимая длинный нож. Перепуганные, полные муки глаза смотрели на меня из-под простой деревянной маски. В такие моменты вид смерти легко может заворожить, и менее опытного человека мрачное созерцание способно обречь на гибель.

Я оторвал взгляд от трупа, снова быстро пригнулся, и тут же над моей головой вжикнул быстрый шершень. С жёстким звуком металл вонзился в дерево, и я увидел арбалетный болт, дрожавший в стволе тиса. Крутанувшись, я заметил в дюжине шагов арбалетчика, частично скрытого тонкой сосенкой. Его руки быстро и точно перезаряжали оружие. Этот был меньше обычных арбалетов, такой легко спустить одной рукой, и намного быстрее перезаряжать. Я с криком бросился к убийце, не видя уже необходимости в тишине. Расстояние я преодолел быстро — скорости ногам придал страх, самый сильный стимулятор. Но всё же арбалетчик успел взвести тетиву и поставить болт раньше, чем я преодолел последний ярд. К счастью, он не заметил Эйн, двигавшуюся сзади, пока я нападал спереди.

Она с кошачьим визгом набросилась на убийцу, нож быстрыми ударами поднимался и опускался, часто вонзаясь в шею и плечо, кровь хлестала потоками. Видимо, Эйн одним из первых ударов попала в вену, поскольку арбалетчик рухнул почти сразу. Её это не остановило, и она продолжала колоть труп, хотя тот уже и не двигался, а я не собирался вмешиваться в это безумие.

— Рота, подъём! — крикнул я как можно громче, и голос громким эхо пронёсся по лесу. — На нас напали! Охраняйте Леди!

Первыми отозвались пикеты, подхватив крик тревоги, и стали пинками будить своих товарищей. За какие-то секунды поднялась уже вся рота. Новые звуки потасовки справа от меня привлекли взгляд к Уилхему, который отбивал удар убийцы, вооружённого каким-то фальшионом с коротким клинком. Зазвенела сталь от удара меча Уилхема по клинку убийцы — он отбил фальшион в сторону, открыв противника для бокового удара поперёк груди. Меч пробил плоть, разрубил рёбра, и убийца свалился, хрипло выдохнув ещё пару раз облако красных брызг.

За Уилхемом я разглядел Эймонда, катавшегося по земле в отчаянной борьбе с очередной фигурой в чёрном. Послушник неустрашимо рвал и кусал противника, хотя ясно было, что навыками тот его превосходит. Врезав Эймонду по носу головой, он прижал его, держа рукой за горло, и отодвинулся с поднятым кинжалом, чтобы закончить дело. Снова мелькнул меч Уилхема, кинжал с рукой укатились во мрак, и убийца, извиваясь, свалился на землю, разбрызгивая кровь из обрубка запястья.

— Живым! — крикнул я, мчась к ним. — Оставьте гада живым!

Уилхем быстро наступил на запястье убийцы, удерживая его и останавливая поток крови.

— Хватай вторую руку! — бросил он Эймонду. Послушник, разинув рот, секунду смотрел на него, а потом бросился исполнять, но этого промедления как раз хватило. Выхватив с пояса кинжал поменьше, убийца вонзил его себе в шею. Я решил, что на лезвии наверняка был яд, поскольку этот человек умер к тому времени, как я до него добрался.

— Бля! — выругался я, с досады пнув мертвеца в бок, о чём тут же пожалел, потому как забыл, что на мне нет сапог. Пальцы ноги врезались во что-то твёрдое и неподдающееся, и я снова выругался и запрыгал, яростно изрыгая проклятия.

— Соверены, — ухмыльнулся Уилхем, обшарив одежду трупа и достав кошелёк. Содержимое — серебряные монеты — он высыпал на неподвижную грудь владельца. — Соверены Короны, — акцентировал Уилхем, тыкая пальцем в богатство.

Я осмотрелся, увидев, что по всему лагерю среди деревьев теперь горели факелы, всюду разносились крики от бегавших туда-сюда солдат, свет мерцал на дюжинах обнажённых клинков. Однако не доносилось звуков битвы.

— Лучше проверить её, — буркнул я Уилхему, ковыляя в сторону своей постели. — Я догоню, как только натяну ёбаные сапоги.

— Кто-нибудь опознал этого подонка? — Вопрос Суэйна относился ко всем присутствующим, но смотрел он в основном на меня. Тела убийц лежали в ряд, маски сняты, вещи тщательно обысканы. Одна женщина и три мужчины, и каждый с толстым кошельком серебряных соверенов короны. Восходящее солнце придало золотистый оттенок покрытым инеем деревьям, но никак не скрывало серо-белую бледность каждого обмякшего, пустого лица.

— Я не знаком со всеми головорезами Альбермайна, — сказал я Суэйну. На самом деле я тщательно изучил каждое лицо в надежде вызвать воспоминания, но безрезультатно. У всех имелось немало шрамов, а у пары — татуировки из моряцкого прошлого, но ничего, ясно указывающего на имя, связи или происхождение. В дополнение к несчастному Каменщику квартет убийц зарезал ещё троих часовых, прежде чем моё удачное пробуждение их остановило.

«Удачное?» насмешливо спросил внутренний голос, вызвав воспоминания об обмякшем обиженном лице Эрчела. «Просыпайся… Тут кто-то хочет тебя убить».

— Кажется, вот эта — дульсианка, — сказал Суэйн, ткнув ногой женское тело. — Бронзовая от солнца кожа, и то, как она заплетает волосы в косы, говорит о том, что она с Дульсианского побережья, и только там я видел подобное оружие. — Он протянул руку к арбалету, который держала Эйн, но замер, когда она крепко его сжала и отступила назад.

— Он мой, — сказала она. — Я его завоевала.

— Военный трофей, капитан, — сказал я Суэйну, и он мудро не стал наседать.

— Миледи, четверых безымянных убийц послали убить вас, — сказал он, повернувшись к Эвадине. — И заплатили им за это серебряными соверенами короны. Вот и всё, что мы знаем наверняка.

Эвадина разглядывала трупы, сильно нахмурившись и сцепив руки за спиной, как часто бывало, когда она целиком погружалась в размышления. Наконец она посмотрела на меня, подняв одну бровь.

— Всё организовано топорно, — сказал я, зная, что озвучиваю вывод, к которому она, вероятно, уже пришла сама. — А король и его сестра не такие.

— Значит, соверены для отвода глаз? — спросил Уилхем. — И нужны только чтобы свалить вину?

— А зачем ещё их таскать с собой? — сказал я. — Так поступил бы только неопытный головорез, если только им не было это приказано.

— Значит, они ожидали, что потерпят поражение.

— Или потеряют по меньшей мере одного человека. — Я пожал плечами. — Но мы должны понимать, что их намерения были серьёзными, а монеты — всего лишь страховка от неудачи. Кто-то не хочет, чтобы Помазанная Леди вела эту роту в Алундию. И поэтому, на мой взгляд, список подозреваемых весьма велик.

— И уж точно его возглавляет герцог Оберхарт, — сказал Уилхем. — К этому времени он наверняка знает, что мы идём, и я ещё не слышал, чтобы кто-либо обвинял его в излишнем уме. Вот этот план … — он дёрнул подбородком в сторону тел, — сочинил заносчивый дурак, который считает себя хитрецом.

Эвадина ещё немного молча раздумывала, а потом посмотрела на Суэйна.

— Солдаты, которых мы потеряли. У них есть семьи?

— Мне придётся выяснить, миледи, — ответил Суэйн.

— Жена Каменщика умерла много лет назад, — сказал Уилхем. — Но у него осталась дочь в северном Альберисе. Хотя, её придётся поискать.

— Половина соверенов в своё время пойдёт ей и другим семьям убитых, кого сможем отыскать, — сказала Эвадина. — Деньги будем хранить, пока не найдём их. Остальное пойдёт в казну роты. Приятно будет в кои-то веки заплатить за продовольствие. Предайте мёртвых земле, и перед дневным маршем я произнесу речь.

Она спокойно и настойчиво посмотрела на каждого из нас, пока говорила:

— Я не настолько глупа, чтобы думать, будто все наши враги побеждены, и совершенно ясно, что теперь нам надо проявлять огромную осторожность. А осторожность предполагает как осмотрительность, так и бдительность. Поэтому об этом никому ни слова. Убедитесь, что все под вашим началом это понимают. И, по велению Помазанной Леди, ничего этого не было.

— Не совсем армия, — сказал Уилхем, прикрывая глаза от низкого зимнего солнца, чтобы посмотреть на силы, собравшиеся на противоположном берегу. — Но это и не совсем не армия. Если можно так сказать.

— Нельзя, — заверил я его.

Рота Ковенанта прибыла к броду через реку Кроухол поздним утром на восемнадцатый день похода. На дальнем берегу мелкого, но бурного потока выстроилось, по моим подсчётам, около двух сотен верховых рыцарей и воинов, и почти тысяча пехотинцев. Судя по многочисленным отблескам солнечного света от их рядов, я решил, что это хорошо вооружённая пехота в неплохих доспехах, наверняка усиленная большим количеством арбалетчиков, а не подневольные керлы. Короче говоря, такое не хочется увидеть, когда собираешься переходить реку вброд.

— Вряд ли они поставили бы такой прекрасный шатёр, если бы их намерения были враждебными, — сказала Эвадина, указывая на большое парусиновое сооружение в центре их рядов. На высоком шесте, поднимавшемся из конической крыши шатра, развевалось знамя: чёрный медведь на задних лапах на небесно-голубом фоне.

— Знамя герцога Алундии, — сказал Уилхем. — И я не вижу поблизости никакого флага перемирия.

— Перемирие означало бы, что мы уже на войне. — Эвадина покрепче взялась за уздечку, отчего Улстан — её высокий гнедой скакун — заёрзал от предвкушения. — А мы не на войне. Посмотрим, что скажут встречающие. Мастер Писарь, вы составите мне компанию. Сержант Дорнмал, расставьте Верховую Гвардию как можно аккуратнее, но пускай остаются на месте. Скажите капитану Суэйну выстроить роту по-парадному, никаких военных построений.

Уилхем с явной неохотой бросил полный сомнений взгляд на Алундийские шеренги.

— Эви, герцог не славится своим радушием, — сказал он. — По крайней мере, дай мне взять гвардейцев за…

— Не будет никакого сражения, Уилхем, — оборвала она, ударом пяток пустив скакуна вперёд. — День просто слишком хорош для крови.

Она последний раз ободряюще улыбнулась ему и пришпорила Улстана, который понёсся по воде, взбивая белую пену. Пересекая реку вброд, Эвадина производила сильное впечатление: спина прямая, чёрные волосы струились, в брызгах воды играла радуга от солнца, блестевшего на её доспехах. И уж конечно я производил куда меньше впечатления, поскольку Уилхем не счёл нужным научить меня, как переезжать бурную реку вброд на лошади. К тому же Ярику не хватало благородства и твёрдой поступи, присущих Улстану, и в воде он пыхтел и так сильно спотыкался, что я несколько раз едва не свалился в поток. Поэтому, к тому времени, как Ярик с трудом вылез из воды, Эвадина уже остановила Улстана на дальнем берегу и начала беседу со спешившимся алундийским рыцарем.

— … это здесь обычное дело, миледи, — говорил рыцарь, когда я остановил Ярика в нескольких шагах от Эвадины. — Приезжие аристократы представляются герцогу или герцогине, а не наоборот.

Рыцарь говорил суровыми рублеными фразами, как человек, стремившийся выглядеть любезным, чего на самом деле не чувствовал. Это был отлично сложенный мужчина в прекрасных доспехах. Его кираса и наручи были отделаны серебром, а узор на пластинах складывался в мотив, напоминающий медведя, который украшал знамя, развевающееся над нашими головами. Он держал шлем у бока, как я понял, чтобы приветствие показалось менее враждебным, хотя сердитое выражение на его лице под чёрной бородой говорило совсем о другом. Во время своей речи он перевёл взгляд с Эвадины на меня, вмиг тщательно рассмотрел, и вернулся к своему главному объекту.

— И потому весьма удачно, — продолжал он, указывая на прекрасный шатёр за спиной, — что герцогиня Селина любезно проехала так далеко, предоставив вам возможность осуществить это без утомительного путешествия до самого Хайсала.

— Действительно, это очень удачно и любезно, лорд Рулгарт, — приветливо ответила Эвадина, наклонив голову. — Как я понимаю, сам герцог занят где-то в другом месте?

— У моего брата много забот. Уверен, вы это прекрасно понимаете. — Рулгарт улыбнулся шире, но глаза его посуровели. Он снова указал на шатёр, на этот раз настойчивее. — Позвольте сопроводить вас к герцогине, миледи.

— Разумеется, милорд. — Эвадина спешилась и кивнула мне, чтобы я последовал её примеру. — Позвольте так же представить вам мастера Элвина Писаря. Он везёт послания короля касательно нашей миссии.

Глаза рыцаря снова остановились на мне, всего на миг.

— Да, я о нём слышал, — сказал он и с поклоном посторонился: — Пойдёмте?

Внутри шатёр был устлан бархатом и завален многочисленными подушками, а воздух согревала жаровня с пылающими углями. А ещё там царил хаос из пятерых маленьких ребятишек и ещё большего числа щенков волкодавов. В воздухе стояли хохот и тявканье, карапузы и щенки скакали среди подушек, а посреди этого побоища спокойно стояла стройная женщина со светлыми волосами в синих и белых шелках. Светлая и вроде бы искренняя улыбка расплылась на её лице при виде Эвадины, и она вышла вперёд, протягивая руки.

— Миледи, — сказала она, сжав ладони Эвадины, а потом заключила её в объятья. Она была ниже Эвадины, и её руки не сомкнулись на кирасе Помазанной Леди. — Как чудесно снова вас видеть. — Изучая открытое, счастливое лицо женщины, я решил, что если она и притворяется, то способности этой женщины к актёрской игре посрамили бы и Лорайн.

— Герцогиня, — начала Эвадина, опускаясь на одно колено, но блондинка тут же махнула рукой.

— Не занимайтесь ерундой, — сказала она. — И называйте меня Селина, как называли при дворе. Если только вы не позабыли старую приятельницу по играм.

— Конечно не забыла. — На губах Эвадины появилась улыбка, отражавшая некую теплоту, хотя в её глазах осталась похвальная осторожность. — Мы привезли королевские послания… — продолжала она, показывая на меня.

— О, не сомневаюсь. — Герцогиня Селина закатила глаза. — Всё это может подождать. Пойдёмте! — Она снова взяла Эвадину за руку, затаскивая её в вихрь собак и детей. — Пора вам познакомиться с моими любимыми.

Выяснилось, что герцогиня склонна рожать по нескольку детей за раз: мальчики были тройняшками, а две девочки постарше — двойняшками. У всех были одинаковые золотистые локоны и светлые голубые глаза, как у матери. Они устроили большую суматоху вокруг Эвадины, которую герцогиня потребовала называть «тётей». Девочек особенно очаровали её волосы, и они всё водили маленькими пальчиками по тёмным прядям, а тройняшки изучали её доспехи, зачарованно тыкая разные пластины.

— Не золото, — заметил один из мальчиков. — На папиных доспехах есть золотые кусочки. А на дядиных только серебро. — Он показал язык лорду Рулгарту. Рыцарь в ответ наклонил голову, скорчив гримасу притворной ярости, и парень радостно заскулил от ужаса. Всё это время мы с Рулгартом терпеливо стояли, хотя нас то и дело прерывали детёныши — как человеческие, так и собачьи.

— Лютчер, прекрати, — сказала одна из девочек, оттаскивая щенка волкодава, который как раз поднял ногу над моим сапогом. — Лютчер, озорник. — Она серьёзно посмотрела на меня снизу-вверх. — Он мой, — сказала она. — Мама велела, чтобы я дала ему имя и заботилась о нём. В твоём замке есть волкодавы?

— У меня нет замка, миледи, — сказал я, опускаясь на корточки, чтобы посмотреть ей в глаза. — И собак, которые могли бы в нём жить, тоже. Хотя волкодавы несколько раз за мной гонялись. — Я провёл рукой по шкуре Лютчера, и щенок в ответ принялся грызть маленькими зубками мои пальцы. — Со временем он вырастет очень большим.

Девочка озадаченно наморщила лоб.

— А почему они за тобой гонялись?

— Потому что он разбойник, Дюсинда, — сказал лорд Рулгарт, подойдя поближе, и погладил ладонью в латной перчатке девочку по голове, хотя глаз не отрывал от меня. — Говорят, этот человек виновен во множестве ужасных преступлений. А теперь беги.

Девочка послушно ускакала, а я выпрямился, пытаясь противиться желанию вернуть вызов прямо в лицо алундийцу. Как обычно, безуспешно.

— Милорд, позвольте похвалить вашего мастера по доспехам, — сказал я, кивая на его кирасу. — Нечасто увидишь такую замечательную работу. Как я понимаю, вам пришлось чинить её после Поля Предателей. Ой… — Я умолк и хихикнул, словно извиняясь за оплошность. — Простите мою скудную память. Вас же там не было, не так ли?

К моей досаде моя колкость не попала в цель, а лорд Рулгарт лишь хрипло усмехнулся:

— Нет, — сказал он. — Поохотился вместо этого на кабана. Зато время провёл куда полезнее. По правде говоря, уже несколько лет не бывал на севере. В прошлый раз ездил на Большой Турнир в честь двадцать седьмого дня рождения короля Томаса. По случайности моим соперником в поединке на мечах в тот год был сэр Алтус Левалль. Насколько помню, я его хорошо отделал. — Он оскалился в улыбке и проговорил тихо, но очень отчётливо: — И всё сам.

— Итак, мастер Писарь, у вас есть для меня послания, — крикнула мне герцогиня, дав мне хороший повод убраться от неосторожных соблазнов, которые сулило мне общество лорда Рулгарта.

— Миледи, — сказал я, преодолевая движущийся барьер из щенят и детей, после чего опустился перед ней на колено. На самом деле письма с королевской печатью, которые я привёз, были адресованы её мужу. Однако, как я заключил из согласия Эвадины на эту встречу, не время было настаивать на формальностях.

Герцогиня Селина и Эвадина, усевшись на подушках, пили чай из маленьких чашечек, который слуга принёс в серебряном сосуде. В руке герцогини чашка смотрелась отлично, усиливая впечатление изящной хрупкости, а вот Эвадина представляла собой почти комичное зрелище — закованная в доспехи и с маленькой Дюсиндой, которая довольно свернулась у неё на коленях.

— Замок Уолверн? — спросила герцогиня, просмотрев первое письмо. Я видел на её лице какой-то сдерживаемый интерес, когда она кратко переглянулась с деверем. — Туда вас отправил Томас?

— Да, миледи, — подтвердила Эвадина.

— Тогда, надеюсь, вы прихватили с собой каменщиков. Там всё насквозь продувается ветрами, особенно зимой. — Герцогиня приглушённо усмехнулась и взяла второе письмо. По мере того, как она читала первые строки, весёлость быстро с неё слетала. На этот раз она обменялась с Рулгартом куда более долгим и тяжёлым взглядом. — Леди Эвадина, вы осведомлены о содержании этого письма? — спросила она.

— Королевская переписка не для моих глаз, миледи, — ответила Эвадина. Хотя с виду поведение герцогини почти не изменилось, но в шатре определённо повеяло холодом. Дюсинда заёрзала на коленях Эвадины, игры остальных детей внезапно стихли, и я понял, что они отлично умеют считывать смены настроения своей матери.

— Время уроков, мои дорогие, — сказала герцогиня Селина, хлопнув в ладоши. Послушно появился слуга и вывел детей из шатра вместе с визжащими щенками. Дюсинда, прежде чем унестись вслед за остальными, прижалась к кирасе Эвадины.

— Пока, тётушка, — сказала она и помахала рукой, пока слуга выводил её. — Пока, мастер разбойник…

— Король посылает нам список имён, милорд, — сказала Селина, поднимаясь с подушек, чтобы передать письмо Рулгарту. — Список имён тех алундийцев, которых он требует арестовать и препроводить в замок Уолверн на суд Помазанной Леди.

На севере аристократы умели читать не многим чаще, чем керлы. А здесь, в Алундии, всё, похоже, было иначе, поскольку рыцарь с лёгкостью прочёл королевское письмо, пускай и выглядел при этом всё мрачнее и мрачнее.

— Здесь больше сотни имён, — сказал он. — Многие из них — аристократы с хорошей репутацией или очень важные люди этого герцогства. Король Томас возлагает на них всевозможные злодейства, но я безо всяких сомнений знаю, что в этом списке есть люди, которые ни на кого не поднимали руки.

Теперь настал наш с Эвадиной черёд обменяться многозначительными взглядами. Значит, вот он, кол в ловушке короля Томаса, и она-то оказалась совсем не топорной, так что, выходит, правильно я его оценил. Недостаточно было просто отправить роту Ковенанта через границу, чтобы занять развалины замка. Эвадине поручили миссию, которая наверняка вызовет гнев у самых сильных представителей этих земель, а потенциально может привести к бунту. Жаль, что мне не пришло в голову прочитать раньше королевские послания, ведь не так уж сложно заново запечатать письмо, а то и вовсе сжечь его и написать более подходящую замену. И всё же, такая простая уловка не посетила мои мысли. «Ты слишком много этого принимаешь», сказала Эйн о моём лекарстве, и возможно она была права.

Я увидел, как на лице Эвадины промелькнуло выражение опасения, а потом она встала и очень уверенно заговорила:

— Свою присягу я приносила королю, — сказала она. — Для меня честь, что он в меня верит. У меня есть приказы, которым я обязана следовать, и у вашего мужа — тоже. Сегодня мы говорили о приятном — о детях и о радостях, которые они приносят. О чае, о виноградниках юга, которые производят такой замечательный бренди. Мы не говорили об убийствах, о резне, о жестоких преследованиях, которые претерпевают те, кто исповедует истинную веру. В этом заключается главная забота Короны и Ковенанта, и поэтому я здесь.

— Говорит Воскресшая мученица, — только что не прорычал Рулгарт. — Не воображайте, будто ваша фантастическая чепуха добавит вам здесь новообращённых. В Алундии мёртвые не воскресают…

— Брат! — резко оборвала его герцогиня. Рулгарт проглотил остальные слова, крепко стиснув зубы, и я внимательно отметил, как его ладонь сжалась на рукояти меча.

— Очевидно, — продолжала Селина, не уступая самообладанием Эвадине, — что вы дали нам немало пищи для размышлений, и негоже простой герцогине соглашаться на эти условия. Решать моему мужу. Я же со всей возможной поспешностью доставлю ему эти послания. Вы же вольны отправиться в замок Уолверн и ждать его ответа.

Эвадина была в праве сказать, что подобное разрешение не требуется, поскольку её сюда отправили по королевскому приказу. К счастью, прагматизм вынудил её спокойно ответить с поклоном:

— Буду с нетерпением вскоре ждать послания от герцога с согласием с королевским эдиктом, миледи. Не сомневайтесь, что каждый, кто явится ко мне ради правосудия, получит полноценное слушание, и ни одна невинная душа не понесёт несправедливого наказания. Даю слово, как стремящаяся Ковенанта Мучеников и Воскресшая мученица.

Моя рука сдвинулась к мечу, поскольку Рулгарт содрогнулся и стиснул зубы, сдерживая тираду. И, несомненно, слово «ересь» занимало бы видное место в том, что бы он ни хотел сказать. К счастью, на его перчатку легла успокаивающая ладонь золовки, и этого хватило, чтобы сдержать его ярость.

— Эвадина, — сказала герцогиня, и с сожалением вздохнула. — Здесь не север, — продолжала она после короткой печальной паузы. — Как вы понимаете, Ковенант здесь не главный. Нельзя силой заставить уверовать несогласные души, сколько ни пытайся. Думаете, вы здесь для защиты верующих? Нет, вы здесь потому, что король потребовал в прошлом году удвоить налоги, чтобы расплатиться по долгам из-за войны с Самозванцем. Мой муж отказался, и теперь Томас отправляет вас терзать нас, вам же на беду. Почему вы служите тем, кто собирался вас убить, и сейчас не преминет, если только выпадет подходящая возможность? Умоляю вас, как подругу, возвращайтесь на север, поскольку именно там ваши настоящие враги.

— Мои настоящие враги те, кто преследуют Ковенант, — ответила Эвадина. — Где бы они ни находились. — Она снова поклонилась. — С вашего позволения, герцогиня.

— Что думаешь о лорде Рулгарте?

Она задала свой вопрос, когда мы уже завели лошадей на середину брода и неспешно ехали дальше. Она явно хотела такого совета, который лучше сохранить между нами, а не озвучивать при Уилхеме и Суэйне.

— Определённо заносчивый, — сказал я. — Хвастался, будто победил сэра Алтуса на турнире несколько лет назад.

— Не хвастался. Я там была, и он победил уверенно. — Я нахмурился, чувствуя на себе её взгляд. — Элвин, я хочу, чтобы ты оставил неблагоразумные предубеждения в отношении этого человека. Да, ты натренировался, но ему ты не чета. И в любом случае, мне нужно, чтобы ты превзошёл его умом, а не во владении мечом. Из того, что я поняла от леди Селины, герцог Оберхарт оставляет военные вопросы в руках брата, который, на мой взгляд, далеко не дурак. Если здесь придётся сражаться, то он будет во главе тех, с кем мы встретимся.

— Мы уже выживали при встрече с ловкими командирами. Например, с тем аскарлийским гадом, Груинскардом.

— Выживание — это не победа, а теперь только победа подойдёт Помазанной Леди. — В её тоне я не заметил самолюбования, а всего лишь честную оценку своей миссии. — Мы должны одержать здесь верх, Элвин, каких бы врагов против нас не выставили. Я умею сражаться в битвах, но я повидала немало войн и знаю, что победа в большей части сражений одерживается ещё до первого лязга клинков. Чтобы победить здесь нужен план, и для этого у меня есть ты.

— Суэйн, как солдат, намного лучше, и мне таким никогда не стать. Совсем недавно я был всего лишь разбойником, сбежавшим из Рудников.

— Капитан Суэйн лучший солдат из всех, кого я встречала, и хороший тактик. Но, да благословят его мученики, его разуму не хватает… размаха. К несчастью, после встречи с лордом Рулгартом, я не думаю, что и о нём можно сказать то же самое. У него острый и далеко не ограниченный разум.

Я вспомнил ярость алундийского рыцаря, когда Эвадина назвала себя Воскресшей мученицей, и сейчас понял, что тем самым она расчётливо играла на его убеждениях.

— Фанатичность может испортить любой разум, — сказал я. — Во всяком случае, когда её слишком много в вере человека. — Я вспомнил о своих изысканиях в библиотеке Ковенанта. — Согласно неортодоксальной доктрине, Ковенант достиг состояния совершенства со смертью человека, которого они называют мученик Корбил. Следовательно, на их взгляд новых мучеников быть не может, как воскресших, так и прочих. Рискну предположить, что лорд Рулгарт и иже с ним видят в вас проклятие всему, во что они верят. И, подозреваю, вы об этом уже и так знаете, миледи.

В ответ на мою приподнятую бровь Эвадина чуть улыбнулась.

— Подозревала, — сказала она. — Но не знала. Логично было бы предположить, что он исповедует неортодоксальную веру, но я не знала, что настолько яростно. Быть может, мы могли бы использовать это?

— Быть может. Впрочем, в конечном счёте победа здесь будет зависеть от состояния нашей крепости.

— Клянусь жопами всех мучеников, — отчаянно вздохнул Уилхем, — ну и говнище.

На первый взгляд замок Уолверн представлял собой совершенно безрадостное зрелище. Я мало что знал о тонкостях строительства замков, но поверил Уилхему, что этот архаичен. Он состоял из зигзагообразной внешней стены, грубым прямоугольником охватывавшей дворик с полуразрушенными зданиями, и более высокой внутренней стены. За этим вторым барьером возвышалась коническая насыпь, покрытая высокой травой, а на ней стояла приземистая круглая башня высотой футов в пятьдесят. Мы остановили лошадей возле Эвадины на гребне в четверти мили от замка, и даже с такого расстояния хорошо были видны бреши во внешней стене. В отличие от всех замков, с которыми я раньше сталкивался, возле этого не стояло деревеньки или другого поселения. На самом деле в окрестностях было по большей части пусто, если не считать телег, перевозивших товары по дороге к северным границам. После брода через Кроухол рота миновала несколько деревень, и всюду нас встречали керлы с мрачными лицами, многие из которых не стеснялись плевать на землю, когда мы проходили мимо. Похоже, они жили на процветающей земле — все выглядели сытыми и довольными, кроме случаев, когда встречались с северными нарушителями.

— В Алундии нет керлов, — объяснил Уилхем, когда я обратил внимание на здоровье местных. — Таких, как у нас. Простолюдины платят ренту своему лорду, но не принадлежат ему, и потому могут уйти, если захотят. А ещё, как только заплатили подать, всё оставшееся зерно они могут продать. Фермеры вернее получат с земли всё, что возможно, если смогут получить с этого прибыль.

Было удивительно, как такой засушливый по слухам регион удаётся настолько обильно возделывать. Мы проходили многие мили холмов, на которых террасами раскинулись виноградники и фруктовые деревья — сейчас, зимой, на ветках не было листьев, но с приходом весны они наверняка расцветут. Впрочем, по мере приближения к замку Уолверн плодородие сменялось каменистыми крутыми холмами, лишёнными растительности.

— Построили плюху посреди земли, которая не производит ничего, чтобы её поддерживать, — фыркнул Уилхем, плотнее закутываясь в плащ и грустно глядя на замок. — И это ещё одна причина, по которой его постоянно захватывали.

— Благодаря мастеру Писарю, — сказала Эвадина, — провизии роте хватит на всю зиму.

Мы действительно пересекали Алундию с длинным обозом телег, нагруженных солониной, зерном и консервами. Эти богатства стали результатом разнообразных сделок с торговцами на пути на юг. Я осторожно отыскивал набожных людей с репутацией искренней приверженности Ковенанту, которые могли сделать безвозмездные пожертвования на священную миссию Помазанной Леди. Для этого приходилось убеждать Эвадину лично читать проповеди и благословлять многочисленные дома, фермы и мельницы, и она переносила это с похвальным терпением. Впрочем, дальше вера не распространялась, и даже самые набожные торговцы никогда бы добровольно не опустошили свои кошельки. Чтобы собрать достаточно товаров, которых хватило бы роте на несколько месяцев, потребовалось немало помахать Королевским Предписанием, и в дополнение разумно углубиться в наши запасы недавно полученных соверенов. Так же наполнять телеги помогла клятва Помазанной Леди, что все долги будут оплачены до следующего лета. Несмотря на всё это, мне не нравилась перспектива сидеть в этом месте — на конце настолько длинной и хрупкой линии снабжения и, что ещё важнее, подкреплений.

— Народ при каждом удобном случае растаскивает обработанный камень, — объяснял Эстрик, ветеран из Кордвайна. Он редко страдал многословностью, но ему было что сказать, когда речь заходила о замках. При ближайшем рассмотрении это место производило ещё более тягостное впечатление — бреши во внешней стене оказались широкими, а на земле не валялось обломков, которые легко можно было бы использовать для починки. — Надо было повнимательнее посмотреть на дома, мимо которых недавно проходили, наверняка в тех стенах нашлось бы немало кирпичей не по размеру. А судя по тому, как тут чисто на земле, они увезли всё полезное уже много лет назад.

— Получается, ты знаком с работой каменщика, рядовой Эстрик? — спросил его Уилхем.

— Немного, милорд. — Эстрик из въевшегося раболепия хотел было отбить костяшками по лбу, но потом сам себя одёрнул. По всей видимости, некоторые привычки не могла нарушить даже солдатская жизнь. — То есть, сержант. — Он закашлялся, а потом заговорил снова: — Мой отец был каменщиком. Строил замки по Кордвайну и Альтьене, да. Если б не погиб во время Герцогских войн, то научил бы меня всему.

— Это можно починить? — спросил я его, указывая на бреши.

— Всё, что упало, можно заново отстроить, мастер Писарь. — Эстрик хмуро посмотрел на стены, и на его простом лице появилось выражение сомнения. — Вопрос только в камне и в рабочих руках. Конечно, в этих холмах камня полно, вот только обтесать его и доставить сюда будет нелегко. Я бы предложил залатать эти дыры деревом, хотя и его в окрестностях маловато. — Он ещё немного подумал, постукивая шишковатыми пальцами по изрезанному шрамами подбородку. — Наверно, можно попробовать укоротить.

— Укоротить? — спросил Уилхем.

— Взять камень с верха стены, — ответил Эстрик. — И им залатать бреши. Это значит, что внешняя стена уже не будет таким же барьером, но, пережив пару осад, могу сказать, что хоть какая-то стена лучше, чем никакой.

Только одно вызвало одобрение Эстрика — глубокий ров вокруг внешней стены.

— Умно́, — протянул он, когда мы остановились у частично сгнившего подъёмного моста, соединявшего край рва с широкой аркой главных ворот. — Добавляет дюжину футов высоты, которую придётся преодолеть нападающему, и он слишком широкий, лестницу через него не перекинешь.

— По крайней мере, хоть кто-то знает, что делает, — прокомментировал Уилхем, после чего повернулся к Эвадине. — Миледи, похоже, у нас в лице рядового Эстрика есть отличный кастелян. Предлагаю произвести его в сержанты и поставить во главе работ.

— Великолепное предложение, — сказала Эвадина, одарив Эстрика улыбкой. — Поздравляю, сержант-кастелян.

Как всегда, оказавшись в центре внимания, Эстрик утратил сходство с бульдогом-переростком и превратился в смущённого робкого ребёнка. На миг показалось, что он лишился дара речи. Он сидел в седле, опустив глаза, и краснел пятнами разных оттенков розового цвета. Наконец он бросил взгляд на Эвадину и, запинаясь, проговорил:

— Никогда… никогда меня раньше не поднимали до сержанта, миледи. Ни один капитан не считал меня достойным.

— Глупость ваших прежних капитанов — не моя забота, сержант. — Эвадина кратко кивнула в сторону дряхлых потрескавшихся стен. — Вашей первой задачей будет тщательно проинспектировать это место и доложить мне план работ. Ваши предварительные выводы я выслушаю сегодня после вечерней проповеди. А сейчас… — Она с сомнением посмотрела на потрёпанные и расколотые доски подъёмного моста. — Прошу вас отыскать способ провести нас внутрь без лишней опасности.

К счастью, во время марша на юг я по настойчивому совету капитана Суэйна приобрёл две полные телеги приличных досок.

«Если даже для строительства не понадобятся, — сказал он тогда, — роте всегда нужны дрова». Я также предвидел потребность в инструментах и купил кучу лопат, топоров, молотков и различных других орудий. Поэтому у нас имелись под рукой материалы для нового подъёмного моста и инструменты для его починки. Эстрик показал себя эффективным надсмотрщиком, набрав из наших рядов несколько плотников и на несколько часов занял их этой работой. Но пока она не завершилась, роте пришлось разбивать лагерь перед стенами. Эвадина приказала поставить часовых на окружающих холмах и отправила Уилхема с Верховой Гвардией до вечера патрулировать окрестности. А мы потратили часы до захода солнца на экскурсию по замку, рискнув войти по старому подъёмному мосту. Эйн решила пройти первой и, легко перескакивая по самым несгнившим доскам, показала путь.

В главном дворе мы нашли только заросшие сорняками обломки старых брёвен, расколотые плитки и наваленные камни. Как и предсказывал Эстрик, камень по большей части оказался щебёнкой, непригодной для строительства.

— Зато её можно метать, — сказала Эвадина, когда я высказал свои мысли. — Даже маленький камень, сброшенный с большой высоты, может пробить череп. Надо будет всё собрать и разместить на стенах.

— Похоже, это были казармы. — Я пнул старую потолочную балку, лежавшую посреди ковра заросших плит и кирпичей. — Я не каменщик, но вряд ли их можно заново отстроить.

— У нас есть палатки, — сказала Эвадина. — Придётся потерпеть, пока не соберём больше материалов. — Она посмотрела вверх — на башню на высокой, заросшей травой насыпи за второй стеной. — Выглядит практически нетронутой.

Её оценка оказалась верной, как мы узнали, поднявшись по крутой витой лестнице в башню. Хотя толстая дверь, обитая железом, некогда закрывавшая главный вход, теперь проржавела и развалилась, на остальном строении не было таких повреждений, как везде вокруг. По бокам от двери стояли два бастиона высотой до середины башни, и их внутренние стены с множеством бойниц для лучников смотрели на вход. Внутри нижний этаж состоял из большой круглой комнаты, центр которой занимал высокий помост. Позади помоста вдоль стены шло несколько комнат поменьше, и в каждой — камин, а значит, это были жилые помещения. В центре комнаты был большой люк с целой, несмотря на возраст, крышкой, под которой открывалась лестница вниз. У нас не было факела для инспекции мрачных подземелий, но от камушка, который я пинком отправил в пустоту, разнеслось громкое эхо.

— Хватит места для склада, — заметила Эвадина.

— И для узников, — добавил я. — Ни разу не видел за́мка без темницы.

Я опустил крышку люка на место и пошёл к помосту.

— Здесь когда-то сидел господин этого замка, — сказал я. Хорошо было бы найти величественный стул с высокой спинкой, на который можно было бы усесться, но вместо него там лежала только пыль. — Согласно хроникам, последний северный аристократ, сидевший здесь, ни разу даже не устроил нормальный приём, прежде чем прибыли алундийцы и разбили его стены.

— Тут жутко холодно, — Эйн обхватила себя руками, скорчив гримасу. — Развести огонь, миледи?

— Да, Эйн, пожалуйста, — сказала ей Эвадина, указывая на комнаты в задней части помещения. — Выбери одну для меня и одну для себя. Но проверь, что дымоходы чистые, прежде чем что-то поджигать, — добавила она, когда Эйн побежала в указанное место.

Я подошёл к лестнице, которая вела вдоль изогнутой внутренней стены башни — спираль пыльных ступенек поднималась в мрачные верхние этажи. Потолок нижнего этажа находился на высоте около двадцати футов и по большей части скрывался в тени, но, подняв голову, я увидел удивительное зрелище.

— Мученики, — сказал я Эвадине, указывая на потолок. Посмотрев наверх, она тихо воскликнула от радости, разглядывая картину, покрывавшую его от стенки до стенки. Это был круг мучеников, расположенных по краям пылающего солнца. Изображены были все основные мученики, и причём с такой живостью и точностью, какой не найдёшь на неестественных картинках в иллюстрированных манускриптах. Тут словно настоящих людей запечатлели в процессе действия. Мученик Стеванос вышел особенно поразительным — высокая, яркая фигура с волнистыми седыми волосами и бородой. Это была всем известная сцена с начальных страниц его свитка — первый мученик замер, встав между захваченным вражеским солдатом и толпой, намеренной забросать его камнями до смерти.

— Вы видели когда-нибудь подобное? — спросил я Эвадину.

— У некоторых фресок в Куравеле похожая детализация, — ответила она. — Но я не видела ничего настолько…

— Живого? — предложил я, помогая ей подобрать слово.

— Да, живого… настоящего. И не могу угадать руку художника. Наверняка способный на такое должен остаться в истории.

— Возможно где-то там есть подпись. — Я прищурился, переводя взгляд с одного мученика в тенях на другого. — Поищу, когда принесём сюда свет. Хотя, если хотим сохранить это, то надо соблюдать осторожность. Сажа и дым от масла запятнают роспись и приглушат цвета. Предположу, что она так хорошо сохранилась, потому что башня много лет пустовала.

— Это знак, Элвин, — почтительно прошептала Эвадина. Когда она повернулась ко мне, я увидел ту же обескураживающую уверенность, которая так ярко сияла после её пробуждения в Фаринсале. — Здесь наше место. Именно здесь по-настоящему начинается наше дело.

Я в ответ лишь кратко кивнул и развернулся, чтобы подняться по лестнице. Обычно слова между нами лились легко, но когда на передний план выходил её пыл, мой язык сковывала неуверенность и тяжесть той лжи, которую мы ей рассказали.

— Будем надеяться, ступеньки целы, — бросил я, безуспешно пытаясь её отвлечь.

— Я тебе ещё не говорила, — сказала она, следуя за мной наверх, — но на меня снизошло ещё одно видение.

Я помедлил перед ответом, поскольку разговоры о её видениях мне не нравились ещё больше, чем её периодические обличительные речи о вере.

— Видение? — проговорил я, когда выжидательное молчание слишком затянулось. Мы взобрались на второй этаж, где ничего не было, помимо щелей для лучников в стенах. Это напомнило мне о необходимости провести полную инвентаризацию арбалетных болтов роты. По словам Суэйна, если этот замок осадят, то наши запасы быстро иссякнут, а пополнить их в таком отдалённом месте будет нелегко.

— Да, — сказала Эвадина, и её голос надломился от пугающего уровня восторженной убеждённости. — Это случилось на следующую ночь после той мерзкой истории с головорезами, и это явно не совпадение. То, что Серафили послали мне видение в такое время, наверняка очередной знак правильности нашего курса.

— Наверняка, — пробормотал я.

— Они показали мне чудеса, Элвин, — продолжала Эвадина, видимо, не замечая моего кислого тона. — Как ты знаешь, обычно в моих видениях только ужасы, свирепая жуть Второго Бича. Но тут… — Она замолчала, и эхо её шагов тоже замерло. Я обернулся и увидел, что она смотрит на меня, в немигающих глазах отражается свет из бойницы для лучников, а лицо скрывается в тени. — Они показали мне мир во всём мире. Мир, где все наши тяготы закончены. Мир, где… — Эвадина запнулась, протянула мне дрожащую руку и отдёрнула её. Мигнули одинаковые бусинки света в её глазах, когда она моргнула и отвернулась. — Думаю, на меня снизошло видение нашей награды, — тихо прошептала она. — И не рай, который ждёт нас за Божественными Порталами, но в этой жизни. И что это будет за награда. Нам нужно только одержать здесь победу.

«И всего-то?». Едкий, полный сомнений вопрос не слетел с моих губ. Я почувствовал жуткое, но неумолимое желание выложить ей правду без прикрас, открыть наконец действительность её невозможного воскрешения. И даже сейчас я не мог определить, на самом ли деле её видения — продукт божественного вмешательства или фокусы разрушенного разума. Я многое повидал в этом мире, и мог привести свидетельства обоим этим заключениям. Я на самом деле знал, что все мои инстинкты вопиют против этой её части, против этой непоколебимой веры в своё прозрение.

Несмотря на прохладу, по лбу у меня стекал пот, поскольку желание выпалить правду пришпорило моё сердце, которое в панике уже скакало галопом. Какой бы ни оказалась её реакция, по крайней мере, это положит конец её бесконечным заблуждениям, а может даже поставит на путь какого-либо исцеления, если только она не убьёт меня за это. Стиснув зубы, я укрепил своё сердце от соблазна честности, развернулся и пошёл дальше по лестнице.

— Тогда будем надеяться, что крыша здесь всё ещё цела, — сказал я, надеясь, что она не заметит напряжения в моём голосе. — Иначе никакой победы нам ни над чем не одержать.

К счастью, крыша оказалась крепкой, как и остальная башня. Шириной она была в добрых две дюжины шагов — достаточно для целого отряда арбалетчиков, — и окружена крепкими высокими зубцами для укрытия. А ещё она могла похвастаться необычной особенностью в виде круглого постамента высотой в ярд.

— Насколько я понимаю, здесь был костёр маяка, — сказал я, запрыгнув на постамент, и развернулся посмотреть на реку Кроухол, ставшую огромной аркой серой воды под пасмурным небом. — Мои изыскания говорят о деревянном форпосте поменьше на дальней стороне реки. По замыслу маяк зажигали, когда замок брали в осаду. Тогда люди в форпосте зажигали свой маяк. Видимо, такая эстафета на всём пути до Куравеля могла за день доставить предупреждение королю.

— Не дольше, — сказала Эвадина, вставая возле меня на постамент. — Хотя король Томас ведёт свою новую армию к границам, и найти его будет несложно, если понадобится.

— Если, конечно, он и правда ведёт куда-то свою армию.

— Так мало веры нашему королю, Элвин? — я услышал в её голосе редкую сардоническую нотку, которая сказала мне, что её вера в Томаса не сильно отличается от моей.

— То… — я помедлил, чтобы сдержать ругательство, прежде чем продолжил, — …письмо. Судя по всему, что я узнал об этом герцогстве, не могу даже придумать, что ещё вернее могло бы призвать местную знать к оружию. Мне ясно, что нас сюда отправили начать войну. И далеко не так ясно, собирается ли король закончить её прежде, чем она прикончит нас. — Я посмотрел на дальний берег, заметив низкий холм, где, предположительно, когда-то стоял второй маяк. — Я предлагаю непредвиденные расходы.

Эвадина с сомнением нахмурилась.

— Имеешь в виду, заново отстроить маяки? Даже если мы и смогли бы справиться с такой гигантской задачей, я не вижу смысла взывать к королю за помощью, если его цель — чтобы мы здесь погибли.

— Не за его помощью, и не все маяки. Только один, на дальнем берегу. Предполагаю, это всё, что потребуется, когда придёт время.

В последующие недели я ездил на разведку окружающих холмов с Уилхемом и Верховой Гвардией, а Эвадина руководила восстановлением замка. Каждый день там раздавался звон инструментов и переменчивый хор многочисленных душ за тяжёлой работой. Хотя новоназначенный сержант-кастелян Эстрик доказал свои способности, Эвадина решила остаться, чтобы вдохновлять роту работать усерднее. Неизвестно было, сколько времени даст лорд Рулгарт перед своим неизбежным визитом, так что требовалось выполнить работу как можно быстрее. По возвращении из ежедневных патрулей я мог оценить ход работ с брешами — внешняя стена уменьшалась, а бреши постепенно заполнялись неровной, но крепкой кладкой.

Наши разведывательные миссии преследовали двойную цель: во-первых, защититься от шпионов и саботажников, и во-вторых, отыскать самые скрытые тропы паломников, отмеченные на моей карте. Было бы весьма полезно установить на случай беды сеть скрытых или забытых троп в этих землях. К сожалению, большая часть из тех, что нам удалось отыскать, давно не использовалась, и ходить там было не легче, чем по любому каменистому холму. Впрочем, путь к святилищу мученика Ловантеля оказался примечательным исключением.

Тропа шла извилистым курсом через холмы к западу от замка, пересекая больше двенадцати миль склонов и впадин, но её состояние везде оставалось пригодным. К тому же, её ширины хватало для коровы, и потому это был хороший маршрут для вьючных лошадей и мулов. Когда явятся наши враги, они наверняка перережут дорогу до границы, а эта тропа может послужить альтернативным путём снабжения или маршрутом для подкреплений. Рота уменьшилась в размерах из-за необходимости отправить троих солдат на северный берег Кроухола ждать огня нашего маяка. Их выбирали частично за навыки верховой езды, но в основном за пыл веры в Помазанную Леди, поскольку миссия, если только в ней случится необходимость, потребует страстного красноречия. Я подумывал было сделать и Эймонда членом этой группы, но он до сих пор скверно ездил на лошади, и вёл себя слишком робко, хотя в последние дни раздражающе часто сообщал непрошенную информацию.

— А вы знали, мастер Писарь, — начал он, когда мы вели своих лошадей по узкому участку тропы, — что мученик Ловантель — единственный в истории Ковенанта, кого убили каэриты.

На самом деле я этого не знал, но в ответ бы лишь резко незаинтересованно фыркнул, если бы не упоминание каэритов.

— Видимо, им не понравилось то, что он говорил, — сказал я. — Не все сердца открыты благодати Серафилей.

— В истории говорится, что они возражали не против его проповедей, — ответил Эймонд, немного запыхавшись, поскольку мы начали подниматься по восточному склону особенно глубокой впадины, — но против его воровства.

— Мученик-вор? — я усмехнулся, мне стало интереснее. — Расскажи подробнее.

— Ну, похоже, Ловантель действительно отправился в Пустоши, рассчитывая проповедовать о примере мучеников, но оказалось, что его все игнорируют. До своей печальной кончины он поделился частью этой истории, описав какой-то языческий ритуал, который включает в себя определённые артефакты, в том числе странную кость, и её он находил особенно интересной.

— Кость. Это её он украл?

— Так гласит история. Ловантель настаивал, что он взял кость — некую изуродованную часть какого-то забытого зверя — чтобы предотвратить дальнейшее проведение ритуалов, которые он видел. Он утверждал, что с их помощью призываются всевозможные неестественные мерзости. Это вполне возможно было правдой, поскольку он держал при себе эту штуку следующие десять лет. Однако, у каэритов, видимо, долгая память и они не склонны прощать. Те, кто нашли тело Левантеля, признавали, что он, наверное, умирал очень долго. А от кости, разумеется, не осталось и следов. У алундийцев до сих пор есть поговорка: «Убей каэрита, но никогда у него не кради».

Я снова усмехнулся, но осёкся, поскольку порыв ветра принёс к моему носу знакомый запах: дым. Взглянув вверх по склону, я увидел, как на гребне остановился Флетчман, скинув лук и глядя на что-то впереди. Бывший браконьер не был членом Верховой Гвардии, поскольку презирал верховую езду, но, благодаря навыкам разведки, стал бесценным дополнением к нашим патрулям. Впереди Уилхем передал рядовому свои поводья и поднял вверх кулак, давая знак остановиться, а потом посмотрел на меня.

— Наконец-то есть на что взглянуть, — сказал он и бросился вверх по склону.

Браконьер стоял и мрачно смотрел на далёкий столп дыма, поднимавшийся с невысокого гребня к северо-востоку.

— Лесной пожар? — спросил Уилхем, и тот в ответ покачал головой.

— Не зимой, милорд. — Как и многие в роте, Флетчман перестал осекаться, обращаясь к Уилхему. Некоторые привычки слишком сильно въедаются, и так просто их не сбросишь. — И я чую на ветру привкус масла, а это говорит о большом пламени, иначе так далеко его бы не дотянуло.

— Ферма? — раздумывал Уилхем. — Или даже деревня?

— Святилище, — сказал я, вытаскивая из-за пазухи сложенную карту. Это было произведение моего пера, скопированное с большой карты в библиотеке Ковенанта. — Думаю, оно как раз там, откуда поднимается дым. — Я указал на точку, обозначенную кругом. — Плюс-минус пять миль.

— Скорее четыре. Мастер Писарь, — сказал Флетчман, прижимая костяшки пальцев ко лбу. — Прошу прощения.

— Не делай так, — сказал я ему, и снова повернулся к Уилхему. — Святилища не горят просто так посреди зимы. Это проделки еретиков. И неизвестно, скольких мы там встретим.

— Одна из наших задач — определять силы врага. — Уилхем поднялся, осматривая землю между этим подъёмом и тем гребнем. — Не так уж тут всё и разбито, можем ехать довольно быстро. — Он улыбнулся Флетчману. — Похоже, сэр, вам сегодня доведётся поохотиться.

— Раньше еретиков выслеживать не доводилось, милорд. — Флетчман ухмыльнулся и поднял лук. — Но, наверное, следы они оставляют, как и любые звери.

Святилище по-прежнему яростно полыхало, когда мы остановились перед ним. Я заметил около дюжины трупов, лежавших среди разорванных и дымящихся палаток поблизости. Старое здание святилища, построенное из сухих брёвен, стремительно догорало. Его явно было не спасти — огонь уже охватил шпиль и большую часть нефа. Уилхем рявкнул несколько приказов, отправив половину отряда по периметру вокруг этого участка и дав задачу Флетчману искать на земле следы. Спешившись, я стал вместе с Уилхемом осматривать тела. Всего мы насчитали восемнадцать, по большей части людей средних лет с несколькими юными исключениями, все в одежде паломников.

— По крайней мере, рассказы о преследованиях не врали, — пробормотал я, глядя на тело мужчины с чёрной бородой с проседью. Его лысеющую макушку раскололи, как я понял, несколькими ударами топора. Крови было много, и она ещё не совсем засохла.

— Большинство зарубили быстро, — сказал Уилхем. Он говорил кратко, а его лицо потемнело не только из-за сажи в едкой пелене, окутывавшей всё вокруг. — Хотя с некоторыми они, похоже, не спешили. — Он кивнул на труп юной женщины. Её распластанное почти обнажённое тело было переломано и покрыто кровью и обрывками рясы. Я узнал выражение Уилхема из поездки в Фьордгельд — такое же мрачное желание возмездия охватило его, когда мы нашли того торговца шерстью, которого аскарлийцы замучили до смерти. А это означало, что в замок к ужину мы не вернёмся, но и разубеждать его мне не хотелось. Я не раз видел сцены смерти и грабежа, поскольку иногда одно сопутствует другому. В этом случае резня и боль были единственной целью того, кто совершил это преступление. Даже в населённых разбойниками лесах моей юности подобное требовало бы возмездия. Флетчмана мы нашли на южном склоне холма, где он исследовал участок истоптанной земли.

— Думаю, этих мразей примерно тридцать-сорок, милорд, — сообщил он Уилхему. — Разный народ. Кто верхом, кто пешком. И… — он чиркнул подошвой сапога по длинной полосе на земле, — …пара пленников, если не ошибаюсь. Вот здесь их тащили.

— Может, уносили своих раненых, — предположил я.

— У них не было раненых, — сказал Уилхем, дёрнув головой в сторону разрушенного лагеря. — Эти люди были не вооружены. — Он повернулся спиной к Флетчману. — Куда?

Браконьер указал кончиком лука в сторону череды холмов к юго-западу.

— Они не спешили, — добавил он, и голод в его глазах выдавал в нём охотника, которому хочется отправиться за добычей.

— В той стороне есть виноградник, — сказал я. — Там же единственное крупное поселение поблизости, но до него по меньшей мере пара дней марша. — Я натянуто и невесело улыбнулся Уилхему. — Им придётся разбить лагерь на ночь и, с учётом их неторопливости, они явно не ожидают неприятностей.

Пренебрежение нашей добычи опасностью ярко проявилось, когда мы нашли их лагерь возле ручья, змеившегося по небольшой долине в десяти милях от святилища. Посреди палаток ярко горело несколько костров, и не было ни линии пикетов, ни часовых на окружающих холмах. С нашей точки обзора на пригорке в нескольких сотнях шагов мы слышали голоса, нестройно певшие пьяную песню.

— Не солдаты, кем бы они ни были, — заметил я, и, приподняв бровь, посмотрел на Уилхема. Он выглядел напряжённо, и мне не понравилась жёсткость в его лице, наводившая на мысли о бойцовском псе, который рвётся с привязи. — Лучше дождаться полной темноты, — добавил я. — Я возьму тех, кто хорошо обращается с кинжалом, снимем людей по краям, подожжём палатки…

— Деликатность тут ни к чему, мастер Писарь, — оборвал он. — Ещё хватает света для атаки, и местность тут довольно ровная. Впрочем, полезно перерезать им пути отхода. Возьми мастера Флетчмана и ещё четверых, кто лучше обращается с арбалетом, и обойдите лагерь с севера. Скорее всего они побегут от ручья. — Он встал, чтобы спуститься с подветренной стороны холма, бросив через плечо: — Если сможете отличите их вожака, то сохраните ему жизнь. В остальном не вижу необходимости в милосердии.

Спустя час я вместе с Эймондом, Флетчманом и ещё тремя сидел в сотне шагов от северного фланга лагеря. Лошадей мы оставили на пригорке, по широкой дуге обошли поющих дураков и заняли позицию в низине. Эймонд нетвёрдыми руками сжимал арбалет, а его лицо с того времени, как мы нашли святилище, застыло бледной маской с широко раскрытыми глазами. Он неплохо стрелял из арбалета, но далеко не идеально, и я выбрал его, чтобы избавить от атаки на лагерь. Я не сомневался, он бы послушно помчался галопом вместе с остальными, но у меня возникали зловещие мысли при оценке перспективы его выживания в драке, которая, несомненно, последует. Как и многие души, которых на войну заманили грёзы о славе, Эймонд начинал понимать, что этот кусочек на самом деле весьма горький.

— Целься ниже, — напомнил я ему. — Арбалет дёрнется вверх, когда нажмёшь на спуск.

Его бледное лицо покрылось по́том, несмотря на вечернюю прохладу. Он кивнул и натянуто ухмыльнулся, когда я тихонько ударил его по плечу.

— Всё кончится мигом, — ободряюще сказал я ему. — Здесь нам встретится лишь кучка пьяных трусов.

Я взглянул на Флетчмана, который наставлял стрелу с широким наконечником на ложе своего лука. Ещё две он сунул под тесёмку на руке. Перед выездом из замка я смотрел, как он держал стальные наконечники над дымом свечи, чтобы скрыть их блеск. Я знал, что Флетчману не нужны советы, куда целиться.

— Под кем ты ходил? — шёпотом спросил я его.

— Никогда не нравилось ходить под кем-то, — ответил он. — Только если по необходимости, и когда хорошо платили. Иногда выполнял шабашки для Шильвы Сакен. — Я посмотрел, как он поджал губы, и понял, что он для неё не оленей выслеживал.

— Она ещё жива? — спросил я, благоразумно не став давить на неприятную тему.

— Насколько я слышал. Хотя нынче она не очень-то любит бродить по лесам. Зарабатывает монету на контрабанде, а те, кто раньше заправляли этим делом, несколько лет назад встретили несчастный конец. — Он говорил пренебрежительным, сплетническим тоном, каким разбойники обычно небрежно рассказывают о предательстве или убийстве.

— Я её не видел, и ничего о ней не слышал с Моховой Мельницы, — прокомментировал я, мысленно добавив: «Декин порадовался бы, узнав, что она выбралась».

— Скверная история, — проворчал Флетчман. Он повернулся ко мне и осторожно на меня посмотрел. — Слышал байку, будто это Резня на Моховой Мельнице наставила вас на путь истинный, мастер Писарь.

Я сдержал едкую усмешку.

— Ты слышал неверную байку. Путь, на который меня наставила мельница, привёл на Рудники.

— Так это правда? — Интерес в его глазах чуть вырос. — Вы сбежали с Рудников?

— Я и ещё двое. Ну, на самом деле был ещё и четвёртый, но он долго не протянул. — Мне не очень-то хотелось углубляться в рассказ о побеге с Рудников, поскольку это неизбежно подняло бы воспоминания о жертве Сильды, о Брюере, который сейчас лежал в могиле в Фаринсале, и о Тории, которая мученики знают где. В настоящих друзьях хуже всего то, что по ним скучаешь, когда они умирают.

— Потом бежали до самого Каллинтора, — быстрее зашептал я. — И там я встретил Помазанную Леди, хотя тогда мы называли её просто капитаном.

— Так значит, это её слова вас обратили?

— Можно и так сказать. — Я решил, что лучше не рассказывать Флетчману о том, что в роту Ковенанта я записался, только чтобы избежать петли, которую один восходящий хотел повесить мне на шею. Набожные души предпочитают простые рассказы, без неуклюжих сложностей и нюансов, характеризующих правдивую историю.

— Знаете, я был там. — Флетчман чуть придвинулся. — В замке Амбрис, когда вы вышли сразиться за Помазанную Леди. Видеть, как один из нас такое делает… — Он покачал головой, и от пыла в его немигающих глазах моя неловкость только усилилась. — Тогда я понял, что в её словах заключена истина. Истина, способная разбойника сделать рыцарем.

— Я не рыцарь, — натянуто улыбнулся я, избегая его взгляда. — И тот рыцарь, с которым я дрался, чуть не убил меня.

— Но вы с ним сражались, — настаивал Флетчман. — И сражались хорошо. Я видел его страх, как и все остальные. В тот день керлы узнали, что из знати кровь течёт точно так же, как и из них. Мне приятно было видеть, как из него течёт кровь, мастер Писарь. Надеюсь, со временем мы увидим больше знатных свиней, истекающих кровью, коли будет на то воля мучеников.

Я закашлялся, глядя в сторону лагеря в надежде услышать, как их пьяные завывания сменяются криками тревоги.

— Не любишь знать, да?

— Они повесили моего сына и брата. — Флетчман теперь тихонько шипел, но ненависть в его голосе я слышал ясно как день. — Люди герцога поймали их, когда они свежевали оленя, которого подстрелили, чтобы накормить голодающую семью. Их повесили медленно — разожгли костёр под ногами и смеялись, как они дёргали ногами. — Я слышал, как хрустнул лук в его сжатых руках. — Я отыскал подонков, которые это сделали — тех, что пережили войны и болезни. На это ушло несколько лет, но я их нашёл, и отомстил вот этим луком. Вогнал бы стрелу и в самого герцога, если б он за своё предательство не улёгся головой на плаху. Я стоял и смотрел, как он умирал, надеясь, что буду чувствовать… радость. Но это всё было пустое. Когда его голова покатилась по доскам, в моём сердце ничего не откликнулось. Так что я бродил по лесам — охотился, если проголодался, убивал, если нужны монеты, — и моё сердце всё это время оставалось пустым. Но всё изменилось, когда вы вышли из той толпы.

Заходящее солнце отбросило глубокую тень на лицо Флетчмана под широкой шляпой, но я разглядел его улыбку.

— Мы разберёмся с этими подонками-убийцами, — сказал он. — И со всеми остальными еретиками в этом герцогстве. Но, думаю, мы оба знаем, настоящая битва случится на севере, со знатью и их слугами-подхалимами. У моего дерьма набожности больше, чем у них всех.

К счастью от дальнейшей проницательности Флетчмана меня избавила волна криков из лагеря. Пьяное пение резко сменилось нестройным хором криков тревоги и паники, которые заглушала барабанная дробь копыт мчавшихся галопом лошадей. Вдобавок к дыму от костра взвилась пыль, закрывая большую часть того, что случилось дальше. Я различал лошадей, кружившихся во мраке, а суета тревоги сменилась криками и редким лязгом металла. Всего за несколько мгновений криков стало намного больше, а лязга — намного меньше. Вскоре после этого показались первые беглецы. Как и предсказывал Уилхем, они неслись по мёрзлой земле в нашу сторону, стараясь держаться подальше от ручья. Я насчитал по меньшей мере дюжину, и это пуга́ло. Впрочем, я набрался храбрости от их трусости. Раз они сбежали так быстро, значит на сражение у них духу не хватило.

— Выберите себе цели, — сказал я, поднимая своё оружие. Как и у остальных верховых гвардейцев, это был стременной арбалет, который мы предпочитали за скорость перезарядки. — Стрелять с двадцати ярдов, — добавил я, наводя арбалет на парнягу в центре быстро приближающейся группы. Я держался, пока силуэт выбранной мною цели не стал шире железной скобы в передней части арбалета. Эймонд выпустил болт чуть быстрее, хотя и не настолько, чтобы это можно было назвать нарушением дисциплины. Я сдержал желание проследить за полётом его стрелы и сосредоточился на своём выстреле. Замок стукнул, арбалет дёрнулся и болт полетел, а спустя удар сердца бегущий человек упал на землю.

Я бросился перезаряжать арбалет, услышав, как трумкнул ясеневый лук Флетчмана. Стрелы браконьера летели быстро и, как я увидел, снова подняв своё оружие, поистине очень точно. Перед нами осталось лишь пятеро беглецов, и их число быстро сократилось до четырёх, как только Флетчман снова выстрелил — фигура дёрнулась и завертелась на земле с торчавшим из шеи древком. Его спутники уже увидели опасность, трое остановились и развернулись, чтобы броситься в разные стороны. А вот один продолжал мчаться прямо на нас. Большой быкоподобный мужик с массивными плечами и жестоким рычащим лицом взревел, подбежав к нам. С тревогой я увидел, что в его груди уже торчит арбалетный болт, а в бедре — стрела Флетчмана, и, видимо, ни то, ни другое ничуть его не замедляло. Ещё неприятнее выглядел топор дровосека в его руках.

Ругнувшись, я сунул новый болт в арбалет, поднял и выстрелил в голову нападавшего гиганта. Надеялся попасть ему в глаз или хотя бы причинить такую боль, что остановила бы его атаку. К несчастью он успел пригнуться, болт по касательной задел его щёку, пробил ухо и улетел прочь. Зверюга взревел от боли и ярости и высоко поднял топор уже в нескольких шагах от нас. Я, попятившись, отбросил арбалет и обнажил меч, а потом ловко отступил в сторону, когда топор опустился и вонзился в мёрзлую землю в дюйме от моей ступни. Рубанул алундийца по шее — клинок прошёл глубоко, но не перерезал важных вен, поскольку он снова бесстрашно взмахнул топором. Я отшатнулся от лезвия, которое просвистело у моего носа, а потом ударил мужика в грудь, сжав рукоять меча обеими руками и навалившись всем весом.

Гигант разинул рот, и я успел взглянуть прямо в широко раскрытые и пустые от потрясения глаза, прежде чем из его рта брызнула кровь и ослепила меня. Чертыхаясь от отвращения, я отпрянул, оставив меч в груди алундийца. Протирая глаза, я услышал щелчки арбалетов моих товарищей, выстреливших разом, и вместе с ними более тихий «трум» тетивы Флетчмана. Взглянув снова, я поразился, увидев, что алундиец ещё стоит. Болты пронзили его тело спереди и сзади, а ещё одна стрела Флетчмана торчала из шеи, и всё же он стоял. Он уже не рычал, как несколько секунд назад, а тяжёлое лицо недоумённо обмякло. Толстые окровавленные губы изогнулись, и вылетело красное облако брызг, когда он попытался заговорить. Конечно, слова звучали искажённо, но с некоторыми усилиями мне удалось их разобрать.

— Еретики… отбросы…

— Не мы, грязный убийца, — сказал Флетчман, шагнув вперёд и вытаскивая с пояса охотничий нож с длинным лезвием. Он рубанул алундийца по шее, выпустив поток крови, от которого мужик наконец-то свалился. — Ересь за тобой, — добавил Флетчман, сплюнув на содрогавшийся труп. — Да проклянут Серафили твою поганую душу.

— Это их вожак? — я с сомнением посмотрел на связанную фигуру, съёжившуюся на коленях у копыт коня Уилхема. Пленник разительно отличался от огромного фанатика, из туши которого мне пришлось несколько минут с большими усилиями вытаскивать меч. А этот коротышка с тоненькими руками и ногами скрючился в своих узах и зыркал по сторонам блестящими почти немигающими глазами перепуганной души.

— Да, именно он вёл эту толпу злодеев, — сказала женщина в порванной одежде паломницы. Он стояла и твёрдо смотрела на пленника суровым взглядом. Её лицо покрывала грязь и точки засохшей крови, но, несмотря на синяки под изорванной рясой, на меня она произвела впечатление юной жизненной силы. — Это он отдавал все приказы в святилище, — продолжала она, и моё ухо различило кордвайнский акцент. Она подошла ближе к сгорбленному пленнику и уставилась в его немигающие глаза. — Это он приказал перерезать горло моей дочери и заставил меня смотреть, когда полилась её кровь. — У неё не было оружия, но связанный отпрянул так, словно она стояла с острым ножом наготове. По тому, как женщина постоянно сжимала кулаки, я подозревал, что ему больше стоит бояться её ногтей. Руки у женщины были в крови по локоть, а значит ей уже выпадала возможность заняться ранеными алундийцами.

От их лагеря остались только разгромленные усеянные трупами руины. Одни гады сражались, другие бежали, третьи просто в панике носились, пока их не перерезали. Уже потом Уилхем наткнулся на эту женщину, колотившую сковородкой по разбитому черепу одного из её пленителей. А тощего коротышку нашли под упавшей палаткой, видимо потерявшим дар речи от ужаса.

— Он предстанет перед судом Помазанной Леди, госпожа Джалайна, — сказал ей Уилхем. — В этом можете не сомневаться.

Я думал, что после атаки Уилхема живых алундийцев уже не увижу, но, видимо, победа смягчила его мстительные порывы. Поблизости сидело ещё пятеро связанных пленников. Большинство соблюдало благоразумное молчание, но один жалобно всхлипывал, а его глаза закрывала окровавленная повязка. Снова посмотрев на госпожу Джалайну — единственную выжившую в резне у святилища, — на её окровавленные руки и стиснутые кулаки, я понял, что её карательная жажда ещё далеко не утолена. По всей видимости, ей пришлось смотреть, как зарезали её мужа и младшего брата вместе с другими прихожанами их кордвайнского прихода. Ещё одна пленница, девочка четырнадцати лет, не пережила путешествия от святилища.

— Помазанная Леди? — лицо женщины мгновенно утратило суровость, и, посмотрев на Уилхема, она заговорила почтительнее и тише: — Она здесь?

— Здесь. И, в качестве хранителя замка Уолверн, в её власти отправлять правосудие.

— Слышал, мразь? — госпожа Джалайна хищнически ухмыльнулась, снова наклоняясь к тощему коротышке. — Я-то собиралась вырвать тебе глаза, как вырвала твоему другу. А теперь, пожалуй, оставлю тебя Воскресшей мученице.

Упоминание о Воскресшей мученице наконец пронзило его молчаливость, и он отпрянул от неё со стоном, в котором смешались отвращение и отчаяние.

— Вот именно, — насмехалась Джалайна, наклоняясь ближе. — Она вырвет твою душу, а тело предаст огню…

— Вы ранены, — сказал я, и подошёл к ней, вежливо, но твёрдо встав между ней и пленником, и указал на порез на её лбу. — Мастер Флетчман вон там с радостью зашьёт его, прежде чем мы отправимся.

Она посмотрела на меня, удивлённо моргнув, и мой спокойный тон, казалось, встревожил её, а не успокоил. Тогда на неё опустилась тяжесть всего перенесённого, и она поникла, издав первый всхлип, что я от неё слышал.

— Не волнуйтесь, — сказал я, жестом подзывая Флетчмана, чтобы тот увёл её. — Он о вас позаботится. Нет руки твёрже, когда речь заходит о зашивании ран.

Когда мстительная женщина ушла, я присел возле вожака-пленника, поприветствовав его улыбкой.

— Не заблуждайся, говноед, — сказал я ему. — Ты труп, и если б дело было за мной, быстрая смерть тебе бы не светила. Но решать Леди. Впрочем, отсюда до замка немало миль. — Я многозначительно посмотрел на сгорбившуюся и плачущую госпожу Джалайну, которую уводил Флетчман. — И, думаю, эта женщина довольно скоро вернётся к своим жестоким порывам. Если надеешься взглянуть на Порталы нетронутыми глазами, то лучше отвечай на мои вопросы, понял?

Он посмотрел на меня, разинув рот, а потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал я и дёрнул головой в сторону других пленников. — Ты с этими — откуда?

Он снова сглотнул перед ответом, и на его тощей шее качнулся кадык.

— Лалстор, — хрипло проскрежетал он.

— Лалстор, — повторил я, выискивая в памяти это название. — Это ведь в добрых тридцати милях отсюда. Немалый путь вы проделали ради убийства, а?

Он сгорбился, содрогаясь и кашляя. Я подумал, что его сейчас стошнит, как часто бывает, когда трусы оказываются перед неизбежной смертью, но потом понял, что он пытается выдавить ответ:

— Н-не… убийство. — Проговорил он, наконец, и встретился со мной взглядом, в котором впервые мелькнул вызов. — Очищение.

— Очищение? — Я поджал губы, придвигаясь ближе. — Так значит, ваша миссия заключалась в том, чтобы очистить эту землю от ненавистных правоверных?

— Не… «право». — Он опять содрогнулся, прежде чем заговорил: — «Лже». От ереси, которая марает эту землю и отделяет нас от Серафилей. С-слишком долго герцог позволял вашим паломникам загрязнять нас своими фальшивыми святилищами.

— Отличные слова. Догадываюсь, что не твои. Где ты их узнал?

Он снова опустил голову, сжал губы в тонкую линию и не разжимал, даже когда я отвесил ему пощёчину.

— Кто сказал тебе эту чушь? — Никакого ответа. Очередная пощёчина. — Лорд Рулгарт? Это он тебя сюда отправил?

Пленник чуть приподнял голову, и я увидел ухмылку на его губах.

— Рулгарт Колсар и вся его семейка — шавки, — прошипел он. — Рабы Алгатинетов. Наш герцог запятнал себя с северной шлюхой и унижается перед вашим фальшивым Ковенантом.

Вздохнув, я отвернулся от него и посмотрел на Уилхема.

— Фанатичная мразь, это точно, — сказал я. — Но, как по мне, вряд ли повод для войны.

Уилхем скривился и потянул за верёвку, поднимая пленника на ноги.

— Война уже здесь, еретик! — прорычал мне алундиец и споткнулся, когда Уилхем потащил его прочь. — Это лишь первый уголёк в пламени, которое всех вас поглотит!

— Возможно, — согласно кивнул я. — Вот только ты этого не увидишь.

По нашему возвращению в замок Эвадина приказала больше не наносить пленникам никаких увечий. Вместо этого она заточила их в темницу под башней. Согласно обычаю, она отправила Верховую Гвардию объявить о предстоящем судебном процессе над преступниками по обвинениям в убийствах и разорении собственности Ковенанта. Мы с Уилхемом отговаривали её от этого, утверждая, что это разозлит местных, а то и вовсе приведёт к открытому насилию. А ещё наверняка распространится весть, что Воскресшая мученица с севера собирается вешать алундийцев, и это добавит жару в и без того уже кипящий котёл.

— Да, — согласилась она, задумчиво нахмурив лоб. — Я именно на это и надеюсь.

Любопытно, что она приказала хорошо ухаживать за пленниками, обработать их раны и дать нормальной еды. Для неё стало привычным ежедневно проводить много времени в общении с этими фанатиками. Сначала она говорила с ними поодиночке, а потом, по прошествии недель, их камеры отперли, чтобы они могли собираться вместе. Моё любопытство неизбежно привело меня к расследованию, и несколько вечеров я провёл на лестнице, слушая голоса, эхом доносившиеся снизу. К моему удивлению, я не услышал от Эвадины ни проповедей, ни запугивания, ни осуждения их грязных деяний. Вместо этого она расспрашивала их, и это был не допрос. Она спрашивала об их вере, и вопросы задавала с искренним любопытством, безо всякого презрения. Столь же удивительно было то, что и отвечали они ей в той же манере.

— Совершенство было достигнуто с Корбилом, миледи, — говорил их тощий вожак. Оказалось, он дубильщик, который забросил свою мастерскую в Лалсторе ради этого рокового похода. — Он видел разложение Ковенанта, всю ложь, что скрывала великую правду.

— И что это за правда, Этрих? — спросила его Эвадина.

— Что пример мучеников был дверью к благодати Серафилей. Но эта дверь веками оставалась открыта. Не требуется больше крови, чтобы держать её открытой. И не нужны священники, чтобы её охранять. Они просто сборщики податей, которые требуют богатств за дар, принадлежащий нам по праву.

— Но разве сам мученик Стеванос не говорил, что верный проход через Порталы требует труда многих жизней?

— Труда, да. Но не крови. А ортодоксальный Ковенант стал культом смерти.

Хоть я и не особенно набожен, но мой гнев нарастал от явного лицемерия того, что такой человек осуждает за что-либо других. Мне сильно захотелось спуститься по этой лестнице и хорошенько отпинать его, приговаривая: «А сам-то ты какой культ исповедуешь?». Впрочем, зная, что Эвадине такое наверняка не понравится, я сдержался.

Дни шли за днями, и тон этих собраний менялся. Теперь Эвадина говорила больше, а пленники — меньше, и слушали её всё внимательнее. Я и раньше видел, как она может одними словами сплести ловушку для сердец, но обычно это происходило с помощью проповедей. А здесь она вела себя более деликатно, то ли с помощью точного расчёта, то ли инстинкта, присущего людям, владеющим таким даром.

— Не стану лгать вам, братья, — услышал я, как она говорит им на последнем таком собрании, и её слова встретили обычным теперь молчаливым ожиданием. Они ловили каждое её слово, как самая верная паства. — Во многих отношениях я разделяю ваше недовольство Ковенантом, хотя и сижу здесь в сане стремящейся. Думаете, я не вижу их разложения? Думаете, я не смотрела прямо в глаза тем самым продажным священникам, которые заседают в Совете светящих, и не видела там лишь мелочность и зависть людей, жаждущих только золота и власти? Конечно, видела. И руки мои не чище ваших, ибо я сражалась, служа тому, что, как теперь знаю, было безумием. Посему я не могу вас судить, ибо эта обязанность лежит на Серафилях.

Я услышал снизу эхо рыданий и шарканье босых ног по камню — пленники неуютно заёрзали. Тогда тихим дрожащим голосом заговорил Этрих:

— А они… они пропустят нас через Порталы, миледи? Или наши души слишком черны?

— Нет настолько чёрной души, что её нельзя было бы очистить благодатью Серафилей, — ответила ему Эвадина. — Но такое очищение приходит только с искренним раскаянием. Когда предстанете перед ними, никакой лжи не должно остаться в ваших сердцах, никакого поверхностного оправдания ваших грехов. Я прошу тебя, будь сильным, брат. Когда придёт время, а придёт оно скоро, ты должен говорить от сердца и без лжи на твоих устах. Все, кто услышат ваш голос, должны узнать в нём правду. Вы способны на это?

Снова раздались всхлипы, к которым присоединились и другие. У меня вдруг похолодело в животе, и я встал и отвернулся. Меня никак не отпускало чувство, будто я стал свидетелем чего-то неправильного. Я знал, что эти люди не заслуживают милосердия, но меня возмущало то, как она привела их к покорному принятию своей судьбы. Может быть тому виной была моя разбойничья чувствительность, врождённый страх перед заключением и той судьбой, которая ждала приговорённых. Но я понимал, что всё гораздо глубже. Эвадина говорила о лжи Ковенанта, но паутина, которую она сплела вокруг этих заблудших негодяев, была соткана из неправды, даже если она того и не знала.

— Да, миледи! — в слезах яростно уверял её Этрих, когда я поднимался по ступеням, желая как можно скорее избавится от его гулких жалобных всхлипов. — Да услышат Серафили мои мольбы, и даруют мне милосердие…

Вырвавшись на солнечный свет, я глубоко вдохнул. Благодаря ежедневным дозам лекарского эликсира пульсация в голове обычно казалась приглушённой, хоть никуда и не пропала, но сейчас участившийся пульс сделал её более раздражающей. Чтобы хоть как-то отвлечь внимание, я осматривал внешнюю сторожевую башню под насыпью, позволив себе некоторое удовлетворение от того, что увидел. Рота по-прежнему спала под парусиной во дворе, но у нас хватало досок, чтобы начать сооружать казармы и конюшни. Внешняя стена теперь выглядела неровно. Многочисленные грузовые стрелы, верёвки, шкивы и неровные зубцы на стенах — всё это производило впечатление ветхости, но тем не менее я видел улучшение по сравнению с развалинами, встретившими нас несколько недель назад. Сержант-кастелян Эстрик выглядел вполне довольным ходом работ, а вот нахмуренный лоб Суэйна заставил меня задуматься.

Он проверял в деле отряд на стене, выходящей на реку. Сражение на стене требовало иной тренировки, нежели стандартное построение в три шеренги, используемое в открытом поле, и капитан, не теряя времени, обучал своих солдат. Их дни стали изнуряющей рутиной, где за работой следовала муштра с редкими перерывами на пешие патрули между стенами. Как я понимал, это делалось по большей части ради боевого духа, поскольку Верховая Гвардия была нашей главной гарантией против нападения.

— Пригнуть голову! — Хрипло рявкнул Суэйн и сильно стукнул рукоятью булавы по шлему алебардщика, согнувшегося за зубцом. — Арбалетные болты летают не только вниз, но и вверх. Ты! — Взгляд Суэйна упал на солдата, в котором я узнал пикенёра из отряда сержанта-просящей Офилы. Пики не очень хорошо подходят для сражений в замках, и потому самым высоким солдатам раздали различные топоры и палицы. — Что мы делаем, когда лестница касается стены?

— Пропускаем первого и оставляем его кинжальщикам, — с благоразумной готовностью ответил парень, — чтобы следующие за ним лезли быстрее. Когда лестница набьётся снизу доверху, облить их маслом и закидать факелами.

— А если масла больше нет? — спросил Суэйн?

— Убить второго на лестнице и сбросить его труп на остальных. Лестницу оттолкнуть, как только на ней никого не останется.

Суэйн хмыкнул, сдержанно выражая удовольствие.

— Хорошо. Просящая Офила, прогоните их ещё дважды по лестнице, и потом могут поесть.

Офила послушно рявкнула команду, и отряд спустился во двор. Они двигались быстро и слаженно, и я со стыдом вспомнил, как неуклюже, а то и нелепо ковылял я сам, и другие рекруты из Каллинтора. Хотя среди этих новобранцев было одно исключение. Госпожа Джалайна не двинулась с той же неосознанной точностью, что остальные, хотя её лицо выражало полную решимость. У неё на поясе имелся топорик и два кинжала, и даже отсюда я видел её желание пустить их в ход. Она отмылась, раны ей зашили, синяки поблекли, и теперь я бы назвал её миловидной, если бы тёмный голод на её лице не отталкивал любые плотские мысли. Товарищи-солдаты называли её просто «Вдова» — и это прозвище она приняла без возражений.

— Она сразу же вызвалась, — сказал Суэйн, заметив направление моего взгляда. — Леди Эвадина предложила сопроводить её за границу, но она и слушать не захотела. — На его губах появилась редкая улыбка, хоть и очень тонкая. — Обычно я не одобряю переполненных ненавистью солдат. Плохо для дисциплины. Но, по моим ощущениям, её ненависть нам скоро пригодится.

Зная, что осторожные аллюзии со Суэйном пропали бы впустую, я решил задать вопрос напрямую:

— Сможем ли мы удержать этот замок?

Он ответил быстро и так же без прикрас:

— Зависит от того, сколько народу они против нас приведут. — Я заметил, как от вида моей досады на его лице промелькнуло удовлетворение, но это выражение померкло, когда он бросил взгляд на самый высокий холм на юге. — И от силы их машин, — добавил он куда более мрачным тоном.

Я знал, что на этом самом холме стоял могучий требушет, обваливший стены замка Уолверн много лет назад. Холм располагался всего в двух сотнях шагов от стен, за пределами досягаемости наших арбалетов, и я не сомневался, что лорд Рулгарт быстро заметит его тактическую ценность.

— Можно ли что-нибудь сделать? — спросил я. — Как помешать… — Мой голос стих под осуждающим взглядом Суэйна.

— Холм не срыть, мастер Писарь. И у нас нет людей и материалов, чтобы его оборонять. — Он вздохнул, выпрямился и прогнал с лица все следы сомнений. — Надо довериться суждению леди Эвадины и помнить, что время будет нашим союзником. С машинами или без них, взятие этого замка — дело долгое. У нас хватит припасов, и, может быть, осаждающим придётся туже, чем осаждённым, особенно зимой. — Он помолчал, глянув на башню. — Она… снова допрашивает пленников?

— Если предпочитаешь называть это так. — Я скрыл ухмылку, увидев, как напряглось его лицо. В моём представлении приверженность Суэйна Эвадине очень походила на привязанность пса к любимому хозяину. Он подчинялся всецело, но никогда по-настоящему её не понимал. Хотя я претендовать на это тоже не мог.

— Думаешь, ей стоило бы уже пустить это в ход? — Я кивнул на деревянное сооружение, поднимавшееся на стене на противоположной стороне двора — простое, но крепкое приспособление из двух балок, одна вертикальная поддерживала одну горизонтальную. Эвадина приказала поднять его в день, когда мы вернулись с пленниками, и всё же петля, болтавшаяся на верхней балке, оставалась пустой.

— Не сомневаюсь, у неё есть свои причины, — тихо сказал Суэйн и покашлял. — А тебе нечего писать, что ли?

Я позволил ухмылке расцвести, ударил себя костяшками в лоб и повернулся к лестнице.

— С вашего позволения, капитан.

Тревога поднялась, стоило мне выйти на мостовую двора — раздался громкий крик часового с привратной башни:

— Патруль возвращается! — крикнул он в сторону Суэйна, сложив руки у рта. — Галопом!

— Приведи её! — крикнул мне Суэйн, но я уже бежал к башне. Капитан рявкал приказы, и вокруг меня вся рота бросала инструменты и доставала оружие по пути на свои позиции. Если Верховая Гвардия возвращалась галопом, то причина тому была ясна: лорд Рулгарт наконец-то соизволил почтить нас своим визитом.

— Сколько? — спросила Эвадина Уилхема, когда мы подошли к нему на привратной башне. Рота шеренгами выстроилась на зубчатых стенах. Котлы с маслом подвесили над пылающими кострами, а рядом — колчаны арбалетных болтов и штабеля ящиков с обломками кирпичей.

— Я насчитал тысячу лошадей и три тысячи пехоты в авангарде, — ответил Уилхем. — Судя по виду, хорошо обученные и вооружённые. А следом идёт по меньшей мере вдвое больше. Все пешие, и вооружены похуже, но маршируют довольно стройно.

— Это, видимо, Присягнувшие роты, — сказал я. — В Алундии все мужчины воинского возраста должны принести клятву служения герцогу. Только он может созывать простолюдинов к оружию. Землёй владеют рыцари, но простые люди зависят от герцога. Несколько раз в год они собираются, тренируются и отлично себя показали во всех войнах, случившихся на этих землях.

— Итак, почти десять тысяч, — протянула Эвадина, глядя на подмёрзшую гравийную дорогу, идущую в нескольких сотнях шагов по ровному участку, отделяющему замок Уолверн от холмов к востоку. — Тогда странно, — добавила она, подняв от удивления брови, — что я насчитала только одного.

Из-за узкой лощины показался всадник без знамени и без сопровождения. Он пустил лошадь спокойным шагом, и только когда доехал в пределы полёта стрел со стен, стало можно различить лицо лорда Рулгарта. Он остановился в полусотне шагов от поднятого моста, спокойно посмотрел на него и на недавно отремонтированные стены, и наконец поднял взгляд на Эвадину.

— Миледи, вам не хватает гостеприимства! — крикнул он, протягивая руку в сторону моста. — Неужели вы не рады усталому путнику?

— Вам рады, милорд, — крикнула Эвадина в ответ. — Вашей армии — нет.

Рулгарт поднял руки и повернул голову, глядя на пустую землю позади:

— Как видите, я пришёл без враждебных намерений.

— Скрытый клинок остаётся клинком. — И Эвадина добавила более суровым голосом: — Назовите своё дело или ступайте прочь, милорд. Меня сильно утомляют бессмысленные разговоры.

Опуская руки, Рулгарт сжал кулаки, и сурово, под стать Эвадине, проговорил:

— Мне доложили, что в вашей темнице томятся подданные этого герцогства. Более того, заслуживающие доверия свидетели сообщают, что этих пленников захватили после кровавой и неоправданной резни, устроенной солдатами вашей роты.

— Ваше первое утверждение верно, — сказала ему Эвадина. — А второе — ложь. Пленники в моей темнице виновны в убийстве, изнасиловании и грубом святотатстве.

— Я назначенный лорд-констебль этого герцогства, миледи. — Лицо рыцаря исказилось от негодования, вызванного на мой взгляд искренним гневом, а не притворством. Мне было ясно, что лорд Рулгарт приехал не для того чтобы пустыми жестами потешить свою гордость. — Это моя обязанность, а не ваша — определять вину и наказание подданным моего брата.

— У меня есть Королевское Предписание, которое прямо утверждает обратное. — Эвадина пожала плечами, звякнув доспехами, а её лицо выражало пустую отстранённость, и я не сомневался, что это специально, чтобы подбросить жару в гнев алундийца. — Быть может, вам лучше было бы написать письмо королю с благодарностями за то, что избавил вас от лишнего труда.

Рулгарт опустил голову и сгорбился, как человек, который пытается сдерживаться.

— Я не буду и дальше перебрасываться словами или обсуждать с вами законы, — сказал он, оскалившись, и пытаясь не рычать. — В ваших лапах алундийцы, и я требую, чтобы их вывели. Если вы этого не сделаете, то вы и ваша рота столкнётесь с последствиями, и обещаю, что они будут суровыми.

Я ожидал от Эвадины новых приводящих в ярость возражений, но вместо этого она изобразила задумчивость, поджала губы и спустя несколько секунд кивнула.

— Как пожелаете, милорд. Капитан Суэйн, выведите пленников. А ещё попросите госпожу Джалайну присоединиться к нам.

В последний раз, как я видел Этриха, он казался побеждённым, но дерзким негодяем, который, преодолевая страх, выкрикивал свои лозунги. А человек, который поднялся по лестнице и встал на эшафоте, двигался с прямой спиной и бесстрашной уверенностью. От пристойной пищи он выглядел здоровым, борода была аккуратно пострижена, тощее тело одето в чистую тунику и штаны. Остальные пленники выглядели примерно так же, и, как у их вожака, всё их внимание было приковано только к Эвадине, а не к аристократу, который явился обеспечить их освобождение.

— Этрих Дубильщик, — сказал Рулгарт полным отвращения голосом. — Можно было догадаться, что это ты. Я бы сам тебя давно повесил, если бы твои соседи про тебя не врали.

Этрих бросил на рыцаря лишь краткий, незаинтересованный взгляд, а потом снова полностью сосредоточился на Эвадине.

— Значит… — начал он, проталкивая слова в рот, и на его горле дёрнулся кадык, — значит, пора, миледи?

Удивительно, но в этом вопросе я не услышал страха. Его голос был полон решительного, почти отчаянного предвкушения.

— Пора, брат, — сказала Эвадина, улыбнулась и похлопала его по плечу. — Как мне жаль, что мы не поговорили дольше, ибо я так много от тебя узнала. Но это с моей стороны эгоистично.

— Леди Эвадина! — прокричал Рулгарт. В его голосе смешались нетерпение и неохотное желание примирения. — Прикажите спустить сюда этого злодея и остальных. В подтверждение вашей роли исполнения над ними правосудия, я позволю вам дать показания на их процессе.

Эвадина обращала на него не больше внимания, чем Этрих. В последний раз сжав его плечо, она отступила назад, повернулась и кивнула Джалайне.

— Как вам и обещали, госпожа, — сказала ей Эвадина. Вдова мрачно кивнула в ответ, а потом подошла к виселице и с каменным лицом развернула петлю с балки.

— Леди Эвадина! — снова вскричал лорд Рулгарт, на этот раз не получив даже взгляда в ответ.

— Мастер Этрих Дубильщик из Лалстора, — сказала Эвадина, пока Джалайна накидывала петлю и плотно затягивала у пленника на шее. — Вы обвиняетесь в убийстве, изнасиловании и разорении святилища мученика Ловантеля. После должного расследования я нахожу эти обвинения истинными, и властью, данной мне добрым королём Томасом Алгатинетом и законами Ковенанта Мучеников, приговариваю вас к смерти. — Она помолчала, давая Этриху содрогнуться от последнего приступа страха, пока он не взял себя в руки. Я видел, как Вдова с напряжённым лицом немигающими глазами уставилась ему на затылок.

— У вас есть последние слова, прежде чем приговор будет приведён в исполнение? — спросила Эвадина Этриха, когда он перестал дрожать.

— Да, миледи. — Петля на его шее дёрнулась, когда он сглотнул, а потом посмотрел вниз на лорда Рулгарта. — Я не прошу ни защиты, ни оправдания. Благодаря божественному прозрению Помазанной Леди теперь я вижу, что мои преступления породила ложь, внушённая еретиками. Я жил в отступничестве от истинной веры, но умру её служителем и могу положиться лишь на безграничное сострадание Серафилей в надежде отыскать себе место за Порталами. Если же не найду, то я принимаю свою судьбу, ибо преступлений на мне много, и… — он помедлил, чтобы снова сглотнуть, оглянувшись через плечо на Вдову, — … я не стану противиться справедливому возмездию тех, кого обидел.

Пока он говорил, я внимательно наблюдал не за ним, а за Рулгартом. Лицо рыцаря выдавало и озадаченность, и нарастающий гнев, причём первого больше, чем последнего. Я знал, что временами и моё лицо отражало то же, что и его сейчас — лицо души, встретившей нечто, чего быть не должно, нечто неестественное и нереальное. Всего за несколько недель Эвадина обратила еретического фанатика в ярого сторонника истинной веры, который за свою новообретённую религию хочет умереть. Что бы это ни значило, Рулгарт теперь понимал, что перед ним противник, каких он раньше не встречал.

Когда Этрих замолчал, я увидел, как лицо Эвадины передёрнуло от эмоций — лоб напрягся, а глаза опустились, что говорило об искренней печали. Но она вмиг исчезла, и вряд ли кто-либо ещё здесь настолько хорошо знал выражения её лица, чтобы распознать это.

— Пускай Серафили увидят твоё сердце, брат, — сказала она, а потом беззвучно кивнула Вдове.

Госпожа Джалайна явно не чувствовала никаких последних мук симпатии, её каменное прежде лицо скривилось от дикой радости, она прижала руки к спине Этриха и столкнула его со стены. Падая, он резко охнул, но этот звук заглушил громкий хруст его шеи, сломавшейся мгновение спустя. Затем опустилась густая тишина, и её нарушал только скрип верёвки, на которой качалось тело дубильщика. Когда он перестал качаться, Эвадина соизволила снова посмотреть на лорда Рулгарта.

— Милорд, я припоминаю, как недавно передала вам в руки список, — крикнула она ему. — Доложите, пожалуйста, о ходе его наполнения.

— Ваш список сожгли, как только вы покинули шатёр! — рявкнул в ответ Рулгарт. — Я считаю для себя бесчестьем даже то, что просто к нему прикоснулся!

— Очень жаль. — Эвадина вздохнула, а потом указала солдатам возле виселицы поднять тело Этриха. — Похоже, вы не оставляете мне выбора, кроме как выполнить королевский приказ своими силами. Когда я закончу здесь, я отправлюсь в Хайсал, чтобы лично арестовать злодеев. Вы можете выступить в роли моего сопровождающего, если пожелаете.

Тогда Рулгарт рассмеялся, и в этом звуке отчаяния было не меньше, чем насмешки над этой идеей.

— Никуда вы не отправитесь, миледи, смею вас уверить.

— Сэр, вы собираетесь поднять руку на представителя Короны? — Эвадина положила руку на кирасу, изображая потрясение. — Вы смеете признаваться мне в государственной измене?

— Я поклялся защищать это герцогство от любых врагов, какие бы пергаменты они не приносили. — Лицо Рулгарта побледнело, но в его глазах сияла суровая решимость, как у человека, делающего первый шаг по опасной дорожке, с которой ему не свернуть. — И сегодня вы сделали себя нашим врагом, леди Эвадина. Помните, что я приехал сюда мирно.

— И я рада, что вы мирно и уезжаете. — Эвадина отвесила неглубокий поклон, а потом повернулась к солдатам, охранявшим оставшихся пленников. — Поднимите их и займёмся нашим делом.

— Эта женщина безумна! — взорвался яростными криками Рулгарт, осматривая стены и солдат, которые строго глядели на него. — Неужели вы не видите? Она вас всех приведёт к погибели!

Если бы он обращался к наёмникам или подневольным керлам, то его слова могли бы найти отклик в перепуганных душах вдали от их дома на войне, до которой им нет никакого дела. Но здесь стояла рота Ковенанта, и они подчинялись только одному голосу. По стенам пронёсся сердитый ропот, быстро переросший в вызывающие крики, пока Эвадина не рявкнула приказ замолчать.

— Вскоре, милорд, я поеду в Хайсал, — проинформировала Рулгарта Эвадина, подходя ко второму пленнику, погладила рукой его улыбающееся довольное лицо, и Вдова надела петлю ему на шею. — Ради вашего же блага прошу вас не препятствовать моему путешествию.

Лорд Рулгарт в тот день больше ничего не сказал, хотя есть много отчётов, которые вкладывают ему в уста огромное количество слов. Учёные, сочувствующие алундийцам, льстят ему длинной речью, смешивая героику с красноречием ради приятного драматического эффекта. Приверженцы других лагерей рисуют его ярящимся хвастуном, который больше часа скакал перед воротами замка, выкрикивая всевозможные угрозы и ругательства. Но правда в том, что лорд-констебль Алундии бросил ещё один взгляд на Эвадину, а потом посмотрел на меня. Перед тем, как он отвернулся и уехал прочь, не соизволив посмотреть на казнь очередного земляка, я увидел улыбку на его губах. Я-то ожидал вызова в той улыбке, какого-то мрачного удовлетворения от моей неизбежной кончины, но увидел кое-что похуже: жалость. Лорд Рулгарт всецело ожидал, что заберёт мою жизнь в самом ближайшем будущем, и явно не радовался этому.

Развернув боевого коня, он ударил его шпорами и галопом умчался прочь. К вечеру, спустя много времени после того, как Вдова столкнула последнего пленника со стены, на окружающих холмах замерцала длинная линия костров. Они образовали сверкающий полумесяц, раскинувшийся вокруг замка от одного участка реки до другого в полумиле к югу. И так началась осада замка Уолверн.

В жизни под осадой есть любопытный аспект: по большей части в это время ничего особенно интересного не происходит. Следующие четыре дня алундийцы разбивали лагеря на холмах, которые было хорошо видно при восходящем и заходящем солнце. Несколько верховых воинов галопом проезжали по равнине в районе полудня, никогда не приближаясь на расстояние выстрела из наших арбалетов. Лорд Рулгарт не соизволил снова появиться и не посылал никаких эмиссаров требовать нашей капитуляции — Суэйн посчитал это и обнадёживающим и зловещим, когда мы собрались на совет на вершине башни утром пятого дня.

— У него был выбор между быстрой атакой в первую ночь и долгой осадой замка, — сказал капитан. — Он выбрал второе, хотя я бы поставил на первое. Всегда лучше всего разбить врага в крепости как можно скорее, особенно если ожидаешь неприятностей откуда-то ещё.

— То есть Рулгарт может не спешить, потому что границам Алундии по-прежнему ничто не угрожает, — сказал я, обращаясь к Суэйну, но не сводя глаз с Эвадины.

— Возможно, — признал Суэйн. — Или, хорошенько взглянув на замок и на наши восстановительные работы, решил, что шансы на быструю победу малы. По крайней мере он понял, что штурм этих стен обойдётся очень дорого.

— Итак, он либо попытается выморить нас голодом, либо… — я замолчал, многозначительно посмотрев на ближайший холм. Пока алундийцы ограничились лишь тем, что поставили туда роту пехоты, но на вершине ещё не было поднимаемых шестов и шкивов, говоривших бы о сооружаемых машинах.

— Постройка машины требует времени, хорошей древесины и опытных рук, — сказал Уилхем. — Быть может, в настоящий момент лорду их недостаёт.

— Надо исходить из того, что недоставать их ему будет недолго, — сказал я, разглядывая лицо Эвадины в поисках намёков на то, о чём она думает, но увидел лишь задумчивую печаль, которая окрашивала её настроение с самого повешенья. — Надо зажечь маяк, миледи, — предложил я, отчего она шутливо нахмурилась.

— И зачем же, мастер Писарь?

— Мы в осаде. — Я постарался говорить спокойно. Наше взаимопонимание и впрямь выросло после её излечения, но это не означало, что она утратила раздражающую способность загадочно отвечать на разумные предложения. — Наш противник пока бездействует, но это уж точно не будет продолжаться долго. Нет ничего постыдного в том, чтобы призвать на помощь, когда это необходимо.

— Совершенно верно. — Эвадина одобрительно склонила голову. — И я не вижу ничего постыдного в том, чтобы звать на помощь, когда придёт пора. А сейчас, господа, — она одарила всех нас улыбкой и направилась к лестнице, — продолжайте исполнять свои обязанности и обеспечьте должный уровень бдительности.

Неделя бездействия превратилась в две, потом в три. Дни проходили в рутине муштры, еды и дозоров. Напряжённое поначалу настроение вскоре сменилось утомительной суетой. Я оттачивал навыки владения мечом и кинжалом Верховой Роты, продолжал обучать Эйн и завершал чтение «Путешествий» Улфина. Ясно было, что давно умерший писарь обладал ярким воображением, похвальной честностью и временами раздражающим многословием. Примерно лишь треть рассказа на самом деле касалась его путешествий по Каэритским Пустошам — первые две трети повествовали о многочисленных злоключениях, как денежного, так и романтического характера, которые привели его на эту отчаянную дорожку.

«И вот», читал я, «из-за предательства этой блудницы я оказался в самом бедственном положении. О, милая Эффия, столь прекрасная лицом и телом, скрывавших уродливую жадность сердца. Не оставила бедному писарю, от которого она видела только доброту, ничего, помимо холодного очага и пустого кошелька. На последние шеки я хотел залить свои печали добрым крепким элем, и в пивнушке встретил чуткого человека с рассказом о богатствах, которые можно отыскать в Пустошах».

Далее Улфин описывал, как этот чуткий парень привлёк его в банду таких же обедневших душ, намеревавшихся пересечь горы и отправиться в Пустоши в поисках сокровищ. О конкретной природе этих сокровищ Улфин говорил расплывчато, что я приписал либо неловкости, обусловленной их несуществованием, либо желанием помешать другим их отыскать. Настоящие они были или нет, но его повествование ярко описывает полный провал этой экспедиции. Предприимчивый главарь банды умер от холода на горе меньше месяца спустя после начала путешествия. Прочие дезертировали вскоре после этого, и только Улфин с двумя спутниками продолжили поиски. Улфин приводит досадно мало объяснений о судьбе этих спутников, ограничившись «ужасными действиями, на которые людей толкает голод». Ясно только что он вышел из гор в Каэритские Пустоши один и едва живой от голода.

«Итак, я ожидал, что непременно упаду, когда мои ноги окончательно меня подведут, и вот тут-то мне и настанет конец. Я нашёл сугроб, в который плюхнулся, как в бесконечно радушное одеяло, дарующее сон, крепче когда-либо изведанного мной. Но, благодаря провидению и замечательным инстинктам юности, этот сон оказался милосердно кратким. Моё пробуждение оказалось суровым, полным криков и пощёчин от ребёнка».

Оказалось, Улфина вытащил из сугроба каэритский мальчик лет десяти от роду и дотащил странного полумёртвого чужака в ближайшее поселение. И здесь рассказ Улфина становится особенно путаным, в основном потому что он, видимо, провёл значительное время в бредовом состоянии. Когда он полностью вернулся в чувство, оказалось, что он находится среди людей, говоривших на языке, которого он не понимает, и большинство из них смотрят на него с безразличием, презрением или же открытой враждебностью.

«Несколько раз их массивный вождь хотел пробить мне череп своим топором странной формы, и каждый раз его отговаривал от убийства спасший меня из сугроба мальчик. «Эспета!», кричал мальчик, вставая между жертвой и злодеем. «Эспета!» Благословенное слово, обозначающее благословенное понятие, которое несомненно спасло мне жизнь».

Согласно Улфину, «Эспета» относится к каэритскому обычаю касательно обращения с чужаками. Познания их языка оставались у писаря ограниченными, несмотря на долгие месяцы, что он провёл в их компании, но в конце концов он набрался достаточного понимания, чтобы предпринять попытку перевода. У слова нет прямого эквивалента в альбермайнском, но Улфин переводит его как «с открытой рукой». По всей видимости, по давнему обычаю, человеку, который входит «с открытой рукой» в Каэритские земли — то есть без оружия и без желания причинить вред, — тому тоже нельзя причинять вред.

— Эспета, — тихо повторил я, положив книгу на грудь. Покопавшись в воспоминаниях о цепаре, Райте и Ведьме в Мешке, я не смог вспомнить ни разу, когда бы они использовали это слово. Поэтому произношение оставалось загадкой, как и многое другое, что касалось каэритов.

Мои раздумья прервал стук и грохот захлопнувшейся двери, а потом донеслось эхо топота сапог по ступеням. Эйн, Уилхем и я разместились на втором этаже башни, а Верховая рота спала в главном помещении внизу, неусыпно охраняя Эвадину. От усиливающейся дроби спешащих ног Уилхем очнулся от дрёмы и сел на койке, а я, тихо ругнувшись, закрыл свою книгу. Битва, решил я, наконец-то начинается. Однако, когда Эймонд показался на лестнице, с бледным лицом и блестящими от паники глазами, он принёс более удивительные новости.

— Мастер Писарь, милорд, — сказал он. — Леди… вам надо пойти.

— Что такое? — простонал Уилхем, скидывая ноги с койки, и потянулся к мечу. От следующих слов Эймонда его утомлённость как рукой сняло:

— Она выезжает. — В ответ на наши ошеломлённые взгляды он добавил: — Сейчас.

— Эви, что ты делаешь? — забыв все формальности крикнул Уилхем, спеша через двор к Эвадине. Она сидела в доспехах на Улстане, а перед ней, громко звеня цепями, опускался мост.

— Держу своё слово, Уил, — ответила она. — Я сказала лорду Рулгарту, что поеду в Хайсал, а сама уже несколько недель сижу за этими стенами. Чувствую себя обесчещенной своей ленью.

— Да ради всех мучеников! — Уилхем протянул руку, чтобы схватить уздечку Улстана, но Эвадина уже пришпорила жеребца, и тот помчался вперёд.

— Оставайтесь тут! — крикнула она через плечо, а боевой конь уже грохотал по мосту. — И не волнуйтесь за меня!

— Верховая Гвардия, по коням! — крикнул Уилхем и побежал к конюшням. — Элвин! — крикнул он, видя, что я всё ещё смотрю вслед удаляющейся Эвадине. Свет факелов на стенах кратко блеснул на её доспехах, а потом темнота поглотила и коня, и всадницу, и дальше их продвижение отмечал лишь мерный топот копыт Улстана.

— Ей нужна кровь, — прошептал я, и обернулся, почувствовав руку Уилхема на своём плече.

— Надо ехать за ней, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Она очень скоро вернётся. Надо поднять всех на стены.

Уилхем ошеломлённо покосился на меня, раздражённо наклонился ко мне и чуть тише спросил:

— Ты спятил, как и она? — Я давно подозревал, что Уилхем лишь отчасти верит в божественные дары Эвадины, и теперь увидел, что даже этой части в его душе нет. Он яростно любил её, как брат любит сестру, в этом я не сомневался, но это была отчаянная любовь к той, кого он считал не от мира сего. Он оставался не из-за веры, но чтобы оберегать её жизнь.

— Рулгарт собирается нас пересидеть, — так же тихо сказал я. — Он знает, что Томас не идёт нам на помощь. И потому лорд-констебль собирается сидеть там всю зиму, пока наши запасы не иссякнут. Он ожидает, что если никто не умрёт, кроме кучки фанатиков, то Эвадина в конце концов сдастся и отправится домой, дав ему бескровную победу и никаких открытых конфликтов с Короной. Кровь, — повторил я. — Вот что ей нужно, чтобы обернуть в войну этот фарс. Она вернётся сразу, как только её получит.

Я высвободился из его хватки и повернулся к солдатам, стоявшим у лебёдки подъёмного моста.

— Когда Леди вернётся, будьте готовы поднять мост как можно быстрее, — сказал я, высматривая капитана Суэйна, и увидел его на стене привратной башни с таким же ошеломлённым лицом, как и Уилхем. — Капитан! — рявкнул я, привлекая его внимание. — Надо поднять роту на битву. Удвоить арбалеты на восточной стене!

Суэйн удивлённо моргнул, а потом принял обычный командирский вид и зашагал прочь, рявкая серию приказов, которые сержанты и рядовые бросились выполнять.

— Надо вооружиться как можно лучше, насколько позволит время, — сказал я Уилхему и побежал к башне. — Выставь Гвардию во дворе, — добавил я, когда он побежал за мной, — чтобы их можно было бросить на подмогу на те части стены, где угроза будет больше всего.

— Не припомню, — задыхаясь, проговорил он, когда мы бежали по лестнице в башню, — чтобы Помазанная Леди ставила вас во главе в своё отсутствие, мастер Писарь.

Я устало усмехнулся.

— Можете ослушаться меня, когда пожелаете, милорд.

— Что происходит? — зевая, спросила Эйн, когда мы вернулись на второй этаж.

— Алундийцы идут, — сказал я, решив, что лучше немного ввести Эйн в заблуждение, чтобы не пришлось отговаривать её от попытки броситься за Эвадиной без одежды. — Одевайся. Возьми арбалет и охраняй лазарет. Помоги просящему Делрику, если будет нужно. Но, — добавил я, надевая кирасу, — сначала помоги мне.

— Всю ночь разбрасывать песок на дерьмо и кровь, — проворчала она, откидывая одеяло. — Вечно мне достаются лучшие задания.

С помощью Эйн мне удалось надеть большую часть доспехов к тому времени, как с нижнего этажа донеслись звуки новой суматохи.

— Леди Эвадина возвращается!

Застёгивая наруч на правой руке, я побежал вниз с холма вслед за Уилхемом, который всегда быстрее облачался в доспехи. Он остался с Верховой Гвардией, выстроившейся пешими в центре двора, а я побежал к Суэйну на привратную башню. Эвадина уже показалась в поле зрения, неспешным галопом направляя Улстана в сторону подъёмного моста. Впрочем, я заметил, что обнажённый меч она выставила в сторону. Когда она подъехала ближе, я различил пятно, покрывавшее клинок, казавшееся чёрным в мерцающем свете факелов. А ещё из мрака позади неё донёсся нестройный шум многочисленных бегущих людей — сердитых людей, судя по всё более различимым крикам и проклятиям, преследовавшим Помазанную Леди всю дорогу до подъёмного моста.

Как я и приказал, солдаты на лебёдке принялись поднимать мост, как только копыта её жеребца застучали по булыжникам двора. Я заметил, как она стряхнула кровь с меча, прежде чем слезть с седла. Когда она посмотрела наверх и встретилась со мною взглядом, я не увидел триумфа в её глазах, только мрачное удовлетворение.

— Дорога была закрыта, — просто сказала она.

— Арбалеты к бою! — рявкнул Суэйн. Я повернулся и увидел первых выбегающих из темноты алундийцев. Сначала несколько дюжин бесстрашно мчалось к замку. Я не увидел у них ни лестниц, ни кошек, только оружие — пока они подбегали, мелькали мечи и топоры.

— Назад! — крикнул я им, сложив ладони у рта. — Вы здесь умрёте! На….

Мои слова заглушила команда Суэйна стрелять и последующие щелчки многочисленных арбалетов. Капитан по своему обыкновению усердно подошёл к выполнению приказов и собрал больше четырёх десятков арбалетчиков на восточной стене — более чем достаточно для залпа, который поразил всех показавшихся алундийцев. Однако пока арбалетчики перезаряжали своё оружие, из темноты выбежали новые воины. Флетчман свалил ещё двоих алундийцев прежде чем они добрались до рва под стенами.

Под нами разлилась нарастающая толпа, ярко демонстрируя, насколько глупо отдаваться гневу на войне. Всё больше и больше людей завывало и размахивало руками безо всяких средств, чтобы преодолеть стену или избежать потоков камней и масла, которые Суэйн приказывал сбрасывать им на головы. Гневные вопли вскоре стали криками боли, и контрапунктом к ним мерно раздавались щелчки и «трумы» от арбалетчиков, продолжавших свою работу. Как их и учили, они сгруппировались по трое, чтобы обеспечить постоянный дождь болтов — пока один высовывается и стреляет в кишащую массу внизу, двое других перезаряжают арбалеты.

Эта смертоносная работа длилась несколько долгих минут, а потом из мрака, куда не доставал свет наших факелов, эхом донёсся хор труб. Постоянный приток свежих жертв замедлился, а потом и прекратился. Бежавшие ко рву сердито останавливались в нерешительности и через несколько секунд скрывались в тенях. По мере того, как росло число погибших во рву, крики стихали, давая живым услышать трубы. Большинство выживших быстро откликнулись на сигнал — означавший, видимо, бросить эту безнадёжную атаку, — выбрались из рва и убежали прочь. Некоторые задержались в тщетной попытке забраться на стену, и дождались бессмысленной смерти от арбалетных болтов, масла или падающих камней. Один особенно крупный мужчина рубил топором основание стены и трудился с яростной прилежностью, несмотря на болты, торчавшие из его плеч. Он так и рубил, пока Флетчман не вонзил ему стрелу глубоко в шею. Здоровяк немного покачался, выронил топор, поднял лицо и бросил полный ненависти взгляд на северян, смотревших на него сверху со стены. Когда он, наконец, соизволил упасть, его смерть, видимо, стала тем оправданием, которого не хватало его товарищам, чтобы бросить свой штурм.

— Берегите болты! — приказал Суэйн арбалетчикам, которые целились в убегающих алундийцев — примерно три десятка выбрались из рва и умчались во мрак. — Скоро они нам понадобятся.

Вглядываясь в мясорубку внизу, я насчитал больше двух десятков тел, усеивавших ров. От ещё горящего масла поднимался дым, портивший воздух едкой вонью опалённой одежды и кожи. Некоторые тела всё ещё дёргались, а двое даже пытались выбраться, и их жалобные отчаянные всхлипы смешивались с более тихими стонами умирающих. Я знал, что не получится опустить мост и оказать им помощь, и потому все оставшиеся, скорее всего, погибнут до утра. Эвадина получила кровь, и фарс закончился. С этого момента мы по-настоящему на войне.

Той ночью нас больше не атаковали. По всей видимости, восстановив контроль над войсками, лорд Рулгарт счёл, что умнее будет не тратить жизни впустую в бесплодных штурмах. Эвадина приказала половине роты с рассветом разойтись, а сама вернулась в башню, оставив меня наблюдать за утренним дозором вместе с сержантом-кастеляном Эстриком. На рассвете приехал одинокий алундийский рыцарь с флагом переговоров и просьбой собрать тела алундийцев и раненых во вру. Эмиссар — юный худолицый аристократ в отличных доспехах — явно считал эту обязанность для себя позорной.

— Вижу, лорду Рулгарту яиц не хватило самому прийти выпрашивать, — весело пустил я шпильку в его достоинство.

— Закрой свой поганый рот, керл! — крикнул юнец в ответ вскинув покрасневшее от ярости лицо. — Я пришёл не затем, чтобы обмениваться оскорблениями с грязноротыми керлами, — продолжал он, — но ради честного обмена павшими в битве. Или ваша лжемученица жестока настолько же, насколько и лжива?

— Следи за языком, лордёныш! — прорычал Эстрик, и его слова эхом прокатились по солдатам. Вскинулись арбалеты, целясь в юного рыцаря, который, к его чести, не испугался.

— Ладно, — крикнул я, подняв руки, и жестом показал арбалетчиком опустить оружие. — Вы знаете приказы Леди, флаги перемирия надо уважать. — Я снова повернулся к рыцарю, подняв брови в ожидании представления, которого пока не последовало. — Итак, лорд…?

— Мерик Альбрисенд, — неохотно отрубил он, — Барон Люменстора. А вы?

— Элвин Писарь. — Я поклонился. — Барон ничего. К вашим услугам. — Видя, как он прищурился от узнавания, я позволил себе немного поразмыслить о том, как удивительно обладать именем, которое, как мне раньше казалось, никто никогда не узнает за пределами Шейвинского леса. — Разрешение вам предоставлено, — сказал я ему. — Воскресшая мученица даёт время до полудня, чтобы убрать ваших товарищей. Пожалуйста проследите, чтобы все, кто придут, были без оружия. А ещё призываю вас, посоветуйте им соблюдать молчание во время работы. Никакие оскорбления, особенно в отношении нашей Леди, не допустимы.

Лорд Мерик коротко кивнул в знак согласия, а потом с вызовом зыркнул на меня напоследок:

— Я найду тебя, когда мы обрушим эти стены, — пообещал он, развернул коня и умчался галопом прочь.

Как и было оговорено, мёртвых и раненых алундийцев увезли прежде, чем солнце добралось до зенита. На равнине было пусто, кроме уезжающих телег, а дым костров закрывал холмы вдалеке.

— Должен признаться, миледи, — сказал Суэйн, — я не сомневаюсь, что они снова нападут на нас, как только смогут. Сердитые солдаты — золото, и такое преимущество нельзя транжирить.

— Лорд Рулгарт ждёт, — задумчиво проговорила Эвадина. Она осматривала холмы, чуть раздражённо хмурясь. — Но от меня ускользает, чего именно.

— Чего бы он ни ждал, но явно ничего хорошего, — сказал я, бросив многозначительный взгляд на башню, где по-прежнему под брезентом лежали сухие и незажжённые дрова маяка.

— Хорошо ли, плохо ли, но мы тоже ждём, — сказала Эвадина. — Как и он.

Поначалу показалось, что лорд Рулгарт решил дать ответ той же ночью. Как только небо полностью потемнело и ветер из-за реки принёс густой снег, от которого все мы дрожали в своих плащах, из темноты по дуге из-за южной стены прилетел залп горящих стрел. Большинство безвредно упали на булыжники и их легко погасили снегом или водой из вёдер, но одна стрела попала в сено в импровизированной конюшне. Лошади спросонья ударились в панику и одному солдату ударом копыта сломало ногу, прежде чем потушили пожар. Поток стрел закончился так же быстро, как и начался, а нападавших за стенами по-прежнему не было видно.

— Может, это подачка его рассерженной армии? — предположил я, когда мы со Суэйном, присев на корточки за зубцами стены, вглядывались во мрак.

— Возможно, — согласился капитан. Морщинки на его покрытой шрамами голове приподнялись, когда оттуда, где стена выходит на реку, донеслось эхо криков. — Или, скорее всего, диверсия.

Пробежав по двору, мы поднялись по лестнице и нашли мёртвыми двоих солдат из отряда Офилы с торчавшими в шеях стрелами, а ещё троих — ранеными в плечо или лицо. Арбалетчики высовывались из-за укрытия и пускали болты во мрак под стеной, со всех сторон доносились сердитые ругательства.

— Что-нибудь видишь? — спросил я солдата, который готовил оружие для очередного выстрела. Он удивлённо моргнул, глядя на меня, и покачал в ответ головой. По его лбу, несмотря на прохладу, стекал пот. — Тогда перестань понапрасну тратить болты, — сказал я ему и повторил тот же приказ его товарищам.

— Игла, — сказал Флетчман, поднимая окровавленную стрелу, которую вытащил из шеи одной жертвы. Наконечник стрелы был узким, с пирамидальным кончиком и маленькими похожими на шипы колючками по всей его длине. — Боевая стрела, а не охотничья. Попасть с добрых тридцати ярдов, снаружи, в темноте. — Он спокойно взглянул на меня. — Похоже, кто-то в их рядах знает своё дело. Это работа специалиста.

— Разве алундийцы славятся умениями обращаться с луком? — спросил я Суэйна.

— Не больше прочих в этом королевстве, — ответил он. — Как и герцогства на севере, они для войны предпочитают арбалеты. — Он кивнул на стрелу в руке Флетчмана. — Если среди них есть искусные стрелки из лука, то, могу поспорить, они наёмники. Помнишь шквал стрел на Поле Предателей? Ходили слухи, это была работа двух тысяч вергундийцев с равнин. Может, когда дело Самозванца закончилось, они стали искать другого нанимателя.

Я постарался не морщиться, боясь напугать других солдат. У меня ещё сохранились скверные воспоминания о железном дожде на том жутком поле, и мне совершенно не хотелось снова это пережить.

— Вергундийцы, — сказал Флетчман и поджал губы, продолжая рассматривать стрелу. — Слыхал о них, хоть и не встречал. Как я слышал, у них луки с загнутыми концами и сделаны из рога.

Какими бы скудными ни были познания бывшего браконьера о вергундийцах, я знал о них и того меньше. Уроки Сильды о мире за границами Альбермайна отличались полнотой лишь в тех частях, что имели отношение к мученикам. А различные племена, населявшие равнины Вергундии, никогда не обращали в ковенантство, и потому они по большей части не входили в её обучение. Впрочем, я смутно припоминал отсылки к «воинственным язычникам, погрязших в бесконечных вихрях борьбы, от которой их можно отвлечь только обещаниями золота».

— Две тысячи засранцев? — спросил я Суэйна, который в ответ пожал плечами.

— В том разгроме они наверняка многих потеряли. Кто скажет, сколько выжило и продалось лорду-констеблю?

— Может, это их он ждал?

— Вряд ли. Одни лучники замок не возьмут. — Он стиснул зубы и вздохнул, услышав очередной хор криков с северной стены. — Но они могут сделать несчастной жизнь людей за стенами.

Лучники нападали всю ночь, забрав жизни восьмерых солдат и ранив ещё дюжину. Суэйн быстро приказал всем часовым укрыться, разрешив лишь периодически кратко выглядывать за стену. К сожалению, наши враги проявили коварство и в ответ воздерживались стрелять по рыскающим теням за пределами досягаемости наших факелов, поджидая и высматривая цели. Вергундийцы — а никто не сомневался, что мы встретились именно с этими искусными язычниками — мучили нас таким образом следующие три ночи. После первой атаки так успешно забирать жизни у них уже не получалось, и стрелы промахивались чаще, чем попадали в цель. Однако от постоянной опасности дозоры стали вызывать такой страх, который может захватить даже самые пылкие души. Не очень сложно разжечь верующее сердце вдохновляющими словами на пороге битвы, но совсем другое дело — поддерживать отвагу перед скрытым обещанием смертельной стрелы из темноты.

Эвадина благоразумно приказала не отвечать на обстрелы, которые несли скорее неприятности, чем настоящую угрозу нашим позициям. Её отношение поменялось на четвёртую ночь, когда один юный рекрут, в прошлом подмастерье гончара из Альбериса, утратил рассудок, когда стрела едва-едва не проткнула ему глаз. Вместо того, чтобы возблагодарить Серафилей за спасение и в будущем держать голову пониже, он вскочил на стену, презрительно выкрикивая в темноту:

— Языческие ублюдки! — крикнул он, стуча себя в грудь. — Хотели убить меня? Да на мне защита Помазанной Леди… — Его утверждение тут же подправили три стрелы, разом попавшие ему в живот, в грудь и в шею.

— Пора это прекратить, — веско проговорила Эвадина и провела ладонью по глазам убитого юноши, навсегда закрывая ему веки. — Сержант Дорнмал, — выпрямляясь, резко сказала она и повернулась к Уилхему. — Завтра ночью соберите Верховую Гвардию. Пришло время нам отправиться на вылазку.

Разумеется, невозможно было убедить Эвадину доверить вылазку Уилхему. Когда Суэйн начал неуверенно предлагать это, она в ответ сурово прищурилась, и этого хватило, чтобы капитан прикусил язык. Никто больше не возражал, когда она взобралась на спину Улстана во главе Верховой Гвардии. Уилхем сел на своего коня справа от неё, а я влез на Ярика позади. Боевой конь подо мной всё сильнее ёрзал, натренированные чувства предупреждали его о предстоящей битве, распаляя возбуждение. Я свободно держал уздечку в правой руке — то, насколько глупо держать их туго натянутыми, Уилхем вбил в меня долгими часами тренировок. В левой руке я держал кусок верёвки, привязанный к охапке растопки, смешанной с сеном и обильно политой ламповым маслом и смолой. Вся Гвардия несла такие же охапки, и я раздумывал, что сегодня будет суровое испытание их новообретённым навыкам верховой езды. Их лошадей, конечно, вывели для войны, но все животные боятся огня, и держать их в узде во всём том хаосе, который должен был развернуться, будет весьма нелёгкой задачей.

На нашем фланге стояло два полных отряда солдат роты в стандартном построении в три шеренги под командованием Суэйна. Увидев суровую дисциплину их рядов, я слегка воспрял духом. Как бы ни сомневался я в возможностях Верховой Гвардии, эти солдаты, ветераны, не сломаются нынче ночью.

— Уже почти полночь, не так ли? — спросила Эвадина Уилхема. Мы по-прежнему стояли и ждали. В замке царила тишина — Помазанная Леди отдала строгие указания, что необходимо придерживаться обычного распорядка. Нехорошо было бы выдать нашим врагам хоть какие-то намёки касательно наших намерений.

— «Почти» значения не имеет, — ответил Уилхем, глядя на звёздное небо.

Снега последних дней милосердно прекратились, и открылся вид на половинку луны, сияющую посреди покрова блестящих созвездий. Меня, как всегда, подташнивало перед битвой, и потому небесное представление не доставило никакого удовольствия. Существует общее заблуждение, будто бы постоянное участие в битвах приучает душу ко всем их ужасам. На самом же деле я понял, что верно обратное: чем больше я пробовал битв на вкус, тем более тошнотворными их находил. Я знал, что менее опытные товарищи видят на моём спокойном лице невозмутимое равнодушие закалённого ветерана, но на самом деле это была тщательно составленная маска человека, неспособного подавить мысли, полные грядущих ужасов.

— Должно быть, уже скоро, — продолжал Уилхем. Действительно, вергундийцы обычно пускали первые стрелы, как только небо совсем темнело, но этой ночью они не торопились. Секунды тянулись, и я лелеял надежду, что остроглазые сволочи решили устроить передышку, быть может, ради соблюдения какого-то языческого обряда. К несчастью, знакомый уже свист и щелчок наконечника стрелы по камню развеяли подобные иллюзии.

— Помните, — сказала Эвадина, выпрямляясь в седле. — Два полных круга за стенами. Первый ближе, второй шире. Бейте сильно и не жалейте, иначе всё это будет зря. — Она оглянулась через плечо и посмотрела мне в глаза, на её губах играла ободряющая улыбка. Она предлагала мне остаться и взять на себя командование стенами, но, несмотря на все страхи, в тот миг поступить так для меня было всё равно что воткнуть кинжал себе в живот.

— Факелы! — сказала Эвадина, поднимая свою охапку, политую маслом и смолой, и остальные гвардейцы поступили так же. Дюжина солдат с факелами пробежали снаружи узкой колонны, прикасаясь огнём к каждой охапке. Как и ожидалось, как только разгорелось пламя, Ярик стал гораздо беспокойнее, мотал головой и бросал на меня дикие взгляды.

— Тихо, старина, — сказал я ему, вытянув охапку как можно дальше в сторону. — Уже недолго осталось.

Когда все охапки зажгли, Эвадина выкрикнула команду солдатам на лебёдке подъёмного моста. Чтобы обеспечить внезапность, они не стали опускать лебёдкой огромную дверь из дерева и железа, а просто вытащили штыри из цепей, удерживающих её. Та послушно рухнула вперёд и грохнулась в облаке взметнувшегося снега, замостив ров. Эвадина ударила пятками в бока Улстана, пришпорив его, и с грохотом помчалась галопом через ворота, а остальные последовали за ней.

Чтобы посеять у врага максимум замешательства, Гвардия разделилась надвое, как только пересекла мост. Уилхем вёл половину направо, а я с остальными поехал за Эвадиной, которая свернула налево. Я смотрел, как она раскрутила пылающую охапку и швырнула в темноту — та взмыла высоко и, словно комета, оставляя за собой хвост искр, грохнулась наземь. По чистой случайности она упала рядом с лучником — сияние полностью его осветило и сделало отличной мишенью для арбалетчиков, выстроившихся уже на стенах замка. Прежде чем он упал, несколько раз пронзённый залпом арбалетных болтов, я разглядел его коренастую фигуру в мехах с острым шлемом на голове. Оружие, выпавшее из его рук, соответствовало описанию Флетчмана — дважды изогнутая палка сильно отличалась от простых деревянных дуг альбермайнских луков.

Я подождал, пока мы не завернули за северное плечо замка, и бросил свою охапку — Гвардии приказали раскидывать их посвободнее, чтобы осветить как можно больше окружающей земли. Я позволил себе отвлечься на миг, глядя как огненный шар по дуге летит вниз и отскакивает от заснеженной земли, а потом низко пригнулся, когда что-то просвистело над моей головой. Мои глаза уловили мелькание множества стрел, летевших между мной и скачущей галопом Эвадиной. Над нами воздух наполнился «трумканьем» арбалетных болтов, туда-сюда залетали снаряды вступивших в поединок защитников и освещённых лучников. Я увидел, как справа падает ещё одна фигура в мехах — тело свалилось на полыхающую охапку, и во все стороны полетели искры углей. Ещё один выбежал из темноты прямо на пути Ярика. У меня не было времени разглядеть бледное перепуганное лицо вергундийца прежде чем копыта боевого коня втоптали его в землю.

Я двигался за Эвадиной вдоль западной стены замка, завернул за южное плечо и выехал на широкую равнину к востоку. Она направлялась глубоко во мрак за линию пылающих охапок. Как и ожидалось, лучники отступили от света, оказавшись за пределами досягаемости арбалетов, но не мечей. Наша вылазка явно внесла немалое смятение, поскольку, если бы они поняли всю глубину опасности, то наверняка побежали бы до расположения алундийцев, а не остановились бы на ровной местности безо всяких укрытий. Я увидел впереди мелькание меча Эвадины, окрашенного жёлтым от мерцающего света огня, и тут же услышал крик смертельно раненого человека. Слева наполовину в тени показался лучник: лук поднят, а стрела направлена в меркнущий силуэт Эвадины. Вытащив свой меч, я взмахнул им над головой и рубанул, проезжая мимо вергундийца — клинок глухо ударил его по шлему, свалив на землю, то ли мёртвым, то ли без чувств.

Я пришпорил коня, оглянулся на замок и увидел два отряда пехоты под командой Суэйна, которые уже почти выстроились в разделённый надвое полукруг вокруг опущенного моста. Они будут нашей защитой, когда Верховая Гвардия завершит второй объезд вокруг замка — хотя многое зависело от того, как быстро сможет отреагировать на атаку основная часть алундийского войска. В воздухе свистело ещё больше стрел — видимо, некоторые вергундийцы полностью осознали своё тяжёлое положение, хотя другие по-прежнему попадались мне на пути. Я срубил одного, а другой укатился прочь, когда его ударило по спине плечо Ярика. Снова бросив взгляд на замок, чтобы определить своё местоположение, я увидел, что теперь нахожусь далеко за восточной стеной, и дёрнул уздечкой, чтобы изменить курс Ярика. Тут же мельком заметил и другие мчавшиеся галопом тени, разбрасывавшие всё ещё горящие охапки, но Эвадины среди них не было.

Моя дальнейшая скачка вокруг замка по большей части обошлась без происшествий. Вергундийцы мудро отступили за пределы полёта стрел с наших стен. Я насчитал дюжину тел, лежавших в островках света от горящих охапок, а в тенях несомненно покоились и другие. Пока не было ясно, хватит ли этого, чтобы отбить у них охоту к ночным визитам, но мне казалось, это достойная награда за работу, длившуюся несколько мгновений. Впрочем, на войне обычно глупо надеяться на иллюзию успеха, особенно до того, как задача полностью завершена, и здесь так и оказалось, когда я снова направил Ярика вокруг южной стороны замка.

До подъёмного моста оставалось меньше сотни шагов, и, казалось, кордон отрядов Ковенанта никто не потревожил. Я как раз выдыхал от облегчения, когда услышал сзади глухой удар и грохот упавшей на полном скаку лошади. Повернувшись в седле я увидел гвардейца, который старался высвободиться от бьющейся лошади. Животное пронзительно визжало, пуская пену из пасти, а из дёргавшейся шеи торчали две стрелы. Всаднику надо было бежать к подъёмному мосту, а он остановился поднять упавший меч. От горевшей охапки до него было довольно близко, и я различил лицо Эймонда. Я видел, как он пригнулся — стрела просвистела над его головой — а потом поднял меч перед парой вергундийцев, которые набросились на него из темноты с фальшионами в руках и с лицами, перекошенными от голодных ухмылок, характерных для людей, настроенных на возмездие.

Я ещё раньше, на го́ре себе, выяснил, что в пылу битвы врождённый инстинкт помощи товарищу часто пересиливает разумные порывы к самосохранению. И всё же высказал немало отборных ругательств, разворачиваясь и бросаясь к месту действия. Эймонд продемонстрировал плоды многочисленных уроков, отбив первую атаку вергундийцев: пригнулся под одним фальшионом и парировал второй. Однако его ответный удар вышел неловким — он широко замахнулся, держа меч двумя руками, и клинок встретил лишь воздух. К счастью, это всё же отвлекло мстительных жителей равнин, и мне хватило времени, чтобы сократить дистанцию и ударом меча проткнуть спину самого высокого из двоих. Видимо, эти лучники предпочитали стёганые куртки, а не доспехи, и клинок легко прошёл через тело.

Его товарищ потрясённо отпрянул, увидев, как земляк упал на колени и, булькая, рухнул кучей, как только я выдернул клинок. Чистый, кричащий ужас на юном лице выжившего вергундийца навёл меня на мысль, что он только что видел смерть родственника. Может, брата? Или даже отца? Этого мне никогда не узнать, поскольку Эймонд зарубил изумлённого парня серией ударов, что, как я позже понял, было его обычным способом сражаться: яростный, но неопытный.

— Оставь! — рявкнул я, а он всё рубил и рубил труп вергундийца. Эймонд выпрямился, тяжело выпуская пар, охваченный усталостью, которая часто опускается после ярости битвы. Я убрал меч в ножны, подвёл Ярика ближе, протянул руку и дёрнул головой в сторону крупа своего коня:

— Залезай!

Как раз когда Эймонд бросился схватить мою протянутую руку, из темноты напал алундийский рыцарь на боевом коне с копьём, направленным мне в грудь. Если бы не гаснущий огонь ближайшей охапки, я не заметил бы его, пока копьё не проткнуло бы мой нагрудник. К счастью, мне как раз хватило времени, чтобы натянуть поводья Ярика — мой конь нетвёрдо шагнул в сторону, наконечник копья скользнул по наплечнику, и два коня с ужасной силой столкнулись. Эймонд завопил, отлетев от удара дёрнувшегося крупа Ярика. Я же в ответ инстинктивно разъярился. От ушиба Ярик в тревоге встал на дыбы, а я вытащил меч из ножен, и, когда конь опустился, все свои силы вложил в удар сверху вниз. Целился в шлем с забралом атакующего рыцаря, но он оказался шустрым малым и отклонился в седле, так что меч попал не по нему, а по шее его коня. Клинок вонзился глубоко, жаркая кровь брызнула мне в лицо, алундийский конь закричал и отшатнулся. Рыцарь же разумно соскользнул с седла, прежде чем его животное рухнуло. И всё же он был ещё довольно близко ко мне, и я мог бы рубануть по нему, если бы Ярик, встревоженный до умопомрачения запахом конской крови и потрясением от недавнего столкновения, не решил снова подняться на дыбы. Движение оказалось таким неожиданным и яростным, что я не смог удержаться на его спине. Вывалившись, я больно приземлился на непокорную, замёрзшую землю, и меня тащило ещё несколько ярдов, со скрежетом и лязгом доспехов, пока я не очухался немного и не догадался отпустить поводья.

— Сволочь, — простонал я, мельком заметив копыта Ярика, исчезающие в темноте. Моё внимание тут же привлёк металлический хруст и звон — алундийский рыцарь пытался подняться на ноги в дюжине шагов от меня.

С трудом вдохнув воздух в отбитые лёгкие, я воткнул кончик клинка в жёсткую землю и, опираясь на меч, стал подниматься. Мне удалось встать на одно колено, прежде чем рыцарь бросился на меня, двигаясь с завидной скоростью и высоко подняв обеими руками шипастую булаву. Это был импульсивный порыв, порождённый юностью, а не опытом, поскольку противостоять ему оказалось несложно. Я в последний миг уклонился от опускавшейся булавы и, взяв меч, как палицу — одной рукой за клинок, другой за рукоять, — ударил навершием в забрало алундийцу. Во время поединка с сэром Алтусом я удачно нанёс такой удар, но здесь не попал. Рыцарь дёрнул головой назад, и навершие попало в петлю, хотя удар ошеломил его на тот миг, которого мне хватило, чтобы приблизиться и сбить его с ног.

Парень попался решительный и продолжал нападать на меня с земли, размахивая булавой в сторону моей головы без шлема с тревожной скоростью, хоть и не особо точно. Я покончил с его сопротивлением, уклонившись от удара и захватив его руку своей, а потом поставил ногу ему на кирасу и стал сильно тянуть, пока не услышал приглушённый хруст руки, вывернутой из сустава. После этого хватило крепкого удара меча по шлему алундийца, чтобы тот ошеломлённо осел на землю.

Несколько вздохов я стоял над ним, тяжело дыша и осматривая окрестности. На глаза мне врагов больше не попалось, но уши рассказывали другое, определив равномерный хруст множества обутых ног на марше, а ещё крики капитанов и сержантов, готовивших войска к битве. Настало время бежать, и я бы так и поступил, если бы взгляд не задержался на прекрасной золотой филиграни алундийского шлема. Помимо приятной эстетики, он ещё был весьма хорошо сделан, и, несмотря на все полученные удары, на нём осталось мало вмятин. Короче говоря, этот шлем был намного красивее и лучше моего. И пускай я уже не занимался воровством, некоторые привычки навеки заманивают наши души в ловушку, поэтому со всей неизбежностью я принялся тратить драгоценные секунды, снимая шлем с головы его владельца.

— Злодей, — выдохнул окровавленными губами юный рыцарь, когда шлем наконец слез. Он посмотрел на меня взором, который в равной мере был мутным и яростным, и его голос вызвал узнавание в большей степени, чем его перепачканное лицо. — Мародёр! У тебя нет чести, Писарь.

— Это война, милорд барон, — сказал я ему. — А не турнир. И вы должны мне лошадь. — Я встал, поднимая шлем. — Это сойдёт за компенсацию.

Лорд Мерик Альбрисенд, барон Люменстора, уставился на меня с видом человека, который ожидает смерти, но упрямо не желает умолять о пощаде. Я решил, что это вызывает зависти не меньше, чем восхищения. В его возрасте я бы уже умолял, катался по земле и сцеплял бы руки в отчаянных просьбах, выпаливая всевозможные обещания. А ещё, получив просимое, я бы скорее всего потянулся к кинжалу сразу же, как только мой недальновидно милосердный нападавший повернулся бы ко мне спиной — но всё равно, я бы умолял.

— Еретик! — Эймонд выбежал из темноты с высоко поднятым мечом, повернув клинок так, чтобы ударить в открытое лицо юного лорда. Я отбил в сторону опускающийся меч своим и повелительно уставился в его оскорблённые и разъярённые глаза.

— Хватит на сегодня, — сказал я, дёрнув головой в сторону замка.

— Леди сказала, не жалеть, — проскрежетал Эймонд, и в его сердитом взгляде мелькало редкое для него вызывающее выражение.

— И я доложу ей о своих действиях, а вот ты подотчётен мне. — Я так и смотрел ему в глаза, и наконец он скривился от досады, отвернулся и зашагал в сторону подъёмного моста. Я задержался, чтобы взглянуть на лорда Мерика, на лице которого до сих пор застыла гримаса осуждения без каких-либо следов признательности. Вздохнув, я швырнул ему обратно прекрасный шлем, рассудив, что он будет смотреться комично с моими пёстрыми доспехами.

— Передайте пожалуйста мои самые тёплые пожелания лорду Рулгарту, — сказал я ему, а потом повернулся и побежал к подъёмному мосту. Рявкнул Эймонду, чтоб поспешил, и мы быстро одолели расстояние до кордона отрядов Ковенанта, причём в нас едва не выстрелил из арбалета один солдат, принявший нас за алундийцев.

— Полегче, — сказала Офила, отводя в сторону его поднятое орудие. Подойдя ближе, я увидел, что его держала Вдова, и её лицо, как обычно, казалось суровым и голодным. По всей видимости, повешенье Этриха Дубильщика и остальных фанатиков не утолило её жажду мести.

— Скольких вы убили? — страстно спросила она, когда Эймонд и я проходили мимо шеренг.

Сначала я собирался её проигнорировать, но пустота её глаз и сочувственное выражение на широком лице Офилы сказали мне, что в наших рядах очередная безумная. Время, проведённое с Эйн, научило меня ценности таких душ, и тому, что благоразумно держаться с ними в хороших отношениях.

— Там ещё много осталось, госпожа, — сказал я, выдавив улыбку. — Не сомневайтесь. А где Леди и его светлость? — спросил я, поворачиваясь к Офиле.

— Уже проехали в ворота, — сказала она и нахмурилась, поскольку ритмичный топот приближавшегося плотного строя солдат становился всё громче. — И нам тоже пора.

Меня подгонять не требовалось — я пихнул Эймонда в плечо, и мы побежали по подъёмному мосту. Атака алундийцев началась несколько минут спустя — нестройная, разрозненная, начатая в спешке, когда тот, кто командовал их войсками, почувствовал, что они вот-вот лишатся добычи. Несколько дюжин алундийцев — Присягнувшие, судя по лёгким доспехам и разному оружию — набросились из темноты в безнадёжной попытке захватить подъёмный мост прежде, чем его поднимут. Большую часть свалил залп арбалетных болтов с надвратной башни ещё до того, как они добежали до войск на земле. Последовал краткий односторонний бой, в котором Присягнувшие не произвели на войска Ковенанта сильного впечатления. Большинство пронзили пики ещё до того, как они успели нанести удар.

Когда накал борьбы стих, Суэйн рявкнул приказ, чтобы шеренги перестроились в две ровные колонны, и солдаты размеренно побежали в замок. Как только последний сапог сошёл с подъёмного моста, солдаты на лебёдке вернули на место штыри и начали энергично поднимать его. Трое алундийских рыцарей, у которых отваги было больше, чем здравого смысла, бросились вперёд и попытались попасть внутрь за́мка прежде, чем поднимут мост. Двое почти сразу пали от наших арбалетов, а третий, выдержав несколько попаданий, заставил своего скакуна запрыгнуть на скошенную плиту подъёмного моста.

Конь со всадником соскользнули по склону прямо во двор, мост за ними поднялся, и рыцарь провёл последние мгновения своей жизни, бесплодно размахивая мечом в сторону ближайших солдат. Видя, как по бокам коня течёт кровь по меньшей мере от дюжины болтов, пронзивших его доспехи, я крикнул, чтобы всадника оставили в покое. Я удивился, какой властью уже обладал к этому моменту, поскольку солдаты Ковенанта послушно отошли, расчистив круг, в котором умирающий алундиец всё махал мечом, пока из-за потери крови не вывалился из седла. Он лежал на брусчатке, задыхаясь и кашляя, пока, наконец, не замер. Я заметил, что на его шлеме не было искусного орнамента, как у лорда Мерика, но он всё равно отлично сделан, с коническим забралом, обеспечивавшим лучшую защиту, чем мой. А ещё, похоже, его конь вообще не получил повреждений.

Из этой вылазки не вернулись трое верховых гвардейцев, а ещё двое получили серьёзные раны и попали на попечение просящему Делрику. По всей видимости, эта атака заставила понервничать наших вергундийских мучителей, поскольку, хоть их преследования и не прекратились, ночные визиты стали менее частыми. А ещё они теперь старались пускать стрелы с максимального расстояния, доступного для их луков из рога, и потому выстрелы стали намного менее точными. Я почти ожидал, что вылазка поднимет у наших осаждающих более агрессивный настрой, но кольцо костров, усеивающих холмы, оставалось неизменным, дни проходили за днями, а на равнине не появлялось никаких отрядов с лестницами. А ещё на раздражающе близком холме с плоской верхушкой по-прежнему не было никаких признаков осадных машин.

Я всё так же занимался своими обычными делами — обучал Эйн, вёл ротные журналы, тренировался с Эймондом и остальными гвардейцами. А ещё, при любой возможности, проводил время со своим новым конём. Этот зверь во многих отношениях производил лучшее впечатление, чем Ярик. Его шкура была по большей части белой, кроме пепельно-серых бабок, и потому я назвал его Черностоп. Чем больше я узнавал его характер, тем больше понимал, что имя Сноб подошло бы ему лучше, поскольку надменности ему было не занимать. Кто-то сочтёт абсурдным желание приписывать себе способность оценивать лошадей человеческими мерками, но я по-прежнему уверен, что Черностопу было свойственно предубеждение по отношению к людям керлского происхождения.

— Вот, держи, — сказал я как-то утром, протягивая горсть овса к его морде, а он в ответ только фыркнул. И ещё продемонстрировал особое презрение, поняв голову и отводя глаза. И только когда я поставил мешок овса на пол конюшни и отошёл, он соизволил поесть. Мои подозрения подтвердились, когда позднее я увидел, как он с радостью ест каштан из ладони Уилхема. Но всё же Черностоп разрешал мне себя оседлать и проехаться на нём по двору раз в несколько дней. Другое дело — останется ли он таким же податливым и во время битвы.

— Давай, — пробормотал я наутро шестого после вылазки дня, протягивая морковку к его губам. Мало кто из лошадей может удержаться от морковки, но Черностоп, похоже, намеревался считаться одним из таких. — Ешь, упрямая свинота, — настаивал я, пытаясь запихнуть лакомство в его непокорный рот; безрезультатно.

Тогда я принялся сам есть морковь, многозначительно причмокивая, а Черностоп отвернулся, демонстрируя равнодушие, и тут снаружи раздался шум поднятой тревоги. Рота предпочитала барабаны, а не горны, и те зазвучали настойчивой двойной дробью, призывавшей всех строиться.

— Ой, да как хочешь, — сказал я Черностопу, бросив недоеденную морковь ему в кормушку. — В любом случае у тебя скоро будет новый наездник.

Увидев, что подняли вымпел роты, который теперь развевался под королевским штандартом на башне, я побежал на холм. Эвадина, Уилхем и Суэйн уже стояли на башне, когда я туда поднялся, и все смотрели на восточную равнину.

— По крайней мере, теперь мы знаем, чего ждал лорд Рулгарт, — сказала Эвадина. С одного взгляда на воинство, собравшееся на равнине, мне стало ясно, что эти силы куда больше той численности, которую мы приписали ранее лорд-констеблю. Глядя на армию противника, всегда нелегко определить точную численность, поскольку разум в такие времена стремится к преувеличению. Передо мной развернулась впечатляющая военная сила, расставленная в шахматном порядке: ровные шеренги воинов, менее стройные колонны Присягнувших, нестройные кучки лучников и скачущие по флангам рыцари. В центре всего этого располагался небольшой контингент верховых аристократов под развевающимся знаменем: чёрный медведь самого герцога Алундии.

— Пожалуй, тысяч десять? — предположил Уилхем.

— Больше, — проворчал Суэйн, и добавил с плохо скрываемыми нотками горечи в голосе: — В других-то местах им заняться нечем…

Сложно было упрекнуть его за такие слова. Лорд Рулгарт не начинал штурм наших стен и не сооружал осадных машин по одной простой причине: в этом не было необходимости, ведь его брат направлялся сюда со всей мощью алундийской армии. Герцог смог привести все свои силы к нашему порогу, а это значит, что никакое королевское войско не угрожает его границам. Рота Ковенанта совершенно одна в этом предприятии.

— Что это? — спросил я, когда взгляд упал на то, что поначалу я принял за обоз, направлявшийся к задней части алундийского войска. Когда он подъехал, я различил, что на самом деле это один длинный фургон — оригинальное изобретение со множеством колёс, запряжённое упряжкой из двенадцати лошадей-тяжеловозов. Фургон вёз нечто крупное и длинное, укрытое парусиной, хотя Уилхем быстро опознал, что под ней лежит.

— Так значит, мы всё-таки встретимся с машиной, — сказал он с натужной весёлостью. — Просто не с такой, какую ожидали.

Роты разделились, пропуская длинный фургон, который направился к центру воинства — погонщики остановили лошадей возле герцогского отряда. Извозчики спешно убрали полотна парусины, открыв длинный толстый ствол недавно срубленной и очень старой сосны, подвешенной на цепях к деревянной раме. На конце было прикреплено железное приспособление, напоминавшее голову барана, которую венчали огромные рога. Я сомневался, что наш подвесной мост, несмотря на всю крепость его конструкции, переживёт хотя бы один удар этой штуки, да и стены тоже.

Едва таран полностью открыли, крупный мужчина в ярко сияющих доспехах взял герцогское знамя и поехал вперёд. Когда рыцарь остановил коня перед передней шеренгой, армия хором приветственно закричала. Он поднял руку, взглянул на их ряды, и они погрузились в выжидательное молчание. Он не произносил речей, не увещевал и не ободрял, а только трижды вскинул знамя вверх, и войско с каждым взмахом выкрикивало в унисон:

— За свободу! За веру! За Алундию!

Штурм начался сразу же, как только Оберхарт Колсар, герцог Алундии, опустил знамя и развернул коня в сторону замка. Забрало его шлема было поднято, но я не мог различить черт его лица из-за расстояния, и к тому же отвлекала армия, готовившаяся к битве. У меня осталось впечатление о бородатом мужчине с суровым лицом, который, не мигая, вызывающе смотрел на башню, где стояла Помазанная Леди. Он оставался на месте, его армия струилась вокруг него, подняв лестницы над головами, а голоса повторяли всё тот же резкий крик:

— За свободу! За веру! За Алундию!

— Миледи, — проговорил я, повернувшись к Эвадине, и увидел, что её лицо застыло раздражающе спокойной маской, лишённой какого-либо интереса. Я стиснул зубы, чтобы не вылетело неблагоразумное ругательство, и заставил себя вежливо, хоть и кратко, попросить: — Будете так любезны, дайте, наконец, разрешение зажечь маяк.

Одно из самых необычных наблюдений человека, имеющего богатый военный опыт, заключается в том, что, столкнувшись с неизбежностью собственной смерти, люди зачастую говорят самые приземлённые вещи.

— Ох, дерьмище, — такие слова слетели с губ присягнувшего, стоявшего на лестнице, прямо перед тем, как мой меч опустился и разрубил его череп. Никаких последних презрительных заявлений. Ни выкриков имени возлюбленной, ни мольбы Серафилям принять его душу. Слова, которые этот несчастный пронесёт через Божественные Порталы в Вечное Царство сводились к «Ох, дерьмище». Выражение его лица прямо перед тем, как вонзился меч, тоже не отличалось глубиной: брови чуть приподнялись, и губы чуть скривились. Лицо человека, который потерял небольшую ставку, а не всё своё будущее. Но он потерял всё, и моя рука не дрогнула, нанося удар. Битва — это упражнение на выживание, а не на достижение славы, и желание цепляться за жизнь вычищает любые колебания перед смертельным ударом.

Моя немногословная жертва соскользнула с лестницы, словно кулёк с тряпьём, свалив двоих, карабкавшихся следом. Все трое приземлились в ров. Один из упавших быстро выбрался и побежал в укрытие из деревянных панелей, которые алундийцы выставили для защиты от наших арбалетов. Второму не так повезло — получив арбалетный болт в спину, он соскользнул обратно к человеку с раскроенным черепом, в растущий ковёр тел, устилающий дно рва.

— Поберегись, Писарь, — предупредил Суэйн, схватив меня за наплечник, и оттащил обратно за зубец стены, а в воздухе у моей головы просвистела вергундийская стрела.

Я благодарно кивнул и прислонился спиной к стене, чувствуя боль напряжённых мышц и тяжесть доспехов. Оказалось, что осадные сражения больше похожи на рутинный труд, чем на краткое, но ужасное исступление открытой битвы. Схватки повторялись вспышками всякий раз, как алундийскому контингенту удавалось поставить четыре-пять лестниц под углом, который перекрывал ров и позволял пройти на стены. Тогда вергундийские лучники и алундийские арбалетчики вскакивали из-за укрытий передвижных деревянных стенок и атаковали защитников, а их товарищи, пока в основном из присягнувших, взбирались по лестницам.

Каждая атака длилась час или больше, алундийцы одновременно атаковали две далёкие друг от друга секции стен. Несмотря на целый день сражения, ни одному алундийцу не удалось сделать больше пары шагов по стене, не пав жертвой смертоносной тактики Суэйна. Их лестницы неизбежно сбрасывали вниз или поджигали до окончания атаки, и выжившие присягнувшие возвращались на свои позиции по-разному выражая панику или пренебрежение. Мне это казалось кровавым и бессмысленным упражнением, особенно потому, что их командир не пускал в ход очень большой таран, стоявший без дела на равнине. Впрочем, более опытный глаз Суэйна видел мудрость в кажущейся глупости герцога.

— Он истощает нас, и к тому же распаляет своих людей, — фыркнул он во время затишья, когда стоял уже поздний час. Потом вытер со лба грязь и пот и рискнул выглянуть за край зубца стены. — И у него есть на это численное преимущество. Мы сегодня потеряли двадцать солдат, и ещё полдюжины ранено. А он потерял в общей сложности не меньше сотни. Но он может себе позволить такие потери. Мы — нет. Чем больше он нас ослабляет, тем хуже мы сможем оборонять бреши, когда он приведёт свою чудовищную новинку пробивать наши стены. Это если предположить, что он придумал, как переходить наш ров — а я не сомневаюсь, что придумал.

— Безжалостный и умный, — отметил я, хорошенько отхлебнув воды из бурдюка. — Плохое сочетание.

Мой взгляд сместился на вершину башни, где в темнеющее небо поднимался высокий столп дыма. Эйн поручили следить за маяком, поддерживая пламя дровами из поленницы. Когда она закончится, маяк погаснет, и нам останется лишь надеяться, что группа на другом берегу реки увидела наш сигнал. Я пытался противиться соблазну мрачной арифметики, но расчёты всегда привлекали мой разум. Сравнив число дней, которое мы могли выдержать в этом за́мке, со временем, необходимым нашим гонцам для завершения задачи, я пришёл к печально неизбежному заключению.

— Ох, — вздохнул я, увидев мудрость в приземлённых словах мертвеца, когда с западной стены донеслись звуки суматохи, бой барабанов и крики, — дерьмище.

Той ночью герцог Оберхарт не дал нам передышки, начав ещё три атаки, а его лучники сполна воспользовались преимуществом близости к за́мку и рьяно продолжили нас преследовать. Опасно стало демонстрировать врагу даже частичку себя, хотя некоторые солдаты развлекались, поднимая шлемы, чтобы вергундийцы впустую тратили стрелы. Те по большей части с радостью подыгрывали, выкрикивая потоки оскорблений на своём странном, утробном языке, по всей видимости не заботясь о потраченных стрелах. Те дюжины стрел, что мы собрали, мало меня утешали. Хотя Флетчман или другие наши немногочисленные лучники и могли пустить их обратно, или укоротить и использовать в качестве арбалетных болтов, но если уж наши враги с такой готовностью тратили впустую стрелы, то наверняка они у них имелись в избытке.

Утро принесло к нашим воротам очередной отряд под вымпелом переговоров, что, как я начал понимать, являлось одной из ритуальных особенностей осадного военного искусства. Однако на этот раз просить разрешения собрать мертвецов явился не юный придворный аристократ, а пеший отряд Присягнувших.

— Обычай требует, чтобы переговоры велись между равными аристократами или же близкими по рангу, — крикнул Уилхем пятерым мужчинам, стоявшим под стеной надвратной башни. — Договариваться с вами ниже достоинства Леди. Ступайте к своим и приведите благородного.

Мужики тревожно переминались с ноги на ногу, но, к их чести, не убежали.

— Наши благородные не придут, — крикнул в ответ коренастый человек, державший вымпел переговоров. — Говорят, разговор с вашей Леди марает их честь или что-то вроде того. Пришлось умолять герцога разрешить нам самим пойти.

— Тогда вините его, когда придётся драться посреди вони от ваших гниющих товарищей. — Уилхем махнул им рукой, чтобы расходились. — А теперь ступайте, или оставайтесь, и тогда вас утыкают стрелами.

Крепкий мужик не сдвинулся с места, хотя его спутники, встревожившись, отступили на несколько шагов назад.

— Сволочь, мой брат лежит в этом рву! — крикнул он, указывая пальцем на основание стены. — Неужели вы откажете человеку пристойно похоронить своего родственника? Ваша языческая сука настолько жестокая?

От этих скверно выбранных слов все арбалетчики на башне неизбежно подняли оружие. Смерть решительного парня наверняка бы воспоследовала, если бы Эвадина не выкрикнула приказ остановиться.

— Что тут? — спросила она, поднимаясь по ступенькам на стену. Она сражалась весь прошлый день и всю прошлую ночь, и только после моих настойчивых приставаний нехотя согласилась пойти в башню отдохнуть. Этим утром она встревоженно морщила лоб и, судя по впалым глазам, вряд ли вообще спала. «Или», добавил я про себе, чувствуя приступ нервного подозрения, «на неё сошло очередное видение».

— Невоспитанные простолюдины пришли просить за своих мёртвых родственников, — сказал ей Уилхем. — Среди них нет ни одного благородного.

Эвадина тускло глянула на него, поднялась на стену и посмотрела на группу переговорщиков. При виде неё они напряглись — некоторые явно видели, как она сражалась днём ранее. Эвадина в битве всегда представляла собой тревожное, хоть и захватывающее зрелище, а их атаки она отражала особенно энергично, бегая от одной осаждаемой части стены к другой. Часто одно её присутствие подстёгивало защитников стараться сильнее, они оживлялись и отбрасывали нападающих ещё прежде, чем ей приходилось взмахнуть мечом.

Алундийцы уставились на неё, а она выжидающе смотрела на них, не говоря ни слова, пока крепкий мужик не закашлялся и не крикнул снова:

— Мы просим только соблюдения простой порядочности по отношению к павшим. Как гласит обычай на войне.

— Порядочности? — спросила Эвадина. — Какую порядочность вы проявили по отношению к невинным паломникам, которых травили в этом герцогстве?

Коренастый мужик осторожно переглянулся с товарищами, и его тяжёлое лицо неохотно напряглось, когда он крикнул в ответ:

— Мы тут ни при чём. Мы простые солдаты, призванные на службу, согласно добровольно принесённым клятвам.

— Клятвы, принесённые безбожным лжецам, недостойным своих титулов, ничего не значат! — голос Эвадины звучал остро, словно клинок, гнев ясно читался в суровой линии рта и чуть порозовевшей кожи. Я видел, как дёрнулись её губы, когда с них едва не слетели и новые слова, которые ей удалось удержать за стиснутыми зубами. Я не знал, какой ещё приказ слетит с этих губ, но не удивился бы, если бы она скомандовала вылить масло на трупы алундийцев и поджечь.

— Я пришла на эту землю не ради войны, но ради правосудия, — сказала она присягнувшим, когда, судя по выражению лица, её гнев немного поутих. — Знайте же, что ваши жизни столь же драгоценны для меня и Серафилей, как и любые другие. Меня печалит, что вы тратите их понапрасну на службе тем, кто того не достоин. Даю вам два часа на то, чтобы забрать мёртвых. Когда будете их хоронить, прошу, подумайте о моих словах и спросите себя, достоин ли вашей жертвы герцог, который не смеет встретиться со мной ни в битве, ни на переговорах. Если будете говорить с ним, скажите, что я желаю покончить с этим в поединке один на один, поскольку с радостью отдам свою жизнь, чтобы спасти многих. Поступит ли ваш герцог так же?

Ответ герцога Оберхарта не замедлил себя ждать, как утащили только последний алундийский труп, и ответом стал вовсе не эмиссар, принимающий её вызов. Вместо рассеянных атак, как днём ранее, он отправил три полные роты Присягнувших на южный фланг замка. Место он выбрал правильно, поскольку это был самый короткий участок стены, а значит мы могли собрать там лишь ограниченное число солдат на защиту против по меньшей мере полутора сотен человек. На стены подняли дюжину лестниц, а лучники и арбалетчики пускали поистине бурю стрел и болтов, прикрывая взбирающихся.

Поначалу стандартная подготовка Суэйна работала не хуже прежнего. Ведущих алундийцев пропускали, чтобы быстро убить и сбросить со стены, пока их товарищи ждали своей очереди получить град камней или поток горящего масла. Однако остроглазые вергундийцы впечатляющим образом использовали свои луки из рогов, собирая обильную жатву среди защитников, которым в пылу сражения приходилось показываться между зубцами. И мало кто из алундийцев, добравшихся до стен, умирал легко. Их явно выбирали за размеры и свирепость, а некоторые, видимо, поддерживали себя обильной выпивкой или какими-то наркотиками.

— Ортодоксальная грязь! — закричал громила с дикими глазами, забравшийся на стену. Он словно не замечал арбалетных болтов, торчавших из плеча и ноги, размахивая боевым молотом с короткой рукоятью и непрерывно выкрикивая что-то несвязное, но явно кровожадное. Я видел, как он сокрушил шлем алебардщика и пробил ногу кинжальщика, прежде чем Суэйн взмахнул булавой и выбил на камни мозги невменяемого громилы. К несчастью, исступление алундийца позволило его товарищам подняться на стену целыми и невредимыми. Суэйн первым встретил их, его булава поднималась и опускалась, оставляя за собой следы крови и костей. И тем не менее это напоминало попытку удержать угрей в пробитом бочонке — всё больше и больше алундийцев вынуждали его и других солдат Ковенанта отступить назад на несколько шагов.

Если бы я помог Суэйну своим мечом, то это наверняка улучшило бы моё положение, но я знал, что эти усилия будут потрачены понапрасну. Отчаянно оглянувшись, я заметил бочку с ламповым маслом.

— Помогите мне, — крикнул я двум арбалетчикам, наклоняясь, чтобы поднять бочку и оттащить в сторону нарастающей схватки. Пока мы её тащили, я увидел, как Суэйна одолели числом, и хотя он по-прежнему размахивал булавой, толпа алундийцев свалила его на спину.

При виде налетевших на него атакующих, меня охватила нерешительность. Броситься ему на помощь означало оставить мой план, а продолжать его означало для Суэйна верную смерть. К счастью, мои колебания оказались чисто академическими, когда мимо меня пробежала фигура в лёгких доспехах и бросилась на Присягнувших — замелькал топорик, отрубая пальцы и разрубая лица. Толкучка вокруг поваленного Суэйна поредела, алундийцы отступили на шаг, и тут один схватил фигуру за запястье, остановив топорик в дюйме от своего лица. Когда он поднял кинжал к шее нападавшей, фигура стала яростно извиваться, голова отклонилась назад, и я увидел рычащее лицо Вдовы с раскрытым ртом и оскаленными зубами. Бросившись вперёд, она куснула противника в щёку, тряся головой, словно терьер. Мужик заорал и пал под яростью атаки, несколько раз ударив кинжалом, который не смог пробить кольчугу Вдовы.

— Бросайте, как только я их вытащу, — сказал я арбалетчикам, ставя бочонок, и вытащил меч. — И держите факел наготове.

Вдова по-прежнему впивалась в алундийца, а его товарищ бросился на неё, подняв меч, чтобы рубануть её по голове. Прежде, чем он смог нанести удар, я ткнул ему в лицо своим клинком, и он повалился в толкучку Присягнувших. Схватив меч обеими руками, я махал им из стороны в сторону и отогнал врагов на пару ярдов, которых мне хватило, чтобы нагнуться и стащить Вдову с её жертвы. Она не разжимала зубов, пока я её оттаскивал, из-за них торчал хрящ, который она вырвала у мужика из лица. Я повернулся, толкнув её за себя, потом схватил Суэйна за сапог. Капитан лежал без чувств, из носа текла кровь, а глаза были полузакрыты. Его голова тряслась по каменным плитам, пока я выволакивал его из схватки, крича:

— Бросайте! Бросайте живо!

Двое арбалетчиков с похвальной энергичностью послушно подняли бочку, окатив толпу алундийцев густыми потоками масла, а потом бросили в них горящий факел. Масло занялось немедленно, в воздухе засвистело, и пламя охватило Присягнувших, мгновенно породив столп дыма, воняющий горелыми волосами и кожей. Горящие люди кричали и бегали по стене, некоторые катались по полу, пытаясь погасить пламя, другие падали со стены или слепо переваливались за край и падали с дорожки во внутренний двор.

— Выталкивайте их! — крикнул я четвёрке алебардщиков, которых заметил по ту сторону густеющего дыма. Вместо дальнейших приказов я принялся рубить группу полыхающих фигур, направляя их в сторону промежутка между двумя зубцами. Вскоре и алебардщики приложили к задаче своё оружие, и нам удалось сбросить алундийцев на головы их товарищей. Некоторые пережили падение и продолжали извиваться во рву, уже набитом трупами, кричали от боли потрясённым землякам, которых вдруг словно охватила неподвижность. Лестница, по которой поднимались на стену эти горящие люди, оставалась нетронутой, её коснулась только пара языков пламени, но никто из алундийцев внизу, видимо, больше не собирался по ней взбираться. На остальных лестницах, прислонённых к стене по обе стороны от этой, тоже никого не было.

— Трусы! — крикнул алундийцам один из алебардщиков. — Точно как ваш герцог, который испугался встретиться с нашей Леди! Трусы!

Крик быстро подхватили все солдаты на южной стене, и орали с жестоким весельем и праведным гневом.

— Трусы! Трусы! Трусы!

Вглядываясь через вонючий дым, я увидел несколько лучников, сновавших внизу, и понял, что затишье вот-вот закончится.

— Сбросить лестницы! — командовал я, бегая по стене, тычками пытаясь вернуть в чувство этих насмехающихся дураков. — А потом в укрытие, если только не хотите получить стрелу в глаз!

И снова меня подивил уровень власти, которой я обладал, поскольку все солдаты в поле зрения забыли свои насмешки и бросились исполнять приказ. Я поблагодарил двоих арбалетчиков за скорость с маслом, а потом отправил их гасить непотушенное ещё пламя и скидывать со стены оставшиеся трупы. Вдову я нашёл бдительно стоявшей с пустыми глазами возле Суэйна. Капитан сидел у стены, и осмысленность его взгляду вернулась лишь частично. На лице Вдовы не читалось никаких эмоций, и только ходили желваки, поскольку она что-то жевала.

— Выплюнь, — приказал я, поняв, что именно она ест. Вдова открыла рот и дала выпасть из него полупрожёванному куску плоти. Её лицо по-прежнему практически ничего не выражало. — Помоги мне с ним, — проворчал я, закидывая на плечо руку Суэйна, и стал поднимать его. Судя по качавшейся голове и невнятной речи, капитан, видимо, крепко отхватил по голове, и в придачу ему сильно сломали нос.

— Нужен здесь… — промямлил он, покачиваясь на слабых ногах.

— Вы нужны в лазарете, — сказал я ему и повернулся ко Вдове, покосившись на глубокий порез, красовавшийся у неё на лбу. — И вы тоже. Отведите капитана к просящему Делрику. — Я отпустил руку Суэйна со своего плеча и указал на её порез: — И пусть вам там заодно зашьют это.

Она без слов кивнула и стала помогать Суэйну идти в сторону лестницы. Тут я заметил, что на ремешке на её запястье всё ещё болтаются остатки топорика. В пылу сражения лезвие свалилось, и осталась только расколотая рукоять.

— Стойте, — сказал я и наклонился, чтобы поднять боевой молот с короткой рукоятью из обмякшей ладони громилы, которому вышиб мозги Суэйн. — Возьмите это. Он, похоже, довольно крепкий и протянет дольше.

Когда она принимала оружие, на её лице снова появилось хоть какое-то выражение. Она покрутила молот и просветлевшими глазами посмотрела на блестящий боёк. «И от безумцев бывает польза», напомнил я себе, приглушив приступ вины. Я знал, что даже если эта женщина переживёт осаду, то останется мёртвой во всех отношениях, кроме желания причинить ещё больше боли.

— И отдохните перед возвращением, — добавил я, тупо глядя, как вдова и капитан хромают по ступенькам.

Больше штурмов не было. К сумеркам алундийцы отступили от южной стены, а вергундийские лучники продолжили беспокоить нас, как только опустилась полная темнота. К этому времени уже все солдаты роты на печальном опыте научились уважать искусство наших мучителей и передвигались с привычной осторожностью и опаской, не предоставляя вергундийцам новых жертв. Поэтому они вернулись к прежней тактике и стали случайным образом пускать залпы огненных стрел в надежде поджечь что-нибудь важное. Впрочем, Уилхем держал Гвардию наготове с вёдрами воды, и любые очаги возгораний тут же быстро гасили.

Когда закончился мой дозор, я надеялся вернуться на свой тюфяк в башне и проспать столько часов, сколько позволит герцог Оберхарт до очередной атаки. Однако оказалось, что Эвадина поджидает меня в главной комнате. Она сидела у очага на стуле с высокой спинкой, который наши плотники сколотили для неё из лишних досок. Когда она подозвала меня, мне пришлось опустить свой усталый зад на хилую табуретку напротив. От следующих слов Эвадины ножки моего сидения скрежетнули по камню:

— Теперь ты капитан, Элвин. — Она с сочувствием улыбнулась. — Поздравляю.

Я ошеломлённо уставился на неё, живот скрутило от страха особого рода, который появляется от нежеланной ответственности.

— Суэйн...? — начал я, но она меня оборвала.

— Будет жить, но просящий Делрик говорит, что из-за ранений ему какое-то время придётся лежать одурманенным в постели.

— Но Уилхем, сержант Офила…

— Уилхем командует Гвардией, и для этого он лучше подходит. А ещё он не пользуется в роте таким же доверием, как ты. Сержант Офила отличный и храбрый солдат, каких мало, но её… тактическая сообразительность ограничена. А твоя — нет, как ты сегодня продемонстрировал.

Я начал было формулировать новые аргументы, собираясь полностью объяснить свои многочисленные недостатки как солдата, так и человека. Но плотная решительная улыбка Эвадины сообщила мне, что все они будут бесплодны. Да, она была со мной откровенна, как ни с кем из этой роты — включая даже Уилхема, которого она знала с детства, — но это не делало нас равными. На самом деле, кто вообще мог бы считать себя равным такой, как она? Она сделала меня капитаном, и от такой чести нельзя отказываться.

Тяжело вздохнув, я некоторое время разглядывал огонь. В голове проигрывались мимолётные фантазии о том, что можно как-то ускользнуть за стены и сбежать в алундийские пустоши. О том, как я доберусь до побережья, отыщу Торию и потребую свою долю клада Лаклана, если, конечно, она его вообще нашла. Разумеется, всё это было чепухой — никаких лазеек из этого замка нет, и, даже если бы они существовали, то, несмотря на все мои абсурдные измышления, глубоко внутри я знал, что не воспользовался бы ими. Моя судьба связана с судьбой Эвадины, и так было с тех самых пор, как Ведьма в Мешке украла жизнь из меня, чтобы вылечить её. Теперь от наших уз не отказаться.

— Миледи, как капитан, — начал я, поворачиваясь к ней, — я назначаю вдову Джалайну вашим личным охранником. А ещё предписываю вам не участвовать в дальнейших сражениях, если только это не будет вызвано острой необходимостью. Если вы падёте, то падёт и этот замок, и всякая душа за его стенами.

— Я не паду здесь, Элвин. Думаю, ты это знаешь. И всё же… — она склонила голову в знак согласия, — негоже мне перечить своему капитану. Я воздержусь от битвы до тех пор, пока наши враги не пробьют наши стены. Ещё распоряжения?

Разговоры о пробивании стен вызвали печальное, но неизбежное заключение, которое нужно было озвучить.

— Если только герцогу Оберхарту не хватит глупости принять ваш вызов, его следующий шаг очевиден: он приведёт к нашим стенам тот чудовищный таран. Судя по тому, что говорит кастелян Эстрик, пробить брешь будет для врага кровавой и длительной задачей, но предотвратить это мы не сможем. Нужно подготовить отход в башню. Предлагаю держать половину арбалетчиков на внешней стене с приказами экономить болты. Вторую половину разместить в башне для прикрытия нашего отхода. Стену вокруг насыпи тоже надо усилить, обеспечить всем необходимым и перенести все запасы со двора в подвалы башни.

— Говоришь, как настоящий капитан. — На этих словах Эвадина улыбнулась шире. Однако я заметил, как в её глазах задержалась тень — та же мрачная поглощённость, какую я видел, когда Присягнувшие пришли просить о своих мертвецах. Моя способность читать её настроение привела меня к неприятному ощущению, что наше текущее затруднительное положение в какой-то мере малозначительно и только отвлекает от более важных забот.

— У вас было очередное видение, — сказал я. — Так ведь?

Её улыбка исчезла, и настала её очередь смотреть на огонь.

— Да, — пробормотала она, и на секунду её лицо исказила гримаса сожаления. — После прошлого видения, которое они мне послали, я… обманывала себя мыслью, что Серафили избавят меня от новых картин Второго Бича и пути, по которому я должна пройти, чтобы её предотвратить. Но, хоть их сострадание и безгранично, я узнала, что от тех, кому они благоволят, они и требуют многого, и вынести это нелегко. — Она посмотрела на меня, и в её глазах укрепилась знакомая уверенность. — Элвин, тебе придётся понять: то что происходит здесь, должно произойти. Кровь, которую мы проливаем, и раны, которые терпим — это жертвы, и их требуют Серафили на пути спасения.

Она протянула руку, и я взял её, обнаружив, какая яростная у неё хватка.

— Я рада, мой добрый друг, — сказала она, — что на этом пути у меня есть ты, ведь он такой длинный, и на нём так много испытаний.

Я видел, как напряглось её горло, и в глазах блеснули слёзы, прежде чем она меня отпустила.

— Ступайте отдохните, капитан, — проговорила она, откинувшись на спинку стула и запахнув плащ. — Завтра утром вам понадобятся силы. Все наши лёгкие деньки позади, хотя я знаю, что они снова наступят.

Изнутри стен удар огромного железного наконечника тарана звучал очень похоже на гром — словно рёв, сопровождающий удары молота невидимого чудовища. Раскрошенный камень шипел, сложенные булыжники скрежетали и гремели, но первый удар залатанная брешь выдержала.

— Вы — гордость строительного искусства, сержант, — сказал я кастеляну Эстрику, похлопав его по плечу, когда очередной удар тарана не смог развалить стену. Как только стала ясна цель устройства, который в роте называли «Железная Башка», Эстрик посоветовал разобрать несколько наших временных построек и укрепить досками залатанную брешь. Глядя, как дерево и камень выдерживают очередной удар, я порадовался, что послушался его совета. Однако терпеливое облегчение на лице Эстрика совсем не утешало. Он-то явно ожидал, что его поделка развалится от первого поцелуя тарана.

Возле этого участка стены расставили два полных отряда дугой в три ряда, а спешенных гвардейцев разместили за ними, чтобы, если понадобится, бросились вперёд и заткнули дыры. Прямо перед залатанной брешью поставили кучу разных заострённых препятствий из того небольшого количества свободных оставшихся досок и различного захваченного оружия. Алундийцам, которые хлынут через брешь, придётся сначала убирать их с дороги под залпами болтов арбалетчиков, размещённых по обе стороны от зубца сверху. Я весьма гордился своей ловушкой, хотя, как и Эстрик, радовался, что её время ещё не пришло.

Пять полных дней ушло у герцога Оберхарта на то, чтобы подвести таран к стенам. В первый день большая часть его войска выстроилась перед восточной стеной слева от надвратной башни, где самая большая залатанная брешь выделялась на каменной кладке уродливой, но крепкой блямбой. Больше дюжины передвижных деревянных щитов закрывали таран спереди и сверху. Их методично передвигали к краю рва, где группы Присягнувших бегали по очереди вперёд и бросали вниз крупные булыжники. Сначала эта куча камней казалась бессмысленной, а потом по её растущей высоте стало ясно и её назначение.

— Эти гады строят мост, капитан, — пригибаясь, сказал мне Эстрик, и над его головой просвистела стрела. — Который мы не сможем сжечь.

— Но мы можем жечь строителей, — заметил я.

Весь следующий день потоки масла и огненных стрел лились на Присягнувших, продолжавших свой опасный труд, и чудовищно неприятным образом забрали по меньшей мере дюжину жизней. Как следствие, их усилия стали спорадическими — маленькие группы выбегали из укрытия, метали свои камни в ров, а вергундийцы старались заставить нас не высовываться. Герцогу Оберхарту — или кто там из знати руководил этой задачей — очевидно не понравились такие предосторожности, и он приказал передвинуть деревянный щит на расстояние в несколько ярдов от рва. Следующий день принёс роте немало мрачного веселья — мы поджигали их деревянные щиты, забирая всё новые жизни. Однако у нашего врага явно было дерева в достатке, поскольку они заменяли щиты с раздражающей скоростью. Довольно скоро наши запасы масла истощились, и мне пришлось отдать приказ остальное не использовать. К пущей досаде начался долгий снегопад, который пригнали суровые восточные ветра. Поэтому нашим арбалетчикам приходилось вглядываться в ледяные метели, отыскивая себе мишени, а трудягам-алундийцам стало гораздо легче бегать и наполнять ров. К тому времени, как только снег утих, он успел обильно укутать своим покрывалом и за́мок, и несгораемый мост алундийцев.

Перед тем, как спуститься во двор к солдатам, я стоял на крыше башни рядом с Эвадиной, и мы смотрели на тяжёлое, но неотвратимое приближение Железной Башки. Огромный таран не тянули, а толкали к стенам — густая толпа алундийцев налегала на рамы в задней части удлинённой телеги. По большей части он был заключён в деревянный ящик, щедро укрытый овечьими шкурами. Благодаря Эстрику, предугадавшему эту тактику, я знал, что эти шкуры будут обильно политы водой, создавая щит против любых наших попыток сжечь таран.

— Вода не погасит горящее масло, капитан, — сказал мне кастелян, — но не даст огню распространяться.

— Можем устроить вылазку, — прокомментировала Эвадина, когда таран подкатился совсем близко ко рву. — Нападём и сожжём колёса этого чудища. — Едва заметная ухмылка на её губах говорила, что это самоубийственное предложение не стоит принимать всерьёз. Способность Эвадины шутить, и общее беззаботное отношение к нашему положению заставило меня задуматься о содержании её видения. Ясно, что оно показало ей много такого, о чём стоит беспокоиться, но исход этой осады не входил в число поджидавших нас бедствий.

«Если то, что она видит, вообще реально», напомнил я себе.

Потребовалась ещё дюжина ударов Железной Башки, чтобы нанести стене какой-либо заметный урон — только тогда стали вываливаться первые булыжники и из щелей между сдвигающимися камнями посыпались всё более толстые ручейки песка. Ещё дюжина ударов, и деревянные балки, укреплявшие барьер, начали гнуться, а потом и трескаться. Однако только когда всё здание задрожало, зазвучали барабаны с юго-западного угла внешней стены. Повернувшись, я увидел, как Офила подняла руку и указала на ровную площадку перед стенами. Значение этого было ясным и ожидаемым. Алундийцы почти наверняка собирались устроить диверсию во время атаки на брешь. Я передал Офиле командование стенами, отдав в её распоряжение все силы роты, кроме тех, кого оставил защищать брешь. Два отряда, Гвардия и арбалетчики вместе составляли от силы три сотни солдат — ничтожное число против почти целой армии, но я многое поставил на заявление Эстрика о шансах алундийцев:

— Они нетерпеливы, капитан, — рассудил сержант-кастелян. — Атакуют всего одну брешь, когда надо было пробить по меньшей мере ещё две. Да, конечно, у них преимущество в численности, но это не многого стоит, когда разом они могут атаковать лишь по пять человек плечом к плечу. Не завидую тем бедолагам, которые вызвались добровольцами на этот Дурацкий Гамбит.

«Дурацкий Гамбит», как я узнал — это общий термин в искусстве осадного дела для группы солдат, которые из-за неблагоразумных представлений о личной славе или благодаря обещаниям щедрой награды вызываются первыми броситься в брешь во время атаки. Как показали события того дня, название это очень правильное.

От очередного удара балки разлетелись в клубах пыли, и залатанная брешь в стене снова стала брешью. На миг показалась Железная Башка — помятая, поцарапанная и покорёженная масса железа мелькнула за опускающейся завесой измельчённого камня и убралась, оставив после себя напряжённую тишину.

— Ставь «забор»! — крикнул я, и три ряда солдат вокруг бреши, как один, быстро и точно встали в стандартное оборонительное построение. Пикинёры сделали шаг вперёд, опустив длинные копья, а алебардщики за ними выставили наготове своё оружие. Позади них кинжальщики вытащили топорики и ножи, водя плечами в привычном предвкушении битвы. Я выбрал эти отряды за их опыт — все здесь были ветеранами, которые прошли много испытаний с Помазанной Леди. Каждый из них встанет здесь и скорее умрёт, чем отступит без приказа.

Я смотрел, как оседает пыль из бреши, а тишина всё тянулась и длилась так долго, что я начал думать, не здесь ли на самом деле устроят диверсию, тогда как главная атака будет на южной стене. Мои подозрения усилились, когда Офила сзади от меня выкрикнула несколько приказов, и её слова вскоре перекрыл знакомый шум атаки на за́мковую стену.

Увидев, как пара кинжальщиков оглянулись через плечо, я резкой командой укрепил свою убеждённость:

— Смотреть вперёд! — рявкнул я, и для уверенности сказал про себя: «Они не стали бы с таким трудом пробивать дыру в наших стенах, просто чтобы оставить её пустой».

Мрачное подтверждение этому не замедлило последовать, приняв форму густого залпа стрел, перелетевших через стену и упавших во двор.

— Стоять! — крикнул я под дождём стрел. У всех солдат во дворе имелись неплохие кольчужные и пластинчатые доспехи, и у каждого — крепкий шлем. Поэтому буря стрел не нанесла много урона, хотя и потрепала нервы. Стрела с игольчатым наконечником, пущенная с близкого расстояния, могла легко пробить кольчугу, а иногда даже и хорошо сделанный пластинчатый доспех. Но с большого расстояния по высокой дуге против хорошо защищённых войск такая стрела могла нанести смертельный удар лишь по слепой случайности. Солдаты роты вздрагивали, когда стальные наконечники отскакивали от их шлемов и доспехов, но на самом деле ранило только троих. Одному пикинёру стрела попала в оголённый участок запястья, и два кинжальщика ускакали в лазарет с древками, торчавшими из верхней части сапог. Так что первые алундийцы, бросившиеся в брешь, оказались перед тремя выстроенными шеренгами ветеранов пехоты, а спустя краткий миг их покосили арбалетчики.

В алундийском Дурацком Гамбите участвовало всего около полусотни человек — герцогские воины и Присягнувшие с громкими криками бросились вперёд. Не успели они добежать до нашего барьера из стальных шипов, как арбалетчики обрушили на них смертельный шквал. Болты, пущенные почти вертикально из арбалетов с воротом по целям в дюжине футов внизу, без труда пронзали доспехи воинов или лёгкие кольчуги и стёганые куртки Присягнувших. Первый залп убил людей спереди, и следующим пришлось замедлиться, отчего они стали ещё более лёгкой добычей. После первого смертоносного залпа наши арбалетчики работали и отточенной эффективностью — один человек из трёх стрелял, а остальные перезаряжали. Меньше чем за пять минут все участники Дурацкого Гамбита лежали в бреши убитыми или ранеными. Никому не удалось ступить на булыжники внутреннего двора.

Вторая атака началась сразу вслед за первой, а значит арбалетчики на стене не могли повторить первую резню, хотя и нанесли тяжёлый урон, прежде чем первые алундийцы выбрались из бреши.

— Стоять! — выкрикнул я, видя, как солдаты роты зашевелились в предвкушении. — Стоять и ждать приказа!

Я удерживал их на месте, пока число атакующих перед нашей самодельной баррикадой не начало расти. Первые выбежавшие к препятствиям старались через них перелезть и по большей части пали жертвами постоянных залпов болтов сверху. Другим почти удалось перебраться, но давка сзади прервала их усилия. Я видел по меньшей мере троих, кого буквально насадили на стальные шипы — их лица покраснели от мучительной ярости или отчаяния.

Только когда тяжёлые брёвна барьера начали царапать булыжники двора и поддались под напором толпы, я приказал отрядам двигаться вперёд.

— Строем вперёд! — рявкнул я, и строй в форме полумесяца ответил быстро и дисциплинированно. Мерный топот их сапог разительно отличался от путаного шума алундийцев, возгласы досады или кличи которых быстро сменились криками, когда пикинёры подняли копья на высоту плеча, и, едва расстояние сократилось, выставили вперёд. В соответствии с предыдущими приказами, строй остановился в шести футах от барьера, откуда пикинёры безнаказанно тыкали своим оружием в кишевшую толпу. За несколько мгновений на шипах барьера или между ними повисла дюжина тел. Раненые алундийцы качались и шатались в толкучке среди своих товарищей, их лица потрясённо побелели, и многие даже руку не могли поднять, чтобы зажать кровоточащие раны.

Пока пикинёры кололи со страстью людей, охваченных кровожадностью битвы, арбалетчики наверху продолжали атаковать алундийцев, набившихся в брешь. За время битвы их запас болтов стал истощаться, и они сменили тактику, подтащив над краем бреши дымящиеся котелки со смолой. Я уже знал к этому времени, что ламповое масло более универсально в обороне замка, поскольку его можно выливать на противника холодным, а потом поджигать брошенным факелом или горящей стрелой. Смола же более вязкая, и её нужно добрый час разогревать, прежде чем она приобретёт нужные свойства. А ещё её запасы у нас были ограничены, и потому Суэйн до сих пор воздерживался от её применения. Увидев же смолу в действии, я поймал себя на парадоксальном ощущении: мне одновременно было жалко, что у нас её мало, и глубоко хотелось никогда больше не видеть её применения.

Нельзя сказать, что я был непривычен к крикам горящих людей, но мне показался особенно пронзительным и страшным шум, который поднялся, когда дымящийся чёрный поток полился на плотную толпу. Горящая смола прилипает к открытой коже, прожигает и её и мышцы, пока липкие руки отчаянно пытаются её соскрести. А ещё её жара хватало, чтобы сварить человека в доспехах, даже если смола не добиралась до плоти.

Столкнувшись с непоколебимым колющим забором пик и смертоносным чёрным дождём сверху, алундийский штурм быстро схлопнулся. В задней части толкучки всё больше и больше кричащих, покрытых смолой людей убегало в брешь, а напиравшие вперёд замедлили шаг и в конце концов остановились. Те, кто добрались до барьера, некоторое время продолжали сопротивляться, без особого эффекта отмахиваясь мечами и алебардами от колющих наконечников копий. Один крепкий парень — присягнувший без доспехов, если не считать свободной кольчуги — умудрился пролезть под барьером и пробиться мимо чащи пик. Крича и рубя фальшионом, он прорывался вперёд, пока один алебардщик из второй шеренги не вонзил лезвие в его незащищённый череп. Это был единственный алундиец в тот день, кому удалось поставить ногу на внутренний двор.

— Обычный строй! — выкрикнул я, когда оставшихся самых крепких проткнули копьями, и последние атакующие убежали из бреши. Пикинёры послушно подняли оружие, и три шеренги вернулись на прежние позиции. Помимо раненых шквалом стрел вергундийцев, мы не понесли ни единой потери. Совсем другая история вышла на юго-западной стене, где сержанту Офиле пришлось пустить в ход все свободные силы, чтобы не дать алундийцам перелезть через стены. Тем вечером, когда закончился подсчёт, Эйн вычеркнула пятьдесят два имени из списков роты. Но всё равно, мы удержались, а алундийцы потерпели поражение. Как это всегда водится за солдатами, очень скоро вся рота дала волю своему торжеству, и за́мок сотрясался от криков — поначалу разрозненных, но вскоре превратившихся в знакомый ритмичный рефрен:

— Трусы! — эхом от стен разносился крик, повторявшийся снова и снова. — Трусы! Трусы! — кричалку подкрепляли многочисленные похабные оскорбления и насмешки, по большей части сосредоточенные на одной конкретной теме:

— Скажите своему герцогу, пусть выйдет и сразится с нашей Леди! — крикнул арбалетчик убегающим алундийцам и рассмеялся, пригибаясь от стрелы. — Пошлите его, пускай подыхает, чтобы умирать не пришлось вам, чокнутые ебланы!

Я не мешал этим крикам, зная, что они помогут роте не хуже обеда, и в итоге они сами начали стихать. Когда радостные вопли умолкли, им на смену донеслись смешанные стоны и редкие вскрики алундийцев, оставшихся во рву. Через оставшийся дым я разглядел двигающиеся фигуры, некоторые пытались уползти, а большинство просто вздрагивали и дёргались, как бывает, когда жизнь покидает тело.

— Подниму вымпел переговоров, — сказал Уилхем, направляясь в угол внутреннего двора, где стояло несколько наших знамён. — Пускай приходят и расчищают тут всё.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказал я.

Он остановился, удивлённо покосившись на меня.

— Обычай сражений требует… — начал он, раздражённо хмуря лоб, но я его тут же прервал:

— Обычай не помешает им вырезать каждую душу в этом замке, если они его захватят. Трупы заполняют брешь не хуже камней, и вид мертвецов наверняка замедлит атаку всех, кто пойдёт следом. Пускай лежат там, сержант. Больше никаких переговоров.

Не знаю, от отвращения или от уязвлённой гордости, но раздражение на его лице сменилось гневом. Губы сжались в суровую линию, лицо напряглось, он поднёс костяшки ко лбу и едким тоном проговорил:

— Как прикажете, капитан.

Встретившись с ним взглядом, я быстро перебрал в памяти многочисленные примеры того, как вожаки разбирались с неповинующимися подчинёнными. Декин в зависимости от настроения либо избил бы Уилхема до крови, либо просто сломал бы ему шею. Сильда дала бы ему немного покипятиться, а потом успокоила бы его внутренние раны парой тихо сказанных афоризмов. Суэйн рявкнул бы команду заткнуть пасть, а если бы тот не исполнил, то приказал бы его выпороть. Какой бы вариант я ни выбрал, главный урок этого момента состоял в простом понимании, что между мной и этим человеком всё изменилось. Эвадина привела веские доводы о том, почему нужно поставить меня над ним, но это не меняло того факта, что теперь разбойник из керлов будет руководить аристократом, пускай даже опозоренным и лишённым наследства. Время покажет, переживёт ли эту перемену та дружба, что зародилась между нами в тени Эвадины, но она оставалась глубокой.

Моргнув, я кивнул головой в сторону юго-западной стены, где солдаты Офилы перестаивались после хаоса сражения на стенах.

— Возьми Гвардию и помоги перенести раненых просящему Делрику. Вряд ли герцог попробует сегодня ещё раз, но надо подготовиться на тот случай, если всё-таки попробует.

Напряжённость чуть ушла с лица Уилхема, он кивнул, на этот раз не отбивая лоб костяшками, развернулся и крикнул приказы Гвардии. Я же снова повернулся к отрядам, по-прежнему шеренгами, стоявшим во дворе, стараясь, чтобы жалобные крики, доносившиеся от бреши, не приковали туда мой взгляд.

— Третья шеренга, разойтись! — приказал я. — Соберите все стрелы, а потом можете поесть. Остальные поедят, когда эти вернутся. Если хотите, садитесь, но оставайтесь в строю.

Как я и предсказывал, день закончился без попыток пройти через брешь. Группу Присягнувших с вымпелом переговоров отогнали тщательно нацеленными стрелами из лука Флетчмана. Жуткая какофония валяющихся раненых алундийцев доносилась несколько часов и только с наступлением ночи наконец стихла. Подозревая, что герцог под покровом темноты может начать атаку, я по очереди отправлял отряды роты поесть и поспать, сколько получится, пока не стемнело. В полночь я собрал всех, но алундийцы так и не пришли, хотя ночь выдалась богатой на топот марширующих сапог и скрежета колёс телег. Герцог Оберхарт, очевидно, решил перегруппировать свои войска, и только на рассвете его намерения стали ясны.

Большую часть ночи я провёл на башне после краткой прерывистой дрёмы в комнате внизу. Я знал, что мне снился какой-то бредовый сон, но по пробуждении его образ от меня ускользнул. «Может, Эрчел принёс мне очередное предупреждение», подумал я, потирая висок, поскольку пульсирующая боль снова дала о себе знать. В последние дни она стихла, или может я перестал её замечать из-за бесконечных задач, которые сваливаются вместе с должностью капитана. А теперь она сомкнула свои крепкие пальцы на моём черепе и сжимала с садистской настойчивостью. Я надеялся сэкономить запасы обезболивающего эликсира, но пульсация стала такой непреодолимой, что мне пришлось отхлебнуть опасно большой глоток, прежде чем подниматься по лестнице на крышу.

Тем утром солнце взошло на чистом небе, освещая лоскутное одеяло алундийских войск, развёрнутых огромным кольцом вокруг всего замка. Казалось, их расставили равномерно, и потому я не мог предугадать, где сосредоточится очередная атака. Впрочем, я отметил тот факт, что теперь все воины расположены напротив бреши. Я-то лелеял некоторую надежду, что герцог прекратит атаки до тех пор, пока не переставит Железную Башку, чтобы пробить очередную брешь во внешней стене. Второй проём в нашей обороне означал бы, что мы не сможем удерживать нижнюю часть крепости, зато это дало бы нам ценное время. Но по неизвестным причинам герцог Оберхарт, видимо, не желал потратить на всю осаду ни дня больше того, чем необходимо. Вскоре всё его воинство разом атакует стены, заставив нас их оборонять, а в это время его лучшие отряды будут пробиваться через брешь.

— Сегодня мы потеряем внешнюю стену, — сказал я Эвадине, после того, как Эйн по моей просьбе позвала её на крышу башни. — Не вижу, как этого избежать. Скажу Делрику переместить раненых в подвалы башни вместе с оставшимися запасами.

Она в ответ лишь неопределённо кивнула, и я увидел, что смотрит Эвадина не на окружающее нас воинство, а на дальний берег реки Кроухол. Я тоже провёл много часов, задумчиво глядя в ту сторону, видя лишь раздражающе пустую местность, но теперь, проследив за направлением её взгляда, удивлённо моргнул.

— Это…? — начал я, облокотившись на балюстраду, окружавшую крышу, и, прищурившись, уставился на небольшое оранжевое пятно на северном берегу.

— Маяк, — сказала Эвадина. — Нам дали ответ, Элвин.

— Но что он означает? — Я пристально вглядывался в далёкий огонь, надеясь разобрать какой-либо другой сигнал. Развевающийся флаг или же намного более приятный вид огромного количества солдат на марше. Вместо этого лишь одинокий маяк мерцал в утренней дымке. — Помощь идёт, или они предупреждают нас, что мы сами по себе?

Эвадина в ответ лишь спокойно улыбнулась, а потом направилась к лестнице.

— Надо надеть доспехи. Думаю, сегодня мне придётся обнажить меч ради нашей защиты. Если только у вас нет возражений, капитан.

Герцог Оберхарт начал атаку почти через час после восхода. Со стороны герцогского знамени донёсся звук трубы, который тут же эхом повторили другие, и этот резкий сигнал пролетел вокруг всего замка. В ответ все когорты осаждающего войска бросились бегом вперёд.

Глядя с надвратной башни на этот натиск, я отметил, что и алундийские аристократы не избежали этого испытания, поскольку насчитал несколько дюжин рыцарей в доспехах среди тащивших лестницы простолюдинов. Поначалу всё пошло плохо для атакующих. Алундийцы этим утром не взяли свои передвижные щиты, а просто на полном ходу побежали к нашим стенам. Поэтому, прежде чем они донесли лестницы до рва, многие пали от болтов и трофейных стрел наших арбалетчиков и лучников. Когда подняли лестницы, началась рутина — убивать первых взобравшихся и сбрасывать их вниз. Тела постоянно падали в ров, лестница за лестницей скидывались со стен, а стоявшие без дела ожидали своей очереди попасть под дождь из стрел. Противостояние длилось почти час, и за это время нашим врагам не удалось достичь успеха ни на одном участке стены. Да, мы растянулись, но и они тоже, и по лестнице за раз могло взобраться ограниченное количество человек.

Несмотря на наш успех, и на ужасные потери наносимые врагу, я не позволял себе иллюзий. Да, стены подвергались постоянному, пусть и безуспешному штурму, но герцог Оберхарт ещё не послал в брешь свои лучшие отряды. Из-за необходимости оборонять стену по всей её длине, мне пришлось оставить лишь небольшой контингент арбалетчиков на участке над брешью. Помимо болтов, они вооружились всей оставшейся смолой и камнями, и я знал, что они нанесут немалый урон, но это не будет похоже на полномасштабную резню предыдущего дня.

Большую часть сражения я оставался на надвратной башне, иногда рискуя бросить взгляд на контингент герцогских воинов, ровными шеренгами стоявших напротив бреши. Вергундийские лучники и алундийские арбалетчики теперь были рассредоточены, но по-прежнему остроглазы, и мне приходилось несколько раз пригибаться. Из этих кратких наблюдений выяснилось, что герцог поднял своё знамя прямо позади воинов, из чего я заключил, что он решил сегодня разделить с ними опасность. По всей видимости, насмешки, брошенные нашим врагам, достигли его ушей и задели его гордость. Он не хотел унижаться согласием на поединок один на один с Эвадиной и вместо этого, видимо, готовился рискнуть своей головой в опасной атаке. Такой поступок отличался удивительной храбростью, достойной моего самого искреннего восхищения, но не милосердия.

Пробежав, пригибаясь, по стене, я высмотрел сержанта, командующего арбалетчиками над брешью.

— Среди них во время атаки будет сам герцог, — сказал я ему. — Большой, плотный мужик в отличных доспехах. Обязательно убейте этого гада.

Сержант, бывший искатель убежища из Каллинтора по имени Прадер, выглядел немного по-злодейски — узкое лицо с маленькими глазками и необыкновенно заострённые зубы, которые он оскалил в полуухмылке:

— А награда-то за это будет, капитан? — спросил он.

— Благословение Леди, — ответил я, а потом придвинулся и проговорил тише: — и серебряный соверен тому, кто его свалит.

Услышав с другой стороны стены новый рёв труб, я сжал рукой закрытое кольчугой плечо Прадера и добавил:

— Если этот знатножопый сдохнет, то всё закончится. Помни это. — Сержант ухмыльнулся ещё шире и отбил костяшками по лбу, а я развернулся и побежал к лестнице.

— Стройся! — крикнул я, добежав до двора, и два отряда вытянулись по стойке смирно. — Они уже идут, и прихватили с собой герцога. Устроим-ка ему тёплый приём, а?

Я позволил им немного посмеяться, а потом выстроил таким же полумесяцем, как и днём ранее, и после этого подошёл к Уилхему.

— На этот раз всё будет не как вчера, — практически прокричал я ему из-за окружающего грохота битвы. — Какое-то время мы продержимся, убьём, сколько сможем, но рано или поздно придётся отойти в башню. — Я показал на Эвадину, стоявшую со Вдовой возле огороженного загона, который служил теперь конюшней. — Когда отдам приказ, задачей Гвардии будет увести её в башню, чего бы это ни стоило. Тащите её, если придётся.

Уилхем глянул в сторону Эвадины и начал было кивать, но замер, и его глаза расширились.

— Только не опять, — выдохнул он.

Повернувшись, я увидел, как Эвадина выводит Улстана из конюшни, а конь уже осёдлан и снаряжён к битве толстым стёганым одеялом, которое укрывало его от шеи до крупа. К тому времени как мы с Уилхемом подбежали к ней, она уже взобралась на жеребца и направила его к подъёмному мосту.

— Миледи… — начал я, встав на пути Улстана.

— Не беспокойтесь, капитан, — оборвала она, застёгивая ремешок на шлеме. — Будьте уверены, я знаю, что делаю.

— Герцог, — выпалил я, осознав, что мне сложно составить связное предложение из-за полного смятения и нарастающего страха. — Брешь…

— Элвин, — нетерпеливо и сердито сказала она. — Ты настолько доверял мне, что отправился за мной сюда. Поверь же моим словам, что я быстро проеду через эти ворота и предам герцога Алундии давно заслуженному правосудию. — Она подтянула ремешок шлема и взяла уздечку, улыбнувшись нам с Уилхемом. — И для меня станет большой честью, если вы оба будете меня сопровождать.

Она повернулась к солдатам на подъёмном мосту и резко выкрикнула команду:

— Опустить мост!

— Отставить! — крикнул Уилхем, махнув рукой солдатам на лебёдке, и повернулся к Эвадине. — Эви, это безумие…

Уилхем всё кричал на неё, а она не обращала на него внимания, не отводя глаз от солдат у моста. Они в замешательстве переминались с ноги на ногу, переводя взгляд с неё на меня.

— Капитан? — спросил крупный парень, главный на лебёдке, терзаемый страхом, отражение которого я видел на лицах всех солдат, видевших это. Я знал, что они задавались тем же вопросом, что и я: «Неужели Помазанная Леди нацелилась на второе мученичество?». Впрочем, меня захватила спокойная, умиротворённая уверенность на лице Эвадины — так она вела себя перед Полем Предателей, и это сильно отличалось от роковой мрачности перед бедствием в Ольверсале. Сегодня она умирать не собиралась.

— Вы слышали приказ Леди, — рявкнул я крупному солдату и отошёл с дороги Улстана. — Опустить мост.

Протесты Уилхема заглушил грохот опускающегося моста. Эвадина тепло улыбнулась мне, а потом ударила Улстана пятками, пуская его в галоп. Она промчалась через ворота, копыта скакуна прогрохотали по доскам подъёмного моста, а когда они застучали по твёрдой земле, Эвадина повернула налево и скрылась из вида. Вдова без промедления побежала за ней следом, оставив меня смотреть на изумлённое, разъярённое лицо Уилхема. Его гнев достиг таких высот, что я сильно удивился, что он не врезал мне, а хмуро побежал залезать на свою лошадь, крикнув Гвардии следовать за ним.

— Стройся на марш! — крикнул я, побежав обратно к отрядам во дворе. — По пятеро в ряд. Алебардщики вперёд. Пикинёры вторые, кинжальщики третьи. Шевели жопой! — добавил я, пнув замешкавшегося пикинёра, который, как и многие, разинул рот и ошеломлённо стоял. Этого хватило, чтобы они зашевелились, и перед брешью быстро выстроилась узкая колонна. Я встал во главе, вытащил меч и приподнялся, чтобы посмотреть через кучу трупов, по-прежнему там лежавших. Алундийские воины перестраивались в ответ на невидимую угрозу, хотя несложно было разгадать её природу. Глянув в сторону моста, я увидел, как Уилхем во главе Гвардии галопом мчится через ворота. Я решил, что им понадобится меньше минуты, чтобы добраться до алундийцев и до схватки, уже разразившейся у них на фланге.

— Как только мы пройдём, алебардщики бегом за мной в сторону знамени герцога! — крикнул я собравшейся колонне. — Пики и кинжалы, разделитесь налево и направо и атакуйте их фланги!

Я никогда не любил произносить речи или увещевания, находя подобные представления несколько неловкими, даже в таких случаях, как этот, но момент требовал чего-то. До сего дня я не уверен, откуда взялись мои следующие слова, поскольку они слетели с моих губ без пауз и размышлений. Знай я, как часто мне придётся слышать их в будущем, и при каких обстоятельствах, наверняка бы не сказал ничего.

— Живём за Леди! — крикнул я, подняв меч над головой. — Бьёмся за Леди! Умрём за Леди!

Солдаты ответили немедленно, и настолько точно эхом повторили мои слова, что со стороны могло бы показаться, будто они репетировали несколько дней.

— Живём за Леди! Бьёмся за Леди! Умрём за Леди!

Когда я повернулся и бросился в брешь, мне пришлось лезть по алундийским мертвецам. Я про себя вознёс хвалу грохоту битвы, который заглушал треск костей и хлюпанье плоти, когда закованные в сталь ноги погружались в вонючий ковёр. Выбравшись из него, я перешёл через ров по неровной дорожке из наваленного камня и оказался перед дюжиной, если не больше, алундийских воинов. Всё их внимание было поглощено сценой, разворачивавшейся сзади от них. Я не мог полностью разобрать её через качавшуюся чащу копий, и лишь мельком увидел Эвадину верхом на Улстане, который вставал на дыбы и молотил копытами, а всадница прорубалась через барьер военных в доспехах. Пока я смотрел, в атаку бросилась Верховая Гвардия. Лязг и грохот битвы зазвучали ещё громче, и тут со стороны знамени с чёрным медведем в центре алундийских рядов раздался резкий нарастающий звук трубы. Воины вокруг меня подняли алебарды и побежали выполнять приказ, переданный этим сигналом. Лучше бы они оглянулись назад.

Первый, кого я свалил, не получил даже никаких предупреждений о грядущей смерти, что мне нравится считать милосердием. Кончик моего меча скользнул между основанием его шлема и кирасой, и, прежде чем я его вытащил, погрузился так глубоко, что разрубил хребет. Его соседу, по крайней мере, хватило времени повернуться и узреть мой летящий меч, прежде чем тот ударил его в незащищённое забралом лицо. Я успел убить ещё одного, а потом в бой вступили ротные алебардщики, которые быстро стали сеять опустошение в нестройных алундийских рядах.

— К знамени! — выкрикнул я, указывая мечом на флаг с чёрным медведем, по-прежнему реющим над хаосом. — Вперёд!

Я глянул по сторонам, убедиться, что пикинёры и кинжальщики выполняют приказы, и радостно хмыкнул, увидев, как они рассредоточились и атакуют алундийцев на обоих флангах. Потом битва вынесла меня в самый эпицентр схватки, и всё ощущение порядка испарилось. Как и на Поле Предателей, время в гуще сражения, казалось, стало гибкой субстанцией. Какие-то ужасы — вроде алундийского воина, которому остриё одной алебарды попало в разинутый рот, а другое проткнуло шею — разворачивались в мгновение ока. Другие разыгрывались долго и детально. Особенно мучительной оказалась смерть рыцаря, который, как и другие его товарищи-аристократы, вынужден был сражаться в этот день среди пеших керлов. Он смог нанести не больше одного удара булавой, после чего его исты́кала четвёрка алебардщиков, обученных находить щели в доспехах. Товарищи рыцаря сплотились позади него, встав стеной, которая его держала, а алебардщики напирали вперёд. И всё же рыцарь, поднятый над схваткой, не умирал, а молотил руками, а из его забрала медленным фонтаном лилась кровь.

Казалось, сражение продолжалось уже больше часа, но Прадер, который всю сцену наблюдал со стен, уверял меня позднее, что длилась она не больше десяти минут. Наконец, пробившись через этот плотный строй профессиональных солдат, я вырвался из схватки как раз вовремя, чтобы стать свидетелем участи герцога. Я видел, как Эвадина прорубалась и пробивалась через заднюю часть алундийского строя. Видел, как герцог и окружавшая его свита рыцарей вскочили по коням, и как они проигнорировали всё ещё открытый путь для побега на восток, бросившись вместо этого прямиком на Помазанную Леди.

Всё окончилось в момент. Герцог и Леди поехали прямо друг на друга и, когда они встретились, она убила его всего одним ударом. Возможно, дело в моей склонности к драматическому воображению, но, кажется, я слышал звук удара её меча по его шлему — чистый, как звон колокола. Не сомневаюсь, что он умер ещё до того, как выскользнул из седла — под таким странным углом выгнулась его шея.

Новости о кончине герцога распространялись среди алундийцев со всех сторон от меня со скоростью, характерной для поля боя, поскольку для солдат в битве инстинкт оценки резкой перемены удачи может означать разницу между жизнью и смертью. Одного взгляда назад хватало, чтобы увидеть внезапное отсутствие герцогского знамени, и алундийцы, всё ещё сражавшиеся у бреши, начали колебаться, а по их рядам прокатился хор отчаянных криков. Видя, как больше дюжины человек повернули головы и нерешительно шагнули назад, я выкрикнул роте свежие приказы и с новыми силами принялся рубить людей направо и налево.

Бегство обычно случается быстро. Как только становится ясно, что всё проиграно, изначальный инстинкт выживания развеивает действие храбрости или жажды славы. Так произошло и теперь. Не звучали трубы, сигналя отступление алундийцев, и всё же, казалось, все они в один миг бросили сражаться. Тот воин, которого я пытался сбить с ног, бросил алебарду, развернулся и стал пробиваться через толкучку позади. Со всех сторон его соратники последовали примеру, и за считанные секунды вся линия алундийской атаки испарилась. Несколько решительных парней пытались выстоять, но солдаты роты их быстро зарубили. На земле перед брешью вскоре не осталось сражающихся, а разрозненное множество алундийцев бежало в сторону восточных холмов, оставив за собой уйму трупов. Осталась только маленькая группа рыцарей. Всего шесть спешившихся человек, и все они направляли оружие на приближавшихся Эвадину и гвардейцев. Я видел большую неподвижную фигуру, лежавшую посреди алундийских рыцарей, и инстинктивно понимал, кто этот убитый человек.

— Стоять! — крикнул я, видя, как многие солдаты роты бросились в погоню за убегающими. — Перестроиться! Обычный строй!

Как только они построились, я приказал им растянуться и помочь Гвардии окружать рыцарей.

— Сдавайтесь! — крикнула им Эвадина, направляя Улстана вперёд. Меч она убрала в ножны и подняла руку. Казалось, каждый дюйм и коня, и всадницы покрыт грязью и кровью, но искреннее сострадание по-прежнему сияло сквозь налёт на лице Эвадины. — Довольно смертей на сегодня. Молю вас, сдайтесь и живите в мире.

— Сгинь, еретическая блудница! — крикнул в ответ большой алундийский рыцарь. Он не надел шлема, и на его тяжёлом бородатом лице удивительным образом смешались ярость и мучение, пока он разглагольствовал: — Не оскорбляй нас своею ложью! Нам ве́дома чернота твоего сердца!

Я ожидал, что увижу лорда Рулгарта в этой группе стойких приверженцев, но он, видимо, командовал штурмом стен. Оглянувшись, я увидел, что сражение там утихло, алундийцы собирались большими группами у своих лестниц, и все смотрели в эту сторону. Я знал, что очень скоро они построятся в боевой порядок, пока мост опущен, а брешь не защищена.

— Нельзя здесь медлить, — сказал я, подбегая к Эвадине, и хрипло добавил «миледи», а она продолжала разглядывать упорных аристократов.

Бородатый здоровяк тоже заметил опасность, со смехом всхлипнул от страстного предвкушения и прорычал:

— Видишь, блудница? — указал он на собиравшуюся орду алундийцев. — Взгляни на погибель, которую ты заслужила этим грязным убийством!

— Ваш герцог встретил свой конец в честном бою на поле брани, — крикнула в ответ Эвадина, но её слова заглушили вопли алундийских аристократов. Они ругались, выкрикивали что-то вызывающее и размахивали оружием, увлечённо призывая к бою — люди, жадные до смерти.

— Убейте их или отпустите! — прошипел я Эвадине, подбежав ближе, и поднял руку, схватив её ладонь в латной перчатке. — Но только поскорее.

Она посмотрела на меня сверху вниз, и печаль омрачала её лицо.

— Я надеялась, всё будет по-другому, Элвин, — тихо проговорила она. — Иногда я могу что-то изменить, или другие могут изменить это для меня. Как сделал ты в Ольверсале. — Она вздохнула и отвернулась, направив свой взор не на алундийских рыцарей, а на открытую равнину за ними. — Но, видимо, сегодня не изменить ничего.

Проследив за её взглядом, я сначала увидел лишь подмороженную скудную траву равнины и холмы за ней. Потом мои глаза заметили, как что-то цветное мелькнуло между двумя холмами, а следом что-то ещё и ещё. «Знамёна», понял я, ни секунды не сомневаясь в их происхождении. Вся военная мощь Алундии уже и так собралась здесь, чтобы сокрушить вторгнувшуюся еретичку, называвшую себя Воскресшей мученицей. Приближавшееся воинство не могло быть алундийским.

От грохота галопа множества лошадей задрожала земля, и далёких знамён показывалось всё больше. Несколько секунд спустя в поле зрения появились первые рыцари, не меньше пяти сотен в авангарде, со знакомой высокой фигурой во главе под знаменем с красным пламенем.

— Сдавайтесь! — крикнула Эвадина алундийским рыцарям, и в её голосе слышалась безнадежная мольба. — Прошу вас! Умоляю!

Но аристократов, настолько помешанных на понятиях чести, было уже не спасти. Видимо, немыслимой была для них перспектива жить с пятном провала в спасении своего господина от клинка лжемученицы. Бородатый здоровяк, чьего имени я так и не узнал после стольких лет изысканий, утробно выкрикнул клич и бросился на Эвадину. Его земляки побежали следом, и эта маленькая группа успела сделать лишь дюжину шагов, прежде чем Уилхем рявкнул команду, и Гвардия поехала вперёд. Резня была краткой, но полной — Уилхем одним ударом меча отправил наземь бородатого рыцаря, а остальных зарубили или затоптали.

Я отвернулся от этого зрелища, поняв, что мне на сегодня уже по горло хватит смертей, хотя всё ещё далеко не закончилось. Справа от нас сэр Элберт Болдри вёл в атаку авангард в сторону южной стены, предсказуемо сея опустошение среди до сих пор дезорганизованных алундийцев. Более многочисленный контингент под знамёнами роты Короны помчался к северному флангу замка с похожим эффектом. На равнину же в строгом порядке выходила широким строем пехота, а справа от них выбегала куда менее связная масса народа. Когда они приблизились, я понял, что это толпа безо всякой дисциплины. Из оружия у них были по большей части топоры, вилы или корявые копья из заострённых веток деревьев. Похоже, там были и мужчины, и женщины разных возрастов, и всё же даже самые старые среди них бежали довольно быстро. Во главе перед ними ехали верхом два гвардейца, которых мы отправили следить за маяком, и успех их миссии ярко доказывала численность керлов, ответивших на призыв Помазанной Леди.

Когда они мчались мимо нас, выкрикивая набожные призывы или просто вопя без слов, я прикинул, что их больше восьми тысяч. Видя истощение этих людей и состояние их грязной одежды, я понимал, что это керлы самого низкого пошиба. Обездоленные, нищие, осиротевшие — вот что за люди пришли спасать в тот день Помазанную Леди. С тех пор об этом Походе Простецов — как его позднее назовут — сочинили множество баек, в которых всегда упускается то, что всех этих людей несомненно перерезали бы до последнего, если бы они сами по себе набросились на алундийское войско без поддержки королевской армии. Те, кто продвигают легенду Воскресшей мученицы, преподносят всё так, будто одни простолюдины одержали верх над оставшимися алундийцами, заставив лорда Рулгарта бежать лишь с несколькими сотнями всадников.

По правде говоря, эти набожные керлы в тот день сильно пострадали. Я видел, как вергундийские лучники убивали их дюжинами ещё до того, как они добежали до перегруппированных рядов Присягнувших, которые собрали ещё бо́льший урожай. Впрочем, следует отдать должное Походу Простецов за то, что отвлекли на себя почти всё внимание алундийцев до тех пор, пока не подошла основная часть королевской пехоты. Присягнувшие, полностью поглощённые сражением с толпой фанатиков, не могли развернуть шеренги и встретить атаку пехоты роты Короны, врезавшейся им во фланг и в тыл. А вскоре в бой вступили герцогские рекруты и исход стал несомненным.

Меньше чем через час после смерти герцога Оберхарта все бойцы его армии либо лежали убитыми, либо полным ходом убегали в сторону восточных холмов. Впоследствии те керлы, которых не убили или не покалечили, принялись искать объект своего поклонения. Эвадина приказала мне собрать всю роту на равнине, откуда повела её против остатков правого крыла алундийцев. В конечном счёте вражеские шеренги разбежались ещё до того, как мы до них добрались, и нам оставалось стоять посреди мусора, трупов и раненых, усеивавших поле битвы по окончанию схватки. Поле Предателей не приучило меня к таким зрелищам, и, вдобавок к возродившейся пульсирующей боли в голове, из живота поднималась нарастающая тошнота. Мне становилось только хуже от растущей толпы керлов, из которых кто зажимал раны, а кто красовался свежими шрамами на лице. Я видел, как некоторые ползли в сторону Помазанной Леди, несмотря на ужасные раны.

Впрочем, Эвадина приветствовала всех с той же светлой улыбкой и теми же приятными манерами, как всегда, когда читала проповеди. Сидя прямо в седле, она подняла руки, и керлы, которых в плотной толпе вокруг собиралось всё больше и больше, разом рухнули на колени, стоило ей только начать говорить.

— Сегодня все вы благословили меня, — сказала она. — Сегодня вы обильно испили благодати Серафилей, ибо где ещё встретишь настолько точное отражение отваги мучеников?

Я понял, что пячусь от этого зрелища, и стал выкрикивать приказы заняться нашими ранеными, а потом развернулся и зашагал в сторону замка, собираясь выпить столько обезболивающего эликсира, сколько в меня влезет. Если повезёт, то затем меня ждёт несколько часов бесчувственного забвения. Путь мне перегородила крупная фигура в доспехах, я раздражённо хмыкнул и сильно толкнул препятствие. Это было всё равно что пихать гранитную стену, которая тут же добродушно рассмеялась, а я сжал в кулак ладонь в латной перчатке и приготовился уже не только толкаться.

— Не насражались за день, да? — спросил низкий, глубокий голос.

Мои взгляд скользнул по медному узору в форме пламени, а потом поднялся, и я узрел лицо, которое прежде видел только с большого расстояния. Чёрные волосы сэра Элберта Болдри были коротко пострижены на висках и на затылке, как это принято у рыцарей, а лицо без каких-либо шрамов гладко побрито. Слишком квадратное, чтобы считаться красивым, и казалось, оно не из плоти и кости, а скорее вырезано из бледного мрамора. Впрочем, улыбался он широко и, насколько я мог судить, с искренней теплотой, отчего я впервые понял, что этот мужчина на самом деле человек. А ещё он был выше меня на несколько дюймов и к тому же значительно шире в плечах.

Здравый смысл подсказывал, что надо буркнуть себе под нос извинения, поклониться и идти своей дорогой, но это оказался один из тех многочисленных случаев, когда практическое мышление меня подвело. Больная голова переполнилась отвратительными воспоминаниями о Моховой Мельнице и об изрубленных и осквернённых трупах банды Декина, которые я там оставил. Та резня была организована под руководством этого человека, и одни её заслужили, а другие — нет. Особенно не дети.

И потому, гладя сэру Элберту в глаза потемневшим от усталости и настойчивой пульсирующей боли взором, я сказал:

— Уйди нахуй с дороги.

На секунду по лицу сэра Элберта пробежало недоумение и потрясение, а потом он разразился хохотом. Его латная перчатка сильно ударила мне по наручу — это он одобрительно пихнул меня.

— А я ведь слышал, что этот писарь не склонен к любезностям. — Около дюжины королевских воинов, стоявших поблизости, тоже расхохотались, заставив меня остро осознать свою уязвимость. Никогда между ротой Ковенанта и этими людьми не было особой любви, а кое-кто из них изо всех сил старался меня повесить, да и все союзники сейчас находились от меня очень далеко.

— Я теперь капитан, — сказал я королевскому защитнику, подпустив в голос нотку властности. И хотя я сомневался, что ранг будет иметь значение, если этому человеку или его товарищам взбредёт в голову причинить мне вред, но попробовать стоило.

— Неужели? — поднял брови сэр Элберт. — Тогда примите мои поздравления, дорогой сэр. Позвольте также поздравить вас с такой остроумной затеей. — Он кивнул в сторону трупов вокруг павшего герцога. — Нелегко такое организовать.

— Это всё заслуга моей Леди, — я заставил себя напряжённо ухмыльнуться. — Видите ли, Серафили послали ей видение.

Теплота на лице рыцаря чуть померкла, улыбка немного сошла, но снова появилась, когда он развернулся, держа руку на моём плече, так что мне пришлось тоже разворачиваться.

— Принцесса Леанора требует вашего присутствия, капитан, — сказал он, указывая на группу верховых фигур в полусотне шагов от нас. — Будьте так любезны.

Зная, что этого не избежать, я пошёл с ним поприветствовать принцессу, пытаясь заставить себя хоть немного поразмыслить, несмотря на пульсацию. «Где её брат?», спрашивал я себя. «Откуда взялась эта армия?». Однако, как говорила мне Сильда, задавать вопрос легко — проблема всегда с ответом. В этот миг, когда внимание отвлекали боль в голове и недавно увиденные ужасы, никаких ответов не воспоследовало.

Принцесса Леанора, к тому времени, как мы до неё добрались, уже спешилась на месте кончины герцога Оберхарта. Её свита держалась на почтительном расстоянии, пока она пробиралась мимо разрозненных тел, уже частично раздетых солдатами и керлами, жадными до добычи. Наконец принцесса остановилась перед телом герцога. Его шлем исчез, вероятно отправившись в солдатский ранец, а с ним и кираса, и оружие.

— Ужасно жаль, — сказала принцесса, бросив на меня краткий взгляд, когда я остановился рядом и опустился на одно колено. В её наряде любопытным образом смешались элегантная ткань и военное снаряжение. Тело закрывал нагрудник, окаймлённый золотой филигранью и инкрустированный серебряной версией эмблемы Алгатинет, а на поясе в районе бёдер висел маленький декоративный меч. Мрачное платье из тёмно-красного бархата было вышито медной нитью. В целом я оценил стоимость наряда — несмотря на его бесполезность — в сумму, которая могла бы больше месяца кормить целую роту. Тонкий металл нагрудника можно было пронзить и кинжалом, и я сомневался, что она когда-либо доставала из ножен свой маленький меч.

Леанора жестом показала встать, не отводя глаз от павшего герцога. На его теле я не видел пятен крови, но причина смерти была очевидна по резкому углу, под которым выгнулась его шея, сломанная ударом Эвадины. Я решил, что он, скорее всего, умер ещё до того, как упал на землю. Его лицо, как всегда у мертвецов, было лишено всего, что в жизни делало его тем человеком, за которым столько людей добровольно пойдут на войну — всё обмякло, кожа побледнела, глаза опустели.

— Живым он был бы намного ценнее, — продолжала Леанора. — Заложник ради будущей лояльности его семьи и знати. И всё же, я давно пришла к выводу, что исход войны невозможно контролировать. Это как в бурю: надо переждать её ярость, а потом собрать лучшее из того, что осталось, когда всё успокоится. — Она наклонила голову, вглядываясь в обмякшее лицо герцога. — Тебе надо было всего лишь платить проклятые налоги, Оберхарт. Узри безумие гордости в сочетании с упорными заблуждениями о чести. — Принцесса вздохнула, покачав головой, и перевела взгляд на меня. — Ядовитое сочетание, мастер Писарь. Вы согласны?

— Теперь уже капитан Писарь, ваше величество, — вставил сэр Элберт.

— Неужели? — Принцесса чуть склонила голову. — Отлично. Вы убили прежнего, чтобы обеспечить продвижение по службе?

Колкость была легкомысленная, но она открыла мне нечто важное: «Эта женщина думает, что знает меня. Это не так».

— Капитан Суэйн ранен и лежит в замке, ваше величество, — сказал я. — Когда он поправится, я с радостью оставлю эту должность. Я нахожу слишком тяжёлым бремя командования.

— Каким бы тяжёлым оно ни было, полагаю, в немалой степени нашему сегодняшнему успеху мы обязаны вам. — С едва заметной гримасой отвращения на лице она подняла руки на окружающее побоище: — Или же всё это заслуга Помазанной Леди?

— Всё, что делает рота Ковенанта, совершается под её командованием и от её имени.

— Какая приверженность. — Принцесса Леанора подошла ближе и, прищурившись, пристально посмотрела на меня. — И всё же я вижу на вашем лице только боль. Непохоже на всех тех безумцев, которых мы встретили на дороге, да, сэр Элберт? Тысячи людей маршировали по дороге в Алундию, и все лица сияли божественной убеждённостью. К сожалению, в своей неистовой вере большинство ответивших на призыв маяка Помазанной Леди не позаботилось собрать припасов или хотя бы тёплую одежду. Мы помогали им изо всех сил, но не могли предвидеть, что придётся на марше содержать так много дополнительных ртов, на марше, который мой брат торжественно обещал, как вы помните. К несчастью дорога до алундийской границы теперь усеяна несколькими сотнями трупов верующих. Могу себе представить, что здесь сегодня умерло гораздо больше.

Я не ответил сразу, а вместо этого многозначительно посмотрел по сторонам.

— Ваше величество, а король здесь? Насколько мне известно, моя госпожа захотела бы его поприветствовать.

— Король там, где ему положено быть, — ответила она без видимого раздражения. — При дворе, занимается должным управлением своим королевством. И он оказал мне честь, поручив эту кампанию. Как я понимаю, — продолжала она, отходя от трупа герцога и направляясь к своей лошади, — захватить лорда Рулгарта вам не удалось? Мы нигде не можем его найти.

— Предполагаю, что он сбежал. Если он не дурак, конечно.

— Ох, ясно. — Леанора поднялась на своего прекрасного белого жеребца, а придворный держал в это время уздечку. От Черностопа этот зверь отличался чистым алебастровым оттенком от носа до хвоста. Казалось, он так сияет на солнце, что пульсация в моей голове усилилась. — Неважно, — сказала принцесса, усаживаясь в седле. — Не сомневаюсь, мы найдём его в Хайсале, вместе с доброй герцогиней и выводком её отпрысков. Король намерен сохранить ей герцогство и позволит править, пока не повзрослеет её старшенький. Отцу леди Селины не понравится, если её уберут, и король давно питает к ней тёплые чувства.

— А если она не сдастся? — спросил я, отчего принцесса нахмурила лоб. — Я читал, что Хайсал практически неприступен.

— Нет ничего неприступного, капитан Писарь. Особенно если вам помогает специалист. — Она развернулась и жестом попросила выехать вперёд одного из своей свиты — низенького седовласого мужчину, с виду жилистого, на крепком пони. Простая кожаная куртка и домотканая одежда навели меня на мысль, что он новенький в её окружении, и на то же намекал акцент, когда он заговорил.

— Ваше величество, — проговорил он с широкими алундийскими нотками, раболепно покачивая головой, что вкупе с его напряжённым лицом выглядело странно.

— Капитан, познакомьтесь с мастером Аурентом Вассиером, — представила алундийца Леанора. — Лучший инженер во всём королевстве. Строитель мостов, домов, кранов и всевозможных чудесных изобретений. Не так ли, мастер Вассиер?

Седовласый мужчина снова поклонился, и я заметил, как его лицо подёрнулось в попытке скрыть опасные эмоции.

— Свою репутацию я контролировать не могу, ваше величество. Но я строитель, это правда.

— Ой, не скромничайте, Вассиер. — Усмехнулась Леанора, а потом посмотрела на меня, изогнув бровь. — На самом деле, это единственный человек во всей Алундии, кто знает, как построить машину, способную разрушить стены этой… — при взгляде на замок Уолверн её губы презрительно дёрнулись, — …мощной крепости. Или вы думали, что такое испытание не выпало вашей роте из чистой удачи?

Она подвела своего жеребца ближе, наклонилась ко мне и проговорила тихим голосом:

— У мастера Вассиера большие устремления — правда, не в отношении себя, а его сына. Прошлой зимой он отправил парня в Куравель на обучение, которое король с радостью организовал. Строитель испытывал настолько сильную признательность, что предложил свои услуги Короне, а не герцогу.

По одному взгляду на каменное лицо Вассиера стало ясно, что его присутствие здесь не имеет ничего общего с признательностью.

— Очень мудро с его стороны, — сказал я. — И человек, за которым я шёл в свои разбойничьи времена, несомненно с этим бы согласился. Впрочем, сложно себе представить, что во всём герцогстве есть лишь одна душа, способная сконструировать осадную машину.

Принцесса пожала стройными плечами и отклонилась назад в седле.

— Другие были. Не все войны выигрываются одними лишь битвами. — Она не стала развивать эту мысль, да в этом и не было необходимости. «Шпионы и наёмные убийцы», решил я. «И, надо полагать, брат оставит контроль над ними в её руках». Это осознание неизбежно подняло следующий вопрос, на который, впрочем, я уже знал ответ.

— Ваше величество, вынужден доложить о небольшой неприятности, случившейся с нами на марше, — сказал я, отчего она с лёгким любопытством приподняла бровь.

— Неужели? Умоляю, расскажите.

— Банду наёмных головорезов отправили убить Леди Эвадину. Им это не удалось, очевидно. — Я наклонился и сунул руку в карман под поножем на правой ноге. — Однако с их трупов нам досталось немало вот этого.

Блеснул в воздухе брошенный мною соверен, принцесса поймала его и подняла перед прищуренными глазами. И метнула в меня испепеляющий презрительный взгляд.

— Я надеялась, что у вас сложилось обо мне более точное впечатление, капитан.

Я знал, что она опытная лгунья, но обиду на её лице сложно было подделать. В её планах никогда не было убивать Эвадину до приезда в этот замок. Уилхем верно назвал это место ловушкой, только расставлена она была не на нас — мы были всего лишь приманкой. Каким бы горделивым дураком ни был герцог Оберхарт, но он охотно явился, чтобы захватить нас. Маяк и поход нищих керлов были не обязательны. Леанора держала свою армию далеко к северу от алундийской границы, пока шпионы не доложили ей, что герцог привёл против Эвадины все свои силы. Я решил, что принцесса надеялась найти нас потерпевшими поражение, а Эвадину — убитой, и это разом обеспечило бы и подходящий финал истории Воскресшей мученицы, и героическую опору легенде семейства Алгатинетов о том, как они отправились требовать правосудия от алундийцев. Таким образом исчезла бы угроза власти Короны, и Алундия оказалась бы повержена одним ловко исполненным ходом. И потому сегодняшний день получился лишь частично триумфальным для Леаноры, но всё же триумфальным.

— Ваше величество, прошу вас, оставьте себе, — сказал я, когда Леанора собралась бросить мне обратно соверен.

— У меня нет нужды в монетах, — произнесла она.

— Считайте его знаком. — Я низко поклонился, заметив, что пульсация значительно стихла, и подумал, что рождение новой обиды может обладать некой формой обезболивающего эффекта. — Моего глубочайшего уважения.

На её губах мелькнула едва заметная улыбка, а пальцы вертели монету.

— Полагаю, предыдущий владелец этой монеты обладал богатствами, но не хитростью, — сказала она. — И он непривычен к обычаям, которые превалируют в более тёмных уголках общества. А ещё я считаю, что это действие, порождённое отчаянием. Но… — она помолчала, убирая монету в карман, — не сомневаюсь, что ваш живой ум уже пришёл к этим заключениям, не так ли?

— Только к подозрениям, ваше величество, — ответил я. — Но я признателен вам за их подтверждение.

Леанора фыркнула и взялась за уздечку своего жеребца.

— Сообщите пожалуйста Леди Эвадине, что король Томас более не нуждается в этом за́мке, — резким, командирским тоном сказала она мне. — Ей следует собрать свою роту и маршировать вместе с нами в Хайсал, где она в качестве представителя Ковенанта засвидетельствует подчинение леди Селины Колсар. В признание заслуг роты Ковенанта в доведении этого дела до успешного завершения король Томас постановил, что все еретические неортодоксальные практики в этом герцогстве и во всём королевстве впредь запрещены под страхом смерти.

Она ударила пятками, пустив рысью своего жеребца.

— Надеюсь увидеть вас в Хайсале, капитан. Слышала, у них там тоже прекрасная библиотека.

Потрескивали брусья и стонали скобы осадной машины, у которой два десятка мужчин тянули верёвки, заводя назад её огромное плечо. И уже традиционно, когда бы машина ни готовилась запустить свой груз, со стен Хайсала слетало несколько дюжин стрел в тщетной попытке помешать её работе. Они безвредно стукали по деревянному частоколу с крышей, возведённому для защиты людей, обслуживавших громадное сооружение. Расстояние было слишком большим для хоть сколько-нибудь точного выстрела, но алундийские лучники, ряды которых, несомненно, пополнились многочисленными вергундийцами, никогда не упускали возможности попытать удачу. Изредка солдат-другой падали жертвами летящих по дуге железных наконечников, но по большей части дюжина осадных машин, выстроенных перед восточной стеной города, метала камни безнаказанно.

Мастер Вассиер расставил их двумя группами по шесть штук, направив каждую на два далёких друг от друга участка стены по обе стороны от главных ворот города. Уже три недели машины работали днём и ночью, если только снег или ветер не вынуждали их остановиться. Из каменоломен — гордости алундийского побережья — постоянно поставляли гранит, и машины запускали огромные булыжники выше, чем я мог себе представить. Снаряды обманчиво медленно летели по дуге две сотни шагов и обрушивались вниз, принося всё большие разрушения и расширяя бреши.

— Недолёт! — крикнул мастер Вассиер со своего наблюдательного пункта возле щели в частоколе. — Уменьшить противовес на одну десятую.

Кучка рабочих, обслуживающих машину, послушно бросилась снимать часть смешанных обломков и мешков с песком из подвесной корзины на опущенном конце плеча устройства. Многодневный опыт хорошо подковал их суждения о том, сколько нужно добавить или убрать из противовеса для достижения требуемой цели. Выполнив эту задачу, они принялись поднимать очередной гранитный блок на толстых кожаных стропах, прикреплённых к концу поднятого плеча.

Подойдя к Вессиеру, я уставился в щель на стены великого портового города. Обзор частично закрывал неразвеявшийся ещё утренний туман, и саму брешь справа от городских ворот скрывала пыль, поднятая последним ударом. Мне эта картина давала не много полезного, но у Вассиера на такое глаз был намётан.

— Всего фут от стены, — удовлетворённо пробурчал он. За последние недели, когда я занимался защитой осадных машин, во мне не осталось сомнений в том, что этот человек не очень-то горит энтузиазмом к своей работе, но в отдельные моменты проявлялась его профессиональная гордость. Зашитый порез на его лбу заживал хорошо — сувенир из ночи месяц назад, когда группа алундийских кинжальщиков выбралась на вылазку в самые тёмные часы после полуночи.

Тогда машины охраняла рота кордвайнских воинов — недисциплинированных пьяниц, многие из которых заплатили за свою неаккуратность, когда проснулись с перерезанным горлом, если вообще проснулись. Тот день спасли керлы-работяги, многие из которых были участниками Похода Простецов, вызвавшиеся присоединиться к кампании после спасения Помазанной Леди. Подхватив разные инструменты, они набросились на алундийцев прежде, чем те сумели причинить машинам существенный урон. И тем не менее, когда всё закончилось, мёртвыми лежали дюжина кордвайнцев, несколько опытных рабочих, и горстка керлов. Мастер Вассиер был одной из основных мишеней налёта — кинжальщик взял одежду убитого кордвайнца чтобы отыскать его посреди хаоса. К счастью Вассиер управлялся с фальшионом не хуже, чем с отвесом, и отбивал атаки убийцы, пока не подоспела группа королевских воинов и не зарубила налётчика. После этого скверного инцидента принцесса Леанора приказала роте Ковенанта взять на себя обязанность охранять осадные машины. А ещё она приказала выпороть капитана кордвайнцев и с позором выгнала его с должности.

— Сколько ещё? — спросил я Вассиера, когда он перевёл свой проницательный взгляд на другую брешь.

— Три дня на брешь справа и четыре на левую, — ответил он после раздумий. — Но, — добавил Вассиер, многозначительно кивнув в сторону беспорядочной сетки закрытых траншей, изрезавших землю между машинами и стенами, — наши сапёры говорят, что им нужно по меньшей мере ещё три недели, чтобы провести подкопы.

— Двух брешей недостаточно?

— Город — это не за́мок, капитан. Одни только бреши не завоюют его для вашей принцессы. Чтобы взять Хайсал, нужно обрушить бастион надвратной башни, а этого не сделать, пока сапёры не закончат свою работу. — Он посмотрел на меня, осторожно, но настойчиво. — Скажите ей это.

— Сэр, вы преувеличиваете мою значимость.

Он фыркнул и дёрнул головой в сторону недавно принесённых верёвок, сложенных аккуратными кольцами вокруг машины:

— Это же вы нам достали?

Следовало признать, верёвки появились в результате моего представления, которое я устроил принцессе Леаноре вскоре после того, как приступил к охране осадных машин. До этого их команды использовали в качестве верёвок сильно потрёпанный такелаж с рыбацких лодок, который вонял накопленной за много лет солью и рыбьей требухой. Эти снасти часто рвались под напряжением работающих машин, приводя к переломанным конечностям и даже к нескольким смертям, когда булыжники не вовремя сваливались со строп. В походе роты Ковенанта до замка Уолверн я познакомился с торговцем, у которого склады были завалены верёвкой, не проданной из-за прошлогоднего кризиса, вызванного потерей Ольверсаля. Моё предложение Леаноре, что этот человек с радостью поделится своими запасами за сильно сниженную цену взамен на будущую королевскую благосклонность, оказалось услышано. Как и многие богатые души с некоторым опытом в мире за пределами привилегированного круга, в котором она выросла, принцесса была скупа до крайности и всегда открыта к торговле. Однако она приложила все силы, чтобы эту операцию провёл её служащий, несмотря на моё предложение провести переговоры.

— Ваш меч нужен здесь, капитан, — с улыбкой сказала она мне. — Каким бы генералом я была, если бы позволяла всем своим капитанам по первой прихоти уезжать поторговаться?

На самом деле это был один из её наименее язвительных комментариев последних дней — настроение принцессы ухудшалось с каждым днём, пока Хайсал оставался невзятым для короля. Рота Ковенанта ещё маршировала из замка Уолверн, когда армия Короны впервые окружила город. Поэтому я не стал свидетелем встречи принцессы Леаноры и леди Селины, но армия гудела о ней до сих пор.

Овдовевшая герцогиня встретила Леанору под аркой главных городских ворот и молча стояла со своими капитанами и главными светилами порта, пока паж Леаноры зачитывал королевское заявление. По всем свидетельствам, Селина во время провозглашения не сделала ни единого комментария, и её напряжённое лицо выражало только равнодушие, пока паж перечислял различные изменения в соглашениях, связывающих Алундию с королевством Альбермайн. Увеличение тарифов на ввозимые товары и вино, транспортируемое через границу, было встречено без комментариев, как и конфискация в пользу Короны половины земель алундийской знати. Лишь когда паж дошёл до эдикта касательно запрета всех видов неортодоксальной веры Ковенанта, в свите герцогини началось какое-то оживление. Присутствующие видели, как некоторые аристократы обнажили мечи, а краткий шквал возмущений обрубила резкая команда герцогини. Тишина висела, когда зачитывались оставшиеся условия, среди которых наиболее существенным было такое: «Король Томас в своём сострадании и несравненном великодушии сим дарует леди Селине Колсар право управления герцогством Алундским от имени её сына до тех пор, пока тот не достигнет совершеннолетия».

В ответ на столь примечательную щедрость герцогиня лишь приподняла бровь и, когда опустилась тишина, шагнула вперёд и взяла прокламацию из рук пажа. Быстро перечитав её, она жестом подозвала слугу с факелом и подожгла документ. Затем леди Селина развернулась и пошла обратно через ворота, не удостоив принцессу Леанору ни словом, ни поклоном. Первая попытка штурма стен случилась той же ночью.

Исходя из предположения, что у герцогини Селины в распоряжении мало солдат, лорд Элберт повёл целую роту королевских воинов на бастион надвратной башни. Они вернулись из битвы всего спустя четверть часа с половиной состава. Естественно сэр Элберт, несмотря на поражение, умудрился упрочить свою легенду, удерживая какое-то время парапет и зарубив дюжину или три дюжины алундийцев, в зависимости от того, кто рассказывал. По его докладу Леаноре стало ясно, что хотя у леди Селины есть гарнизон приличных размеров из придворных воинов, основные силы защитников состоят из самих горожан. Видимо, все алундийцы призывного возраста, и мужчины и женщины, теперь вооружились и встали на защиту Хайсала. И уже спустя месяц их желание сдаться явно не увеличилось по сравнению с началом осады, несмотря на прорехи в их стенах, пробитые машинами мастера Вассиера.

— Когда с этими брешами будет покончено, надо будет переставить машины, — продолжал инженер. — Пробьём ещё пару брешей в северной и южной стенах, пока сапёры занимаются своим делом.

— Вряд ли у нашей армии хватит численности штурмовать разом четыре бреши, — сказал я. Несомненно, войско Короны было большим, но постоянно уменьшалось, по мере того, как тянулись зимние месяцы. Сыпной тиф и дизентерия уносили по несколько жизней в неделю, а герцогские рекруты имели склонность дезертировать. Продолжающиеся вылазки герцога Рулгарта с бандами налётчиков, которых несколько напыщенно называли «Серые волки Алундии», также часто нарушали наше снабжение, иногда добавляя голод к многим бедствиям, обрушивавшихся на это войско.

— Герцогиня этого не знает, — заметил Вассиер. — Четыре бреши означают, что прикрывать их должны четыре подразделения из её сил. Так часто и выигрывают осады, капитан — обманом и отвлечением внимания, в не только грубой силой.

— Хотите поскорее закончить это дело, мастер Вассиер?

— Превыше всего я хочу поскорее вернуться к семье. А этого не случится, пока не падёт город. — Едкий привкус в его словах говорил о неприязни к нынешним обязанностям, которую он обычно старался скрывать. Видимо, по причинам, понятным только ему, этот мастер осадных машин, хотел приоткрывать свою маску в моём присутствии. Я в некотором роде сочувствовал его тяжёлому положению, которое стало ещё хуже, когда алундийцы в городе как-то узнали о его присутствии в армии Короны, потому и предприняли покушение на его жизнь в тот ранний налёт. С тех пор они утешались выкрикиванием бранных оскорблений и угроз со стен, обещая суровое возмездие «инженеру-предателю».

— Не очень-то легко, — начал я, — воевать со своим народом.

Он коротко усмехнулся и горечь в его голосе усилилась:

— Мой народ многие годы по большей части избегал меня и мою семью, разумеется, за исключением тех случаев, когда им требовались мои умения. Понимаете, моя жена обратилась в ортодоксальный Ковенант, а я никогда не держался ни за какую религию, если только правила приличия не требовали пробубнить что-то на публике. — На его лице появилась жалобная гримаса. — Но я всегда был плохим актёром. Принцесса сказала правду о том, что я отправил своего сына учиться в Куравель, но это было не ради его продвижения, а чтобы избавить его от предубеждений, от которых моя семья страдала долгие годы. Он умный парень и заслуживает достойного шанса в жизни. И всё же… — Он снова повернулся к городу на свист и шипение очередного падавшего снаряда, который нёс стене новые разрушения, — помимо плохих, там много и достойных людей. Сама герцогиня — не фанатичная ведьма, как хотела бы уверить нас принцесса, и я сомневаюсь, что каждая душа за этими стенами намерена умереть, защищая её. Я повидал, что случается, когда город падёт, капитан, и ничего хорошего там не бывает.

— И всё же, он падёт. Вы должны это понимать.

На его лице появилась определённая настороженность, и голос стал безучастным.

— Я знаю только задачу, поставленную передо мной моим королём.

Я внимательно смотрел на его неподвижное лицо, пока он не вздохнул и не указал на серую ширь моря, видимую за утёсами к югу от города.

— Взгляните туда, — сказал он. — Что вы видите?

— Просто пустую воду, — ответил я, пожав плечами.

— Да, там в этот час нет кораблей из-за отлива. Когда начнётся прилив, корабли там будут приходить и уходить, как и всегда бывает в этом порту. А когда начнётся отлив, море снова станет пустым.

Когда он повернулся посмотреть на меня, я увидел на его лице эхо выражения Сильды — как у человека, преподающего урок.

— Нет кораблей Короны, — сказал я, недолго поразмыслив. — Ничто не останавливает торговлю Хайсала.

— Именно. Король, по одному ему известным причинам, решил не блокировать этот порт, а значит люди здесь не будут голодать, пока у её герцогини есть деньги на припасы. Наверняка склады опустеют, как только истощится герцогская казна, но на это могут уйти месяцы.

— Голодом их не выгнать, — заключил я, усвоив урок. — Либо мы возьмём город штурмом, либо кампания принцессы Леаноры провалится.

— Оглянитесь. — Вассиер оглянулся через плечо на россыпи костров и палаток позади наших рядов. — Сколько битв, по-вашему, у них за плечами?

Я ничего не сказал, поскольку ответ был очевиден. Роты Короны и Ковенанта будут сражаться столько, сколько им прикажут, но они составляли не более четверти от этого войска. Свирепствовавшие болезни и невзгоды зимы истощали волю всех, кроме самых крепких душ, и я не сомневался, что из-за поражения эта армия разбежится. У нас оставался только один шанс взять Хайсал, и если уж мастер Вассиер это понимал, то и Леанора наверняка тоже.

— Я скажу ей, — ответил я и побрёл по грязной дороге к лагерю. — О том, что нужны ещё бреши.

Сначала я пошёл искать Эвадину, рассудив, что вместе с её голосом мой лучше дойдёт до ушей Леаноры. Её шатёр выделялся размерами среди всех парусиновых жилищ, расставленных ровными рядами, отличавшими роту Ковенанта от большей части лагеря. Себе я выбрал место на периферии южного фланга армии, желая держаться подальше от беспорядочных грязных границ, которыми характеризовалась большая часть этого временного города. Солдаты как все — инстинкты заставляют их собираться поближе друг к другу, чтобы согреться, когда становится холодно. Впрочем, такая близость неизбежно вызывает лихорадки и несметное число прочих заболеваний, которые бывают у любых армий в поле. А ещё опаснее, когда палатки ставят слишком близко к кострам: казалось, каждую ночь вспыхивала пара гибельных пожаров. Я старался, чтобы рота избегала таких бедствий, заставляя всех строго соблюдать стандарты лагерного порядка, по которым палатки нужно ставить на определённом расстоянии от костров. А ещё я строго следил за уровнем чистоты, и поэтому солдаты Ковенанта резко отличались от всех своих вечно грязных товарищей, кроме роты Короны — людей короля выпороли бы, если б сэр Элберт заметил хотя бы пятнышко ржавчины на одной кирасе. Я так далеко не заходил, а вот наказание дополнительным трудом и муштрой наверняка не добавляли мне популярности.

Несмотря на всё это, меня постоянно удивляло уважительное послушание роты. На меня нередко бросали мрачные взгляды, но не выказывалось никакого открытого неповиновения, и ни один солдат ещё не оспаривал приказ. Казалось, ветераны даже признательны за такое суровое соблюдение воинского распорядка.

— Лагерная жизнь зимой изматывает душу, — сказала мне как-то ночью Офила, когда я приказал пикинёру, который заснул на часах, раздеться и голым бегать целый час вокруг лагеря. — В такие времена, капитан, солдатам надо напоминать, что они солдаты, а иначе они снова станут, ну, людьми. — Она скривилась от отвращения. — Такого допускать нельзя.

Как стало уже обычным, на страже перед входом в шатёр Эвадины дежурила Вдова. Она сидела перед маленьким костерком и водила точильным камнем по шипу своего боевого молота, остановившись, только чтобы дать мне в полной мере насладиться сердитым и подозрительным выражением на лице, которое, видимо, теперь стало её постоянным. Как и многие солдаты роты, она носила смесь из собранных где попало доспехов и кольчуг, но только по настоянию Эвадины, поскольку сама эта женщина уделяла мало внимания своей защите.

При виде меня её лицо чуть смягчилось, суровость сменилась осторожной приветливостью. Во всей роте только я и Эвадина обладали властью, которой она соизволила подчиняться. Я подозревал, что она смотрит на меня без своего обычного негодования из-за того, что я подарил оружие, которое ей так понравилось. После снятия осады с замка Уолверн её нашли на поле боя, где она бродила и разбивала головы раненых алундийцев, всё ещё цеплявшихся за жизнь. Только жёсткий приказ Эвадины вынудил её остановиться.

— Госпожа Джалайна, — поприветствовал я её, не ожидая ответа, поскольку она редко роняла хоть словом больше, чем от неё требовалось. Впрочем, сегодня она меня удивила.

— Она там не одна, — сказала она, дёрнув головой в сторону полога шатра. — Впрочем, сказала, чтобы вы заходили, если придёте.

— Благодарю.

Она снова удивила меня, продолжив говорить, когда я проходил мимо неё.

— Я хочу участвовать.

— Простите? — спросил я, остановившись. Столь краткая фраза от любого другого солдата вызвала бы отповедь, но для Вдовы она стала бы пустой тратой времени.

— Штурм, — сказала она. — Когда падут стены. Я хочу там быть, в передних рядах, вместе с вами и с ней.

Один из удивительных аспектов её больного характера заключался в нежелании оказывать Эвадине какие-либо почести. Для Вдовы она всегда была только «она» и никогда «Леди» или другие всё более замысловатые титулы, которые прилипали к Эвадине по мере того, как разрасталась её легенда. А ещё госпожа Джалайна примечательно не интересовалась соблюдением обрядов Ковенанта. Во время проповедей Эвадины она безо всякого выражения напряжённо стояла, не говоря ни слова, и я ни разу не слышал, чтобы с губ Вдовы слетело упоминание мучеников или Серафилей. Что бы ни заставило её пойти за Помазанной Леди, это была не та вера, из-за которой она встала на тропу паломников.

— Все мы там будем, — заверил я её и, придвинувшись поближе, заботливо прошептал: — У принцессы Леаноры не так много мечей, чтобы хоть какой-то не пустить в ход в грядущей битве.

Вроде бы ей этого хватило, поскольку она что-то тихо буркнула и снова принялась водить точильным камнем по шипу молота. Долго общаться с этой женщиной мне не очень-то хотелось, так что я нагнулся, откинул полог и вошёл внутрь. Открывшееся зрелище немедленно вызвало на моих губах улыбку.

— Капитан Суэйн, — со смехом сказал я. Потом хотел было отпустить шуточку о том, как удивительно, что я рад его видеть, но передумал.

Суэйн выглядел измождённее, чем я помнил, а на его лбу, где и прежде были шрамы, появилось новое пятно обесцвеченной кожи. Однако стоял он прямо, как всегда, кивком ответил на моё приветствие и мягко проговорил:

— Капитан Писарь.

— Уже не капитан, раз вы здесь. — Я ухмыльнулся и выжидающе глянул на Эвадину, которая улыбки не вернула, отчего у меня сердце в пятки ушло.

— Капитан Суэйн полностью выздоровел, — сказала она мне. Я видел слабое колебание в её взгляде, почти полностью скрытое суровой решимостью. Ей не нравилось делиться плохими новостями, но это никогда её не останавливало. — Он вернётся к командованию ротой Ковенанта, — продолжала она, вызвав в моей груди прилив надежды, который тут же иссох и умер на её следующих словах: — которая будет переименована в Первую роту. А вам, капитан Писарь, сим предписывается организовать Вторую и принять над ней командование.

— Вторую? — Я не смог скрыть утомлённый вздох, да особо и не старался. — Разве на это не требуется разрешение Совета светящих? Или Короны?

— Совет отсюда слишком далеко для таких тонкостей, капитан. — Сложно было не заметить, как она выделила мой нежеланный титул, и настроения мне это не подняло. — А что до Короны, — продолжала Эвадина, — я недавно подняла этот вопрос с принцессой Леанорой, и она объявила, что это прекрасная мысль. Многие люди, откликнувшиеся на наш маяк, нуждаются в дисциплине и тренировках, если мы собираемся их использовать, а нужда армии в солдатах очевидна.

— Потому что эти пьяные бездельники из герцогских рекрутов продолжают убегать, — сказал я приглушённым от бессильной досады голосом. — Когда не валятся замертво от лихорадки или поноса.

— Именно. — Эвадина натянуто улыбнулась и повернулась к Суэйну. — Капитан, будьте любезны, извините нас. А ещё сообщите мне, когда Верховая Гвардия вернётся из рекогносцировки.

— Разумеется, миледи. — Суэйн кивнул нам обоим и вышел, положив начало долгому и напряжённому молчанию.

— Так и будешь на меня дуться, Элвин? — спросила наконец Эвадина, опустившись на табурет, а я всё избегал её взгляда. — Я-то думала, что такое тебе не пристало.

— Тогда, миледи, возможно ваши познания обо мне не так глубоки, как вам казалось. — Встретившись, наконец, с ней взглядом, я почувствовал, как на миг накатило сожаление при виде её боли. Это остро напомнило, что несмотря на множество последователей у этой женщины очень мало настоящих друзей в этом мире, и только один, кто мог заявлять об ответственности за неё, ещё оставался среди живых. Я часто медитировал над забавным парадоксом, который возникает при спасении жизни, ибо нахожу, что оно обременяет спасителя гораздо больше, чем спасённого.

— Мне понадобятся сержанты, — сказал я, покорно вздохнув. — И Эйн, вести ротные журналы.

— Эйн стала отличным писарем, — заметила Эвадина. — Я надеялась оставить её при себе.

— Госпожа Джалайна неплохо читает и пишет. Дайте ей эту работу. Будет чем заняться, кроме как точить оружие и пугать всех до усрачки своим жутким видом.

Эвадина склонила голову.

— Как пожелаешь. А сержанты?

— Я возьму Офилу старшим сержантом и пусть выберет остальных из ветеранов — тех, кого Суэйн отпустит, разумеется. А ещё возьму Эймонда пажом. У него довольно острый ум, может запомнить послание, и хорошо, когда в битве кто-то может прикрыть спину.

— Уверен? Он далеко не самый искусный боец.

— Тогда Уилхем не станет возражать, если его лишится. И к тому же, когда дело доходит до драки, Эймонд не трус. Мне нужен тот, кто точно не сбежит.

— Хорошо. Пускай Эйн сделает соответствующие записи, и давай к концу дня с этим покончим. — Эвадина замолчала, и я почувствовал тяжесть выжидающего взгляда. По всей видимости, сегодня она ожидала не только покорности. — Элвин, что тебя в этом так раздражает? — заговорила она, когда я не стал прерывать молчание. — Как я понимаю, тут больше, чем просто нежеланная ответственность, и точно не неохота, вызванная скромностью. — Она кратко усмехнулась, но тут же помрачнела, когда я направился к табуретке напротив неё, чтобы приземлить свой зад. Усталость последних дней вдруг навалилась сильнее, хотя головная боль милосердно дала мне передышку. И всё же моё мрачное настроение, должно быть, отразилось на лице, побудив Эвадину протянуть руку и сжать мою ладонь.

— Говори, — сказала она. — Я бы хотела узнать, что у тебя на сердце.

— Я никогда не собирался в солдаты, — честно сказал я, просто пожав плечами. — Вор? Да. Писарь? Конечно. Но солдат? — Я безрадостно усмехнулся. — Никогда этого не хотел, как и те, от кого получил главные жизненные уроки. Декин хотел сына, который принял бы его мантию, хоть Короля Разбойников, хоть герцога, которым он бы никогда не стал. Сильде нужен был посланник, который проповедовал бы её завет и направил бы Ковенант обратно на путь истинный, на путь, который бы никогда не привёл к войне.

— А ты? Чего хотел ты?

— Мести, хотя к тому времени, как я выполз из Рудников, большинство из тех, кого я собирался навестить, либо уже умерли, либо, как оказалось, не заслуживали моего гнева. А теперь я здесь, с вами, сражаюсь на войне, которую Сильда бы возненавидела. Ей больно было бы видеть, как я погряз в крови, забыв миссию, которую она на меня возложила.

— Не нужно ничего забывать, — ладонь Эвадины сжала мою. — Ты должен понять, что эта война — всего лишь один шаг из нашего путешествия к чему-то лучшему, к тому, что восходящая Сильда была бы рада увидеть. Придёт день, когда её завещание будет услышано и в этом королевстве, и за его пределами. Но, чтобы увидеть, как занимается день, сначала нам придётся какое-то время путешествовать впотьмах. — Её ладонь сжала мою ещё крепче, а глаза смотрели в мои с напряжённостью, какой я не видел в них с её выздоровления. В этих глазах светилась нужда, даже голод, и это захватило меня, добавив узелок к тем узам, что нас связывали. — Вместе, Элвин — проговорила она хриплым шёпотом. — Мы должны пройти по этому пути вместе. В этом я не сомневаюсь.

Я понял, что расстояние между нами по большей части исчезло, поскольку она поднялась с табуретки и наклонилась ко мне так близко, что я чувствовал тепло её дыхания на своих губах. В каждой жизни случаются важные моменты, когда направление событий меняется, а конечный пункт назначения зависит от мельчайшего действия, или, как в этом случае, от бестактного вмешательства Вдовы.

— Гвардия вернулась, — сказала она, просовывая голову через полог. Эвадина быстро, почти хищно посмотрела на неё, в глазах полыхнула резкая команда. На госпожу Джалайну это не произвело впечатления, на её лице отразилось только смутное недоумение, и она убралась.

— Хотя, если подумать, — выпустив мою руку, сказала Эвадина и выпрямилась, — забирай-ка и её тоже. Для Первой роты я найду другого писаря. А теперь… — она накинула плащ и застегнула пряжку, — посмотрим, какие сведения привёз нам Уилхем этим чудесным днём.

— Шесть десятков сволочей! — в голосе Уилхема редко слышался гнев, поскольку он всегда отличался спокойным характером. Но сегодня гнев проявлялся в виде ядовитого хрипа, пронизанного ноткой боли — он прижимал тряпку к кровоточащему порезу на подбородке. Подозреваю, по большей части его ярость происходила от самолюбия, задетого тем, что его красота испорчена раной, от которой наверняка останется шрам, несмотря на все усилия просящего Делрика. — Все верхом, — продолжал он, подавив стон, когда к нему подошла Эвадина и заставила поднять тряпку, чтобы осмотреть рану. — Нам повезло, что убрались оттуда, отделавшись лишь несколькими царапинами, — добавил он сквозь стиснутые зубы.

— Где? — спросила Эвадина и сочувственно поморщилась, позволив ему вернуть тряпку на место.

— Около восьми миль к югу, у разъезда.

— Холмистая местность, — сказал я, вспоминая марш в Хайсал. — Местами лесистая. Отличное место для засады.

— Это была не засада, — настаивал Уилхем. — Я думаю, они просто попались нам на пути.

— Или вы попались им, — предположил я, вызвав негодование на его и без того раздражённом лице.

— В любом случае, — натянуто-терпеливо продолжал он, повернувшись к Эвадине, — я считаю, что в тех холмах собираются крупные силы. Не просто налётчики, которые хотят пощекотать наши пути снабжения. — Он дёрнул головой Флетчману. — Расскажи им.

— До начала драки я нашёл немало следов, миледи, — подтвердил браконьер. — И пеших и всадников, с разных направлений. Я бы предположил, что некоторые прошли немалое расстояние. Понимаете, следы усталого человека имеют определённую глубину.

— Итак, — задумчиво протянула Эвадина, — Серые Волки собираются в стаи, но для чего?

— Потому что так им приказал лорд Рулгарт, наверное, — вставил я, бросив взгляд в сторону города. — Их цель нетрудно угадать.

— Они не могут надеяться, что победят нас, — фыркнул Уилхем. — Особенно когда большинство их лучших солдат лежат мёртвыми у замка Уолверн.

— Это густонаселённое герцогство, — отметил я. — Те, кто не были солдатами раньше, может, хотят взять в руки оружие, особенно для защиты дома и веры. — Я посмотрел в сторону знамени Алгатинетов, висевшего выше всех над лесом флагов, развевавшихся над лагерем. — Надо сказать ей, — неохотно сказал я, предчувствуя испытания, которые ждут нас под этим знаменем.

— Это моя обязанность, — проговорила Эвадина. — А тебе надо организовывать новую роту.

— Мне нужно ещё поделиться донесениями от мастера Вассиера. А эту рану лучше побыстрее зашить, — посоветовал я Уилхему, без энтузиазма направляясь в сторону шатра принцессы Леаноры. — Не волнуйся. Если останется шрам, то он наверняка лишь добавит тебе небрежного очарования.

Получив дозволение войти в шатёр, мы с Эвадиной увидели принцессу Леанору в компании с сэром Элбертом. Принцесса сидела за большим палисандровым столом, украшенным декоративной резьбой, который привезли из самого королевского дворца в Куравеле. По всей видимости, с этим предметом мебели она не желала разлучаться, и целый отряд слуг следил за тем, чтобы стол следовал за ней, куда бы она ни путешествовала. Её внимание было поглощено пергаментом в руках, а рядом навытяжку стоял лорд Элберт. Как того требовал обычай, мы оба опустились на колено, склонив головы, а Леанора не удостоила нас и взглядом, изучая документ в своей руке.

— Здесь меньше имён, чем на прошлой неделе, — заметила Леанора, изучая список. — И каждому лишь по шесть ударов плетью. Помню, раньше даже за самые мелкие нарушения предусматривалось минимум по десять.

— Ваше величество, меньшее количество имён означает, что дисциплина соблюдается, — сказал сэр Элберт. — И мне кажется, смягчение суровости наказания продемонстрирует, что улучшение поведения вознаграждается.

— Вам кажется, да? — Принцесса помолчала, и, не отвлекаясь на приветствие, нетерпеливо махнула рукой нам, всё ещё стоявшим на коленях, показывая встать. — А мне нет. — Положив пергамент, она взяла перо, нацарапала несколько изменений к тексту, добавила свою подпись и протянула ожидавшему рыцарю. — По десять ударов плетью каждому, милорд. И не сомневайтесь, милорд, я проверю, как были исполнены мои приказы.

— Разумеется, ваше величество. — В голосе Элберта и в его поведении, когда он поклонился и развернулся уходить, я почти не различил эмоций, и всё же сама эта невозмутимость о многом мне сказала. К этому времени я уже знал, что в его характере есть только два аспекта: добродушная весёлость и ледяная смертоносность, которая охватывала его в битве. Отсутствие первого вынуждало меня прийти к заключению, что он переживает начало второго.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказала Эвадина, когда рыцарь наклонился, чтобы удалиться через полог шатра, — но я думаю, лорду Элберту стоит послушать моё донесение.

— Хорошо. — Леанора быстро дёрнула рукой, призывая Элберта обратно, потом вздохнула и откинулась на своём высоком стуле, а на лице отразилась напряжённая усталость человека, окружённого множеством проблем. — Какие, несомненно восхитительные, новости вы мне принесли, миледи?

— Мои разведчики докладывают, что алундийцы в больших количествах собираются среди холмов к югу, — сообщила Эвадина. — Мы не знаем, сколько их всего, но ясно, что они собираются атаковать нас здесь в надежде снять осаду или, по крайней мере, задержать наш штурм города.

Леанора впитывала сведения, лишь чуть-чуть изменившись в лице, что выдавало скорее раздражение, чем тревогу.

— Да, наш штурм, — сказала она, поворачиваясь ко мне, — что поднимает вопрос об успехах нашего инженера-перебежчика.

— Ваше величество, по словам мастера Вассиера, он ожидает, что бреши будут полностью готовы в течение трёх дней, — доложил я. — Однако нам потребуется ещё три недели, чтобы сапёры сделали подкопы под бастионом надвратной башни. А в это время мастер Вассиер предлагает, и я его поддерживаю, переместить осадные машины к южной и северной стенам. Если мы пробьём новые бреши, то герцогине придётся разделить свои силы, когда начнётся штурм.

Леанора вопросительно подняла бровь, взглянув на Элберта, который тут же высказал согласие:

— Прописная истина, — сказал он, и улыбнулся мне своей фирменной улыбкой, сверкая белыми зубами и излучая искреннюю теплоту. Как всегда, я в ответ не улыбнулся, и, как всегда, королевскому защитнику было на это плевать. — Несколько направлений атаки всегда предпочтительнее.

— Предпочтительнее или нет, но ответ нет, — сказала Леанора. — И три недели на завершение подкопов — это слишком долго. — Она протянула руку к стопке бумаг на столе и вытащила письмо с большой восковой печатью. — Король Томас любезно переслал письмо, недавно полученное от герцога Альтьены. Как видите, — она помахала единственным листком, — оно не очень большое, но его содержание недвусмысленно. Герцог Галтон желает, чтобы безопасность его дочери была гарантирована королевским указом, а она и её дети как можно скорее препровождены под его опеку. Кроме того, наши источники в Альтьене докладывают о том, что аристократы герцога собирают рекрутов и нанимают бойцов. Похоже, старик сильно опечален тяжёлым положением дочери.

— Настолько опечален, что пойдёт на войну? — спросила Эвадина, на что принцесса резко оглянулась.

— Любой настоящий родитель рискнёт всем ради своего ребёнка, миледи, — ответила ей Леанора. — Этот урок вы наверняка усвоите, как только новая жизнь благословит вашу утробу. — Она швырнула герцогское послание на стол. — Не заблуждайтесь, это дело должно быть закончено быстро, и нам недосуг перетаскивать машины или потакать лени наших высокооплачиваемых сапёров.

— Ваше величество, решимость наших врагов наверняка снизится, если порт будет закрыт для торговли, — сказал я. — В настоящее время герцогиня может ввозить любые запасы, на которые у неё хватит денег. А храбрость сложно поддерживать, когда в животе урчит.

Испепеляющий взгляд, которым удостоила меня Леанора, выражал категорический отказ.

— Капитан, вы представляете себе, сколько стоит флот для блокады? Любой корабль, насильно переданный на службу Короны, означает, что одним кораблём меньше будут возиться грузы в наши порты, а значит уменьшится доход в королевскую казну и животы опустеют повсюду. И к тому же, открытые морские пути посылали сигнал о наших добрых намерениях. В конце концов, мы пришли не как завоеватели, а всего лишь как исполнители королевского правосудия. Если бы только Селина образумилась.

Леанора замолчала, постукивая пальцами по столу, в глубокой задумчивости нахмурив лоб. Мне стало интересно: эта женщина, как и я, обучена способам просчитывать, или же её различные стратегии — результат врождённой хитрости. Теперь я уже научился уважать её интеллект, но также знал, что он далеко не безупречен. Несомненно, она была опытным стратегом, но обладала лишь ограниченным пониманием тактических мелочей, приносящих победу в битвах.

— Семь дней, — сказала она, внезапно перестав барабанить пальцами по столу. — Семь дней, чтобы закончить подкоп. Все руки будут брошены на эту задачу, а те, кто станут роптать, познакомятся с плетью, по десять ударов каждому, — добавила она, подчеркнув это, и бросила взгляд на Элберта. — Тем временем, когда бреши будут готовы, мастер Вассиер устроит яркое представление, переставляя машины к северу и югу, но осадные линии для их прикрытия не продлевать, мы не можем тратить на это рабочие руки. Лорд Элберт, наутро вы примете на себя командование всеми рыцарями и всадниками в этой армии и отправитесь на юг. Отыщите тот сброд, который понабрал лорд Рулгарт, и уничтожьте. Пять серебряных соверенов короны тому, кто убьёт Рулгарта, и десять, если захватят его живым. Поторопитесь в этой миссии милорд, поскольку нам понадобится ваш меч, когда начнётся штурм.

Она остановила свой взор на Эвадине, губы едва заметно удовлетворённо изогнулись.

— Не беспокойтесь, леди Эвадина. Вам не придётся умолять оказать вам честь возглавить первую атаку. Будьте уверены, я бы никому, кроме вас, не доверила эту задачу.

— А я глубоко признательна за такое доверие, — сказала Эвадина с низким поклоном. Изгиб узких губ Леаноры выпрямился, лоб исказила недовольная морщинка, но потом принцесса снова изобразила на лице спокойствие. Мне пришло в голову, что её оценка характера Эвадины такая же неверная, как и оценка моего. Принцесса видела во мне аморального человека без принципов, и теперь я понимал, что на Эвадину она смотрела так же цинично. «Она думает, что Помазанная Леди — мошенница», решил я. «Что её вера — это обман, уловка, чтобы заполучить власть».

У меня хватало опыта общения с людьми вроде Леаноры, несмотря на всё благородство её происхождения. Они настолько погрязли в своих амбициях и обмане, что всю жизнь пребывали в утешительном заблуждении, будто все остальные сделаны по тем же лекалам. Я веселился над ограниченным разумом принцессы и этой конкретной ошибкой, пока не осознал, что во многом хотел бы, чтобы она оказалась права. Бесспорно, моя жизнь и жизни многих других были бы намного проще, а во многих случаях и продолжительнее, если бы Эвадина Курлайн оказалась лгуньей.

— Не должно быть причинено никакого вреда герцогине или её отпрыскам, — продолжала Леанора. — Как только стены будут взяты, отправляйтесь во дворец и препроводите их в заключение. Если она убежит в бухту, то не нужно мешать её побегу. Было бы намного лучше, если бы она уплыла и отправилась в объятья любящего папочки. На самом деле я бы с радостью заплатила ей сундук золотых соверенов, если бы она поступила так сей же день. Её абсурдное упрямство лишено всякого смысла.

— Она любила мужа, — проговорила Эвадина. — Скорбь распаляет сердца на неразумные поступки. А ещё она любит людей этого герцогства и не хочет их оставлять. Очень сильно сомневаюсь, что она сбежит, когда придёт время, ваше величество.

— Тогда, миледи, вашей задачей будет проследить, чтобы она оказалась перед нами целой и невредимой. Не сомневаюсь, герцог Галтон станет куда более сговорчивым, если его дочь окажется в наших руках. А теперь, если позволите, — принцесса снова взялась за перо и протянула руку к листу пергамента, — я хотела бы написать своему сыну. Слышала, он в последнее время невнимателен на уроках и необходимо напомнить ему о его обязанностях.

Дорогой читатель, возможно, ты думаешь, что семь дней — совершенно недостаточный срок для превращения в солдат кучки некормленых, вонючих керлов, и ты будешь совершенно прав. Три сотни добровольцев во Вторую роту Ковенанта производили настолько плохое впечатление, что я почувствовал необходимость принести извинения сержанту Офиле.

— Мне показалось, что эти смогут продержаться в бою, — сказал я ей, морщась от раскаяния. — По крайней мере, хоть немного.

Тяжёлое лицо Офилы не меняло сурового выражения, пока она осматривала наших рекрутов, выстроившихся неровными рядами. Многие кутались в одеяла на сутулых плечах и дрожали под мокрым утренним снегом. Я-то думал, что добровольцев из разрозненной толпы Похода Простецов наберётся немного, с учётом их неважного по большей части состояния. Однако, когда я взобрался на телегу и зачитал обращение Помазанной Леди, реакция нищих оказалась немедленной и восторженной. Я без труда мог бы собрать войско и втрое больше того, что стояло теперь перед нами, но меня не привлекала перспектива вести практически на верную смерть так много неготовых, хоть и страстных фанатиков. И потому, сидя за бочонком, служившим мне импровизированным столом, я выстроил их в шеренгу и опрашивал каждого по очереди, а Эйн записывала список имён и полезного опыта. У большинства, разумеется, не было никакого.

— Лайам Дровосек, милорд, — ответил один парень, когда я спросил его имя. Подозреваю, когда-то его считали мускулистым, но несколько недель холода и лагерной пищи придали ему сгорбленный, впалощёкий вид. И всё же преданность в его глазах светилась так же ярко, как и у остальных.

— Капитан, — поправил я его, и спросил: — Дровосек. Это твоя профессия?

— Да, сэр. Рубил дерево всю свою жизнь, и оттого могу похвастаться своими руками. — Он вытянул руки, демонстрируя узловатые мышцы, которые производили впечатление, несмотря на истощение.

— Служил когда-нибудь солдатом? — спросил я. — До похода.

— Нет, капитан. Наша деревня стояла на земле Короны, понимаете? У нас было особое разрешение, по которому нам не нужно служить, если нарубим достаточно леса. Потом, несколько зим назад, прошёл кровавый понос, а когда он закончился, не осталось практически ни одной деревни. Тогда появились егеря и сказали тем, кто остался, убираться, чтобы там вырос лес, и у короля появилось новое место для охоты на оленя. — В его голосе отчётливо нарастал гнев, который он быстро пригасил, заметив, как внимательно я на него смотрю. — Не хотел показаться неуважительным к Короне, само собой, сэр. — Его голова опустилась ещё на несколько дюймов. — Такое случается, наверно.

— Только не с теми, кто следует за Помазанной Леди на праведную битву, — сказал я ему и обернулся к Эйн. — Впиши мастера Лайама в ротный журнал алебардщиком.

Другие не могли служить солдатами ни в какой форме, и я развернул намного больше, чем взял, вызвав тем самым некоторые споры, но никакого открытого неповиновения. Большинство этих людей были слишком недокормленными, чтобы помышлять о насилии, да и присутствие Офилы и других сержантов развеяло неразумные мысли.

Отобрав всех добровольцев, она принялась распределять их по отрядам и каждый отряд ставить на своё место в трёхшеренговом построении, которому обучали во всей роте. Благодаря прилежному осмотру трупов, усеивавших равнину перед замком Уолверн, у нас имелись неплохие запасы алебард и оружия с разнообразными клинками. Пик набралось меньше, так что многие в передних рядах держали заострённые ветки деревьев, которые я надеялся заменить нормальным оружием, когда поработают оружейники Короны. Королевское войско путешествовало с целым двором своих ремесленников, включая передвижную кузницу. Этой мастерской управлял кузнец-мечевщик со удивительно широкими плечами, который лишь равнодушно цыкнул языком в ответ на мой запрос новых пик.

— Работы и так уже полно, — сказал он, продемонстрировав явно фальшивую улыбку сожаления. — В первую очередь приказы её величества, понимаете? Подковы для рыцарских коней. Наконечники для арбалетных болтов уходят так, словно растут на деревьях. И все эти ваши осадные машины постоянно требуют всё больше гвоздей.

Его настроение разительно изменилось при виде серебряного соверена короны, который я начал перебирать пальцами.

— Мастер кузнец, а вы уверены, что точно не можете заключить никаких договорённостей? — спросил я, удовлетворённо глядя на жадность, явно засиявшую в его взгляде. В конце концов всё обошлось в два соверена, один вперёд, на получение запаса пик через семь дней. Это были последние две монеты, найденные на телах убийц, и ротный кошель остался в печальном положении. Впрочем, с этим ничего нельзя было поделать, и по крайней мере кузнец любезно добавил дюжину свежевыкованных фальшионов и разнообразные остатки доспехов и кольчуг.

— Капитан, они и минуты не выстоят, — дал свою оценку Эймонд, стоявший возле меня. Мы смотрели, как новобранцы ковыляют по полю в скверной пародии на военный порядок. Я сдержал желание отпустить едкое замечание насчёт отсутствия опыта у него. Лицо Эймонда оставалось юным, и только шрамы — маленькие, но заметные, — да суровость в глазах разительно отличали его от того свежелицего послушника, которого я встретил в Шейвинских лесах. Он выпрямился, увидев упрёк в моём выражении лица, и захлопнул рот. А вот Эйн не постеснялась ввернуть своё мнение:

— Он прав, — сказала она, оторвавшись от пергамента, на котором усердно строчила угольком. — Даже я это вижу. В бреши того замка ты убил целую кучу. Они даже внутрь не попали. Как можно остановить еретиков, делая то же самое? Особенно когда этот сброд не может даже маршировать в одном направлении?

— Не так давно, — проскрежетал я, поняв, что эта неприкрытая честность раззадорила мою ярость, — ты только и делала, что гладила всех пушистых зверьков, до которых могла дотянуться, в перерывах между отрезанием орешков насильникам. А ты, — я гневно взглянул на Эймонда, — не знал даже, за какой конец держать меч. Не волнуйтесь, когда мне понадобится ваш мудрый совет на военные темы, я непременно спрошу.

В ответ на эту тираду спина Эймонда ещё сильнее напряглась, а лицо Эйн скуксилось от обиды. Я подавил нараставшее сожаление, зная, что капелька суровости — необходимая грань лидерства. Хороший капитан — не друг своим солдатам. И всё же, ещё я знал, что мой гнев вызван неверно направленной досадой, порождённой знанием, что оба они неоспоримо правы: вести новую роту в одну из тех брешей означало смертный приговор для всех вовлечённых.

«Расчёты», думал я, потирая виски, поскольку в голове кратко запульсировала боль. Как бы то ни было, преодолев боль, я отыскал в памяти один из любимых афоризмов Сильды: «Нерешаемая проблема — это, на самом деле, не проблема вовсе. Это препятствие, а потому её лучше всего избегать или обходить. Разум, натренированный выполнять правильные расчёты, всегда найдёт решение настоящей проблемы».

— Отправляйся в передние траншеи, — приказал я Эйн. — Мне нужны доклады о ширине и высоте обеих брешей, как можно точнее. Ступай с ней, — добавил я Эймонду. — Среди герцогских рекрутов слишком много шаловливых ручек, и лучше нам не начинать усеивать это место оскоплёнными солдатами.

Эйн поджала губы и избегала смотреть на меня, пока поднимала рюкзак и уходила прочь вместе с Эймондом.

— А ты правда делала… это? — спросил он у неё.

Я уловил её ответ, прежде чем они скрылись в лабиринте траншей:

— Всего несколько раз. — После паузы она заговорила громче: — Наш хе́ров капитан-зазнайка слишком склонен к преувеличениям!

Молча отчитав себя за то, что расширил её словарный запас, я обернулся обратно к роте. Офила остановила один отряд и хорошенько врезала пикинёру по голове с двух сторон, чтобы донести отличие между «лево» и «право». Нрав сержантов, командовавших другими отрядами, проявлялся в слишком громких криках, богатых такой бранью, какую редко можно было услышать в роте Ковенанта.

«Они не пройдут брешь и наполовину», с угнетающей уверенностью понимал я, вспомнив, как Дурацкий Гамбит штурмовал брешь замка Уолверн, только чтобы пасть, словно сжатая пшеница, под залпами арбалетных болтов и льющегося каскадом масла. Несмотря на всё отвращение, я держал это воспоминание на переднем краю разума, стараясь размышлять спокойно, что необходимо для расчётов. «Болты и масло обусловили их гибель. Если бы они пробились, то смогли бы схватиться с нашей шеренгой. Большинство всё равно бы умерло, но рота солдат во дворе полностью отвлекла бы нас, а воины Оберхарта прошли бы следом. Пережить проход через брешь. Вот ключ».

Осматривая нестройные ряды новых подчинённых я обратил внимание на их скудные доспехи и на то, как многие уже шатались от усталости всего после нескольких минут муштры. И всё же они старались. Преданный блеск, который я видел в глазах дровосека, отражался и в глазах его товарищей, и все со стоическим терпением выдерживали ярость сержантов. Порождённые этим крохи оптимизма жили недолго, раздавленные знанием, что арбалетный болт, стрела или каскад горящего масла не отразить одной лишь отвагой. Только добротные доспехи или крепкие щиты помогут нам против подобных испытаний, а у нас не имелось ни того, ни другого.

«Крепкие щиты». Я повторял эту мысль, когда что-то встряло в мои хаотичные расчёты. Мысли о падающих снарядах напомнили о глухих ударах наконечников стрел по доскам забора, защищавшего машины Вассиера. А ещё воспоминания о горящем масле вызвали в памяти огромный алундийский таран, и его защитную раму, обёрнутую в намоченные водой шкуры. «Переставьте машины к северу и югу», приказала принцесса Леанора, «но осадные линии для их прикрытия не продлевать».

Как обычно, когда мой занятый расчётами разум наткнулся на потенциальное решение, забурлили новые мысли, и я уже только смутно понимал, что ноги несут меня в сторону передовой. К тому времени, как я отыскал Вассиера, занятого командованием починкой колеса одной из машин, мысль уже практически полностью оформилась. Пока я объяснял, выражение его лица сначала было очень скептическим, но в итоге стало всего лишь сомнительным.

— Капитан, наверное, есть причина, по которой этого никогда не пробовали, — сказал он мне, задумавшись, и многочисленные морщины на его лбу изогнулись, а потом он согласно пожал плечами. — Но, если хотите, я всегда рад построить что-то новое.

Вблизи стены Хайсала представляли собой куда более зловещее препятствие, и казались даже ещё выше, когда я вёл Вторую роту по траншеям к бреши. Эвадине досталась брешь к северу от бастиона надвратной башни, а сэр Элберт, который никогда не упускал возможности для славной смерти, выпросил честь вести своих людей на южную брешь. Королевский защитник вернулся в лагерь за два дня до этого и доложил об успешном бое с растущей бандой повстанцев лорда Рулгарта. Уилхем, который тоже поехал в эту экспедицию вместе с Верховой Гвардией, описал сражение так: «На самом деле просто большая стычка. Мы порубили около четырёх десятков, а потом они разбежались по холмам. Зато мы отыскали их лагеря и запасы еды. Сожгли всё, что не смогли увезти. Вряд ли Волки Рулгарта смогут принести что-то кроме мелких неприятностей, по крайней мере, какое-то время».

Защитив должным образом тылы войска, принцесса Леанора без колебаний отдала приказ к началу того, что она назвала «финальной победой в этой великолепнейшей компании». Пока роты Ковенанта и Короны штурмовали бреши, герцогские рекруты и наёмники, из которых состояла основная часть королевского войска, должны были ждать, когда подожгут подкопы под бастионом надвратной башни. Как только он падёт и главный вход в город будет открыт, судьба Хайсала будет предрешена, по крайней мере, так надеялась Леанора. Мастер Вассиер, тщательно осмотрев подкопы, изготовленные утомлённым контингентом сапёров, сомневался.

Я сопровождал его в последней инспекции, и пока мы ползли последнюю дюжину ярдов до окончания подземного лаза, мои мысли осаждали неприятные воспоминания о бесконечных днях, проведённых в Рудниках.

— Было бы лучше углубить их ещё на шесть футов, — проворчал Вассиер, проводя рукой по одной из вертикальных ясеневых балок, составлявших небольшой, но густой лес между полом этой рукотворной пещеры и фундаментом надвратной башни над нашими головами. На своём пути сюда мы встретили множество измождённых сапёров, сидевших без сил в траншеях, которые без устали работали для получения этого результата, и всё же Вассиер считал его недостаточным.

— Это не разрушит бастион? — спросил я.

— О-о, разрушит, и ещё как, — ответил он и прищурился, направляя свет своего фонаря на дальнюю стену пещеры. — Но не так быстро, как нам бы хотелось. — Он вздохнул и сочувственно посмотрел на меня. — Не завидую я вам с вашей задачей, капитан. По моим подсчётам, бреши будут захвачены задолго до того, как падёт бастион.

— Нам же помогает ваше чудесное искусство, — сказал я, посмотрев на него с таким же сочувствием. — Как мы можем потерпеть поражение?

Его короткий смешок гулко прозвенел в стенах подземного лаза.

— Заполняйте, — бросил он ожидавшим рабочим, когда мы выбирались. — И не жалейте жира. Смажьте каждый дюйм дерева.

К ночи подкопы обильно смазали свиным жиром, и все свободные места заполнили связками сухих дров. Вассиер собирался подождать приказа Леаноры, но по моей просьбе пошёл туда и бросил факел, как только работа была завершена.

— Если она спросит, — произнёс я, — скажите, что это была случайность.

К счастью, когда на лагерь опустились сумерки, принцессу больше заботила речь, которую она произносила своим войскам, и подобные мелочи её не беспокоили. Ради такого случая она надела свою узорчатую кирасу и сидела в седле прекрасного белого жеребца, а по бокам от неё держали факелы рыцари роты Короны. Я знал, что это умышленная попытка организовать всё так, чтобы происходящее запомнилось потомкам. Именно поэтому могу с большим удовлетворением сообщить, что нашёл лишь одну картину, изображающую эту сцену. Она вышла не очень хорошей — мазки неуклюжие, фигуры неестественные, — что отлично соответствует качеству речи Леаноры тем вечером.

У этой женщины действительно имелись значительные дарования, но только такие, которые делали её великолепным манипулятором, а именно те, что лучше всего проявлялись наедине, а не на публике. Её голосу не хватало естественного командирского тембра Эвадины, и когда она его повышала, тон становился пронзительным и скрежещущим. И поэтому, когда Леанора начала речь, которая, как она надеялась, станет духоподъёмным призывом к отважным свершениям во имя славного короля Томаса, её голос звучал, как у вопящей кошки.

— К оружию! — вскричала она, высоко поднимая свой короткий меч. Толку от её оружия было примерно столько же, как и от кирасы. — К бою! К славе!

Крики роты Короны — которую несомненно подбадривал лорд Элберт — прозвучали достаточно громко, скрыв тем самым вялость или отсутствие отклика остальной армии. Когда вскоре после этого Эвадина обращалась к роте Ковенанта — причём, послушать её собралась немалая толпа из герцогских рекрутов и керлских работяг, — картина была совершенно иной.

— Вы пришли за добычей? — спросила она их, стоя на платформе из сложенных досок. Она заговорила прежде, чем начали бы выкрикивать ответы, хотя я расслышал бормотание с шейвинским акцентом: «А нахуя мне ещё здесь быть?».

— Вы пришли на бойню? — вопросила Эвадина, и её голос долго разносился эхом над осадными рядами. — Вы пришли ради мести? Если так, то именем Серафилей приказываю вам покинуть эту армию, ибо ваше присутствие обесчещивает этот благословенный поход. Я пришла сюда с мечом в руке по одной единственной причине: чтобы спасти Ковенант Мучеников от полного разрушения. Истинно говорю вам, и запомните хорошенько эти слова, ибо видела я, что нас постигнет, если этой ночью мы потерпим поражение. Я видела плод поражения, и говорю вам, друзья, он горек. Он мерзок. Он — конец всему.

Она замолчала, и я больше не слышал шёпота из толпы. Эвадине опять удалось всего лишь несколькими словами захватить публику, и всё это экспромтом, всё слетало с её губ свободно и честно.

— Люди этого города, — продолжала она, указывая на Хайсал, — не наши враги. Они — обманутые, про́клятые жертвы больного вероисповедания, которое с детства марает их души. Мы пришли спасти их от этого, и через их спасение мы спасаем себя. — Она вытащила меч и подняла над головой — и этот клинок разительно отличался от жалкого узорчика Леаноры. — За спасение, — повторила она. Её голос звучал не очень громко, но я уверен, его услышали все присутствующие. Эхо от роты Ковенанта немедленно и быстро передалось остальной публике.

— За спасение! — Кулаки, мечи и алебарды Ковенанта и простых солдат разом взметнулись, а крики продолжались, и становились с каждым разом всё громче и громче. — За спасение! ЗА СПАСЕНИЕ!

Так совпало, что как раз когда этот возглас достиг своего пика, из глубин подкопа донёсся громкий «бум». С наступлением ночи огонь там горел стабильно, и подземный лаз выкашливал густые столпы сального дыма с нотками аппетитного аромата из-за обильно питавшего его жира. Когда раздался «бум», дым пыхнул ещё гуще — я решил, что это подломилась одна из балок. Впрочем, бастион надвратной башни устоял. Некоторые керлы утверждали, что увидели, как основание стены отчётливо покосилось, но я списал это на причудливый оптимизм. И всё равно, для преданной публики Эвадины этот звук послужил сигналом, и обе роты Ковенанта выстроились, не требуя никаких приказов. Осматривая ряды под своим началом, я видел нетерпение на лице каждого солдата, а в их глазах сиял голодный блеск. Я знал, что битва неизбежно выявит среди них нескольких трусов, но пока все несомненно пошли бы за мной в брешь по первому слову.

— Я всё ещё не совсем довольна структурой нашей атаки, — сказала Эвадина, подходя ко мне, пока сержанты выстраивали отряды, стараясь наконец внушить солдатам какую-то дисциплину. Мне потребовалось немало времени на то, чтобы убедить её в эффективности моего плана. Она демонстрировала полную уверенность в том, что Хайсал падёт, но если ей и открылся способ его поражения, она решила им не делиться. «Иногда я могу что-то изменить», сказала она, убив герцога, «или другие могут изменить это для меня». Я задумался, какие изменения будут внесены в её видения этой ночью, и включают ли они кончину её самого доверенного лица.

— Чтобы всё сработало, она должна быть именно такой, — ответил я, добавив «миледи» ради благоговейно застывших поблизости новобранцев.

Эвадина натянуто улыбнулась, а потом бросила взгляд на Эймонда и Вдову, стоявших в первом ряду по сторонам от меня.

— Хорошенько его охраняйте, — сказала она, дождалась твёрдого заверения Эймонда и кивка Вдовы, а потом зашагала прочь в сторону Первой роты.

— Как она о вас заботится, — тихо заметила Вдова, завязывая на запястье кожаный ремешок боевого молота. — Наверное, приятно быть под защитой Серафилей.

В ответ на мой резкий сердитый взгляд лицо госпожи Джалайны осталось по большей части той же невыразительной маской, которую я привык видеть — пустота, которая противоречила глубокой горечи, пронизывающей её слова.

— Сегодня Серафили простирают свою защиту на всех нас, — сказал я ей, а потом повернулся и громко обратился ко всей роте, выстроившейся позади нас.

— За кого вы бьётесь?

— Бьёмся за Леди! — резко и вымуштровано разом крикнули они в ответ. — Живём за Леди! Умрём за Леди!

Тут со стороны подкопа вовремя прогремел очередной «бум» и стих, дав моим ушам расслышать шум от южной бреши. Я мало видел через всё более густой дым, поднимавшийся из подкопа, но шум говорил сам за себя: крики и рёв труб посреди топота многочисленных сапог на быстром марше. По всей видимости, лорд Элберт пожелал первым начать атаку. Я же отдавал предпочтение выживанию, а не жертвенности, хотя непрерывные сражения у замка Уолверн и укрепили моё сердце против страхов, которые возникают перед битвой. Стратегия, которую я собирался испробовать, повышала мои шансы увидеть утро и должна была обеспечить триумф Помазанной Леди. Поэтому я решил, что с радостью отдам сэру Элберту честь пролить первую кровь.

— Поднять щиты! — выкрикнул я, поднимая тяжёлое приспособление, стоявшее передо мной. Оно состояло из крепкого четырёхфутового древка, поддерживавшего толстую деревянную панель площадью в ярд. К панели была прибита овечья шерсть, которую целый день мочили в воде. Я неподвижно держал её над головой, пока Джалайна и Эймонд поднимали свои щиты и заводили края над моим, создавая крышу. Позади нас Вторая рота, кряхтя от напряжения, следовала нашему примеру.

Последние три дня я избегал прочей муштры, чтобы отточить этот единственный манёвр, обучал плану каждого солдата и заставлял их повторять его мне. Неделя приличной еды неплохо их укрепила, но я по-прежнему беспокоился из-за слабости многих из них. Недостаточно будет просто держать щиты над головами и маршировать строем, чтобы выдержать всё, что, как я знал, обрушится на нас. Меня утешала искусная конструкция щитов, на которые разобрали заборы осадных машин. В соответствии с приказами Леаноры, два подразделения осадных машин отправили к северной и южной стенам. Они должны были с наступлением ночи метать пылающие огненные шары через стены в тщетной, скорее всего, попытке отвлечь внимание алундийцев от главной атаки. Когда машины увезли, несложно было убедить мастера Вассиера найти лучшее применение бесполезным теперь заборам.

— Шагом марш, — крикнул я, — вперёд!

Алундийцы на стенах по обе стороны от бреши явно были дисциплинированными, поскольку они не пускали снаряды, пока рота топала по пандусу, выводившему нас из траншей. И выстрелили, только когда мы полностью вышли на ровную площадку двадцати ярдов шириной, отделявшую осадные линии от бреши.

— Спокойно! — крикнул я, когда первые болты и арбалеты глухо ударили в нашу движущуюся крышу, и мой крик эхом повторили Офила и другие сержанты. — Держать шаг!

Глухие удары стрел и болтов, вонзавшихся в щиты, быстро стали постоянным градом, перемежаемым частым свистом огненных стрел. Алундийские лучники сразу поняли бесцельность траты огненных снарядов на эту покрытую шкурами крышу, и вскоре горящие стрелы стали отскакивать от плотной промороженной земли у нас по бокам, и некоторые отлетали даже в нас. Они наносили мало урона, поскольку стрелы теряли большую часть своей ударной силы, отскакивая от земли. А языки пламени от них на штанах или сапогах мерно марширующих солдат быстро гасли, затаптывались или заливались постоянно капающей водой со шкур на наших щитах.

Когда мы преодолели последние ярды до бреши, на нас повалились камни, и к стуку стрел и болтов добавились громовые удары падающих булыжников.

— Сомкнуться! — услышал я крик Офилы из середины колонны, а по следующим словам стало ясно, что мы понесли первые потери: «Оставь его, он мёртв! Закрывай! Держать шаг!»

Я крепче сжал руки, поскольку постоянные удары падающих камней угрожали выбить из них древко щита. Следом за мной Эймонд прошипел ругательство, когда на его щит пришёлся тяжёлый удар. Деревянный квадрат сильно надавил на его шлем, а потом Эймонд скинул обломок вдвое больше своей головы и с хрипом поднял щит обратно. По близким крикам сзади стало ясно, что другим не так повезло, но всё же вторая Рота подходила к бреши, держа строй и не сбавляя шаг. Когда по обе стороны над нами показались рваные края бреши, я приободрился оттого, что рукотворный каньон в стене оказался длиной не больше десятка ярдов. Он был завален обломками, замедлявшими нас, но я счёл, что мы пройдём его не больше чем за минуту. К несчастью наш враг снова продемонстрировал дисциплину, не пуская в ход самое сильное оружие, пока передовые отряды не зашли в проём.

Камни всё сыпались на нас, и я заметил короткую завесу вязкой жидкости, которая пролилась на передний край моего щита, и намного больше полилось на заваленную обломками землю впереди. Потом упало больше дюжины факелов, и вдруг внутренности бреши превратились в пекло. Жар пыхнул в моё незащищённое лицо, а от мгновенной завесы дыма полились слёзы и начался приступ кашля. Чувствуя всплеск того страха, который охватил меня на Поле Предателей, я подавил желание опустить забрало, и удержал щит на месте. Если позволить сейчас нашему подразделению замешкаться, то нас ждёт огненный конец. А ещё, чтобы выкрикнуть следующий приказ, мне нужен был неприкрытый рот.

— Бегом вперёд! Держаться вместе!

Это был второй элемент моего плана и, несмотря на многочасовые тренировки в попытке вымуштровать отряды, чтобы они держали строй на бегу, я знал, что это будет очень опасное время. Когда Вторая рота перейдёт на бег, в нашей крыше из щитов неизбежно откроются щели, давая возможности остроглазым лучникам и маслолеям наверху. Крики сержантов, пытавшихся поддерживать порядок, частично заглушались воплями раненых солдат, по которым попали арбалетные болты или пылающее масло. Несмотря на суматоху хаоса и боли, я смотрел только вперёд и бежал вровень с Эймондом и Вдовой, пока мы не миновали брешь. Я не сомневался, что алундийцы приготовят нам встречу, и они не разочаровали.

Перед нами в дюжине шагов от бреши выстроилось не меньше пяти плотных шеренг воинов, ощетинившихся пиками. За этим настоящим лесом длинных копий я разглядел большую толпу вооружённых людей, стоявших менее стройно. Наверняка это были горожане, вооружившиеся для защиты своего города, готовые держать оборону, если дрогнет эта стена солдат.

— Стройся полумесяцем! — выкрикнул я, и мою команду эхом повторили сержанты. — Поднять арбалеты!

Это была самая сложная часть всего плана, и Офила выражала сомнения насчёт того, что даже роте ветеранов сложно было бы такое исполнить. И всё же, она была не из тех, кто увиливает от обязанностей, и потому час за часом повторяла это движение, раздавая жёсткие слова и ещё более жёсткие удары, и наконец грубо доложила, что это может быть даже исполнимо.

Пока Вторая рота перестраивалась, я позволил себе бегло оглядеть движущиеся ряды. К моему мрачному удивлению, оказалось, что осталось около двух третей наших сил. Я-то ожидал, что к этому моменту мы потеряем больше половины. Рекруты с похвальной живостью выстраивались полукругом в три ряда, хоть и без той точности, какую можно было бы ожидать от Первой роты. Пикинёры по-прежнему держали щиты и выстроились впереди. Алебардщики, лишённые своего обычного оружия, щиты бросили, достали фальшионы и мечи и встали позади. Кинжальщики выстроились третьим рядом, но, как и пикинёры, сохранили щиты и развернулись, подняв их, защищая четвёртый тип войск нашей роты. С согласия Эвадины я взял себе всех арбалетчиков из-под её начала, а ещё всех добровольцев из числа герцогских рекрутов. В том числе и Флетчмана с его ясеневым луком, который воспринял за личное оскорбление моё тихо высказанное предложение остаться подле Леди. Всего набралось чуть больше сотни лучников — все ветераны с немалым количеством боеприпасов, перед которыми открывалось множество беззащитных жертв на крепостных стенах.

— Стрелять по готовности! — крикнул я — излишняя команда, поскольку лучники уже пустили свои стрелы, и дюжина алундийцев свалилась со стен после первого залпа. — Стоять на месте!

Поначалу алундийские воины стояли в нескольких шагах перед нами и ничего не делали. Один из главных уроков войны гласит, что действия вопреки ожиданиям всегда дают преимущество. Эти решительные защитники ожидали, что мы бросимся на их хорошо подготовленные ряды и будем дюжинами гибнуть, пытаясь справиться с ними. То, что мы остановились, и войско лучников из наших рядов стало атаковать их товарищей на стенах, не соответствовало их представлениям о том, как должна разворачиваться эта битва. И потому на несколько драгоценных секунд, пока всё больше алундийцев падало от града болтов снизу, они не делали ничего.

Наконец какому-то алундийскому капитану хватило ума выкрикнуть приказ атаковать, хотя поначалу его послушался только левый фланг их шеренги. Наши пикинёры со щитами ответили, как их учили — сначала, как только противостоящая шеренга приблизилась, опустили щиты, потом наклонили так, что верхняя кромка коснулась наконечника. Результатом стал громыхающий хаос поднимаемых пик, перед которым алундийцы неизбежно остановились. Когда уже весь наш строй поднял пики, их когорту, наконец, охватила необходимость сокрушить наше вторжение. Привычки профессиональных солдат снова сыграли нам на руку. Воины явно не разучивали какой-либо заранее приготовленный приём на такой случай, и теряли драгоценное время, толкаясь в тесной давке и тщетно пытаясь опустить пики, причём в процессе многие их выронили. Они сильно наседали на нашу выгнувшуюся стену щитов, но та пока держалась.

— Готовьсь! — то и дело кричал я, наваливаясь всем весом на древко и удерживая щит против накатывающей толпы тел в доспехах. Невероятно, но в следующие несколько секунд напряжённой борьбы и толкания, ни одной из сторон не удалось нанести противнику ни единого удара.

Рискнув снова оглянуться через плечо, я облегчённо вздохнул, увидев, как по бреши бегом приближается Первая рота, и впереди высокая фигура Эвадины без шлема. Их не коснулись снаряды или масло сверху, поскольку все защитники на стенах либо пали, либо попрятались от постоянных залпов болтов из наших арбалетов. Зоркий командир с другой стороны от нашей стены щитов, видимо, заметил опасность, поскольку поток новых приказов вызвал ещё большие усилия алундийских воинов.

— ГОТОВЬСЬ! — снова крикнул я, услышав первый лязг доспехов где-то справа. Тогда раздалась какофония грохота дерева и звук металла — алундийские пикинёры бросили копья, и давление на наши щиты ослабло на миг, пока они обнажали мечи и готовили топоры. Тучами взметнулись щепки — клинки врубились в наш деревянный барьер, и раздались крики, когда они попадали не только по доскам, но и по плоти.

— Второй ряд подъём! — выкрикнул я, заставляя алебардщиков помогать удерживать стену щитов. Мой щит уже прижимался к щеке, и я наваливался на него всем своим весом, чтобы только удержать на месте. Рядом со мной протолкнулся крепкий алебардщик и приставил плечо к щиту. В процессе он слишком высоко поднял голову и немедленно получил в награду порез на лбу.

— Просто царапина, капитан! — заверил он меня, ухмыляясь, несмотря на кровь, текущую по лицу. Под грязью и красными брызгами я узнал лицо Лайама Дровосека и ухмыльнулся в ответ с уверенностью и твёрдостью, по большей части наигранными. Раздавались новые крики и вопли, подчёркивавшие постоянные удары алундийских клинков, не оставляя мне сомнений, что настало самое опасное время. Однако, несмотря на всё яростное желание врагов прорвать наши ряды, ожидания снова привели их к неверным заключениям.

Как только Первая рота бросилась в брешь, военная логика диктовала, что они помчатся нам на помощь, добавив численности нашим рядам, и потому схватка превратится в состязание жестокой силы. По эту сторону городской стены защитники явно имели в нём преимущество, поскольку разом пройти через брешь могло лишь ограниченное количество человек. Однако никто в алундийских войсках не предвидел, что вторая волна атакующих не станет проходить через брешь, а полезет по ней наверх.

Вывернув шею, я удовлетворённо увидел, как поднимают лестницы и приставляют к северной оконечности бреши. Мне хватило времени мельком заметить, как Эвадина быстро поднимается на стену, а потом новая серия толчков снова переключила всё моё внимание на более неотложные заботы.

— Лучники, кру́-го́м! — крикнул я, и эти слова едва можно было расслышать за оглушительным грохотом множества людей, изо всех сил старавшихся убить друг друга. Мне пришлось крикнуть несколько раз, прежде чем приказ подхватили сержанты. Флетчман первым из лучников протолкался через третий ряд, кратко кивнул мне и подскочил, пуская стрелу с игольчатым наконечником прямо в лицо алундийскому солдату. Вскоре с другой стороны появились арбалетчики и стали пускать болты с близкого и смертельного расстояния. Когда противостоявшие нам воины получили первые раны, давление стихло, хоть и совсем ненадолго. А потом, под хор криков их сержантов и капитанов, они с новой яростью бросились вперёд.

Борьба тянулась ещё несколько изнурительных минут, мы в первых рядах отчаянно удерживали нашу стену, а лучники методично убивали солдат, которые стремились её пробить. Периодические взгляды на брешь подтвердили, что большая часть Первой роты уже взобралась на стену и пробивалась теперь по ней, встречая весьма слабое сопротивление. Сейчас состязание превратилось в гонку между алундийцами, отчаянно пытавшимися снести нашу опорную точку, и Эвадиной, старавшейся спустить Первую роту со стены, чтобы зайти им с тыла.

И огромное численное превосходство неизбежно заставило нас отступать. Мои сапоги скользили и скребли по окровавленным булыжникам, а алундийцы, хоть и падали один за другим от ударов лучников, но напирали с отвагой людей, которые знают, что поражение равнозначно гибели. Один воин с топором карабкался по стене щитов, по всей видимости не обращая внимания на арбалетный болт, торчавший у него из щеки. Он перевалился через барьер, рубанул по ногам арбалетчика и завалился на спину. Флетчман быстро прикончил его охотничьим ножом, пока тот не нанёс ещё урона.

Под новые крики алундийцев нас оттеснили ещё дальше. Рискнув бросить взгляд над кромкой щита, я увидел, что на многих разъярённых, перекошенных лицах передо мной нет шлемов. У некоторых — только мечи или топорики, и ни полоски доспехов. Из-за отчаянной необходимости алундийцы отправили в бой горожан. Те бросились на нас с той же яростью, несомненно, вызванной ужасом от того, что ожидало их семью и близких в случае нашей победы. Их отвага производила впечатление, но была растрачена понапрасну из-за совершенно неправильного понятой уловки противника.

Сначала толпа алундийцев стала подаваться справа от меня — стена щитов там настолько внезапно изогнулась вперёд, что в наших рядах открылась небольшая щель. Алундийцы могли бы легко ей воспользоваться, и тут бы нам и конец, если бы не шум с тыла, заставивший их развернуться навстречу новой угрозе. Поверх толпящихся тел я увидел длинную полосу качавшихся пик и опознал построение, применявшееся ротой Ковенанта в нападении. Пики скоро опустятся горизонтально, и выжившие воины и горожане окажутся запертыми между нашими щитами и Первой ротой. Из них одни отвечали с новой отвагой и метались между нами и приближающимся частоколом пик, а другие дрогнули, и некоторые даже побежали. Увидев в этом моменте переломную точку, которая бывает во всех битвах, я оттолкнул свой щит вперёд в беспорядочную толпу, выпустил древко и вытащил меч.

— Ко мне! — закричал я, подняв меч высоко над головой. — Сбор возле меня! Стройся копьём!

Я захлопнул забрало, как только Вторая рота ответила на мой призыв. Лестью было бы назвать построением хаотичное стадо, получившееся в итоге, но этого оказалось достаточно для атаки. Я размеренно побежал вперёд, рубанув мечом по шее воина, поднявшего алебарду, чтобы закрыть нам путь. Ему удалось отбить удар древком своего орудия, но Вдова врезала ему сверху по шлему боевым молотом. На меня набросился горожанин с копьём, извергая громогласный рык из перекошенного рта. Впрочем, его отвага и решимость не шли ни в какое сравнение с боевыми навыками, и потому легко было одним быстрым движением отбить копьё в сторону и рубануть мечом ему по плечу. Потом сражение разбилось на хаотичные схватки, что часто следует за решающим моментом, и от их уродливого хаоса время становится специфически эластичным. Некоторые из тех, кого я убил, казалось, умирали в течение долгих мгновений, медленными пируэтами отлетая от моего рубящего меча, и мои уши не улавливали их крики. А другие падали вмиг, и их кончину обильно сопровождал скрежет и хруст раскалываемых костей или бульканье крови.

За всё это время мне нанесли несколько ударов враги, которых я не видел, благодаря ограниченному обзору через щель моего забрала. Никаких повреждений я не получил, помимо всплеска головной боли и струйки крови из носа. Когда схватки вокруг поутихли и стали менее яростными, из узких улочек перед нами вылетел залп стрел и арбалетных болтов. Предсказание Уилхема насчёт качества моих доспехов подтвердилось, когда от кирасы отскочил болт, едва-едва поцарапав металл. Нескольким из моих выживших новобранцев повезло меньше, и мне пришлось приказать остальным поднять щиты.

— Сегодня впереди ещё немало драк! — сказал я, снова приводя их в некое подобие порядка. Когда ярость битвы временно стихла, моё настроение испортилось, и от возвращения головной боли уменьшилось терпение. Да и вид такого большого количества мёртвых и раненых, усеивающих мостовую, тоже гасило всякие триумфальные порывы.

— Ты ранен? — спросила Эвадина, когда её высокая фигура показалась из клубов дыма. В северных районах города бушевали пожары, предположительно вызванные огненными шарами, пущенными осадными машинами. Пламя бросало сбивающие с толку отблески на и без того уже кошмарную картину, а едкая мгла от него ещё больше добавляла общей неразберихи.

Эвадина остановилась взглянуть на моё перепачканное лицо, когда я поднял забрало, за которым из носа капала кровь.

— Это ерунда, — ответил я, вытирая лицо.

С её лица не сходила тревога и, вкупе с чуть удивлённо приподнятыми бровями, это заставило меня задуматься, не включало ли одно из её видений мою ужасную смерть этой ночью.

— Надо объединиться, прежде чем двигаться дальше, — сказал я ей, оглядываясь назад на брешь и со страхом видя, что там нет подкреплений.

— Принцесса, наверное, всё ещё ждёт падения бастиона, — проговорила Эвадина. Быстрый осмотр надвратной башни — окутанной дымом, но в остальном нетронутой — привёл меня к заключению, что ждать Леаноре придётся долго. А ещё, судя по громкому шуму продолжающейся битвы, долетавшему из мрака к югу от бастиона, стало ясно, что лорду Элберту ещё не удалось провести роту Короны через их брешь.

— Похоже, королевскому защитнику требуется помощь, — сказала Эвадина. — Я возьму Первую роту. Стой здесь со Второй и отправь принцессе Леаноре весть о нашем успехе. Может, от волнения она всё пропустила.

— Герцогиня, — напомнил я Эвадине, когда она отвернулась. — Нам надо её захватить.

— Мы не сможем одни пробиться через весь город, Элвин. И к тому же… — на её губах мелькнула лёгкая улыбка редкого самодовольства, и она махнула рукой Суэйну, — на эту вылазку стоит пойти хотя бы ради того, чтобы взглянуть на выражение лица сэра Элберта, когда я его спасу.

— Лучше бы вы дали этому гаду умереть, — пробормотал я, заработав укоризненный взгляд, и она поспешила прочь, строить Первую роту в «копьё».

— Эймонд! — крикнул я, оглядывая окружающие кучи трупов и ошеломлённых фигур, охваченных тошнотой и замешательством, которые наступают после битвы.

— Он вон там, — сказала мне Вдова, кивнув в сторону маленькой кучки солдат поблизости. Она стояла в нескольких шагах от меня и тряпкой отскребала засохшую кровь с боевого молота.

— Эймонд, — повторил я, зашагав в ту сторону. Подойдя ближе, я увидел, что эта группа окружала стоявшего на коленях солдата, алундийского воина, судя по его доспехам. Доспехи были покрыты кровью и сажей, а на лице виднелось несколько ран. Но ему хватало сил махать алебардой в сторону солдат вокруг него. Охваченные жестокостью, они отвечали похабными насмешками и мучили раненого смельчака тычками клинков и ударами древков.

— Как тебе, сраный еретик? — спросил один, отходя от выпада алундийца, и рубанул его фальшионом, отчего алебарда выпала у парня из рук. Ещё несколько ударов, и алундиец уже лежал без чувств на земле.

— Тащите масло, — сказал другой. — Посмотрим, как эта грязь горит.

— Хватит! — сказал я, схватив потенциального поджигателя за плечо, и развернул его. Лицо Эймонда так исказила переполненная ненавистью злоба, что я не сразу его узнал. А ещё впервые в его глазах я увидел вызов. «Как у Эрчела, когда окажешься между ним и его жертвой», подумал я, глядя, как Эймонд берёт себя в руки.

— Прошу прощения, капитан, — сказал он, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла, и отступил назад, склонив голову. Его спутник с фальшионом не так перепугался.

— Нахер прощение, — сплюнул он и решительно направился ко мне. — Этот уёбок убил моего кузена. Я воздам ему, и похуй, если вам это не нравится, капитан.

Нежеланная солдатская жизнь научила меня, что есть много способов привить дисциплину в своём подразделении. Часто заботливое слово или любезный комплимент завоёвывают сердца грубых или впавших в уныние. Однако перед лицом открытого бунта мало какие методы более эффективны, чем удар стальной перчатки, в полную силу нанесённый по лицу.

Попавший в цель удар вызвал облако кровавых брызг с белыми точками выбитых зубов, а фальшион мстительного рекрута загремел по булыжникам мостовой. Сам же он ещё немного покачался, озадаченно хмуря разбитое лицо, а потом рухнул. Когда я обернулся посмотреть на его товарищей, то увидел, что все они повторили покорную позу Эймонда.

— Поднимите этот кусок дерьма, — приказал я, указывая кончиком меча на солдата без сознания. — Когда очнётся, сообщите, что он с позором изгнан из роты. Если увижу его ещё раз, то прикажу запороть до смерти. Остальные — валите отсюда и отыщите своего сержанта. Ты, — добавил я, возложив на Эймонда всю тяжесть своего разгневанного взгляда, — бегом через стену и найди принцессу Леанору. Скажи ей, что эта брешь захвачена, и капитан Писарь смиренно предлагает ей послать сюда все войска, какие только возможно.

Я проследил, как он убежал, и помедлил, услышав, как алундиец приглушённо охнул:

— Прошу… — Один взгляд на его лицо, на побелевшую кожу под грязью и кровью, сказал мне, что ему остались считанные мгновения. — Моя жена… — пробормотал он, дёргаясь всем телом. — Мои дети… Они в Замке Герцога. Остановите… это… — Он собрался с силами, наклонил голову и встретился со мной взглядом, его глаза умоляюще блестели. — Остановите её… Вы… добрый человек… да?

«Не особенно». Я оставил эти слова несказанными, поскольку они были жестокими, а в тот миг я чувствовал себя слишком уставшим для такого. А ещё его слова вызвали во мне любопытство.

— Остановить кого от чего? — спросил я, присев возле умирающего алундийца.

— Герцогиня… — прохрипел он, содрогаясь и заливая подбородок тёмной кровью, поднимавшейся из глубины тела. — Она… решилась на это… Все они… даже моя жена. Это безумие. — Он снова дёрнулся и из последних сил махнул мне рукой, которая вяло опустилась мне на наруч и упала бы наземь, если бы я её не подхватил. — Вы… остановите их. — Он уставился на меня, и в его глазах застыла мольба о понимании, даже когда смерть их затуманила. — Вы… добрый… человек… — донёсся свистящий шёпот, который стих до шелеста, а потом раздался знакомый звук человека, испускающего последний вздох.

Отпустив его руку, я пошёл обратно до расположения роты и увидел, что Офила, как обычно, эффективно выстраивает выживших в подобие порядка. Осталось около половины, и я знал, что этот итог ночного сражения намного лучше, чем можно было ожидать. Но всё же моё сердце замирало при виде тел, лежавших вокруг бреши. Нельзя сказать, что я всех их хорошо знал, а некоторых не знал и вовсе, но эти солдаты были моими.

Прилетело ещё несколько стрел и арбалетных болтов с крыш и из окон, скорее досаждая, чем создавая настоящую угрозу. И даже эти неприятности прекратились, когда в северном районе разгорелся пожар, бросавший отсветы на облака сверху и постоянно взметавший фонтаны углей. Эта картина неизбежно вызвала в памяти воспоминания об Ольверсале, а конкретно о пекле, спалившем великую библиотеку. В голове с новой яростью пульсировала боль, бурлили скверные воспоминания, мне очень сильно хотелось убраться отсюда, и не было никакого желания становиться свидетелем смерти ещё одного города.

«Герцогиня… Она… решилась на это». Я стиснул зубы, пока слова умирающего солдата пробивались через свирепствующую в моей голове боль. Их значение оставалось загадкой, но его отчаяние не оставило мне сомнений в зловещем обещании этих слов. А ещё Леанора наверняка была права, пытаясь организовать для герцогини Селин путь к отступлению. «Мои дети… вы добрый человек».

Кратко, но ёмко выругавшись, я наклонился и вытащил маленькую бутылочку из мешочка за правым поножем.

— Сержант Офила! — крикнул я, хорошенько отхлебнув лекарства.

— Капитан! — сказала она, появившись возле меня, и встала по стойке смирно.

Я хмыкнул, проглатывая эликсир.

— Мы случайно не захватили пленных?

Как только в бреши появились подкрепления и развеяли всякие сомнения в том, что город пал, я взял в качестве сопровождения Вдову, Лайама Дровосека и Флетчмана, оставив Вторую роту в руках Офилы. Первыми в атаку внутрь города бросились рыцари из королевского войска. Все они были верхом и неблагоразумно проехали внутрь галопом — и тут же им пришлось резко остановиться из-за узких улочек. Они безрезультатно слонялись, пока не потеряли нескольких человек из-за алундийских лучников на соседних крышах, и только после этого рыцари соизволили спешиться и дальше продвигаться пешком. К этому времени через брешь широким потоком проходили герцогские рекруты под началом рот кордвайнцев, и, не теряя времени, принялись обшаривать ближайшие дома в поисках добычи. Большинство зданий возле стен опустело за несколько недель до нашей осады, а оставшиеся горожане были по большей части слишком стары, больны или глупы, чтобы уехать. Отношение к этим несчастным вызвало во мне ещё более скверные воспоминания об Ольверсале и об опустошении, чинимом победителями-аскарлийцами.

— Рота Ковенанта не может замарать себя такими преступлениями, — сказал я Офиле, перед тем, как отправиться на поиски За́мка Герцога. — Отведите их на стены и оставайтесь там. Любой солдат, нарушивший строй, будет выпорот и изгнан.

Я рассчитывал, что наш единственный алундийский пленный проведёт нас к башне, но один взгляд на эту тощую перепуганную тень человека показал мне, что его невозможно заставить сделать ничего. После нескольких укрепляющих глотков бренди он смог пробормотать, куда нам идти, и тогда я приказал Офиле отпустить его, если представится спокойная минутка. Поэтому путешествие по задымлённым беспорядочным улицам Хайсала оказалось утомительным и неприятным занятием. Поначалу извилистые улочки и переулки были по большей части пусты, и стали заполняться перепуганными убегающими людьми, когда над крышами показались высокие мачты кораблей в гавани. Горожане собирались семьями, с разнообразными ценностями в тюках или сундуках, у всех были бледные от потрясения лица и широко раскрытые глаза людей, оказавшихся посреди абсолютного бедствия. По большей части те, кто замечали нас сквозь свою панику, принимали нас за алундийских солдат и игнорировали, но некоторые считали нужным проклинать за трусость или, как выразилась одна хорошо одетая женщина, за «безумную верность герцогине, которая обрекла всех на гибель. Да, бегите, трусы!». Она трясла своей пухлой рукой, сжатой в кулак, пока мы не завернули за угол. «Бегите, и пускай нас перережут эти гады-ортодоксы, да?».

— А она дело говорит, — заметил Флетчман, который двигался с луком и стрелой наготове, а его глаза постоянно осматривали переулки и крыши в поисках опасностей. — Могу поспорить, большинство этих людей совершенно не хотело войны.

— Тогда, наверное, им надо было открыть ворота? — отозвалась Вдова. В её голосе прозвучала необычайно защитная нотка, и я заметил, что её лоб хмурился всё сильнее с каждым горящим домом или перепуганной группой, мимо которых мы проходили. Я-то думал, что её способность смотреть на ужасы неистощима, с учётом всей той жестокости, которую она видела, и в которой принимала участие до этого времени. Впрочем, что-то в разворачивавшемся бедствии явно её нервировало. «Даже у безумцев есть пределы», решил я.

За́мок Герцога возвышался на скалистом мысе, который выдавался в воды гавани в северной оконечности залива, формировавшей доки Хайсала. Здание производило намного более сильное впечатление по части размеров и прочности, чем замок Уолверн, и могло похвастаться высокими башнями и крутыми стенами, на которые не взобраться ни по какой лестнице. С портом его соединяла дамба шириной около двенадцати шагов и сотню шагов в длину — исключительно неприятная перспектива для любого атакующего войска. И всё же, когда мы добрались до караулки, охраняющей въезд на эту дорогу, она оказалась пустой.

— Скорее всего, они всех солдат отправили на стены, — предположил Дровосек.

— Один здесь, — доложил Флетчман, пнув по паре сапог, торчавших из тёмного дверного проёма. — Вставай, бедолага, — скомандовал он, нацелив стрелу на их владельца. Потом опустил лук, и его лоб озадаченно нахмурился. — Ебать, да этот хер уже помер, капитан.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что он прав. Воин, упавший в дверях, был в чистых, неповреждённых доспехах. Алебарда с незапятнанным лезвием лежала поперёк его груди. На лице тоже крови не наблюдалось, но оно обмякло, рот открылся, и был залит рвотой.

— Яд, — сказал я, выпрямляясь. — Быстродействующий, наверное. — Я посмотрел на за́мок, и внутри у меня всё сжалось. На бастионах мерцали факелы, и за многочисленными бойницами сиял свет, но я не увидел часовых на стенах. Огромные двери замковых ворот были открыты, а решётка — поднята.

— Капитан, — встревожился Флетчман, когда я направился по дамбе. Он присел в тени караулки и, щурясь, смотрел на зубчатые стены замка. — С такого расстояния в вас попадёт и слепой.

— Не волнуйся, — ответил я, шагая дальше. — Чувствую, там нет никого, ни слепых, ни зрячих.

Моя верная ватага ожидала, пока я не прошёл невредимым половину дамбы, и только тогда согласилась идти за мной. Конические башни-близнецы, составлявшие привратную башню, мы нашли пустыми, если не считать новых трупов: два солдата, тоже жертвы яда. Они лежали в алькове, соединив руки, касаясь лбами, и оттого я подумал, что это любовники, застывшие в свой последний миг. Флетчман и Лайам явно занервничали от такого открытия, и осматривали пустые турели, лестницы и проходы, нависавшие сверху, с гораздо большим страхом, чем если бы те были заполнены решительными защитниками.

— Что-то здесь не так, капитан, — обрывочно прошептал Дровосек. И он и Флетчман остановились на краю внешнего двора за́мка, твёрдо расставив ноги на булыжной мостовой и не желая больше делать ни шагу. Я распознал на их лицах особый вид страха, холодное касание которого заставляет даже неверующие души шёпотом молить мучеников о защите. Ощущение неправильности — невидимое, но густое, как туман — пронизывало этот за́мок. Эти мужчины видели сегодня ужасные вещи, и всё же инстинкт говорил им, что внутри нечто намного хуже.

— Оставайтесь здесь, — сказал я, чувствуя скорее усталое раздражение, чем гнев. Иногда удар по лицу — самый верный способ подбодрить людей, но я чувствовал, что сейчас это бы не помогло. — Охраняйте вход. Даю разрешение утыкать задницу стрелами любому, кто придёт за добычей. Госпожа Джалайна? — я приподнял бровь, глядя на Вдову. — Не желаете прикрыть спину капитану, который направляется в логово врага?

Она безмолвно ответила коротким кивком. В её выражении я различил больше, чем просто страх — мышцы челюсти под грязью напряглись, лоб сурово нахмурился. По непонятным мне причинам она заставила себя пойти вперёд, твёрдо решив увидеть то, что внутри.

На нашем пути по За́мку Герцога я насчитал ещё двенадцать трупов. Сначала это были воины, лежавшие у дверей или лестничных пролётов, и я решил, что там располагались их посты. Потом мы нашли слуг. Эти собирались в группы по трое-четверо и лежали в садах или маленьких двориках. Причины их смерти стали очевидными, когда я заметил кубки, лежавшие посреди трио горничных. Я поднял один и обнаружил в нём несколько капель вина, запах был странным и незнакомым.

— Такого я не знаю, — пробормотал я, передавая кубок Вдове. — Вдруг у тебя есть нюх на яды?

Она посмотрела на протянутый сосуд и покачала головой, отказавшись взять его. Стало ясно, что страх уже берёт верх над её решимостью, и, когда мы пересекали внутренний двор и поднимались по самой крутой до сей поры лестнице, я почти ожидал, что она развернётся и убежит. Впрочем, она осталась со мной, когда мы взобрались по ступеням в просторную овальную комнату, в которой я тут же опознал герцогский зал для приёмов благодаря тому факту, что в нём стоял всего один стул — высокое приспособление из дуба с затейливой резьбой и украшениями в центре помещения, облицованного мрамором, а не элегантно украшенного голым камнем, как всё остальное в здании. Шёлковые портьеры с вышитым чёрным медведем на задних лапах — гербом семейства Колсар — каскадом ниспадали из-под сводчатого потолка впечатляющей высоты. Однако всякое впечатление грандиозности сводили на нет тела, лежавшие по всему полу, и никто иная как сама герцогиня, обмякшая и неподвижная у подножия стула. Неохотно подойдя на пару шагов ближе, я замер от пронзившего меня ужаса, увидев, что ближайшие к ней тела значительно меньше остальных.

— Сука, — приглушённо прохрипела Вдова. Повернувшись, я увидел, как она повлажневшими глазами уставилась на уродливое зрелище, и — редкий случай — даже её напряжённое лицо приобрело красноватый оттенок. — Надо же было и их забрать с собой. Эгоистичная сука! — Задыхаясь, она замолчала, закрыла глаза, опустила голову и не пошла за мной, когда я шагнул в беспорядочный круг трупов.

По пышным одеждам я понял, что это самые приближённые придворные Селины и главные чиновники. Плитки пола между покойниками усеивали кубки и чаши, а в воздухе стоял густой аромат яда. Герцогиня Селина в смерти выглядела предсказуемо далеко не столь красивой, как в жизни. Она лежала, глядя незрячими глазами вверх, на соединяющиеся арки, а вялые губы отогнулись далеко от зубов, которые, как мне показалось, блестели неестественно ярко. Сыновья лежали рядом с ней, их лица были милосердно скрыты за складками материнского платья. Я попытался вызвать эхо гнева Вдовы, но не смог. Вместо этого чувствовал только замешательство. Я мог угадать большую часть того, что происходило в этом зале, прежде чем подняли кубки с ядом: клятвы в неизбывной верности, пожелания отдать жизнь в служении истинной форме веры Ковенанта. И всё же, я не мог понять, как мать, или любая другая душа с претензиями на разумность или сострадательность, могла действительно совершить такое.

— Вы им помогли? — спросил я мёртвое, незрячее лицо Селины. — Так подсластили вино, чтобы им легче было выпить? Сказали, что они встретятся с отцом?

— Она сказала, что он ждёт нас.

Я невольно вскрикнул от неожиданности и развернулся на звук, подняв меч в сторону маленькой фигуры, поднимавшейся из-под складок мантии герцогини. Маленькая девочка моргнула печальными, сонными глазами, на её гладком лбу появилась озадаченная морщинка.

— Я только глотнула. — Она уставилась на меня, и её хмурое лицо вызвало узнавание. «Девочка из шатра на берегу Кроухола», вспомнил я. «Дюсинда».

— На вкус было не очень, так что я притворилась. — Леди Дюсинда зевнула и, раздражённо пыхтя, толкнула маленькими ручками ногу матери. — А теперь они все спят и не проснутся.

Потом она кашлянула, и этот звук прозвучал настолько влажно и уродливо, что я опустился на одно колено и поднял её на руки.

— Только глоток? — спросил я, когда она начала клевать носом.

— М-м-м… — пробубнила она, положив головку мне на кирасу.

— Проснись! — сказал я, и, тряся её, развернулся и поспешил к лестнице. — Не засыпай.

— Ты такой крикливый, — простонала девочка. — Как мой дядя. Он всё время кричит. — Она смутно оглядывалась на стены, а я спустился по лестнице, а потом пробежал по внутреннему двору. Вдова бежала сразу за мной. — Мы его повидаем?

— Может, позже. Сначала нужно повидать моего друга. Он сделает тебе лучше. — Дикое путешествие по всё более запутанному лабиринту за́мка вывело нас, наконец, к надвратной башне, где Лайам и Флетчман выпрямились при звуке выкрикнутой мной команды:

— Лошадь! Блядь, нужна лошадь!

На следующий день герцогиню Селину Колсар упокоили вместе с её детьми в семейном склепе под За́мком Герцога. Погребальные обряды отправлял ортодоксальный священник в соответствии с доктриной Ковенанта, и мне показалось, что это просчитанное и последнее оскорбление женщине, которая умерла за свою веру. Впрочем, то, что она вынудила своих детей и множество солдат и слуг сделать то же самое, умерило мои симпатии. «Они обезумели», сказал умирающий алундийский воин, и он точно говорил правду. Когда вся рота вернулась обыскать за́мок, я лелеял слабую надежду, что семья этого парня чудесным образом окажется живой, но, помимо леди Дюсинды, выживших мы не обнаружили. Не только дети герцогини стали жертвами этой трагедии — мы нашли несколько семейств, как знатных, так и слуг, которые собрались вместе, чтобы встретить свой конец. Безумие, даже вызванное набожностью, всё равно остаётся безумием.

Пожар, бушевавший в северном районе, погасил случайный снегопад на заре. А ещё холод уменьшил обычное неистовство, в которое солдаты непременно впадают, когда город переживает вторжение. За ночь полностью разграбили несколько кварталов и без разбору радостно зарубили убегающих алундийцев, но потом снег заставил прекратить резню. Когда позднее днём погода улучшилась, несколько банд герцогских солдат, отправившихся на поиски добычи, встретились с лордом Элбертом и ротой Короны. Обычно после битвы умелая жестокость королевского защитника снижалась, но не в этот раз. Он потерял половину своих людей при штурме южной бреши, и явно от этого переживания его дурное настроение затянулось. Поговаривали, будто мрачное настроение лорда Элберта в значительной степени было связано с тем, что его атака провалилась настолько, что ему грозило полное поражение, пока Эвадина не привела Первую роту в тыл противостоявших ему алундийцев. Какой бы ни была причина, лорд Элберт, не теряя времени, повесил шестерых мародёров на спешно возведённых виселицах перед главными воротами, после чего преступные порывы солдат Короны иссякли.

По моим оценкам Хайсал опустел уже на две трети, когда стало можно сказать, что вернулось подобие порядка. Огромное количество горожан уплыло из гавани на кораблях предприимчивых торговцев, капитаны которых наверняка требовали за это немалую цену. Ещё больше людей, у кого не хватало монет на место на корабле, покидали порт через ворота поменьше в северной или южной стенах. Большинство в последующие дни возвращались в город, не в силах выдержать под открытым небом бесчинства зимы. Они возвращались жалкими кучками, перепуганные и дёрганые, под взглядами северян, захвативших их город. Принцесса Леанора приказала выдавать им всем пособие, и не выдвигать никаких обвинений против алундийцев без её прямого разрешения. Придворные постоянно ходили по улицам, провозглашая о щедрости доброго короля Томаса и заверяя всех, что горожане по-прежнему находятся под его защитой.

Итак, когда спустя пять дней после взятия города Леанора созвала своих высших капитанов на совет, он проходил в свете немалого самолюбования.

— Наш гонец к этому времени уже добрался до короля с вестью о нашем успехе, — обратилась она к нам, сидя на узорчатом высоком стуле почившего герцога. Разлитое вино, маравшее прекрасные мраморные плитки зала приёмов, теперь уже убрали, и пол ярко блестел в солнечном свете, льющемся через раскрытые ставни окон.

— Будьте уверены, дорогие господа и дама, — продолжала Леанора, — я в полной мере доложила о ваших отважных подвигах ради достижения его справедливой победы, и не сомневайтесь, что в своё время вознаграждение воспоследует.

— Вознаграждения, безусловно, в первую очередь достойны вы, ваше величество, — вставил один из капитанов. Это был красивый дворянин невысокого ранга, командующий ротой наёмников, собранной за его счёт. Сборище головорезов и пьянчуг, которые последними прошли в брешь и играли заметную роль среди мародёров до вмешательства лорда Элберта. — Ибо, что, как не ваше мудрое командование завоевало этот город для Короны? — продолжал он, бросая выжидающие взгляды на собравшихся капитанов. — Вам мы обязаны всей честью, и знайте, — он опустился на колено и в глубоком почтении низко опустил голову, — мой меч навеки ваш, достопочтеннейшая принцесса.

Его раболепие быстро распространилось среди собравшихся, большинство из которых, не теряя времени, повторили его жест. Эвадина, я, и, как я с интересом отметил, сэр Элберт, воздержались.

— Вы чересчур добры, лорд Эльфонс, — усмехнулась Леанора, вскинув обе руки в сторону преклонивших колени людей. — Довольно. Встаньте, господа, ибо нам нужно обсудить важные вопросы. Теперь, когда эта война выиграна, мы должны обратить наши умы к важным вопросам мира.

От этих слов мне едва удалось сдержать едкую усмешку. Любимая дочь герцога Альтьенского убита, пускай и своей же рукой, а в народе Алундии пробудилась мятежная ярость, и теперь мир долгие дни не вернётся в это королевство.

Леанора выдержала паузу, явно заученно изображая размышление — задумчиво наморщив лоб и постукивая пальцем по подбородку.

— Перспектива управления мятежными землями всегда сопряжена с рядом определённых проблем. Мы должны спросить себя, как лучше всего управлять теми, кто не желает, чтобы ими управляли?

— Сталью, — заявил разговорчивый лорд Эльфонс, сжав рукоять меча, чтобы подчеркнуть свои слова. — Ибо те, кто поднял бунт против справедливого короля, не заслуживают ничего иного.

— Нет, милорд. — Леанора покачала головой, по-королевски наклонив голову. — Я много раз утверждала, что мы пришли сюда не как завоеватели, и я не стану теперь выставлять себя лгуньей. Нет, размышления на этот счёт привели меня к единственному заключению…

Её мудрое заявление временно прервал громкий грохот из-за стен зала, и этому звуку сопутствовала лёгкая вибрация под ногами.

— Во имя мученичьих жоп, что это было? — спросила Леанора, поднимаясь со стула, и её спокойствие сменилось встревоженным удивлением.

— Бастион надвратной башни, ваше величество, — ответил я. — Мастер Вассиер предсказывал, что он может пасть сегодня.

— Тогда, — заметила она, горько вздохнув, — похоже, предсказатель из него лучше, чем инженер.

Эти слова вызвали смех среди собравшихся — то, что бастион никак не желал рухнуть, несмотря на огонь, по-прежнему горевший под его основанием, стало уже дежурной шуткой в армии. Многие солдаты наверняка сейчас платили и получали выигрыши по ставкам на точный миг его обрушения. Впрочем, принцесса Леанора отлично понимала, что это не повод для радости. Уничтожение бастиона было полезно, когда город находился в руках врагов, а теперь его разрушение оставляло уже наши укрепления в жалком состоянии, в то время как Серые Волки лорда Рулгарта всё ещё бродили по герцогству, намереваясь смертельно отомстить. Два дня назад в засаду попал обоз с припасами из Альбериса — тогда убили всех погонщиков и сопровождающих солдат, а драгоценный груз утащили или сожгли. Леанора могла бы удовольствоваться тем, что объявила победу, но реальность заключалась в том, что мы захватили всего лишь один город в землях, населённых неиспуганными людьми, у которых теперь появилось ещё больше причин ненавидеть нас.

Леанора натянуто улыбнулась, глядя на это веселье, но улыбка застыла, когда её глаз зацепился за что-то у подножия её присвоенного стула. Это было всего лишь бурое пятнышко, показавшееся, когда она вставала, и стул чуть сдвинулся, но оно тут же целиком захватило её внимание.

— Я же приказала отдраить пол! — сказала она, задыхаясь и глядя пылающими глазами на главного придворного — строгого, просто одетого мужчину, носившего титул камергера Фалька. — Отдраить все пятна! — продолжала Леанора, и я увидел, как её руки сжали горностаевую кромку мантии, костяшки пальцев побелели и выдавали едва сдерживаемую дрожь. — Кажется, я выразилась очень ясно.

— Мои глубочайшие извинения, ваше величество, — низко кланяясь, сказал камергер Фальк, и его тон был таким же бесстрастным, как и его наряд. — Я прослежу, чтобы было назначено должное наказание…

— Просто пускай ототрут хорошенько, — отрезала Леанора, и её глаза вернулись к пятну на полу, пока она не моргнула и не подняла голову. Сглотнув, она отпустила кромку мантии, расслабила руки и положила на юбки. — Лорд Элберт, леди Эвадина и капитан Писарь останьтесь, — сказала она. — Всем остальным дозволяю удалиться.

Все отпущенные капитаны поклонились и вышли, а я заметил краткую гримасу негодования на лице лорда Эльфонса. Очевидно, его сильно разозлило то, что он так демонстративно подлизывался, а его выгнали, оставив при этом бывшего разбойника. Поэтому мне так приятно было изящно поклониться ему и широко улыбнуться, и с этой улыбкой смотреть ему в глаза, пока он покидал зал.

— Капитан Писарь, — сказала Леанора резким тоном без каких-либо признаков прежнего самодовольства. — Прикажите мастеру Вассиеру немедленно приступить к работам по восстановлению бастиона надвратной башни.

— Ваше величество, мастер Вассиер ожидает получения разрешения на отъезд, — ответил я. — Его наняли для обеспечения вашего входа в этот город. Очевидно, его задача выполнена.

— Его задача будет выполнена, когда я скажу. — В голосе Леаноры скрежетнуло нетерпение. — Если, конечно, он вообще хочет снова увидеть своего паренька. Лорд Элберт, — без паузы на дальнейшие дискуссии она обратилась к королевскому защитнику, — какие новости от ваших разъездов?

— Серые Волки неуловимы, — доложил Элберт. — Они разбегаются после каждого набега, прячутся какое-то время, а потом в нужный час перегруппируются. Алундия большая и богата на укромные места для крепких солдат, которые знают местность.

Я ещё раньше отметил, что когда количество наблюдателей сокращалось, его манера обращения к Леаноре становилась значительно менее формальной. К моему удивлению, это явно ничуть её не раздражало. На самом деле, если Элберт выглядел озабоченно, то она демонстрировала исключительную лёгкость и фамильярность, которые отсутствовали в её общении со всеми остальными. Зная то, что я знал об родственных связях этого человека с нашим королём, сложно было удивляться расположению, которым он пользовался в королевской компании, но странно было видеть, как ярко его выражает сестра короля. «Может ли быть», раздумывал я, переводя взгляд с её лица на его, «что королевский защитник породил больше одного бастарда?».

— Они не солдаты, — сказала Леанора. — Они отвергли праведное господство нашего короля над этими землями, и, следовательно, теперь они разбойники. К счастью, — она снова перевела взгляд на меня, — … среди нас есть тот, кто силён в привычках злодеев. Расскажите нам, капитан Писарь, где лучше всего искать этих вредоносных Волков?

Мне хотелось сослаться на незнание этого герцогства и его разнообразных особенностей местности, но я увидел в требовании принцессы некую мудрость. Какими бы знатными ни были Рулгарт и его бунтовщики, теперь они оказались вне закона, и к тому же без своих за́мков, раз у них осталось так мало солдат, чтобы их удерживать. Низведённым до статуса бродяг, им теперь придётся столкнуться с определёнными реалиями разбойничьей жизни.

— Прочёсывание гор и лесов ничего нам не принесёт, — сказал я. — Мы можем искать там годами и не найти ни единого бунтовщика, поскольку они отлично знают эту страну.

— Так скажите же, капитан, умоляю, — произнёс Элберт, шутливо улыбнувшись, — где нам искать?

— В тех местах, где им придётся быть, а не там, где они хотят быть. Разбойники могут охотиться ради пропитания, но быстро опустошат охотничьи угодья. И они не могут задерживаться где-то надолго, чтобы выращивать зерно. Для продолжения мятежа лорду Рулгарту потребуются запасы, а взять их можно только у людей этих земель. Там мы их и найдём, среди людей.

— Среди людей, которые нас ненавидят, — заметила Эвадина, печально морщась. — Людей, которые до сих пор цепляются за извращение Ковенанта. Людей, которые вряд ли предадут своих земляков.

— Предатели есть в любых землях, — возразил я. — Эту истину рано или поздно узнаю́т все разбойники. — Я повернулся к лорду Элберту, позволив себе состроить кислую мину. — Наверняка его светлость может это подтвердить, раз уж именно предатель привёл его в Моховую Мельницу и позволил захватить Декина Скарла. Так ведь, милорд?

— Пожалуй, герцогиня Лорайн не согласилась бы с таким определением, — ответил Элберт, приветливо ухмыляясь, — но оно неплохо подходит.

«Не Лорайн была предателем, а Тодман, ёбаный полудурок», подумал я, почувствовав, как скрутило живот от необходимости держать такие слова под замко́м. Я снова повернулся к принцессе и проговорил коротко и по-деловому:

— Декин часто говорил: кто-нибудь всегда хочет тебя продать, и чем больше твоя слава, тем больше вознаграждение за предательство. Как только цена за голову разбойника вырастает настолько, что сделает человека богачом на всю жизнь, так сразу жадность начинает перевешивать страх.

Леанора поджала губы и ненадолго задумалась.

— Пять золотых соверенов короны за смерть или поимку лорда Рулгарта? — предложила она.

— Десять будет лучше, — сказал я. — Но многое зависит от того, чтобы вести о награде попали в нужные уши. Сложно будет разнести их по всему герцогству, поскольку наши солдаты могут только передвигаться целыми ротами, а иначе попадут в засаду и будут убитыми. И к тому же новости среди разбойников разлетаются быстрее самого быстрого гонца.

— Мои люди нашли несколько дюжин злодеев, томившихся в темницах, — сообщил Элберт. — Некоторые из них поистине злобные создания. Я собирался их повесить, когда время позволит.

— Выходит, милорд, — сказала Леанора, — от этой заботы вы будете избавлены. Капитан Писарь, я уверена, что для их ушей лучше всего подходит ваш голос, а потому, прошу вас, навестите этих разбойников и проинформируйте, что принцесса Леанора в своей милости и благодеянии сочла уместным даровать им помилование и свободу. Отправьте их в дорогу с едой, которой хватит на несколько дней и проследите, чтобы все они узнали о размере нашего вознаграждения.

Я низко поклонился, снова невольно охваченный восхищением хитростью этой женщины.

— Непременно, ваше величество.

Вскоре она нас отпустила, выслушав доклады о разнообразных военных диспозициях, однако я, чувствуя, что заслужил небольшую поблажку, задержался ненадолго.

— Ваше величество, если мне будет позволено, — сказал я, — хотелось бы осведомиться о здравии леди Дюсинды.

Лицо Леаноры напряглось, поскольку упоминание единственной выжившей кровной наследницы рода Колсаров неизбежно возвращало нас к её наименее любимой теме. Я помнил её явное и искреннее потрясение от новостей о самоубийстве леди Селин и о смерти остальных её детей. Я уже знал, что эта женщина хитрая и своекорыстная, но, в отличие от многих людей с таким характером, её коварству не сопутствовала мстительность, и она не получала удовольствия от жестокости. Уничтожение рода Колсаров никогда не входило в её планы и создавало больше проблем, чем решало. Поэтому выживание леди Дюсинды очень много значило, и Леанора тщательно охраняла ребёнка, даже от тех, кто добыл этот драгоценный трофей.

Как только я вынес Дюсинду из За́мка Герцога, Вдова раздобыла мне лошадь. А когда её всадник, сержант из Кордвайна, в полный голос озвучил нежелание отдать своего коня, госпожа Джалайна просто сбила его из седла своим боевым молотом. Дикая скачка по хаотичным улицам привела меня в итоге к бреши, а потом к ротному лагерю. Просящий Делрик был по горло занят ранеными, возвращавшимися из битвы, но вскоре оставил свою работу ассистентам, как только заметил ребёнка в моих руках. Спасение девочки от яда в её венах потребовало приёма слабительного, которое заставило её извергаться почти всю ночь. Я всё это время сидел подле неё, а потом наблюдал, как она спит, а в голове кипели мрачные мысли касательно её вероятного будущего. Я развлекался абсурдными идеями о том, как бы укрыть её где-нибудь, а может даже передать в руки её дяди. Прибытие Леаноры со всей свитой королевских воинов развеяло подобные фантазии. Быстрота, с которой она узнала о выживании Дюсинды, несмотря на тот факт, что я приказал никому об этом не говорить ни слова, сказало мне, что у Леаноры есть по меньшей мере один шпион в наших рядах. Я видел, как лицо принцессы полностью побелело, когда я делился новостями об ужасной сцене в За́мке Герцога, после чего она быстро подняла на руки спящее дитя и удалилась без единого слова. С тех пор я ни разу не видел Дюсинду.

— Она полностью поправилась, — заявила Леанора. — И счастлива среди всех предоставленных ей удобств.

Я хотел расспросить больше, но знал, что уже испытываю пределы её терпения. К счастью Эвадина, с обычной лёгкостью прочитав мой настрой, никакого стеснения не чувствовала:

— И каковы ваши намерения касательно её будущего? — спросила она с такой легкомысленной настойчивостью, что на миг вогнала Леанору в краску. Сколько бы ни подлизывались светские капитаны, но падение Хайсала стало очередной триумфальной записью в книге учёта Помазанной Леди. Её солдаты захватили первую брешь, и её атака спасла лорда Элберта, решив тем самым судьбу города. Разумеется, Леанора была генералом этого воинства, но, когда будут рассказывать эту историю, в каноне героев выше встанет другое имя.

Леанора ответила не сразу. Элегантно откинувшись на стуле в задумчивой королевской позе, она сказала:

— Я нахожу очаровательной компанию этой леди, и не хотелось бы, чтобы она покидала этот порт, но нужды королевства превыше всего. Вскоре её посадят на корабль на север, а потом отвезут в Куравель, где она получит всю защиту королевского двора. От души надеюсь, что когда позволят обстоятельства, она окажется под опекой своего деда. Не сомневаюсь, что скорбящее сердце герцога Альтьенского успокоит столь любящее дитя.

— Когда позволят обстоятельства? — уточнила Эвадина. Слова были произнесены спокойно, но выражение лица казалось осуждающе-мрачным.

— Теперь я в ответе за будущее леди Дюсинды, — ответила Леанора. — Эту обязанность я намерена исполнять со всей надлежащей осмотрительностью. Перед тем, как её доставят в Альтьену, она будет помолвлена с моим сыном, лордом Альфриком. И тем самым… вражда, возникшая между Короной и герцогом Альтьены, будет исцелена.

«А род Алгатинетов навеки будет связан с герцогством Алундия», подумал я, и это произвело на меня впечатление, несмотря на покров печали, опустившийся с её словами. Я спас ребёнку жизнь, только чтобы её силком поженили с семейством, которое навлекло смерть на её семью. Видимо, жизнь аристократии бывает чревата опасностями не меньше жизни любого керла.

Чувствуя, как Эвадина собирается сказать что-то ещё, что скорее всего вызовет ненужные обиды, я предвосхитил её, опустившись на одно колено и поклонившись принцессе.

— Мы очень признательны вам за вашу доброту и мудрость в этом вопросе, ваше величество.

Повисла пауза, и Леанора выжидающе посмотрела на Эвадину. Момент тянулся внушительно долго, пока наконец Помазанная Леди не согласилась так же преклонить колено.

— Благодарю вас, капитан Писарь, — сказала Леанора, сложив руки на коленях и одарив меня безмятежной улыбкой. — А теперь ступайте и поймайте мне Волков. Желаю, чтобы все они были мертвы к весне.

Алундиец говорил с сильным акцентом, и большая часть его сленга была мне незнакома, хотя казалось, что я знал его всю жизнь. Разбойники бывают разных форм и размеров, с одинаково разрозненным набором баек о неудачах, описывающих их путь к жизни вне закона. Однако некоторые встают на путь злодея не из-за неверных решений или неудач. Наоборот, как этот покрытый шрамами жилистый негодяй с хаотично растущими усами и бакенбардами, они рождаются для этого. Я всегда находил любопытным то, что разбойники, склонные к предательству, обычно из этой породы. Словно ещё в утробе в самую фибру их существа посеяна жадность, которая всегда побеждает другие заботы, как только представляется возможность. Для такого человека, как этот, десять золотых соверенов короны представляли собой непреодолимый соблазн. И всё же я заметил лёгкий блеск стыда во взгляде разбойника, который, заикаясь и переминаясь с ноги на ногу, выкладывал свою историю, а его большие налитые кровью глаза постоянно метались между мной и лордом Элбертом.

— Старая сторожевая башня под перевалом Альпина, ваш светлости, — сказал он, качая головой на каждом слове. — Но у нах там соглядатаи на тропах. И душилы. — Тут его горло будто по своей воле сжалось, голос оборвался, и с потрескавшихся губ слетел сухой скрипучий кашель. На щеках над его усами виднелись отметины, как у человека, который неделями жил под открытым небом, на таком холодном воздухе, который оставляет перманентные шрамы на коже. Он постоянно дрожал, несмотря на то, что был одет в вонючую овчину. «Напуган до усрачки», решил я, читая глаза мужика и находя, что страха там больше, чем стыда.

— Выпей-ка, приятель, — сказал ему лорд Элберт, толкнув по столу кружку, до краёв полную эля. Мы сидели одни в этой каменной лачуге, которую местные называли постоялым двором. Она стояла посреди кучки лачуг поменьше у подножия гор, господствовавших на южной границе Алундии. Чтобы добраться сюда, потребовалось тяжёлое восьмидневное путешествие из виноградных земель на западе. Несколько недель мы провели среди замёрзших виноградников в бесплодных поисках лорда Рулгарта, когда из Хайсала прибыл гонец с письмом от принцессы Леаноры. Нам предписывалось отправиться на юг, где, как я знал, у Леаноры имелся один из её многочисленных шпионов — человек с полезной историей. По прибытии мы обнаружили одинокого дрожащего парня, единственного постояльца этого двора, поскольку деревня лишилась большего количества своих жителей, когда из-за хаоса войны запасы еды сильно сократились. Хозяина гостиницы выгнали на вечер в хлев, и любые уши, которым бы захотелось подслушать этот разговор, отгораживал плотный кордон королевских солдат.

— Душилы? — подсказал я, когда алундиец отхлебнул приличный глоток эля.

— Ну, знаете, потрошары и ножари, — ответил он, качая пивной пеной на чахлых усах. — Те, кто убивают, когда нужно.

— Значит, разбойники, — сказал я. — Как и ты. Вроде как странная компания для высокородного аристократа.

— Лорд Рулгарт не из тех, кто судит человека за прошлое. — В его взгляде снова расцвёл стыд, и он поднял кружку для очередного ещё более долгого глотка.

— Нет, не напивайся, — сказал я, протянул руку через стол и убрал кружку от его губ. Разбойник полыхнул страхом и отпрянул от меня, сгорбившись так, что мне стало ясно: ещё чуть-чуть, и он бросится к двери. Далеко бы он не убежал, даже если бы до неё добрался, но, если он собирался рассказать нам правду, то она шла бы легче от менее перепуганной души.

— Как тебя называют? — спросил я, убирая руку. Не было смысла спрашивать настоящее имя, которое он, наверное, не использовал годами.

— О́труб, — представился он, натужно блеснув в ухмылке жёлтыми зубами, и пропустил грязные пальцы через бакенбарды. — Из-за них, ясно? А не потому что я мясницким ножом орудую или вроде того, хотя многие в банде его светлости с такими ходят, точняк.

— А ты и правда кажешься мне миролюбивым человеком, — сказал Элберт, и мужик от облегчения расплылся в ухмылке. Меня он явно боялся больше, чем рыцаря. Во мне он видел одного из своих, поскольку мантию разбойника сложно сбросить, и её без труда замечают те, кто сам такую носит. А Элберта он считал всего лишь весёлым придурковатым аристократом, которого легко можно обмануть. Из этого я заключил, что Отрубу проницательности не хватает настолько же, насколько жадности у него в избытке.

За несколько недель до этого нас позвали в ещё менее примечательную деревню на западе с обещанием точных сведений касательно местоположения Рулгарта. Элберт терпеливо и добродушно выслушал очевидно выдуманную историю информатора, а потом задал один уместный вопрос: «Какого цвета глаза у лорда Рулгарта?». Вышло так, что информатор угадал верно: голубые. Но это явно была догадка, за которую он заплатил поркой и пожизненным приговором на Рудники.

А вот Отрубу гадать не пришлось.

— Кто-то называет их голубыми, — быстро ответил он на бесстрастно заданный вопрос Элберта. — Но я бы сказал, что они скорее сероватые, как море в пасмурный день, милорд. — Он рыгнул и разочарованно уставился на свою почти опустевшую кружку. — Я был моряком в своё время. И хотел бы снова стать.

— Говори правду, — сказал ему Элберт, забирая его кружку, и поднялся, чтобы подставить её к крану бочонка в углу, — и тебе хватит монет, чтобы купить свой корабль. Будут назвать тебя капитан Отруб. — Он вернулся к столу и поставил кружку, положив большую руку негодяю на плечо. — Здорово было бы, да?

— Здорово. — Отруб снова покачал головой и схватил кружку. Его руки всё ещё дрожали сильнее, чем следовало.

— Этот гад лжёт, — сказал я, встав на ноги и доставая кинжал из ножен на поясе. Отруб пытался встать, но внезапно тяжёлая рука Элберта удержала его на месте. — Рулгарт Колсар, Алундийский Волк, — насмешливо прорычал я, — стал бы дышать вонью отбросов вроде тебя? — Я бросился вперёд и схватил его за грязную и влажную овчину. — Ты считаешь меня каким-то знатножопым полудурком?

— Тихо, тихо, — умиротворяюще попрекнул меня Элберт, не давая Отрубу подняться, в то время как кончик моего кинжала приближался к его глазу. — Наверняка капитан Отруб может подтвердить правоту своих слов. — Он по-дружески пихнул разбойника по плечу. — Так ведь, капитан?

— В-вы же писарь, да? — промямлил Отруб, пытаясь отпрянуть от меня, но королевский защитник крепко держал его. — Тот самый, который удержал замок Уолверн?

— И что с того? — спросил я, держа кинжал на волосок от его дёргавшегося глаза.

— Его светлость сказал, что надо было убить вас у реки. Сказал, что если бы он знал, что случится, то Кроухол в тот день покраснел бы от вашей крови, и от крови вашей суки-мученицы.

Я сдержал желание проткнуть его за оскорбление. Слова легко слетали с его губ, и я сомневался, что ему хватило бы ума их выдумать.

— Так и сказал? Тебе? — фыркнул я. — Да он бы с тобой и словом не обмолвился.

— Не мне, а своему племяннику, лорду Мерику. Иногда они говорили по ночам, ясно? Я подобрался поближе и нашёл местечко, где мог подслушивать.

— И о чём же они говорили по ночам?

— В основном планировали засады, набеги и убийства. — Глаза Отруба метнулись от меня к Элберту и обратно. — И о вас двоих. Он очень хочет убить вас обоих, и бесится оттого, что не может, особенно когда в горах зима лютует. — Я немного отклонился, не услышав лжи в потоке его слов. — Планируют остаться там до весны, ясно? По правде говоря, больше им податься некуда. На юге есть сочувствующие лорды и леди, которые предлагают укрытие, но его светлость не хочет рисковать в путешествии, поскольку местность там слишком ровная, а припасов чересчур мало. Так что он пробудет там до весны, милорды. Даю вам слово и клянусь всеми мучениками, какими только захотите.

— Как будто тебе не похер на мучеников, — проворчал я, хоть и с некоторым удовлетворением. Я ещё не слышал от этого человека явной лжи, и всё же нотка страха в его голосе заставила меня помедлить. Она по-прежнему туманила его лихорадочный взгляд, и я подумал, что её породило нечто более глубокое, чем угроза моего клинка.

— Есть что-то ещё, — выпустив овчину, проговорил я, схватил его за горло, удерживая на месте, и поднёс кинжал ещё ближе. — Ты знаешь таких, как я, — продолжил я, — а я знаю таких, как ты. Никакой больше лжи. Никаких больше тайн. Вываливай всё, или я скормлю тебе нахуй твой глаз.

Он засопел, пуская изо рта едкие пары, его тощая грудь вздымалась, а глаза влажно моргали. Когда он заговорил, слова доносились шёпотом, а в тоне звучало удивление от признания в грехе, о котором он не хотел, чтобы стало известно.

— Мой брат…

Я сжал руку на его шее.

— Что с ним?

— Я его убил. — Он, поперхнувшись, замолчал, и я почувствовал, как сжалось его горло, когда он сглотнул. Дальше его слова полились хныкающим потоком: — Я убил своего брата. Мы стояли в дозоре, и я сказал ему: «Пойдём, заберём те соверены, пока не отморозили яйца». Но он отказался, сказал, мол, мы должны его светлости за то, что он нас не повесил в тот раз, когда мы украли тех коз, и всё болтал, что от меня никакого толку, что я сраный трус, и потому-то мама и не любила меня. И тогда я убил его… — Слёзы залили его глаза, он плотно их зажмурил, от рыданий содрогаясь в моей руке всем своим тощим телом. — Я убил своего брата, — выдохнул он, когда я разжал руку и отступил назад. — Ткнул его в шею, да… Я убил своего брата…

Я дал ему выплакаться, и чуть наклонил голову, сигнализируя лорду Элберту отойти. Он послушно ретировался на табуретку возле пивного бочонка в углу, пока Отруб брал себя в руки. Это заняло раздражающе много времени, но я сдержался и не стал запугиванием приводить его в чувство. Вина́ — это странный яд, ибо она может как укрепить, так и ослабить. Этот человек встал на дорогу, с которой не мог свернуть, и опечатал свой выбор кровью родни. Если он примет это, то злодейская порода не оставит ему иного выбора, кроме как идти дальше по пути предательства. Так что я сидел и ждал, пока жадный хорёк изольёт свою печаль и вернётся к хнычущему подобию здравомыслия.

— Что ты сделал с телом? — спросил я спокойным и деловым тоном, как один разбойник другого.

— Сбросил с утёса. — Отруб удержался от новых рыданий и вытер ладонью сопли из-под носа. — С высокого и далеко от башни. Они не найдут.

— Но заметят, что ты исчез, — сказал я.

— Банда его светлости постоянно теряет людей, особенно в горах. Некоторые просто поедят и уходят домой, другие падают с уступов. Думаю, сотни четыре было, когда он повёл нас на юг. Когда я… уходил, оставалось около пяти десятков.

— Помимо брата, ты говорил кому-нибудь о своих намерениях?

— Блядь, нет. — Он хохотнул от абсурдности моего вопроса. — Последнего бедолагу, которого его светлость заподозрил в предательстве, привязали к дереву и вырезали ему язык. Там его и оставили, а кровь заливала ему рот, и прямо там замерзала.

Всё это было для меня похоже на правду. Поддерживать преданность даже самых верных бойцов посреди зимы будет нелегко, особенно после удручающей потери Хайсала и скверной судьбы герцогини Селины. По всей видимости, лорд Рулгарт пребывал в упадке и коротал дни, сидя в башне и планируя убийства, которые у него мало шансов совершить. «Возможно, он сошёл с ума», подумал я, хотя такая мысль не принесла утешения. «Безумие легко может сделать его ещё более опасным. Волк, загнанный в угол, всё равно может укусить, а укус бешеного волка куда опаснее».

— Можно ли добраться до этой башни так, чтобы никто не заметил? — спросил Отруба лорд Элберт, и тот в ответ кивнул.

— На южной стене есть говноотвод, — сказал он. — Идёт до самого дна долины. Забираться там не легко и не приятно, но тёмной ночью можно добраться до стока, к которому он ведёт. Только не больше одного человека, иначе заметят. Я нарисую карту, если будет угодно вашим светлостям…

— Никаких карт, капитан Отруб, — ухмыльнулся Элберт и поднялся на ноги, а потом поставил перед разбойником очередную налитую до краёв кружку. — Покажешь нам путь, если хочешь заработать соверены. — Отруб сгорбился сильнее, стоило руке Элберта снова опуститься ему на плечо. Его лоб угрюмо нахмурился, а потом он резко кивнул головой. — Великолепно! — Отруб едва не разлил свой эль, когда Элберт хлопнул его по спине, после чего королевский защитник зашагал к двери. — Выдвигаемся на рассвете. Капитан Писарь, на минутку, будьте любезны.

— Ни одной падлы тут нету! — лицо Флетчмана казалось воплощением перепачканного несчастья, когда я остановил Черностопа перед полуразрушенными воротами. Я проиграл в орлянку, и естественно было выбрать браконьера на эту задачу, которую он принял без возражений, хотя сейчас уже явно об этом жалел. Башня стояла в конце извилистой дорожки, которая поднималась со дна узкой долины, ведущей к перевалу Альпина. Даже издалека это сооружение, поднимавшееся из кучи щебня, не производило впечатления, особенно из-за стен, на две трети исчезнувших от времени и стихий.

— Они ушли недавно, — добавил Флетчман, вытирая со лба что-то тёмное и липкое. — Угли ещё тёплые, и они оставили тут кучу припасов. И лошадей зарезали, тут много солёного мяса просто висит. Рискну предположить, что убирались они отсюда не верхом.

Эвадина и Уилхем остановились возле нас, а Всадники Ковенанта направились пешком в полуразрушенные останки древней крепости. Я бросил взгляд за неровные камни башни — на скалистые, укрытые снегом склоны, со зловещим величием поднимавшиеся по обе стороны узкого каньона, образовывавшего перевал Альпина. Это был очевидный путь для побега, но за многие поколения очень мало альбермайнских подданных добровольно пересекали его, а кто и отправлялся туда, никогда не возвращался обратно.

— Даже Рулгарт не настолько безумен, — высказался Уилхем, почувствовав мои мысли. — Если бы он отправился на запад, то мы бы поймали его, ещё не добравшись до башни. — Он поднял глаза на окружающие пики, вершины которых терялись в тёмных и низких облаках, закрывших луну. — Может, он знает путь через эти горы, которого не знаем мы.

Я оглянулся и крикнул через плечо одному из спешившихся королевских солдат, которых Элберт послал во второй ряд нашей атаки:

— Скажи его светлости, что Волк сбежал из ловушки, — сказал я. — И приведите сюда того злодея с бакенбардами.

Дорогой читатель, наверняка моей учёности польстило бы, если бы я сейчас пролил свет на опыт человека, которого тащит лавина. К несчастью, всё последующее навечно для меня утрачено. По моей теории бывают случаи, когда разум и тело настолько сокрушены болью и ощущениями, что память просто отказывается накапливать опыт.

Я помню, как пробежал мимо окровавленного Флетчмана, дёргавшегося в снегу, и как подбежал к Отрубу, занеся меч для смертельного удара. Помню, как рёв горы переполнил мои уши, и в лицо внезапно ударило льдом. Помню, как видел Отруба, который всё ещё стоял, подняв лицо, и разинутый рот кричал, но его уже нельзя было услышать, а потом он исчез во взрыве тумана из льдинок. После этого весь мир побелел, и моим последним ясным воспоминанием стало ощущение, что меня схватили и куда-то тащат. Чувствовалось давление, но не боль. Боль пришла, когда я уже очнулся. А перед этим мне пришлось вытерпеть очередной визит Эрчела. Если подумать, то мне кажется, что если бы меня тащило по горе в каскаде снега и льда в полном сознании, ощущения остались бы приятнее.

— Элвин, ты всегда был легковерным ублюдком, — донеслось его приветствие из глубин туманного поля. Похоже, его тень покинула Жуткий Схрон ради ещё менее живописного окружения. На этой земле лежало ещё больше трупов, а низкие насыпи в дрейфующем тумане превращались, когда я подходил ближе, в порубленные и изуродованные жертвы битвы. Из тел и из земли торчали стрелы и арбалетные болты, а с белых лиц, перепачканных кровью и грязью, смотрели вверх безжизненные глаза. Для сна такое необычно, но я чувствовал запах: едкую смесь грязи, крови и дерьма, характерную для поля битвы.

— Тебя там не было, — сказал я Эрчелу. — Эйн убила тебя задолго до Поля Предателей.

Он уселся на тушу рыцарского скакуна, чей всадник был раздавлен под могучим телом животного. Эрчел стаскивал латную перчатку невезучего аристократа, и удовлетворённо хмыкнул, когда она снялась, открыв пальцы, украшенные перстнями.

— Верно, — сказал он, пожав плечами, и протянул руку, чтобы поднять кинжал с земли. — Вот только с чего ты решил, что это Поле Предателей?

Несмотря на туман, я, оглядевшись, разобрал несколько отличий между этим полем и местом, где встретила свою кончину орда Самозванца. Там сражение кипело вдоль реки в неглубокой впадине между двумя низкими холмами. А эта земля была плоской, без каких-либо признаков реки поблизости.

— Ты и впрямь думал, — буркнул Эрчел и нахмурился, сунув лезвие кинжала между пальцами рыцаря, — что война в этом королевстве закончена?

— Очередное предупреждение? — спросил я. Неприятно было, что приходилось задавать этот вопрос. Пускай он и стал призраком, но меня раздражала сама мысль о том, что я должен быть признателен этой мерзкой душе.

— Скорее обещание. — Эрчел скривился от натуги, пиля плоть лезвием кинжала в поисках кости. — И, кстати, можешь не благодарить меня за прошлое предупреждение.

— Может, я просто вовремя проснулся. — Я пожал плечами, не желая выдавать ничего этому бесу. — Откуда мне знать, что ты хоть что-то изменил?

— Ниоткуда. — Он бросил на меня раздражающе-понимающий взгляд и вернулся к своему занятию, заворчав от удовольствия, когда палец оторвался, давая ему возможность снять золотой перстень. — Считай меня указателем или меткой на карте. Я могу показать тебе путь, но только от тебя зависит, захочешь ли ты по нему идти. Однако события этого дня… — Он прищурился и махнул рукой на окружающую резню. — К сожалению, ты не сможешь сделать такой выбор, чтобы предотвратить всё это.

— Когда? — спросил я, прохрипев вопрос сквозь стиснутые зубы. — Где?

— На ничем в остальном не примечательном клочке земли спустя какое-то время с этих пор. Раз это всё равно случится, то требовать деталей кажется бессмысленной затеей.

— Так нахрена вообще мне это показывать?

Лицо Эрчела потемнело, и он опустил взгляд, рассматривая перстень на своей ладони.

— А сам-то как думаешь? — мрачно пробормотал он. — Как будто у меня есть здесь выбор, которого нет у тебя?

Я двинулся к нему, протягивая руку к мечу. В этом сне сохранилась вся одежда, в которой я был на горе, вместе со всем оружием, а ещё, словно голод, зудело смертоносное намерение, которое я питал к Отрубу.

— Если ты всего лишь раб, — сказал я, — то у тебя есть и хозяин.

— Конечно есть. — Его улыбка вернулась, глаза посмотрели на меня с самодовольной злобой. — Тот же, что и у тебя. Ведь если я раб, то кто, блядь, по-твоему, ты?

Улыбка меня и добила, та самая улыбка, которая всегда вызывала во мне гнев, когда мы были ещё пацанами. Клинок со свистом вылетел из ножен, поднялся и опустился с быстротой и точностью, за которые стоит отдать должное урокам Уилхема и моему с трудом полученному боевому опыту. Эрчел почти даже не вздрогнул, когда меч разрубил его плечо и прошёл через рёбра до живота. Уродливым гейзером взметнулась кровь, и он свалился с конской туши, без звука соскользнув в грязь.

— Раньше тебе это никогда так не нравилось.

Я развернулся и увидел, что Эрчел стоит в нескольких шагах позади меня с той же ухмылкой на губах. Глянув на его свежеубитый труп, я обнаружил, что тот исчез.

— В смысле, убивать, — продолжал Эрчел. — Элвину вечно трудно. Тяжёлая работа, которой Декин тебя наказывал. Время сделало тебя злобным, старый друг.

— Никогда не устану убивать тебя, — сказал я, готовя меч для нового удара.

Я приближался, а Эрчел смотрел на меня без видимой тревоги, а его голос и лицо выдавали только скуку.

— Нельзя убить то, что уже мертво. Я даже не почувствую.

Я помедлил, разрываясь между желанием снова его зарубить, хоть ему и было на это явно наплевать, и знанием, что он сказал правду: я получал удовольствие, убивая его. А ещё я знал, что получил бы не меньше удовольствия, убивая Отруба, стой тот чуть ближе.

Опустив меч, я сурово и требовательно посмотрел на Эрчела.

— Что ты хочешь?

— Показать тебе путь, как я и сказал. — Он бросил мне перстень. — А вот и он. — Поймав, я повернул пальцами золотое кольцо и увидел, что это печатка, украшенная знакомым гербом. Мой взгляд вернулся к павшему коню, и внутри зарождалось неприятное осознание.

— Ты же знал, что она — ангел перемен, Элвин. — Донеслась до меня насмешка Эрчела, когда я приблизился к коню, так вывернувшему шею, что окровавленная голова с разинутым ртом смотрела на лицо всадника. — Ты знал, что она принесёт, и всё равно шёл за ней.

Причина смерти всадника стала очевидной по неестественному углу шеи, сломавшейся, когда голова соприкоснулась с землёй. От удара забрало его шлема распахнулось, целиком открыв лицо. Король Томас Алгатинет, первый с таким именем в своём роду, встретил благородный конец. На его доспехах виднелось множество вмятин и царапин, и он умер, сжимая свой меч, клинок которого был в крови до самой рукояти. Но ни отвага, ни хитрость сестры не спасли его от падения с лошади и перелома хребта.

— Стоит отметить, король не великий, — продолжал Эрчел. — Но далеко и не худший. Видел бы ты, до чего дошёл его прапрадед. — Он рассмеялся и с отвращением покачал головой. — И ты ещё меня считал чудовищем.

Я понял, что не могу отвести взгляд от лица мёртвого короля, а мой разум зациклился на лихорадочных расчётах. «Королевство без короля. Кто будет править вместо него? И сколько крови прольётся ради того, чтобы это решить?».

— Это дело рук Эвадины? — спросил я, оторвав, наконец, взгляд от Томаса и посмотрев на Эрчела. Он стоял, и лениво дёргал подбородок убитого воина, развлекаясь тем, как рот трупа открывается и закрывается в пародии на речь.

— Элвин совсем перепугался, — высоким ребячьим голосом проговорил Эрчел, шевеля подбородком трупа в соответствии со своими словами. — Потому что Элвин глупый, легковерный еблан, который и впрямь думает, что его лжемученица собирается сделать когда-нибудь Завещание Сильды законом этих земель.

Мой гнев заново вскипел, и я снова бросился к нему, собираясь на этот раз срубить ему голову, почувствует он это или нет. Но прежде чем я до него добрался, на поле подул такой сильный и холодный ветер, что я остановился.

— Знай, что на самом деле это начинается здесь, — на этот раз серьёзным голосом сказал Эрчел, хоть и неохотно, как раб, принуждённый исполнять неприятную обязанность.

— Что и где начинается?

Он рассмеялся, и презрения в этом звуке слышалось не меньше, чем жалости.

— Безумная баба, из которой ты сделал мученицу, ошибается не во всём, Элвин. Второй Бич грядёт, и здесь… — он дёрнул головой в сторону королевского трупа Томаса, — … его начало.

Тогда буря подула с новой силой, и её неумолимый ледяной напор заставил меня пригнуться ниже. Снег летел густым шквалом, быстро превратив Эрчела в смутную тень.

— Её видения реальны, Элвин! — крикнул он через хлещущие завывания ветра. — Но она видит ложь, которую считает правдой! Она уже потерялась в этой лжи! Для неё уже слишком поздно! Со временем тебе придётся это принять! Но…

Удар ветра свалил меня на колени, и его сила послала ледяную волну через всё моё тело. Я содрогнулся, чувствуя, как этот сон ускользает, но всё равно изо всех сил старался расслышать прощальные слова Эрчела.

— … для тебя ещё не поздно…

— Зейтет дьен ухл?

Голоса. Слова. Смутные, далёкие. Эхом доносящиеся через мир мягко движущихся облаков.

— Эйла Таерит.

Голоса зазвучали громче. Любопытные, ритмичные, пронзительные. Я хотел, чтобы они убрались. Хотел снова заснуть, потеряться в этих мягких вздымающихся облаках, потому что они согревали и укутывали, словно одеяло, которое давала мне одна шлюха морозными ночами давным-давно…

— Ай, Ишличен! — что-то маленькое и твёрдое ткнуло мне в спину. — Лихл зейтет?

Тычок повторился, на этот раз сильно до боли, разворошив моё чудесное одеяло и вызвав приток холода, который охватил меня, словно морозный кулак гиганта-садиста. Я завопил и задёргался, пока совсем не очнулся, и не почувствовал, как с моей головы упал снег, а потом заморгал затуманенными глазами, глядя на два вертикальных пятна поблизости. От быстрого моргания пятна превратились в две маленькие фигуры в шкурах, смотревшие на меня широко раскрытыми, перепуганными глазами. Я снова дёрнулся от накатившего холода, отчего одна из фигур выронила палку, которой меня тыкала.

— Погодите… — прохрипел я, видя, как пара обменялась паническими взглядами. Я содрогнулся от натуги, освобождая руку из закрывавшего её снега и льда, и помахал им, отчего они, разумеется, развернулись и побежали. Я застонал и в отчаянии осел, а звук их маленьких ног, топающих по снегу, стихал вдали.

Я провёл какое-то время лицом вниз и стонал в ответ на разные болячки, которые деловито давали о себе знать по мере того, как телу возвращалась чувствительность. Жгучая боль на лбу и подбородке сообщила мне, что я получил несколько новых шрамов, которые придадут шарма моему и без того потрёпанному внешнему виду. Жжение и ломота в рёбрах говорили о том, что грудная клетка претерпела существенное давление и повторяющиеся удары. Однако больше всего беспокоили меня ноги, поскольку они оставались совершенно онемевшими.

Я покрутился, осматривая всё мутным взглядом под аккомпанемент мучительных криков, и понял, что закопан по пояс в высоком сугробе из снега и льда. Каскад так же наполовину поглотил несколько деревьев, и, болезненно выгибая шею, я увидел неподалёку лес. Окрашенные бело-розовым ярусы сосновых веток поднимались высоко вверх над темнотой, в которую вели следы двоих детей, которых я чуть раньше напугал. Их крики эхом разносились среди деревьев, и наверняка привлекут компанию взрослых. Их язык, хоть и непонятный, казался знакомым. Явно лавина, вызванная вредоносным Отрубом, вынесла меня на чужую сторону границы, которую не захотела бы пересекать ни одна здравомыслящая душа.

Стиснув зубы, я вонзил пальцы в снег и попытался вытащить себя из державшей меня насыпи. Однако, лишённый помощи отказавших ног и охваченный болью, я смог выбраться лишь на пару дюймов, прежде чем рухнул без сил. Холод в совокупности с истощением даёт любопытный эффект — они соединяются и вызывают весьма неприятное внутреннее нарастание жа́ра. Какое-то время я лежал на месте и по-настоящему потел от ненормальной лихорадки, горевшей внутри меня. Потом она стихла, оставив после себя коварно-соблазнительное послесвечение. Я снова обнаружил, что разум возвращается к шлюшьему одеялу из далёкого прошлого — оно было таким мягким, и никогда в жизни я не спал лучше.

Мерный хруст придавливаемого снега резко вернул меня к бодрствованию, я вздёрнул голову и увидел пару сапог из лисьей шкуры, приближавшихся целенаправленным шагом. Из последних сил я напряг руки и предпринял ещё одну отчаянную попытку убежать, но, видимо, как ни извивайся, как ни бранись, мне было не освободиться, поскольку ноги стали двумя кусками бесполезного льда.

— Готов? — с сильным акцентом спросил голос сердитого взрослого мужчины. Я видел, как лисьи сапоги остановились в нескольких дюймах от моего лица и понял, что этот человек, наверное, какое-то время следил за моими бесцельными усилиями.

Я ничего не сказал, а мой разум лихорадочно перебирал каждое слово, каждый факт, обрывок или слух из всех, что я когда-либо узнал про каэритов. Как часто бывает, когда накрывает паника, ничего не приходило на ум, и мне оставалось только осторожно и раздражённо хмуриться, когда человек в лисьих сапогах присел передо мной на корточки. Его широкое лицо с тяжёлым подбородком заросло чёрной бородой. Смуглую кожу усеивали красные отметины, характерные для его народа. Они покрывали весь лоб до самых светло-зелёных глаз. Я бы счёл его приятным на вид, если бы не мрачно нахмуренный от негодования лоб. Ясно было, что визитёров он не жалует, и об этом так же свидетельствовал изогнутый нож в его руке, в котором я опознал нож для свежевания, причём, недавно использованный, поскольку, хоть клинок и был чист, но рукоять и рука, державшая её, были обильно забрызганы засохшей кровью.

Именно от вида крови в моей голове что-то сместилось — единственное слово, накарябанное другим идиотом, оказавшимся в похожих обстоятельствах.

— Эспета! — от страха практически крикнул я. И чтобы продемонстрировать понимание, я поднял ладони вверх, широко разведя пальцы. — Открытые руки, — добавил я с полной надежд улыбкой.

В ответ негодующий взгляд зеленоглазого мужчины немного смягчился, хотя и не настолько, как мне бы хотелось. Если уж на то пошло, его лицо теперь выражало по большей части мрачное веселье. Я раздумывал, откуда эта весёлость — от моего произношения, или от абсурдного домысла, что он придерживается этого предположительно священного обычая. Оказалось, то ли этот человек не очень-то почитал традиции, какими бы священными они ни были, то ли Улфин ошибся в описании этого аспекта культуры каэритов.

— Руки ишличен никогда не открыты, — сказал мне зеленоглазый на ломаном альбермайнском, крепко ухватил меня за волосы и поднял мою голову, выставив горло. — Зачем открывать мои?

Другое слово слетело с моих губ, как только лезвие коснулось кожи, и вот оно-то принесло желаемый эффект:

— Доэнлишь!

Он помедлил, и я почувствовал, как ужалило остриё клинка, и небольшая струйка крови жарко капнула на кожу. Но куда важнее была дрожь, которую я ощутил в руке, державшей мои волосы.

— Доэнлишь, — повторил я, стараясь говорить тихо, чтобы от движений горла лезвие не вонзилось глубже. — Я… её друг. Она… благословила меня. — Не совсем правдивое, но и не совсем ложное описание моей связи с Ведьмой в Мешке, но этот неприветливый тип не мог о таком знать. Он знал только то, что я произнёс имя, обладавшее очевидной властью.

Каэрит ещё пару ударов сердца держал меня, то ли от нерешительности, то ли от жестокости, а потом отпустил, сердито фыркнув.

— Ишличен друг Доэнлишь, — с презрительной подозрительностью прорычал он, хотя я почувствовал, что он просто вслух проговорил свои мысли. Он смотрел на меня, пока я слабо вытирал кровь с шеи, а потом присел, грубо схватил меня за руки и потянул. Хотя этот мужчина явно обладал немалой силой, но ему потребовалось несколько попыток, чтобы вытащить меня из сугроба. Высвободив, он отпустил меня и нетерпеливо махнул ножом:

— Вставай!

Я попытался подчиниться, но понял, что ноги по-прежнему не слушаются. Мне удалось подняться лишь на четвереньки, отчего по всем моим напряжённым мышцам прошли мучительные импульсы, и тогда я рухнул бесполезной грудой. Каэрит осыпал меня потоком слов, которые я счёл отборной бранью на его языке, а потом с явной неохотой зашагал вокруг. Не требовалось особой проницательности для понимания, что он раздумывает, не оставить ли меня здесь.

— Доэнлишь, — сказал я, извернувшись на земле, чтобы посмотреть на него, — она проклянёт вас, если не поможете мне.

В ответ на это утверждение на его лбу появилась морщина, а губы изогнулись — выражение такое, словно я сказал нечто абсурдное и в той же мере тревожное. Ещё немного молча подумав, он вздохнул, наклонился, взял меня за голени и потащил по снегу. Он не особенно заботился о препятствиях на дальнейшем пути, и я несколько раз болезненно сталкивался со стволами деревьев, упавшими ветками и скрытыми под снегом камнями. К счастью, возродившаяся вспышка истощения вскоре избавила меня от неудобств, и я уплыл обратно в беспамятство под голос каэрита, выкрикнувшего нечто на своём языке.

Разумеется, тогда я понятия не имел о значении этих слов, но мой разум умудрился сохранить их спустя все эти годы, и потому я могу привести их перевод: «Откройте хлев! У меня тут ещё навоз в кучу!»

Корова была незнакомой мне породы, оглядывалась через плечо и смотрела печальными, почти безучастными глазами из-под плотной гривы бурых волос, густых, как лисий мех. Она тихонько вопросительно промычала, а потом, не получив ответа, сунула язык себе в ноздрю, фыркнула и вернулась к более важному занятию — жеванию сена. Рядом стояли привязанные три её сестры, которые опускали и поднимали над корытом косматые, рогатые головы, а в промежутках постоянно атаковали меня шквалом зловонного пердежа. Именно ароматы их выделений и разбудили меня, но вонь очень быстро померкла перед волной мучений, прокатившейся по моим ногам. От этих спазмов я забился на полу сарая, и прошлое онемение сменилось полыханием жизни, возвращавшейся в парализованные мышцы и жилы. Несмотря на боль, меня немного утешило то, как дёргались по своей воле ноги, поскольку это означало, что кости я не переломал. В конце концов мои больные конечности стали просто болезненно подёргиваться, и я в полной мере смог рассмотреть своё окружение.

Истощение было тогда настолько сильным, что остались лишь смутные воспоминания о том, как меня сюда сбросил каэрит. Я помнил, что тогда был день, как и сейчас, но урчащая пустота в животе и выжженное горло ясно давали понять, что это не тот же самый день. К моему удивлению, дверь сарая была закрыта на задвижку, но не заперта, ни цепью, ни верёвкой. Быть может, мой невольный спаситель лелеял надежду, что я уберусь вместе со своими сложностями, и не буду его больше беспокоить. Однако, хотя чувствительность и вернулась моим ногам, но я знал, что какое-то время ходить не смогу. Даже если бы мне хватило сил подняться с прохладного глиняного пола, устланного соломой, выжить в диких местах за пределами этого сарая без еды и помощи шансов практически не оставалось.

В конечном счёте неприятные ощущения в ногах стихли до пульсирующей ломоты, и я предпринял попытку заставить их повиноваться мне. Поначалу они только барахтались, а ступни исполняли странные круговые движения, которые выглядели бы комично, если бы не боль, которую они причиняли. Результатом более часа упорных попыток стала способность подтянуть их к груди без последующих подёргиваний. Невелико достижение, но, по крайней мере, смягчило растущее подозрение, что я навсегда стал калекой.

Когда, судя по углу падающего солнечного света, приближался полдень, дверь наконец-то открылась. Первым вошёл зеленоглазый мужчина, за ним человек постарше, слегка уступавший первому размерами. Третьей зашла крошечная старая согбенная женщина, двигавшаяся при помощи скрюченной палки. Несмотря на то, что физически она в этом сарае меньше всех производила впечатление, но, судя по очевидному уважению двух её спутников, у меня не осталось сомнений, кто из них обладает большей властью. Она с трудом направилась ко мне, покачивая длинными белыми волосами. Её палка ритмично стукала по полу, и этот стук казался мне неестественно громким. Остановившись передо мной, она наклонилась, и среди свисавших белых косичек показалось лицо, покрытое морщинами и старческими пятнами. Глаза у неё были зелёными, как и у моего спасителя, хотя, к моему удивлению, ещё светлее, чем у него — словно два сверкающих изумруда в кожаной маске.

Я смотрел на неё в ответ, чувствуя, что отводить сейчас взгляд было бы ошибкой. В голове всплыла и тут же угасла мысль снова упомянуть Доэнлишь. Во взгляде этой женщины светилась редкая, но очевидная проницательность, из-за которой я остерёгся говорить, пока не возникнет необходимость. Она прищурилась и протянула руку, дрожавшую скорее от возраста, чем от трепета. Её пальцы на секунду замерли над порезом на моём лбу, а потом она отдёрнула их обратно.

Я увидел, как на её лице разом мелькнули гнев и интерес, а потом она взяла себя в руки и заговорила на чистом альбермайнском почти без акцента:

— Так значит, ты не врал. — В её словах послышалась задумчивая нотка, и я знал, что они лишь наполовину были адресованы мне. Её потрескавшиеся губы сгладились в решительной гримасе, и она развернулась к своим спутникам, проворчав короткую фразу на каэритском, после которой они оба быстро вышли из сарая.

— Она тебя послала? — спросила старуха, и застонала, опускаясь передо мной на корточки. Разумеется, у меня не было сомнений в цели её вопроса, но я беспокоился о последствиях, если расскажу всё, что знаю о Ведьме в Мешке. Явно Доэнлишь считалась весьма важной среди этих людей, иначе бы одно лишь упоминание её имени не спасло бы меня. Но важность не обязательно означает уважение или хорошее отношение. Мне показалось, что Ведьма в Мешке здесь такой же изгой, каким я и сам был когда-то.

— Вы её знаете? — спросил я. Ответ вопросом на вопрос — старый трюк, но эта старая душа оказалась слишком умной, чтобы на него купиться.

— Никаких игр! — отрезала она, поднимая палку, и больно ударила мне по макушке. — И не ври мне, мальчик. Я этого не терплю, и у моего внука очень острый топор.

Я потёр голову и осуждающе нахмурился, что не вызвало никаких явных признаков сочувствия или сострадания. Вместо этого она нахмурилась ещё настойчивее и снова подняла палку.

— Нет, она меня не посылала, — сказал я, поднимая руки. — Но я ей друг, а она — мне, как, думаю, вы и сами знаете.

— Друг. — Её губы презрительно скривились. — Глупое слово, одно из многих у твоего глупого народа. Она тебе не друг, мальчик. — Она снова присела на корточки, схватив палку двумя руками, и с явным опасением изучала меня. Я не нарушал молчание, и моё внимание привлекли безделушки, висевшие на шнурованном браслете на её запястье. По большей части бессмысленные кусочки абстрактного металла, но среди них был вороний череп, очень похожий на тот, что украшал браслет Райта много лет назад.

— Видел уже такой? — спросила старуха, заметив мой интерес.

— У моего… знакомого был похожий, — ответил я, не видя смысла врать. — Он тоже был каэритом. Колдуном, или, по крайней мере, так он утверждал.

Эти слова вызвали неожиданный смех, хотя и с оттенком презрения.

— Колдун, — повторила она, качая головой. — И что с ним стало, с этим каэритским знакомым?

— Его убили. Другой каэрит, честно говоря. — Я уставился старухе в глаза, желая увидеть её реакцию. — Человек, проклятый способностью слышать голоса мёртвых. Возможно, вы о нём слышали.

Я надеялся увидеть признаки страха, но вместо этого на лице пожилой каэритки появилось мрачное, понимающее выражение.

— Я слышала о нём. Полагаю, он тоже мёртв?

— Да.

— Ты его убил?

— Хотелось бы. Но это сделала другая знакомая, возвращая мне должок.

Она фыркнула и пробормотала что-то на своём языке — очередная фраза, которую моя память сочла нужным сохранить и получить перевод:

— Вот ведь, долго же тебе пришлось умирать. Но, по крайней мере, подходящий конец — умереть от рук тех, кому ты хотел подражать.

— Всегда было интересно, — решился я, поскольку женщина уже тревожно долго молчала, — что привело к этому проклятию? И как так вышло, что он бродил по землям моего народа в качестве цепаря?

— Цепаря? — спросила она, прищурившись. Я видел, что она поняла значение слова, хотя её голос был окрашен сомнением. — Вот так он провёл свои годы?

— Так. И был в этом ужасно хорош. Из-за… проклятья он отлично подходил на эту роль. Непросто сбежать с цепи, когда тени тех, кого ты обидел, нашёптывают твоему цепарю на ухо.

В её слишком ярких глазах блеснуло смутное, но различимое презрение, которое напомнило мне Сильду в те моменты, когда мой язык спешил впереди моих знаний.

— Ты ребёнок, — пробормотала она, и её голос снова звучал скорее задумчиво, чем пренебрежительно. — Ты заблудился в мире загадок, которые едва понимаешь. Надо бы тебя пожалеть, но я не стану этого делать.

Она хмыкнула и поднялась при помощи палки. Её голова находилась едва ли на дюйм выше моей, но мои чуткие инстинкты чуяли от неё ощутимую угрозу. Если бы она пожелала, то я бы здесь умер. В этом у меня не осталось никаких сомнений.

— Доэнлишь оставила на тебе свою метку, — сказала она, — а я — всего лишь мешок старых усталых костей, и её игры мало меня заботят. Но всё же, её метку нельзя воспринимать не всерьёз. Тебя накормят, а твои раны обработают. Со временем придёт Эйтлишь, и тогда мы будем знать, что с тобой делать.

— Эйтлишь? — спросил я, но моему следователю, видимо, надоел этот разговор. — Что это значит? — крикнул я ей вслед, когда она со стуком побрела к двери.

— Это значит, что моему внуку может и не придётся пачкать свой топор, — сказала она. Её последние слова прозвучали тихо, поскольку она уже вышла из сарая, но я всё равно их расслышал: — Или можешь просто свалить и сдохнуть в снегу, избавив нас от этих проблем.

Как и сказала старуха, еду мне сразу же принесли вместе с вонючим, но эффективным снадобьем для различных ран. А ещё дали какой-то горький напиток, который неплохо облегчал боль. Примерно день спустя хлеб насущный и лечение принесли мне возможность вставать, хоть и с большим напряжением и множеством стонов. По прошествии ещё пары дней я умудрился доковылять до двери своей неохраняемой тюрьмы. Распахнув дверь, я увидел в дюжине шагов покрытый инеем лес, но, глянув осторожно по сторонам, заметил очертания зданий. Из-за снега их сложно было различить, но у меня сложилось впечатление незнакомой архитектуры из-за широких скошенных крыш и низких стен. Среди зданий ходило несколько человек, которые по большей части лишь бросали на меня краткие пытливые взгляды. Отсутствие охраны у двери сарая говорило о том, что старуха своё желание, чтобы я просто ушёл, выражала совершенно искренне.

Дни шли за днями, нарастала скука, а мои хозяева относились ко мне всё более равнодушно. Регулярно я встречался только с одним каэритом — с хорошо сложенным парнем, который меня спас. Видимо, его роль спасителя так же означала, что ему ещё выпадала сомнительная честь кормить меня, и эту задачу он выполнял каждые три дня, ограничиваясь парой слов, несмотря на все мои попытки завязать беседу.

— Она ведь твоя бабушка? — спросил я однажды, когда он появился в дверях с мешком лука и хлеба. — Старая женщина с палкой, — добавил я, когда он в ответ лишь подозрительно нахмурился. — Вижу по твоему лицу. Тот же нос, тот же подбородок. Наверное, у неё есть имя? Как и у тебя, если уж на то пошло. Меня, кстати, зовут Элвин.

— Ешь, — приказал мой посетитель, бросая мешок мне под ноги. — И сри… — он запнулся, подыскивая верное слово, махая рукой в сторону леса, — … подальше отсюда. Ты воняешь хуже коров.

— Сэр, это невозможно. — Я улыбнулся. Он не ответил на улыбку, лишь развернулся и утопал прочь, не соизволив произнести больше ни слова.

Как часто бывает, когда тело выздоравливает, на следующий день моё состояние резко улучшилось. Дыхание перестало быть затруднённым, а разнообразные болячки утихли или даже исчезли. Улучшившееся настроение несколько омрачило осознание, что пульсирующая боль в голове вернулась, или я стал больше её замечать в отсутствие соперничавших с ней отвлекающих факторов. Дополнительно тревожило то, что у меня больше не было эликсира, способного избавить от пульсации, которая, как я знал, скоро станет гораздо сильнее, чем просто раздражающей.

Но всё же, мне нужно было отвлечься, и, отбросив страхи, я отправился в первую вылазку за пределы сарая. Похоже, каэриты не чувствовали нужды расчищать лес под свои жилища. Все эти одноэтажные дома под широкими крышами с небольшим уклоном были построены среди деревьев или в некоторых случаях вокруг них. Самые большие ставили в форме круглых зданий вокруг толстых стволов древних дубов или тисов. Я насчитал три десятка отдельных домов, прежде чем новый приступ пульсации не принудил меня уменьшить сложность задач. Боль была такой сильной, что мне пришлось остановиться, зрение затуманилось и сердце колотилось, пока я отдыхал, прислонившись к сосне на краю леса.

Когда пульсация наконец стихла — после глубоких вдохов и мучительных стонов, — моё зрение прояснилось, и я смог рассмотреть то, что было за западным краем деревни. Из широкой полосы изломанной, усеянной валунами земли, поднимался почти вертикальный утёс, образовывавший сторону пика, который мог бы посоперничать высотой с Сермонтом. Скользя взглядом по укрытым снегом валунам, я различил в их расположении определённую регулярность, казавшуюся слишком аккуратной для работы природы. Я вышел из леса, чтобы подобраться ближе, и разглядел прямые края и острые углы на упавшем камне, что могло быть только делом рук человека. Передо мной были руины, а не валуны.

Дальнейшее исследование выявило дорожки между плотными кучами обломков. Я понял, что когда-то это был городок, может даже крупный город, судя по тому, как лежал снег вокруг подножия горы. А ещё, пройдя по одной дорожке, я узнал, что она соединяется с несколькими другими в месте, из которого в сторону горы идёт уже более широкий путь. Когда я пошёл по этой дороге, мои новообретённые силы начали иссякать, и мне пришлось несколько раз останавливаться, когда ноги слабели, а боль в голове опять принималась раздражающе пульсировать. Не желая сдаваться перед недугами, я двинулся вперёд, чтобы узнать, куда ведёт эта артерия, поскольку удивительно, когда дорога проложена к отвесному утёсу.

Довольно скоро мои усилия были вознаграждены видом входа в подножии утёса. С расстояния в несколько сотен шагов он выглядел просто узким входом в пещеру с неровными краями, но, конечно, становился всё больше, когда я подошёл ближе. Ещё более интригующим оказался тот факт, что дорога, по которой я шёл, не заканчивалась перед пещерой, а направлялась прямо в тёмные пределы самой горы.

Мои полученные в битвах инстинкты за последнее время притупились, но не настолько, чтобы пропустить треск натянутого лука за миг до выстрела. Дёрнувшись в сторону, я почувствовал движение воздуха и услышал свист пролетевшей в футе от головы стрелы. Она с пронзительным звоном стали по камню отскочила от куска каменной кладки, лежавшего неподалёку, а я попытался укрыться за самым большим валуном из всех, какие только смог отыскать. Впрочем, к этому времени мои силы почти иссякли, и я смог только доковылять до постамента и уползти за него со вздохом облегчения.

— Кулир зейтен оэтир огаэль!

Голос звучал резко и властно, а слова были, как обычно, незнакомыми, хотя их значение угадывалось ясно. Быстро проморгавшись, чтобы в затуманенных усталостью глазах прояснилось, я увидел юную женщину, направлявшуюся ко мне от руин на другой стороне главной дороги. Она носила штаны из оленьей кожи и куртку, а её плечи укрывала короткая накидка из бобровой шкуры. В руках она сжимала наполовину натянутый лук. На поясе у неё висели тушки двух недавно пойманных кроликов, с красными пятнами на белом мехе. Её лицо было темнокожим с красными отметинами вокруг глаз, и, если выражение лица старухиного внука мне показалось вечно недружелюбным, то у этой оно выражало открытую враждебность.

— Ихса утир лихл! — рявкнула она, указывая на меня стрелой, а потом махнула в ту сторону, откуда я пришёл. — Кулир зейтен, Ишличен!

— Ишличен, — спокойно повторил я. — Я постоянно это слышу. Что это значит?

Юная женщина, по всей видимости, истощила свою готовность к переговорам, целенаправленно подняла лук, который хрустнул, когда она его натянула сильнее. Я отметил, как она встала между мной и неровным входом в подножии утёса.

— Там что-то, чего я не должен видеть? — предположил я, отчего она лишь сильнее разъярилась.

— Зейт! — проскрежетала она, и тетива уже касалась её губ, а лицо сурово сосредоточилось как у человека, который собирается убить. Я много раз видел такие лица и потому знал, что она не блефует.

— Просто, — вздохнул я, подняв руку и пытаясь встать, — дай мне минутку.

Охотница, по всей видимости, терпением не отличалась — она оскалила зубы и подошла ближе. На самом деле даже слишком близко, а всегда опасно приближаться к раненой жертве, пока не убедишься, что она мертва. Собрав все оставшиеся силы, я извернулся и пнул охотницу по ногам, отчего та неловко упала. Её тетива трумкнула, выпустив стрелу в небо. Охотница двигалась быстро — выхватила нож с пояса и повернулась ко мне. Но несмотря на быстроту, ясно было, что она не боец. Боец бы выкарабкался прежде, чем я набросился на неё. Схватив её за запястье, прежде чем она успела ударить, я так его вывернул, что это пережало нервы, лишив её пальцы силы. Подхватив выпавший нож, я приставил кончик к её подбородку, после чего она благоразумно замерла.

— Убить человека, — сказал я, — не то же самое, что убить кролика.

Её ноздри раздувались, глаза мерцали, а я держал нож на месте. Охваченный напряжённостью момента, я понял, что все мои боли исчезли. Однако весь освобождающий поток облегчения затуманило понимание, что я — довольно крупный мужчина — лежу на куда более маленькой женщине, прижимая нож к её горлу. «Эрчел бы мной гордился», подумал я, скривившись от стыда, а потом поднялся. Взмахнув ножом, я перерезал шнурок, на котором один из кроликов висел у неё на поясе.

— Я устал от луковиц, — сказал я ей, и поморщился, поднимаясь на ноги с кроликом в руке. — Прошу прощения за любое нанесённое оскорбление, — добавил я, бросив нож на землю и, развернувшись, направился назад, откуда пришёл.

Я ожидал какого-либо наказания, но ночь и большая часть следующего дня прошла без инцидентов. Без котелка я освежевал и насадил на вертел мою украденную добычу при помощи сломанного кончика старого серпа, который нашёл под какой-то копной соломы в тёмном уголке сарая. К полудню зверёк был полностью зажарен и готов к отправке в мой нетерпеливый голодный рот. И потому я с большим недовольством услышал внезапный шум со стороны деревни, вслед за которым донёсся топот бегущих ног. Внук старухи появился как раз, когда моё самодельное лезвие должно было отрезать первый кусочек от тушки. На его раскрасневшемся лице застыло выражение крайней необходимости, а в руках он держал толстую палку, о назначении которой я быстро догадался.

— Ты не мог прийти побить меня вчера? — спросил я. Он сердито и озадаченно посмотрел на меня, а потом указал палкой на деревню.

— Ты идти! — приказал он. — Сейчас!

«Надеюсь, у них тут нет позорного столба», подумал я, отрезая большой кусок мяса, и сунул его в рот, прежде чем соизволил подчиниться. Казалось странным, что охотница ждала целый день, прежде чем рассказала о моём нарушении, но, как в некотором роде эксперт по обидам, я отлично знал, что мстительные души, прежде чем начать действовать, часто дают обиде немного погнить.

В деревне я увидел множество людей — раньше и не предполагал, что там столько живёт, — больше сотни собралось на центральной поляне возле самого большого здания. Я прежде ни разу не видел так много каэритов в одном месте, и меня поразила их непохожесть. У одних кожа была белая, как мрамор, у других — бронзовая или тёмная, как у людей, живущих за южными морями. Цвет волос отличался таким же разнообразием: глубокий блестящий рыжий, угольно-чёрный и серебристо-седой. Другие их качества тоже варьировались сильнее, чем обычно — шестифутовые стояли рядом с коренастыми меньше пяти футов ростом, или же с изящными и гибкими людьми. Единственной очевидной характеристикой, которую они разделяли, были их отметины. Они имелись у всех — красные пятна, обесцвечивавшие лица и открытую кожу на кистях и предплечьях. Узоры менялись от лица к лицу, и плотность тоже, но у всех каэритов, что я видел, тогда или позднее, обязательно имелись какие-либо отметины.

Приближаясь к толпе, я почувствовал сильное напряжение, хотя никто не говорил на повышенных тонах. Казалось, воздух гудел от гнева и страха. Толпа собралась плотным кругом, и все смотрели на что-то в центре. Мой сопровождающий рявкнул что-то на каэритском, отчего толпа перед нами расступилась, открыв объект их внимания.

Там стояла старуха, как и прежде скрюченная, с мрачной решимостью на лице, и смотрела яркими глазами на пару связанных коленопреклонённых людей. Увидев их лица, по-прежнему узнаваемые, несмотря на отросшие бороды, синяки и измождённость от холода и голода, я не смог сдержать смешка, слетевшего с моих губ.

— Милорды, — сказал я, проходя через толпу, и отвесил поклон. — Приветствую вас.

Лорд Рулгарт явно едва стоял на ногах и в ответ лишь зарычал и слабо дёрнулся, отчего верёвка, связывавшая его руки и грудь, почти не натянулась. Впрочем, его глаза выглядели абсолютно живыми и сияли яркой ненавистью. Рядом с ним Мерик Альбрисенд пребывал в менее бедственном положении и продемонстрировал неожиданное прежде благоразумие, не дав никакого ответа.

— Моя внучатая племянница нашла этих двоих в пещере, где они прятались, в нескольких милях к северу, — сказала старуха, указав на вышедшую вперёд третью фигуру. Вчерашняя юная охотница напряжённо зыркнула на меня, и этот взгляд был скорее осторожным, чем сердитым. Если она и сказала своей тёте о том, что между нами случилось, та этого никак не выказала.

— Вижу, они тебе знакомы, — продолжала она. — Они враги?

Тогда я заметил, что позади захваченных лордов стоят пятеро каэритов и все с топорами. Две женщины и трое мужчин, все крепкие на вид, и оружие держали твёрдо, что говорило о долгой практике. Одежду они носили примерно такую же, как и юная охотница, но усиленную защитой из варёной кожи на запястьях и плечах. По цвету их лица были такими же разными, как и у остальных, но на них виднелось намного больше шрамов. Охотница, может, и не умела сражаться, а вот эти точно умели. И хотя я не чувствовал в них никакой видимой кровожадности, но не было и никаких колебаний в их крепких руках, при этом все они выжидающе смотрели на старуху.

«Я ничего вам не должен, милорд», подумал я, глядя прямо в ненавидящие глаза лорда Рулгарта. Я знал, что если бы замок Уолверн пал перед этим человеком, то не было бы никакой пощады ни мне, ни тем, кем я командовал. Удивительно, несмотря на то, что в жизни я часто излишне потворствовал мстительной злобе, но всё же не чувствовал её ни к этому человеку, ни к его племяннику. Конечно, Серые Волки проливали кровь невинных — простых погонщиков и возчиков убивали за провоз припасов армии Короны. Но можно ли смерть на войне на самом деле считать убийством?

— Они враги? — повторила старуха, нетерпеливо щёлкнув пальцами.

«Почему она считает, что обязана спрашивать?», недоумевал я, переводя взгляд с невезучих лордов на пожилую каэритку. «Почему бы просто не убить этих двух нарушителей и не покончить с этим?». Тогда ко мне пришло определённое понимание, которое должно было снизойти ещё в первую нашу встречу, вот только помешало моё плохое состояние.

— Сдаётся мне, — сказал я, поворачиваясь к ней лицом, — что я ещё так и не узнал вашего имени. И никого в этой деревне. Хотелось бы узнать его сейчас.

Она прищурилась, и её глаза, казалось, уже и так неестественно светившиеся, засияли ещё ярче.

— Тебя сюда не языком чесать позвали, Ишличен.

— Вот, — сказал я, тыкая в неё пальцем, — имя. Ваше прозвище для меня. Могу себе представить, что так вы называете весь мой народ. А ещё могу поспорить, оно далеко не одобрительное.

— Этот спор ты бы выиграл, — проскрежетала старуха. — Оно значит нечто малополезное или вовсе бесполезное. Никчёмная вещь, которую никак не выбросишь.

— И всё же не выбросили. — Я направился к ней, и от этого пятеро воинов с топорами напряглись, пока старуха не подняла руку, чтобы их успокоить. — Вы меня оставили, — тихо продолжал я, остановившись в шаге от неё и глядя в её обиженные прищуренные глаза. — И, кажется, я знаю, почему. — Наклонившись так, чтобы только она могла меня слышать, я зашептал: — Вы притворялись, что равнодушны к Доэнлишь. А на самом деле вы в ужасе от неё. И потому вы так же в ужасе и от меня. — Я замолчал, посмотрев на алундийцев. — А иначе зачем вам моё разрешение убить этих двоих? — Снова взглянув на неё, я увидел, что взгляд её твёрд, но губы поджаты, а один уголок рта подёргивается.

— Эти люди жизненно важны для планов Доэнлишь, — сказал я ей. — Для планов, до которых вам, по вашему утверждению, нет дела. Вы сохраните им жизнь, и вы скажете мне своё имя. Если я неправ, прикажите воинам зарубить нас всех здесь и сейчас.

Я точно знал, что она тщательно обдумывает мои слова, хотя, помимо прищуренных глаз и редкого подёргивания рта, она ничем этого не выказывала. Одно короткое слово, и наше надоедливое вторжение будет окончено. Но такой старый человек наверняка знает неудобную правду о том, что у всех действий бывают последствия, и некоторые намного серьёзнее прочих.

— Улла, — сухим и безжизненным, как пустыня, голосом проговорила она. — Меня зовут Улла.

— Элвин Писарь. — Я поклонился. — К вашим услугам. — Я выпрямился и указал на пленников. — Позвольте вам представить лордов Мерика Альбрисенда и Рулгарта Колсара, до недавнего времени из герцогства Алундия. Эти замечательные благородные люди оказались сейчас без дома и, я уверен, будут очень благодарны вам за ваше гостеприимство.

Улыбка соскользнула с моих губ, и я тоже сердито уставился на неё, добавив твёрдости в голос:

— Нам потребуется дом. Заебали коровы.

Как я понял, дом, который нам предоставили, раньше был жилищем недавно умершего старика. Он уютно расположился во всём своём косом, покрытом мхом великолепии у старого, шишковатого ствола тиса, который вширь, казалось, был больше, чем в высоту. Дерево и дом предсказуемо располагались на удалении от остальной деревни, зато удачно близко от быстроводного ручья. Отодвинув полусгнившую дверь без петель, я оказался посреди затхлого аромата, множества паутин и незначительного количества мелких бывших обитателей, судя по их дружному паническому бегству.

— Всё равно это лучше, чем коровник, — сказал я лорду Мерику, когда мы затащили его почти бессознательного дядю внутрь. Заметив останки кровати в центре тёмного помещения, мы переместили обмякшее тело аристократа на матрас из сложенных мешков и шкур, подняв при этом клубы пыли. Рулгарт пробовал слабо протестовать, бубня слова без особого смысла, кроме одного, вызвавшего на ум изобилие нежеланных образов:

— Селина…

— Жар. — Я добавил в голос грубых ноток, прижимая руку ко лбу Рулгарта. — И давно он так?

Лорд Мерик ответил не сразу, а таращился на меня пустыми глазами, такими измождёнными, что выказывали только лёгкую озадаченность.

— Почему вы спасли нас? — спросил он, и его голос был таким же пустым, как и выражение его лица.

— Я подумал, что от вас будет польза. — Это была наглая ложь, поскольку я от этих двоих не ожидал ничего, кроме горя. Но этот юный полуголодный аристократ счёл бы правду попыткой обмануть его. — Как давно? — подсказал я ему.

— Уже прошло несколько дней, — сказал он, удивлённо моргая, и печально посмотрел на дядю. — После падения с горы надо было спешить, но он слишком быстро заболел. Я нашёл в лесу запас орехов, на которых и жил какое-то время, но его не смог заставить съесть больше нескольких горстей. Искал ещё еды, но ничего не нашёл. Наверное, мои следы и навели ту каэритскую сучку на нашу пещеру.

— Тогда, наверное, та каэритская сучка спасла вас обоих.

Я бросил взгляд на дверь, где задержался внук Уллы. Во время нашего короткого путешествия к этому дому я вытащил из него его имя: Кулин. Он без споров выдал его, несмотря на растущую подозрительность и усиливающийся страх, которые я читал на его лице. По всей видимости, унижение бабушки произвело на него глубокое впечатление.

— Нам нужен лекарь, — сказал я ему, и по-командирски сердито зыркнул, когда он не ответил тотчас. — Ты знаешь это слово?

Кулин нахмурился, а потом кивнул и исчез из дверей, никак не ответив на приказ, который я выкрикнул ему вслед:

— И побыстрее!

— Почему они вам подчиняются? — спросил Мерик, и на его лице частично отразилась подозрительность каэрита.

— Благословление Помазанной Леди проникает в сердца даже самых отъявленных еретиков. — Я протянул руку к ногам Рулгарта. — Помогите мне снять его сапоги.

Кулин довольно быстро вернулся с каэритским лекарем. Он относился к числу тех коренастых людей, что встречались в этой деревне, с весьма мускулистыми руками, открывшимися, когда, после краткого осмотра Рулгарта в бреду, он снял свой плащ и закатал рукава шерстяной рубахи. Проведя рукой по лбу лорда, он понюхал пот на ладони и проворчал несколько слов.

— Воды, — перевёл Кулин. — Много воды и тепла.

Поскольку Мерик из-за слабости работать не мог, я раскопал в кучах вещей в доме большой бронзовый котелок и наполнил его водой из ручья. Кулин послушно развёл костёр у двери и достал железный треножник, на который подвесили котелок. Я подозревал, что это со стороны лекаря отвлекающий манёвр, поскольку знал, что они предпочитают работать без помех от заботливых друзей или родственников, хоть я не был ни тем, ни другим. Мерика выдворили из дома, потому что он встревожился тем, что лекарь обильно изрисовал обнажённое тело его дяди какой-то вонючей пастой.

— Вряд ли стоит предполагать, — сказал я Мерику, когда мы сидели снаружи в пару из неиспользованной воды, поднимавшейся над угасающим костром, — что вы на своём пути встречали Отруба? Мне бы очень хотелось снова с ним повидаться.

— Я уверен, вы с ним встретитесь довольно скоро, — ответил юный аристократ. Видимо, тепло и тарелка каши восстановили его дух настолько, что он добавил едкости в свои слова: — Мы нашли его врезавшимся в дерево, с торчавшим из шеи куском льда. Он будет ждать вас перед Порталами вместе со всеми остальными грешниками, лишёнными награды Вечного Царства.

В ответ я печально нахмурился и оценивающе глянул на Мерика.

— Вижу, ваша рука зажила. Хотя, наверное, всё ещё сильно побаливает на холоде?

— Да. — Он твёрдо посмотрел на меня. — Ещё один счёт к вам, который придётся закрыть, Писарь. И я все их закрою в своё время, не сомневайтесь.

Я поднял брови, насмешливо изображая трепет, и посмотрел на озадаченного Кулина.

— Он злится, потому что я сломал ему руку, — объяснил я.

— Вы много чего ещё сделали. — Голос Мерика стих до опасного шёпота. — Моя тётя и кузены мертвы из-за вас и вашей безумной малицитской суки.

От всплывших с неприятной ясностью воспоминаний о том, что я увидел той ночью в За́мке Герцога, всю мою весёлость как рукой сняло. А ещё его упоминание Эвадины, хоть и в оскорбительных терминах, всколыхнуло тревоги, которые медленно кипели с тех самых пор, как я очнулся в коровнике. И хотя я не сомневался, что она не попала под лавину, которая унесла меня, но больше всего меня беспокоил тот путь, на который её могла поставить видимость моей кончины. Она могла решить, что ей нужно отыскать моё тело, и это не кончилось бы ничем хорошим для неё и для любых каэритов, каких бы она ни встретила. Но ещё больше меня тревожило зловещее чувство, что утрата главного доверенного лица пробудит в ней гнев, который она до сих пор сдерживала. Удивительно, но её гнева я боялся больше, чем перспективы, что она подвергнет себя опасности.

— Вашей тёте были предложены справедливые условия капитуляции, — резко сказал я Мерику. Неприятные раздумья, которые он разжёг, ожесточили мой тон. — А она решила умереть от своей же руки, убив при этом и своих детей. По-моему, такой поступок делает её безумной сукой, так что избавьте меня от вашего негодования.

Его лицо покраснело, губы раздвинулись, чтобы исторгнуть новые вспыльчивые слова, от которых мы легко могли бы перейти к обмену ударами, если бы его не перебил лекарь.

Он появился из дома и, буркнув пару фраз Кулину, пошёл мыть руки в воде, которую мы подогрели.

— Говорит, жар… — каэрит покопался в памяти в поисках нужного слова, способного передать грубое произношение лекаря, — … глубокий. Говорит, болезнь от слишком большого холода и плохой еды. Он давать что-то, чтобы заснуть. — Лекарь подошёл к кожаной сумке, которую оставил у двери, и достал маленькую керамическую бутылочку. — Один глоток по утрам, если жар спадёт, — сказал Кулин, когда лекарь передал мне бутылочку.

— А если не спадёт?

Кулин передал мой вопрос, и лекарь приветливо пожал плечами, сказав одно слово, которое к этому времени я уже мог понять и без перевода:

— Зейтет. — Мёртв.

Мой второй урок стал более длинным и лишь немного менее болезненным повторением первого. На этот раз Рулгарт наносил побои одним из двух деревянных мечей, которые я выстругивал практически всё утро. Почти час он стоял в центре круглого участка ровной земли перед нашим ветхим домом и командовал мне атаковать его. На этот раз я использовал сочетание приёмов Уилхема, дополнив их своими собственными и вкладывал в удары и выпады столько же силы, как и в настоящем бою. Несмотря на это я добился не большего успеха, чем днём ранее, получив при этом очередную порцию синяков. Впрочем, меня немного порадовало, что на этот раз Рулгарту пришлось двигаться чуть больше.

— На сегодня хватит, — сказал он, уворачиваясь от удара снизу-вверх, и рубанул деревянным клинком по моим перенапряжённым рукам.

— Вынужден заметить, милорд, — проворчал я, стиснув зубы от свежих ссадин, и наклонился поднять упавший в очередной раз меч, — что я ещё не слышал из ваших уст ни слова наставлений.

Казалось, он решил меня проигнорировать, но потом помедлил в дверях.

— Писарь, как мне сказал однажды мой наставник, — сказал он, оглядываясь на меня через плечо, — бой зависит от тела, и никакие слова не научат тело так, как действие. Бою научишься в бою. — Он невесело улыбнулся и скрылся в доме. — А теперь принеси мне обед.

Так установилось наше ежедневное расписание: с утра работы по дому или охота с Лилат, потом дневные побои. Мерик с Лилат придерживались по большей части такого же расписания, хотя и с менее болезненными результатами. По моему совету она приняла предложение Рулгарта обучаться мечу с его племянником, и мне на зависть юный лорд оказался куда менее суровым учителем, чем его дядя. Любопытно, по прошествии дней я стал замечать, как речь Мерика стали приправлять каэритские слова, а альбермайнский охотницы улучшился почти до беглого. Со временем её версия нашего языка стала удивительной смесью текучих аристократических модуляций и рубленых керлских гласных, хотя её впечатляюще широкий словарный запас я приписываю себе.

— Неэлегантно, — сказала она, неодобрительно хмурясь, когда Мерику удалось сбить её с ног пинком по щиколотке.

— Но эффективно, — ответил он, протягивая ей руку. — Уродливого пелита тоже стоит съесть.

Примерно через неделю проявилась мудрость слов Рулгарта, поскольку я заметил нарастающее совершенствование моих навыков. Начал различать закономерности в его движениях, угол его клинка, когда он отбивал мои неуклюжие выпады, и то, как он поворачивал торс, чтобы нанести контрудар. Благодаря этому мне впервые удалось парировать его удар — наши деревянные мечи с грохотом соприкоснулись, и у меня получилось отвести клинок, непременно оставивший бы мне порез на лбу. Я увидел лёгкое изменение выражения лица Рулгарта, когда он шагнул назад, а прищуренные глаза могли говорить об удовлетворении. Если и так, то лучше мне от этого не стало, поскольку, чем быстрее я адаптировался к его трюкам, тем быстрее он преподносил новые. И тем не менее, я знал, что фехтую всё лучше, чему свидетельствовало то, что прошлая неподвижность моего наставника сменялась размеренной поступью — частично это объяснялось тем, что Рулгарту удалось восстановить свои прежние силы, но всё же дело было не только в этом. К третьей неделе я даже почти достал его своим ударом и с удовольствием видел, как он тяжело дышит по окончании тренировки.

Со временем наши выходки стали привлекать публику. Некоторые жители деревни находили причины гулять поблизости и таращили глаза озадаченно или насмешливо, или и так и этак разом. Впрочем, дольше и упорнее всех смотрели таолишь — полдюжины воинов, которые, видимо, постоянно проживали в этой деревне. В отличие от прочих каэритов они явно не веселились, когда смотрели, щуря глаза и проницательно оценивая. Их постоянное присутствие в конце концов начало меня раздражать, не в последнюю очередь оттого, что они видели мои повторяющиеся поражения.

Однажды Рулгарт испортил мне настроение, показав невиданный ранее финт, от которого я свалился на задницу, и, подняв глаза, заметил, как эти люди в кожаных доспехах шёпотом обмениваются комментариями. И наверняка нелестными, хотя явного презрения они не выказывали.

— Если не собираетесь участвовать, то валите отсюда! — крикнул я им, поднимаясь на ноги.

От этих слов они стали бросать озадаченные взгляды в сторону Лилат, пока та, немного посмаковав их, не соизволила перевести. Раньше я замечал, как редко она говорила с таолишь, и они с ней тоже, и выражение лица охотницы рядом с ними никогда не было приветливым.

Одна из таолишь, женщина на несколько лет старше остальных, бросила на Лилат короткий бесстрастный взгляд, а потом поднялась с бревна, на котором сидела, и направилась ко мне, поднимая оружие. Я слышал, как Лилат называла его «талик», и переводила как «копьё». На мой взгляд сходство было в лучшем случае смутным — талик состоял из дважды изогнутого дубового древка полутора ярдов длиной и удлинённого серпообразного лезвия на конце.

Подойдя ближе, женщина лишь мельком глянула на меня, а потом остановилась перед Рулгартом.

— Элфтао, — сказала она, подняв оружие к груди.

— Это значит «сражайся», милорд, — сказал я озадаченному Рулгарту. — По всей видимости она считает вас более достойным оппонентом.

Впервые с начала выздоровления на лице рыцаря показалась хоть какая-то радость. Всего лишь лёгкий изгиб в уголках рта, но это был сигнал о возвращении эмоций, которые, как я думал, ушли навсегда.

— На мой взгляд, с этим суждением сложно спорить, — сказал он, шагнув назад, и поднял в приветствии свой деревянный меч. — Тогда начинайте, добрая женщина, но помните о риске…

Таолишь ударила прежде, чем последние слова слетели с его губ — серпообразное лезвие её оружия, развернувшись, мелькнуло по дуге к шее Рулгарта. Он едва успел вовремя пригнуться, встал в стойку и занёс меч назад для удара женщине в грудь. Но она уже начала вторую атаку — прыгнула, высоко подняв оружие, крутанулась и, приземляясь, заставила Рулгарта уклоняться от опускавшегося клинка.

Потом они с сосредоточенными лицами кружились друг вокруг друга. Я видел, как Рулгарт мгновенно понял, что этому оппоненту следует выказывать куда больше уважения, чем мне, и не спешил начинать свою атаку. Она началась в виде обманного выпада мечом ей в лицо, за которым последовала попытка размашистым, но быстрым рубящим ударом сбить её с ног. Таолишь снова крутанулась, подскочив над летящим по дуге клинком Рулгарта, и хлестнула таликом, лезвие которого рассекло воздух в волосе от носа рыцаря. Такое представление от таолишь производило впечатление, но я быстро понял, что предыдущее движение Рулгарта целиком было обманным манёвром, чтобы она попыталась нанести ответный удар и оказалась в пределах досягаемости его основной атаки.

Пригнувшись в стойку, Рулгарт бросился вперёд, пока женщина ещё восстанавливалась от разворота. Вместо удара деревянным мечом он врезал плечом ей по боку, сбив её с ног. Таолишь попыталась подняться, откатилась и привстала, но рыцарь не дал ей ответить. Его меч размытым пятном опустился, зажав её талик под клинком, и он врезал её наотмашь по лицу. Удар был сильный, до крови, и должен был ошеломить женщину, но она ответила практически мгновенно и двигалась стремительно. Казалось, она, извиваясь по-змеиному, дёрнулась всем телом и пнула Рулгарта по затылку. От удара рыцарь зашатался, голова закачалась, и меч повис в его обмякшей руке.

— Дядя, — сказал Мерик, бросаясь вперёд, а таолишь вскочила на ноги, вращая таликом для последнего удара.

— Нет, — строго проговорила Лилат, сурово встав на пути у юного аристократа.

По всей видимости, вмешиваться в это представление считалось категорически против обычаев. Мерик принялся возражать, пытаясь оббежать охотницу, а она в ответ оттолкнула его назад. Всё могло обостриться ещё сильнее, если бы я не подбежал к Мерику и не зашептал ему на ухо:

— Если вмешаетесь, то они нас убьют, — сказал я, бросая взгляды на ближайших таолишь. Они все выпрямились, сжимая топоры и талики натренированными руками, и все смотрели на Мерика с яростно-неодобрительными выражениями на лицах. — Это не просто тренировочный раунд. И к тому же… — я склонил голову, глядя на Рулгарта, — вам бы побольше веры в вашего дядю.

Хотя удар был сильным, я уже неплохо изучил живучесть Рулгарта и знал, что он не настолько ошеломлён, как казалось. Он дождался свиста оружия таолишь и упал на одно колено, чтобы талик пролетел над его головой, а потом перехватил меч и ударил им из-под руки прямо в лицо женщине. Кончик попал ей в челюсть, голова отдёрнулась назад и из уже разбитого носа полилась кровь. Рулгарт развернулся прежде, чем она успела очухаться, и ударил таолишь по голове мечом плашмя. Удар был нанесён мастерски-тщательно — не настолько сильно, чтобы убить, но достаточно, чтобы женщина свалилась без сознания. Глядя, как она падает, я понял, что Рулгарт, несмотря на всю его жестокость, на самом деле не применял ко мне худшие из своих способностей. Интересно, почему.

Я напряжённо глянул на других таолишь, не зная, как они отреагируют на то, что одна из них проиграла с таким треском. К счастью, когда они вышли, чтобы поднять обмякшее тело женщины, я увидел только разочарование, но никакого гнева. На некоторых лицах я заметил даже отблески мрачного удовлетворения, словно они увидели подтверждение давних подозрений. Они унесли её в сторону деревни, бросив несколько слов Лилат.

— Они говорят, что вернутся завтра, — с угрюмым разочарованием в голосе перевела она. — Тоже хотят учиться мечу.

И вот так лорд Рулгарт Колсар, знаменитый рыцарь Альбермайна, в прошлом Защитник Алундии, начал своё путешествие в качестве наставника каэритского народа военному искусству ишличен. Со временем, как известно самым образованным из вас, он станет для каэритов не просто учителем, но это история для более далёких частей этого повествования.

К моему вечному сожалению, мне не удалось вести точный подсчёт дней, которые я провёл среди каэритов. Однако я всё больше обращал внимание, как недели переходят в месяцы, и что снега зимы постепенно отступают перед слякотью и капелью надвигающейся весны. Моего каэритского уже хватало на ведение простой беседы, и даже настолько, что мне удалось донести коренастому лекарю мою потребность в эликсире от пульсирующей головной боли. По неясным мне причинам она уменьшилась с тех пор, как я поселился в ветхом домике и начал уроки с Рулгартом. Я начал приписывать её отсутствие возможности того, что мой пробитый череп сам зажил. Но со сменой времён года я несколько раз просыпался с чувством, будто голову сжали невидимые тиски, и потому стало ясно, что мне далась лишь временная передышка.

— М-м-м, — протянул лекарь, с живым интересом трогая короткими, но ловкими пальцами неровную поверхность моего скальпа. Его вердикт после всех нажатий и касаний оказался коротким и легкопереводимым: — Ты должен был умереть.

— Настолько прописных истин я ещё не слышал, сэр, — сказал я. Получив в ответ только наморщенный лоб, я добавил по-каэритски: — Боль. — Я указал на голову. — Ты её убери. Да?

Его лоб оставался наморщенным, но рисунок морщин изменился, словно озадаченность сменилась тревожной смесью согласия и сожаления.

— На время, — сказал он, и взял с соседней полки одну из многочисленных каменных банок. Сняв крышку, он показал зернистую пасту серого цвета, быстро говоря по-каэритски с множеством незнакомых слов. Видя, что я непонимающе нахмурился, он медленно проговорил:

— Мажь здесь, — и изобразил, как опускает пальцы в банку и намазывает пасту на лбу и на висках. — Утром и вечером.

— Спасибо. — Я помедлил, чувствуя неловкость оттого что не знал, требуется оплата или нет. До сих пор мои уроки с Лилат не затрагивали особенности каэритских торговых отношений, и я понял, что ещё ни разу не видел в этой деревне ни одного обмена монетами. — Я… — начал я, подыскивая верную фразу, и поднял, что такой нет, — … должен вам.

В ответ его лоб снова наморщился, на этот раз скорее весело, чем озадаченно.

— Должен? — переспросил он.

— Вы даёте. — Я поднял банку. — И я тоже даю.

— Я лекарь, — сказал он, и видимо, других объяснений он не считал нужным приносить. Вскоре меня выпроводили из его дома, его напутственные слова остались за пределами моего понимания, но я уловил, что у него дел по горло, и нет времени, которое можно было бы потратить на мою ишличен задницу.

Паста источала сильный навозный запах, отчего я тем вечером задумался, прежде чем наносить её на лоб. Но внезапный приступ пульсирующей боли быстро смёл всю мою нерешительность. Эффективность снадобья проявилась в тот же миг, когда оно коснулось моей кожи, породив прохладное приятное ощущение, которое, по мере того, как я размазывал пасту, переросло в отгоняющее боль онемение. Пульсация быстро утихла, вызвав у меня вздох облегчения, хотя мои соседи не разделили со мной радость.

— Яйца мучеников, ну и вонь! — возмутился Мерик. — По крайней мере, оставляй ставни открытыми.

На следующий день я проснулся после крепчайшего за последние недели сна, но, поднявшись, обнаружил, что пульсация пытается вернуть свою мерзкую хватку. Я с огромным удовольствием подавил её, опять намазав пасту. Такое чудесное средство наверняка стоило бы в Альбермайне целое состояние, и мне показалось странным, что лекарь расстался с ним, не ожидая оплаты.

— Оплаты? — спросила Лилат, когда я задал этот вопрос на утренней охоте. — Что такое оплата?

Мы поднимались по лесистому склону к югу от деревни, Лилат вела меня к гребню, выходившему на долину. Я предположил, что она хотела исследовать свежие места для охоты, поскольку в последние дни мы добыли немало дичи с ближайших к деревне холмов. Подъём был крутой и зачастую скользкий, там, где земля недавно оттаяла, хотя, казалось, охотница на это не обращала внимания. А я, хоть и не впервые ходил по такой неровной земле, но всё же с трудом поспевал за её ловкой уверенной походкой.

— У вашего народа нет монет? — спросил я её, когда мы остановились на отдых.

— Монет?

— Да. — Я покопался в сапоге и вытащил одну из немногих оставшихся у меня монет — один шек, переживший лавину. — Вот, — бросил я ей. — Это монета.

Лилат повертела пальцами медный диск. Отчеканенная голова отца короля Томаса вызвала на её челе проблеск интереса, но явно было, что она понятия не имела, для чего это.

— Что она делает?

— С её помощью покупают вещи.

— Покупают?

Именно тогда я понял истинную пропасть между каэритами и людьми за границами их земель. Бесконечные всепоглощающие циклы труда, торговли и жадности, которые характеризовали большую часть внешнего мира, здесь были неизвестны. Я понял, что потребуется больше, чем короткая беседа в перерыве на охоте, чтобы объяснить всё это человеку, незнакомому с концепцией денег.

— Тайлан, — попробовал я другую тактику. — Лекарь. Он дал мне кое-что, но ничего не потребовал взамен.

— Он лекарь, — просто сказала она, и встала, чтобы продолжить подъём.

— Так он работает и не ждёт ничего взамен за свой труд? — настаивал я, снова с трудом поспевая за её резвым шагом.

— Лекарям нравится лечить. Как охотникам — охотиться. — Она с ухмылкой оглянулась на меня. — А воинам — воевать.

— Не то что бы я воин… — Я осёкся, потому что она резко исчезла в густом подлеске. Во время охоты такое случалось постоянно. Обычно через несколько секунд она снова появлялась, но иногда могла исчезнуть на несколько часов, и тогда мне приходилось возвращаться в деревню в одиночку. Я немного подождал, а потом заключил, что она, должно быть, решила преследовать жертву без обузы в лице неуклюжего меня. — Я писарь, — пробормотал я, и развернулся, чтобы начать спускаться.

— А что это такое? — спросила Лилат, выходя мне навстречу на противоположной стороне тропы. Она уже несколько раз демонстрировала эту на первый взгляд невозможную способность, и ни разу не показывала никакого самодовольства или гордости, хоть я и подозревал, что это она так шутит.

— Я пишу, — сказал я, и в ответ она лишь непонимающе на меня посмотрела. Вздохнув, я жестом показал ей подниматься дальше, и последовал за ней, как мог. — Писать — это значит наносить слова…

Час спустя стало ясно, что если концепцию денег Лилат понимала с трудом, то письменность представляла для неё куда более глубокую загадку.

— Как можно захватить слова? — спросила она, когда мы, наконец, поднялись на гребень. — Только про помощи этих… чернил и бумаги?

Тяжело дыша, я уселся на ближайший валун и принялся искать палку, чтобы нацарапать на земле пару букв для демонстрации, но замер, когда мой взгляд наткнулся на то, что я поначалу принял за дерево необычных размеров и толщины, а при ближайшем рассмотрении понял, что это какое-то рукотворное сооружение. Башня со стенами, увитыми лианами и ветвями.

— Что это? — спросил я, повернулся и увидел, что Лилат смотрит на меня, скрытно улыбаясь.

— То, что я хотела тебе показать, — ответила она и бросилась вперёд.

Уже ближе к башне я понял, что она несколько больше и выше, чем мне показалось сначала — высотой по меньшей мере в сорок футов. Каменная кладка, видимая через растительный покров, была старой и потрескавшейся, но при этом отличалась такой же точностью, какую я заметил в руинах в долине внизу. Я различил смутные очертания оконных проёмов в верхних частях башни, но не видел никакого входа в плотной массе кустов и корней деревьев, окутывающих её основание.

— Я нашла её, когда была ещё маленькой, — сказала Лилат. — Когда рассказала Улле, она велела мне держаться подальше, но из-за этого мне только хотелось возвращаться сюда снова и снова. Мне нужно было попасть внутрь. Это казалось… необходимостью. Три зимы я прочёсывала каждый дюйм этой местности, пока не нашла. — Она повернулась, жестом показала мне следовать за ней, и направилась к небольшой впадине на северном склоне гребня. Она была сильно заросшей, как и всё здесь, и сначала мне даже показалось, что там не пройти, но Лилат считала иначе.

— Старые здания — как лежалые туши, — по-каэритски сказала она, опустившись на четвереньки, и поползла в узкий проход в листве, который мои глаза пропустили. — Плоть сползает с костей, оставляя щели. Мне понадобилось немало времени, чтобы найти такую широкую, в которую можно пролезть.

— Ты была внутри?

Она кивнула.

— Я прихожу, когда идёт смена времён года.

— Почему?

— Увидишь.

Влажная земля вскоре сменилась толстыми камнями древнего фундамента, и Лилат провела меня через узкую щель между двумя монолитными гранитными плитами. За ними было практически угольно-темно, и только сверху опускалось несколько узких столбов света.

— Сюда, — сказала Лилат, пока я наощупь поднимался, взяла меня за руку и повела к изогнутой внутренней стене башни, где я споткнулся об лестницу. Мы полезли вверх, где мрак чуть рассеялся, но не настолько, чтобы я перестал переживать о том, куда поставить ногу, хотя моя спутница поднималась быстро. С учётом явной древности этого места, я взбирался с ожиданием, что мои ноги скоро встретят пустоту, ведущую к костедробильному падению. К счастью, катастрофа так и не наступила, и мы в конце концов выбрались в просторную круглую комнату. Она освещалась высоким окном, лишь частично заросшим лианами, так что, по крайней мере, я мог ступать по ровному полу, покрытому пылью, с некоторой степенью уверенности.

— Не вижу здесь чего-то особо интересного, — сказал я, и Лилат в ответ подтолкнула меня и указала вверх.

— Подожди, время уже почти пришло.

Я довольно долго таращился в пустоту наверху, пока от скуки мой взгляд не вернулся к окну. Во время ежедневной охоты я взбирался на несколько холмов возле деревни, но ни разу так высоко, как сейчас, и поэтому не мог хорошенько рассмотреть земли, которые мои люди называли Каэритскими Пустошами.

Хотя весна ещё в полной мере не наступила, но приглушённые цвета холмов, глубоких долин и холмистого леса уже начинали передавать ощущение всего богатства зелени. На юго-западе тоже высились горы, хоть и не такие высокие, как те, через которые я перебрался, чтобы попасть сюда, но тоже впечатляющие. В «Путешествиях» Улфина ни о чём подобном не упоминалось, его описание родины каэритов по большей части сводилось к намёкам на плохую погоду и вероломные пики. Мне пришло в голову, что настоящий опыт Улфина об этом месте был куда более скудным, чем он притворялся. Или же он просто был очень плохим учёным, поскольку какой писарь не удостоит упоминанием такую красоту? Я вырос на природе, но что-то в этих землях вызывало чувство неизвестности, причину которого я понял, немного поразмыслив. «Это дикие земли», решил я, осматривая незапятнанную красоту вокруг, неизраненную изгородями, стенами или дорогами. «По-настоящему дикие».

— Всё это… — я обвёл рукой огромную глушь за окном, — каэритские земли?

— Всё каэритские, — подтвердила она, не отрывая глаз от тенистого чердака.

— И сколько их? Каэритов?

Видимо, вопрос показался ей неуместным или бессмысленным, поскольку она просто пожала плечами и сказала:

— Много. — Вдруг она выпрямилась, сжав мою руку. — Сейчас начнётся. Смотри.

Я снова поднял глаза и тут же потрясённо отпрянул, поскольку черноту наверху озарил ярко полыхнувший свет. Чертыхаясь и моргая влажными глазами, я отошёл назад. Когда зрение прояснилось, я увидел столп света, который идеальной вертикальной линией опускался с крыши башни в центр пола комнаты. Для солнечного света, проникшего через трещину, он был слишком ярким. Приблизившись, я почувствовал, что этот столп источает не только свет, но и жар. Не настолько сильный, чтобы нельзя было провести через него рукой, но я знал, что если задержусь, то вскоре на коже останется ожог.

— Как? — спросил я, снова вглядываясь вверх.

— Мне не удалось забраться повыше, чтобы узнать, — сказала Лилат. — Наверняка там какое-то стекло. Но не это самое интересное. — Она присела, провела рукой по пыли и на камне под ней показалось поблекшее изображение. Я понял, что оно было нарисовано, а не выгравировано, хотя цвета остались достаточно яркими, чтобы разобрать: солнце, окутанное пламенем.

— Всегда в начале осени, — сказала Лилат, — и вот куда он указывает. Когда начинается зима, он указывает сюда. — Она отошла и смахнула очередную порцию пыли в ярде справа от открывшегося солнца. На этот раз венок из солнца исчез, и солнце было укрыто облаками.

— Солнечные часы, которые отслеживают времена года, а не дня, — протянул я. Присев, я провёл рукой по полу, открыв новые рисунки — горы и звери, расположенные по кругу вокруг символов, обозначавших зиму и весну. А ещё при ближайшем рассмотрении между пиктограммами обнаружились знакомые буквы.

— Вот, — сказал я, указывая на буквы. — Это письменность.

Она нахмурила лоб, вглядываясь пристальнее.

— И ты знаешь её значение?

— Нет. Это не мой язык. — Я почувствовал укол из-за книги и руководства по переводу каэритского письма, подаренных мне библиотекаршей, вскоре лишённой библиотеки, и отданные мною женщине, которую эти люди называют Доэнлишь. Я столько дней носил их, не изучив даже капли их тайн, и теперь уже, вероятно, никогда не изучу.

— Мне нужна бумага, — сказал я ей, переползая от одного изображения к другому и рассматривая их жадным взглядом. — И чернила. Это нужно записать.

На лице Лилат появилось неохотное выражение.

— Вряд ли Улле это понравится.

«Похуй на то, что ей понравится». Я мудро не произнёс эти слова, вместо этого терпеливо улыбнувшись.

— Это важно, — сказал я, указывая на открывшиеся надписи и символы. — Это история. Ваша история. Однажды эта башня обратится в пыль, и всё будет утрачено. Тебе не кажется, что это стоит сохранить?

Но Лилат мои слова явно не убедили, её нежелание переросло в подозрительность, и она поднялась на ноги.

— Руины под горой, всё внутри горы, и это, — она указала на пол. — Улла говорит, это не сокровища, а предупреждения. А ещё… — в её глазах мелькнуло беспокойство, — Эйтлишь тоже так говорит.

— Почему? Предупреждения о чём?

Она проговорила короткую фразу, которую я уже слышал от Ведьмы в Мешке.

— Падение. — Она отвернулась и пошла к лестнице. — Надо уходить.

Мои мольбы подождать угасли, когда она стала быстро спускаться, явно не собираясь слушать. Понимая, что в части выхода отсюда я целиком зависим от неё, я решил, что моему учёному любопытству придётся подождать. Я понадеялся, что в будущем получится убедить её нанести ещё один визит сюда, и уж тогда-то прихватить с собой какие-либо письменные принадлежности.

Выбежав из башни, Лилат большую часть пути беспрерывно хранила молчание. Судя по тому, как она избегала моего взгляда, я решил, что её раздражение направлено внутрь, а не на меня. Я не стал нарушать молчание, пока мы не приблизились к деревне, где охотничий инстинкт заставил её присесть и разглядеть то, что на мой взгляд выглядело как несколько мелких чёрточек на земле.

— Кролик? — рискнул я, заработав укоризненный, хоть и весёлый взгляд.

— Кабан, — сказала она, выпрямляясь, и разочарованно вздохнула. — Убегает. Он, должно быть, почуял нас.

— Он? Откуда ты знаешь?

— Следы глубокие и широкие. Он большой и старый, и довольно умный, раз убегает, когда ему велит нос.

— У тебя потрясающие навыки. Наверное, таолишь с радостью бы тебя приняли.

На её лице появилось замкнутое, осторожное выражение, и она отвернулась. Желая продолжить разговор, я настойчиво спросил:

— Если ты хотела научиться сражаться, то почему не попросила их научить тебя?

— Не дозволено, — тихо и горько произнесла она. Потом тихонько вздохнула и повернулась ко мне. — Чтобы стать таолишь, нужно быть… — она нахмурилась, не находя подходящего термина в альбермайнском. — Оулат, — сказала она по-каэритски, и к счастью это слово я знал.

— Оценена? — спросил я, и добавил: — Испытана? — когда по её нахмуренному лбу стало ясно, что я немного промахнулся.

— Испытана, да, — подтвердила она.

— И ты… провалила испытание?

— Испытания, — поправила она меня. — Их было много. — На её лице появилось выражение печали. — Но не для меня.

— Тебе не дали даже попробовать?

Она кивнула и указала на горный хребет, высившийся над западным горизонтом.

— Много лет назад я путешествовала в Таоуайлд, в дом таолишь. Каждый год молодые люди отправляются туда на Оулат. Оулишь, тот, кто присматривает за Таоуайлд, встретил меня у подножия горы. Я его прежде не встречала, но он меня знал. Он сказал мне: «Ты вейлишь — охотник — а не таолишь». Но я всегда хотела быть таолишь. Я выросла на их историях. — Её лицо ещё сильнее опечалилось. — Я им тогда нравилась. И вот, я вернулась и попросила меня научить. Они сказали нет, и больше со мной не разговаривали. Я спросила Уллу почему. Она сказала, что им запретил Оулишь. Она сказала, что я должна исполнять его приказ, поскольку он мудрый. Я сказала, что он глупый старик. — Лилат жалобно пожала плечами. — Улла единственный раз ударила меня. Тогда я и поняла, что это она сказала Оулишу отослать меня. Это она не хотела, чтобы я стала таолишь. Я долго злилась, а потом пришёл ты, но на тебе печать Доэнлишь, и ты не связан каэритскими обычаями. Улла не может тебе запретить учить меня.

— Войну, — сказал я, — тао, не за что любить. Думаю, ты никогда её не видела. Улла пыталась тебя защитить.

— Я знаю. Но она знает, что моя… — она положила руку на грудь — … миела — это таолишь. Неправильно отрицать чужую миела.

Слово «миела» тоже было из тех, которое я знал, но значение которого было сложно ухватить. Я слышал его в отсылке к сердцу или душе, но ещё в связи с упоминанием о цели или пути. По всей видимости каэриты считали своё предназначение в жизни неотделимым от их природы. Человек — это то, чем он занимается, и, если верить Лилат, препятствовать этому сродни кощунству.

Я вспомнил тот день на склонах Сермонта, когда приказал Флетчману пустить стрелу в Рулгарта, как только представится возможность, несмотря на то, что я вызвал его на честный поединок. А ещё вспомнил осознание того, каким яростным будет гнев Эвадины. Возможно она даже сочла бы мои действия непростительными. Для неё благородство — это не просто слово, в то время как для меня оно всегда было удобной выдумкой, маской, под которой люди вроде Алтуса Левалля или ненавистного отца Декина делали всё, что им вздумается. Следовательно, миела Эвадины была во многом похожа на миела Рулгарта, и совсем не похожа на мою.

— Иногда, — сказал я, — мы совершаем неправильные поступки, чтобы защитить тех, кого любим. Не суди свою тётю слишком строго.

Лилат натянуто улыбнулась, демонстрируя в некотором роде принятие, но не согласие. Её улыбка быстро померкла, когда на гребне подул свежий ветерок с юга. Она выпрямилась и замерла наготове, что говорило о только что учуянном запахе.

— Кабан? — спросил я.

— Дым, — ответила она, качая головой.

Я осмотрел пространство внизу, но не заметил никаких признаков костра.

— Беда?

— Костёр. Всё ещё далеко, но завтра он будет здесь.

— Он?

Лилат повернулась ко мне с выражением на лице, в котором смешались сожаление и предчувствие.

— Эйтлишь. Он пришёл за тобой.

На самом деле, несмотря на предсказание Лилат, Эйтлиша не было ещё два дня, а появился он совершенно неожиданно.

Следующий день я провёл в напряжённом ожидании и, отвлекаясь, неуклюже мучился на уроке Рулгарта. С недавних пор он согласился добавлять некоторые наставления к ежедневной порции избиений. Слова он обычно рявкал резко и без интонации, как правило в качестве демонстрации подчёркивая их болезненными ударами меча.

— Всегда будь готов двигаться, — сказал он, больно ткнув кончиком деревянного меча мне в плечо. — Не стой, как безхерый жених в первую брачную ночь.

Я в ответ рассеянно кивнул, позволив себе бросить взгляд на деревню. Хотя я не слышал упоминаний об Эйтлише после возвращения из башни, но видел, что на лицах каэритов отражается моё напряжение. Разговоры стали краткими, выражения лиц — настороженными, жители деревни занимались своими делами спешно и по большей части молча. Таолишь тоже были на взводе. Обычно они вели себя молчаливо, но теперь ежедневная тренировка под руководством Рулгарта отличалась нехарактерной капризностью. Раньше они набрасывались друг на друга с управляемой агрессивностью, которая немедленно забывалась по завершении боя. Но сегодня они демонстрировали злобное отсутствие контроля, а их спарринги переросли в несдерживаемые поединки, которые хоть со стороны и производили впечатление, но и пугали количеством пролитой крови. После нескольких порезов и серьёзных синяков Рулгарт приказал остановиться и отправил их восвояси.

— Писарь, проснись! — Рыцарь, раздражённый моей недостаточной внимательностью, врезал мне мечом плашмя по макушке. По его меркам удар был слабым, и обычно я бы его отбил, но сегодня его случайный садизм разжёг редкое пламя гнева, заставив меня ответить прежде, чем я смог подавить порыв. Это оказался второй из двух ударов, которые мне когда-либо удалось нанести Рулгарту Колсару. Попадание по ноге в нашу первую схватку вызвало у него раздражение, а этот рубленый удар по туловищу вызвал другую реакцию.

Рулгарт не зарычал от гнева, а оценивающе прищурился. Потом едва слышно одобрительно хмыкнул и без какой-либо паузы или предупреждения начал атаку. Его меч размытыми пятнами поднимался и опускался по дуге, вынуждая меня отступать, трещали деревянные мечи — я отчаянно парировал каждый удар. Алундиец в своей свирепости действовал неумолимо и текуче, не давая ни времени, ни места увернуться и выкроить свободное пространство для ответного удара. Я мог только отбиваться, точно зная, что он неизбежно отыщет лазейку и мучительно отомстит. И всё же, по мере того, как продолжался поединок, я понял, что мне и впрямь удаётся держаться против этого несравненного рыцаря. Выпады и удары, которые некогда сбили бы меня с ног или заставили бы закачаться, теперь я парировал или отбивал почти с такой же скоростью, как он их наносил. А ещё многочисленные трюки из его репертуара так и не вынудили меня ослабить защиту или совершить фатальную оплошность, и, думаю, он попробовал их все.

Вряд ли Мерику и Лилат приятно было смотреть, но состязание с Рулгартом в тот день остаётся в моей памяти моментом совершенного искусства, под стать любому манускрипту, когда-либо мною написанному. Поскольку, пережив эту самую решительную и упорную атаку, которую он когда-либо предпринимал против меня, я понял, что наконец-то впитал его уроки. Благодаря сочетанию рефлексов и мышц, закалённых в тяжёлых повторениях, я наконец-то стал настоящим мечником.

В конце лишь простое истощение привело к завершению этого эпохального состязания. Хоть Рулгарт почти восстановился после своей болезни, но от долгих нагрузок его внушительное тело уставало. А ещё он был на пятнадцать лет меня старше, хотя я никогда бы не осмелился указать на это. Я видел, что его сила духа достигла своих пределов, когда он сделал маленький, почти незаметный шаг назад. Необученный зритель принял бы это за незначительную смену позиции для подготовки следующего удара, но я отлично понимал его значение. А ещё я знал, что скорее всего он будет продолжать, пока не рухнет. Чуть опустив меч, я плохо отразил его удар, и наконечник меча попал мне чуть ниже груди.

Весь воздух разом вылетел из лёгких, и я рухнул на колени, опустив голову и задыхаясь. Лилат подбежала ко мне и помогла подняться, а Мерик поклонился дяде, выражая почтительное восхищение, на что рыцарь раздражённо махнул рукой. Если я и не разозлил его прежде, то вот теперь — точно.

— Никогда так не делай, Писарь! — прорычал он, указывая на меня мечом. По всей видимости моя благотворительная увёртка не осталась незамеченной, и сильно ему не понравилась. — Я не какой-нибудь малахольный старикан, заслуживающий жалости.

Я понял, что эта его обида задела меня за живое, и я чуть не выкрикнул едкое возражение. «Нет, вы заслуживающий жалости безземельный бедняк». Но эти слова увяли на языке от вида его разъярённого выражения лица. В конце концов гордость — это единственное, что ему осталось.

— Прошу прощения, милорд, — с поклоном произнёс я со спокойным уважением в голосе.

Лицо Рулгарта вспыхнуло, и он некоторое время непривычно колебался, а потом перевёл взгляд на Лилат.

— И передай своим людям, что если они и дальше собираются утомлять меня своими просьбами о наставлениях, то им придётся соблюдать кое-какие правила. Если меня и убедят быть наставником фехтования у еретиков, то я не стану просто наблюдать за безответственным кровопусканием.

Лицо Лилат сморщилось, словно она готовилась возразить, но промолчала, потому что я сжал её руку.

— Я им передам, — угрюмо пробормотала она, опустив голову.

— Да уж передай. — Рулгарт фыркнул, выпрямился и указал нам троим выстроиться в линию. — А теперь продемонстрируйте упражнения, которые я показывал вам вчера. Да, Мерик, и ты тоже. Даже освоенные навыки нуждаются в тренировке.

Меня разбудил голос. Негромкий — на самом деле тихий и спокойный. И всё же в нём звучал незнакомый принуждающий резонанс, который пронизывал как старые стены дома, так и мой дремлющий разум.

— … раб ненависти — самый несчастный из узников, — произнёс он. — Поскольку его цепи выкованы им самим…

Подняв голову с подушки из шкуры кролика, я увидел, что в доме темно и спокойно. Мерик спал, а вот койка Рулгарта была пустой. На полу тянулся узкий неровный прямоугольник лунного света от приоткрытой двери. Если бы не отсутствие Рулгарта, я бы приписал голос таинственному колдовству спящего разума и вернулся бы в мягкие объятия сна. Некоторое время я растерянно моргал в темноте, а потом снова раздался голос:

— Ты просишь уверенности в мире хаоса. А я могу предложить только правду, и моя правда может отличаться от твоей.

Поднявшись, я взял деревянный меч в изножье своей кровати и осторожно направился к двери. Вглядываясь через щель, я различил опустившего голову Рулгарта, сидевшего на пеньке, который служил удобным местом для отдыха между тренировками. Я инстинктивно знал, что голос, который слышал, исходил не изо рта алундийца, настолько он отличался от его обычных долгих гласных.

Я увидел, как рыцарь поднял голову и сглотнул, а потом проговорил дрожащим, тихим голосом:

— И ты это знаешь наверняка?

— Да, Ваалишь, — ответил невидимый собеседник. — Её сердце было отражением твоего. Но, как и у тебя, долг был для неё превыше всего. Я знаю, это, наверное, тяжело — видеть, как женщина, которую ты любишь, выходит замуж за твоего брата, и никогда за все эти годы не высказать и сло́ва правды твоего сердца.

Рулгарта передёрнуло, и я с тревогой увидел, что он держит меч. Не деревянную палку, которую я так долго для него выстругивал, а настоящий длинный меч из тех, что обычно носят рыцари. Клинок скрывали ножны, которые Рулгарт держал удивительно несмело. Я видел, как он обуздал печаль, а потом посмотрел на меч, на рукоять, и остановил взгляд на навершии.

— Зачем ты мне его даёшь? — спросил он.

Голос быстро ответил с усмешкой:

— Умоляю, что за Ваалишь без клинка, который может назвать своим?

— Ваалишь?

— На вашем языке этот термин означает «мастер клинка» или «мастер меча», если тебе угодно. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как этот термин использовался, но, думаю, он отлично тебе подходит. — Рулгарт некоторое время молча смотрел на подаренный меч, а потом голос снова заговорил, уже громче и с весёлой командной ноткой:

— Мастер Писарь, вы к нам присоединитесь, или так и будете подслушивать?

Рулгарт напрягся и, подозрительно и укоризненно прищурившись, резко взглянул на дверь, которую я приоткрыл. Поляну заливал лунный свет и сложные тени. Вскоре мой натренированный взгляд различил в одном сплетении тени и света сгорбившуюся фигуру на ветке сваленного дуба, где обычно сидели таолишь. Я видел лишь, что он большой, а его лицо пряталось под капюшоном робы, укрывавшей его с головы до пят.

— Эйтлишь, надо полагать? — сказал я.

— Да. — Из глубин капюшона раздался хрип, он поднялся на ноги и, по-прежнему сгорбившись, подошёл ко мне. Я увидел, как странно сидела на нём роба, словно занавесь, накинутая на гору камней, которая тяжело качнулась, когда он остановился — слишком далеко, чтобы разглядеть лицо под капюшоном. И всё же я чувствовал на себе его взгляд, показавшийся мне неприятно тяжёлым. Момент тянулся, и я инстинктивно понял, что он разглядывает меня не только глазами.

— Да, — сказал я, когда пауза ещё больше затянулась, — Доэнлишь оставила на мне свою метку. Можем мы уже покончить с формальностями?

Из глубин капюшона донеслась очередная усмешка.

— Формальности, — сказал он, — это одна из немногих вещей, к которой ваш народ относится с какой-то привязанностью. Ритуалы, этикет, формы обращения. Бесконечные списки бессмысленных правил, которые постоянно изменяются по прихоти богатых и могущественных. Я нахожу их пустоту по-своему удивительно прекрасной. У каэритов мало что сравнится с этим праздным искушением.

Тогда он словно разбух, хотя и не подходил ближе, и роба снова закачалась, когда тело под ней стало увеличиваться. Он уже по росту сравнялся с Рулгартом, и быстро стало ясно, что он превосходит нас обоих в ширине плеч. Я понял, что мне приходится сдерживаться, чтобы не отступить назад и не поднять деревянный меч. Когда Эйтлишь снова заговорил, его голос приобрёл непререкаемый оттенок.

— И всё же, даже мы знаем ценность прививания вежливости, особенно при обращении к старшим представителям народа, который мог бы бросить твою грубую неблагодарную тушу замерзать в снегу.

Тогда ветер пошевелил край его капюшона, и на миг лунный свет заиграл на бугре покрытой венами обезображенной плоти, а потом тени снова скрыли черты его лица. Я с детства обладал отличным и отточенным инстинктом на опасность, и не питал иллюзий о силе угрозы, которую представлял собой этот уродливый человек. И всё же даже тогда моё яростное недовольство его властностью не позволило мне выразить явно ожидавшееся раскаяние.

— Я жив только потому, что она этого хочет, — ответил я, сурово глядя в глубины капюшона. — Поэтому признательность неуместна.

Эйтлишь издал нечто среднее между рычанием и вздохом, и из-за его неестественной утробности я задумался, является ли стоявший передо мной в полной мере человеком. Однако, видимо, что-то в моём вызывающем поведении его скорее удовлетворило, чем разгневало, и его раздутое тело уменьшилось до прежней сгорбленной бугристости.

— Ваалишь, желаю тебе крепкого сна и сладких снов, — сказал он Рулгарту, который сидел молча, безучастно глядя на нашу беседу. — Завтра я отправлюсь на запад и буду рад, если ты присоединишься ко мне в путешествии. А ты, — продолжал он, повернув капюшон ко мне, и в его голос вернулась резкость. Большая рука с бледной кожей, покрытой тёмной сеткой вен, показалась из-под робы, поманила меня, он развернулся и пошёл прочь. — Пойдём со мной. Нам надо многое обсудить.

Я спешно оделся, натянул сапоги и куртку и пошёл следом за ним. Несмотря на своё утверждение, Эйтлишь вёл меня молча по окраинам деревни к раздолью руин, занимавших ровный участок перед горой. Снег уже растаял, и природа некогда стоявшего здесь города стала ещё более очевидной. Хотя долгие годы его разрушала непогода, но в каменной кладке сохранялась точность, говорившая о весьма искусных каменщиках, которые возводили в своё время потрясающую архитектуру. Мой живой ум невольно воображал огромные дома, стоявшие на этих улицах, увенчанные, быть может, статуями величайших и лучших людей этих мест.

— У него было название? — спросил я Эйтлиша. — У города, который здесь стоял?

Он некоторое время шёл тем же ровным шагом, а потом соизволил очень тихо ответить:

— Таер Утир Олейт.

Последнее слово мне было незнакомо, зато я узнал «таер утир», относившиеся к двери или воротам, а значит город называли воротами куда-то. Не нужна была особая проницательность, чтобы понять, что за неровной трещиной в подножии горы впереди находится нечто важное. Сейчас она казалась значительно больше, чем при первом моём на неё взгляде, и я вспомнил, как далеко зашла Лилат, чтобы не пустить меня туда.

— Ты боишься не зря, — сказал мне Эйтлишь. — Мой народ не просто так избегает этого места.

— Тогда зачем мы туда идём? — Снова тишина, и сгорбленная фигура Эйтлиша брела дальше, не соизволив ответить. — Что будет, если я не пойду с тобой? — спросил я, раздражённо остановившись.

Он шёл дальше, не поворачиваясь, хотя на этот раз ответил быстро и с простой неоспоримой уверенностью:

— Я тебя убью.

— Ей бы это не понравилось, — сказал я, злясь на свой голос, который вдруг вероломно прозвучал несколько выше.

— Да, — раздался задумчивый ответ, — вряд ли ей бы понравилось.

Я ещё немного посмотрел, как он бредёт, а потом пошёл следом, сдерживая желание ускорить шаг.

— За тобой послали прежде чем Лилат нашла Рулгарта и его племянника, — сказал я, поскольку мне надо было отвлечься и обоснованно хотелось отсрочить прибытие в место назначения. Любопытство вечно было одним из моих основных недостатков, но его всегда усмирял мой острый инстинкт на опасность. — Откуда ты знал, что надо взять ему меч?

— Не притворяйся наивным, — сказал мне Эйтлишь. — Тот, кто настолько глубоко, как ты, почувствовал прикосновение Доэнлишь, не может быть таким невежественным. — Тогда он остановился, над нами высилась трещина в горе, недра которой оставались такими же безликими, как и всегда. — Ты явно собираешься задавать очень много вопросов. Предупреждаю тебя, Элвин Писарь, тщательно выбирай вопросы, которые задашь в этой тени. Я привёл тебя сюда, чтобы привить понимание, вот и всё. Если ты мудр, а я знаю, что нет, то примешь только прозрение, которое я предлагаю, и уйдёшь восвояси. Всё прочее, что ты узнаешь внутри, будет по твоему выбору, и я к этому не имею никакого отношения.

Прежде чем ступить во мрак, его фигура снова раздулась, хоть и не настолько впечатляюще, как раньше, и я понял, что он глубоко вздохнул, собираясь с духом. Потом он без промедления двинулся вперёд, исчезнув в казалось бы абсолютной темноте и оставив меня колебаться в одиночестве. «Я убью тебя», сказал он, а это обещание я слышал часто и мог отличить, когда его говорят всерьёз. И всё же я не мог отделаться от растущего подозрения, что испытать сокрытое под этой горой может оказаться куда как хуже.

— Я капитан Элвин Писарь из Роты Ковенанта, — прошептал я сам себе. — Я сражался в самых ужасных битвах, встречал самых опасных врагов. — Но всё же мне непросто было сделать тот первый шаг в темноту, и лишь чуть-чуть проще сделать второй.

Вскоре темнота меня полностью поглотила. Осторожно двигаясь в недра горы, я пришёл к паническому заключению, что настолько тёмное место наверняка по природе неестественно. Годы, проведённые на Рудниках, оставили во мне укоренившуюся терпимость к тёмным дорогам под землёй и понимание, что в проходе, расположенном столь близко к поверхности, не должно быть такого скудного освещения. Здесь же до такой степени всецело отсутствовал свет, что я чувствовал себя потерянным, лишённым даже отзвука собственных шагов по голому камню. Я сражался с острым искушением развернуться, убежать из этой магической ловушки. Вернулся бы в дом, собрал бы все припасы, какие только нашёл, и попытал бы счастья в горах. Я знал, что даже с наступлением весны многие перевалы ещё закрыты. Однако Лилат рассказала, что на юге есть ещё путь, который может быть проходимым. Она также ясно дала понять, что идти тем путём чрезвычайно опасно, а то и невозможно для человека с таким скудным опытом, как у меня. Однако в тот миг он казался мне предпочтительным по сравнению с этим нерешительным продвижением в темноту.

Я уже почти готов был остановиться, когда во мраке, наконец, что-то замерцало. Поначалу это была лишь вариация во всепоглощающей стене мрака, но через ещё несколько нерешительных шагов она стала мерцающим светом недавно зажжённого факела. Когда я подошёл, слева от меня загорелся ещё один факел, и я заметил большую тень Эйтлиша, окаймлённую светом, а потом он снова ушёл в темноту. Затем донёсся скрежет металла об кремень, и загорелся третий факел. Пылающая троица создавала круг свечения на каменном полу. Он был неровным, покрытым трещинами, скорее, как пол пещеры, а не как нечто сделанное руками человека. Глядя на железную подпорку ближайшего факела, я увидел, какая она старая и ржавая, а под её тремя опорами камень усеивали рыжие хлопья ржавчины.

На первый взгляд, мрак за светом факелов казался абсолютным, словно очередная бездна, из которой человек, нырнувший в неё, может и не вернуться. Потом мои глаза различили едва заметные крапинки в стене теней — мерцающее пламя отражалось от какой-то неровной поверхности.

«Что это за место?». Я не позволил этим словам слететь с моих губ, вспомнив предупреждение Эйтлиша о задавании вопросов внутри горы. Вместо этого я стал просеивать свои знания о каэритских преданиях, пытаясь отыскать подсказку о том, зачем он привёл меня в это безликое подземное убежище. Большая часть моих познаний происходила от фантазий, накарябанных мошенником Улфином, и от нескольких отсылок к духовным вопросам, произнесённых Лилат. Да, однажды я владел весьма уникальной книгой, которая наверняка обеспечила бы меня нескончаемыми познаниями об этом месте, если бы только оставалась у меня. Мой разум сочинял разные идеи о магических сокровищах, которыми набита эта гора. Обнаружить, что она пуста, было одновременно разочарованием и облегчением, хотя мой любопытный разум склонялся скорее к первому, а не к последнему.

— Чем лучше упорядочены твои мысли, — посоветовал Эйтлишь, пряча кремень и огниво куда-то в недра своей робы, — тем легче тебе будет отыскать это.

Без дальнейших преамбул он скинул покров. Под ним была куртка без рукавов из свободного тонкого материала, который сидел на теле, которое я бы описал как гротескное и величественное. То, что сперва я принял за какую-то деформацию, оказалось собранным из огромных мышц. От плеч до запястий бугрились эти бледные, покрытые венами плиты. В сравнении с ними его голова казалась почти комически маленькой — безволосый каменный шар на шее из толстых переплетённых жил. Казалось, он вырос ещё на фут к тому времени, как роба упала на землю, и слетело всё впечатление уродливой слабости, явив весьма сильное существо.

— Пойдём, Элвин Писарь, — сказал он и взял ближайший факел с подпорки. — Пришло время тебе выбирать.

«Выбирать что?». Очередной вопрос остался за быстро стиснутыми зубами. «Тщательно выбирай вопросы, которые задашь в этой тени». У меня появилось стойкое ощущение, что меня заманивают этими зашифрованными аллюзиями. Может это испытание? Или просто выражение явного презрения? Как бы то ни было, я пошёл за ним, когда он шагнул в окружающую нас стену тьмы, и в свете факела открывалось то, что находилось в черноте.

Сначала я подумал, что древние каэриты по неведомым причинам решили наполнить эту гору поленницами старых дров. Но вскоре обнаружилась моя ошибка, когда мерцающий свет факела заиграл на треснутой, но всё ещё целой верхушке почерневшего от времени черепа.

— Кости, — сказал я вслух, переводя взгляд на всё новые груды, уходившие вдаль замкнутого пространства этой огромной пещеры. Я видел рёбра, руки, хребты, перемешанные, словно дикие заросли. Не только человеческие — медвежьи черепа стояли рядом с птичьими и волчьими, а каменный пол внизу усеивали зубы всех размеров и форм.

— Ты привёл меня в гробницу, — заметил я, и Эйтлишь в ответ пренебрежительно фыркнул:

— Это ваше слово, и ваш обычай, — сказал он. — Ты видишь здесь лишь смерть, поскольку ваши ограничения не дают вам увидеть ничего другого. — Он присел и протянул факел, осветив человеческий скелет. То ли случайно, то ли преднамеренно он почти целым лежал посреди сложенных костей, создавая иллюзию тела без плоти, лежащего в расслабленной, ленивой позе.

— Когда-то это была жизнь огромной силы, — сказал Эйтлишь. Протянув свободную руку, он положил ладонь на череп, и, для такого сильного человека, его прикосновение казалось до нелепости нежным. Он закрыл глаза и заговорил тихим голосом. — Может даже огромной мудрости, кто знает? Она прожила многие годы, пережила дни тьмы и возрадовалась в дни света. Однажды она своей силой помогла таолишь отбить огромный набег на южное побережье, и билась столь яростно, что налётчики не возвращались потом много лет.

Вздохнув, он убрал руку и выпрямился.

— Выбирай, — сказал он, указывая на груду. Судя по краткости его тона и суровому блеску глаз, я понял, что больше никаких объяснений не последует.

По-прежнему озадаченный, я посмотрел на хаотичное собрание костей, тщетно пытаясь отыскать значение и опасаясь требовать подсказки. Ещё некоторое время я бесплодно разглядывал кости, после чего, по-прежнему непросвещённый, начал отворачиваться, решив, что с меня хватит уже этих загадочных мучений. И когда мой взгляд скользнул на край кучи, он наткнулся на то, отчего я замер: вороний череп.

Воспоминания хлынули потоком: тот день на дороге в фургоне цепаря. Худший день в лапах этого чудовища, поскольку в этот день он убил Райта. «Кэйр тиасла?», спросил он, а потом раздавил череп соотечественника своими ужасными руками. Задавая этот вопрос, он насмешливо тряс перед Райтом бронзовым вороньим черепом, сорванным с его ожерелья с амулетами. Теперь я вспомнил, как цепарь после убийства ещё подержал амулет, а потом отбросил прочь, словно обдумывал некую скрытую ценность, которой тот мог обладать.

— Кэйр тиасла, — повторил я те слова, и нагнулся за черепом. Теперь я знал, что слово «тиасла» означает «здесь» или «сейчас», но может так же ссылаться на что-то, содержащееся в сосуде. А вот значение слова «кэйр» оставалось загадкой.

В руке вороний череп ощущался так же, как и любая старая кость — лёгкая и хрупкая вещица без какой-либо ценности, пустые глаза которой равнодушно смотрели на меня. А потом он на меня закричал. Звук переполнил мой разум, но не уши — разъярённое карканье от отвращения, из-за чего я взвизгнул, бросил его и отступил, потирая руку об рубашку.

— Ты ему не нравишься, — заметил Эйтлишь. — Не обижайся. Большинство из тех, кто сюда приходит, получают тот же ответ. Очень мало кто из нас получает благословение Олейт. — Он подчеркнул это слово, и стало ясно, что это наживка, соблазн очередным вопросом, который мне не стоит задавать.

— Кэйр, — сказал я, когда тревожный стук в моей груди поутих, и я смог заговорить. — Это значит… сила. В этих костях есть магическая сила.

— Магическая. — Эйтлишь весело усмехнулся. — Твой народ со своими дурацкими терминами. Но в твоих словах что-то есть. Кэйр это сила, которая обитает здесь, в этих останках тех, кто некогда жил. Ваэрит — это сила, текущая в них при жизни. В некоторых из нас поток сильный. При жизни мы приходим сюда, чтобы получить их благословение. После смерти мы к ним присоединяемся. — Он поднял руки и повернулся, словно охватывая всё помещение. — Олейт — это великое соединение тех, чей Кэйр задерживается после смерти и даёт наставления, когда они хотят.

— В некоторых из нас, — повторил я, и на ум пришло понимание. — Доэнлишь. В ней Ваэрит течёт сильно. Она наверняка тоже сюда приходила. И получила благословение.

Я хорошо видел черты лица Эйтлиша в свете факела, который он держал, и они показались мне любопытной пародией на красоту, словно их вырезал скульптор с искажённым чувством пропорций. Его полные красивые губы немного надулись.

— Во всяком случае, она сделала умный выбор, — тихо ответил он, а потом заговорил резче: — Как она поживает в ваших землях?

— Это вопрос, — заметил я, и его надутые губы расплылись в мягкой улыбке.

— Да. Не все вопросы здесь опасны. Вопрос лишь в знании, какие задавать. — Его глаза прищурились, а голос посуровел. — Доэнлишь. Я бы хотел, чтобы ты рассказал, как она поживает.

Я пожал плечами.

— Нормально, когда я видел её в прошлый раз. Хотя она считает нужным ходить по нашим землям с мешком на голове.

— Так и надо. Твой народ — животные, дикари, которыми управляет низменная жадность и неконтролируемая похоть. — Он говорил спокойным тоном, но я слышал в его словах укол, а ещё ожидание горячего ответа, и мне приятно было лишить его такого удовольствия. Улыбка сошла с его губ, и он продолжил: — Я давно говорил, что надо позволить вашему виду зачахнуть. Оставить вас бесконечным войнам и постоянному голоду. А Доэнлишь… — он умолк и нахмурился, и на его лбу выступила плотная паутина торчащих вен. Когда он продолжил, в его тоне презрение смешивалось с недоумением. — Некоторое время назад она пришла сюда и задала вопрос Олейт. Мне неизвестны подробности ответа, который она получила, но они привели её к заключению, что ваш народ на самом деле достоин спасения. И всё же она выбрала тебя в исполнители её великого плана. Это я могу приписать лишь отсутствию кандидатов получше.

— На самом деле она меня не выбирала, — ответил я, по-прежнему не поддаваясь на его колкости, и самодовольно улыбнувшись от осознания того, что я знаю больше него. — Понимаешь, моя жизнь была предсказана в давным-давно написанной каэритской книге.

Эйтлишь замер, грани его пародии на лицо дёрнулись в свете факела.

— Книге? — повторил он. Его голос стал скрежещущим, и из него исчезли все нотки юмора. Видя свирепость в его взгляде, я размышлял, а вдруг единственную опасность здесь представляет только он и его чудовищные мышцы. Я мучительно осознал, что у меня нет никакого оружия, помимо моих мозгов. Но, как я не мог сравниться с этим человеком по силе, так же сильно сомневался, что мог бы состязаться с ним в интеллекте.

— Она у тебя? — спросил он, шевельнув жилами на шее. Я видел, что он напряжённо старается удержаться от выражения своей страсти к познанию в более физической форме. Я помнил лицо цепаря прямо перед тем, как его убила Лорайн, и как упоминание о книге вызвало практически такое же ощущение потрясения. Очевидно эта вещь обладала куда большей важностью, чем я предполагал.

— Она была у меня, — сказал я. — Недолго. Она мне дала её как часть заключённой между нами сделки. Разумеется, я не мог её прочитать, но в конце концов нашёл того, у кого были возможности для перевода текста. Это оказалась история моей жизни, записанная много веков назад на каэритском языке. К несчастью, прежде чем я сумел… ей воспользоваться, мне пришлось вернуть её Доэнлишь, как часть нашего соглашения. Насколько мне известно, книга сейчас у неё. — Я помедлил, а потом добавил ещё крупицу информации, чувствуя, что на самом деле она может быть самой ценной из всего, чем я обладаю. — И средство для перевода других книг. Его я тоже отдал ей.

К сожалению, хоть я с удовольствием не дал Эйтлишу ответ, которого он хотел, сейчас он не выказывал ни гнева, ни страха, как я ожидал. Вместо этого он смотрел на меня немигающими глазами, что говорило о сильном внутреннем волнении, сдерживаемом одним только усилием воли. В конце концов он моргнул и отвёл от меня взгляд.

— Как ты наверняка уже догадался, — сказал он, — не все каэриты всю свою жизнь остаются в пределах наших границ. Некоторых изгоняют, выпроваживают за их злобность. У нас нет законов, как у вас, и мы своих не убиваем. Но даже среди нас встречаются такие, кого мы не можем терпеть. А некоторые, в ком Ваэрит течёт сильнее всего, отправляются по своему желанию, чтобы изучать новые языки и обычаи. Мы давно поняли, что наше выживание зависит не только от искусства таолишь, но ещё и от знаний. Чтобы справиться с угрозой, нужно её понимать.

— Вот откуда ты так хорошо знаешь альбермайнский, — сказал я. — Ты ходил по нашему королевству.

— Да, много лет назад. Сначала меня избегали, выгоняли из каждой лачуги и деревни, и люди видели во мне лишь уродливую тварь, которая наверняка принесёт разрушение или болезнь. Со временем я встретил умного человека, и он накормил меня и обработал раны, нанесённые мне керлами, которых я неразумно перепугал. Ясно было, что этот человек счёл меня дурачком с огромным телом и крошечным разумом, и потому решил, что меня легко контролировать. Проснувшись утром, я обнаружил, что он надел мне на шею ошейник с цепью. Разумеется, я мог освободиться, поскольку сильным он не был, но мне стало любопытно, и я продолжил изображать мирного болвана и остался в заключении. Он надел на меня плащ и повёл по городам и весям, по маршруту передвижных ярмарок. Люди, за шек с человека, собирались поглазеть на монстра. Если они платили больше, то он разрешал им ударить меня палкой. Десять шеков, и он давал им ударить меня дубиной, обещая, что вернёт деньги, если им удастся сбить меня с ног. Никому не удалось. Я переносил это всё на протяжении четырёх полных лет, попутно изучая ваш язык и ваши обычаи. Не скажу, что видел только жестокость и жадность. Доброта тоже встречалась, но лишь мимолётно.

Я начал понимать, что люди, платившие за то, чтобы меня помучить, поступали так не из ненависти, но от злобы, которая рождается от соединения страха и бессилия. Эти оборванные, голодающие негодяи не имели ничего за душой, а их жизни зависели от каприза прекрасно одетых аристократов, которых я видел лишь краем глаза до тех пор, пока однажды лорд не вбил себе в голову забрать меня себе. Мой тюремщик запросил высокую цену, которую лорд сбил до одного шека, пригрозив за такую дерзость приказать своим подручным избить этого человека до полусмерти. Меня должным образом перевели в странное каменное здание, которое, как я узнал, называется замком, и спустили в темницу. Моим единственным соседом оказался довольно измождённый человек с напыщенной манерой изъясняться. Это от него у меня такое красноречие на альбермайнском. Оказалось, что он был наставником одной из дочерей лорда — миловидной девушки, прелести которой оказались опасно искушающими. Этот человек много знал об истории вашей земли и, самое для меня интересное, об удивительной вере, которая господствует над вашими жизнями.

Он ухмыльнулся и изумлённо покачал головой.

— Мученики, — сказал он. — Серафили. Малициты. Ковенант. Поразительная смесь выдумок, мифов и, следует признать, даже парочки крупиц мудрости.

В его тоне я заметил архипревосходство. И хотя я никогда не мог назвать себя набожной душой, несмотря на моё нынешнее положение, эти слова задели мои чувства.

— Судя по тому, что я понял, — сказал я, — у твоего народа нет верований. Или по крайней мере нет такого, что можно назвать верой.

— Верой? — Он с явной насмешкой поднял безволосые брови. — Так вот, значит, чем ты обладаешь, Элвин Писарь? Значит, ты подчинил службе Серафилям этот циничный сгусток личных интересов, который называешь сердцем? — Он некоторое время смотрел мне в глаза. — Вряд ли. А что до веры, — вздохнул он, отводя глаза, — каэриты не нуждаются в капризах верований. Да, мы определённо склонны к самоанализу, но для нас верование появляется только из того, что может быть испытано или наблюдаемо. И всё же этот ваш Ковенант имеет необычную черту — в том, что вера в каком-то смысле отражает реальность. Но мы к этому ещё вернёмся. — Он нахмурился. — На чём я остановился?

— На темнице, — сказал я, охваченный страстным желанием, чтобы там он и оставался.

— Ах, да. К сожалению, время с наставником быстро закончилось, хотя я на самом деле собрал немало знаний, прежде чем лорд его забрал. Я слышал, как стражники говорили о его судьбе. По всей видимости лорд выпустил его в ближайшем лесу, а потом затравил стаей голодных собак. Тогда я подумал, что он и для меня припас подобное развлечение, но потом оказалось, что мой конец предполагался намного более изобретательным.

В какой-то праздник середины зимы меня вывели из темницы. Лорд и его благородные друзья сидели за столом во дворе, радостно набивая животы разнообразным жареным мясом — все, кроме его дочери, разумеется. Она ничего не ела и, по правде говоря, выглядела настолько несчастно, что один взгляд на неё ранил моё сердце. Меня раздели догола и убрали цепи, а вперёд вывели другого узника.

Эйтлишь снова замолчал, а когда заговорил снова, весёлая задумчивость, прежде окрашивавшая его голос, сменилась искренней печалью.

— Как ужасно было видеть такое великолепное существо в таком жалком состоянии. Бурые медведи вырастают крупными, но этот был гигантом среди своего вида, вдвое выше меня, когда вставал на задние лапы. Однако от пыток, которым его подвергали, он выглядел чудовищно, мех облез и спутался, а на морде остались шрамы от кнута. Я видел, что он хотел только умереть, и тогда решил принести смерть ему в дар, вот только не его смерть. — Он тихо усмехнулся. — Для собирателя интересных существ монументальная ошибка — не понимать в полной мере природу своих пленников. В случае с медведем мой благородный хозяин видел всего лишь запуганного зверя, которого можно поднять ради кровавого зрелища. А во мне он видел недочеловека, который может продержаться чуть дольше обычного разбойника или неудачливого керла. Обычно я не радуюсь актам насилия или разрушения, но должен признаться, в тот день я с большой радостью доказал, что он неправ.

Эйтлишь подошёл ко мне, остановился в нескольких шагах, сжав руки в кулаки. Я смотрел, как он снова раздулся, его и без того впечатляющее тело расширилось, мышцы и вены разбухли до таких размеров, что я удивлялся, как они не порвали его кожу.

— Ваэрит — хорошее название, — сказал Эйтлишь. В его голосе теперь слышался более глубокий и властный резонанс. — Поскольку это слово — эхо того, что мы называем рекой. Но она, подобно рекам, по-разному течёт в каждом из нас. Они находят свой путь, который ничем не остановить, ни сталью, ни стрелами, ни огнём. — Его кости и мышцы издали отвратительный скрежещущий звук, он вырос ещё больше, и наконец я узрел настоящего гиганта. — Или, — добавил он, и на его губах мелькнула призрачная улыбка, больше похожая на оскал, — мольбами жестоких лордов, которые мочатся в штаны и заклинают, как любые трусы, когда смерть приходит к ним в замок.

До этого момента я смотрел в ужасе и изумлении, онемев и замерев от невозможности того, что предстало перед моими глазами. На севере я видел удивительные вещи, и всё, что испытал от рук Ведьмы в Мешке не оставило мне другого выбора, кроме как принять существование магических сил, но никогда я не ожидал, что увижу столь явную и ужасную их демонстрацию.

— Ваэрит струится через ткань этого мира, — сказал мне Эйтлишь, — так же как кровь течёт по венам твоего тела. Прикоснувшись к ней, её можно высвободить и контролировать. — Его улыбка стала определённо жестокой, он подвинулся ближе, нависая надо мной, как нечеловеческой силы монолит. — Хочешь попробовать её, Элвин Писарь? Медведь в тот день определённо испытывал признательность. Как только я разбил его цепи, он с большим энтузиазмом принялся нести опустошение среди гостей лорда.

— Н-нет. — Резко слетело слово с моих губ, и они тут же застыли от ужаса, который охватил меня с головы до пят, и я почувствовал, что мне нужно заставлять свои ноги отступить, когда он шагнул ещё ближе. — От… отвяжись от меня! — затараторил я, съёжившись, как ребёнок, испугавшийся гнева родителя.

— Стой смирно, дурак! — Раздражённо пробормотал он, и, двигаясь с невообразимой скоростью, зажал руками мою голову. Ощущением от этого стало яркое и куда более болезненное эхо того, что случилось во время излечения Эвадины Ведьмой в Мешке. Тогда я почувствовал внутри себя смещение напряжённостей, переход силы из одного тела в другое. На этот раз поток силы двигался в обратном направлении. Моё зрение залил свет, и глубокое, пульсирующее тепло затопило тело, сильнее всего обжигая виски, где меня держали руки Эйтлиша, словно щипцы, вытащенные из недр горнила. В панике я заколотил по его рукам, плечам, голове, и эти усилия были сродни ударам кулаками по несокрушимой скале.

— Хватит! — нетерпеливо скомандовал Эйтлишь и так сильно меня встряхнул, что из моих молотящих рук ушла вся сила. — Неужели ты не знаешь, что умираешь, глупый человечек? Трещина в твоём черепе плохо зажила, и то грязное снадобье, которое ты пил, чтобы облегчить боль, гноит твои внутренности. Если это тебя не прикончит, то кости твоего черепа срастутся и образуют нарост, который убьёт тебя в течение года. И, как ты говоришь, ей это не понравится.

Жжение вдруг преобразовалось во всепоглощающее пламя, заполняя мою голову и выжигая все мысли. Сквозь страх и панику я чувствовал, как шлифуется мой череп, слышал шипящий, волокнистый звук перестраиваемой кости. Вернулась пульсирующая боль, всего на миг, как последнее жуткое извержение агонии, настолько абсолютной, что я не сомневался: она возвещает о моём уходе из этого мира. Когда боль стихла, я, обрывочно всхлипывая, оказался на четвереньках, и слюна густым каскадом лилась из моего рта.

— Медведь убил не всех, — уже снова дружелюбно заговорил Эйтлишь. Затуманенными глазами я различил его размытую фигуру, отступающую от меня. — Он оставил большинство слуг и миловидную дочку лорда. Должен сказать, за все мои долгие годы я ни разу не видел, чтобы дитя настолько радовалось кончине родителя. В тот день они с медведем крепко подружились, и по моему предложению она решила отправиться ко мне на родину. Здесь она жила замечательно и нашла своё счастье, которое бы наверняка миновало её в вашем королевстве ужасов. Мне кажется, отголосок её лица до сих пор заметен в чертах лица Уллы. Видишь ли, она была её прабабкой. В этом смысле знание альбермайнского у них нечто вроде семейной традиции.

Пока он говорил, дрожь и слюноотделение у меня прекратились, а боль от его прикосновения стихла, оставив потрясающее ощущение хорошего самочувствия. А ещё пропали все следы пульсирующей боли в голове.

— Ты… — выдохнул я, изгибая шею, чтобы взглянуть на него, — …ты меня вылечил.

В ответ он кисло пробормотал:

— Да. У тебя впереди много лет, Элвин Писарь. Или нет, в зависимости от твоих решений. Только время покажет… — Он умолк, стрельнув глазами в дальнюю сторону пещеры, а потом долго смотрел во мрак, и с его губ слетало медленное шипение. Я не понимал, это выражение разочарования или удивления. — Похоже, тебе всё-таки предоставлена возможность задать вопрос.

Проследив за его взглядом, я сначала увидел только пустой отблеск на костях, но потом что-то почувствовал. В ощущении содержалось эхо разъярённого карканья вороньего черепа, но намного более радушного. Казалось, будто меня позвали откуда-то издалека.

Поднявшись на ноги, я неуклюже направился по голому камню и остановился, смутно глядя на кости, сложенные там. Поначалу сама мысль о том, что там можно отыскать нужную, казалась невероятной, но потом зов снова прозвучал в моей голове, и, клянусь, я услышал, как другой голос произносит моё имя: «Элвин… Старый призрак. Так значит, ты снова пришёл».

Глубоко в куче лежал череп, из-за которого мне пришлось копаться в ней, пока я его не нашёл. Из остатков частично расколотой грудной клетки на меня смотрели пустые глазницы, и когда я наклонился, чтобы поднять череп, мою голову заполнил звук.

— Твой вопрос, — настойчиво приказал Эйтлишь. — Задавай сейчас. Вряд ли ты получишь другой шанс.

Глядя в чёрные провалы глаз черепа, я обнаружил, что вопрос так и просится слететь с губ, словно он один этого достоин.

— Кто написал книгу?

На некоторое время я ослеп, и содрогнулся, когда череп взорвался цветком света, который захватил мои глаза и просочился внутрь, затопив всю мою сущность. Прохлада громадной пещеры исчезла и появилось ощущение, будто меня бросили на произвол судьбы в бесконечное белое море. В слепом страхе я пытался что-нибудь нащупать, не чувствуя ничего. Я не сомневался, что отсутствие ощущений лишит меня разума, если только продлится достаточно долго — настолько это исключительная, но сильная форма мучения, когда понимаешь, что ты, по сути, ничто.

Поэтому, когда зрение вернулось, от неожиданности я ошеломлённо развернулся. На меня разом налетел поток картинок: светлое чистое небо, далёкая россыпь высоких зданий под горой, и вдобавок жёсткий, резкий ветер, который лишь немного смягчала тёплая ласка полуденного солнца. Ветер приносил ощутимый привкус дыма и за его порывистым свистом я слышал огромное количество громких обеспокоенных голосов. Пошатнувшись от этого напора, я сильно ударился грудью о какой-то твёрдый барьер.

— Так значит, ты снова пришёл, старый призрак.

Голос раздался сзади, незнакомый и с удивительным акцентом. Развернувшись, я увидел смутную фигуру, стоявшую в тени арки. Взгляд в другую сторону подтвердил, что я стою на балконе, а дальнейшее исследование открыло, что он расположен у вершины башни.

— В этот раз настолько моложе, — проговорила фигура, выходя на свет. Я удивлённо моргнул, смущённо глядя на высокого темнокожего мужчину, волосы которого поредели на макушке, но сильный подбородок покрывала аккуратная седая борода. На нём был отличный халат из бледно-голубого шёлка и тёмно-красного бархата, вышитый элегантными абстрактными золотыми стежками.

— Ты — король этих земель? — спросил я его. Он не носил короны, но, как я подумал, сложно предположить, что настолько явно богатый человек, который живёт не где-нибудь, а в башне, может быть кем-то менее, чем каким-либо принцем.

Бородатый мужчина нахмурил лоб, разглядывая моё лицо, в его ищущих глазах ясно светилось узнавание.

— Так значит, она, наконец, началась, — протянул он, и на его лице мелькнула улыбка. Теперь я видел, какое оно морщинистое, насколько отмечено печалью. Грусть впиталась в его черты, глубокие морщины окружали впалые глаза — это было лицо человека, долгое время не знавшего радости.

Я потряс головой от прокатившейся по мне волны замешательства. Ещё не прошло потрясение от исцеления Эйтлиша, а теперь я оказался в невозможном месте, разговаривая с человеком, который говорил одними загадками.

— Что началось? — спросил я, переводя взгляд на мир под башней. Она стояла на холме примерно в миле от картины одновременно знакомой и чужой. Гора была той же самой, хотя и без трещины в основании. Окружающий её город тянулся на многие мили во всех направлениях, и был намного больше и приятнее на вид, чем любой из тех, что я видел раньше или ожидал увидеть. Повсюду поднимались башни даже выше этой, отбрасывая тонкие тени на огромные замки и площади. Рисунок улиц выглядел смешанным: аккуратные прямые сетки граничили с более хаотичными извивистыми лабиринтами. От этого мой благоговейный ужас не стих, а наоборот усилился, поскольку я осознал, какой он огромный. Это был очень древний город, который столетиями процветал и расширялся. И внушительность всего этого была бы ещё более сокрушительной, если бы не многочисленные столпы дыма, поднимавшиеся везде, куда бы я ни посмотрел, и если бы не растущие кучки людей, заполнявшие улицы и парки. Их голоса вместе звучали настолько нестройно, что лучше всего это было бы описать как коллективный вопль. Ясно было, что я прибыл в момент кризисной ситуации.

Появилось чувство, что я смотрю на нечто уже виденное, несмотря на отличия, и причина нахлынула на меня волной понимания. Переведя взгляд на саму башню, я увидел прекрасный ровный камень без лиан и веток, но, без всяких сомнений, это была та старая башня, в которую несколько дней назад меня отвела Лилат.

— Наша первая и последняя встреча, — сказал бородач. Взглянув на него, я увидел ту же мелькнувшую на его губах улыбку, прежде чем он отвернулся. — Пойдём, — он поманил меня, и тень арки поглотила его. — Времени мало.

В плену неизвестности я колебался, бросив очередной ошеломлённый взгляд на город, и тут вдалеке эхом разнёсся оглушительный грохот. Мои глаза метнулись к огромному столпу дыма, который поднимался от извержения пламени, поглотившего один из прекрасных за́мков. Здание исчезло за секунды, языки пламени прожигали камень легко, как дерево, и звуки разрушения смешивались с хором завывающих голосов. Удивительным образом они звучали, скорее, как крики радости, чем паники или страдания.

— Быстрее, старый призрак! — резкий голос бородача пробил моё нездоровое изумление, и я последовал за ним в арку. Сначала внутреннее убранство показалось мне скрытым во мраке, пока глаза не проморгались от яркого света снаружи. Комнату я узнал немедленно. Пол, теперь без пыли, с пиктограммами, символизирующими весну и зиму. И явно эта комната была владениями писаря — вдоль изогнутых стен стояли книги, а на трёх отдельных кафедрах поджидали прикреплённые листы пергамента, лишь частично покрытые текстом. Моё внимание немедленно приковал ближайший, и я уставился на страницу в надежде просветления, но зашипел от разочарования, поскольку узрел письмо, которое мог узнать, но не прочитать.

— Каэритский… — сказал я, двигаясь от кафедры к кафедре. — Ты каэритский писарь.

— Нет, — нетерпеливо сказал бородач, который копался в груде пергаментов на столе из розового дерева в центре комнаты. — Я историк, как и говорил тебе прежде… — Его голос стих, и он невесело усмехнулся. — Чего, разумеется, ты не можешь знать.

— На тебе нет отметин, — сказал я, и подошёл к столу, пристально глядя на его лицо. Его тёмная кожа была покрыта морщинами, но на ней не было ни следа изменения цвета, каким выделялись все люди его народа.

Ответил он тихо, охваченный плохо контролируемым страхом, его глаза, смотревшие в мои, ярко сияли:

— Нет. Но, могу поспорить, скоро будут. А теперь… — он спешно закончил рыться в сложенных на столе документах и потянулся за чистым листом пергамента, — я практически уверен, что всё привёл в порядок. Когда мы говорили в прошлый раз, ты закончил рассказ на том, как тебя схватили в замке Дабос. Декин был мёртв, и тебя почти повесили…

— Стой! — Я поднял руку и пошатнулся от очередной волны удивления. Мне пришлось даже схватиться за стол, чтобы не упасть. Когда мои руки вцепились в твёрдое отполированное дерево, мне в голову пришла мысль: — Если я здесь призрак, то как я могу трогать предметы?

— Мы уже всё это проходили… — Голос бородача стих, он вздохнул и закрыл глаза, пытаясь совладать с собой. — На самом деле ты ничего не трогаешь, — терпеливо проговорил он. — Это твой разум думает, что трогаешь. Твоё сознание сейчас здесь, но твоё тело — нет.

Его тон мне показался несколько снисходительным, а терпение уже подходило к концу от абсолютной неестественности всего этого, и я набросился на бумаги, намереваясь их разбросать. Я почувствовал грубую ткань пергамента, сначала слабо, потом отчётливо, и мои пальцы скользнули сквозь пачку, никак на неё не повлияв.

— Видишь? — спросил хозяин комнаты, взяв перо, и обмакнул его в чернила. Потом сел прямо, расправил пергамент рукой и в предвкушении посмотрел на меня. — Декин умер, а тебя схватили. У меня есть всё, что случилось потом, но не то, что привело тебя туда.

Я посмотрел, как из-за дрожания его руки с кончика пера упала капля чернил.

— Откуда ты это знаешь? — сказал я.

Очередная капля испачкала страницу.

— Потому что ты сам мне это рассказал, — проскрежетал историк. — Откуда же ещё?

— Я раньше никогда тебя не видел. И никогда здесь не был… — Я замолчал оттого, что в голову пришла странная и очень важная мысль. — Ты знаешь, что со мной случилось. Ты знаешь мою жизнь от этого момента до…

— У нас нет времени, старый призрак! — Его взгляд на миг метнулся к балкону, когда из города донёсся очередной гром. — Расскажи мне начало своей истории, чтобы я мог отсюда убраться. Так много от этого зависит.

Я посмотрел ему в глаза. Они светились огнём, который я много раз видел — отчаянным, почти лихорадочным блеском человека, который не знает, переживёт ли он этот день. И всё же, вместо того, чтобы убежать, он остался только для того, чтобы записать слова призрака.

— Если тебе нужна моя история, — сказал я, — тогда сначала мне нужны ответы. — Ноздри историка раздувались, и впадины под скулами углубились, когда он стиснул зубы.

— Ты всегда предупреждал меня, что с молодым тобой придётся нелегко, — пробормотал он. — Спрашивай, только быстро.

Я склонил голову в сторону балкона.

— Что происходит с городом?

— То, о чём ты рассказывал. То, что я не в силах предотвратить.

— Загадки мне ни к чему. Говори прямо.

Он снова вздохнул и вздрогнул, когда от очередного грома задрожал пол.

— Падение, — сказал он. — Ваш народ назовёт его Бичом. Оно, наконец, началось. Когда ты впервые явился, столько лет назад, ты рассказал мне, предупредил о Падении. Я не поверил… — Он замолчал, закрыв глаза и качая головой. — Это неизбежная судьба для тех, кто считает себя мудрым — видеть полнейшее доказательство своей глупости.

Я его едва слушал, мою голову переполнила жуткая важность того, что он мне сказал. Я понял, что вернулся на балкон посмотреть на далёкую сцену растущего хаоса. Ещё больше зданий уже лежало в развалинах, горели усеянные деревьями улицы, голоса — то ли от паники, то ли от безумия — звучали ещё громче. С такого расстояния было не различить отдельных людей в бурлящей массе, заполнившей улицы, но я видел, что именно эта растущая толпа и сеяла весь хаос, поскольку пламя и разрушение следовали за ней.

«Всё будет в огне!». Слова из далёкого прошлого, произнесённые человеком, которого я считал обманутым дурачком. «Сплошная боль! Как уже было прежде, так же будет и снова, когда благодать Серафилей снова нас покинет…»

— Он на самом деле произошёл, — прошептал я, и голова вдруг наполнилась множеством дискуссий с Сильдой в Рудниках. Она всегда считала Бич всего лишь полезной метафорой. «Скорее всего, это было не одно событие», говорила она мне. «Я склоняюсь к теории, по которой то, что свитки называют Бичом, было объединением ужасных событий из прошлых веков. Эра войны, мора, наводнений и голода, которые за десятилетия или даже столетия уничтожили забытые королевства. На самом деле неважно, что это было, юный Элвин. Важно лишь то, что это означает».

— Ты ошибалась, дорогая учительница, — пробормотал я. В городе стало темно, поскольку небо уже настолько затянуло дымом, что вся картина стала тенистым кошмаром из красных языков пламени и кричащих душ. — Как ты ошибалась.

— Пожалуйста. — Я повернулся и увидел возле себя историка с умоляюще расширенными глазами. — Твоё завещание. Нам оно нужно. Со временем ты узнаешь зачем, но сейчас ты должен завершить рассказ.

Я ошеломлённо посмотрел на него и снова перевёл взгляд на бойню.

— Кто написал книгу? — С моих губ слетел визгливый смешок, который перерос во что-то более гортанное, насыщенное и долгое.

— Да ты и сочинил свою книгу, Элвин Писарь! — Глаза историка ярко полыхали от гнева. Он бы ударил меня, если бы мог. — Я всего лишь записал историю, которую ты диктовал. Теперь мы должны её закончить. Поскольку истории, чтобы в ней был смысл, нужно начало.

— Зачем? — Я указал на бушующий внизу кошмар. — Разве она остановит хоть что-то из этого?

— Нет. Но она станет семенем, которое позволит однажды моему народу вернуть утраченное, и станет ключом, который не даст этому повториться. Такую сделку я заключил с призраком много лет назад. Я знаю, что ты не помнишь, как давал мне слово, но всё равно я требую, чтобы ты его сдержал.

Услышав усиление шума, я посмотрел вниз и увидел, как бурлящая масса людей выплеснулась в предместья города. Их коллективный вой звучал ещё громче, и даже с такого расстояния ранил мой слух. В нём слышалась ярость и жестокий голод, развеявшие моё потрясение. Пускай я в этой башне — всего лишь призрак, но всё это несомненно происходило по-настоящему. Мой хозяин был прав: времени мало.

— Я должен узнать, чем это вызвано, — сказал я. — У моего народа есть… поверье, вера…

— Ковенант. — Он кивнул. — Ты рассказывал. Она абсурдна во многих отношениях, презренна в других, но в ней есть зерно истины. То, что вы называете Серафилями и Малицитами — их нескончаемая война принесла нам это. Это — правда.

— Серафили и Малициты. Они на самом деле существуют?

— Они не такие, какими их представляет ваш Ковенант, но да, все они даже слишком реальны. Я не могу объяснить дальше. — Он поднял руку, останавливая мой поток вопросов. — Достаточно сказать, что мир, который ты видишь, это всего лишь один аспект чего-то более… сложного. А что касается конкретной цепи событий, приведших к этому… — Он помедлил, печально взглянув на умирающий город под горой, — … Не могу ничего сказать, кроме того, что разлад и страдания — это всё равно что мясо для Малицитов. Если бы у меня было время, я бы поделился тем, что приведёт людей вашего времени к той же участи, но его у меня нет.

— Второй Бич, — сказал я, и внутри у меня формировался неприятный комок понимания. — Я рассказывал тебе о Втором Биче. Эвадина была права…

— Эвадина… — Его глаза снова полыхнули, но то, что он хотел сказать, заглушил самый громкий бум снаружи. Повернувшись, я увидел, как последняя из высоких башен падает на улицы, ставшие уже реками огня. Это убедило меня, что я уже повидал достаточно прошлого.

— Как я отсюда выбираюсь? — спросил я историка. Выражение его лица в ответ воплощало собой огорчённое непонимание.

— Ты появляешься, — сказал он, — рассказываешь фрагмент истории — не в нормальном хронологическом порядке, замечу, — а потом исчезаешь. — Он поднял дрожащие руки и беспомощно пожал плечами. — Вот и всё, что я знаю.

— Тогда приступим. — Я поспешил через арку, поманив его за собой. Глядя, как неуклюже он расставляет по столу перо, чернила и пергамент, я подумал, что вероятно это первый день в его жизни, когда он столкнулся с настоящей опасностью для жизни.

— Ты это переживёшь, — сказал я в надежде облегчить его смятение.

— Откуда ты знаешь?

— Книга. — Я указал на стопку бумаг. — Моё… завещание. Я его видел. Ты должен выжить, а иначе оно не существовало бы в моё время.

Он кивнул, сделал глубокий неровный вдох, а потом очень осторожно уселся на свой стул. Расправив пергамент рукавом прекрасного, но теперь испачканного халата, он макнул перо в чернила и посмотрел на меня в напряжённом ожидании.

— Как я понимаю, тебе не нужны неприятные детали моих лет в борделе, — сказал я.

Историк сдержал очередную нетерпеливую вспышку.

— Полагаю, о них достаточно просто упомянуть вскользь.

— Хорошо. Думаю, всё началось в день, когда мы подстерегли в засаде королевского гонца. Декину было нужно его донесение, и, чтобы получить его, мне требовалось убить человека. Мне всегда нравилось рассматривать деревья. Это успокаивало…

— ЛЖЕЦ! — с криком вернулся я в мир. От моего дыхания шёл пар, а потом лёгкие втянули холодный воздух. Я думал, что окажусь перед уродливой фигурой Эйтлиша, и потому удивлённо заморгал, увидев, что в моё лицо с тревогой вглядывается Лилат.

— Ты… вернулся? — неуверенным голосом спросила она.

— Где…? — начал я, но замолчал, снова увидев пар изо рта, и осознал всю глубину окружающего нас холода. Потом отвёл взгляд от Лилат и увидел обширную панораму гор, тянущихся во все стороны. Судя по тому, что я смотрел на их вершины, было ясно, что мы находились на внушительной высоте.

Некоторое время я ошеломлённо осматривал окружающие виды, растерянный от последних слов, которыми обменялся с каэритским историком — от которых рассердился на его обман. Хотя я знал его не больше часа, ясно было, что более старый я считал его своим другом. Поэтому ложь, которой он пытался меня запутать, ощущалась как предательство. Ещё неприятнее была уверенность, с которой он произносил свою ложь — как будто бы сообщал мне то, что я уже и так знаю. Моя способность распознавать обман никогда не была безупречной, поскольку некоторые обладают даром говорить неправду так, словно это святая истина. И всё же я прежде ещё ни разу не встречал более умелого обманщика, чем этот древний давно мёртвый писарь.

Чувствуя, как Лилат пытливо тыкает пальцем мне в грудь, я отбросил воспоминания.

— Как я сюда попал? — спросил я её.

— Ты шёл. — Сомнения исчезли с её лица, и она отодвинулась, чтобы пошевелить небольшой костерок возле широкого валуна. Потом засыпала травы в железный котелок, из которого в горный воздух поднимался аппетитный пар. — Он сказал, что ты не вспомнишь.

— Эйтлишь? Он так сказал?

— Да. — Лилат макнула в котелок деревянную ложку и попробовала содержимое, вытянув губы в предвкушении. — Теперь мы есть.

— Сколько? — спросил я, когда она передала мне миску с кроличьей похлёбкой.

— Три дня. — Она проглотила полную ложку своего варева и указала на мою миску. — Ты, наверное, голоден. Всё это время ты не ел, и не говорил.

На языке вертелись новые вопросы, но они тут же забылись, как только мой нос учуял запах предложенного, отчего в животе тут же требовательно заурчало. Я прикончил похлёбку за минуту или две, а потом выгреб себе остатки из котелка.

— Рулгарт? — спросил я, сунув в рот последние капли. — Мерик?

— Ушли с Эйтлишем. Я идти с тобой.

— Куда?

Она весело ухмыльнулась и кивнула мне за спину.

— Куда же ещё?

Проследив, куда она кивнула, я не увидел в ряду укрытых снегом пиков, но догадался, что мы направляемся на восток.

— Домой, — заключил я. — Он сказал тебе отвести меня домой.

— И не только. — В её голосе послышалась целенаправленная нотка и, увидев, как Лилат задержалась взглядом на восточных пиках, заметил тревогу, но ещё и решительность на её лице, которые говорили о тяжёлом бремени ответственности.

— Он отправил тебя на мою родину, чтобы выследить что-то, — сказал я. — Или кого-то. Мне можно узнать, о чём речь?

Лилат только улыбнулась и принялась чистить котелок.

— Скоро темно, — сказала она, убрав всё снаряжение в узелок. — Мы карабкаться. До этого перебраться через гору, или… — она пожала плечами и быстрым шагом направилась вверх по склону, — замёрзнуть и умереть.

— Я могу представить себе только одного человека, кого он попросил бы тебя отыскать, — сказал я, медленно двигаясь по узкому хребту и стараясь не смотреть в очевидно бездонные пропасти по обе стороны. Лилат не ответила, не отвлекаясь от своих гораздо более уверенных шагов по этому опасному мостику. Сюда, на это неровное лезвие мёрзлого гранита, соединявшего две горы, мы пришли вскоре после того, как свернули тем утром лагерь. По всей видимости, именно об этом переходе она и рассказывала, когда я планировал свой побег. С одного взгляда на его крутые склоны и затянутые облаками глубины я порадовался, что не поддался своему обычному инстинкту и не убежал из заключения. Попытка пройти этим путём зимой — даже если бы мне удалось отыскать его без проводника — стала бы самоубийственной.

— Доэнлишь не олень, её так просто не выследить, — продолжал я, и мой голос эхом разносился по склонам хребта. — Ты не найдёшь её, если она того не захочет.

— Ты хорошо её знаешь? — спросила Лилат, ловко перепрыгивая короткий промежуток между валунами. — Вы… друзья?

Это подняло вопрос, о котором раньше я не думал. А кем конкретно я был для Ведьмы в Мешке? И если уж на то пошло, то кем она была для меня? Наши встречи, несмотря на всю их важность, были краткими и немногочисленными. И всё же, я не мог отрицать фундаментальное чувство связи всякий раз, как думал о ней — инстинктивное знание, которое я ощущал с самого начала, но не мог описать до сих пор: наши судьбы переплетены.

— Пожалуй, друзья, — сказал я, стоя перед щелью, которую Лилат только что преодолела. В ширину она была всего в пару футов, и на меньшей высоте я бы даже не задумался, перепрыгивая её. А вот теперь предпочёл аккуратно спуститься в углубление между валунами. — Ты её знаешь? — спросил я, поднимаясь на другой стороне, и увидел, как Лилат стоит с утомлённо-терпеливым выражением лица, стараясь приноровиться к моей малодушной медлительности.

— Все каэриты знают о Доэнлишь, — сказала она, продолжив путь. — Но я её никогда не встречала. Улла встречала, много лет назад, когда была ещё девочкой. Она мало об этом говорит.

Я нахмурился, когда до меня дошло значение этих слов. Много лет назад…

— А сколько лет Улле?

Хотя альбермайнский у Лилат значительно улучшился благодаря моему наставничеству, попытки обучить её основам счёта оказались заметно менее успешными.

— Много, — сказала она, немного замедлившись, чтобы подумать, а потом остановилась и подняла руки передо мной, растопырив пальцы, чтобы показать число десять. — Мне вот столько. — Она сжала кулаки четыре раза, а потом подняла три пальца. — Улле намного больше.

Она нахмурилась, увидев, что я вытаращился на неё в полном недоумении.

— Что? Тебе сорок три года?

— «Год» это четыре сезона вместе?

Я кивнул.

— Тогда да. Сорок три.

Я-то думал, что эта юная женщина на несколько лет меня младше. Теперь же оказалось, что она старше более чем на десять лет. «Они стареют не так, как мы», подумал я, а в голове чередой мелькали все каэриты, которых я встречал. Улла выглядела старой, но была явно старше, чем я мог себе представить. И всё же она ещё девочкой встречала Ведьму в Мешке, а когда я наконец взглянул на её лицо под мешком, мне показалось, что та чуть старше меня.

— А сколько лет Доэнлишь? — спросил я у Лилат.

— Кто знает? Время иное для неё, и для Эйтлиша. Это из-за Ваэрит.

Ваэрит — сила, которая протекает через ткань мира. Сила, которая вырвала мой разум из тела и перебросила в прошлое. Её дары явно были многочисленными, и, как я теперь знал, переполняли кровь каэритского народа, давая им более долгую жизнь, а некоторым и несравненно более долгую. «Сколько лет она ходила по нашему королевству?», думал я. «И всё только ради того, чтобы найти меня?».

— Что он приказал тебе делать, когда найдёшь Доэнлишь? — спросил я и сурово посмотрел в глаза Лилат, показывая, что ожидаю ответа, даже если ей приказали не говорить. К счастью, этой частью миссии она поделилась, хотя и с неохотой, и кратко.

— Я передам ей послание, — сказала она, отворачиваясь, и ловко пошла дальше по гребню.

— Какое послание? — крикнул я ей вслед, но на этот раз она явно не собиралась ждать меня, и дальше мы пересекали гребень в молчании, которое длилось до следующего утра.

Ещё два дня периодически опасного карабканья и медленного продвижения по тревожно узким уступам вывели нас к желанным видам долин юго-западной Алундии. Весна добавила приятных черт лёгким изгибам полей — редких и невозделанных в предгорьях, но упорядоченных в огороженные и ступенчатые виноградники и фермы там, где они исчезали за далёким горизонтом.

— Что случилось с этими землями? — спросила Лилат. Мы стояли на крутом утёсе под одним из невысоких пиков. К северу я видел совершенно величественный Сермонт — вершина огромного пика бороздила облака. Из этого я заключил, что мы находимся в нескольких милях от места, откуда лавина, вызванная вероломным Отрубом, протащила меня через границу.

— Люди, — ответил я, направившись по утёсу. Он широкой аркой опускался до предгорья, и мне хотелось сойти с этих склонов до наступления темноты.

— Мы с ними скоро встретимся? — спросила она, следуя за мной. — С твоими людьми? — Я понял, что она оживилась от перспективы попрактиковаться в альбермайнском с кем-то, кроме меня.

— Если поблизости кто-нибудь остался, — пробормотал я, бросая осторожные взгляды на долину впереди. — Когда встретимся, не говори ничего, и держи лук под рукой.

— Люди здесь твои враги?

— Некоторые. Здесь была война. А может, и до сих пор идёт.

— Война из-за чего?

— Из-за веры, земли… жадности. Как обычно.

— Значит, сюда пришли плохие, и вы с ними сражались? Вы победили?

Я помолчал, оглянувшись на неё с выражением, которое, как мне казалось, должно было отражать угрюмую молчаливость самой Лилат, которой она отвечала мне, когда я расспрашивал её о её миссии. Мне должно было польстить, что она выставляет меня в героической роли, но вместо этого её слова вызвали иррациональное возмущение. Даже когда я был настоящим злодеем, мантия героя мне не нравилась.

— Мои люди… моя рота пришла сюда сражаться с людьми этих земель. И да, мы победили.

Той ночью мы разбили лагерь на лесистом склоне в нескольких милях от подножия гор, не встретив ни души за целый день путешествия. Я заметил лишь одно здание — разрушенный сарай, забитый гнилой репой. Повреждения выглядели старыми, так что он мог быть заброшенным, но содержимое говорило о собранном, но несъеденном урожае. Весь день во мне нарастало напряжение, охватившее меня, когда мы спустились с горы. Оно раздражало тем, как напрягало плечи и навостряло глаз на воображаемые угрозы, но ещё успокаивало своей привычностью. Я понял, что именно так я и жил большую часть жизни, будь то разбойником или солдатом. А ещё понял, что среди каэритов это чувство у меня стихло, и теперь я раздумывал, почему.

«В тех землях царил мир», напомнил я себе во время беспокойного бдения, когда первым сидел на страже, а Лилат спала. «А здесь — нет».

На следующий день мы нашли повешенного. Он тихонько покачивался кругами над широкой полосой дороги, по которой мы шли большую часть дня. Его труп, связанный по рукам и ногам, висел на толстой ветке высокой сосны, и, когда он качался, верёвка вокруг шеи потрескивала. Судя по раздутому телу и бледности кожи, я решил, что он мёртв уже дня три. Мало что можно было различить по лицу, поскольку смерть обычно лишает отличительных черт, но его простая добротная одежда выдавала в нём представителя алундийского крестьянства. Больший интерес представляла деревянная табличка на шее, на которой горящей свечой выжгли буквы.

— Что означают эти слова? — спросила Лилат, после того, как я некоторое время молча смотрел на мертвеца.

— Они гласят: «Я отрицал Воскрешение Помазанной Леди».

— Помазанная Леди? Она… королева здесь? — Мои попытки обучить Лилат сложностям альбермайнского общества лишь частично увенчались успехом, поскольку ей явно не удавалось полностью осознать понятие о разделении классов аристократов и керлов. А вот концепцию королей и королев оказалось понять легче, поскольку они фигурировали в старых каэритских легендах.

— Нет, — сказал я. — Но этой женщине я служу. — Я оглянулся и заметил недалеко у дороги приличный ствол упавшего дерева. — Помоги мне с этим.

— Это сделала женщина, которой ты служишь? — осведомилась Лилат, когда мы перетаскивали тяжёлую колоду под тело.

— Она бы не стала. — Я вспрыгнул на ствол и, подёргав плохо пахнущий труп, вытащил нож, чтобы перепилить верёвку на его шее. — Но, наверное, кто-то подумал, что она бы этого хотела.

Мы, как могли, похоронили бедолагу, завалив его камнями и землёй, к недоумению Лилат.

— Каэриты не хоронят своих мертвецов? — спросил я, поняв, что за всю зиму в её деревне я ни разу не видел похорон.

— Мертвецы — это наш дар лесу, — сказала она, покачав головой. — От леса мы берём добычу, древесину и другие вещи. И в знак признательности отдаём наших мертвецов в пищу. Это и печально, и радостно.

Я бросил последний взгляд на опухшее серое лицо повешенного, отметив глубокие морщины вокруг его глаз. Значит, старик, который остался один и без защиты, а все помладше были убиты или разбежались.

— Счастливого тебе пути через Порталы, дедушка, — вздохнул я, бросая дёрн на его безжизненное лицо.

Я питал некоторые надежды на то, что больше трупов нам не встретится, но вскоре они неизбежно развеялись. Ещё до полудня мы наткнулись ещё на четырёх повешенных — троих мужчин и одну женщину, и все были украшены такой же табличкой, провозглашавшей кощунство против Помазанной Леди. Мы их срезали и решили последовать каэритскому обычаю, просто положив среди деревьев. Когда очередные жертвы стали отмечать каждую следующую милю, я сказал Лилат оставить их как есть, кроме последнего, на которого мы наткнулись прямо перед наступлением темноты.

Убийцы повесили его высоко на старом дубе, маленькое тело качалось среди тёмных веток. Я бы его и не заметил, но у Лилат глаз был острее. Она бросила мне свой лук и быстро взобралась по широкому стволу дуба, по веткам, и срезала парня. Не желая, чтобы его труп грохнулся об землю, я его поймал. Он умер недавно, но его маленькое личико опухло из-за того, как он умер, выпученные глаза выделялись на фоне бледной кожи с чёрными венами. У того, кто это сделал, явно кончились таблички, поскольку слово «еретик» вырезали у него на лбу. Судя по количеству засохшей крови, это сделали до повешения. По моим оценкам парню было не больше десяти лет.

— Следы, — хриплым голосом сказал я Лилат, когда она спустилась с дуба. Она без лишних слов принялась за дело, и её несравненные глаза очень быстро отыскали след нашей добычи.

— Сначала похороним его, — сказал я и потащил парнишку в лес.

— Ты убивала когда-нибудь мужчину или женщину?

Во время охоты лицо Лилат принимало сосредоточенное выражение охотника за работой, а её глаза блестели от бурлящего гнева, которого раньше я не видел. А теперь, когда мы сидели в кустах на окраине деревеньки, блеск уже был не таким ярким. Мы много раз тренировались, и в её отваге я не сомневался, но и она, и я отлично знали, что это будет её первое испытание в настоящей битве.

Из деревни доносились громкие голоса, перед большим костром, полыхавшим в центре кучки домов мелькало по меньшей мере полдюжины силуэтов. Шесть человек — это много, но меня успокоил знакомый, хриплый тон тех голосов. «Пьяных убивать легче».

Лилат покачала головой, и на её овальном лице шевельнулся отсвет от костра.

— Это не олень, и не медведь, или кого ты ещё убивала, — сказал я ей, переходя на корявый каэритский. Важно было, чтобы она меня поняла. — Если собираемся это сделать, мне нужно знать, что ты сможешь.

Вместо ответа она от меня отвернулась, сжав свой лук, и провела пальцами по оперению стрелы, которую уже наставила на тетиву.

— Оставайся здесь, — сказал я, поднимаясь из-за кустов. — Поймёшь, когда будет пора. — Я думал было сказать ей на прощание, чтобы не пустила случайно стрелу мне в задницу, но этой ночью мне было совсем до шуток. И к тому же я знал, что она никогда не промахивалась.

Возлюбленный читатель, тебе может показаться, что выйти в лагерь смертоносных людей, вооружившись лишь охотничьим ножом — это проявление исключительной отваги. Но разбойники с малых лет учатся оценивать преимущества. Большинство из них маленькие, и несведущие их даже не заметят, но если применить все преимущества вместе, то они могут склонить казалось бы невозможные шансы в нужную сторону. Для начала эти люди были пьяны. А ещё я знал, что они ослеплены чувством собственной силы, поскольку много дней применяли её против тех, кто не мог сопротивляться. Такое неизбежно ведёт к самонадеянности, доказательством чему служило то, что они не позаботились поставить часовых. И наконец, эти будущие мертвецы считали, что я на их стороне.

— Привет лагерю! — выкрикнул я, подходя с южной окраины деревни. Естественно, моё появление вызвало волнение, пьяная пирушка тут же стихла. Я услышал звон упавших бутылок — это люди бросились поднимать оружие. Бросив взгляд на дома, я увидел разбитые двери и разбросанную утварь. Из одного проёма торчала пара безжизненных ног — женских ног, голых и окровавленных на бёдрах. Подойдя ближе к мужикам у костра, я обрадовался, увидев, что ни у кого нет арбалета. Но моя уверенность немного пошатнулась, когда стало ясно, что я обсчитался — их тут было восемь, а не шесть. И всё же, все они выглядели приятно нетрезвыми, а землю, окружавшую костёр из переломанной мебели, обильно усеивали брошенные винные бутылки. Ближайшие ко мне люди, шатаясь, выстроились в нестройную шеренгу, и смотрели пустыми глазами на приближавшегося незнакомца скорее с подозрением, чем с тревогой.

— Хватит, — буркнул один — крепкий парень с впечатляющей гривой косматых волос. Он держался несколько по-солдатски, сжимал в руке топорик, а его широкий торс закрывала неухоженная бригантина, сильно покрытая пятнами. — Чё ты за хуй? — крикнул он, размахивая топориком, когда я подошёл ближе.

— Капитан Элвин Писарь из роты Ковенанта, — сказал я, продолжая неспешно приближаться. — А ты чё за хуй?

— Капитан Писарь мёртв, — сказал один из спутников крепкого парняги. Этот был куда меньше, с острым лицом и недавно зажившим шрамом от лба до подбородка. Секач в его руках был значительно выше него самого. Во мне вскипело солдатское презрение оттого, что он даже не очистил лезвие оружия от крови. — Убит в славном поединке с еретиком Рулгартом Колсаром, — продолжал он. — Мы своими ушами слышали проповедь Помазанной Леди об этом. Она там рыдала и всё такое.

Все остальные согласно зашептались, свет костра заблестел на мечах и топорах в их руках, и начали раздаваться призывы к насилию.

— Нет, — сказал голос с другой стороны костра, — Это он, точняк.

Сначала я решил, что на человеке, который вышел вперёд, надета какая-то маска, настолько неправильными выглядели черты его лица. Его нос был таким приплюснутым, что, казалось, он вплавлен в его лицо, а на верхней губе виднелось пятно кожи от шрама, получившегося от плохо сшитой серьёзной раны. При разговоре он сверкал неровными зубами, как у рыбы, а слова скрежетали гнусаво и вылетали вместе с брызгами слюны.

— Имел честь служить под его началом при Хайсале, — сказал он, растягивая изуродованные губы в ужасную пародию на улыбку. — Иль не припоминаете, капитан?

Так значит, тут у нас потенциальный мятежник с неосторожным ртом, тот самый, с которым Эймонд мучил покалеченного алундийца. Он, как и грубиян с топориком, носил бригантину из клёпаной стёганки, густо перепачканную вином и кровью. Удар латной перчаткой по лицу явно не умерил жестокие наклонности этого человека. А ещё он выглядел значительно менее пьяным, чем его товарищи, и потому я направился к нему.

— Помню, — сказал я, бросая короткий взгляд на остальных. — А ещё помню, как уволил тебя со службы Ковенанту. Отсюда вопрос: кому вы служите теперь?

— Помазанной Леди, конечно. — Плосконосый растянул улыбку, открыв ещё больше неровных зубов, потом поднял кулак и обернулся к спутникам: — Так ведь, парни?

Все ответили с пылкой, хоть и пьяной готовностью, скрипуче выкрикнув хорошо известный мне клич:

— Бьёмся за Леди! Живём за Леди! Умрём за Леди!

— И всё же, я не вижу флага, — заметил я, остановившись на тщательно рассчитанном расстоянии от плосконосого.

— Тем, кто идёт за дело Леди, не нужен никакой флаг, — ответил он, и улыбка соскочила с изуродованных губ, а в его взгляд закралась определённая осторожность. — Я сам это слышал от неё. Вы, капитан, может меня и уволили, только вот она — нет. На её проповедях всем рады, и нельзя отрицать истинность её миссии.

— Её миссии? — Я развернулся, переводя взгляд с одного разграбленного дома на другой. — Так значит, это она вас направила?

— Да! — в гнусавом подтверждении этого парня чувствовалась ярость, сказавшая мне, что на убийства и грабёж он пошёл не только по низменным мотивам. — По правде её! По слову её!

— Правда её! Слово её! — нестройно, но восторженно-громко повторили остальные. Этого я прежде не слышал, но с удручающей ясностью понял, что слышу не в последний раз. Догматичные призывы, как чума — легко распространяются и тяжело искореняются.

— Где в последний раз вы её слышали? — спросил я, начиная осторожно готовиться, надеясь, что Плосконосый не заметит. Справа на ремне у него висел кинжал, а на левом — ножны с мечом. Ярко блестело медное навершие меча, а значит, это рыцарское оружие, наверное, награбленное в Хайсале.

— Помазанная Леди путешествует во все уголки этих земель, — сказал Плосконосый. Его голос теперь звучал намного тише, а осторожность в его прищуренных глазах сменилась открытой подозрительностью. Я нередко видел, что у жестоких от природы острое чувство опасности. — Несёт слово своё в уши еретикам в надежде, что они услышат его правду. Некоторые слышат, а большинство — нет. — Он взмахнул рукой в сторону разграбленных домов, где несомненно лежали и другие трупы. — Кто отрицает её слово, пускай и не ждёт ничего иного, ибо так они помогают Малицитам и ещё сильнее приближают Второй Бич.

— Его каждое злодеяние приближает. — Я кратко окинул банду в последний раз, запомнив положение каждого, а потом снова сосредоточился на Плосконосом. Думал было спросить, как его зовут, но решил, что не хочу помнить его имя.

— Неплохой клинок, — сказал я, кивая на меч у него на поясе и добавил голосу командирских ноток: — Как видишь, у меня сейчас меча нет. Так что отдай мне свой.

Если бы Плосконосый был разбойником, то он бы понял, что настало время насилия. На прямой вызов с требованием подчиниться нужен жестокий и немедленный ответ. Но, несмотря на всё веселье недавних грабежей и убийств, этот человек не очень давно был злодеем и потому реагировал в точности как я и ожидал: он не вытащил меч, а поднёс левую к навершию, защищая собственность. Разбойники, чтобы получить преимущество, перекидываются словами перед тем, как начать махать клинками, и он дал мне такое преимущество, позволив подойти так близко.

Он открыл рот, чтобы высказать какое-то возражение, которое уже навсегда утрачено для потомства, поскольку я с детства учился сокращать дистанцию до человека, которого мне надо убить. А ещё долгие часы побоев от опытных рук Рулгарта сделали меня быстрее прежнего. Поэтому я так и не услышал последнее и конечно же невежливое высказывание. Его глаза потрясённо расширились и, надо отдать ему должное, он умудрился положить правую руку на меч, прежде чем мой нож рубанул ему по кадыку. Я схватил его за плечо и держал, отводя дёргавшиеся руки, пока не вытащил меч из его ножен. И, разворачиваясь к остальным, услышал, как в воздухе просвистели две стрелы.

Лилат с умом выбирала мишени, вонзив одну стрелу в глаз грубияна с топором, а вторую — в высокую фигуру на другой стороне костра. Высокий упал тут же, а вот человек с топором остался на ногах и ковылял, кривя залитые слюной губы и всё пытаясь что-то сказать. Его спутники стояли и таращились, одинаково выпучив глаза от потрясения. Странная уродливость его кончины явно настолько их завораживала, что они глазели на него, вместо того, чтобы поднять оружие на смертоносного капитана, который только что завладел мечом.

Следующим я срубил остролицего с секачом. На нём не было бригантины или другой защиты, и меч легко вонзился ему в плечо. Я вогнал его достаточно глубоко для смертельного удара, а потом пинком отбросил тело прочь. Остальные злодеи наконец-то начали реагировать, и опьянение заставило их сопротивляться, вместо более разумного выхода — просто убежать в ночь.

Коренастый мужик с румяным лицом, потемневшим от ярости, бросился на меня с фальшионом. Я одним движением шагнул в сторону и парировал выпад, а потом хлестнул мечом ему по ногам. Он, задёргавшись, упал, а другой парняга с парой длинных ножей в руках в исступлении метнулся вперёд. Я качнулся в сторону от мелькающих клинков и сдвинулся влево, вынудив его — рычащего и колющего воздух — следовать за мной. Он сместился, высветив себя на фоне пылающего костра, и сделался отличной мишенью для следующей стрелы Лилат, которая попала ему в левую ягодицу, резко оборвав исступлённую атаку. Он остановился, бросив ножи, и схватился за стрелу — бесполезное занятие, поскольку добился этим только второй стрелы в рот. Его голова дёрнулась назад, потом вперёд, и он рухнул в костёр, взметнув в ночное небо облако искр.

Возле грубияна, который по-прежнему шатался и что-то мычал, на ногах остались только двое — самые молодые, судя по безбородым перепуганным лицам. Я бы пожалел их, если бы не знал наверняка, что уж они-то никого не жалели, когда грабили эту деревню. Один из разинувших рот юнцов явно был умнее другого, поскольку он побежал, хоть и не очень далеко, пока во мраке не пронеслась стрела Лилат и не проткнула его со спины. Второй бросил своё оружие — ржавый топор дровосека с лезвием в зазубринах, — и упал на колени, таращась на меня с неприкрытой мольбой.

— Малодушный… долбоёб! — прохрипел красномордый на земле, безуспешно пытаясь подняться на покалеченных и кровоточащих ногах. — Эта сволочь всё равно тебя убьёт! — Он крутанулся и смог дотянуться до своего упавшего фальшиона. — Так бы хоть умер в бою…

Я встал ему на спину и прикончил его ударом в основание черепа. Услышав свистящий голос, я поднял глаза и увидел человека с топором, который со стрелой в глазу ковылял в мою сторону.

— Порталы… — пробулькал он. В слюне, капавшей с его подбородка, уже виднелась кровь. — Леди обещала…

— Уж конечно, обещала, — сказал я и подошёл, чтобы нанести удар милосердия ему в шею. Однако, прежде чем я успел ударить, он рухнул ничком на землю, стрела при падении пробила череп насквозь, и он к счастью умолк.

— Капитан, прошу, — сказал коленопреклонённый парень с умоляющим выражением на лице и слезами на глазах. — Я ничего не делал. Пришёл на маяк Леди. Как и все мы. Когда война на севере закончилась, мы пошли за ней, но оказалось ей больше не нужны солдаты…

— Захлопни пасть, — сказал я ему, и он тут же послушался, и продолжал умоляюще таращиться на меня, пока не появилась Лилат, и при виде её он перепуганно всхлипнул. Она вышла из тени с другой стороны костра и двигалась от трупа к трупу. Все сомнения, какие только у меня оставались в отношении её пригодности к жизни воина, развеялись при виде того, как она без малейших колебаний погружает нож в каждое тело.

— Помазанная Леди, — сказал я парню. — Где она?

— В последний раз я видел, как она ехала на север, капитан. В свой замок, как мы слышали.

— То есть в замок Уолверн?

Он закивал.

— Теперь его называют Оплот Мученицы. Король отдал его ей в награду вместе с землями вокруг.

Я кивнул. Это имело смысл, и я не видел лжи на его губах.

— Она правда отправила вас на это? — спросил я, и он содрогнулся. Он бы, наверное, убежал, если бы сзади не появилась Лилат с окровавленным ножом в руке.

— Вот конкретно таких приказов она не отдавала, — промямлил парень. — Но её проповеди… они стали такими сердитыми. Кабы вы её слышали, то знали бы, как распаляют они народ на что-то ужасное. А что она сделала с другими мятежниками…

— Что за другие мятежники?

— Был там городок на юге, у побережья. Вроде как Мёрсвел назывался. Когда Леди привела роту к его воротам, они заперлись и выставили на стены головы истинно верующих. Говорят, Леди сожгла всё то место. Никого не осталось.

Я подошёл ближе, уставившись в его залитые слезами глаза.

— Ты сам это видел?

— Нет… — зашептал он, тряся головой. — Но потом видел пепел. Больше ничего не осталось. Вот почему, понимаете? Вот почему они думали, что всё это позволено…

— Они, но не ты, да? Мы нашли недалеко отсюда повешенного на дереве мальчика лет десяти от роду. Видимо это тоже всё они?

Его голова безумно затряслась.

— Клянусь, я тут ни при чём! Клянусь своей ёбаной матерью!

На этот раз я услышал ложь, хоть и щедро сдобренную отчаянным чувством вины. Он в полной мере поучаствовал в тех ужасах, что творила эта шайка в этой долине. Впрочем, я также не сомневался в его утверждении, что его друзья убили бы его, если бы он к ним не присоединился. Глядя в его немигающие отчаянные глаза, я вспоминал свою детскую преданность Декину, порождённую ужасом в той же мере, что и уважением или признательностью. Если бы он отправил меня резать керлов, то я наверняка бы послушался. Хотя Декин никогда бы такого приказа не отдал: у убитых крестьян много не наворуешь.

— Исчезни, — сказал я, отступая назад, и дёрнул головой на темноту за домами. — Расскажи о том, что здесь случилось, каждому подонку, которого встретишь. И, мальчик, — моя рука опустилась ему на плечо и крепко сжала, вызвав с его губ поток перепуганных благодарностей, — хорошо, если я больше никогда в жизни не увижу твою бесполезную рожу.

Лилат насмешливо смотрела, как юнец убежал во тьму.

— Почему этих, но не его? — спросила она, пнув по ноге мёртвого топорщика.

— Те, кто служит Помазанной Леди, знают цену милосердию. — Слова даже на мой слух показались пустыми, словно у старика, который бормочет старую шутку, давно решив, что она несмешная. Я отошёл, задевая сапогами пустые бутылки из-под вина. — Мне нужно выпить. Эти ублюдки наверняка что-нибудь оставили.

Вино наверняка было хорошего урожая. Настолько хорошего, что убитые владельцы спрятали его в подвале своего дровяника. И всё же мне оно на вкус казалось уксусом, когда я смотрел, как злодеи горят в собственном костре. Я уже много месяцев не напивался, а теперь желанное забытье оказалось недостижимым. После первых нескольких глотков искомое онемение никак не приходило, и я передал бутылку Лилат.

— Плоды герцогства Алундийского, — сказал я, глядя, как она подозрительно нюхает содержимое. — Наслаждайся.

От первого глотка она нахмурилась, но явно сочла вино достаточно приятным и бутылку не отпустила. Внешне её никак не заботило то, что она сейчас сделала, но её передёрнуло от громкого треска дров, свалившихся в костре с трупами.

— Ты был прав, — проговорила она, глядя, как языки пламени лижут тела. — Не как оленя.

— Ты хорошо справилась, — сказал я, натянуто улыбнувшись. — Настоящая таолишь.

Комплимент ничуть не разгладил её нахмуренный лоб, и она не отрывала глаз от горевших злодеев.

— На войне всегда так?

— Более или менее. Симпатичного мало, да?

Она покачала головой и отхлебнула из бутылки.

— Каэриты наверняка воюют, — сказал я, поняв, что раньше этот вопрос не всплывал. — А иначе зачем им воины?

— Есть… — она запнулась, подыскивая правильное слово, и, не найдя, остановилась на неуклюжем переводе: — плохие люди на кораблях. Они приходят с юга, где каэритские земли встречаются с морем. Таолишь сражаются с ними, и те не возвращаются много лет. Но всегда возвращаются, когда память стирается.

— Так вы сражаетесь с налётчиками, и никогда друг с другом?

Этот вопрос сильно озадачил Лилат, ей явно сложно было осознать саму мысль о вражде между каэритами.

— Да, — просто ответила она после долгого раздумья. Потом снова отхлебнула, и на её губах появилась чуть пьяная улыбка. — Хорошие плоды.

— Многие мои соотечественники согласились бы.

Я погрузился в молчание, созерцая огонь и его жуткое топливо. Со временем пламя пожрало их одежду и наполнило воздух знакомой мясной вонью, от которой мне пришлось закрыть нос плащом. Я заметил, что мой взгляд то и дело возвращается на запад, туда, где на фоне звёздного неба высилась громада Сермонта. Я только попробовал на вкус земли за ней — как Лилат лишь пригубила чуть-чуть вина. Но, как и она, я не мог отрицать, что хочу ещё.

— Знаешь, всё это должно было закончиться, — сказал я, указывая на разрушенную деревню. — Мы завершили одну войну и добились победы, которая, несомненно, означала мир на последующие десятилетия. А на деле нас отправили на север, сражаться в новой. — Я невесело усмехнулся. — Мы проиграли, и когда вернулись назад, нас отправили сюда, сражаться на очередной войне. Помазанная Леди проповедует мир, куда бы ни отправилась, но война всегда следует за ней по пятам.

— Ты можешь вернуться. — Я повернулся и увидел, что Лилат искренне и сочувственно смотрит на меня. — Каэриты теперь тебя знают. Не убьют.

— Может и не убьют. Но вряд ли Улле или Эйтлишу понравится моё присутствие. И к тому же… — я поднял свой новообретённый меч встал на ноги, почувствовав тошноту от вони от костра, — мне нужно написать книгу. Пошли, разобьём лагерь дальше по дороге.

Забравшись на гребень к югу от замка Уолверн, я увидел, что старая груда камней изменилась до неузнаваемости. Стены и башню покрывала плотная паутина строительных лесов, с которых доносилась постоянная какофония от многочисленных каменщиков и плотников за работой. Всю территорию окружал высокий деревянный частокол протяжённостью по меньшей мере в четверть мили. По дорожке, которая с моего прошлого визита выросла в настоящую дорогу, приезжали и уезжали телеги.

— Оплот Мученицы, — тихо сказал я, переводя взгляд с трудившихся работяг на окружающие холмы, где работало ещё больше ремесленников. На хребте к востоку теперь красовалась высокая башня, законченная недавно, судя по отсутствию лесов, а по всем остальным направлениям компаса строились ещё три. Кто бы ни возглавлял перестройку этого некогда уязвимого места, он явно не собирался позволять вражеским силам в будущем прибыть незамеченными.

— Так это и есть за́мок? — с сомнением нахмурилась Лилат, осматривая это место. По части фортификации каэриты мало чем могли похвастаться, и до сих пор на нашем пути на север примеров нам не попалось. Я всячески старался избегать любых мест, где можно встретить людей в больших количествах. В пограничных землях хватало свидетельств земли в беде — разорённые деревни стали обычным делом, повсюду было полно трупов, в том числе и того юноши, которого я оставил в живых той первой ночью. Через три дня мы нашли его, разрубленного от паха до горла и пригвождённого к полу разрушенного святилища. Не знаю, поймали его мстительные алундийцы или другие набожные бандиты. И я не поддался искушению заставить Лилат выследить убийц парня. Ясно было, что если бы мы задерживались, чтобы вершить правосудие за каждое злодеяние, то наше путешествие по этим землям стало бы поистине долгим.

По мере нашего продвижения на север признаки розни становились всё менее явными. Мы держались подальше от дорог и полагались на умения Лилат по части еды. Мы даже прошли мимо нескольких разрушенных святилищ мучеников, которые уже начали восстанавливать. У каждого имелась приличная охрана, скорее всего из роты Ковенанта, как я понял, хотя и не поддавался желанию представиться. Мне хотелось, чтобы Эвадина не знала о моём прибытии, когда я посмотрю ей в лицо. У меня имелись вопросы, а ложь труднее говорить в минуты удивления.

— Он был старым, — наконец ответил я Лилат. — А теперь он… возрождён.

Услышав хор тревожных криков от ближайшей наполовину построенной башни, я увидел, как около полудюжины солдат быстро похватали оружие и побежали к нам. Здоровенный парень у них во главе резко остановился, увидев моё лицо. За его спиной лишь пара солдат были ветеранами и продемонстрировали схожее потрясение — их товарищи нерешительно косились на них, а один даже поднял на меня алебарду:

— Это не свободная земля! — прорычал он, приближаясь. — Назовите зачем вы здесь…

Здоровенный мужик сильным шлепком по голове остановил этот вызов.

— Попридержи язык, тупица! — он повернулся ко мне и поклонился с извинениями. — Капитан… я… мы думали…

— Сержант-кастелян Эстрик, — оборвал я его, избавляя от произнесения формальностей. — Рад вас видеть. — Я кивнул в сторону за́мка. — Вижу, вы времени зря не теряли.

Он поднял голову, улыбаясь от облегчения, поскольку разговоры о зданиях всегда были для него самой удобной темой.

— Леди дала мне полную свободу действий по составлению проекта, — сказал он. — За́мок Уолверн останется всего лишь тенью Оплота Мученицы. А со всеми деньгами, что выдал король, думаю, мы уже к зиме по большей части закончим. Для меня честь построить ей за́мок, который будет никогда не взять.

— Не сомневаюсь. Леди в своих покоях?

— Да. — Эстрик с явным любопытством стрельнул глазами на Лилат, но — осмотрительная душа — не задал никаких вопросов. — Мы вас проводим…

— Не нужно. — Я пошёл по склону, дёрнув головой, чтобы Лилат шла за мной. — Уверен, у вас много работы. Надеюсь скоро услышать полный отчёт о ваших планах.

Я слышал, как солдаты перешёптывались, пока мы поднимались на хребет: «Он же вроде помер…», «Леди сказала, что проследит, чтобы его сделали мучеником…», «Значит, он тоже Воскресший?»

Такие разговоры омрачали моё настроение, пока мы шли по равнине до частокола. Похоже, моя предполагаемая кончина стала предметом невероятной легенды, что было и понятно. А вот разговоры о том, чтобы сделать меня мучеником, определённо были не из тех, которые я бы понимал или приветствовал.

— Помнишь, что я рассказывал о лжи? — спросил я Лилат, когда мы подошли к воротам частокола.

— Вы тут лжёте постоянно, — ответила она. Среди каэритов нечестность встречалась, но навлекала на лжеца гораздо большее клеймо, чем здесь.

— Да, — сказал я. — И я собираюсь лгать ещё больше. И ради нас обоих, лучше тебе не говорить, ну, ничего.

— Ничего?

— Да. Совсем ничего. Насколько им известно, ты на их языке не разговариваешь. Это для твоей же защиты. — Я не добавил, что ещё это может оказаться выгодным, поскольку люди с радостью вываливают кучу всякого интересного перед теми, кто, как они думают, не в состоянии ничего понять.

К счастью, на воротах стояли в основном ветераны, которые пропустили нас без помех, помимо нескольких раздражающе-восхищённых комментариев.

— Поистине, Серафили благословили нашу роту, капитан! — выкрикнула серьёзная девушка, которую я помнил по проходу через брешь Хайсала. — Вернули нам вас для грядущих битв!

Приём, который нам устроили на входе в замок, вышел ещё более ошеломляющим, и я пожалел, что не смог пробраться сюда как-то незаметно. Солдаты роняли инструменты, бросали дела и таращились на воскресшего капитана, который прошёл через ворота вместе с каэриткой, подумать только. Вскоре воздух заполнили сердечные приветствия, многие салютовали или кланялись, а некоторые нарушали обычаи, хлопая меня по плечу.

— Я надеялся… — Эймонд был среди первых в толпе вокруг меня, качал от изумления головой и говорил приглушённым голосом. — Но нам сказали, что надежды уже нет. Это чудо…

— Нет, — оборвал я и подошёл, чтобы крепко положить руку ему на шею. — Всего лишь слепая удача, и, — добавил я, бросив взгляд на Лилат, которая напряжённо стояла поблизости и неуверенно смотрела на всё вокруг, — добрая помощь.

Мне оставалось только резко выдохнуть, когда через толпу проскользнула маленькая фигура и яростно сжала меня в объятьях. Эйн ненадолго уткнулась головой мне в грудь, крепко зажмурив глаза, а потом отпрянула и стукнула кулаком по плечу.

— Больше не умирай! — приказала она, а потом ударила ещё раз, сильнее, теперь уже точно оставив синяк. — Мне не понравилось.

— Мне тоже было не до смеха. — Я обнял её в ответ, а потом выпустил, услышав, как прозвенел знакомый резкий голос:

— А ну-ка дайте капитану немного места. — Окружающая толпа отступила, и вперёд протолкался человек в доспехах. Осматривая мой потрёпанный наряд, Уилхем удивил меня тёплой улыбкой, и его взгляд остановился на мече на моём поясе. — Новый. Свой-то потерял?

— Сложно держаться за меч, когда катишься с горы.

Он коротко усмехнулся, а потом задал более серьёзный и ожидаемый вопрос:

— Рулгарт. Ты его убил?

Я покачал головой.

— Его убили снег и лёд с целого склона горы. Я видел тело. Боюсь, от него немного осталось.

— Хорошо. Может, это положит конец всему дерьму, которое алундийцы извергают о возвращении Праведного Меча, хотя вряд ли.

— Праведного Меча?

— Так они теперь называют Рулгарта. Послушать все байки, так можно подумать, будто он на самом деле победил в войне, а потом любезно решил отправиться на экскурсию. По легенде однажды он вернётся и перережет всех чужаков-еретиков.

— Нет. Этого он делать не будет. — В то время я не считал это ложью. Хотя мне и не довелось попрощаться с Рулгартом, но на меня произвёл глубокое впечатление последний взгляд на него, когда он разглядывал меч, подаренный ему Эйтлишем. Интуиция подсказывала мне, что некогда мстительный человек, которого я оставил по ту сторону гор, уже исчез, или, по крайней мере, преобразился. Ваалишь, так его назвал Эйтлишь. «Мастер меча», и я чувствовал, что этот титул наставил Рулгарта на новый путь, который вряд ли в каком-либо скором времени приведёт его в это королевство.

— Ты не представишь меня своей спутнице? — спросил меня Уилхем, отвесив Лилат изысканный поклон.

— Она называет себя Лилат, — сказал я. — Ни к чему называть ей твоё имя, поскольку она ни слова не говорит на цивилизованном языке. — Я помолчал, а потом сказал громче: — И я не потерплю никаких оскорблений к этой женщине, потому что только благодаря ей я всё ещё дышу. Видишь ли, она меня нашла, — добавил я тише, повернувшись к Уилхему. — Переломанного и истекающего кровью у подножия Сермонта. Укрыла в пещере и несколько месяцев кормила. А когда мне стало лучше, пошла со мной через горы. — Я подошёл к нему ближе и прошептал: — По правде говоря, думаю, она немного без ума от меня. Подозреваю, она считает, что согласно какому-то туманному каэритскому обычаю, мы с ней женаты.

Лилат обладала очень хорошим слухом, и к её чести она вытерпела всю эту чушь с решительно озадаченным выражением на лице.

— Бедняжка, — вздохнул Уилхем. — Её разом поразила слепота и неосмотрительность. — Он так покачал головой, что стало ясно: он почти совсем или же совсем не поверил моей истории. И всё же я был признателен ему за то, что он подыграл.

— Рота смирно! Посторонись!

Властность этого нового хриплого голоса вызвала улыбку на моих губах, и я повернулся, чтобы уважительным поклоном поприветствовать Суэйна. Однако в ответ он только сухо кивнул, а на его суровом лице ничего не отразилось. Все солдаты вокруг нас привычно выпрямили спины, уставившись вперёд, и даже Уилхем, который, как я думал, может позволить себе некоторые вольности. Раздался шорох ног по мостовой, и все расступились перед Помазанной Леди.

Сегодня на ней не было доспехов, только простые тёмные хлопковые штаны, любимая рубашка и тонкий плащ на плечах. И всё же я чувствовал, что её командирская аура — то неотвратимое ощущение представительности — усилилась, пока меня не было. Солдаты всегда относились к ней уважительно, но раньше я редко видел, чтобы они настолько полностью замирали и замолкали при её приближении. Я видел, как несколько лиц передёрнулось в ожидании её слова, а глаза моргали так, что выдавали не только внимательность, но и страх.

Сама Эвадина на мой взгляд выглядела спокойной, какой Воскресшую мученицу будут потом изображать на множестве картин. Она посмотрела на меня твёрдым взглядом, по которому в другой душе я мог бы увидеть враждебность.

— Миледи, — сказал я, опускаясь на колено и опустив голову. — Смиренно умоляю вас о прощении за длительное отсутствие…

Я умолк, когда её холодная и мягкая рука скользнула по моему лбу и остановилась на подбородке.

— Встань, — шёпотом проговорила Эвадина, и, когда я поднялся, уставилась мне в глаза, сморгнула слёзы, а потом обхватила меня за шею и прижалась ко мне. И там, во дворе, пока её солдаты стояли, как статуи, притворяясь, что не смотрят, Воскресшая мученица Леди Эвадина Курлайн разрыдалась.

— Как ты мог такое обо мне подумать?

В глазах Эвадины полыхала ярость под стать пламени в очаге её покоев. Теперь она одна проживала в башне, помимо маленькой группы наблюдателей на крыше, и даже им приходилось подниматься по лестницам, прислонённым к внешним стенам. Помазанная Леди, как выяснилось, больше не терпела никаких вторжений в свою личную жизнь, видимо, кроме моего.

— Элвин, теперь ты считаешь меня убийцей? — тихо спросила она с ощутимым гневом в голосе. — Думаешь, я — палач невиновных?

— Я ничего не думаю, — ответил я, стараясь говорить ровно. Без обвинений или раболепства. — Всего лишь поделился историей, которую услышал, и спросил о её достоверности.

После странной интерлюдии во дворе она отступила от меня с приказом следовать за ней в башню, развернулась и ушла без единого слова. Позади неё солдаты так и стояли навытяжку, пока Суэйн не рявкнул разойтись. Я попросил Эйн отыскать подходящее жилище для Лилат, а потом помедлил, поскольку Уилхем положил мне руку на плечо.

— Хорошенько обдумай свою историю, — тихо сказал он, глядя в удаляющуюся спину Эвадине. — Она не та… какой была, — И ушёл прежде, чем я смог уточнить, что это значит.

Главное помещение башни по большей части не изменилось, за исключением знамён, развешанных на стенах. Эмблемы на них были по большей части мне не знакомы, и я заключил, что это, наверное, трофеи, захваченные символы алундийских благородных домов. А значит, кампания роты в этом герцогстве не закончилась в Хайсале, что и привело меня к вопросу о судьбе Мёрсвела. И хотя я не слышал об этом месте до того, как это название слетело с губ обречённого юноши, оно всю дорогу на север терзало мне разум.

— И кто рассказал тебе эту историю? — потребовала ответ Эвадина. — Или мне будет отказано узнать имя моего обвинителя?

— Это был отступник и злодей, который ныне мёртв, — ответил я. — Но я не считаю его лжецом. На самом деле и он, и банда отбросов, в которой он состоял, верили, что случившееся при Мёрсвеле даёт им право творить любые зверства по отношению к людям этого герцогства.

— Я не могу держать ответ за действия негодяев и безумцев. — Она ещё удар сердца смотрела на меня яростным взором, а потом отвернулась, опустив голову, и положила руку на каминную полку. — Много было сделано в Мёрсвеле, много мерзкого, но не моей рукой. Я пришла взять город именем короля и защитить жизни истинных последователей Ковенанта, взятых в заложники упёртыми насмерть еретиками. И смерть они получили, забрав с собой свои дома и семьи. Огонь, который поглотил то место, зажгли не по моему приказу, и я оказала всяческую помощь тем, кто его пережил. — Она тяжело и неровно вздохнула. — Хотя осталось их мало. Если бы ты там был, то, наверное, смог бы придумать какой-то план, какую-то хитрость, чтобы взять тот город, пока фанатики не спалили его дотла. Но ты знаешь, что подобное — не моя вотчина, а в моей роте больше нет никого с твоими талантами.

Подразумеваемый упрёк я вытерпел молча, и это, казалось, ещё сильнее её разозлило.

— Одобряешь ли ты данный отчёт, Элвин? — вопросила она, сверкая на меня глазами. — Осталась ли я без греха в твоих глазах?

Не знаю, всю ли историю кончины Мёрсвела она мне рассказала, но я не видел и не слышал лжи в её поведении или в голосе. Ясно было, что это событие её ранило, но всё же я понял, что она, по меньшей мере, считала себя невиновной в участи города. Я вспомнил последние слова историка перед расставанием, и при виде лица Эвадины та ложь, которую он мне сказал, стала казаться ещё абсурднее. Я знал, что в своей набожности она много страдала, и желала страдать ещё больше.

— Как долго я надеялась, — продолжала она, снова отвернувшись. — По ночам, одна в темноте, мучаясь от сомнений и вины, я надеялась, что Серафили в милости своей сочтут возможным оставить тебя в живых. Они не послали мне никаких видений, ни снов о тебе, о том, где ты можешь быть. И всё же маленькая частичка меня знала, что ты всё ещё дышишь, и, если сможешь, то вернёшься ко мне. И вот ты здесь, вернулся, но не с любовью, но с осуждением.

Не зная, что ответить, я подошёл к камину, молча глядя на неё. Её идеальный профиль, сиянием окрашенный лёгким оттенком красного, выглядел бы спокойной маской, если бы не то, как плясали её глаза. Казалось, они исследуют пламя, словно пытаясь различить какой-то смысл в этом хаосе.

— На пути я видел много ужасного, — сказал я. — Мы с вами в немалой степени участвовали в разрушении этого герцогства. Поэтому, что касается осуждения, то и на мою долю его хватит, пока я знаю, что итог, которого мы жаждем, сто́ит пролитой крови.

— А ты сомневаешься? — Гнев по большей части пропал из её голоса, хотя там по-прежнему оставалась пара капель горечи. — Или за время, проведённое среди дикарей-еретиков твоё сердце отвернулось от Ковенанта? Легенды говорят о том, как… соблазнительны бывают их обычаи.

Я подумал, не продолжить ли свою ложь о том, как я несколько месяцев прятался в пещере, но инстинктивно понял, что Эвадина точно услышит обман. У неё, как и у меня, на свой лад был острый слух на ложь, особенно рождённую моим языком.

— Да, они еретики, — согласился я. — Но не дикари. Они могли убить меня, но не убили. И они не пытались соблазнить меня своими еретическими обычаями, свидетельств которым я почти не видел. По большей части они хотели, чтобы я просто выздоровел и ушёл. — Я считал, что высказал достаточно правды, чтобы её успокоить, но в глазах Эвадины всё ещё клубилась подозрительность.

— А как же девчонка, которая пришла сюда за тобой? — спросила она, и я не мог не заметить ноток ревности, окрасивших её тон. — Какая конкретно цель у неё в этом королевстве?

— Она далеко не девчонка, — сурово ответил я, стремясь защитить Лилат. Прежде я никогда не видел ревности Эвадины, от которой её обычно приятное лицо стало определённо отталкивающим. — И её цель касается только её. А с учётом того, скольким я ей обязан, я не потерплю никаких препон ни ей, ни её цели.

— Что у тебя за любовь к ним? Сначала якшаешься с той ведьмой после Поля Предателей, а теперь это.

«Та ведьма спасла тебе жизнь». Бывает, что если в гневе вывалишь всю правду, то последствия будут ужасными, и здесь явно был такой случай. Стиснув зубы, я отвернулся, и заговорил как можно спокойнее и сдержаннее:

— Восходящая Сильда научила меня принимать все души, какие только встретятся в этом мире, до тех пор, пока их действия не докажут, что они не стоят такого принятия. И я не стану избегать людей только потому, что они не были рождены в Ковенанте.

Эвадина ничего не ответила, но искоса глянув на неё я увидел, что она по-прежнему смотрит на огонь, хотя её глаза больше не исследуют пламя. Тихонько вздохнув от сожаления, я рискнул негромко проговорить:

— Я вспоминаю, что вы сказали своему отцу в Шейвинском лесу. О том, как видения мучили вас в детстве, о каэритском колдуне…

— Я не стану больше это выслушивать, — отрезала она и отошла, скрестив руки и повернувшись ко мне спиной. После долгой паузы и нескольких медленных вдохов она продолжила: — Я сделала Офилу капитаном Второй роты. Она отлично справляется, и я не желаю её смещать. А ещё Уилхем теперь командует почти четырьмя сотнями вооружённых всадников, которые полезнее в битве, чем в рекогносцировке. Поэтому ты примешь новую роль — капитана разведчиков. Можешь выбирать рекрутов, в пределах разумного. Уилхем не обрадуется, если возьмёшь его лучших всадников. А ещё набери нескольких с навыками помимо верховой езды и следопытства. Людей с острым слухом и глазом, которые знают, как незаметно пройти в толпе. Эта кампания научила меня, что крупица надёжных данных разведки стоит больше тысячи солдат.

«Так значит, ты наконец поняла ценность хитрости», подумал я, а вслух сказал:

— Если я буду вашим начальником шпионов, то мне неплохо бы узнать нынешнее положение дел в королевстве.

Эвадина подошла к своему высокому стулу и положила руку на спинку — я заметил новую кожаную обивку, которой не было в прошлый раз.

— Принцесса Леанора с придворными всю зиму оставалась в Хайсале, — сказала она, — но месяц назад отправилась в Куравель. Похоже, она хочет наблюдать за церемонией помолвки её сына и леди Дюсинды. Лорд Эльфонс Рафин назначен королевским защитником Алундии и представляет Корону в этом герцогстве. Принцесса, прежде чем уехать, любезно связалась со своим братом, и тот пожаловал этот за́мок и окружающие его земли мне. Совет светящих также решил возвысить меня до сана восходящей.

— Меньшего вы и не заслуживаете, миледи.

Она в ответ раздражённо пожала плечами.

— Титулы и земли сейчас ничего не значат. Я предполагаю, что король с советом и намеревались так меня наградить, и заодно удержать меня в этом забытом уголке королевства, чтобы самим заняться своими бесконечными интригами.

— Кстати говоря, а что с герцогом Альтьены? Последнее я слышал, что смерть дочери заставила его собирать войска.

— Доклады скупы, но герцог Галтон остаётся в своих границах. То, что единственная выжившая внучка теперь пребывает в руках Алгатинетов, может оказаться достаточным, чтобы его удержать, по крайней мере, пока. И всё же… — она наконец посмотрела мне в глаза и заговорила, тщательно формулируя намерение, — нам бы сыграло на руку, если бы мы лучше понимали ситуацию на севере, особенно касаемо действий совета. До нас доходят слухи, что на деньги совета собирается новая рота Ковенанта.

— Я так понимаю, эта рота не будет ходить под знаменем Помазанной Леди? — Получив в ответ очередное пожатие плечами, я усмехнулся. — Им, скорее всего, удастся набрать лишь наёмников, попрошаек да негодяев. А люди с искренним желанием сражаться за Ковенант пойдут только под одно знамя.

— И всё равно, я бы хотела узнать об этом больше.

Я кивнул, видя мудрость её намерения. Пускай она только что одержала победу, и пускай её признали Воскресшей мученицей, но Совет светящих никогда по-настоящему не примет возвышение этой женщины. Она слишком ярко высвечивает их бесполезность.

— Я отправлюсь, как только наберу Разведроту …

— Нет! — Её глаза снова блеснули, на этот раз скорее от тревоги, чем от гнева. — Нет, впредь твоё место подле меня. Так я видела. Это я знаю. — Я видел, как дёрнулись её пальцы перед тем, как она сжала их в кулак, а потом уселась на стул. С выверенной задумчивостью в голосе Эвадина продолжила:

— Мне жаль, Элвин, что я грубо с тобой говорила. Знай, что это только из заботы. Я ясно видела: не получится сделать всё, что требуют от меня Серафили, без твоих… советов, без твоей проницательности. Я вижу твои сомнения, хоть ты и пытаешься их скрыть. Сильда наверняка была прекрасным учителем, но когда ты… отсутствовал, я в своей горести наконец-то прочла её завещание. На этих страницах много мудрости, и огромное сострадание, но её суждение о Биче…

— Она ошибалась, — оборвал я её и закрыл глаза от воспоминаний об огромном городе в прошлом, обо всех бесчисленных душах, охваченных безумием. — Я знаю. Бич был на самом деле, такой же реальный, как и всё в этом мире. Можете быть уверены, у меня больше не будет никаких сомнений в правильности нашего дела.

Эвадина чуть наклонила голову и так внимательно посмотрела на меня, прищурив глаза, что от напряжённости её взгляда я неуютно поёжился.

— Элвин, что случилось по ту сторону гор? — спросила она. — Что ты видел?

Я отлично знал о её давней антипатии к каэритам и их еретическим обычаям, и считал неразумным рассказывать ей полную историю, а потому решил поведать отвлекающую внимание правду.

— Каэриты ничего не записывают, но у них действительно есть легенды, старые истории о событии, которое они называют Падение — это время, когда безумие охватило души всех и превратило в развалины огромные города. Я ходил по расколотым камням некогда великой империи. Только самое ужасное бедствие может уничтожить такую грандиозность.

Эвадина откинулась назад, и весь её прежний гнев сменился осторожным принятием.

— Итак, мы наконец-то единомышленники. Хорошо, что это случилось теперь, в начале событий, которые наверняка станут самым тяжёлым испытанием.

Я уловил особую тяжесть в её словах, какую достаточно часто слышал и мог распознать.

— У вас было очередное видение, — сказал я.

— Да. На самом деле прошлой ночью, и я отказываюсь считать это совпадением.

— Что вы видели?

С её губ слетел тяжёлый вздох, она снова уставилась на огонь, и её глаза опять заплясали.

— Чудесную и ужасную возможность, — сказала она таким тоном, что стало ясно: никаких разъяснений не последует.

Наклонившись сильнее, Эвадина подтянула ноги к груди и обхватила их руками. Вдруг она перестала быть Помазанной Леди — теперь я смотрел на юную женщину перед лицом чудовищной ответственности.

— Посидишь со мной немного, Элвин? — Она плотно сжала губы и быстро заморгала, по-прежнему глядя на огонь. — Можем поговорить о Завещании Сильды, если хочешь. По моему мнению, совету давно пора формально объявить её мученицей.

В её покоях не было стульев, помимо одной табуретки в тёмном углу.

— Очень хочу, миледи, — сказал я, взяв табуретку, и сел напротив неё. — Какой отрывок вы бы хотели обсудить сначала?

Я видел, как изогнулись уголки её рта, когда она проговорила:

— Оставляю выбор за вами, капитан. — Эвадина не отводила взгляда от огня, а я начал с короткой цитаты из комментария Сильды о ценности благотворительности. До сего дня я раздумываю, что Эвадина увидела в тех пляшущих языках пламени.

Декин как-то раз сказал мне: «Если бы я вёл дела только с теми ворами, которые мне нравятся, то никаких дел я бы не вёл вовсе». Конкретно эта жемчужина мудрости никогда не казалась так уместна, как при взгляде на неприятного человека по имени Тайлер. Мне не просто не нравился этот жилистый худолицый хам — я его презирал, всецело и безоговорочно. Впервые моя неприязнь взыграла, когда я отпугнул его от тела лорда Элдурма Гулатта, вытащенного из реки после Поля Предателей. Милосердно редкие встречи с ним с тех пор только углубили то первое отвратительное впечатление. После каждой битвы Тайлер проявлял себя увлечённым грабителем мёртвых или полумёртвых, и с радостью ускорял уход смертельно раненых, особенно если замечал золото в зубах, которые они в мучениях скалили.

И всё же, каким бы негодяем он ни был, отвратительные люди тоже бывают полезны, а Тайлер обладал бесспорными навыками. После многих месяцев в роте он не приобрёл репутацию труса, то есть мог сражаться, или по крайней мере стоять на своём месте в шеренге, не обмочившись. Однако для моих целей более полезными были воровские навыки, из-за которых он и попал в священный город Каллинтор. По правде говоря, я никогда не встречал карманника лучше. Даже умения милой Герты с её ловкими пальчиками меркли по сравнению с даром Тайлера по перемещению ценностей других людей в свои руки. Уровень его дарований был таков, что я не мог понять, как он вообще попал в Каллинтор.

— Простое предательство, капитан, — сказал он, не вполне удержавшись от угрюмой гримасы на лице. В конце концов те, кого терпеть не могут, вполне естественно терпеть не могут в ответ. — Выиграй в карты у гордеца, и он отыщет способ закрыть долг. Так со мной и случилось. Проснулся как-то утром в борделе и увидал, что вокруг меня стоят ублюдки шерифа с петлёй в руке. Все мои богатства ушли на подкуп этих хуил, чтоб отвернулись, пока я убегаю в Каллинтор. Само собой, всё это было до того, как я услышал слово Леди. Теперь такие злодейства для меня позади, и моя душа наполняется светом Серафилей…

— Ой, да ладно, — устало перебил я, отчего в его неприветливых глазах добавилось обиженного блеска. Как и многие бывшие разбойники в этой роте, Тайлер исполнял любопытный ментальный фокус соединения искреннего преклонения перед Помазанной Леди с почти неизменными криминальными привычками. — Мне говорили, ты можешь читать, — сказал я, передавая ему обрывок пергамента. — Что тут написано?

Он уставился на текст, а потом запинаясь, но точно, процитировал начальные предложения Свитка мученика Лемесхиля.

— И велика… была… п-печаль и… вина м-могучего… Лемесхиля. Избегая и… дворца своего и… жён своих, отправился он… в пустыню, где… когда-то ходил святой Стеванос…

— Сойдёт, — сказал я, забирая пергамент, а потом посмотрел на него долгим и очень пристальным взглядом. Тайлеру от него стало неуютно, но он благоразумно промолчал. Домом своей новой роте я выбрал достроенную сторожевую башню на южном гребне, решив, что тренировки и наставления лучше проводить подальше от любопытных глаз и ушей. За несколько недель после возвращения мне удалось набрать пятьдесят три рекрута, помимо Эйн, Эймонда и Вдовы — и всех скорее по знакомству, чем за что-то ещё. Большинство были опытными всадниками, которых Уилхем согласился отпустить, потому что им не хватало мышц и агрессии для верхового боя, зато они могли быстро проехать на лошади много миль. Среди них не было охотников или опытных следопытов, отчего я заскучал по Флетчману, но на это у меня теперь имелась Лилат. Из всей роты я только полдюжины счёл подходящими для более щепетильных аспектов моих новых поручений, и все кроме одного — бывшие разбойники. Не очень-то удивительно, что из честных людей редко получаются хорошие шпионы.

— У тебя шейвинский акцент, — сказал я в итоге Тайлеру. — Но скорее с побережья, чем из леса. Я прав?

— Частично, капитан. Мама была контрабандисткой из северных портов. А папа — вором, в одной из старых банд леса. Одной из тех банд, которым по большей части перерезали глотки, когда Декин Скарл заделался королём разбойников. — Твёрдость его взгляда говорила о том, что он отлично знал, под кем я ходил, но эту историю знали все, а Декин был давно мёртв.

— Да, — сказал я. — Слышал, такое случалось. А тебе встречалось когда-нибудь имя Шильва Сакен?

Его тонкие брови дёрнулись.

— Само собой. Каждый щипач у моря должен был платить ей долю, а в портах полно моряцкой монеты. Мама была ей роднёй. Ну да, дальней, но кровь есть кровь.

— Сможешь её найти, если прикажу?

— Наверное. Остались ещё связи с парочкой негодяев в портах, которые помнят Тайлера. — Вдруг его лицо стало осторожным. — Если таково пожелание Леди.

От едва заметного сомнения в его голосе я, не мигая, уставился ему в глаза.

— Оно самое, — шёпотом сказал я, и смотрел ему в глаза, пока он не отвёл взгляд.

— Прочитай и запомни это, — сказал я ему, протягивая второй документ. — Когда я решу, что ты всё запомнил, отправишься в Шейвинскую Марку, найдёшь Шильву Сакен и повторишь каждое слово в точности, как написано. Когда она даст свой ответ, привезёшь его мне.

— Как я слышал, — сказал Тайлер, разворачивая пергамент и, прищурившись, вглядываясь в его содержимое, — в последние годы она стала женщиной с весьма переменчивым характером. Что если ей в голову взбредёт убить меня?

— Тогда сочту это за ответ.

Он невесело фыркнул своим узким носом, но спорить дальше не стал.

— Мне понадобятся монеты на путешествие.

— Они у тебя будут. И компания в дорогу, чтобы тебе было безопаснее. — Я поманил коренастого человека, стоявшего в тени башни. — Мастер Лайам отправится с тобой.

Вор и дровосек осторожно оценивающе переглянулись, и их взгляды говорили о мгновенной взаимной неприязни. Каким бы преданным ни стал Тайлер, в сердце он оставался злодеем. Лайама я выбрал за живой ум и непримечательную внешность — тело крепкое, но не настолько высокий, чтобы привлекать внимание. А ещё у него был керлский талант к подобострастию, если возникала нужда. Даже самые наблюдательные аристократы обычно проезжают мимо тех, кто кланяется ниже всех.

— Ступай к Эйн, — приказал я Тайлеру. — Она растолкует тебе все незнакомые слова. И осторожнее с ней, — добавил я, когда он направился к башне. — Яйцерезкой её не просто так называют.

Я с удовольствием полюбовался на мрачный взор, которым дровосек провожал заходившего в башню Тайлера. Моим целям прекрасно подходило то, что они не друзья.

— По природе он хитрый и подозрительный, — сказал я. — Но никогда не колебался, следуя за Леди. И всё же, в окружении своих злодейских подельников он может поддаться искушению, против которого не сумеет устоять. Если хоть на миг заподозришь его в предательстве, не медли.

Лайам опустил голову в знак согласия, хотя я различил в нём нерешительность.

— Мастер Дровосек, у вас есть проблемы с этим поручением? — спросил я.

— Просто… — Он выпрямился, поморщившись от неловкости. Я вспомнил, что мнения этого человека большую часть его жизни никто не спрашивал, разве что о погоде или об обработке срубленного дерева.

— Говори, как думаешь, — сказал я ему. — От шпиона, который слепо повинуется, толку мало.

К его чести, он составил вопрос весьма тщательно, что подтвердило мою веру в собственное суждение.

— Ошибаюсь ли я, думая, что вы отправляете нас разыскать эту женщину Сакен с прицелом на заключение какого-либо союза?

— Ошибаешься, — сказал я. — Я вас отправляю на открытые переговоры касательно торговли, а именно: информация в обмен на монеты.

— Простите меня, капитан, — закашлялся он, переминаясь с ноги на ногу, но пятнать славу Леди, связываясь с… подонками королевства, кажется… неправильным.

— Подонками королевства? — спросил я, наслаждаясь тем, как он ёжится. — Кто же в таком случае я? Или половина солдат в этой роте? Леди никогда не избегала разбойников, так зачем избегать мне? — Я дал ему ещё поёрзать, подыскивая ответ, а потом положил конец его мучениям. Пускай Лайам Дровосек не был образованным, но он точно не был и дураком, и я чувствовал, что лучше всего его прагматичная душа откликнется на простую честность.

— В этом королевстве сейчас три силы, — объяснил я. — Корона, Ковенант и Помазанная Леди. Равновесие между ними шаткое, и лишь вопрос времени, когда оно опрокинется. Мне выпала задача проследить, чтобы оно опрокинулось в пользу Леди, но разведчиков у меня для этого — кот наплакал. У принцессы Леаноры шпионы в каждом уголке королевства. Совет светящих может призвать глаза и уши каждого священника в святилищах, разбросанных по всем герцогствам. А вот Шильва Сакен возглавляет огромную сеть контрабандистов, воров и шлюх, и поверь моему злодейскому слову, источника сведений лучше нам не найти, каким бы подонковским он ни был.

Я приподнял брови, натянуто улыбаясь, и смотрел на него, пока он снова не склонил голову.

— Живём за Леди…

— Это точно! — оборвал я его, похлопал по плечу и направил в сторону сторожевой башни. — Пойдём, посмотрим, смог ли мастер Эймонд хоть в кои-то веки приготовить съедобный ужин. Негоже было бы отправлять тебя с урчащим животом, а?

После того, как Тайлер с Лайамом отправились на север, прошла большая часть следующего месяца, и в Оплот Мученицы прибыл королевский гонец. Я склонен воспринимать эти дни как приятную интерлюдию, быть может оттого, насколько они отличаются от тех, что начались следом. Эймонда я произвёл в сержанты, и верховых разведчиков поручил по большей части ему, отправляя их на долгие разъезды по всем окружающим землям. Они теперь в основном пустовали — от нескольких деревень, которые прежде усеивали ближайшие долины, теперь остались только угли, да брошенные развалины — и уже не представляли никакой опасности. С разъездами в качестве следопыта я отправил Лилат. Она с радостью училась ездить верхом, хотя в её уголке каэритских владений это искусство, по всей видимости, было неизвестно. Я устроил целое представление, делая вид, что за удивительно короткий срок научил её альбермайнскому, укрепив свой авторитет в глазах самых юных новобранцев. Единственным исключением стала Вдова, которая очень скоро разглядела эту пантомиму насквозь.

— Капитан, похоже, она знает такие слова, которых не знают многие из нас, — заметила как-то госпожа Джалайна. — И не припомню, чтобы вы говорили такие слова в её присутствии.

— У язычников удивительный дар к языкам, — немного едко ответил я, поскольку её восприятие немного задело мою гордость. К тому же роте, несомненно, пошло бы на пользу, если бы она научилась обуздывать свои жестокие инстинкты.

Начав обучать свой маленький отряд шпионов тонкостям разбойничьих искусств, я быстро понял, что Джалайна — мой самый лучший ученик. Однако скорость, с которой она приобретала новые навыки, была под стать её вспыльчивости. Простой урок, как играть в «семёрки» вылился в драку на кулаках, когда одному рекруту удалось подменить игральную кость на утяжелённую так, что Джалайна этого не заметила.

— Конечно он жульничал, — сказал я, оттаскивая её от бедолаги с разбитым носом. — Так и должно быть.

Под видом наказания я дал ей время остыть, назначив ей той ночью двойную вахту в дозоре. Когда небо совсем потемнело, я вышел из башни с бутылкой бренди в руке. Джалайна уселась на каменистый уступ на гребне хребта, из которого получилась хорошая точка обзора. Она угрюмо и неподвижно смотрела вдаль, и лишь немного пошевелилась при звуках моего приближения.

— Вот, — сказал я, передавая ей бутылку. — Холод отгонять.

— Ночка приятная, капитан, — отозвалась она, но всё равно поднесла бутылку к губам. Сделав неразумно большой глоток, она моргнула и закашлялась. — Крепкая штука.

— Ты ведь к выпивке непривычна? — спросил я, видя, как выразительно скривилось её лицо.

— И капли в рот не брала, пока не примкнула к вам. — Джалайна улыбнулась и снова приставила бутылку к губам, на этот раз отхлебнув ещё больше. — По правде говоря, не знаю, нравится ли мне, — сказала она, потом поводила языком по рту и отпила ещё. Я смотрел, как она выпила половину бутылки, видя, как напряжение уходит из неё, а гнев сменяется опьянением. — Понимаете, у нас это осуждалось, — промямлила она наконец, — Среди Возлюбленных.

— Возлюбленных?

— Так мы себя называли, Возлюбленные. — Джалайна немного покачнулась, пытаясь подняться, но я жестом показал ей сидеть. Мы оба уселись на краю уступа. — Возлюбленные Серафилей. Во всяком случае так мать и отец говорили мне и моим сёстрам. — Она наклонилась ко мне по-заговорщически изогнув брови. — Никому из вас, грязные невозлюбленные, этого рассказывать не следовало, но почему бы и нет? — Она чуть срыгнула и горько вздохнула. — Хули бы и нет?

— Чего рассказывать-то? — подсказал я, и её вздох перерос в усмешку.

— Ну как же, бесспорную истину, что вы, и все остальные невозлюбленные, не будете допущены до Порталов, когда умрёте, конечно. Никакой благословенной вечности для таких невежественных грешников. Она только для нас, ибо только Возлюбленным не лень тащить свои святые жопы по каждой ебучей тропе паломников в этом жалком ёбаном королевстве.

Я поморщился. Хотя к брани я был привычен, но с её языка она казалась странной, словно ребёнок впервые говорил запретные слова.

— Вот фчём смысл, поэл? — Она пошевелила бровями, глядя на меня. — Вот как пройти через Порталы. Тошто надо ещё много чего делать. Не пить… — Она замолчала и ухмыльнулась, посмотрев на бутылку в своей руке, — не ебстись ни с кем, кроме мужа, которого тебе выбрали старшие. Я этого ублюдка почти не знала до ночи, когда он залез ко мне в постель. Умора, а?

Я не видел в этом ничего смешного. На самом деле это выглядело очень печально.

— Может, они были правы, — предположил я. — Может, такая набожность принесла им вечность, которой они хотели.

Она снова рассмеялась, и прозвучало это ещё жёстче.

— Хера с два. Набожность не отменяет грехов, сколько бы миль ни прошёл, и скольким бы костям мучеников не поклонился. А грехов среди Возлюбленных было предостаточно. Возлюбленнейший, как мы называли нашего благочестивого вожака, переебал, наверное, половину паствы — всё по секрету, хотя все знали, пусть и притворялись, что нет. И не только это. Они были низкими людьми, капитан. Каждый день сплошные сплетни и ревность, и все соперничали за одобрение Возлюбленнейшего. — Она умолкла, сделала более умеренный глоток бренди, её глаза смотрели вдаль. — Меня не назовёшь среди них лучшей, поскольку вот так бывает, когда оказываешься частью того, что считаешь чем-то бо́льшим, чем ты есть. Ты теряешься в этом, становишься его частью, просто ещё одной низкой сплетницей среди остальных, а потом…

Она снова замолчала, и я не стал нарушать тишину, чувствуя, что неправильно было бы её подталкивать.

— А потом у меня родилась детка, — продолжила она наконец. — Я назвала её Лисотта. Возлюбленные редко остаются надолго на одном месте, жизнь была всего лишь бесконечной дорогой между святилищами, и я носила её, пока она не научилась ходить. Дитя, рождённое для паломнической жизни. Такая компания должна была сделать из неё печального ребёнка, но не сделала. Она была такой… счастливой, постоянно, редко когда слезинку проронит, или рассердится. В своей набожности я воображала, что это награда, дар от Серафилей за эту жизнь, где я плелась следи людей, которых презирала всё сильнее. Она меня спасла, или, по крайней мере, мою душу, задолго до того, как вы пришли меня спасти, за что, как я понимаю, я вас так и не поблагодарила.

Я пожал плечами.

— Думаю, с тех пор благодарности ты демонстрировала не раз.

— Нет, — она покачала головой. — Я просто убила много людей, и вовсе не из признательности. Я убивала, потому что злилась. И сейчас злюсь. Лисотте было четыре года, когда на моих глазах ей перерезали горло. Не знаю, утихнет ли когда-нибудь такая ярость.

— Может и утихнет, со временем. Если прекратишь её подкармливать. Тебе не обязательно этим заниматься. Можешь уйти. Я не буду тебя останавливать.

— И куда мне идти? На что ещё я теперь гожусь? — Джалайна снова подняла бутылку, а потом остановилась. — Не обижайтесь, капитан, — сказала она, отбрасывая бутылку, — но, похоже, спиртное мне всё-таки не нравится.

Я смотрел на падающий сосуд, пока тот не пропал во мраке, а потом услышал тихий звон, когда он разбился о камни под хребтом.

— Ты должна мне десять шеков, — с тяжёлым вздохом сказал я. — Хорошее пойло было… — Я замолчал, увидев на тёмной равнине кое-что ещё.

— Всадник? — спросила Джалайна, глядя на бледный столп поднимающейся пыли.

— Всего один, — подтвердил я. — Едет быстро, кем бы он ни был.

Я смотрел, как всадник галопом мчится к узкой впадине между холмами, окружавшими Оплот Мученицы. Пробежав к противоположной стороне гребня, я увидел, как лошадь со всадником остановилась перед частоколом. Очевидно это был важный человек, поскольку ему разрешили проехать после краткой заминки.

— Сунь голову в корыто для лошадей, — сказал я Джалайне, направляясь к дороге, которая вела вниз по западному склону гребня. — Это тебя протрезвит. Потом вытаскивай остальных из постели. Чувствую, скоро мы отправимся на марш или на битву.

Я решил, что королевский гонец раньше был воином, судя по грубому лицу, покрытому шрамами и крепкому телу, характерному для солдат. Его внешний вид противоречил голосу с приятным и ритмичным дульсианским акцентом, который лучше подходил бы исполнителю баллад. И всё же, несмотря на приятный тон, голос не мог скрыть мрачности его донесения.

— Герцог Галтон Альтьенский объединился с Самозванцем Магнисом Локлайном, — сообщил он Эвадине и собравшимся капитанам. Мы все пришли в башню без вызова Помазанной Леди, и все уже чуяли, что это предвещает большие перемены. — Герцог Галтон издал воззвание, отрицающее отцовство короля Томаса, — продолжал гонец, — и провозглашающее Самозванца истинным монархом Альбермайна. Три недели назад они пересекли границу северных графств Альбериса во главе войска около трёх тысяч всадников и двадцати тысяч пехотинцев. Король Томас с несравненной отвагой, которой он славен, собрал всё своё войско и отправился сокрушить бунт. Хитростью и предательством короля захватили врасплох по дороге на север, и его войска рассеялись. — Гонец помедлил, стараясь взять себя в руки, как подобает при его должности, но позволил себе чуть кашлянуть перед тем как продолжить: — Местонахождение короля и его текущее состояние неизвестны. Принцесса Леанора направлялась на север, когда её настигли эти новости. Она послала клич всем истинным и преданным слугам королевства, чтобы со всей возможной скоростью они собрались у Куравеля, взяв с собой столько воинов и керлов, сколько смогут собрать и вооружить. Сим, миледи, вам это также предписывается.

«На самом деле это начинается здесь». Я сдержал дрожь, когда в голове громко прозвучал голос блуждающего по снам призрака Эрчела, вызвав воспоминания о безжизненном лице короля Томаса. С тех пор я пытался вытеснить видение из мыслей, подавляя его надеждой, хоть и слабой, что всё это было вымыслом разума, сбитого с толку травмой. К сожалению, теперь становилось ужасающе ясно, что призрак Эрчела, хоть и был пугающе точным отражением себя при жизни, не лгал.

Сердце забилось намного быстрее, когда гонец поклонился и протянул Эвадине письмо, запечатанное спешно налитым воском с оттиском королевской печати. Эвадина без колебаний взяла письмо и вежливо улыбнулась гонцу.

— Приказ получен и принят, сэр. Ваше исполнение своей роли делает честь Короне. Ступайте, освежитесь и отдохните.

— Я могу задержаться лишь ненадолго, миледи, — ответил гонец, — поскольку мне приказано доставить весть лорду Эльфонсу в Хайсале. Однако могу ли я попросить вас о свежей лошади?

— Разумеется. Скажите конюшему, что я приказала дать вам самого быстрого коня.

Когда гонец пошёл из башни наружу, Эвадина сломала печать на письме. Едва взглянув на содержимое, она принялась раздавать приказы:

— Капитан Суэйн, капитан Дорнмал, соберите роты, выступаем на рассвете. Капитан Офила, вы будете командовать Оплотом в моё отсутствие…

— Миледи, позвольте прервать вас, — сказал я так громко и настойчиво, что поток приказов тут же прекратился. От такого вмешательства все присутствующие замерли и уставились на меня от явного потрясения. — Я умоляю о мгновении наедине, — добавил я, посмотрев в прищуренные глаза Эвадины. — Поскольку, мне кажется, тут есть, что обсудить.

Эвадина приказала остальным начинать приготовления к маршу, а потом кратко сказала мне следовать за ней наверх башни. Часовым было приказано доложиться в своих ротах, и они оставили нас наедине в короткой, но напряжённой тишине, после чего она соизволила заговорить.

— Я знаю, что ты собираешься посоветовать. И я предпочитаю этого не слышать.

— И всё же, — ответил я, — я всё равно это посоветую. — Разумеется Эвадина могла приказать мне замолчать и заняться сбором Разведроты на марш. Но не приказала. Вместо этого она отвернулась, положила руки на каменную балюстраду и направила взор на север. Рассвет окрасил облака над восточным горизонтом в более глубокий оттенок красного, чем обычно, предрекая непогоду на ближайшие дни.

— Короли и королевы приходят и уходят, — сказал я Эвадине в спину. — Вы договорились с одним королём, почему бы не попробовать с другим?

— Потому что, — сказала она, глядя на север, — я давала своё слово одному королю, а не другому.

— Слова — это просто слова. В них есть сила, но эта сила легко меняет форму. То, что раньше было торжественным обещанием, может стать неизбежной целесообразностью, если представить её в правильном контексте.

— И кто же ещё может лучше сочинить такой контекст, чем Элвин Писарь с его умелыми руками? Сделаешь из меня лгунью?

Я подавил внезапный неразумный порыв поделиться с ней содержанием моих снов. Я не понимал и не очень-то хотел объяснять, как в мои сны попал мертвец, но точно знал только одно: король Томас скорее всего мёртв, и Эвадине лучше не впутываться в хаос, который несомненно последует. «Второй Бич грядёт, и здесь его начало».

— Я сделаю из вас всё, что потребуется, — сказал я. — И чем вы обязаны Алгатинетам? Если бы их план пошёл, как они того хотели, вы бы умерли вместе со всеми солдатами, которые пошли за вами. Если Томас в плену или мёртв, то Самозванец может захватить трон силой оружия, но он не удержит его без благословения Ковенанта или Помазанной Леди. И я думаю, он больше оценит ваше благословение, чем светящих, раз уж они всегда так яро осуждают его притязания. Если пожелает, он сможет усидеть на троне и называть себя какими угодно титулами, но бразды правления будут в ваших руках. Вы говорили о великой и ужасной возможности, и вот она перед нами.

Эвадина некоторое время молчала, по-прежнему, видимо, увлечённо разглядывая земли к северу от реки Кроухол.

— Возможность, о которой я говорила, — сказала она наконец тихим и задумчивым тоном, — пришла ко мне милостью Серафилей, и её не взять предательством. Вот что я знаю. Помазанная Леди не может стать Шлюхой Самозванца, как меня наверняка и назовут.

Она развернулась и посмотрела на меня с таким выражением, какое нельзя было назвать суровым, но и убедительности в нём хватало.

— Рота Ковенанта отправится в Куравель и соединится с войсками принцессы Леаноры. И так мы встретим новую орду Самозванца в битве и нанесём ему поражение раз и навсегда.

Она подошла ко мне и сжала мои руки в своих.

— Элвин, ты же знаешь, я по-прежнему ценю твои советы больше всех. Но этот курс установлен, и его не изменить. — Её глаза смотрели в мои, нуждаясь в понимании, и в чём-то ещё. Я видел прежде этот блеск, и лучше всего — когда она очнулась после лечения Ведьмы в Мешке. А сейчас он сиял ярче и отчётливее, чем прежде. Эвадина Курлайн, Воскресшая мученица, видела во мне нечто большее, чем просто доверенное лицо и советника. Это удивительное и пьянящее зелье — обнаружить, что тебя хочет такая женщина — и оно сильнее, и вызывает бо́льшую зависимость, чем все снадобья, какие я только когда-либо пил. Не буду врать, ибо я уступил, хотя наверняка буду проклят от этого сильнее, чем за всю свою жизнь, полную воровства, лжи и убийств.

Со двора донёсся громкий шум — там Суэйн строил в шеренги свои отряды. Шума кричащих сержантов и топота сапог хватило, чтобы прервать этот миг и напомнить Эвадине о том, кто она и где находится. Она опустила лицо, и на нём мелькнула девчачья застенчивость, которая удивила меня своей резкой новизной.

— Мне, — начала она, прочищая горло, и направилась к лестнице, — в грядущих днях больше чем когда-либо понадобится ваша проницательность, капитан Писарь. Вам я доверяю взять свою роту на север таким образом, какой лучше подходит для быстрого сбора надёжных данных разведки.

«На самом деле это начинается здесь». Голос Эрчела снова громко насмехался надо мной, пока я смотрел, как она спускается по лестнице, но моя новорождённая одержимость слишком сильно меня захватила, чтобы его слушать. Мне было даровано впервые попробовать на вкус её влечение, и, как любой зависимый, я хотел ещё.

— Я сказала им отвалить, — говорила Вдова, бросая кислые взгляды на стайку керлов, идущих за её лошадью. — Отъезжала и оставляла их несколько раз, но они всё время догоняют.

Разведрота стояла лагерем у перекрёстка милях в двадцати к северу от Кроухола, в полудневном переходе от основных сил, которые теперь называли войском Ковенанта. Пока меня не было, численность солдат Эвадины настолько разрослась, что термин «рота» уже не подходил. По сути это уже была небольшая армия, и, заключил я, глядя на нежеланную кучку последователей Вдовы, вскоре она вырастет ещё больше.

— Пришли сражаться за Леди, милорд, — сказал, видимо, вожак этой группы в ответ на мой вопрос. Это был довольно крепкий мужчина, плечи которого говорили о долгих годах тяжёлого труда с плугом и косой. Как и у дюжины людей за его спиной, одежда у него потемнела и потрепалась от постоянной но́ски. Никого нельзя было назвать перекормленным, а у некоторых я увидел впалые щёки и глаза, говорившие о длительном голоде.

— Суровая зима, да? — спросил я, отчего пахарь удивлённо моргнул. Как я понял, он-то ожидал, что ему скажут процитировать какой-нибудь священный текст в качестве доказательства набожности.

— Королевские сборщики налогов взяли больше, чем обычно, милорд, — ответил он, кивая головой. — И морозы нынче стояли сильнее.

— Серафили отвернули от нас свою благодать, — заявила женщина возле него. У неё глаза выглядели более дикими, чем у него, и её голос дрожал, несмотря на кажущуюся убеждённость. — Король отослал Леди, и потому мы лишились её благословения.

На это остальные керлы одобрительно забубнили, и в этом гуле слышалось определённо скверное ворчание. Эти люди были рассержены, и не без причины. В более спокойные времена я бы спросил, знают ли они, что Леди, под знамя которой они хотят встать, собирается сражаться за того самого короля, которого они винят в своих бедах. Но не спросил. Сердитые люди нынче в цене.

— И многие ли в этом графстве думают так же? — спросил я, и в ответ многие головы одобрительно закивали.

— Сотни, милорд, — ответила женщина с дикими глазами. — Окромя тех трусов в Галлсбреке. Слишком уж им легко жилось, да. Вот они и будут лучше сидеть на жопе ровно, да эль попивать, нежели сражаться за Леди. — Её вытаращенные глаза расчётливо прищурились. — Вам бы остановиться там, ваш светлость, да сжечь это место.

— Я капитан, а не лорд, — заявил я, повысив голос, чтобы перекричать одобрительный гул. — И Леди не отправляет своих солдат сеять разрушения без оснований. — Я указал на обочину перекрёстка. — Сидите здесь и ждите войска Ковенанта. Они прибудут к ночи. Представьтесь капитану Суэйну.

Эйн и Эймонду я поручил раздать керлам хлеб и выяснить названия и ориентиры всех деревень и хуторов в пределах дневного разъезда. Разбив лагерь до наступления темноты, я распределил разведчиков по парам, выдав каждой из них воззвание о марше Леди на север и список мест, в которые его надо отвезти.

— Некоторые захотят, но многие нет, — предупредил я их перед отправкой. — Не старайтесь убедить, просто распространите весть. Скажите, что все, у кого есть сердце сражаться за Леди, пусть идут в Гилдтрен. — Я посмотрел на жадно евших керлов на обочине, у которых не было ни топоров, ни секачей. — И пусть захватят всё оружие и припасы, какие только смогут.

Спустя восемь дней я остановил Черностопа на холме в нескольких милях от ремесленного городка Гилдтрен. Боевой конь не очень-то годился для разведки, поскольку таких выводили для атак и сражений. В Оплоте он с удивительным восторгом отреагировал на моё возвращение, качал головой и позволил почесать ему нос. А теперь, после того, как он столько дней вёз меня по размокшим от постоянных дождей дорогам, вернулось его обычное равнодушие, и он лишь презрительно фыркнул, когда я провёл рукой по его шее.

— Итак, похоже, мы собрали ей армию, — заметила Джалайна. Гилдтрен разросся водяными мельницами, деревенскими домами и амбарами, которых вдоль реки Мергильд понастроили столько, что хватило на полноценный город. С этого расстояния казалось, будто его словно вспучило от какой-то болезни. Вокруг города и вдоль реки выстроился хаотичный лагерь из палаток и самодельных шалашей, дорожки и поля полнились людьми. Солдатская жизнь приучила меня, что глупо пытаться точно пересчитать большую массу народа, но мне показалось, что оценка тысяч в восемь не сильно разойдётся с истиной.

Наш проход по южным приграничным землям Альбериса встречали с немалым энтузиазмом. Люди — по большей части такие же рассерженные и оборванные, как толпа, следовавшая за Джалайной до перекрёстка — внимательно слушали вести о походе Леди на север. В завершении каждой речи звучал один и тот же вопрос: «У кого хватит отваги и веры сражаться за Леди?». Несмотря на множество рук, поднимавшихся в знак согласия, число собравшихся здесь означало куда больший отклик, чем я ожидал. Многие в ответ на пламенную речь перед восприимчивой публикой с радостью демонстрировали энтузиазм, но, как только стихали радостные крики, расходились, и перспектива настоящей битвы заставляла их призадуматься. Впрочем, приманка в виде благословения Леди укрепляла даже самые слабые сердца.

— Такую ораву нелегко будет накормить, — проворчал я, чтобы Вдова порадовалась, высказывая очевидное:

— Это была твоя идея.

Мой хмурый укоризненный взгляд она встретила открытой улыбкой, которая, как я заметил, у неё в последние дни появлялась всё чаще. Видимо, жизнь в движении поднимала настроение, отвлекая от бездонной ярости, ставшей её уделом.

— Возвращайся к войску, — велел я ей, покрепче ухватив уздечку Черностопа, и ударил его пятками, заставляя идти вперёд. — Расскажи Леди Эвадине о том, что она увидит, когда придёт сюда. А я тем временем попробую привести этот хаос в какое-то подобие порядка.

Для новообразованных групп естественно выдвигать вожаков, подходящих на эту роль из-за прошлого опыта или заслуженного уважения. Другие же, вроде бородатого мужика в одежде паломника, который вышел из толпы и перегородил мне путь, поднимаются благодаря способностям привлекать на свою сторону тех, кого легко обдурить. Не все разбойники накапливают добычу воровством или насилием. Некоторые, кого Декин называл «болтунами», обладают поразительным талантом присваивать чужое при помощи одних только слов. Лорайн определённо обладала таким даром, для пущего эффекта используя тщательное сочетание игры на публику и лжи. И, на мой взгляд, пользовалась своим даром куда более тонко и искусно, чем этот бородатый обманщик.

— Кто здесь явился говорить от имени Леди? — подняв над головой посох, потребовал он ответа голосом, натренированным в обращении к толпе. Судя по почти безмолвному ожиданию людей вокруг, я заключил, что они за последние несколько дней выслушали немало отточенных проповедей этого парня. — Мы собрались здесь сражаться за Ковенант, и не станем слушать ничей голос, кроме как её!

Я с первого взгляда счёл этого паломника болтуном. Это было ясно по тому, как его немигающие глаза блестели ярким фанатичным светом, но периодически стреляли по сторонам, оценивая, какой эффект произвели его слова на толпу. Истинно верующие растворяются в мире собственной уверенности, и их не заботит, найдёт ли поддержку в других душах их проповедь. Не дав никакого ответа, помимо спокойного наклона головы, я заметил, что его самообладание на миг засбоило. Умный вор знает, когда пора бежать. Этот же продемонстрировал нехватку сообразительности, поскольку задержался, чтобы нагло ввязаться в надвигающуюся конфронтацию, предположительно при поддержке внушительной толпы за его спиной.

— Видения мне были, — нараспев протянул он, схватив посох обеими руками. Потом закрыл глаза и заговорил громче, добавив дрожи рукам, чтобы поддержать впечатление божественного вдохновения. — О том Биче́, что был, и о том, что грядёт. О Леди, ведущей нас чрез тьму и отчаяние ко спасению! И только перед нею мы склонимся! Ежели ты, солдат, поистине её гонец, то ступай и скажи ей. — Он открыл глаза и широко раскинул руки, дрожавшие от набожного рвения. — Скажи ей, что паства ожидает её слова!

«Фокус в том, чтобы не играть роль, которую тебе назначили», сказала мне Лорайн как-то ночью у костра, давным-давно. «Так можно избежать ловушки болтуна». И потому, вместо того, чтобы в ответ громко заявлять о том, кто я такой, я спокойно сидел в седле и определённо недружелюбно смотрел в глаза бородачу. Толпа его заявление встретила тёплыми криками, но время тянулось, и голоса стихали. Предполагаемый провидец снова подтвердил моё суждение о нём, позволив лицу нахмуриться в замешательстве. Я должен был пронзительно вопить о своих полномочиях, только чтобы меня перекрикивал этот набожный и явно самозваный глас Похода во славу Леди. Тогда бы мои протесты заглушил нарастающий шум толпы, вероятно, доведённый болтуном до опасной черты, и мне пришлось бы ретироваться, дав ему ещё день или два прибыльно обдирать всех вокруг.

Глядя, как он, неуверенно облизнув губы, приводит в порядок актёрскую маску, я почувствовал сильное искушение просто натянуть поводья Черностопа, чтобы животное набросилось своими копытами. «Просто растоптать гада и покончить с этим». Я отогнал эту мысль, зная, что она порождена гневом. С того самого момента на вершине башни мысли об Эвадине переполняли мой зависимый мозг, и эти мысли становились всё мрачнее всякий раз, как встречались с чем-то или с кем-то, кто мог бы причинить ей вред. Я не сомневался в способности Эвадины одной проповедью захватить сердца и души этих людей, но нельзя было позволять такому, как этот, шнырять посреди её новособранной армии. Однако если просто убить его, то это произвело бы плохое впечатление на тех, кто считал, что их призвали для высшей цели.

И потому, натянув на губы улыбку, я слез с седла и с распростёртыми объятьями подошёл к фальшивому паломнику.

— Обнимешь ли ты меня? — сказал я, с удовольствием глядя, как быстро он заморгал. — Ибо брата во Ковенанте узна́ю с первого взгляда.

Я сомкнул на нём руки прежде, чем он смог отступить, крепко сжал и чуть повернул, чтобы толпа не видела, как я шепчу ему на ухо:

— Друг мой, веры в тебе не больше, чем в куче дерьма. — Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но замер, стоило мне сжать руки. Он был крепким парнем, но к насилию явно непривычным, как часто бывает с теми, кто зарабатывает на проживание болтовнёй. — Когда я тебя отпущу, ты объявишь меня глашатаем войска Леди, — прошипел я ему приказ. — А потом мило исчезнешь. И если я найду тебя завтра утром в этом лагере, то отрежу тебе хер и скормлю тебе же.

Я сильно сжал его напоследок и отпустил. Пускай он был жадным лжецом, но идиотизма среди его пороков не числилось, поскольку он очень быстро поднял свой посох и прогремел:

— Узрите благословенного глашатая Помазанной Леди!

— Девять тысяч триста восемьдесят два, — тщательно выговорила Эйн. — Это те, кто отметились и принесли присягу. — Она выглядела почти забавно с толстенным ротным журналом в руках, словно украла его из библиотеки гиганта. Впрочем, из присутствующих над ней никто не смеялся. Мы собрались в шатре Эвадины, которая прибыла к почти безумному приветствию на следующий день после того, как я отправил собирать вещи фальшивого паломника. Я удовлетворился тем, что с тех пор не нашёл никаких следов парня, хотя искал усердно.

— А сколько из них раньше ходило под знамёнами? — спросил Суэйн.

Это был стандартный вопрос, который задавали всем новобранцам роты, и от ответа Эйн большинство присутствующих уныло вздохнули.

— Восемьсот девять.

— Казалось бы, должно быть больше, — сказал Уилхем. — Со всеми-то недавними войнами.

— Те, кто вступают под знамёна, редко возвращаются, — заметил я. — А эти люди, зато, довольно увлечённые. И даже лучше: они рассержены, и… — я позволил себе взглянуть на Эвадину, — их любовь к Помазанной Леди искренняя. Девятью тысячами готовых бойцов не стоит пренебрегать, какими бы неопытными они ни были.

— Армию определяет не только численность, — сказал Суэйн. — И у нас нет времени на обучение. — Он выпрямился и обратился к Эвадине: — Миледи, вынужден сказать, что обременение такой недисциплинированной толпой вполне может сыграть против наших целей. Привести их в порядок и поддерживать до самого Куравеля будет практически невозможно. Не говоря уже о том, что припасов нам едва хватает, чтобы прокормить наших собственных солдат. Все амбары здесь уже почти пусты. Я предлагаю записать в наши ряды только ветеранов и выдвигаться на рассвете.

Эвадина до сих пор хранила молчание, погрузившись в свои мысли с задумчивым выражением на лице, и лишь частично уделила внимание цифрам Эйн. А теперь встряхнулась и посмотрела на Суэйна с выражением, которое лишь едва-едва нельзя было назвать свирепым.

— Капитан, вы говорите так, словно это всего лишь очередная кампания, — сказала она. — Это не так. Ни у кого из нас не должно остаться ни малейших сомнений в важности того, что мы сейчас делаем. Дело Самозванца всегда поддерживали по большей части простолюдины Альтьена и северного Альбериса. А теперь он одержал победу, простые люди снова к нему потянутся, и может быть даже больше прежнего. Чтобы ему противостоять, нам понадобятся все силы тех, кто называет себя истинными приверженцами Ковенанта. Многие называли священным походом нашу миссию в Алундию, но они ошибались. Настоящий священный поход начинается здесь, и я не откажу людям этого королевства в месте в его рядах. Недисциплинированные, плохо обученные, голодные или сытые — мы рады любому, кто хочет идти со мной, чтобы определить своё будущее. Такие слова я скажу им сегодня. Такие слова я буду говорить каждый день, пока мы не встретимся с ордой Самозванца и не начнётся битва.

Она посмотрела на меня, и моё сердце забилось вдвое быстрее, так сильно я жаждал каждой крохи внимания, какой только она сочла бы нужным меня одарить.

Не сомневаюсь, дорогой читатель, тебе по большей части известно, что последовало дальше, и я не стану притворяться, будто невиновен в преступлениях, которые нам приписывают. Да, теперь я стал её пленником, каким был бедный заблудший лорд Элдурм Гулатт, когда я переписывал его неловкие душераздирающие письма, которые он надиктовывал. Как я жалел его тогда, и та же жалость охватывает меня сейчас, когда я смотрю на молодого себя через пропасть возраста. Но Гулатт как кавалер плохо подходил женщине, которая испытывала к нему ту же привязанность, какую могла испытывать к любимому щенку. А мы с Эвадиной переплелись — её желание соответствовало моему, отчего, как я сейчас понимаю с ужасной ясностью, всё, случившееся потом, стало настолько хуже. За нами много преступлений, и начались они в тот день, и с тем, что летописцы решили назвать «Жертвенный Марш».

Удивительно, как разум приспосабливает себя к ужасам. Зрелище, которое однажды повергло бы душу в потрясённое молчание, вызывает лишь гримасу, когда становится одним из множества. Так было с самого первого дня Жертвенного Марша. Началось всё со старых и немощных, которые никогда не собрались бы в такое трудное путешествие, если бы не вдохновляющий свет Помазанной Леди.

Её проповедь тем утром была короче обычного и не отличалась прекрасным текучим ораторским искусством. Способность Эвадины захватывать множество сердец всегда заключалась не просто в умении сочетать правильные слова. Дело было в ней самой, в её облике: высокая, прекрасная, в покрытых чёрной эмалью доспехах, блестящих в лучах восходящего солнца. Она всегда воплощала всё, кем желали её видеть их набожные фантазии. А её голос…

— Я предстаю перед вами, словно кающаяся грешница. — Эти слова тем утром эхом разносились по собравшейся толпе, чище и убедительнее, чем я когда-либо слышал, и тем более, что каждое слово она наполняла напряжённой ноткой вины. Она говорила с зерновой платформы, выступавшей из крыши самой высокой мельницы в Гилдтрене, а восторженная публика заполняла улочки и загоны внизу. — Я пришла умолять не о верности, но о прощении. Ибо я обязана сказать вам, что мы встали на этот путь из-за моего поражения.

Толпа разразилась несогласными криками, но все замолчали, когда она подняла руки.

— От бремени поражения нельзя уклоняться, — сказала она им. — Ибо, принимая его, мы сталкиваемся с истиной. Я давно стремилась не допустить Второй Бич, но сил и отваги, с которыми я стремилась, оказалось мало для такой задачи, и потому я потерпела поражение. Я позволила своему сердцу размякнуть, когда оно должно было закалиться, как сталь. Я остановила свою руку, когда должна была ударить. Моя слабость, моё поражение, моя правда. Таково моё бремя, и мне больно, что вам приходится его разделить.

Раздалось ещё больше непрошенных криков, заявлений с залитых слезами лиц.

— Мы разделим с вами всё ваше бремя, миледи! Веди нас!

На этот раз она позволила крикам достичь апогея, а сама указала недрогнувшей рукой на север.

— Сегодня я иду маршем противостоять отродьям Бича. Продажному герцогу Альтьены и злобному негодяю, которого мы знаем, как Самозванца. И милостью Серафилей мне открылось, что оба они — слуги Малицитов.

Радостные крики толпы нарастали, смешиваясь с уродливым яростным рычанием. Но, вместо того, чтобы заглушить голос Эвадины, шум, казалось, поддержал её, и всплеск низкопоклонства будто бы уносил её слова ввысь.

— Марш! — вскричала она, вытаскивая меч и указывая в северное небо. — Марш во имя мучеников!

Позднее мне пришло в голову, что она собиралась сделать эти слова кличем своего священного похода, девизом, который подхватят и эхом пронесут через грядущие тяжёлые дни. Но у толпы уже был свой лозунг, который они слышали от солдат Ковенанта:

— Живём за Леди! — Крик сначала вышел нестройным, но, по мере распространения, приобрёл согласованность и пронзительную громкость. — Бьёмся за Леди! Умрём за Леди!

Эвадина ещё немного постояла в этой позе, а потом убрала меч в ножны и вернулась на чердак мельницы, где её ждал я. Как только она встретилась со мной взглядом, благосклонная улыбка на лице быстро сменилась сомнением.

— Это не для меня, — прошептала она. — Ты же понимаешь? — Минуты сомнений случались у неё нечасто, и потому всякий раз выбивали из колеи.

— Понимаю, — ответил я, пожимая её руку в латной перчатке — кратко, чтобы жест не привлёк ненужного внимания. — Но нам сгодятся любые слова, которые удержат их на дороге, поскольку она будет долгой.

И мы отправились в путь длинной трясущейся колонной керлов и горожан, которые топали на север без каких-либо признаков военного порядка. Они тащили мешки с той скудной провизией, какую смогли собрать, а над ними качался лес вил и самодельных копий. Тут были представлены все возраста, кроме детей. Некоторые матери пытались тащить с собой и младенцев, но тут Эвадина провела черту и твёрдо приказала им отправляться домой. В остальном приветствовали всех и каждого, кто желал идти за Помазанной Леди, но никому не помогали. Все маршировали сами по себе, поскольку войско Ковенанта не могло поделиться едой или вооружением. Это должно было оттолкнуть всех, кроме самых стойких, но не оттолкнуло.

Немалую часть первого дня я наблюдал, как умирает старик. Тощее тело некогда сильного, по его уверениям, хозяина кузницы, прислонялось к верстовому столбу, где он с трудом делал последние вздохи. Он был уже шестой старой душой, кого я увидел этим днём в таком состоянии, и все они откалывались от колонны, добредали до обочины, садились и больше уже не вставали. По неизвестным мне до сих пор причинам я остановился возле этого, а не других.

— Держите, дедушка, — сказал я и поднёс флягу к его губам.

Он сделал приличный глоток, но поперхнулся и закашлялся, на его тощей шее слабо задёргались резко выступающие мышцы.

— Всегда… слишком любил… трубку, — запинаясь прошептал он. — Всё нутро… разрушает. — Он махнул мне дрожащим пальцем. — Помни об этом… юный лорд.

— Я не лорд… — я не стал развивать поправку и уселся возле него, приняв флягу, которую он слабо попытался вернуть. Я смотрел, как как он с трудом делает ещё несколько вдохов и, качая головой, смотрит на многочисленных людей, проходивших мимо.

— Так много, — пробормотал он, и его губы чуть изогнулись в улыбке. — Все маршируют… ради чего-то хорошего… в кои-то веки.

— Вы поэтому пошли? — спросил я и получил в ответ медленный кивок.

— Все остальные войны… — Он смог покачать головой. — Не наши… благородные дрались за землю… не нашу землю… Не наши.

Зная, что больше ему ничем не помочь, я сидел рядом с ним и смотрел на священный поход, пока солнце не начало садиться. Он говорил — запинаясь и всё тише — о своей жизни в кузнице, о первой жене, которую любил и похоронил, и о второй жене, которую ненавидел и терпел. Клеймил позором сына, который взбрыкнул, встал под знамёна, да так и не вернулся. Признался в убийстве человека, который обманул его в делах, и это преступление сошло ему с рук, а шериф не наказал его, поскольку жертву в графстве сильно не любили.

— Может… он ждёт меня, — еле слышно прошелестел старик, когда вечернее небо стали усеивать первые звёзды. Я знал, что он уже не видит ни одного истощённого отставшего, которые всё ещё пытались следовать на север за Леди. — У Порталов… может, он ждёт… чтобы рассказать Серафилям… что я сделал. — Его голова качнулась в мою сторону, а пустые прежде глаза вдруг блеснули отчаянием, и он, собрав последние остатки сил, выдавил слова изо рта: — Это ведь… спасёт меня… правда, милорд? Я… маршировал с Помазанной… Леди… Они рассудят… Они ведь простят меня?

— Серафили судят всех с бесконечным состраданием, — сказал я ему. — Так меня уверяла Леди.

— Слава мученикам… — Он прислонил голову к столбу, в последний раз закрыл глаза, и я смотрел, как его грудь поднялась, опустилась, и остановилась. Я оставил его там, поскольку на отпевание и похороны времени не было. Забравшись на Черностопа и пустив его ровным шагом, я корил себя за то, что так и не узнал имени старого кузнеца. Позднее меня успокоило то, как он скончался. По сравнению со многими, кому суждено было испустить последний вздох во время Жертвенного Марша, это была мирная, даже завидная смерть.

— Сегодня девяносто два. — Эйн сосредоточенно сдвинула брови, выводя цифры в ротном журнале. — Лучше, чем вчера. Там было две сотни.

— И зачем тебе это? — спросила Вдова, неодобрительно глядя на аккуратные записи, украшавшие открытую страницу. Эйн, как скрупулёзный счетовод, рисовала график, детализирующий потери, которые понёс священный поход с тех пор, как мы восемь дней назад вышли из Гилдтрена.

— Леди требует точных подсчётов, — парировала Эйн, бросив на Джалайну резкий взгляд, после чего вернулась к работе.

Разведрота стояла на холме, откуда был виден лагерь части основного войска. Солдаты Ковенанта покрывали дневную норму в двадцать миль задолго до заката. И, как уже стало обычным, большинство участников священного похода с трудом подходило и ставило свои корявые палатки спустя ещё много времени после заката. И столь же обычными были тела — мёртвые или выбившиеся из сил, — усеивавшие дорогу. После первого дня марша я поставил разведчикам задачу прочесать земли впереди в поисках припасов. Эвадине, да и себе, я представил это как проявление сострадания, поскольку даже жалкое количество собранной еды уменьшит ежедневные потери. Однако на самом деле я знал, что это идёт от трусости. У меня не было желания смотреть, как очередной старик или хромой калека умирает на обочине дороги. А вот Эйн, видимо, подобных переживаний не испытывала, и носилась на своей пони из одного конца колонны в другой, с радостной самоотдачей считая мертвецов.

Её цифры были бы менее печальными, если бы наши экспедиции за фуражом оказались успешнее. Увы, но эта земля мало отдавала. Умные торговцы и фермеры, отлично осведомлённые о привычках проходящих армий, быстро увозили на телегах весь урожай и уводили скотину на дальние пастбища. Некоторые из тех, с кем я имел дело во время марша роты на юг, теперь исчезли, а их участки и склады стояли пустыми, за исключением того немногого, что они не смогли увезти.

Совсем иначе обстояло дело с жителями деревень и городов, которые мы проезжали, поскольку очарование Помазанной Леди ничуть не утратило своей силы. Они слушали её проповеди, и дюжинами, а то и сотнями стекались под её знамя, раздувая наши ряды, но в то же время увеличивая цену, уплаченную жертвами. И всё же марш не задерживался. Некоторые — кто поумнее или менее набожные — дезертировали, как только мечты о славе сменялись ежедневным испытанием голодом и усталостью. И всё же большинство из тех, кто откликнулся на призы Леди, оставалось до конца. Накануне битвы Эйн сделала последние подсчёты, и удивительно, и даже удручающе, оказалось, что живых душ в Жертвенном Марше больше, чем когда он начался.

Быстрый топот копыт по земле привлёк мой взгляд к Эймонду, который мчался галопом с севера. Нынче он уже стал неплохим наездником и оказался одним из моих лучших разведчиков, с острым глазом и умом, хотя последний несколько портила его неутихающая вера.

— Капитан, в пяти милях отсюда группа всадников, — доложил он, резко останавливая своего длинноногого охотничьего коня. — Я бы сказал, около сотни. Рыцари и воины, все вооружённые и в доспехах.

— Знамёна? — спросил я.

— Видел одно, но был слишком далеко, герб не различить, и я решил, что лучше не медлить. Они плотным строем едут по дороге. Ни охраны по флангам, ни разведчиков.

— По коням! — крикнул я остальным разведчикам и побежал закидывать седло на спину Черностопа. Я подумал, что вряд ли Самозванец мог бы оказаться так далеко к югу от Куравеля, но, раз уж это был человек, знаменитый своей энергичностью, следовало проявить осторожность. Забираясь в седло, я отдал приказы, отправив разведотряды на запад и восток, а потом галопом помчался в главный лагерь, зная, что Эвадина захочет поприветствовать гостей.

— Отец. — Эвадина произнесла приветствие без выражения, и не сочла нужным поклониться. А вот сэр Альтерик Курлайн со своей стороны повёл себя сравнительно более заботливо, натянуто улыбнувшись дочери.

— Эвадина, — сказал он, и его глаза осматривали её лицо далеко не с тем выражением осторожного неодобрения, какое я видел в Шейвинском лесу.

Разглядывая доспехи рыцаря, я увидел, что кираса, украшенная чёрно-белой розой фамильного герба Курлайнов, поцарапана и испачкана засохшей грязью и бурыми каплями недавно пролитой крови. А ещё я заметил, что шлем сбоку так же испачкан и погнут в нескольких местах. Взглянув на его людей, я увидел, что у многих перевязаны головы, а лица покрыты синяками и шрамами. И свита такого прославленного аристократа обычно составляла бы по меньшей мере сотню воинов, а я насчитал только около пятидесяти.

«Тяжёлая, а может и проигранная битва», заключил я, снова посмотрев на Альтерика. «Человек, переживший почти смертельную стычку, часто склонен размышлять над своими ошибками».

— Как я понимаю, милорд, недавно вам довелось повстречаться с ордой Самозванца, — заметил я, чувствуя, что сейчас не время для осторожности.

Он ответил быстро и без тени обиды:

— На самом деле, мастер Писарь, скверная стычка с личной гвардией герцога Альтьенского. По всей видимости, они называют себя Серебряные Копья. Два дня назад наткнулись на них дождливым вечером. Я оказался в нескольких шагах от самого герцога, но этот гад ускакал, избежав петли.

— Очень жаль, — сказала Эвадина. — Если б герцог Галтон был захвачен или убит, то всё могло бы решиться без кровопролития.

— К несчастью, я сомневаюсь, что это было бы возможно, — ответил ей отец. — Орда Самозванца удвоилась с тех пор, как он пересёк границу, так что контингент герцога составляет едва ли четверть его сил. Оказывается, множество недовольных керлов только и ждали дня, когда свинья-узурпатор снова поднимет своё знамя.

— Безнадёжных всегда искушает обещание надежды, — ответила Эвадина. — Даже если она очевидно ложная. За моей спиной идут больше десяти тысяч истинных ковенантеров, отец. Скажи, где узурпатор, и мы быстро всё закончим.

От страсти в её голосе Альтерик нахмурился, напомнив мне, как много лет отец и ребёнок были разобщены. Пускай он и жаждал прощения дочери, но мне пришло в голову, что по-настоящему он её не знал. Для него она оставалась заблудшей девочкой, которую он когда-то наказывал и избегал, к своему стыду, и я не сомневался, что этот стыд лишь усилился, когда он понял природу Воскресшей мученицы, которой она стала.

— Принцесса Леанора оказала мне честь, назначив меня маршалом королевского войска, — осторожным тоном проговорил сэр Альтерик. — Наши патрули докладывают, что Самозванец два дня назад остановил свой марш на Куравель. Он разбил лагерь всего в миле от города, в то время как принцесса Леанора собрала восемь тысяч пехоты и тысячу всадников к западу. Лояльные войска из Кордвайна и Шейвинской Марки спешат ей на помощь, но им понадобится несколько дней, чтобы прибыть. Однако… — он помедлил и поёрзал в седле, пристально глядя Эвадине в лицо, — … тут дело не только в продвижении армий. У этого кризиса есть ещё одно затруднение.

— Король, — сказал я.

Рыцарь-маршал склонил голову.

— Именно так, мастер Писарь.

— Капитан Писарь, — тихо, но настойчиво поправила Эвадина. — Прошу, отец, обращайтесь к моему самому доверенному спутнику согласно его званию.

Альтерик, прищурившись, по очереди посмотрел на нас, и в выражение его лица прокралось тёмное и неприятное понимание.

— Поздравляю, капитан, — сказал он мне спокойным тоном, который резко контрастировал с внезапным блеском гнева в примирительном прежде взгляде.

Эту натянутую вежливость я принял кивком и вернулся к более важным вопросам:

— Король в плену?

— Кажется, так. Вчера в королевский лагерь прибыл вестник под флагом перемирия и привёз приглашение к переговорам. Принцесса Леанора особо настаивала на вашем участии, капитан. Я должен сопроводить вас к ней как можно скорее. А вам, миледи, — добавил он, повернувшись к Эвадине, — приказано собрать все ваши силы под королевским знаменем. Мой человек проведёт вас к лагерю.

Мы с Эвадиной лишь обменялись кратким взглядом — снова расцвела наша способность к бессловесному общению. «Ступай», сказали её глаза, «и расскажи мне всё, что откроется».

Повернувшись в унисон, мы поклонились сэру Альтерику, и Эвадина серьёзно проговорила:

— Как прикажет принцесса, милорд.

— У неё снова было видение, да?

Большую часть пути к лагерю королевского войска сэр Альтерик сохранял молчание. И только когда мы проехали через линию пикетов к огромному скоплению палаток, телег и загонов, он соизволил ко мне обратиться. Во всём его виде сквозило неодобрение, но под благородным презрением я чувствовал более глубокое беспокойство.

— За то время, что я служу Помазанной Леди, — ответил я, — на неё снизошло несколько видений, милорд.

— И всё же, она не смогла предвидеть всего этого. — Он дёрнул головой на окружающих солдат и невесело усмехнулся. — Как всегда с её… особым прозрением. К тому времени, как она заговорит, уже слишком поздно.

— Время её видений — в руках Серафилей, — сказал я.

— Неужели? — В вопросе слышалась определённая, любопытная нотка, которая соответствовала глубине испытующего взгляда, когда он натянул поводья своего коня, заставив меня остановить Черностопа. — Вот во что вы верите?

— Я верю, что она — помазанный служитель Ковенанта Мучеников, воскресшая из мёртвых благодаря милости Серафилей, дабы спасти мир от опустошения Второго Бича. — Меня удивил жар, с которым я говорил, не в силах усмирить нарастающий необоснованный гнев. Кто этот человек, чтобы сомневаться в дочери, которую он подвёл? Человек, который даже не поверил в истинность её благословенного прозрения, обрекая её тем самым на годы мучений?

— Тогда вы глупец, — заявил он, и я понял, что мой гнев усиливается ещё больше оттого, что в его голосе я услышал больше жалости, чем насмешки. — Когда представится возможность, спросите её о первом видении. Спросите о том, как умерла её мать…

— Мастер Писарь! — Напряжение и тревога сделали голос настолько неузнаваемым, что только повернувшись и увидев спешащего к нам сэра Элберта, я понял, что этот крик слетел с его губ. Как и голос, его лицо разительно отличалось от лица того человека, которого я знал — бледное и небритое, а обычно коротко постриженные волосы торчали колючей копной. Он смотрел на меня тёмными глазами, впалыми от недосыпа, нетерпеливо подзывая меня рукой.

— Вы здесь, хорошо, — сказал он. — Идёмте, вы нужны.

С первого взгляда на вестницу в шатре принцессы Леаноры во мне невольно зародилось подозрение, что Самозванец выбрал её за внешний вид, противоположный Эвадине. Медово-светлые волосы, постриженные чуть ниже ушей, окаймляли овальное лицо несомненной привлекательности, хотя на нём и застыло враждебно-хмурое выражение, граничащее с откровенным презрением ко всему, что она видела. Её доспехи были отполированы до серебристого блеска, а кирасу и наплечники украшали завитки небесно-голубого цвета. Руку в латной перчатке она держала на богато украшенной рукояти меча и крепко сжала, когда Элберт провёл сэра Альтерика и меня в шатёр.

Она коротко глянула на лорда Курлайна, посмотрела на меня, и её враждебность немного ослабла, когда она по-волчьи улыбнулась, оскалив зубы.

— Писарь, но не мученица, да? — спросила она таким мягким голосом с настолько благородным акцентом, что рядом с ней сэр Элберт казался простолюдином.

— Миледи, я вас знаю? — спросил я, отчего её улыбка расплылась.

— Ещё нет, — сказала она, наклонив голову. — Но узнаете, очень скоро.

— Капитан, эта… личность, — сказала принцесса Леанора, поднимаясь из-за своего вездесущего стола, — не леди, а лишённая прав собственности предательница, которую презирают как семья, так и Корона.

— Истинный король назвал меня графиня Десмена Левилль, — сказала вестница, проигнорировав Леанору, и удивительно глубоко поклонилась мне. — Единственный титул, который я когда-либо приму — это дарованный единственным достойным монархом, способным править этим королевством…

— Хватит! — В кратком приказе сэра Элберта в немалой степени слышалась его прежняя властность, хотя в том, как он подходил к принцессе, сжав кулаки, явно сквозила задумчивость. Я отметил, как Леанора попыталась его успокоить мягким прикосновением к руке, но он явно этого почти не почувствовал. — Ваши известия, — сказал он, кивая на меня. — Повторите их капитану Писарю.

— Я уже изложила условия Истинного короля, — фыркнула графиня, презрительно приподняв голову. — Теперь же я терплю вашу компанию лишь столько времени, сколько потребуется вам на ответ…

— Повторите! — Прервал сэр Элберт, стиснув зубы и выговаривая так медленно и тщательно, что он явно едва сдерживал ярость. — Ваши. Известия.

К счастью для здоровья вестницы, её высокомерие позволяло хотя бы немного здравого смысла. Её лицо чуть порозовело, она стиснула зубы и уставилась на меня. Своё послание она произносила отрывистым тоном, который мало что выдавал, кроме капли гнева. В конце концов меня позвали сюда, чтобы выслушать эту женщину и оценить её правдивость. Слушая, как она говорит, я понял: вряд ли она понимает, что ей не выйти из этого шатра живой, если я объявлю её лгуньей.

— Да будет известно, — начала графиня Десмена, — что некий Томас Алгатинет, лжекороль Альбермайна, находится под защитой Истинного короля Магниса Локлайна, будучи захвачен в честном бою. Хотя и многочисленны преступления лжекороля, но король Магнис мудр и милосерден. Он считает, что это королевство уже претерпело слишком много раздоров, благодаря бесконечным распрям и жадности, порождённым многолетним незаконным правлением семейства Алгатинетов. Посему он готов избавить своего пленника от суда и казни, которых тот заслуживает. А потому леди Леаноре Алгатинет сим предписывается расформировать своё воинство и распустить свою свиту, коим приказано присягнуть и воздать должное королю Магнису. Время и место для этого он выберет по своему усмотрению. В свою очередь Томас Алгатинет будет возвращён семье при условии, что и он и его сестра покинут любые земли в пределах Альбермайна и принесут торжественную клятву, что они никогда не вернутся.

Когда она замолчала, я увидел, что с губ Элберта вот-вот сорвётся неминуемый вопрос, но его рот остался закрыт, поскольку Леанора сжала его руку.

— Ваши слова услышаны, — сказала она графине. — Стражники снаружи проводят вас в то место, где вы сможете дождаться ответа.

— Миледи, если позволите, — сказал я, подняв руку, как только вестница собралась уйти. — Вы видели короля? — беспечным тоном спросил я, хотя и следил за её реакцией очень тщательно. — Я имею в виду, собственными глазами?

— Я видела лжекороля, который со всеми удобствами наслаждается гостеприимством моего господина, — заявила она. Лишь мелкое подёргивание губ, которое легко пропустил бы неопытный глаз, выдал в ней опытную лгунью. Самозванец отлично выбрал вестника, и её ложь могла бы оказаться успешной, если бы не ненависть и гнев, которые она так явно испытывала по отношению к обитателям шатра. Сильные эмоции нередко стирают с лица наносное выражение, и необученный глаз такое легко пропустит, но только не мой.

— Так вы можете поручиться за его здравие? — настаивал я.

Она фыркнула.

— Истинный король не допускает лжи, мастер Писарь. — Она с улыбкой повернулась к Леаноре. — Её он оставляет своим врагам.

— Король был захвачен в битве, — упорствовал я. — Получил ли он какие-либо ранения?

— Только несколько царапин, — сказала она с подчёркнутым пренебрежением. — Если бы он сражался упорнее, всё могло кончиться иначе.

— Закрой рот, вероломная сука! — прошипела Леанора, дёрнувшись вперёд со смертоносным блеском в глазах. На этот раз Элберт повернулся и сдерживающе поднял руку.

— Благодарю, миледи, — сказал я, отодвигая полог, и низко поклонился, когда она направилась к выходу.

— Ценю вашу вежливость, мастер Писарь, — сказала она мне с очередной белозубой улыбкой. — Но мне больно думать о вашей надвигающейся участи.

В ответ я рассмеялся, а потом смотрел, как она вышла наружу, где к ней присоединились два рыцаря, чтобы сопроводить прочь. Я подождал, пока они не ушли за пределы слышимости и опустил полог.

— Итак? — потребовал Элберт, не обращая внимания на пронзительную нотку отчаяния, окрасившую его интонацию.

— Я не могу поручиться за правдивость предложения Самозванца, милорд, — сказал я. — И не верю, что эта женщина видела короля, будь он ранен или нет. Разумеется, это не означает, что сейчас он не жив, и не находится в плену во вражеском лагере. Только то, что по какой-то причине её любимый Истинный король решил не показывать его ей.

— А значит, мой брат может быть ранен, — заключила Леанора.

— Зачем это скрывать? — спросил сэр Альтерик. — Пока король дышит, у них преимущество, несмотря на его раны.

— Самозванец знает, что раненый король не настолько ценный трофей, как здоровый, — ответила принцесса, снова сжимая руку Элберта. — Он считает, что мы не станем вести с ним переговоры, если будем подозревать, что Томас, скорее всего, скончается от ран. Исключительное заблуждение, разумеется, но интриганы по природе склонны думать худшее о тех, кого хотят обмануть.

— Ваше величество, милорд защитник. — Альтерик вышел вперёд и поклонился обоим. — Дайте мне всех рыцарей в этом лагере, и я отправлюсь в логово предателей и вырву короля из их когтей. Торжественно клянусь в этом.

Элберт в ответ замер, и я знал, что больше всего на свете он хотел бы оседлать своего боевого коня и поступить так же. Однако в этот миг он был уже не защитником, а всего лишь отцом, отчаянно желавшим обеспечить безопасное возвращение сына.

— Они перережут ему горло, как только пикеты вас заметят, — вздохнул он, опустив плечи и качая головой.

— Если ударим на закате, то шанс есть, — настаивал Альтерик. — Я разделю силы, ударим с двух направлений, чтобы их запутать.

— Мы не знаем даже, где в лагере содержат Томаса, — терпеливо заметила Леанора, и её напряжённое выражение лица сказало мне, что она уже вытерпела одну версию этой дискуссии. Сэр Альтерик неустрашимо продолжал спорить, добавив в предполагаемую атаку роту арбалетчиков.

Пока шёл спор, я раздумывал, и предсказание Эрчела всё сильнее маячило в моей голове. Труп Томаса Алгатинета под павшей лошадью, шея сломана, как веточка. «На самом деле это начинается здесь…». Графиня Десмена солгала, в этом я не сомневался. И всё же, глупо было бы полностью довериться скверным картинкам, мелькнувшим во сне, если бы я не знал, что это куда больше, чем просто сон. Сэр Альтерик может напасть в сердце лагеря Самозванца, но найдёт там, скорее всего, только королевский труп. Но ещё я знал, что подтверждение кончины короля в данный момент было бы ошибкой, поскольку в моей вечно занятой голове зародился план, требовавший моих выдающихся способностей к обману.

— Всё это неважно, — перекрикнул я нарастающую перебранку между принцессой и рыцарем-маршалом.

— Знай своё место, Писарь, — рявкнул сэр Альтерик, укоризненно стрельнув на меня глазами.

Я скривился, изобразив уместную степень раскаяния, низко поклонился и направился к выходу.

— Умоляю о прощении, милорды, ваше величество. Оставлю вас вашему…

— Постой, — приказала Леанора. — Почему ты это сказал?

Я замер и выпрямился, позволив себе короткую неудобную паузу, а потом заговорил с уместной ноткой неохоты:

— Ваше величество, я считаю, что Самозванец не намерен возвращать вам короля ни при каких обстоятельствах. Также он не позволит вам обоим отправиться в мирное изгнание. Чтобы захватить и удержать это королевство, ему понадобится покончить с родом Алгатинетов. — Я помедлил, а потом добавил, тщательно подчёркивая слова: — Со всеми членами рода Алгатинет. — По быстрому морганию её глаз я понял, что она отчётливо поняла, что я имею в виду, и на самом деле уже пришла к тому же заключению: жизнь её сына зависит от поражения Самозванца.

— Тогда зачем вообще предлагать возвращение короля Томаса? — спросил Альтерик. — Почему бы просто не убить его — если он, конечно, ещё жив — и не заставить нас сражаться? Численность в их пользу.

— Я уже повидал немало войн, и знаю, что для победы нужно нечто большее, чем просто размер армии, — сказал я. — Мастерство и вооружение тоже очень много значат. Могу предположить, что настоящие солдаты в орде Самозванца только рекруты герцога Галтона и те наёмники, кого удалось нанять. Остальные — нетренированные и плохо вооружённые керлы, как было и на Поле Предателей, и мы все видели, что там случилось. Думаю, Локлайн не из тех, кто склонен повторять свои ошибки.

— Он хочет нас парализовать, — сказала Леанора. — Собрать ещё больше сподвижников под знамёна, пока мы колеблемся и сомневаемся из-за фальшивой сделки.

— Подкрепления к нам подойдут через день, — вставил Альтерик. — Герцогские рекруты из Шейвинской Марки прибудут завтра, а кордвайнцы примерно на следующий день…

— Не достаточно. — Леанора покачала головой. — И войско, которое мы собрали, вполне может упасть духом, если разойдутся вести о пленении Томаса, и хуже того, если он… — Она замолчала и с разбитым видом повернулась к Элберту.

Королевский защитник опустил голову и постучал дёргавшимися пальцами по тяжёлому лбу.

— Мне бы лишь оказаться возле него… — пробормотал он, а потом выпрямился и непреклонно уставился на Леанору. — Фальшивая это сделка или нет, — проскрежетал он, — мы должны знать. Я должен знать.

Не стану утверждать, будто раздумывал, прежде чем произнести следующие слова, поскольку мой план к этому времени полностью оформился. Риски были велики, но таковы все войны. И всё же, когда я размышляю об этом теперь, то рвение, с которым я сочинил эту ловушку, вызывает острую боль в моём пожилом сердце. Как я уже говорил, много преступлений я совершил вместе с Эвадиной, но это лежит полностью на моей совести.

— Если бы я услышал это из собственных уст Самозванца, — сказал я, — тогда наверняка распознал бы ложь, если это ложь. Он точно никогда не согласится показать короля, пока не заключена сделка. Однако мы могли бы отправить графиню назад с ответом, с заявлением, что предложение Самозванца будет рассмотрено, только если он выскажет его вам лично, принцесса. Вы могли бы сформулировать это как требование его слова, и привести с собой священника, чтобы он поклялся перед Ковенантом.

— Он заподозрит ловушку, — сказал Альтерик. — Видят мученики, он в своё время ускользнул из многих.

— Тогда скажите ему привести войско. — Я адресовал слова и Леаноре, и Элберту, зная, что настоящая власть у них. — А вы приведёте своё. Настаивайте, что переговоры будут проходить в нескольких милях к югу отсюда через два дня. Лорд Альтерик выберет поле, удобное для нас. Это позволит леди Эвадине привести Священный Поход Ковенанта и стать свидетелем на переговорах. Самый уважаемый священник королевства заслушает истину слова Самозванца. Если он откажется, то все узнают, что он лжец. Как бы то ни было, это выиграет нам время, ибо не сомневайтесь, что Священный Поход Ковенанта более чем сравнится с ним по силам — по крайней мере, в рвении.

Я уже видел, что Леанора испытывает неловкость, ведь, несмотря на всю свою хитрость, она не очень хорошо умела скрывать эмоции. Её горе сейчас стало таким острым, что почти вызвало во мне жалость. Хотя и не совсем. Эту женщину всегда нелегко было полюбить.

— Лорд Альтерик, — сказала она дрожащим голосом и повернулась к лорду-маршалу. — Ваш совет?

Альтерик провёл рукой по бороде, некоторое время пристально глядя на меня. Этого человека прочитать было намного сложнее, чем Леанору, но я мог различить, что его острый ум напряжённо работает.

— Я вижу в этом некоторые преимущества, — сказал он наконец. — Но сначала мы должны согласовать наши действия на случай непредвиденных обстоятельств.

— Непредвиденных обстоятельств? — спросила Леанора.

— Если капитан Писарь услышит правду или ложь, что тогда? Если это правда, то как мы ответим, если Самозванцу всё равно нельзя доверять? А если это ложь, то мы немедленно начнём битву?

— Это правда, — сказал Элберт, испуганно глядя в никуда. — Я чувствую. Если бы мой… Если бы король был мёртв, я бы знал. И когда подтвердится, что он выжил, нам придётся обдумать другую сделку. Я предложу в обмен на короля себя и все сокровища, которые могу собрать, ведь удача все эти годы улыбалась мне, сделав меня богатым. Самозванец жаден до золота?

«Превыше всего он жаден до власти». Эти слова едва не слетели с моих губ, но под предупреждающим взглядом Леаноры я промолчал. По быстрому взгляду на сэра Элберта стало ясно, что я смотрю на человека, балансирующего на грани безумия. Мне до сих пор стыдно, что я тогда почувствовал от этого мрачное удовлетворение. Для поддержки решимости я призвал воспоминания о Моховой Мельнице и о многих убитых в замке Уолверн, направляя долго сдерживаемый гнев и негодование в горькое заключение: «я ничего не должен этому благородному негодяю».

— Действительно, наёмникам надо платить, — мягко согласился я. — И, как и у любого торговца, первое предложение Самозванца наверняка будет маскировать что-то ещё.

— Леди Дюсинда, — сказал Элберт тоном брошенного в море человека, который хватается за верёвку. — Герцог Галтон очень сильно хочет её возвращения. Она будет нашим предложением.

— Возможно, милорд, — сказала Леанора, и сжала обеими руками стиснутый кулак сэра Элберта. Повернувшись ко мне, она выпрямила спину и заговорила быстро и властно. — В любом случае, защитник моего брата верно говорит: нам нужно узнать участь короля. Только тогда мы сможем по-настоящему планировать эту войну. Капитан, вы доставите наш ответ той отвратительной женщине. Я достаточно натерпелась в её обществе за один день. И к тому же вы ей, кажется, нравитесь.

— Сплошные переговоры, — проворчала графиня Десмена, положив руку на меч. — Мне их хватило уже когда Истинный король заключал союз с герцогом Галтоном.

— Лучше переговоры, чем битвы, — ответил я, заработав пренебрежительный смешок.

— Так значит, вы трус, мастер Писарь? — Она протянула руку к уздечке своего великолепного серого коня. — Всё, что я о вас слышала, казалось бы, говорило об обратном. Как печально.

— В трусости часто обвиняют тех, кто предпочитает разум насилию. Например, совершенно разумно для человека, которого вы называете Истинным королём, сбежать с Поля Предателей, едва обменявшись парой царапин с Помазанной Леди. И всё же многие до сих пор называют его за это трусом.

Я ожидал ярости, но она всего лишь весело мне ухмыльнулась.

— А вы мне и правда нравитесь, — вздохнула она ставя ногу в стремя. — Жаль. Скажите, — прохрипела она, забираясь в седло, — Уилхем Дорнмал до сих пор с вашей лжемученицей?

Я пропустил мимо ушей выпад в сторону Эвадины и беспечно ответил:

— Да, и Помазанная Леди высоко ценит его службу. Знаете, они ведь были друзьями детства.

— Знаю. — В посуровевшем скрежете её голоса я услышал глубокое негодование, и она уставилась на меня сверху вниз. — Скажите предателю, что я отыщу его на поле. Он оказался недостоин любви, дарованной ему куда лучшим человеком, и для меня будет честью получить за это возмещение, кровью.

— Он по-прежнему то и дело хорошо отзывается о Самозванце. Хотя, разумеется, теперь понимает глупость своей прежней преданности.

— Я говорю не об Истинном короле, а об Алдрике Редмайне. — Она с негодованием посмотрела на меня, и врождённый цинизм, который я заметил в ней, сменился чем-то куда более страшным. — Он был моим братом.

С этими словами она пришпорила коня и умчалась прочь, разметав дёрн и рассеяв немало королевских солдат, пока неслась галопом по лагерю, не обращая ни на кого внимания. С неба упала капля дождя, и я, посмотрев наверх, увидел, что небо окрасилось в цвет яркого синяка, а солнце скрылось за летящими тучами. Я решил не принимать за дурное предзнаменование гром вдалеке.

— Так значит, Десмена по-прежнему жива. — На лице Уилхема смешались разочарование и мрачная весёлость, как бывает, когда слышишь ужасные, но ожидаемые вести. — Неудивительно. Если и была когда-то душа, которой предначертано выжить при любых обстоятельствах, так это она.

— Её фамилия Левилль, — сказал я. — Но она утверждает, что Алдрик Редмайн её брат.

Мы вдвоём сидели у костра, разложенного поодаль и от Верховой, и от Разведроты, которые теперь, в преддверии битвы, соединили. Командиры войска Ковенанта расположились милях в десяти от недавно поставленного королевского лагеря. Сэр Альтерик в качестве места, где мы будем ждать ответа Самозванца, выбрал ряд широких холмов. Моя оценка способностей рыцаря-маршала выросла, когда я увидел выбранное место, поскольку оно давало хороший обзор окружающей местности и не выдавало явного впечатления преимущества. Мой любопытный взгляд привлекло серо-бурое пятно на горизонте, и Уилхем объяснил мне, что это поднимается дым от многочисленных труб в Куравеле. Мы стояли менее чем в дневном переходе от столицы, и судьба города, скорее всего, решится в предстоящем конфликте. С наступлением ночи мои разведчики вернулись с рассказами о том, как многие убегают из города со всем, что могут утащить, а значит им сильно не хватало веры в нынешних правителей.

Эвадина и Суэйн по-прежнему оставались с большей частью священного похода, чтобы заставить тех, кто пережил путь, ещё день оставаться на ногах. Я радовался их отсутствию, поскольку для осуществления моего плана потребовался бы разум, более привычный к моральным компромиссам — на самом деле, как раз такой разум, как у Уилхема.

— Я ведь уже рассказывал тебе про Алдрика Редмайна? — спросил он, тыкая палкой в костёр.

— Ты говорил, что его отец обучал тебя рыцарскому мастерству, — ответил я, а потом добавил: — Вроде как он был человеком сурового нрава.

Уилхем безрадостно фыркнул, не отрывая взгляда от огня.

— Это точно. Презренная, горделивая, самолюбивая душа, конечно, но по причинам, которые лучше отнести к загадкам женского разума, женщин всех положений влекло к нему, как мотыльков на пламя. Алдрик часто шутил о количестве бастардов, которых его отец наплодил в больших замках по всему королевству. Из них только Десмену Алдрик считал настоящей сестрой.

— Их растили вместе?

— Если только «растили» — верное слово. То ли из-за влияния отца, то ли из-за своих природных наклонностей, Десмена больше интересовалась военными вопросами, чем куклами и платьями. Как учитель Редмайн славился суровостью, но, если Алдрику доставалось, то ей — нет. Если его сын оступался на тренировке с мечом, то мог ожидать побоев, а Десмена за ту же оплошность получала смех и ласковые советы. Скажем прямо, она была маленькой избалованной сучкой, и эта испорченность характера сохранилась и во взрослой жизни. Впрочем, Алдрик всегда её любил, поскольку его большое бесхитростное сердце по-другому не могло, несмотря на то, что мы с ней терпеть не могли друг друга с первого взгляда. Я надеялся, что когда мы сбежим к Истинному королю, она останется позади, но к несчастью этого не произошло. Десмена жаждала крови за убитого отца, крови за обесчещенную мать, крови за все мелкие оскорбления и унижения, которые выпадают на долю бастарда. Но, подозреваю, жажда крови проистекала в ней по большей части оттого, что ей просто нравился вид крови, а в Магнисе Локлайне она нашла того, кто позволит ей проливать столько, сколько захочется. Со временем она полюбила Истинного короля сильнее, чем брата, но сомневаюсь, что это влечение было взаимным в том смысле, в котором она бы хотела.

Он замолчал, хмуро глядя на танцующие языки пламени, а в голове у него наверняка бурлили воспоминания. Я дал ему небольшую паузу, а потом попробовал тихо задать вопрос:

— Так значит, тебя не будет мучить раскаяние, если придётся её убить?

Уилхем встретился со мной взглядом, знакомо хмуря брови от подозрительности.

— Элвин, неужто я вижу, как в твоём умном котелке мозгов варится план?

— Эта война может закончиться завтра, — сказал я, — с несколькими сотнями убитых, может больше, может меньше. Или она может тянуться годами, унося мученики знают сколько тысяч жизней. А если такое случится, тогда нам не удастся возвести Эвадину в положение, которое ей необходимо, чтобы на этой земле воцарился настоящий мир. И ты это знаешь.

На губах Уилхема заиграла горькая улыбка.

— Я много думал об этом, хотя, очевидно, не с твоей способностью к хитрости.

— Называй это хоть хитростью, хоть здравомыслием. Да хоть подлым предательством, если хочешь. Мне насрать. Прежде мы уже поступали так, чтобы сохранить ей жизнь, и может это даже приведёт к проклятию наших душ, но мы это делали. Теперь нам снова придётся действовать, но мне нужно знать, что ты готов поднять руку на человека, которого называл когда-то королём, и на женщину, которую твой возлюбленный называл сестрой.

Вся весёлость слетела с его лица, сменившись мрачным согласием, которое часто становится участью послушных солдат. Сдержав вздох, он спросил:

— Что ты задумал?

Оставив Уилхема, я отправился разыскивать Лилат, и нашёл её рядом с лошадьми. Она испытывала к этим животным заметную привязанность и ездила верхом с завидной скоростью. Своего длинноногого, чёрного жеребца она назвала Каэлир — каэритским словом, означающим бурю или шторм, в зависимости от интонации. Лилат провела по его шкуре щёткой с тонким ворсом, и зверь благодарно фыркнул, наклонил голову и уткнулся в неё носом, вызвав в моей груди лёгкий укол ревности. Черностоп в качестве благодарности в ответ на подобное лишь топал копытом и нетерпеливо содрогался.

— Они своенравные, — сказала она мне, глянув на меня. — Думаю, они чуют других людей, понимают, что случится.

Несмотря на все мои попытки объяснить, Лилат перестала вникать в различные причины конфликта, в который оказалась втянута. Она знала, что путешествует с одним войском, которое вскоре вступит в битву с другим, но от неё ускользало, кто тут замешан и почему. Орду Самозванца она называла просто «другие люди», а войско Ковенанта определяла лишь как «твои друзья, а значит и мои друзья».

Солдаты Разведроты, справедливо опасаясь моей реакции на любое неуважение, относились к ней по большей части с почтительным и в основном невысказанным любопытством. Эйн предсказуемо составляла исключение, терзая Лилат постоянным шквалом вопросов, и записывала все ответы, добавляя всё больше слов в растущие стопки пергамента, сложенного в седельных сумках.

— Где ты это взяла? — спросил я, кивнув на фальшион, приставленный к ближайшей бочке с водой.

— Эймонд, — сказала Лилат, и в этом ответе не было ничего удивительного. Он тоже уделял Лилат значительное внимание, при этом краснея и заикаясь. — Он сказал, что завтра мне это понадобится. А ещё он дал мне вот что поносить. — Она отложила щётку и приподняла клёпаную железом бригантину. — Тяжёлая, — добавила она, поморщившись от неприязни. — Мне ведь не обязательно её надевать?

— Не обязательно, — сказал я и взял у неё доспех. — Она тебе не понадобится, как и оружие.

Я положил бригантину, взамен взяв её седло.

— Пора, — сказал я, поднимая его на спину Каэлира.

— Пора? — озадаченно прищурилась Лилат.

— Пришло время выполнить поставленную перед тобой задачу. — Я положил седло на место и взялся за подпругу. — Пора отыскать Доэнлишь.

— Но битва…

— Это не твоя битва. — Я застегнул ремень и туго его затянул, а потом выпрямился и посмотрел ей в глаза. — И не твоя война. Сейчас мне надо идти, и я не стану слушать никаких возражений.

— Эйтлишь сказал мне защищать тебя…

— И ты защищала, в горах. Там было твоё место. А здесь — моё, и я не смогу защитить тебя, ни завтра, ни в последующие дни. Здесь всё по-другому, и ты это уже видела. Ты видела, как мы поступаем друг с другом, видела убитых детей, сожжённые деревни. Видела, как люди голодают ради возможности умереть за дело, которое они понимают лишь немногим лучше, чем ты. Видела, каков мой народ, и я от них не отличаюсь.

Услышав в своём голосе всё больше грубых и неровных ноток, я замолчал. Снова посмотрев на Лилат, я увидел боль и нежелание в её открытом взгляде. Закашлявшись, я приторочил данный ей Эймондом фальшион к седлу сзади и заговорил, стараясь не встречаться с ней взглядом:

— Однажды я уже вынудил друга вступить в битву, — сказал я. — И она ненавидела меня за это. Так всегда с битвами: они нас меняют, переделывают во что-то новое, и это редко улучшение. Я бы хотел, чтобы на твоём лице не было ненависти, когда увижу тебя в следующий раз. Поиски Доэнлишь — в любом случае более важная задача. И к тому же, Улла была права. Я вижу это, если не видишь ты. Ты не таолишь, ты вейлишь, охотник, и, безусловно, охотником быть намного лучше.

Она продолжала возражать, и наш спор становился всё жарче, пока я не пригрозил связать её, бросить в телегу и отвезти на двадцать миль отсюда и отпустить. И это была не пустая угроза. Я хотел, чтобы она не видела того, что случится тут утром, и не только потому что хотел избавить её от ужасов генерального сражения. Нет, всё было подлее и эгоистичнее. Я не хотел, чтобы она увидела моё преступление. Даже если она никогда не поймёт его природу, я всё равно решил, что не стану навлекать проклятие на свою душу под взглядом Лилат.

— Где? — пробормотала она, согласившись наконец взобраться на коня. — Где мне искать? Земли тут обширные.

— Ты же охотник, — напомнил я и улыбнулся, не дождавшись улыбки в ответ. — И к тому же, у меня есть чувство, что Доэнлишь отыщет тебя, когда придёт время. — Я отступил назад, продолжая улыбаться и чувствуя, как у меня перехватило горло. — Осторожнее с теми, кого встретишь на дороге. Никому не доверяй и каждое слово принимай за ложь.

Лилат отвернулась, всё сильнее сжимая поводья, и я подумал, что она собирается безо всякого прощания умчаться в темноту. Но всё же она помедлила — на её лице сохранялось укоризненное выражение, но взгляд смягчился.

— Эйтлишь то же самое говорил о тебе, — сказала она. — «Весь его народ лжецы, и он один из худших». Вот что он мне сказал.

— Не скажу, что и мне на него не плевать, — натянуто усмехнулся я. — Но и не стану оспаривать его мудрость.

Лилат кивнула, её гнев стих, и она выпрямилась.

— Не умри завтра, — сказала она, и ударила пятками, пустив Каэлира быстрой рысью. Ночное небо потемнело из-за туч, и я видел её совсем недолго, пока конь и всадница не пропали в темноте.

Самозванец в тот день тщательно расставил свою орду, поместив опытных альтьенцев герцога Галтона на правый фланг, а в центре — компанию наёмников и остатки своих верных последователей. Эта аккуратно выстроенная шеренга к западу переходила в раздутую вытянутую толпу керлов, формировавших левый фланг армии бунтовщиков. Несмотря на недостаток сплочённости, простолюдины, вставшие под знамя Самозванца, по-прежнему производили грозное впечатление. Эйн своим намётанным на числа глазом оценила, что их больше десяти тысяч, и эта цифра соответствовала размерам остального войска. Напротив, силы принцессы Леаноры можно было оценить примерно между пятнадцатью и восемнадцатью тысячами, и подкрепления прибывали даже пока барабаны и горны выстраивали солдат в шеренги. Эвадина подошла с войском Ковенанта прямо перед рассветом, а позади неё шло около шести тысяч участников священного похода. Остальные из Жертвенного Марша растянулись неуклюжей, оборванной змеёй по дороге до южного Альбериса, и всё утро усталые, но увлечённые керлы подпитывали королевское войско.

Часы до переговоров я провёл помогая Суэйну выстраивать керлов в нечто, похожее на строй, ставя в передние ряды самых наименее оголодавших и хорошо вооружённых. Им полегчало после нескольких часов отдыха и нормальной еды, но усталость и опустошение от Жертвенного Марша ясно читались на каждом лице. На многих лицах я увидел характерное отстранённое выражение, которое говорило о недавней тяжкой утрате. «Скорбят о семьях и друзьях, пропавших по дороге», заключил я. И тем не менее, несмотря на всё, что они пережили, я с виноватым удовольствием видел, что за скорбью и усталостью нет никаких сомнений. Их вера в Леди сияла так же ярко, как и всегда, подпитываемая ежедневными проповедями, которые, как я понял, не уступали по тайной силе всему, что я видел от Ведьмы в Мешке или Эйтлиша.

Впрочем, если сработает мой план, то сегодня не будет никакой проповеди, никакого последнего красноречия от Воскресшей мученицы, чтобы зажечь их перед боем против Малицитской Орды. Я считал, что её проповедь перед Полем Предателей обеспечила в тот день победу роте Ковенанта, или, по крайней мере, выживание. А теперь же мне приходилось положиться на то, что, когда придёт время, набожность участников священного похода заставит их действовать быстро.

Решив, что не помешает их немного взбодрить, я влез на Черностопа и немного поездил перед нестройными рядами. Когда удалось привлечь их внимание, я остановил жеребца, встал и выкрикнул как можно громче:

— За кого вы бьётесь?

Резкий и слаженный ответ раздался немедленно и яростно:

— За Леди!

— За кого вы живёте?

— За Леди!

— За кого вы умрёте?

— ЗА ЛЕДИ!

И без спросу они стали топать ногами и стучать древками своего разнообразного оружия по земле, ритмично скандируя:

— Бьёмся за Леди! Живём за Леди! Умрём за Леди!

Я думал, что хор ограничится только участниками священного похода, но вскоре его подхватили и выстроенные аккуратными шеренгами перед ними войска Ковенанта. Но и на них всё не кончилось — лозунг распространился на герцогских рекрутов слева и справа от нас, поскольку войска Ковенанта вместе с ротами Короны поставили в центре построения. Вскоре уже вся королевская армия выкрикивала этот лозунг, который эхом разносился по узкой долине до орды Самозванца.

— ЛЕДИ! ЛЕДИ! ЛЕДИ!

Сама Эвадина сидела на Улстане в переднем ряду, расположившись на периферии от членов королевской семьи и дворян под знаменем Алгатинетов. Я видел, как Леанора пошевелилась от продолжавшихся криков, но с такого расстояния выражения её лица было не разобрать. Я раздумывал, оставит ли ей беспокойство за брата место для ревности, но решил, что сердце принцессы вполне способно разом вместить и страх, и завистливую обиду. Эвадина же со своей стороны никак не реагировала на лозунги, и по-прежнему сидела, стоически разглядывая войско напротив. Разумеется, её кажущееся равнодушие только добавляло впечатления самоотверженной решимости и прямоты.

— Этих лучше бы переставить в тыл роты, — сказал я Суэйну. Он оставался пешим, как и всегда в битве, и потому мне пришлось низко наклониться в седле и перекрикивать нарастающий шум. — И поставить сержантов так, чтобы быстро передавали приказы, если возникнет необходимость.

Суэйн покосился на меня, и на его лице промелькнуло эхо его старой привычной подозрительности.

— Значит, ты думаешь, что переговоры закончатся провалом? — Как самый опытный солдат на службе Помазанной Леди, он знал, что переговоры перед битвой — всегда дело неопределённое. Нередко достигалось соглашение, если одна или обе стороны понимали, что твёрдости их убеждений бросает вызов неиллюзорная перспектива скверной насильственной смерти. Из уроков Сильды я знал о нескольких войнах, которые так закончились, но решил не просвещать Суэйна о том, что этой точно среди них не будет.

— Несмотря на все притязания на королевский трон, — чуть тише сказал я, наклоняясь ниже, — Самозванец в душе вор, и ему нельзя доверять. Кому как не мне это знать? Внимательно следите за происходящим и будьте готовы действовать со всей поспешностью, капитан.

Я видел, как усилилась его подозрительность, когда я отъехал и направил голову Черностопа к королевскому знамени. Однако он без лишних слов серьёзно кивнул мне, и я уехал прочь. Вскоре меня окликнул знакомый голос — я уж и не думал, что уже когда-нибудь его услышу.

— Не знала, что ты такой оратор.

Лорайн Блоуссет, герцогиня Шейвинской Марки, смотрела на меня с высокой белой кобылы. С обеих сторон от неё были вооружённые воины в герцогских ливреях. В прошлый раз костёр цепаря наполовину освещал её лицо, забрызганное кровью, когда она вытащила кинжал из его спины. Я обнаружил, что теперь оно приобрело благородную властность, и её красота с годами не потускнела, а только усилилась. Подшитая горностаем накидка из синего бархата идеально подчёркивала цвет её лица, создавая образ женщины, рождённой для своего положения, что, как и многое в её отношении, было ложью. Она держалась дружелюбно, но за приветливым фасадом я заметил пристальный взгляд. Из всех светлых умов, что я встречал, Лорайн занимала место близко к вершине списка, и я знал, что недавние события дали ей немало поводов для размышления.

— Миледи герцогиня, — сказал я, кланяясь в седле. — Прошу прощения, что не спешился, но моего присутствия ожидает королевская семья.

Лорайн усмехнулась.

— Как же высоко ты поднялся, — сказала она. — Может, даже, выше меня, а?

— Это невозможно, миледи. — Я глянул по обе стороны от неё, увидев только телохранителей, но не герцога. — А вашего мужа здесь нет?

— А ты не слышал? — Выражение лица Лорайн без усилий сменилось на печальную маску скорбящей вдовы. — Герцог Руфон, мой возлюбленный муж, несколько недель назад покинул этот мир. Болезнь, которую не смогли исцелить ни лекари, ни молитвы мученикам.

— Ужасная потеря, — заявил я, даже не утруждаясь придать этим словам притворное сожаление. То немногое, что я видел в герцоге Руфоне, оставило мне впечатление мелкого человека, который пытался втиснуться в совершенно неподходящую ему роль, в отличие от его жены. — А ваш… ребёнок? — поинтересовался я.

— Жив-здоров под присмотром верных слуг в за́мке Амбрис, хотя мне было очень больно расставаться с ним. Его зовут Боулдин.

Мы с пониманием улыбнулись друг другу: Боулдином звали деда Декина по материнской линии. И пускай в ребёнке не текла кровь павшего Короля Разбойников, но Лорайн всё равно явно представляла Декина в роли отца. Поэтому я понял, что герцогиня Лорайн Блоуссет больше никогда не женится, и что она любила только одного человека, раз и навсегда. Эта мысль вызвала воспоминания о той старой банде злодеев, и о наших деньках в лесу — воспоминания, которые сейчас только отвлекали внимание, поскольку мне надо было организовать преступление.

— Миледи, вам стоит проверить, что ваши войска сегодня в полном порядке, — сказал я, встретившись с ней взглядом, чтобы убедиться, что она поняла смысл моих слов.

Лорайн быстро стрельнула глазами в сторону королевской семьи, а потом подвела кобылу поближе и тихо спросила, тщательно стараясь говорить бесстрастно:

— Элвин, король на самом деле у Самозванца? Или всё это просто фарс?

Несмотря на недостаток интонации в её вопросе, я услышал за словами настоящую подоплёку. «Она раздумывает, не переметнуться ли». Я сдержал смешок, поняв, что не могу винить Лорайн за мысли о государственной измене. Это было бы всё равно как хлестать волчицу за то, что она кусает всё, что может угрожать её волчонку.

— Убедитесь, что ваши войска сегодня в полном порядке, — ответил я. — Особенно обратите внимание на левый фланг противника, и всё будет хорошо.

Она озадаченно нахмурилась.

— Мои капитаны говорят, что лучшие войска Локлайна в центре.

— Левый фланг. — Я улыбнулся, взял уздечку Черностопа и повернул его в сторону знамени Алгатинета. — Поверьте мне. — Я помедлил, снова повернувшись к ней. — Рад был снова вас повидать.

Она продолжала хмуриться, но склонила голову с изяществом герцогини, а я ударил пятками, пустив Черностопа рысью. Три шеренги королевских солдат расступились, дав мне приблизиться к королевской свите, где я пустил коня шагом, тщательно осматривая крайнюю правую часть нашего построения. К своей радости я увидел, что Уилхем разместил верховых разведчиков и Всадников Ковенанта чуть впереди от пехоты войска Ковенанта, обеспечив возможность быстрой атаки, когда придёт время.

Должен признаться, я испытывал некоторую тошноту, приближаясь к группе аристократов под знаменем Алгатинетов. И хотя я не питал никаких сомнений о правильности моего дела, но осуществить это было нелегко. И я не испытывал никакой уверенности, что всё сработает, поскольку таких прецедентов ещё не было. На самом деле я до сих пор не знаю о каких-либо параллелях в истории, и мой план того дня не был записан до тех пор, пока я сам не взял перо, чтобы написать эти страницы. Моё худшее преступление всегда было моей самой долгоживущей ложью, открытой лишь тебе, мой возлюбленный читатель, ибо я знаю, что твоё суждение будет справедливым.

— Ублюдок опаздывает, — проворчал сэр Альтерик, когда я остановил Черностопа. Рыцарь-маршал хищно осматривал войско напротив, и неодобрительно нахмурился, повернувшись ко мне. — Но с другой стороны, капитан, и вы тоже.

— Всего лишь проследил за надлежащей диспозицией моей роты, милорд, — сказал я ему, пытаясь сдержать сильное бурление в животе. В отличие от всех присутствующих, мои доспехи оставались смесью найденных пластин и снаряжения разного цвета и возраста. Впрочем, рыцарского лоска в тот день ещё сильнее не доставало сэру Элберту. Он сидел на своём могучем скакуне в прекрасно сделанных, но неотполированных доспехах, а небритое лицо постоянно дёргалось, в то время как глаза обшаривали орду Самозванца. И снова во мне закружилась капля жалости, поскольку вид такого человека в подобном состоянии может вызвать укол боли даже в самом ледяном сердце. Но я снова подавил этот импульс. «Чем я обязан этим благородным негодяям?».

— Когда приедет Самозванец, — строго приказала мне принцесса Леанора, — переговоры будут проходить в соответствии с принятым обычаем. Вы будете только слушать. Ничего не будет решаться в этот миг. Наш дальнейший ход действий будет определён, когда мы удалимся выслушать ваше суждение. — Её лицо помрачнело, и на нём отразилось страшное предупреждение. — Вы меня поняли, капитан Писарь?

Я низко поклонился, согнул палец в перчатке и приставил ко лбу — натурально, перепуганный керл, которого она хотела увидеть.

— Я понял, ваше величество.

Далёкий звук труб приковал все взгляды к вражескому войску. Ровные ряды в центре зашевелились и разошлись, а вперёд выдвинулось высокое знамя. Раздались радостные крики, когда проехала фигура в великолепных доспехах бронзового цвета — это армия бунтовщиков приветствовала Самозванца. Я заметил, что самые восторженные крики доносились от толпы простолюдинов слева, а не от альтьенцев. Солдаты и наёмники тоже кричали с удовольствием, но не настолько живо или громко. Выехав из шеренги, высокий мужчина развернул коня и высоко поднял знамя, а его скакун встал на дыбы. Безусловно, такое зрелище производило впечатление, и восторженные керлы завопили ещё громче.

Снова развернувшись, он ровным галопом помчался в сторону королевской свиты, а за ним развевалось шёлковое знамя. На миг я подумал, что Самозванец собирается вести эти переговоры в одиночку, что отлично сыграло бы мне на руку, а потом я увидел, как из вражеских рядов выезжает ещё одна группа всадников. Герцог Галтон ехал под своим знаменем с целой свитой из дюжины вооружённых рыцарей за спиной. Наверняка это были Серебряные Копья, о которых говорил сэр Альтерик — кончики их поднятых копий блестели на солнце, пока не налетела гряда облаков, погрузив неглубокую долину в тень.

Магнис Локлайн, претендент на трон Альбермайна, остановился в дюжине ярдов от королевского отряда. На нём не было шлема, и, увидев его лицо впервые, я поразился отсутствием какого-либо сходства с королём Томасом или принцессой Леанорой. Это было несомненно красивое лицо, с сильным подбородком и узким носом, а длинные тёмные волосы развевались на усиливающемся ветру, создавая внушительный образ короля-воина. Впрочем, я увидел мало признаков крови Алгатинетов, и это укрепило моё убеждение в том, что этот человек — величайший из лжецов. Все его притязания были такими же фальшивыми, как и любая ложь, что я когда-либо говорил, и, хуже того — они пользовались гораздо бо́льшим успехом. Я видел за этим лицом живой ум, но ещё и голодное честолюбие в том, как он осматривал собравшуюся знать. Потому удивительно было, когда он перевёл взгляд с королевского отряда на Эвадину и направил к ней коня.

— Леди Эвадина Курлайн, — сказал он, низко поклонившись. Его голос вызвал новое удивление тем, что он был лишён всяких попыток изобразить благородный акцент. Это был размеренный и, по-видимому, хорошо поставленный в речах голос, но в то же время грубый голос образованного керла или начитанного горожанина. — Мы, конечно, уже встречались раньше, но никогда не были представлены. Видя вас сейчас, я считаю это ужасным недосмотром с моей стороны.

Он говорил открыто и с несомненным обаянием, весьма похоже на ухажёра, приветствующего будущую невесту. Однако вместо ревности это вызвало в моей груди только веселье, поскольку я знал эту женщину, а он явно нет.

В ответ на его приветствие Эвадина не сказала и не сделала ничего, хотя эмоций на её лице хватало. Она смотрела на Локлайна с непоколебимой ледяной сосредоточенностью, какую я видел у неё в битве — с таким выражением она убивала.

Эвадина продолжала молчать, и я увидел, как весело и оскорблённо дёрнулись губы Самозванца. Развалившись в седле, он спросил:

— Неужели вам нечего мне сказать, миледи? Под защитой флага переговоров вести себя так… невежливо для человека, настолько славного своим благочестием.

Эвадина прищурилась.

— Да, мне есть что вам сказать, — отрывисто проговорила она, сдерживая ярость. — Заканчивайте эту бессмысленную игру, чтобы я могла приступить к отправке вашей испорченной души обратно к вашим хозяевам-Малицитам.

Вся весёлость тут же слетела с лица Локлайна. Он уже сражался раньше с этой женщиной, пусть и мимолётно, и знал о её способностях, а потому её смертельная антипатия отрезвляла.

— Я не служу Малицитам, — с виду искренне обиженным тоном заявил он. — Я всегда почитал Ковенант. — Он указал на войско за спиной. — В рядах той армии прямо сейчас стоят священники.

— «Остерегайтесь гласа порченных», — ответила Эвадина цитатой из свитка мученика Стеваноса, — «ибо язык Малицитский сплетёт клетку лжи вокруг любого сердца».

— «Оберегайте душу вашу от соблазна горделивого честолюбия», — бросил в ответ Локлайн возражение из речений мученицы Меллии. Этот человек явно был знаком со священным писанием, хотя я счёл его выбор отрывка настолько ироничным, что его можно было назвать вопиющим лицемерием. — «Вознесётесь лишь благодаря праведному признанию честных людей. Всё остальное суть тщеславие».

Обмен колкостями из писания мог бы продолжаться, если бы грохот копыт по земле не возвестил о прибытии отряда герцога Галтона.

— Локлайн! — выкрикнул он, останавливая своего коня и взметнув фонтан дёрна. — Хватит флиртовать с этой святой девкой. Нам ещё в войне побеждать.

Ростом герцог Галтон был почти с сэра Элберта, хотя на несколько дюймов шире в талии. На его доспехах почти не было украшений, и только на кирасе серебром и финифтью изобразили раскинувшую крылья скопу — фамильный герб Пендроуков. В отличие от Самозванца, он носил шлем, под открытым забралом виднелось очень бородатое лицо с глубокими морщинами на лбу и вокруг глаз. А ещё, в отличие от Локлайна, его внимание было приковано исключительно к членам королевского отряда.

Галтон Пендроук молча зловеще смотрел на Леанору и Элберта, не произнося никаких приветствий, пока его свита разъезжалась по обе стороны от него. Молчание тянулось и усиливалось, а Локлайн удостоил Эвадину поклоном на прощание и направил коня к герцогу Галтону. Напряжение стало таким, что в животе у меня снова заурчало, и сердце забилось сильнее. «Чем я обязан этим благородным негодяям?». Этот вопрос всё сильнее и сильнее отдавался пустотой всякий раз, как я его задавал, вызывая бурю сомнений.

Наконец Леанора повернулась к Альтерику, который громко произнёс необходимые формальности:

— Да будет известно, что все собравшиеся под этим флагом согласны, что никакой крови не будет пролито в его тени. Мы собрались в мире, и разъедемся в мире. Подтвердите свои клятвы или сейчас же отправляйтесь в битву.

Принцесса заговорила первой, выпрямив спину и подняв руку:

— Подтверждаю, именем Короны, рода Алгатинет и перед лицом мучеников и Серафилей.

Следующим сказал Элберт, и его лицо по-прежнему дёргалось от сдерживаемого страдания, а поднятая рука дрожала:

— Подтверждаю.

Свидетельство Локлайна было сформулировано с изящной гладкостью, хотя то, как он постоянно стрелял глазами в сторону Эвадины, говорило о кипящей досаде:

— Ради моего народа и королевства, подтверждаю.

— Подтверждаю, — нетерпеливо рявкнул герцог Галтон. — Начинай уже, Курлайн.

Сэр Альтерик обменялся взглядами с Леанорой и, получив кивок, заговорил:

— Условия, переданные принцессе Леаноре вестницей Магниса Локлайна, сим отклоняются как лишённые достоинств. Никаких дальнейших обсуждений данных условий вестись не будет. Однако любовь принцессы к её брату и страстное желание не погружать это королевство в новое бесполезное кровопролитие вынуждает её по меньшей мере искать какой-то компромисс.

Рыцарь-маршал помедлил лишь на миг, чтобы собраться с духом, но герцог Галтон не увидел особых причин не изложить свои условия:

— Моя внучка, — неумолимо прохрипел он. — Отдайте мне её, если ещё не убили.

— Леди Дюсинда невредима, — сказала Леанора с выступившим на щеках румянцем, — и пребывает в полной безопасности и комфорте под присмотром моей семьи.

— Чтобы вы могли сковать её со своим Алгатинетским щенком. — Рычание Галтона становилось зловещим. — Это вряд ли. Кровь моего рода никогда не испачкает твоя кровь, женщина. Отдайте мне внучку, и… — он стиснул зубы, — … мы отдадим вам брата.

Ложь проявляется в мелочах. Замешательство, губы чуть увлажнились или глаза моргают слишком быстро. Здесь же Галтон из-за смеси гнева и самобичевания сжал зубы. Я едва не рассмеялся, когда пришло понимание — знание, которое изменило мой тщательный план — в деталях, если не в общем эффекте. Я пришёл, ожидая, что укажу обвиняющим перстом в одном направлении, и неважно, виновен тот человек или нет. Теперь же у меня появился настоящий виновник, на которого можно было указать.

Большинство присутствующих не заметили, как я встрепенулся от удивления, но только не сэр Элберт — его покрасневшие глаза с отчаянной надеждой уставились на меня.

— Что ты видел? — так тихо спросил он, что остальные не услышали, и сэр Альтерик снова заговорил:

— Любые соглашения, достигнутые здесь, — сказал рыцарь-маршал, — зависят от гарантий касательно здоровья и благополучия короля Томаса. Соответственно, принцесса Леанора требует ваших клятв, что король жив и невредим.

— Писарь, что ты видел? — настаивал Элберт, и на этот раз так громко, что привлёк к себе все взгляды.

Я перевёл взгляд с королевского защитника на герцога Альтенского, который заёрзал в седле, и его конь занервничал, вероятно, чуя тревогу всадника. Герцог озадаченно посмотрел на меня, но вместе с тем и с явным подозрением, как любой виновный человек.

— Отдайте мне внучку, — снова сказал он Леаноре, с трудом отводя от меня взгляд, — и я отдам вам брата.

— Писарь? — снова спросил Элберт, хотя его голос уже наполнила ужасная уверенность.

В этот раз, признаюсь, я испытывал миг колебания, отягощенный огромной важностью задачи, не говоря уже о раздражающем и неослабевающем урчании в моих внутренностях. Глядя на несчастное поникшее лицо Элберта, я знал, что вот-вот причиню этому человеку ужасное горе. Но это был лишь краткий миг сомнений, поскольку на кону стояло гораздо больше, чем просто отцовское сердце.

— Я думаю, что король Томас мёртв, — громко и чисто заявил я, снова посмотрев на герцога Альтенского, — убит в сражении от руки герцога Галтона несколько дней назад.

Не сомневаюсь, большую часть своей жизни Галтон Пендроук был бесстрашным человеком, и много раз ехал на войну с решимостью и силой духа, равной самым прославленным рыцарям за всю историю. Однако в тот миг, когда к нему повернулся Элберт, я увидел любопытное зрелище, как герой превращается в труса.

— Я пытался сохранить ему жизнь, — тихо проговорил он. Его глаза не отрывались от Элберта, черты лица которого внезапно обрели ужасно знакомое спокойствие. — Это… — Галтон запнулся, а королевский защитник без особой спешки достал свой меч. — Это был несчастный случай… Его лошадь упала. Я никогда не собирался…

Сомнительно, что трусливые мольбы спасли бы его от гнева Элберта, но это навсегда останется предметом домыслов, поскольку там присутствовали и другие мстительные души. Принцесса Леанора двигалась с такой скоростью и яростью, какой я от неё никогда не ожидал, и с её дико искривлённых губ слетел отвратительный визг. Пришпорив кобылу, чтобы та бросилась вперёд, Леанора прыгнула из седла, высоко поднимая кинжал. Если бы жуткие намерения королевского защитника не занимали так сильно герцога Галтона, он мог бы спастись. К несчастью, он едва успел приподнять руку, когда кинжал Леаноры вонзился ему в глаз. Этот удар был нанесён со смертоносной силой, и клинок погрузился до самой рукояти. Тело Галтона ещё дёргалось, когда они с Леанорой, сплетясь, упали на землю, но я знал, что это уже агония.

Невозможно точно передать всё, что случилось в следующие несколько мгновений, и большую часть я не заметил, поскольку моё внимание было приковано к убитому герцогу и реакции его сопровождающих. С тех пор у меня накопилось много подробностей, но поразительно то, что все наиболее яркие события этого дня произошли прежде, чем фактически началось само широко изученное сражение.

Два удара сердца Серебряные Копья просто сидели и смотрели на своего павшего герцога, а Леанора в это время пыталась оттолкнуться от трупа. Вытащив кинжал из дёргавшегося глаза Галтона, она встала коленом на кирасу и принялась методично вонзать клинок ему в шею, постоянно плюясь почти неразборчивыми непристойностями. От этого свита герцога встрепенулась. Раздались потрясённые мстительные крики, и люди стали опускать копья, а лошади вставали на дыбы в предвкушении битвы. Я не сомневаюсь, что принцесса Леанора встретила бы свой конец под копытами множества боевых коней, если бы сэр Элберт не бросился сломя голову в самую гущу Серебряных Копий. Его меч смазанными пятнами по дуге опускался направо и налево, зарубив двоих человек прежде, чем они могли увернуться от ударов. Их товарищи попробовали развернуть лошадей, чтобы развернуться к атаке, но сэр Элберт двигался среди них, словно акула через косяк рыб, убивая с тем искусством и точностью, которыми всегда славился. И всё равно, даже для него перспектива сражаться одному против такого количества людей была безнадёжной, и наверняка он тоже встретил бы свой конец в тот день, если бы не быстрая реакция сэра Альтерика.

Рыцарь-маршал так же потрясённо, как и остальные, смотрел на убийство герцога Галтона, выпучив глаза и разинув рот. К счастью, его солдатские инстинкты быстро взяли верх над привязанностью к рыцарским обычаям.

— Люди короля, вперёд! — рявкнул он, вытаскивая меч и опуская забрало, а потом пустил боевого коня галопом. Около двух десятков верховых воинов роты Короны беспрекословно помчались за ним, и очень скоро всё скатилось в хаотичную свалку. Среди вопящих лошадей и падающих рыцарей ломались копья и кружились булавы, а я наблюдал за всем этим с любопытной отстранённостью, которую, по-видимому, чувствовали и армии, стоявшие в долине друг напротив друга.

Быть может самым удивительным аспектом этого сражения, которое потом называли «Битвой Долины», стало пассивное бездействие большей части собранных войск в этот самый критический момент. Как и я, длинные шеренги солдат и керлов просто стояли и смотрели, как аристократы всё безумнее и ожесточённее убивают друг друга. За одним важным исключением. В тот миг, когда на переговорах разразилось насилие, Уилхем, в соответствии с моим нарушенным, но всё ещё действующим планом, протрубил атаку Верховой роте. От края правого фланга королевского войска до поля битвы было около двух сотен ярдов — не очень много для коня со всадником на полном скаку. И всё же, казалось, это заняло очень много времени, не в последнюю очередь оттого, что Магнис Локлайн, наконец-то, решил действовать.

Мне казалось, что он едет перед моими глазами словно через сгустившийся воздух, словно мой разум в ответ на такую бешеную активность согласился замедлить время. Локлайн не мешкал, чтобы надеть шлем, и его длинные чёрные волосы развевались, когда он поднял меч над головой. Это зрелище производило бы большее впечатление, если бы его мишенью не была беззащитная девушка на коленях, которая рыдала на груди только что убитого ею человека. Многие приписывают Самозванцу великие свершения, и некоторые из них правы, а другие заблуждаются — те, кто склонен погружаться в безумие поклонения герою. Со временем я узнал, что он не совсем злой человек, но в попытке убить Леанору стало ясно, что не особенно он и добрый. Самозванцу представилась возможность убрать ещё одно препятствие на пути к власти, и он за неё ухватился, хотя не сомневаюсь, что ему хватило бы порядочности попечалиться об этом позже, если бы я ему позволил.

Когда Элберт начал свою смертоносную атаку на Серебряные Копья, я схватил свой шлем, но ещё не надел. Расстояние между мной и Локлайном было слишком большим. И я не успел бы преодолеть его прежде, чем он добрался бы до Леаноры, но зато я всегда мастерски умел бросать вещи. Шлем пролетел по воздуху, попал Локлайну сбоку по незащищённой голове, и силы удара хватило, чтобы он пошатнулся в седле. Ещё несколько ярдов он держался, натягивая поводья своего скакуна, и животное отвернуло от Леаноры, а потом споткнулось и упало на кучу взбитого дёрна.

Увидев свой шанс, я вытащил меч из ножен и ударил Черностопа по бокам, мгновенно пустив его галопом. Локлайн выбрался из-под дёргавшейся лошади и, когда я помчался на него, повернулся ко мне с пустым взглядом человека перед неизбежной кончиной. К несчастью, прежде чем я успел задавить его, раздражающе верный конь Локлайна поднялся на ноги. Обиженно взвизгнув, скакун бросился Черностопу в бок, и от силы удара мы отклонились от цели. Черностоп похвально попытался остаться на ногах, но удар оказался слишком сильным. Он споткнулся, поскользнулся, его передние ноги подкосились, и я выпал из седла. К тому времени у меня накопилось достаточно практики в прыжках с падающей лошади, а потому я вырвал ноги из стремян и откатился в момент удара, не получив никаких травм, помимо нескольких синяков. А ещё я умудрился удержать свой меч, и это чисто случайно позволило мне парировать удар клинка Самозванца, опускавшегося мне на голову.

Наши клинки скрежетали друг об друга, а он возвышался надо мной, и выражение несчастного понимания на его лице сменилось гримасой ярости.

— Писарь, да? — спросил он, стиснув зубы и наваливаясь всем весом. — Жаль, а я надеялся сохранить тебе жизнь.

— Неужели? — Я сдвинул вес в сторону и наклонил меч, а потом дёрнул навершием вперёд и нанёс резкий удар ему по носу. — Я-то оставлять тебя в живых никогда не собирался.

Охнув от боли, он отпрянул, давая мне возможность полностью подняться на ноги. Но это была лишь кратчайшая передышка. Локлайн бурей набросился на меня, меч быстро описывал дуги, нанося удар за ударом по моей голове без шлема. Из многих часов мучений от рук Рулгарта я вынес один заметный урок: не парируй, если есть возможность увернуться. На отражение клинка требуется почти столько же энергии, как и на нанесение удара, а в поединке на мечах побеждает обычно тот, кто может дольше сохранить силы. И потому Самозванец нападал на меня, а я старался отклоняться и пригибаться, а не бить по его клинку своим, и ждал, когда он неминуемо сделает паузу, чтобы перевести дух. Когда она настала, я начал свою атаку, сделав ложный выпад Локлайну в лицо, а потом взмахнул клинком вверх-вниз и ударил по его руке с мечом. Я знал, что клинок не пробьёт его отличные доспехи, но силы могло хватить, чтобы сломать кость под ними. Он вовремя отпрянул и избежал худшего, но меч попал ему по запястью латной перчатки. Ругнувшись, Локлайн отступил ещё на шаг, пытаясь перехватить меч другой рукой. Я не дал ему на это времени, бросившись вперёд, и нанёс серию ударов по ногам и животу. Он быстро отступал, и, морщась от боли, крутил повреждённым запястьем, парируя мои удары. Пока я теснил его назад, в моей голове ясно, словно колокол, прозвучало глубокое осознание: «Я лучше него».

Действительно, Локлайн умело обращался с клинком, но не был он и особенно искусен. Крепкий боец и, несомненно, вдохновляющий лидер, но не более. Я сомневаюсь, что он смог бы и дальше меня сдерживать, даже если бы Эвадина не примчалась на полном скаку, вырвавшись из свалки за его спиной. Она низко наклонилась в седле, высоко подняв меч, уже окровавленный от стычки с невезучим противником, для обезглавливающего удара по шее Самозванца. Однако в этот раз знаменитая удача Самозванца не оставила его. Предупреждённый барабанной дробью копыт, он дёрнулся в сторону, пытаясь сбежать. Удача, возможно, была на его стороне, но его суждения — нет, поскольку он сместился не в ту сторону, и, избежав меча Эвадины, оказался на пути её коня.

Локлайн отлетел от бока Улстана, словно тряпичная кукла, дёргая руками и ногами и выронив меч. Пролетел он недалеко, упал ничком, и, оставив грязную колею на земле, остановился у моих ног. Безуспешно пытаясь подняться, он отплёвывался, и бурый с коричневым смешивались в луже вокруг его рта.

— Убей его, Элвин! — крикнула мне Эвадина, дёргая поводья, чтобы остановить и развернуть Улстана. — Покончи с этим раз и навсегда!

То, что я не исполнил её приказ, позже я спишу на орду Самозванца, которая отвлекла моё внимание, разразившись в этот миг яростными криками и наконец-то бросившись вперёд. Однако это будет очередной моей ложью. Посмотрев вниз, я увидел, как человек, называвший себя королём, сплёвывает кровь и грязь у моих закованных в сталь ног, и этот последний акт неповиновения пробудил в моём сердце крупицу милосердия. Я прежде убивал беспомощных людей, и большинство из них того заслуживали. Но вот Локлайн силился посмотреть на меня злобными глазами, в его взгляде не было никакого страха, и я решил, что этот человек заслуживает более благоприятного конца.

— Полежите немного, ваше величество, — сказал я, поставив ногу ему на плечо, и придавил его. — Мы займёмся вами в самое ближайшее время.

Оглядевшись, я с тревогой быстро оценил разворачивавшуюся битву. Серебряные Копья герцога Галтона погибли или сбежали. Уилхем снова выстраивал Всадников Ковенанта. За ними я увидел всю приближающуюся рать бунтовщиков. Альтьенцы в центре начали маршировать с неким подобием дисциплины, но вскоре их ряды разъехались, поскольку многие в ярости перешли на бег. Убийство герцога явно взбесило их, но генерал из гнева никудышный. Слева от них толпой бежали массы взбунтовавшихся керлов, кричали и потрясали своим разнообразным оружием, отчаянно пытаясь сохранить человека, которого они называли Истинным королём. Перед ними был единственный оппонент — рыцарь на коне, который бросился прямиком в самое сердце атакующей толпы. По всей видимости сэр Элберт ещё не покончил на сегодня с убийствами.

— Элвин! — строго повторила Эвадина, остановив Улстана поблизости и, нетерпеливо нахмурилась, указывая мечом на лежачего Локлайна.

— Нам предстоит битва, миледи, — ответил я, наклонив голову в сторону приближающейся орды. — И к тому же, этот человек сдался. Надеюсь, вы не хотите, чтобы я себя обесчестил.

— Ёбаный лжец! — выдохнул Локлайн и со стоном попытался справиться с моей ногой, чтобы вывернуть шею и крикнуть Эвадине: — Я не сдавался! Убей меня, если у тебя есть сердце, поклоняющаяся Малицитам сука!

— Тише, тише, — сказал я, надавливая сильнее, и его слова заглохли в грязи. — Довольно уже, глупенький король. — Говоря это, я не отводил глаз от Эвадины, и видел, как её лицо наморщилось от досады, а потом она закрыла глаза и сделала успокаивающий вдох.

— Если станет ясно, что они собираются его вернуть, — сказала она, и снова пришпорил Улстана, — не медли.

С этими словами она уехала, выкрикивая команды Уилхему, чтобы тот проследил за безопасностью Леаноры. Я из предосторожности резко ударил Локлайна в основание черепа и потащил его обмякшее тело под защиту королевского войска. Встревоженно глянув через плечо, я увидел армию бунтовщиков всего в сотне шагов позади, и они быстро приближались, пускай их порядки мало напоминали военное построение. Я подумал, не последовать ли приказу Эвадины, считая, что вряд ли успею быстро протащить этого человека так далеко. К счастью, капитан Суэйн явно серьёзно отнёсся к моему предупреждению, и войско Ковенанта уже приближалось. Они двигались размеренным бегом, обогнули меня и Верховую роту, а затем построились в стандартную трёхшеренговую оборонительную линию. Чтобы не отставать, вскоре за ними последовала и рота Короны, а слева от них уже подходили герцогские рекруты из Шейвинской Марки. Позднее я узнал, что герцогиня Лорайн отвергла возражения своего главного капитана на приказ наступать. Люди герцогини маршировали заметно медленнее, чем солдаты Короны и Ковенанта, и выстроились в линию по диагонали к королевским войскам так, чтобы как раз вовремя встретить огромную толпу нападающих керлов.

Когда вся масса врезалась в стену защитников, это породило взрыв криков от боли и ярости, сливавшихся с громкими ударами плоти по броне и клинкам. Небольшой уклон холма давал мне хороший обзор орды Самозванца, которая набрасывалась на королевское войско, как волны, что откатываются от скалистого берега. Там, где прилив встречался с герцогскими рекрутами, наши ряды изогнулись, но не прорвались. А потом они вытянулись влево, поскольку самые предприимчивые керлы попытались обойти наши фланги. К счастью, к этому времени подошли роты кордвайнцев и сдерживали бунтовщиков, пока не выехала сотня или более конных рыцарей, и не атаковала их фланги.

В центре альтьенцы неустрашимо и яростно набрасывались на роты Короны и Ковенанта, но всё без результата. Если бы они наступали хотя бы немного дисциплинированней, то численность могла бы обеспечить прорыв, но когда кончился запал, им оставалось только рубить и колоть лес пик и алебард. Я видел, как большая группа верховых бунтовщиков попыталась обойти правый фланг королевского войска, но втянулась там в хаотичную свалку с огромной бурлящей толпой Священного Похода Ковенанта. Всадники с впечатляющей решимостью атаковали окружавшую их толпу, но большую часть из них неминуемо одолели и быстро стащили с лошадей. Посмотрев на склон позади альтьенцев, я с радостью увидел множество фигур, исчезающих за гребнем — наёмникам нет смысла задерживаться, если их наниматель убит.

И хотя теперь я не сомневался, чем окончится битва, она, очевидно, была ещё далека от завершения. Вздохнув, я выпустил кирасу Локлайна и быстро осмотрел ряды Всадников Ковенанта, стоявших поблизости.

— Эймонд! Госпожа Джалайна! — крикнул я, увидев обоих по-прежнему на лошадях и с виду невредимых.

— Капитан? — спросил Эймонд, когда они с Вдовой подъехали ко мне. У обоих на лицах виднелись характерные пятна крови и грязи, какие появляются только в битве. Эймонд получил скверный порез на лице от левой щеки до уха, верхний кончик которого срезало. Его это явно не сильно тревожило.

— Свяжите его и отвезите в тыл, — сказал я, пнув по закованному в доспехи боку Самозванца. — Охраняйте его и, — добавил я, обращаясь к Джалайне, — пускай он будет жив, когда всё закончится.

— А вы, капитан? — спросил Эймонд, спешившись, и взялся за верёвку на седле.

Я оглянулся и увидел Черностопа, топавшего копытом неподалёку.

— А у меня ещё здесь дела, — пробормотал я, живо ощущая отсутствие шлема. Замену ему я нашёл по пути к лошади — остановился и снял с убитого члена Серебряных Копий. Шлем был так себе, но к окончанию дня я был рад и такому. Орда Самозванца в тот день умирала долго, но всё же умерла.

Сэра Элберта я нашёл сидящим на трупе его жеребца, а вокруг — ковёр из трупов керлов. Как я понял, некоторые пали его жертвами, но большинство было утыкано лесом арбалетных болтов. Пока шла долгая битва, сэр Альтерик привёл своих лучников. Те пускали шквал болтов, просовывая своё оружие между плечами королевских и ковенантских солдат, и этого хватило, чтобы окончательно возвестить о неизбежности поражения армии бунтовщиков. Как часто бывает, большая часть убийств в этой битве случилась во время разгрома, а не в сражении. Верные рыцари и верховые воины собрали ужасный урожай среди убегающих солдат и керлов. В ответ многие сгрудились для защиты, став огромной мишенью для арбалетчиков. Я видел, как некоторые делали ставки, скольких они смогут убить до заката.

В конце концов резне положил конец дождь — из гряды тёмно-серых облаков, которые почти весь день висели над головой, обрушился суровый, могучий поток. Его неприятный холод, казалось, остудил убийственную радость, которая часто охватывает сердца победоносных солдат. Сцены развязанной жестокости на поле уменьшились и стихли, а тела остались на разграбление тем, чья жадность перевешивала неприязнь к ненастной погоде.

Я смотрел, как сэр Элберт закинул голову назад, и дождь моментально залил его лицо, смыв большую часть засохшей крови. Потом он опустил голову и взглянул на меня, по большей части без каких-либо эмоций, и без того безумия, которое, как я думал, было ему присуще. И всё же в его взгляде сквозило понимание, хотя голос, когда он заговорил, звучал ровно:

— Ты ведь знал, Писарь? — спросил он. — Ты знал, что они убили моего сына.

— Только подозревал, — сказал я, решив, что это лишь частично неправда, ведь, в конце концов, мой план был основан на виде́нии, посланном глумливым призраком во сне. — Но я знал, что если это окажется правдой, то она всплывёт на переговорах. Не стану утверждать, что жалею об этом, милорд. Эта война должна была окончиться сегодня, а иначе это королевство ещё лет десять видело бы только кровь. — Я сглотнул, замолчав. Сражение, длившееся больше часа, должно было притупить любые мои страхи. Но всё же, несмотря на усталость и недавно пережитые ужасы, этот человек всегда мог меня напугать. — И не стану бежать от последствий, — продолжал я, — если собираетесь добиться компенсации.

— Какой ты храбрый. — Такой прежде невиданный цинизм от настолько серьёзной души мог бы ещё сильнее распалить мой страх, но я понимал, что для нового насилия он слишком истощён и погружён в скорбь. — Не планировалось, что Томас станет королём, — сказал он, глядя куда-то вдаль. — Полагаю, тебе это известно. Если бы Матис правил немного дольше, а тупой пьянчуга Артин не сломал бы себе шею…

Элберт безрадостно усмехнулся, качая низко опущенной под дождём головой. Я подумал, что он закончил, и я уйду, а он останется здесь тонуть в своей скорби и быть может никогда не поднимется. Но, как оказалось, он собирался рассказать мне историю.

— Два принца, и оба умерли от одного и того же, — сказал он, и с горьким вздохом поднял голову. — Я заподозрил бы проклятие, не будь я рациональным человеком. Помню тот день, когда нам объявили. Королева Лаудина, Леанора, Томас и я были в уединённом саду во дворце, где они играли большую часть дней. Это было прекрасное летнее утро, ярко светило солнце, и стоял сильный аромат роз. Понимаешь, мать Томаса любила розы. И сама их сажала. Лаудина любила всё, что растёт. Меня всегда печалило, что она так и не увидела, как вырос её сын, поскольку я верю, что он был хорошим человеком. Но её лицо, когда гонец принёс вести о смерти Артина… Ужасно видеть, как вмиг разбивается сердце женщины, которую любишь. Она уже тогда знала, что ждёт Томаса. Матис объявит Томаса принцем и захочет, чтобы тот стал его отражением — холодным, непреклонным тираном. Это её сломало — и телесно, и духовно. После этого она прожила лишь два года, зачахнув от тоски. Но перед кончиной нашла в себе силы взять с меня слово. Она потребовала, чтобы я поклялся именем любви, которую мы делили, что я сохраню нашего сына. И вот чего я желал все эти годы. Сколько крови я пролил, сколько совершил преступлений, и всё на службе обещанию, данному мёртвой женщине.

Его взгляд предупреждающе и осуждающе посуровел.

— Такая любовь бывает чудовищно опасной, Писарь. Я вижу, как ты смотришь на свою Помазанную Леди, и знаю, что это не преклонение набожной души перед Воскресшей мученицей. И я вижу, как она на тебя смотрит, а потому ты дважды проклят, и это то же самое проклятие, которое я делил с матерью Томаса. — Элберт поднял руки в латных перчатках, всё ещё заляпанных кровью, несмотря на дождь, и указал на резню вокруг: — И смотри, к чему оно нас привело. А к чему приведёт тебя твоё?

Я некоторое время молча смотрел на него, не обращая внимания на дождь, барабанивший по моему черепу. Оказалось, что страх перед королевским защитником теперь стих, сменившись гневом, который чувствуешь, когда кто-то озвучивает неприятную правду. И всё же, то старое многолетнее чувство негодования тоже исчезло, поскольку его суждение казалось неоспоримым. Если уж этот человек — убийца, то кто же тогда я? Сегодняшний кровавый день стал плодом моего плана, а не Элберта или чьего-то ещё.

— Принцесса Леанора жива, — наконец ответил я. — Она направляется в Куравель, чтобы объявить своего сына королём Альбермайна. Я уверен, она будет признательна вам за ваше присутствие там, милорд. — Я низко поклонился, отвернулся и побрёл по грязи к Черностопу, нюхавшего ногу мертвеца, из спины которого торчал обломок копья.

— Я должен был понимать, Писарь, — крикнул мне вслед Элберт. Хотя в его голосе не было ни капли насмешки, я не стал оборачиваться — мне хотелось поскорее убраться от его раздражающей честности. — Сильда пыталась меня предупредить, много лет назад, в святилище посреди болот. «Лучше всего вам убежать из этих земель вместе с ребёнком и женщиной, которую вы любите», сказала она мне. «Если останетесь, то вас ждёт только разбитое сердце и мучения». И почему я не послушал?

Я поднялся на Черностопа и пустил его рысью, хотя дождь замедлил его шаг, и потому, уезжая, я услышал несчастный крик королевского защитника:

— Почему я не послушал?

— Да будет известно, что в этот день мы провозглашаем Артина Алгатинета, пятого своего имени, монархом и сюзереном всех земель, герцогств и владений королевства Альбермайн.

Головокружительно высокий сводчатый зал собора в Куравеле добавлял гулкое эхо голосу светящего Дюрейля Веариста. Помню, как сильно был насыщен благовониями воздух, которые удачно маскировали пот такого количества собравшихся прихожан. Буря, затопившая всё после Битвы в Долине, возвестила о двух днях дождей, которые затем сменились ясным небом, ярким солнцем и нетипичным для этого времени года теплом. Тем неприятнее стал час разнообразных ритуалов коронации, в которых под руководством светящего приходилось опускаться на колени, вставать и снова преклонять колени. Удивительно, но после некоторых исследований касательно этой любопытной роли светящего, могу сообщить, что бо́льшая часть показных поклонений Дюрейля в тот день не имела прецедентов. То, что я — и, надо полагать, многие прихожане — приняли за древние и с давних пор обязательные молитвы и заклинания с просьбами о милости Серафилей и мучеников, старый ублюдок в тот день просто выдумал. Вера бывает настоящей, но я прихожу к выводу, что ритуал есть и всегда был всего лишь фарсом.

Трон стоял на возвышении напротив реликвария — стены с окованными золотом костями мучеников и другими реликвиями, которые представляли собой основные объекты поклонения в этом монументальнейшем образце архитектуры Ковенанта. Король Артин Пятый казался карликом на позолоченном приспособлении, обитом красным бархатом, хотя он умудрялся не ёрзать, пока Дюрейль держал корону над его головой. Я решил, что это Леанора приняла решение отбросить имя «Альфрик» ради более королевского «Артин» — и такова была практика за многие десятилетия династии Алгатинетов. Тактичное исчезновение фамилии его отца — Кевилль — было ещё одним сигналом, призванным cкрепить династическим авторитетом его восхождение на трон. Среди учёных большинство Артинов пользовалось достойной репутацией, и лишь у некоторых она была скверной. Их правления обычно оказывались намного более мирными, чем более капризные или деспотичные правления Матисов и Джардинов. Глядя, как этот бледный мальчик бросил взгляд на мать, я решил, что сложно увидеть в нём развязывателя войн или тирана, но время покажет.

— Теперь все присутствующие встанут на колени, — протянул Дюрейль, по-прежнему держа корону над головой мальчика, — и поклянутся в верности королю Артину. — Светящий на миг замолчал, и я увидел, как дёрнулся его кадык. — При свидетельстве Совета Светящих и Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн.

Эвадина стояла рядом с Леанорой справа от трона, а собравшиеся светящие расположились слева, и это ясно и недвусмысленно показывало изменения влияния духовенства. Я спорил, что нужно вести себя осмотрительнее, но Эвадина с самой Долины пребывала в неуступчивом настроении.

— Элвин, время интриг и жалких виляний закончилось, — сказала мне она. — Чтобы исполнить нашу миссию, мне нужно брать власть везде, где только смогу.

— Клянусь, — сказал я, опустившись на одно колено и опустив голову. Весь собор гудел от тех же слов, которые собравшиеся повторяли с разной степенью благоговения. Они представляли собой всю знать, кого только можно было собрать за столь короткое время. Здесь была и Лорайн, и герцог Эйрик Талсиер Кордвайнский — высокий, бледный, как покойник, мужчина с вечно подозрительным взглядом. Вызвали и послов Дульсиана и Рианвеля для присяги на верность от имени их герцогов, а также небольшое количество торговцев-беженцев из Фьордгельда, несмотря на его недавнюю утрату в пользу сестёр-королев Аскарлии. Разумеется, не присутствовали аристократы из Алундии, а из Альтьены присутствовала лишь одна капля крови в лице леди Дюсинды. В отличие от суженого, девочка всю церемонию безо всякого раскаяния ёрзала и вертелась. Она довольно охотно держала сэра Элберта за руку, но часто закатывала глаза и надувала щёки, скучающе вздыхая, и это отсутствие манер вызывало на моих губах скрытую улыбку.

— И вот, — объявил Дюрейл, и по его тону все с радостью понимали, что дело идёт к концу, — наступил первый день долгого и славного правления. Слава королю Артину!

— Слава королю Артину!

Когда хор славословий утих, Леанора вышла вперёд, а светящий отступил. Поведение принцессы показалось мне обескураживающим в своей бесхитростности. Она сегодня надела почти полностью чёрное платье с несколькими вышитыми серебром узорами, а на её лице не было никакой краски, кроме тонкого слоя пудры. Однако выражение её лица было самым тревожным, поскольку она осматривала собравшихся аристократов мрачным взглядом исподлобья. В этом взгляде сквозило обвинение и предостережение, от которых, не сомневаюсь, зачесалось немало благородных задниц. И всё же ей удалось заговорить ровным тоном, хотя и с лёгкой властной резкостью.

— По праву закона и материнства, — начала она, — груз регентства возложен на мои плечи. Пока мой сын не достигнет совершеннолетия, управление этим королевством будет в моих руках. Не сомневайтесь, что сострадание и справедливость, которыми славился мой возлюбленный брат, всегда пребудут и в моём сердце. Подлые зачинщики восстания теперь мертвы или отправлены в нашу темницу в ожидании суда. Перед нами открываются мир и процветание, если только мы сможем их удержать. Пускай забудутся все прошлые обиды, пусть простятся все неверные слова или неуместные чувства. Так говорю я, принцесса-регент Леанора Алгатинет, от имени короля.

Она помолчала, переводя взгляд на первый ряд скамеек, где сидели главные военачальники королевского войска вместе с наиболее видными придворными.

— А теперь, — продолжала Леанора, — мы должны обратить внимание на признание самоотверженной храбрости и заслуг наших солдат. Капитаны Суэйн, Дорнмал и Писарь, прошу вас, подойдите.

Я заметил, как лицо Леаноры на этих словах чуть дёрнулось — всего лишь мимолётное движение глаз в сторону Эвадины, но оно сказало мне о том, кто на самом деле автор этого неожиданного поворота. Суэйн, Уилхем и я, поднимаясь, обменялись озадаченными взглядами и направились к подножию возвышения, откуда Леанора одарила нас весьма натянутой улыбкой.

— Опуститесь на колени, сэры, — сказала она, — и получите свою награду.

С трудом держа меч, который мать вложила ему в руки, Артин осторожно спустился по ступенькам помоста. К счастью клинок был просто украшением с затупленным лезвием, и потому не пролилась кровь, когда он царапнул мне ухо, прежде чем опуститься на плечо.

— Нарекаю тебя сэром Элвином Писарем, — сказал мальчик, тщательно выговаривая слова, как делают дети, читая заученную речь. Он повторил этот же неуклюжий ритуал в отношении Суэйна и Уилхема, немного запутавшись с последним, поскольку там требовалось несколько дополнительных слов.

— Честь твоя… — начал мальчик-король, затем нахмурился и замолк, пока мать не прошептала ему подсказку: — …сим восстановлена. Знайте, что я… монарх, который прощает все преступления, при условии должного… покаяния и искупления вины.

Новоназванный Артин, явно довольный собой, решил добавить театральной импровизации:

— Встаньте, мои рыцари! — выкрикнул он, подняв меч над головой. — И поразите моих врагов! Пусть знают все, кто видит это, что король Артин уничтожит всех бунтовщиков, точно как Самозванца и Герцога-Предателя!

— Хорошо сказано, ваше величество, — Леанора быстро подошла и избавила мальчика от меча. Подозвав придворного, чтобы тот сопроводил миниатюрного монарха к его огромному трону, она повернулась к троим стоявшим перед ней нововозведённым дворянам. — По обычаю в этот миг принято даровать земли и деньги, — сказала она, — но я уверена, что единственная награда, которой потребуете вы, джентльмены, это продолжать службу Ковенанту и следовать за Помазанной Леди.

— Так и есть, ваше величество, — произнёс Суэйн с натянутым поклоном, который нам с Уилхемом пришлось повторить, к моей досаде. Будь у меня возможность, я, может, выторговал бы пару сундуков королевской монеты, чтобы пополнить ротную казну.

— Однако щедрое сердце моего сына не так-то просто остановить. — Леанора, подняв руку, призвала трио придворных из тёмной ниши за реликварием. Они двигались тяжеловесно, несгибаемо, и каждый нёс по мечу. — Владейте достойно этими клинками, сэры, — произнесла Леанора, а придворные опустились перед нами на колени, протягивая мечи. — Во имя короля и во славу Ковенанта.

Я сразу же взял свой меч, а Суэйн и Уилхем чуть замешкались. Я решил, что дело в украшениях — несколько вычурных для тех, кто поклялся преданно служить. Посмотрев на свой меч, я увидел, что медальон и оковка ножен выполнены из чеканного серебра, а узор изображал меч с двумя писчими перьями по бокам. Тот же узор был выполнен на серебряной рукояти и навершии, которое так же украшал большой блестящий гранат.

Подняв глаза, я увидел, как Леанора смотрит на меня, изогнув бровь и с лёгкой улыбкой — первый признак веселья, что я у неё увидел с самой Долины.

— Это прекрасно, ваше величество, — сказал я с низким поклоном. — Мои искренние благодарности королю за его щедрое сердце.

— Спасибо, сэр Элвин, — ответила она, а потом улыбка слетела с её губ и в голос закралась более суровая нотка. — И всегда помните, что королевские дары требуют преданности рыцаря.

Она отвернулась, подобрала юбки и снова поднялась на помост, где приняла свиток от очередного кланяющегося придворного.

— А теперь, — громким голосом, заполнившим весь собор, продолжила она, разворачивая свиток. — Мы должны вернуться к вопросам правосудия. Те, кто будут названы далее, объявляются предателями королевства и подлежат немедленному аресту. Сим аннулируются все действующие права и титулы этих вероломных и недостойных злодеев, а все земли и собственность, принадлежащие им, переходят в собственность Короны. — Сказав это, она стала зачитывать список имён. Это был длинный список, но к счастью, никто из присутствующих в него включён не был, так что, по крайней мере, не пришлось смотреть на бегущих к выходу перепуганных дворян.

Я прищурился, вглядываясь в щель в двери камеры. За ней стоял мрак, и одинокая свеча, трепещущая на сквозняке, отбрасывала мерцающий свет на широкую спину хорошо сложенного мужчины, сидящего за столом. Слева от него лежала стопка пергамента, а справа — чернильница. Этот человек склонился и писал, а скрип его пера на мой писарский слух казался медленным и тяжёлым.

— Он правда попросил меня? — проговорил я, обернувшись к главному тюремщику.

— Вас и никого иного, милорд, — сказал он. — За последние недели приходили разные священники и даже пара восходящих. Он всех послал нахрен, и даже королевских камергеров. Сказал: «Приведите мне писаря или оставьте меня в покое». По правде говоря, больше ничего толкового и не сказал. Только сидит и весь день что-то карябает, хотя почерк у него довольно плохой. — Он пренебрежительно фыркнул. — У меня и то лучше выходит, а я едва своё имя могу написать.

По моему опыту те, кто стоят во главе мест заключения преступников, часто хуже узников — злобный темперамент и подозрительность, граничащая с манией, необходимы для их профессии. Но пускай в этом человеке и присутствовала грубость, какую можно было ожидать, он также обладал удивительной приветливостью, хоть я бы ни на мгновение усомнился в его готовности использовать дубинку с медными шипами, висевшую у него на поясе.

Меня вызвал в дворцовые подземелья королевский вестник — человек, ещё более склонный к высокомерным манерам и презрительным взглядам, чем тот суровый парень, который приезжал в Оплот Мученицы. Войску Ковенанта отдали под бараки вереницу складов у реки, пустующих благодаря военным бедам и спешным закупкам всего подряд. За пять дней с коронации короля Артина войско сильно разрослось. Потери в битве Долины с лихвой восполнили добровольцы из священного похода. Из этих нищих, истощённых людей в битве выжило удивительно много, и на их вкус война оказалась не настолько отталкивающей, как можно было бы ожидать. И потому количество солдат, марширующих теперь под знаменем Помазанной Леди, выросло настолько, что их уже нельзя было разместить во дворце или в любом здании Ковенанта.

Всё свободное время я занимался отсеиванием неподходящих рекрутов и тайно отправлял в город самых осмотрительных разведчиков, чтобы собрать как можно больше информации о настроениях населения. И потому на этот вызов я смотрел как на неприятный отвлекающий фактор, но королевский вызов нельзя игнорировать. Он был написан собственной рукой Леаноры и к тому же в довольно жёстком тоне: «Проследовать в Королевские Темницы и записать Завещание Самозванца. По всей видимости, он отказывается говорить с кем-либо ещё. Подписано принцессой-регентом Леанорой Алгатинет».

Я всё думал, отчего это она сочла настолько важным записать последние слова архибунтовщика, и приписал это видимости приличий. Всем осуждённым душам предлагался шанс оставить завещание, и отказывать в этом Самозванцу означало бы запятнать видимость справедливого правосудия. А ещё, как я подозревал, Леанора надеялась, что Локлайн, рассказывая свою историю, выдаст ещё несколько имён для её списка предателей. Королевская казна уже разбухла от такого количества недавних конфискаций, и я не сомневался, что Леаноре нужно ещё, поскольку долги Короны славились своей грандиозностью.

— Ладно, — сказал я. — Открывайте.

Когда дверь со скрипом открылась, Магнис Локлайн бросил на меня быстрый взгляд и, немного удивлённо заметив: «Итак, ты всё-таки пришёл», отвернулся к своим записям. Тюремщику хватило чуткости, чтобы принести мне стул, который я поставил с другой стороны стола. Дверь с гулким грохотом захлопнулась (я часто подозревал, что эту особенность в подземельях делают специально), и я остался в тишине, глядя, как узник скрипит пером. Я переводил взгляд от железной скобы на стене, по тяжёлой цепи до оков на лодыжке Локлайна, а потом на содержимое страниц в его стопках. Оказалось, что тюремщик не ошибся в оценке умения узника обращаться с пером. Слова были написаны неуклюже, с большим количеством орфографических ошибок, и часто перепачканы кляксами и стёртыми закорючками.

— Меня мать учила, — сказал он и отложил своё занятие, спокойно посмотрев на меня. — А она научилась у служанки в замке лорда, которая научилась у конюха, которого сыночек лорда драл по вечерам. Он и меня хотел отодрать, как только я вырос и попался ему на глаза. Я сломал его порочные цепкие пальцы и сбежал той же ночью. До сих пор люблю вспоминать, как он кричал. Первый аристократ, которого я унизил. Это согревает меня холодными ночами.

— Это вы и пишете? — спросил я, кивая на страницы. — Список всех аристократов, которых вы унизили?

— Частично, хотя оказалось, что мне надо не слишком подробно всё описывать, иначе это попахивает самонадеянностью. — Он отложил перо и отклонился на стуле. Дерево скрипнуло так, что напомнило мне о его размерах и силе. Локлайн застонал и поводил головой из стороны в сторону, потирая шею. — Это хуже тренировки на мечах. И как только вы, писари, занимаетесь этим целыми днями.

— При болях помогает льняное масло, смешанное с гвоздикой, — сказал я. — И важно регулярно пи́сать.

Он усмехнулся и уставился на меня.

— Спасибо что пришли, мастер Писарь. — Он помолчал, приподняв брови в ожидании жаркой поправки, поскольку он наверняка слышал о том, что мне пожаловали дворянство. Я просто сидел и смотрел на него, и тогда он снова усмехнулся. — Значит, к титулам вы равнодушны? Нет, я тоже, но раздавал их довольно щедро. Трусы иногда становятся героями, когда ставишь «сэр» перед их именем, вам так не кажется?

— Мне кажется, что различие между трусом и героем ничего не значит, — ответил я. — Всё зависит от обстоятельств. Человек, который убежал от драки в таверне, может сражаться до смерти, чтобы защитить свою семью. Рыцарь, совершивший великие подвиги в бою, будет кланяться и ныть, чтобы вернуть расположение отвернувшегося сюзерена. Избыток смелости зачастую оказывается смертельным недугом.

Направленную на него колкость он принял, печально подняв бровь, а потом взял глиняную бутылку, стоявшую возле чернильницы.

— К сожалению, всего лишь вода, — сказал он, наливая в чашку. — Я предлагал главному тюремщику карту закопанных сокровищ в обмен на приличное вино, но безрезультатно.

— Думаю, он такого немало наслушался.

— Итак, — Локлайн отхлебнул воды, — как вам Куравель?

— Воняет от избытка людей, и дома стоят слишком близко друг к другу. Даже в ясный день небо почти не видно за дымом.

— Да. — Самозванец задумчиво вздохнул. — А у меня были такие грандиозные планы на этот город. Площади, статуи, мосты и всё такое. В моих руках он стал бы настоящей столицей великого королевства, а не просто кучкой покорёженных лачуг. Скажите, Писарь, вам доводилось видеть города восточных королевств? Высокие шпили Иштакара, элегантные изогнутые стены из чисто-белого мрамора, увенчанные блестящими бронзовыми минаретами. Улицы, так засаженные цветущей вишней, что воздух всегда сладок от её аромата. Вот столица, достойная так называться.

— А ещё это место самой жуткой резни в истории, — заметил я, вспомнив один урок Сильды.

— Вы о знаменитой чистке салутана Алкада? Да, скверное дело. К счастью, я умудрился убраться оттуда незадолго до всего этого.

— Вы там были?

— Да. В юности много путешествовал. С ранних лет меня учили военному делу, и потому нетрудно было найти работу наёмника. Со временем я попал в Иштакар, который на несколько лет стал моим домом. Для салутанов это давняя традиция — нанимать в личную гвардию чужеземных военных. Понимаете, так меньше вероятности, что они ударят ножом в спину из-за какой-то древней семейной вражды. Когда началась чистка, именно наёмные мечи поначалу резали больше всего глоток, и в этом я не хотел принимать участия. Всё записано здесь. — Он положил руку на стопку пергамента и выжидающе посмотрел на меня. — Если захотите взглянуть.

— Если вы уже всё записали, то зачем вам нужен я?

— Прочитайте и узнаете.

Вздохнув, я взял верхнюю страницу. Недолгое изучение едва читаемого письма многое поведало мне о писательских талантах Локлайна.

— Ужасно, да? — спросил он, прочитав моё выражение лица. — Вот почему, милорд Писарь, мне нужны вы.

Лучшие писари всегда ещё и учёные, поскольку, чтобы правильно записать текст, его нужно понимать. В тот миг я не мог отрицать глубину моего учёного любопытства. Что бы ни собирался рассказать этот человек, это имело бы неоспоримое историческое значение, независимо от того, насколько оно оказалось бы нечестным или корыстным. Несмотря на изначальную неохоту, в конечном счёте это оказалось непреодолимым для моего писарского сердца.

— Я не стану лгать ради вас, — предупредил я его. — И, думаю, вы лучше многих знаете, как остро я слышу ложь.

— Я не буду лгать вам, Писарь. — Он ещё сильнее сосредоточился, и от внезапно помрачневшего настроения его лицо мрачно нахмурилось. — Ложь не послужит моей цели. Ей послужит только моя история, рассказанная полностью, и пускай раскроются все мои преступления, откроются все мои шрамы, даже если мне от этого так больно. Я хочу, чтобы все узнали, как я жил, ибо так они поймут, ради чего я умер. — Внезапно показалось, что он старше, чем я думал — человек, стоящий перед концом жизни, богатой трудностями, но кроме того и неоспоримой значимости.

Я достал из рюкзака, который принёс с собой, писчие принадлежности и разложил их на столе.

— В таком случае, — сказал я, — есть только один вопрос, на который нужен ответ, прежде чем мы начнём.

— И какой же?

— Вы действительно королевский бастард?

Он снова рассмеялся, и на этот раз громче прежнего. Когда он умолк, я ожидал, что он примется как-то меня запутывать, острить или намекать на податливость истины. Вместо этого его ответ был очень кратким, и, должен с грустью сказать, я не услышал и капли лжи. Как не услышал её за всю последующую историю. В Магнисе Локлайне было много всего: и хорошего, и даже превосходного, и, несомненно, злодейского и достойного проклятия. Но, по крайней мере в конце, он не был лжецом.

В день, когда казнили Самозванца, я напился, хотя слово «напился» кажется явно недостаточным для тех бездн опьянения, в которые я себя вверг. В бессонные часы после завершения последней беседы с Локлайном я жаждал забвения. Хотел, чтобы день его смерти стал днём, когда я не жил, или по крайней мере превратился в некий смутный кошмар, который лучше забыть. Но всё происходило на самом деле. Локлайн умер, и я наблюдал, как это случилось. И тогда пил ещё. Не помогало.

— Воняешь, как помойное ведро, — сморщила нос Эйн, когда я занял своё место в первом ряду войска Ковенанта. Целая треть солдат Помазанной Леди выстроилась на широкой мощёной площади, отделявшей собор от королевского дворца. На противоположной стороне площади стояло ровными рядами ещё больше королевских солдат.

Между ними занимал место спешно возведённый павильон, где сидела Леанора, по бокам от которой стояли самые высокие охранники. Даже в своём пьяном состоянии я невольно увидел большое значение в отсутствии и короля, и сэра Элберта.

— Их-то избавила от этого спектакля, а нас — нет, — проворчал я, страстно желая оказаться снова в винной лавке. — Везёт ублюдкам.

Рядом со мной Эйн зажала ладонью рот, чтобы приглушить смешок, и этот звук привлёк взгляд Эвадины, сидевшей на Улстане. Глядя сверху вниз, она лишь мельком укоризненно посмотрела на Эйн, а потом повернулась ко мне. На её неодобрительно нахмуренном лице я благодаря нашей связи с лёгкостью прочитал предложение, почти приказ: «Если собираешься меня позорить, то уходи».

«Не приведите мученики, если я вас, миледи, опозорю», внутренне ответил я. «Ведь это, несомненно, худшее преступление, которое только может совершиться здесь сегодня». Наверняка на моём лице отразился вызов, поскольку она раздражённо скривилась и снова отвернулась к эшафоту.

Руководил процедурой тонкорукий лорд-констебль, и я, к своему неудовольствию, понял, что уже видел его прежде. Его голос не изменился со дня казни Декина Скарла — слишком громкий для такого тощего человека, пронзительный и резко осуждающий.

— Кто выступит с оружием в руках на защиту этого предателя?

Этот ритуальный вопрос задавали в толпу во всех подобных случаях, вот только сегодня никакой толпы не было. Всю публику этого фатального представления составляли солдаты Короны и Ковенанта и королевские придворные. Горожан, начавших было собираться ни свет, ни заря, быстро вытеснили с площади, и выставили кордоны стражников, чтобы за кончиной Самозванца наблюдали только приглашённые. Сложно было винить Леанору за то, что она так придумала — ведь предоставить Локлайну публику для последних слов было бы равносильно приглашению к бунту. Резня в Долине получилась масштабной, но далеко не исчерпывающей. Множество упрямых бунтовщиков благодаря буре сбежало на север, и среди них леди Десмена Левилль. Мои шпионы принесли множество слухов о бунтовщиках, наполнивших город в надежде спасти своего любимого Истинного короля. Однако последующие исследования не выявили убедительных доказательств чего-либо, помимо резких подстрекательств, которые шептали разочарованные керлы, а такие настроения легко излечить, поколотив пару человек в переулках.

Быть может, именно из-за отсутствия публики Локлайн отказался от речи. Когда светящий Дюрейл подошёл выслушать его завещание, Самозванец покачал головой. С такого расстояния слышно было плохо, но я расслышал.

— Я уже составил завещание, ваше сиятельство, — чистым недрогнувшим голосом сказал он. — Но спасибо за вашу заботу.

Его запястья и лодыжки сковывали кандалы, но они не помешали ему поднять руки в сторону тенистой платформы, где сидела Леанора.

— Кузина, разве ты меня не обнимешь? — выкрикнул он. — Разве члены семьи не должны в такие моменты поддерживать друг друга небольшими утешениями? — В его голосе я с любопытством услышал отсутствие насмешки, словно это была искренняя просьба осуждённого. И всё же, какой бы искренней ни была просьба, Леанора не снизошла до ответа. В тени от навеса её лицо было плохо видно, но я почти не сомневался, что на нём застыло выражение мрачного удовлетворения. Я уже неплохо её знал, и ясно было, что она не станет наслаждаться ужасным зрелищем, которое ждёт впереди, но и отворачиваться от него не станет. Смерть брата требовала расплаты, которая, по её мнению, ещё не выплачена полностью, несмотря на всю пролитую в Долине кровь.

Снова посмотрев на эшафот, я прищурился в надежде разглядеть характерную выпуклость щеки Локлайна, в момент, когда он раскусывает маленькую капсулу, покрытую воском, которую я дал ему прошлой ночью.

— Сильно кусните и вылейте содержимое на язык, — сказал я. — Меня заверили, что она очень быстро… действует.

— Вы хотите, чтобы я предстал перед Серафилями трусом? — спросил он, и поджал губы, разглядывая подарок размером с боб.

— Вы же знаете список пыток, предписанных для архипредателя, — ответил я. — Вы заслуживаете смерти, от неё я вас не избавлю. Но остальное…

— Если я заслуживаю смерти, то чего заслуживаете вы? Ведь наши преступления не уравновесятся, если их положить на весы? Не забывайте, я знаю вашу историю, Элвин.

— Вы грешили на дюжину лет больше, чем я.

— Можно ли назвать короля грешником, если всё, что он делал, он делал на службе своему народу? А если можно, то разве вашу Помазанную Леди нельзя назвать грешницей?

Тогда я от него отвернулся, стиснув зубы, чтобы остановить крик, который подозвал бы стражу к двери камеры. Часто во время наших встреч этот человек вызывал во мне гнев. Подозреваю, он считал это главным своим развлечением.

— Принимайте или не принимайте, — сказал я, направляясь к двери. — Я сделал для вас всё, что мог.

— Не совсем всё.

Я уже собирался постучать в дверь, чтобы привлечь внимание ключника, но остановил руку.

— Ещё вы можете быть там, — продолжал Локлайн. — Завтра. Я бы хотел, чтобы вы стали свидетелем и записали то, что увидите — эпилог к завещанию, на которое мы положили столько сил. Вот и всё, о чём я прошу вас, милорд.

И потому я пришёл. Пьяный и злой, мечтая оказаться где-нибудь очень далеко отсюда, но всё же я пришёл, потому что он меня попросил. С первого надреза лезвия палача я знал, что он не проглотил содержимое капсулы. Как напрягалась его обнажённая грудь от поцелуев клинка, как он сжимал зубы — стоически и решительно отказываясь закричать. Этот человек полностью чувствовал всю боль, которую ему причиняли. Список пыток, которые претерпел Самозванец, знаменит своей длиной и изобретательностью — от сдирания кожи с груди, так, что показались рёбра, до раскалённого добела железа, которое прижимали ему меж бёдер. Я уверен, что ты, возлюбленный читатель, порадуешься, что тебя избавили от всех подробностей. Однако ослепление необходимо упомянуть на этих страницах, ибо это был единственный раз, когда он закричал. Всего одно слово, вылетевшее, словно боевой клич, из разинутого рта, когда в глазницы забивали гвозди:

— МАМА!

Это слово ещё несколько раз эхом пролетело над площадью, а Локлайн упал в лужу своей крови и выделений, и к нему подошёл палач, чтобы наконец накинуть петлю ему на шею. В последующие годы многие будут размышлять об этом слове, выискивая смысл в предполагаемой загадке. Почему «мама», а не что-то более полезное? Что-то на века? Строку из писания или призыв к новому восстанию? Разумеется, я записывал его завещание, и оттого знаю, почему. Несмотря на всю свою открытую любовь к простолюдинам Альбермайна, по-настоящему Магнис Локлайн за всю свою жизнь любил только одну душу. Я верю, что в свою безымянную могилу он отправился, переполненный отчаянной надеждой, что она будет ждать его на той стороне Божественных Порталов.

Надеюсь, дражайший читатель, ты не будешь судить меня слишком сурово за крайнюю трусость, ибо я не стал ждать и наблюдать за тем, как Самозванец, дёргаясь, наконец испустил дух на конце верёвки. Когда на шее Локлайна затянулась петля, я развернулся, протолкался через ряды войска Ковенанта и отправился на поиски забвения, которого только и жаждал. Конечно, я не нашёл его, потому что на дне бутылки можно найти лишь стекло. Если она хорошо отполирована, то можно даже, к несчастью, увидать там пьяного себя, уставившегося в ответ, как случилось и со мной в грязном, вонючем притоне в какой-то забытый мучениками час.

— Ещё! — помню, как проревел я бармену, отбросив бутылку вместе с уродливым отражением, которая тут же разбилась об перепачканную сажей кирпичную стену. — Ещё бренди королю лжецов! И не разбавляй водой, жалкий говнюк! Я лорд, блядь!

Во сне голос Локлайна звучал, как наяву: спокойный, размеренный, бесстрашный.

— Священник сказал мне, что это величайшая авантюра, — повторил он те же слова, что говорил за несколько дней до казни. — Он сказал, что шансы на успех — как полоска света в океане тьмы. Но ещё он рассказал, каковы ставки, так какой мне оставался выбор?

В целом я понял, что предпочитаю ночные визиты Эрчела этому болезненно-ясному визиту Самозванца. Здесь не было никаких странностей, никаких неожиданных изменений местности или внешности давно умерших соотечественников. Тюремная камера, стол, пергамент и перья — всё настоящее и осязаемое, как было и наяву.

— Священник? — с особым интересом спросил я.

— Заезжий просящий из Кордвайна, так он представился, — ответил Локлайн. — Хотя в его голосе я не слышал ни капли акцента того герцогства. Он остался всего на одну ночь в личном святилище лорда, как паломник, остановившийся отдохнуть на тропе мучеников. Мне поручили тем вечером накрывать ему еду, и только в ту ночь я его видел. Удивительно, как много может зависеть от одной-единственной встречи, но так оно и случилось. Он мне говорил такое, и в своём мальчишеском невежестве я не понимал, что этого не должен и не может знать ни один человек. И всё же, он знал.

— Можете описать его?..

К этому времени отсутствие странностей сна резко оборвалось, и стена камеры исчезла, взорвавшись в крошку от потока бушующей белой воды, которая поглотила невозмутимого Локлайна и схватила меня в свои холодные объятья, залив мне рот и проникнув в лёгкие…

Я проснулся, отплёвываясь, с травянистым привкусом воды из канавы на языке, и застонал, потому что голова впервые за несколько месяцев пульсировала от боли. Боль обострилась от звука ведра, брошенного на булыжники, перед глазами всё смазалось, а потом прояснилось, и показалось улыбающееся лицо Эйн.

— Обязательно было? — простонал я, рухнув на промокший спальник.

— Ты никак не просыпался, — сказала она, пожав плечами. — Эй! — добавила она, настойчиво тыкая пальцем мне в плечо, когда я позволил глазам закрыться. — Пора вставать, ваша неопрятная светлость. Вернулись Тайлер и Дровосек, и хотят с тобой поговорить.

Бормоча проклятия, я поднялся и почувствовал, как вдруг забурлило в животе.

— Это лучше оставь, — сказал я Эйн, поднявшей ведро. С отвращением вздохнув, она опустила ведро у моих ног и вышла из комнаты.

По поведению Тайлера и Дровосека я быстро понял, что за время миссии им не удалось особо притереться. Оба стояли друг от друга на приличном расстоянии в бывшей каморке кладовщика, служившей мне личными покоями, с пустыми выражениями взаимной неприязни на лицах. И всё же тот факт, что они оба вернулись живыми, был знаком профессиональной терпимости, и это также пошло на пользе их задаче.

— Шильва Сакен говорит «да», капитан, — сообщил Тайлер. — Но там много условий. По большей части касательно монет, как вы и ожидали. — Он постукал по виску. — Всё здесь, конечно. Решил, что лучше ничего не записывать.

Я подтолкнул по столу пергамент и перо.

— Запиши сейчас. И всё важное, что вспомнишь, особенно касаемо её нынешнего местоположения и размеров банды.

— Хорошо. — Тайлер помедлил и обменялся взглядом с Дровосеком. — Похоже, там есть ещё что обсудить, капитан. То, что она сказала нам, прежде чем отослала обратно.

Я подавил раздражённый вздох, взял со стола кувшин чистой воды и пожалел, что не осталось болеутоляющего бальзама Тайлана.

— Что именно?

— Она сказала: «Скажи писарю, что не помешало бы ему прогуляться как-нибудь вскоре мимо Жуткого Схрона».

Я помолчал, наливая воду в кружку, и в моём озадаченном уме забурлило множество детских воспоминаний.

— Она сказала что-нибудь ещё? — спросил я.

— Только это, — подтвердил Дровосек. — Но создалось впечатление, будто она предлагает что-то важное. Жест доброй воли или что-то вроде того.

— Я слыхал о Жутком Схроне, — отважился Тайлер. — Старая сказка с призраками и прочим, как помню. Он находится на западном краю Шейвинского леса, недалеко от побережья. Думаю, смогу найти туда дорогу, если придётся.

— Я знаю дорогу, — сказал я, кивая на дверь. — Иди, пиши отчёт, а потом отдохни. У меня для вас обоих скоро будет новое задание.

— Нет. — Сурово отрубила Эвадина, и её взгляд оказался не менее острым, чем её тон.

— Это не займёт много времени, — настаивал я. — Не больше месяца.

— И тем самым лишишь меня моего самого ценного советника, пока наша регентша сидит во дворце и строит заговоры. На прошлой неделе она отправила моего отца спланировать кампанию по возвращению Фьордгельда, и уж конечно с флотом Ковенанта в авангарде флота. — Эвадина покачала головой. — Сейчас не время одобрять какой-нибудь набег в лес на основании слов какой-то преступницы.

— Я буду не один. И вы знаете, что неосторожность — это не по мне.

— Неужели? Припоминаю твою знаменитую осторожность, от которой ты покатился вниз с горы, и я решила, что ты точно мёртв.

Она глубоко вздохнула, положив руки на луку седла Улстана. Я сидел верхом на Черностопе рядом с ней, и мы смотрели, как войско Ковенанта занимается ежедневной муштрой. Нашей тренировочной площадкой стали ровные поля по краям верховьев реки Альбер к северу от городских стен. Каждое утро всё войско маршировало из города на манёвры. Из-за потерь в Долине отряды ветеранов пополнялись рекрутами из священного похода. На мой опытный глаз ряды войска выглядели всё ещё несколько рваными, по сравнению с ротой Короны или более опытными герцогскими рекрутами. Но, благодаря неустанным усилиям Суэйна, они быстро учились, и их было много, больше девяти тысяч, по последним подсчётам Эйн. Кормить и вооружать такую армию выходило недёшево, и недавнее пособие от Короны помогало в этом слабо. Я счёл весьма значительным то, что Совет светящих, несмотря на многие обещания, до сих пор не заплатил никаких денег — и при этом я собирал многочисленные донесения о том, что в окрестностях Атильтора собирается второе войско Ковенанта. Очевидно, мои обязанности начальника шпионов далеко не закончились, хотя разум сверлила мысль о Жутком Схроне.

— Вы же сами назначили меня на эту роль, — напомнил я Эвадине. — И Шильва Сакен не стала бы без причин указывать мне на это место.

— Значит, ты доверяешь этой королеве контрабандистов?

— Декин ей доверял, а она ему. А ещё она знала о его привязанности ко мне. Вряд ли она желает мне зла.

— Тогда это, пожалуй, значит, что она — редкостная душа в нашем королевстве. — Тут было не поспорить. С недавнего времени я всё чаще замечал мрачные взгляды, которые бросали на меня самые разные люди. Я отчётливо видел негодование на лицах священников, которые симпатизировали светящим, а ещё в нахмуренных бровях аристократов и дворян, которых бесило возвышение недавнего разбойника. Но ещё сильнее тревожило то, что я видел такое же негодование и в ясных, немигающих взглядах некоторых в рядах последователей Помазанной Леди. Это по большей части были мужчины, которые пристальнее всех смотрели на Эвадину во время проповедей, и громче всех кричали, когда она призывала изъявить свою преданность. Этих на её сторону завлекло смешение похоти и веры, и хотя первое они наверняка отрицали, провозглашая последнее, но им приходилось ревнивым взглядом смотреть на нашу очевидную близость. Не стану отрицать, что моё желание изучить загадочные слова Шильвы частично возникло из желания передохнуть от такой неприкрытой ненависти.

— Так что это такое? — неохотно соглашаясь, спросила Эвадина. — Этот Жуткий Схрон?

— Развалины, — сказал я. — Некогда за́мок впечатляющих размеров, который обрушился много десятилетий назад. Лорд, который им владел, некоторым образом поссорился с будущим герцогом Шейвинской Марки. Итогом стали хаос и кровавая расплата, и за́мок по приказу герцога развалили. Как часто бывает со старыми местами, говорят, будто там живут призраки, что якобы несправедливо убитый лорд и его знаменосцы бродят по развалинам в поисках живых душ, чтобы их сожрать, и всё такое.

— Похоже на место, которое лучше избегать.

— И потому оно полезно для тех, кто хотел бы что-либо спрятать. Например, для тех, кто желает плохого нашему делу.

Эвадина погрузилась в молчание, задумчиво нахмурив лоб. Как обычно, я мог прочитать её мысли.

— Вы нужны здесь, — категорически возразил я таким же непреклонным тоном, что и она.

Она стиснула зубы так, что это сказало мне о сдержанном упрёке.

— Возьмёшь всю Разведроту, — велела она. — И тебя будут сопровождать постоянно. Возражений и слушать не буду.

— Как пожелает миледи.

Её лицо чуть смягчилось, когда она тоже поняла, о чём я думаю.

— У тебя ведь уже есть подозрение, что ты там найдёшь?

— Как вы и говорили, наша регентша строит заговоры. И совет тоже. Если в Жутком Схроне и найдётся что-нибудь, то можно поспорить, оно касается кого-то из них, а то и обоих. — Я позволил себе неуверенно помолчать, не зная, хочу ли я слышать ответ на следующие слова. — А это поднимает вопрос о том, что придётся сделать, если там обнаружится для нас опасность.

Ответила Эвадина тихо, но непреклонно:

— Покончи с этим. Без жалости. И принеси мне надёжные доказательства злонамеренности — такие, которые нельзя отрицать. Я могу терпеть Корону в качестве сомневающегося союзника, или Совет. Но не обоих разом. Чтобы наше дело восторжествовало, баланс в королевстве не может оставаться таким… шатким. — Она натянуто и печально улыбнулась. — И соблюдайте осторожность, сэр Элвин Писарь. Наши враги знают, что я — ничто без вас.

Мне не хватало лесного чутья Флетчмана. Как и Лилат. Путешествие по зелёному лабиринту оврагов и кущ, которые будто бы ещё сильнее заросли в моё отсутствие, принесло мне больше беспокойства, чем знакомое ощущение. Казалось бы, я должен был чувствовать, что вернулся домой — столько знакомых видов и запахов, хор певчих птиц и скрип ветвей, сливавшихся в гостеприимную мелодию. Но нет. Вот я снова ехал под густым пологом леса и понимал, что он пробуждает во мне резкое и неприятное ощущение, которое всегда жило во мне: оправданное осознание скрытой, но постоянной опасности.

В соответствии с пожеланиями Эвадины я отправился с Разведротой, но умудрился избавиться от большей части из них спустя несколько дней после того, как мы въехали в лес. Привёл их на Леффолдскую поляну — меня влекло туда не столько желание безопасного места для лагеря, сколько любопытство. Я знал, что после поражения Декина эти леса по большей части очистили от разбойников, но разумно было бы предположить, что с тех пор, наверное, образовались новые банды. И всё же посреди старых камней на поляне я не нашёл никаких следов их существования. Казалось, уже долгое время никто не разводил костёр в потрескавшемся и покрытом мхом кругу амфитеатра. Тайники для припасов были по большей части пусты, а в остальных всё сгнило и покрылось паутиной. Удручающе было видеть, как это место, переставшее быть площадкой для перемирий и собраний преступников, превращается в очередные развалины, которые скоро захватит лес. Впрочем, мои спутники сочли поляну очаровательной, особенно Эйн, которая носилась повсюду, заглядывая в каждый закоулок, и находила много источников для своей неиссякаемой способности к новым песням. Поначалу она, как обычно, напевала мелодии без слов, но постепенно они наполнялись стихами, которые превращали их в очередную поэму для её библиотеки.

— В давние годы они пришли… — тихо напевала она, дёргая струны мандолины, раздобытой ею где-то на пути из Алундии. Мы разбили лагерь в центре амфитеатра, и наши костры пускали дым в вечернее небо. — Резвиться и кровь лить под пологом древ…

— Вряд ли это место предназначалось для этого, — встрял я. Вид руин после такого долгого времени вызвал во мне неизбежное чувство узнавания. В заброшенном каэритском городе под горой я видел не просто эхо этих очертаний. Таер Утир Олейт, так называл его Эйтлишь. Город, который был ещё и вратами, павший бесчисленные годы назад, как и это место, и теперь я считал, что люди, построившие тот город, поучаствовали и в возведении этого каменного овала. И не сомневался, что их конец был вызван той же причиной: Бич.

— Так для чего оно? — спросила Эйн, перебирая струны тонкими пальцами.

— О-о, подозреваю, для многого. — Я посмотрел на покрытый лозами камень, вспоминая вырезанные там древние буквы, которые теперь почти скрылись. — Думаю, люди, которые это построили, приходили сюда поговорить, как поступали разбойники не так давно. А ещё они пели здесь свои песни, как ты. А может, смотрели, как кривляются актёры в комедиях, но вряд ли они приходили ради крови.

— Капитан, всё чисто на милю вокруг, если не больше, — доложил Эймонд. Как и остальные разведчики, он учёл мой запрет называть меня «милорд». Оказалось, что мне это не нравится, по крайней мере, из их уст. После казни Самозванца, всё ещё свежей в моей памяти, это было похоже на ложь, даже на насмешку.

— Расставьте пикеты на стенах и поешьте что-нибудь, — велел я ему. — Утром я отправлюсь в схрон с Вдовой, Тайлером и Дровосеком. А вы останетесь здесь вместе с ротой, патрулировать леса на случай, если заметите проходящие тут войска. Если заметите кого-то, я хочу знать, откуда они, и куда направляются. И не раскрывайте своё присутствие, если только не придётся. То же насчёт любых священников. Неясно, кому нынче можно доверять.

— Прошу прощения, капитан, — заговорил Тайлер, — но что если мы столкнёмся с проблемами в схроне? В смысле, если проблем там будет больше, чем мы вчетвером сможем решить?

Я мог бы его осадить, но уже научился не обрывать разумные вопросы, даже если они исходят из неприятного рта Тайлера. Капитан, который глух к заботам своих солдат, не заслуживает своего титула.

— Я не собираюсь давать о себе знать тем, кого мы там обнаружим, — сказал я. — Большие силы привлекут слишком много внимания. Если в схроне есть то, что потребует решения, то мы вернёмся сюда за всей ротой. Может, придётся посылать за войском для пополнения. Мы не поймём этого, пока не разведаем, что там.

Некоторое время я то приходил в себя, то опять терял сознание, дёргаясь в грубых руках, которые меня куда-то несли. Затуманенные глаза улавливали сияние факелов и сложенных костров, которые начали разводить. А ещё по ворчанию и брюзжанию с разных сторон стало ясно, что это оживлённый лагерь. В перерывах между приступами оцепенения я увидел множество палаток, расставленных среди низких, неровных стен и колонн Жуткого Схрона. Несмотря на моё состояние, стыд от того, что я так попал в ловушку, больно ранил мою гордость. Им удалось соблюдать полную тишину, а значит, это дисциплинированная группа, а не толпа. Я мельком замечал проходившие мимо фигуры, и убедился, что это солдаты, с оружием и доспехами. Некоторые выглядели неопрятно, но их одинаково хмурые лица не сулили мне ничего хорошего, когда меня переносили через их ряды.

— Капитан, отдайте нам этих еретических ублюдков, — услышал я хриплый голос. — У нас они быстро запоют.

Последующий смех и насмешки раздались, а затем исчезли из ушей, когда по мне прокатилась новая волна усталости, убрав все ощущения, кроме впечатления от падения в холодную пасть теней.

Меня разбудил гулкий всплеск — далёкий, но со сверхъестественной ясностью отразившийся из глубины. Моя дрёма — если можно её так назвать — была милосердно лишена сновидений, и в эту спокойную пустоту без мыслей и ощущений мне сразу же захотелось вернуться, когда боль дала о себе знать. Яростные муки появились в плечах и руках, и быстро перекинулись на грудь. Задыхаясь, я задёргался, инстинктивно пытаясь убежать, всё тело затряслось от этого движения, я пинал ногами, замёрзшими без сапог, не находя опоры на твёрдой земле. Бесполезно подёргавшись немного, я понял, что подвешен за запястья на верёвке. Поморгав, я изогнул шею, посмотрел наверх и увидел, что узлы на запястьях завязаны опытными руками. Невозможно было бы высвободиться самому без долгих часов труда и не содрав кожу.

— Очухался наконец, — рублено проворчал голос — тот же голос, который я слышал, когда меня поглотила пустота. Я снова дёрнулся от этого звука, уставившись затуманенными глазами в сплетение теней. — Иди, скажи ему, — добавил голос.

— А надо? — Ответ был сказан гораздо менее внушительным тоном, с нотками неохотного нытья. Это нытьё многое мне сказало, поскольку в нём слышалась глубина искреннего страха, а не лени. Первый говоривший не ответил, и некоторое время царила тишина, а потом я услышал шарканье ног по камню.

— Мастер Писарь, лучше б тебе полностью очнуться, — посоветовал первый голос, и мои глаза различили движение в сплетении теней. Из мрака показалась фигура мощно сложенного мужчины примерно моего роста, но разглядеть его лицо за покровом моей боли было сложно. — Вряд ли тебе захочется встречаться с ним с замутнённым разумом.

— Для тебя… «милорд» … — приглушённо простонал я, закрывая и открывая глаза, и не без причины пожалел об этом, когда его лицо стало чётким. Поначалу я подумал, что он, наверное, в какой-то маске, настолько неровным и покрытым шрамами было его лицо. Невозможно перечислить все уродства, что я увидел, поскольку в нескольких местах они друг друга перекрывали. Достаточно сказать, что его лицо словно разорвали на части, а потом плохо сшили, заново присоединив к черепу. Удивительно, но его губы были повреждены меньше всего, позволяя говорить чисто, хоть и затруднённо.

— Не узнаёшь меня? — делано оскорбился он, наклонив голову со всеми многочисленными шрамами, и посмотрел на меня, подняв бровями под таким углом, который смутно напоминал вопросительный. — Нет? Совсем? Понимаю. Мы встречались только раз. И, честно говоря, выглядел я тогда немного по-другому.

— Думаю, — проворчал я, переводя взгляд, чтобы детальнее рассмотреть окружение, — дело тут не в каком-то давно забытом долге или жалкой вражде.

Вглядываясь по обе стороны от отвлекающего внимание лица, я разглядел на косо падающем слабом свету влажные каменные кирпичные стены и потрескавшийся от времени пол. Других обитателей я тут не увидел, а значит Тайлера и Джалайну, если только они выжили, держали где-то в другом месте. А круглая дыра в полу вызвала поток воспоминаний и, хотя моего пленителя я так и не вспомнил, но понял, что это за тюрьма. Внутренности Жуткого Схрона, где Эрчел решил навестить меня в первом сне. Я подумал, что в этом есть печальный, хоть и загадочный смысл.

— Долг? — переспросил человек со шрамами. — Нет, милорд, ты не должен мне ни шека. А вот вражда ближе к делу, хотя и не с тобой. Не лично, во всяком случае. Но прошу, не позволяй себе заблуждаться, от этого ничего не изменится.

— Так значит… — Я снова посмотрел на него, выдавив из себя улыбку, которая наверняка была больше похожа на кривую ухмылку, — искреннее обещание кучи золота, на которую ты сможешь жить в роскоши до конца своих дней, было бы бессмысленно?

— Именно. Как и любые заверения в королевском помиловании или милосердном отношении. Так что прошу, не оскорбляй меня подобным. — И хотя говорил он лёгким тоном — насколько позволял его дробный голос — я видел в его глазах суровое предупреждение, и понял, что этот человек склонен не грозить, но обещать.

— Даже и не подумал бы, — сказал я. — Однако предпочёл бы узнать твоё имя, поскольку у тебя, похоже, есть передо мной преимущество.

Он отступил на шаг и по-военному выпрямил спину.

— Даник Тессил, милорд. И скажу, что это честь для мне, встретиться с человеком такой известности, хотя и заработанной злонамеренными делами. Думаю, я не ошибся бы, сказав, что Декин очень гордился бы тем, каким ты вырос.

— Даник Тессил, — повторил я, с сомнением щурясь на его изуродованное лицо. Из всех историй о резне на Моховой Мельнице чаще всего рассказывали об ужасной судьбе братьев Тессил. — А ты неплохо выглядишь для человека, который много лет назад умер повешенным на крыльях мельницы.

Он покачал головой, глядя куда-то вдаль, и в глазах отразилось то, что я принял за неохотное воспоминание.

— Это они вытащили из кучи раненых какого-то другого бедолагу с обожжённым и изрезанным лицом. Судьба человека часто зависит от таких странностей, не находишь? Всего лишь упавшая игральная кость делает его богачом или нищим. Встреча с правильной женщиной сделает его счастливым, а с неправильной — предвещает жизнь, полную страданий. В моём случае такой странностью было оказаться в куче рядом с разбойником, который получил такие же ранения, как я. Это его вытащили и заставили смотреть, как надругаются над трупом моего брата, его они вспороли и повесили на мельнице, поспорив, сколько он протянет. И всё это время я лежал среди мертвецов и сдерживался, чтобы не закричать. На рассвете я задушил стражника, которого они выставили охранять мёртвых, и сбежал. Примерно, как и ты, да?

«Не совсем», подумал я. «Я убил одного из своих, чтобы выбраться».

— Ты говорил о вражде, — напомнил я.

— Точно. Оказалось, что-то меняет человека, который в ужасных муках лежит среди мертвецов. — Скованность в его позе пропала, и он со стоном присел на приподнятую ступеньку, окружавшую колодец. — Не хочу марать память о твоём наставнике, милорд, но мы с братом никогда не были в восторге от разговоров Декина о захвате герцогства. Нам нужны были золото и оружие — настоящая награда, ради которой мы и собирались штурмовать замок Дабос. Будь у нас достаточно монет и оружия, рванули бы на запад, собрали бы свою свободную роту вдалеке от королей и герцогов Альбермайна. Больше не пятнали бы свою честь обычным воровством и общением с отбросами Марки. Мы думали, что всё это ниже нашего достоинства, и нас втянули в это неудачи и несправедливость знати. Понимаешь, мы хотели снова быть солдатами, ведь это единственное дело, в котором мы когда-то преуспевали. За западными границами идут нескончаемые войны, и множество принцев и вождей готовы платить чужеземцам, чтобы те сражались за них.

Даник помолчал, горько вздохнув.

— Мне стыдно сейчас об этом думать, Писарь. Ведь война вызывает такую подлую жадность, такое пренебрежение страданиями. И лёжа там среди всех этих дёргающихся, искалеченных тел, я пришёл к точному осознанию: мечта Декина о захвате герцогства всегда была безнадёжной, ведь как может такой низкий человек подняться настолько высоко? Это может случиться, только если над ним нет никого, кто может подняться. В тот миг я понял, что дальше буду сражаться только в одной войне, и только одну распрю мне осталось завершить. — Тут его голос зазвучал пылко, словно у человека, декламирующего свои главные убеждения. — Я отомщу за моего брата и сорву прогнивший облик продажности, превративший это королевство в то, чем оно стало. Ковенант, Корона, загребущие жадные герцоги, и их льстивые дворяне. Все падут.

Как человек, хорошо знакомый с опасными настроениями фанатиков, я решил, что в данный момент лучше ничего не говорить. Вместо этого я обмяк в своих узах и благодаря медленному вращению верёвки огляделся и получил новую информацию о своём окружении. Глаза уже привыкли ко мраку, и я различил множество бочек, стоявших вдоль стен. А ещё заметил слабый отблеск света на большом количестве сложенного оружия: алебард и секачей — недавно выкованных, судя по блеску.

— Значит, у вас тут оружейная, — проговорил я, поморщившись от новой волны боли, прокатившейся от запястий до качавшихся лодыжек. — Должно быть, стоило немало. Бунт окупается, не так ли?

— А у тебя, как всегда, острый глаз, да? — ответил Даник, избегая моего вопроса. — Декин говорил, что ты был его лучшим шпионом.

— Скажи, ты заплатил Шильве Сакен, чтобы заманить меня сюда?

— Как оказалось, она даже не знает, что я ещё жив. Чтобы ты заглотил эту наживку, понадобилось всего лишь немного шепнуть в нужные уши. Меня заверили, что ты быстро постараешься пресечь любую угрозу своей Помазанной Леди. — Трудно было разобрать, но мне показалось, что его изуродованное лицо приняло осуждающее выражение. — Декин гордился бы твоей силой, парень, но не твоими симпатиями. Знать и Ковенант — гнилые ветки одного больного дерева.

Я хотел было поспорить, перечислив множество причин, по которым Эвадина далека и от Ковенанта и от знати, но теперь уже понимал этого человека. Для него споры были излишни. Ненависть и цель слишком глубоко укоренились в его костях в тот день, когда умер брат.

— Должен сказать, я удивлён, что не нашёл тебя убитым в Долине, — заметил я. — Я имею в виду, с учётом твоих симпатий. Самозванцу пригодился бы такой человек, как ты.

Даник презрительно фыркнул.

— Этот щеголеватый гордец не мог не проиграть. Признаюсь, я некоторое время ходил под ним, но непросто, когда тобой руководит человек менее достойный, чем ты сам. После Поля Предателей я знал, что мне нужен свой собственный путь, нужно собрать своё войско, или, — добавил он, уже шёпотом, когда во мраке эхом разнёсся звук шагов человека, спускающегося по каменным ступеням, — по крайней мере убедить других позволить мне собрать его для них.

Появление подтянутого мужчины, который вышел из теней, показалось мне настолько неудивительным, что я, вместо приветствия, лишь кратко хмыкнул. Восходящий Арнабус был одет в простой серый плащ скромного просящего. Капюшон он откинул назад, открыв лицо, выражение которого очень сильно отличалось от преимущественно дружелюбного, а иногда и насмешливого, хорошо запомнившегося мне по нашей встрече в библиотеке Ковенанта в Атильторе. Теперь он сурово, напряжённо, вопрошающе хмурился, а ещё вокруг глаз и рта случался едва заметный тик. Я с первого взгляда вижу страх, а глядя на него дальше пришёл к выводу, что этот человек на грани ужаса. Он с готовностью ответил на мой взгляд, хотя при этом часто моргал и не поздоровался. Наши сердитые гляделки взаимной неприязни прервало появление второй фигуры. Этот также был одет в наряд священника, но не поднимал капюшон и не выходил из тёмного угла помещения. Пока тянулась тишина, я подумывал высказать множество язвительных острот, но обнаружил, что моя неприязнь к Арнабусу настолько велика, что мне не хотелось даже перешучиваться с ним. В конце концов, устав от этого ожидания, я нетерпеливо вздохнул и проворчал:

— Хули тебе надо?

Узкое лицо Арнабуса покраснело, и хмурый взгляд стал угрюмым.

— Он что-нибудь сказал? — рявкнул он Данику.

— Только общие воспоминания о былых временах, — пожал плечами Даник.

Арнабус снова обернулся ко мне, и стал тщательно обшаривать взглядом моё подвешенное тело, задержавшись, в частности, на узлах, связывающих запястья. По всей видимости удовлетворившись, он подошёл ближе, по широкой дуге обогнув чёрное отверстие колодца. В том, как он смотрел в мои сверкающие глаза, я видел почти отчаяние.

— Она близко? — спросил он шёпотом, за которым ему не удалось скрыть дрожь.

Я ничего не сказал, только медленно подмигнул и наклонил голову в сторону, чтобы взглянуть на его спутника в тени.

— Ваше сиятельство, отчего бы вам не выйти? — спросил я, и вопрос эхом пронёсся в глубины колодца и обратно. — Я не из тех, кто настаивает на церемониях, но не поприветствовать рыцаря этого королевства — это немного грубо, вам так не кажется?

Светящий Дюрейл Веарист ещё немного помедлил и вышел вперёд. Мускулистые руки показались из рукавов и откинули капюшон. В отличие от Арнабуса его лицо выглядело собранным, а брови хмурились скорее убеждённо, чем испуганно. Мне показалось, что это по большей части притворство. Зачем настолько уверенному в себе человеку прятать своё лицо?

— Лорд Писарь, — сказал он. — Хочу, чтобы вы знали, как я сожалею об этой… необходимости.

— Ой, — я снова усмехнулся, — отвали, старый лицемер.

Услышав, как Даник Тессил тоже едва сдержал смех, я посмотрел на него.

— Итак, теперь я знаю, кто купил всё это новенькое блестящее оружие. Полагаю, я имею честь обращаться к маршалу войска Совета, не так ли?

Даник склонил голову, и шрамы сместились, формируя некое подобие улыбки.

— Что ещё мне ответить, кроме как что вера пришла в мою жизнь довольно поздно?

— Любой пёс, который не кусает — друг, верно? — Это была старая разбойничья поговорка, от которой его улыбка чуть поникла.

— Я же говорил тебе, парень, — сказал он, и на его лице не было ни страха Арнабуса, ни притворства светящего, — всё это падёт. И мне всё равно, как.

— Довольно, — сказал Арнабус, резко бросил взгляд на Даника и дёрнул головой в сторону тени. — Ступайте к своей роте, капитан.

По тому, как Даник задержал взгляд на лице священника — прищурившись, но с пустым выражением лица, — я догадался, что симпатий к Арнабусу у него не больше, чем у меня. Он без слов поднялся на ноги, потопал во мрак, и вскоре эхом донёсся звук его поднимающихся по ступенькам ног.

— У его светлости есть вопросы, — сказал мне Арнабус. — Советую тебе отвечать быстро и честно.

Он отошёл, а Дюрейл вышел вперёд, а его лицо по-прежнему выражало ту же смесь прямоты и терпения, как у человека, который не желает уклоняться от неприятного поступка.

— Стремящаяся Вьера любезно показала мне отчёты, которые вы преподнесли библиотеке Ковенанта в Атильторе, — сказал он. — Исключительная работа, молодой человек. Настолько замечательный труд достоин восхищения, какая бы рука его ни создала.

— Твоё восхищение значит для меня не больше, чем куча дерьма, старый пердун, — сказал я ему. Я не сомневался, что моё положение вот-вот станет куда менее благоприятным, и потому хотел высказать как можно больше оскорблений, пока позволяло время.

Но светящий Дюрейл разочаровал меня, приняв остроту лишь лёгким изгибом губ.

— Как вы можете себе представить, — продолжал он тем же размеренным тоном, — я нахожу ваш рассказ о воскрешении мученицы Эвадины в Фаринсале представляющим особый интерес. Вряд ли мне доводилось когда-либо иметь дело с более впечатляюще структурированной и поэтически сформулированной ложью.

Я пусто улыбнулся ему, раздражённый тем, что от боли в руках ответ я проворчал, пуская слюни:

— Не сомневаюсь, что у тебя немало опыта в написании врак.

— Так значит вы признаёте свою ложь? — Он подошёл ближе, яростно меня разглядывая. — Сознаётесь, что сочинили выдумку?

Я стиснул зубы и заговорил сквозь нарастающую боль:

— Мученица Эвадина воскресла из мёртвых благодаря божественному вмешательству Серафилей. Я дорожу этой памятью и считаю себя навеки благословлённым тем, что стал свидетелем этого.

Лицо Дюрейля наморщилось от сожаления, и он покачал головой.

— Такой талант, — протянул он. — И растрачивается на такую недостойную. Скажите, Писарь, а она знает, что всё это фарс, или ей хватает безумия считать себя на самом деле Воскресшей?

— Мученица Эвадина — истинный глас Серафилей. — Верёвка скрипнула, и я качнулся, пытаясь выплюнуть в него слова: — Защитница Ковенанта. Благодаря ей он станет тем, чем должен быть, а не каким-то сборищем жадных до денег и властолюбивых сволочей.

Я увидел, как на лице Дюрейля гнев соединился с решительностью.

— Многие века только совет стоял между этим царством и хаосом, — сказал он. — Короли возвышались и падали, но совет и Ковенант сохранялись, чтобы все выстояли. Совет несёт порядок в эти земли, даёт надежду людям, превращает неправильное в правильное.

— Хаосом? — Я хотел едко усмехнуться, а получилось рычание. — Старик, ты последнюю декаду проспал что ли? Все эти земли — сплошной хаос, и я не вижу свидетельств, что твой драгоценный совет хоть что-то сделал для предотвращения всего этого. А если уж мы говорим о правильном и неправильном, то, может, объяснишь мне, как невиновная восходящая твоей же веры сгнила в Рудниках за то, что просто узнала правду.

— Бывают времена, когда сиюминутные потребности перевешивают всё остальное. Восходящая Сильда понимала это, даже если не понимаете вы. Жаль, что ваши действия привели к очередной такой минуте. — Дюрейль опустил голову и так вдохнул, что стало ясно — он готовился к чему-то. — Я не буду больше предлагать шанс на добровольное признание, Писарь, — ровным, почти заботливым тоном сказал он, посмотрев мне в глаза. — Если придётся вытягивать его из вас, то я прослежу, чтобы это было сделано. Но умоляю вас, не заставляйте меня. Признайтесь, что сказали ложь. Объявите сами, что Эвадина Курлайн — лжемученица. — Он помолчал, и я увидел, как он сглотнул, глянув на Арнабуса. — Признайтесь, что привели каэритскую ведьму к постели леди Эвадины, и посредством её грязной магии была воскрешена лжемученица.

От понимания я еле сдержал стон, посмотрев на Арнабуса. Ясно, что это с его помощью было открыто присутствие Ведьмы в Мешке в Фаринсале. Он знал о Доэнлишь. Он знал каэритский язык, и к его услугам была сеть шпионов Леаноры, через которую он мог черпать всевозможные полезные сплетни и слухи. И хотя я ожидал, что он будет триумфально ухмыляться от злобы, но вместо этого увидел человека, охваченного едва сдерживаемым страхом. Я видел, что он, как и Дюрейль, заставляет себя совершить нежеланный поступок. Однако я знал, что он гораздо лучше понимает последствия, чем светящий. На самом деле я подозревал, что он гораздо глубже, чем даже я, понимает всё происходящее. И всё же, у меня ещё оставались карты, которые можно разыграть. Я не питал иллюзий о том, чем всё это кончится, но человек, которого ждут пытки и смерть, хочет отыскать любой отсрочки перед первым поцелуем клинка или хлыста.

Я содрогнулся, и всё тело задрожало от напряжения и страха.

— Разговоры об абсурдном и неестественном приводят на ум недавнюю беседу, — сказал я. — Ваше сиятельство, вы, наверное, помните, что это я записал завещание Самозванца. — И хотя слова были адресованы Дюрейлю, я не отрывал взгляда от Арнабуса. — Он такого наговорил…

— Тихо! — рявкнул Арнабус, и его лицо вдруг ещё сильнее передёрнуло.

Я его проигнорировал и снова посмотрел на Дюрейля.

— Скажите, ваше сиятельство, а что именно вам известно об этом мужчине? В смысле, какой он человек? Вспомните первый раз, когда вы с ним встретились. Насколько старым он выглядел?

— Молчать! — Прошипел Арнабус, подходя ближе, но резко остановился, когда я обратился к нему на каэритском:

— Ваэрит течёт по твоим венам. — Я ухмыльнулся, глядя на его дрожащее лицо. — Ты с ним родился, или как-то украл?

— Что он говорит? — потребовал Дюрейль ответа Арнабуса, но тот его, казалось, не слышал. Вместо этого он в ярости бросился на меня, размахивая руками, что выглядело бы забавно, если бы не я был объектом его гнева. Бить он не умел и плохо попадал, но зато ударял часто и довольно энергично. Даже подростковые удары возымеют эффект, если будут длиться достаточно долго, и хотя я слышал, как светящий ошеломлённо задаёт новые вопросы, но вмешиваться он явно не спешил.

— Где она? — кричал Арнабус, молотя по мне. — Она близко? Скажи мне, бесполезный пёс.

Я почувствовал, как с удручающе знакомым хрустом сломался мой нос, и поток крови залил мне горло, не давая дышать. Я снова провалился в пустоту под звуки пронзительных криков Арнабуса:

— Почему она исчезла? Куда она делась? Где ёбаная Доэнлишь?

И снова меня выдернул из пустоты гулкий всплеск чего-то, брошенного в колодец. На этот раз моё пробуждение ознаменовало ощущение холодных камней сбоку и отсутствие мучительной боли в руках и плечах. Они по-прежнему саднили, и с моих губ сорвался стон, когда я медленно попробовал подняться. За время моего беспамятства наступила ночь, скрыв косые блики света с грубо отёсанных стен. Вместо них тускло светил фонарь, освещавший фигуру в рясе священника.

Арнабус сидел на полу с другой стороны колодца, прислонившись спиной к ступеньке и положив одну руку на поднятое колено. Я увидел блеск его глаз, когда он, заметив моё пробуждение, дёрнул запястьем, и маленький камешек, пролетев по дуге в воздухе, упал в колодец. Казалось, приглушённый всплеск звучал очень долго.

— Что тебе сказал Локлайн? — спросил Арнабус. Я видел, что большая часть его страха утихла вместе с гневом. Теперь от него исходило впечатление уныния, даже поражения. Мне было ясно, что нечто, чего он ожидал, не случилось, повергнув его в отчаяние.

— Довольно многое, — ответил я и поморщился, с трудом усаживаясь, поскольку мои запястья и лодыжки царапала грубая верёвка. Толстые путы, которыми их связали, покрыли смолой, которая, застыв, образовала узы, крепкие, как цепь. С одного взгляда на них стало ясно, что эти узы никак не ослабить, и любая попытка их перегрызть, скорее всего, окончится потерянными зубами. То, что меня связали по рукам и ногам, также исключало любую возможность добраться до Арнабуса, кроме как медленными комичными прыжками. И, несмотря на все его побои, я вдруг почувствовал удивительное отсутствие враждебности по отношению к нему. Больше того, сейчас мне казалось, что это он здесь — потерпевшая сторона. Разумеется, я по-прежнему собирался убить его, как только представится возможность, но теперь думал, что не стану тратить на это много времени.

— Что именно тебя интересует? — продолжал я. Прислонившись спиной к ступеньке, я поднял связанные руки и потыкал в наиболее чувствительные части лица. Его нападение не было профессиональным, но основательным.

— Прекращай играть в свои игры, — устало сказал Арнабус. — Это утомительно. Не говоря уже о том, что сейчас ещё и бессмысленно.

Посмотрев вокруг на пустой мрак за пределами света фонаря, я спросил:

— А его светлость к нам не присоединится?

— Его удалось убедить, что частная беседа позволит получить драгоценное признание.

— Которое, как я понимаю, тебя мало интересует?

Священник пожал плечами, зашелестев рясой.

— Меня не волнуют ответы на уже решённые загадки. Зато интересует глубина твоего новообретённого знания. И я получу это от тебя Писарь.

Я поднял брови и скривил губы в насмешливой ухмылке.

— Ценная информация обычно дорого стоит, а я ещё не слышал от тебя предложения награды.

— Приостановка пыток и смерти разве не награда?

— Не та, за которую я стал бы торговаться, раз уж ты упомянул приостановку, а не отсрочку. Предлагай больше.

Свет фонаря мерцал на узком, мрачном лице Арнабуса, пока он не поднял очередной мелкий камешек с пола, чтобы бросить его в колодец.

— Ты бывал здесь раньше, — сказал он, когда снизу эхом донёсся тихий всплеск. — Мальчишкой. Ты и тот оскоплённый негодяй, в своей детской гордыне осмелившиеся рискнуть и навлечь на себя гнев призраков.

Я нахмурился, и синяки от этого заболели сильнее.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты хотел сделку, и вот. Расскажи мне, что Локлайн сказал обо мне, и я расскажу, откуда знаю о твоих детских подвигах. — Настала его очередь насмехаться, но он лишь приподнял бровь. — И ещё много чего, поскольку это, кажется, меня повеселит.

«Пожалуй, я всё-таки потрачу на него время», решил я, потом фыркнул, чтобы скрыть раздражение, отчего мой повторно сломанный нос жутко заболел, и затем сказал:

— Локлайн говорил о священнике, который остановился на отдых в за́мке, где он рос. Священник рассказал ему настоящую историю его происхождения. Он рассказал о служанке, изнасилованной пьяным принцем, который приехал навестить лорда замка. Это изнасилование не видел никто, и она об этом никогда не говорила, и всё же священник знал историю во всех отвратительных подробностях. Локлайн понял, что это правда, ещё до того, как пошёл к матери и потребовал рассказать её историю. Ему не нужно было видеть страх в её глазах или слышать жуткий рассказ из её хнычущих уст. Он вырос, веря, что его отцом был бродячий менестрель с обаятельной улыбкой и прекрасным репертуаром песен — такой мужчина, к которому цветущая девушка легко потянется, особенно если эль льётся рекой. Ему нравилось думать, что его отец-менестрель счастливо странствует по королевству где-то за стенами за́мка со своим даром к песням. Узнав, что его отцом был не кто иной как принц Артин, наследник трона Альбермайна, Локлайн сильно разочаровался, ибо какой достойный человек захочет узнать, что появился на свет в результате столь гнусного поступка?

Больше он никогда не видел того священника, но очень хорошо его запомнил. И не только лицо, но и манеру говорить. На самом деле настолько хорошо, что когда он рассказывал эту историю, мне несложно было опознать тебя, восходящий Арнабус. Кстати, это твоё настоящее имя?

Губы Арнабуса чуть искривились в равнодушной гримасе.

— Спустя какое-то время имена перестают много значить. Имена для королей, принцев или мучеников. А не для таких, как мы. В этом твоя огромная ошибка, сэр Элвин Писарь. Став известным человеком, ты себя ослабил, сделался мишенью его светлости и прочих. Тебе лучше было бы держаться в тени, как предпочитаю я.

— Наша сделка, — сказал я, не желая соглашаться, несмотря на то, что он, бесспорно, был прав. — Ты знал, что я бывал здесь раньше, и я невольно подозреваю, что это как-то связано с тем, почему я снова здесь оказался.

Некоторое время он неподвижно меня разглядывал, не произнося ни слова, а потом наклонил голову, и черты его лица сложились в ухмылку, которая показалась мне сверхъестественно знакомой. Голос, который донёсся из его рта, не принадлежал ему, но я много раз прежде его слышал.

— Элвин, пришёл посмотреть, да?

Боль от многочисленных ран должна была заглушить остальные чувства, но ледяную нежность, охватившую меня с ног до головы, было ничем не вытеснить. «Эрчел!». Он говорил голосом Эрчела.

— Неужели не хочешь посмотреть, что ты натворил? — продолжал Арнабус тем же голосом мертвеца. Он ухмылялся всё шире, наклоняясь ко мне, так же, как делал Эрчел на этом самом месте во сне.

Я ничего не сказал, обнаружив, что в этот миг от ужаса могу только потрясённо смотреть. Арнабус, усмехнувшись, вернул лицу прежнее выражение и снова откинулся назад.

— Ваэрит — это слово, которое включает в себя многое, — сказал он. — Многие умения, великие и малые. Некоторые из нас могут выбирать эти умения, но таких очень мало. Большинству, как и мне, приходится извлекать максимум из тех крох, что нам бросают.

— Я… видел сон… — мне, наконец, удалось подобрать несколько слов.

— Да, — сказал Арнабус, улыбаясь пустой улыбкой, — ты видел сон, который я для тебя сотворил. Каэриты, когда я жил среди них, называли меня Олейт Эталеха, Создатель Снов. Непросто найти персонажа, подходящего на роль предвестника опасности, но благодаря взбучке, которую устроил тебе лорд Алтус, у меня было достаточно времени, чтобы порыться в твоих воспоминаниях, пока ты лежал без чувств.

— Эрчел предупредил меня, — сказал я. — По дороге на юг. Убийцы…

— Необходимый эпизод, чтобы выстроить доверие к твоему спутнику по снам. Несложно было убедить светящих передать несколько соверенов весьма искусным убийцам. Должен сказать, их весьма всполошило выступление твоей драгоценной леди-мученицы на Атильтор. Я, разумеется, не сомневался, что попытка убийства провалится, но Дюрейль и остальные мало в таком понимают. Или ты думал, что это проделки Леаноры? — Он задумчиво наморщил лоб. — Нет, ты не настолько глуп.

— Эрчел знал всякое, — настаивал я, упрямо отказываясь принимать мысль, что все мои ночные визиты были порождены колдовской уловкой. — Он показывал мне события до того, как они произошли. Смерть короля Томаса…

— Потому что их показали мне. — С лица священника сошла понимающая весёлость, и вернулась прежняя мрачность. — Мне показала их Доэнлишь, которая очевидным образом отсутствует на этой встрече, несмотря на все мои усилия пригласить её.

Я возмутился, рассердившись абсурдностью связи Ведьмы в Мешке с этим человеком.

— Она не стала бы иметь ничего общего с таким, как ты.

— Почему? Она же с радостью пятнает себя общением с самыми отбросами этого королевства. Или ты считаешь, что ты лучше меня, Элвин Писарь? Ты под её дудочку пляшешь несколько месяцев, а мы с ней уже целые жизни прожили.

— Она трудится во благо. Лечит. Она приносит жизнь…

— А я чем по-твоему занимаюсь?! — прокричал Арнабус, бросившись вперёд и дико оскалив зубы. — Что, по-твоему, я делал все эти ёбаные столетия, глупый ты выскочка? Всё, что я сделал, я делал для неё.

Его ярость я встретил своим гневом, глядя в его напряжённые обиженные глаза.

— Ты махинатор, — сказал я. — Интриган. Лжец. Человек, который организовал несправедливую казнь невинной женщины…

— Ой, Писарь, не говори мне про свою мученицу. — Арнабус презрительно усмехнулся. — Я видел таких раньше много раз. Другое лицо, другой пол, но всегда одна и та же история. Герой, которого высоко возносит лишь чистая сила его доброты. Спаситель нищих и угнетённых, которого каким-то образом коснулась божественная рука. Всё это — дерьмо, и всегда заканчивается кровью. — На его лице появилась мягкая ухмылка. — Помнишь, я ведь предупреждал тебя? Эрчел показал тебе, что она собирается сделать.

— Доэнлишь её спасла, — сказал я. — Она не поступила бы так без причины.

В этот момент всё напряжение покинуло Арнабуса, и он снова обмяк, с тихим отчаянием повторяя это слово:

— Причина… — Я смотрел, как по его лицу пробегает целая гамма эмоций, от жалости к себе до гнева, и, наконец, он погрузился в озадаченное размышление.

— Я бросил спрашивать её о причинах, ох, столетие назад, если не больше, — сказал он. — Достаточно было знать, что ей нужна моя помощь. Достаточно было разрешения находиться рядом с ней. Понимаешь, она спасла меня, давным-давно, когда собралась толпа, чтобы повесить нехорошего мальчика-сироту, который им всем не нравился, и они не знали почему. А я знал: они меня боялись. Каким-то образом они поняли, что это я поместил то плохое в их головы, пока они спали. Страх толкает нас на худшие преступления, даже на убийство ребёнка. Но, как бы они не боялись меня, Ведьму в Мешке они боялись сильнее. «Пойдём, братец», сказала она, взяв меня за руку, и повела прочь. «Мне многое надо тебе показать».

Его взгляд стал отстранённым, как во время воспоминаний, и печаль частично спала с лица.

— И уж она показала. Полагаю, можно сказать, что на какое-то время она стала мне матерью. Я путешествовал с ней во все уголки этого королевства и за его пределы, когда возникала необходимость, поскольку задача Доэнлишь не ограничивается этими герцогствами. Я узнал, как она заботится о больных. Слушал её каэритские песни. Когда я повзрослел, она провела меня через горы, чтобы я жил среди её народа. Каэриты мне не понравились, и я им тоже, но они терпели меня, поскольку она того пожелала. Со временем я вернулся в Альбермайн, где она меня ждала. «Эта новая вера, братец», сказала она. «Этот Ковенант становится всё сильнее. Я бы хотела побольше о нём узнать». И вот так Ковенант стал моей задачей. Я так много лет наблюдал, как он выстраивается в этот упадочный монолит, словно какой-то огромный больной зверь, который не знает, что каждый его нетвёрдый шаг ведёт всё ближе к могиле. Не стану отрицать, я помогал ему тут и там, опять же, потому что она этого пожелала, но, на самом деле, он всегда должен был закончиться именно так. Твоя Воскресшая мученица — всего лишь последний надрез ножа мясника, который избавит старого зверя от страданий. Но когда на тушу слетятся пировать стервятники, — он невесело рассмеялся, — там будет на что посмотреть. Может даже Доэнлишь захочет взглянуть, раз уж она настолько равнодушна к твоей судьбе.

Вздохнув, он встал на ноги, подняв фонарь.

— Завтра будет очень сложный день. Мой тебе совет, сократи свои страдания и дай Дюрейлю то, что он хочет. Этот зверь Тессил захватил живьём троих твоих спутников, и его любимый палач на твоих глазах сдерёт с них кожу, а потом займётся тобой. Признайся в своем гнусном вероломстве. Запиши всё своим красивым почерком. Думаю, светящему это понравится. В конечном счёте это ведь не так уж и важно, а?

— Ты сказал, что она тебя оставила, — встрял я, и он замолчал. — Что ты имел в виду?

Он повернулся ко мне спиной, и свет фонаря лишь частично осветил его лицо, когда он бросил на меня последний взгляд.

— Это значит, что уже много лет она не уделила мне ни единой мысли. И я не чувствую её… взгляда, как прежде. Я стоял всего в нескольких сотнях шагов от неё в лагере королевского войска за день до Поля Предателей, и всё равно было ощущение, как если бы она стояла на другом конце света. Она не позволила мне подойти, зато позволила тебе. — Его лицо перекосило от зависти и отвращения. — Тебя она привечает. Уже двадцать лет прошло. Двадцать лет я прокладываю свой путь через историю этого королевства, надеясь, что следую её курсу, исполняю её пожелания, но никогда не знаю этого наверняка. Я хотел вызвать её, казнив твою мученицу, поскольку узнал о вмешательстве Доэнлишь в Фаринсале. Если уж она один раз спасла эту суку Курлайн, то я надеялся, что появится, чтобы спасти её и снова. А вместо этого снова ты, писарь-разбойник в хороших доспехах, вышел из толпы, и я почувствовал на тебе её прикосновение. — Он помолчал, и теперь я увидел, как его рука настолько сильно сжала ручку фонаря, что скрежетнула медь. — Я думал, это какое-то послание, сигнал возродившегося интереса, или, по крайней мере, новая забава. А теперь я понимаю, что она бросила нас обоих. Я-то надеялся, она хотя бы придёт и расскажет, почему.

Он пошёл, качая фонарём, и лица уже было не видно, но напоследок сказал:

— Кстати, слухи не врут. В этой крепости есть призраки, хотя они довольно угрюмые и редко соглашаются появиться. И всё-таки, возможно, у тебя в последние часы будет компания. Спи спокойно, Элвин Писарь.

Как ты можешь себе представить, возлюбленный читатель, той ночью сон никак ко мне не приходил. Пленённой душе свойственно размышлять о своей судьбе, а проклятие воображения превращает сами подобные размышления в форму пытки. И всё же простое истощение рано или поздно неизбежно овладеет даже самым перепуганным разумом и, каким бы невероятным это ни показалось, я действительно заснул на какое-то время. В таких обстоятельствах непременно приходят самые тёмные сны, и они явились отравлять меня, как только мои опущенные глаза, наконец, закрылись.

Я часто раздумывал, были ли эти ночные ужасы плодами трудов особой формы магических способностей Арнабуса, но, кажется, для его замысла слишком уж они выглядели странными и изобретательными. Несмотря на весь возраст и бесспорную хватку, во многих аспектах он оставался слишком ограниченным человеком.

Первым на поля кошмара прибыл король Томас, который в полном вооружении ковылял по туманной равнине, засыпанной пеплом, по-прежнему наклонив голову под невозможным углом. Это могло бы показаться комичным, если бы не полное отчаяние и боль, что я увидел на его лице. Он заговорил со мной, но его слова казались чепухой — со слюнявых губ срывалось свистящее бормотание с вопросительными интонациями, но понять я ничего не мог.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал я ему. И, хотя на мне не лежала ответственность за его кончину, его вид подстегнул моё чувство вины. Я не убивал его, но использовал его смерть, чтобы организовать поражение Самозванца. Разумеется, эти мысли и вызвали Локлайна на поле пепла — он появился голым по пояс, его плоть в полной мере свидетельствовала о пытках, перенесённых на эшафоте. Оказалось, что в отличие от Томаса, его слова я понять могу.

— Ну и бестолковый же ублюдок, а? — заметил он, кивнув в сторону ковыляющего короля со сломанной шеей. — Писарь, ты ведь не станешь отрицать, что я был бы лучше? Не в последнюю очередь потому, что в моих венах течёт немного крови Алгатинетов, в отличие от этой напыщенной кучи дерьма.

Зарычав от гнева, он бросился вперёд и сбил Томаса с ног. Король стал возиться на земле, поднимая чёрную пыль, напомнив мне уродливого краба, выпавшего из рыбацкого котелка.

— Взгляни на него! — насмехался Локлайн, показывая пальцем, и с его обнажённых красных мышц сочилась кровь, а голос был жалкой пародией на человека, с которым я провёл так много часов. — Взгляни на Кривошеего Короля, Говномонарха Альбермайна!

— Оставь его! — рявкнул я, шагая к Локлайну, но не оттолкнул его, поскольку его раны выглядели слишком отвратительно.

— Или что? — прорычал Локлайн, обернувшись ко мне. — Напишешь обо мне очередное лживое завещание?

— Я написал правду! — настаивал я.

— Нет никакой правды, ёбаный болван. Ты написал то, что я тебе сказал, вот и всё, а я такой же лжец, как и любой ублюдок, когда-либо ходивший по этой земле.

Он снова рассмеялся, но это был пронзительный, отчаянный смех, который скоро перешёл в прерывистые рыдания.

— Зачем ты это сделал, Писарь? — спросил он со смесью обречённости и осуждения на лице. — Зачем не дал взять то, что по праву принадлежит мне? Зачем ты сражался за этих никчёмных лордов? Готов поспорить, если бы не случайность, то твоя жизнь закончилась бы в грязной сточной канаве много лет назад. И что Корона тебе предлагала, кроме голода и несправедливости?

— Я не сражался за Корону или лордов, — ответил я. — Я сражался за что-то лучшее. — Эти слова тихо слетели с моих губ, даже на мой слух прозвучав пресно и неубедительно.

— Нет, — заявил Локлайн. — Ты хотел этого, вот почему. Ты хотел расчистить дорогу для той чокнутой бабы с безумными видениями. Думаешь, она выебет тебя в награду? В этом дело? — С каждым словом он кричал всё громче, а ярость и бредовая гордость раздули его освежёванную, кровоточащую грудь до абсурдных размеров. — Я был Истинным королём! — ярился он, ударяя себя в грудь по хлюпавшей плоти без кожи. — И моё правление стало бы золотым веком. Для меня нет керлов, лордов или продажного Ковенанта. Только достойные и никчёмные, и достойные высоко поднялись бы в моём королевстве. Ты, Писарь, был бы моим камергером. Уилхем командовал бы моей гвардией. Суэйн стал бы рыцарем-маршалом. Я даже нашёл бы местечко для той девицы-оскопительницы, которая так тебе нравится. А теперь благодаря тебе все они в течение года станут трупами.

— Это сон. — Я закрыл глаза, желая успокоиться. — Сон, который я создал из своих страхов. Ты знаешь только то, что знаю я. И я не могу видеть будущее.

— Возможно. — На этот раз смех Локлайна прозвучал жестоко. — Но ты можешь увидеть прошлое. Открой глаза. Взгляни хорошенько.

И, как часто бывает во снах, я утратил контроль над своими действиями, и оказалось, что я смотрю на многочисленные ужасы, усеивавшие теперь чёрный пепел вокруг нас. Одни шатались, капая кровью из зияющих ран. Другие ползали по земле, и многие были без рук и ног и извивались, как черви. Сотни стали тысячами, когда я поднял глаза и всмотрелся вдаль, узрев целую армию шатавшихся и ползавших. Каждое лицо, что я узрел, было лицом трупа, свежего и сочащегося или старого и высохшего.

— Ты так усердно работал, — заметил Локлайн. — Намного усерднее, чем когда-либо работал Декин.

— Я убивал, — пробормотал я в ответ, переводя взгляд трупа на труп. — Но не так много…

— Перед тобой моя армия, — парировал он. — И все мертвецы из замка Уолверн. Падение Хайсала, Жертвенный Марш, все стычки между ними. Это долгая дорога смерти, Писарь. Когда придёт время писать твоё завещание, не забудь написать его красным цветом.

— Войны, которых я не начинал. — Безжизненная орда приблизилась, и я почувствовал прилив паники. Они не издавали звуков, помимо скрежетания и шарканья мёртвой плоти по пеплу, но я ощущал тяжесть их обвинений, как крик тысячи глоток. — Битвы, которых не хотел. — Теперь мой тон окрасило отчаяние, паника раздулась до ужаса от уверенности, что мне не убежать от мести моих жертв. Я снова зажмурился, а они приближались, протягивая требовательные руки с капающими или гниющими пальцами. — Простите… — Мольба сорвалась с моих губ стоном, превратившимся во вздох при первом ледяном прикосновении мертвеца.

— Зачем ты это делаешь?

От звуков нового голоса холодное прикосновение к моей щеке исчезло. В основном он прозвучал спокойно, но в нём слышалась резкая укоризненная нотка. А ещё он был знако́м по слабому каэритскому акценту.

Когда я открыл глаза, все мертвецы исчезли. Локлайн и бормочущий Томас со сломанной шеей также пропали с чёрной долины. Вместо них стояла женщина юного вида со светлыми развевающимися на ветру волосами, осуждающе нахмурившая лоб, отмеченный единственным красным родимым пятном.

— Зачем ты так себя мучаешь? — спросила Ведьма в Мешке, Доэнлишь. Раздражение в её голосе приобрело сердитый, осуждающий оттенок. Очевидно, для неё стало досадной неожиданностью то, что я оказался в таком затруднительном положении. Я вмиг понял, что она — не плод моей памяти. Она попала сюда по собственной магической воле — незваная, но очень желанная гостья.

— Я не выбираю свои сны, — сказал я ей.

— Вот как? — Эта мысль, видимо, вызвала у неё искреннее замешательство, а потом на её лице мелькнуло выражение раздражённого осознания. — Ах, да. Иногда я забываю, насколько ты юн.

От лёгкости её тона во мне начал закипать гнев. Она нашла меня накануне пыток и говорила так, будто мы случайно встретились в базарный день.

— На самом деле, — продолжил я, — сны мне в последнее время выбирал Арнабус. И они не были приятными.

— Не сомневаюсь. Мой братец всегда предпочитал делать кошмары.

— Могла бы и сказать, что вы с ним знакомы.

— Зачем? Ты бы поменял своё мнение о нём?

— Может быть. Полезно было бы знать, что он выполняет твои пожелания.

— Он не занимался этим уже давно, что бы он там ни утверждал. — Её лицо помрачнело, губы сжались в суровую линию. — Нелегко видеть свои ошибки, Элвин. И не всегда у меня хватало воли их исправить. Извращённый, склонный к жестокости человек, которым он стал, сильно отличается от того испуганного, озорного, но милого мальчика, что я растила. Когда моя ошибка стала очевидной, я ночь за ночью смешивала травы, которые вывели бы его из этой жизни во время мирного сна, но так и не смогла заставить себя вручить ему чашу.

— Он творил ужасные вещи, только чтобы добиться твоего внимания. И я не сомневаюсь, сотворит ещё.

— Тогда я уговорю тебя сделать то, что сама не смогла. — Она напряжённо улыбнулась, подходя ближе, подняла руку, коснулась моей щеки и поморщилась, когда я вздрогнул. — Я понимаю твой гнев, — продолжила она. — Но всё, что я делала, не было направлено на то, чтобы причинить тебе вред.

— Завтра с меня сдерут кожу до смерти, — сказал я. — И это ты легко могла предотвратить. Ты же знаешь, где я нахожусь?

— Знаю. — Она слегка удивлённо подняла бровь. — А ты знаешь, где я?

Внезапно окружающая нас равнина чёрного пепла закрутилась в пыль, на короткое время окутав нас обоих вихрем, цвет которого изменился с чёрного и серого на сине-белый. Вскоре он успокоился, превратившись в горный хребет. Раньше я думал, что высокие пики, окружающие владения каэритов, будут самым впечатляющим пейзажем, который я когда-либо видел, но их затмевал огромный масштаб того, что развернулось передо мной сейчас. Высоко над головой возвышались утёсы испещрённого снегом гранита, вершины многочисленных гор по большей части скрывали облака. Склоны внизу толстым одеялом покрывали леса, которые так же заполняли узкие долины, где извилистые реки тут и там прерывали тёмно-зелёные заросли.

— Из-за моей задачи мне приходится ходить далеко, — сказала Ведьма в Мешке. — Эти горы стоят на землях, которые мало кто из твоего народа видел. Я ходила по опалённым на солнце пустыням, плавала по раздираемым штормами морям. Видела острова огня и льда. Меня благословляло наслаждение и проклинала опасность. Всё это на службе моей задачи, Элвин, и ты тоже.

— Желаю я того или нет?

— Почему ты решил, что хоть у кого-то из нас есть выбор? Не забывай, ты же написал книгу.

— Так значит ты знаешь, что я встречался с Эйтлишем.

— Конечно. Историк записал отчёт о вашей встрече много веков назад, потому что ты ему об этом рассказал.

— А значит, ты также знаешь, что Эйтлишь очень хочет, чтобы ты вернулась в каэритские земли. Он отправил вейлишь тебя выслеживать.

— Да. Она очаровательна, не правда ли? Но, думаю, лучше её таланты использовать тебе, ведь тебе ещё столько нужно сделать.

— И всё это есть в книге, правильно я понимаю?

Она наклонила голову, и её губы чуть изогнулись в извиняющейся улыбке, отчего я горько вздохнул, но ещё в груди появилась крупица надежды.

— Мне ещё многое надо сделать, — сказал я. — Многое из того, что уже было записано. Значит, я должен это пережить.

— М-м-м. — Её улыбка сменилась слабой гримасой. — А вот тут всё делается… запутанным.

— Как запутанным?

— На первый взгляд время часто выглядит кру́гом — и это определённо так в твоём случае. Чтобы написать настолько полный отчёт о твоей жизни, ты должен был прожить долго, чтобы поделиться рассказом с историком. И всё же, чем больше я узнаю о времени, тем больше оно мне напоминает реку, чем колесо. Оно течёт всегда вперёд, часто меняет курс, иногда возвращается в себя, а иногда разделяется, неожиданно ветвясь в мириады разных направлений. Оно всегда соединяется, но некоторые ответвления теряются, несмотря на пророчества или видения.

— Ты имеешь в виду, что я легко могу завтра умереть.

— Ты легко мог умереть в любой день, Элвин. Почему завтра настолько важно?

Я стиснул зубы.

— Ещё бы не важно, если завтра неотвратимо ждут пытки и смерть.

— Ты разве не слушал? Нет ничего неотвратимого. Нет ничего неизбежного. И всё же, я подозреваю, что у тебя ещё много дней впереди, или, быть может, я просто жертва надежды, ибо твоя смерть очень сильно меня расстроит. С наступлением утра река сменит курс, но я думаю, что она понесёт тебя и дальше. А вот другие могут пропасть в течении. — Её взгляд сурово блеснул. — Она может пропасть.

Я не сомневался, о ком она говорит — по тому, как она это подчеркнула, всё сразу стало ясно.

— Эвадина? Она даже не знает, что случилось.

— Чтобы вылечить её, мне пришлось взять от тебя, из самого твоего ядра. Вас соединили, связали узы, которые никогда не разорвать. Она почувствовала угрозу тебе почти сразу, вероятно решив, что это очередное видение. Не беспокойся, она придёт за тобой, и когда придёт, это может означать её конец, потому что для любви естественно забывать об осторожности.

Сердце внезапно заколотилось, и я шагнул к ней, заговорив ровным и командным голосом:

— Как мне это остановить? Как избежать этого? — Я протянул к ней руки, схватил её за плечи, выкрикивая свои требования ей в лицо, которое при этом выражало лишь небольшое беспокойство. — Ты знаешь! Это есть в книге! Расскажи!

— В книге ты написал много всего, Элвин, — печально сказала она. — Лишь некоторое исполнилось. Этой жизни, жизни, которая привела тебя в это место в это время, не было на тех страницах. Река повернула, и ты повернул вместе с ней. Всё, что я знаю, я тебе уже рассказала. — Её рука снова погладила мою щёку, и я увидел блеск слёз в её глазах. — Пожалуйста, переживи это и спаси её, если сможешь. Очень многое от этого зависит. А теперь… — она быстро принюхалась и отвела руку назад, — тебе пора просыпаться. — Её рука молотом врезалась в мою челюсть, расколов сон, словно стекло. Горы рассыпались на осколки, рухнув в пустоту, а моё тело дёрнулось в ответ на боль многочисленных синяков, и в уши с раздражающей настойчивостью проникло тихое ритмичное царапанье.

Содрогнувшись, я проснулся, почувствовав под лицом твёрдый и влажный камень. Во сне я двигался, и теперь оказался близко от края колодца. Я лежал, задыхаясь от тревоги, и понял, что что ритмичное царапанье исходило из этого мрачного отверстия. «Крысы», первым делом решил я, хотя моё время здесь было примечательно отсутствием визитов грызунов. Потом в голову пришла другая, более мрачная мысль, которую вызвала прощальная насмешка Арнабуса: «Призраки Жуткого Схрона. Они существуют».

Я попытался отползти подальше от колодца, но мои путы позволяли лишь безрезультатно извиваться, и вскоре я обнаружил, что продвижению препятствует единственная каменная ступенька, окружавшая его. Поэтому мне оставалось только перепуганно лежать и трястись, а царапанье продолжалось, пока наконец не окончилось грохотом очень тяжёлого камня, вывалившегося из стены. После уже ожидаемого долгого интервала донёсся всплеск, породивший громкое эхо, от которого, как я подумал, могут прибежать охранники. Страх мой уже настолько вырос, что я бы, наверное, порадовался их появлению. Но никакие охранники не пришли. А из колодца доносилось кряхтение и приглушённых шлепки, возвещавшие о том, что кто-то карабкается.

Пока я таращился на край колодца, в голове неизбежно всплывали истории о Жутком Схроне и его призрачных обитателях — мрачные рассказы о душах, захваченных мстительным убитым лордом и его когортой фантомных рыцарей. «Они утащат тебя вниз, глубоко в тёмные места под землёй. Сделают тебя одним из них — душою, проклятой на то, чтобы остаться здесь навечно, и навсегда лишиться Порталов…»

Поэтому мне кажется, что меня можно простить за всхлип, вылетевший из моего горла, когда появилась рука. На мой перепуганный взгляд это были почерневшие скелетообразные когти восставшего трупа, который поднялся и с неестественной силой вцепился в край колодца. Лицо, тут же появившееся следом, полностью соответствовало тому, что ожидало моё поражённое ужасом воображение: чёрное от гнили, и глаза светились тайным огнём ненависти, которая поддерживала его на протяжении веков нежизни.

Мне оставалось только замереть от ужаса, когда тварь направила на меня свой пылающий взгляд и заговорила:

— Ты один?

Моё потрясение резко сменилось страхом, а потом и крайней озадаченностью, ведь этот дух говорил не только осторожным шёпотом, но ещё и по-каэритски. Потемневшие брови призрака раздражённо хмурились, пока он вылезал из колодца, демонстрируя атлетическую и совершенно живую фигуру, несмотря на покрывавшую её грязь. И наконец меня затопило облегчение от осознания, когда Лилат присела и, зашипев от досады, посмотрела на мои узы.

— Тут придётся повозиться, — пробормотала она, вытащила нож и принялась за пропитанный смолой узел на моих лодыжках.

— Старые здания — как лежалые туши, — сказала Лилат, хищно присев наготове возле толстой дубовой двери, охранявшей вход в эту подземную тюрьму. — Плоть слезает с костей, оставляя щели. Но пришлось поискать, чтобы найти такую, куда я могла пролезть.

Я старался не стонать, нажимая пальцами в мышцы лодыжки, сгибая пальцы ног и мучаясь от с боли, когда кровь приливала к пережатым венам и мышцам.

— Я вроде бы отправлял тебя на задание, — сказал я.

— И теперь ты рад, что я не отправилась. — Во мраке я не видел её лица, но слышал по голосу, что она довольно ухмыляется.

— И ты всё это время меня выслеживала?

— Это было нетрудно. И к тому же, я не смогла найти даже запаха Доэнлишь.

— Да. — Я поднялся на ноги, морщась от изобилия разной пересекающейся боли. — И вряд ли найдёшь, пока она не захочет.

Лилат отошла от двери к колодцу и подняла верёвку, которую принесла.

— Я могу привязать её туда, — сказала она, кивнув на колонну. — Ты первый…

— Я не могу уйти, — сказал я. — У них мои друзья. И… — Я замолчал, не став говорить дальше — предупреждение Ведьмы в Мешке громко звенело в моей голове. Она может пропасть.

— Рота, — сказал я. — Женщина, за которой я следую. Ты не видела их поблизости?

Лилат покачала головой и пожала плечами:

— Целый день ушёл на то, чтобы пролезть по дренажу в колодец. Может, они и пришли, но я не видела.

— Они придут, — сказал я, и пошёл к стойкам с оружием, стоявшим вдоль стены, где выбрал кинжал и топорик — оба простые, но хорошо сделанные, с заточенными лезвиями.

— Нас двое, а их наверху много, — заметила Лилат, когда я присел, чтобы изучить замо́к.

— Я не собираюсь убивать всех. — Я разочарованно заворчал, увидев, что замо́к тяжёлый и надёжный. Тория наверняка быстро бы с ним управилась, но мне не хватало её навыков, а Лилат понятия не имела, что такое замок. — Спрячься, — сказал я ей. — И закрой, наверное, уши.

Когда она скрылась в ближайшем скоплении теней, я глубоко вдохнул, закинул голову назад и заорал.

— Жопы мученичьи, — бормотал, распахивая дверь, человек, который пришёл разобраться с моими завываниями. — Хватит тявкать, еблан! Солдатам совета надо поспать.

Чтобы заманить его, потребовалось полчаса отчаянных криков во всё горло, вперемешку с рёвом заверений, что я собираюсь разбить себе голову в кровавую кашу. Охранник оказался крупным мужчиной, хотя его размеры, к счастью, не соответствовали его уму. Иначе он не пришёл бы один.

Он помедлил, распахнув дверь, посветил лязгнувшим фонарём на сводчатую камеру, и вздрогнул от удивления, не увидев моего связанного тела. Потом он замер, выгнув спину, и на лице застыла гримаса, когда я вышел из тени двери и вонзил кинжал глубоко в основание его хребта, а затем перерезал горло от уха до уха, чтобы он не кричал, пока падал. Некоторые навыки никогда не исчезают.

Я быстро избавил его от сапог, обнаружив, что они мне неплохо подходят. Также на его теле мы нашли кошелёк, наполненный на четверть, и ещё один нож, а потом оттащили труп в тень.

За дверью находилась узкая спираль каменных ступенек, по большей части тёмная, но где-то наверху едва заметно мерцала свеча. Я пригнулся и некоторое время слушал приглушённые голоса. Ещё через некоторое время мои натренированные уши различили, что наверху только два человека. Поначалу их голоса были скучающими, но, по мере того, как тикали секунды, становились всё более встревоженными. Вскоре они пойдут проверить судьбу товарища. Мы с Лилат могли снова вернуться в подземелье и подождать их, но время работало против нас, и неизвестно, сколько ещё они бы тут колебались.

— Надо всё сделать быстро, — прошептал я Лилат и бросился по лестнице с топориком в одной руке и кинжалом в другой. Добравшись до верха, я позволил себе лишь кратчайшую паузу, взглянув на двух крепких мужиков — один держал во рту курительную трубку, а другой замер, поднимая кружку для последнего глотка. Этого я убил первым, поскольку он первым отреагировал, уронив кружку и потянувшись к фальшиону на поясе. Топорик вонзился ему в лоб, прежде чем он успел вытащить клинок. Моргнув от красной пелены, затуманившей глаза, я выдернул топорик, моя жертва сползла по стене позади, и поток серого и красного полился из расколотого черепа. Повернувшись к курильщику, я увидел, что его охватила неподвижность, как часто бывает с теми, кто не привык к внезапному и неожиданному насилию. Он стоял, замерев от потрясения, крепко сжав зубами мундштук трубки, а из чашечки продолжали подниматься завитки сладко пахнущего дыма листьев.

— Служба это не твоё, да? — спросил я его, вскинув руку перед Лилат, которая уже поднялась позади замершего охранника и занесла кинжал для удара.

— Я… — залепетал курильщик с альтьенским акцентом, и трубка наконец вывалилась из его губ. — П-погонщик скота… сэр. Стадо потерял из-за войны…

Он замолчал, когда я подошёл ближе, взяв его портупею, и перерезал её ножом.

— Люди, с которыми меня принесли. Где они?

Он ответил с благоразумной быстротой:

— В старых камерах в основании башни, сэр.

— Сколько здесь солдат у Тессила?

Он в панике озадаченно заморгал.

— Тессила, сэр?

— Вашего капитана, — пояснил я, поняв, что Даник, наверное, забыл своё настоящее имя много лет назад. — Даник Тессил, некогда знаменитый разбойник из этих мест. Ты не знал?

По тому, как быстро он затряс головой, и как сильно вспотело его лицо, я понял, что этот парень не знал, и не интересовался, откуда его капитан родом.

— Нас здесь в общей сложности семьдесят, сэр, — ответил он, разумно решив не заставлять меня повторять. — Это все, кто может ездить верхом. Остальное войско в Атильторе. — Он ещё раз продемонстрировал сообразительность, сообщив информацию, о которой я ещё не спрашивал. — Я слышал, как капитан говорил светящему, что нас уже почти пять тысяч.

— Этого не хватит. — Я указал на лестницу. — Жди там, пока всё не закончится. А потом ступай домой и снова будь погонщиком. Эта жизнь не для тебя.

Погонщик живо закивал головой и попятился.

— Большое спасибо вам, сэр, — сказал он и так быстро помчался вниз по ступеням, что легко мог и свалиться. Я часто думал, не сломал ли он себе шею, прежде чем добрался до низа.

Меч погонщика представлял собой старый кусок железа с неровным на вид клинком, который, тем не менее, с виду был выкован хорошо. Застегнув пояс убитого охранника, я заменил фальшион мечом, а с другой стороны сунул за пояс топорик. И для ровного счёта затолкнул в сапог нож мёртвого охранника.

— Это последний, кого мы оставили в живых, — сказал я Лилат. — Дальше убиваем быстро и тихо.

Единственный свет в комнате давал огарок свечи, догоравший в нише. Задув его, я подошёл к шаткой двери в стене этой узкой сторожки, и приоткрыл её на дюйм. Снаружи оказался коридор без крыши, стены во многих местах обвалились, открывая вид на лагерь совета, к счастью до сих пор не потревоженный. Осторожно взглянув налево и направо, я не увидел поблизости никаких охранников, а потому открыл дверь настолько, чтобы самому протиснуться и, низко пригнувшись, вышел в коридор. Башня находилась ярдах в двадцати слева от сторожки. Её основание скрывалось в тени, но я заметил отблеск костра на лезвиях двух алебард.

Мы с Лилат двигались, пригнувшись, стараясь держаться в самых тёмных местах перехода. Он заканчивался короткой полоской травы, отделявшей башню от этой части развалин. К счастью, трава была высокой, и по смутным очертаниям стало ясно, что там скучно беседуют двое стражников, прислонившихся к стене башни. Подбираясь к ним, я размышлял о том, насколько у Даника низкие стандарты вербовки. Трусливые бывшие погонщики и солдаты, которые не могут и нескольких часов простоять на страже, представляли собой скверную армию.

Эти стражники оказались вооружены лучше, чем те, которых мы оставили в подземелье — в шлемах, кольчугах и с крепкими алебардами. Убить обоих хоть как-либо незаметно было бы сложно, если бы их невнимательность не оказалась фатальной слабостью. Нам с Лилат удалось подобраться, не привлекая внимания, почти на три ярда, и когда мы выпрыгнули из укрытия с ножами в руке, ни один из вялой парочки не успел даже выкрикнуть предупреждение. Тот, которого убил я, по крайней мере, попытался выставить алебарду, но так медленно, что наверняка бы заслужил от Суэйна худшее из наказаний. Нож проскользнул мимо алебарды и попал ему в горло — я целился в то место, где он не застегнул верхнюю застёжку кольчуги. Проталкивая нож всё глубже, я зажимал ему рот свободной рукой, чтобы не закричал. Справа от меня Лилат выдернула нож из глаза второго стражника, и, прижимая тело к стене, чтобы не лязгнули доспехи, опустила его наземь.

Дверь башни была не заперта, и когда я её приоткрыл, в щель полилось яркое сияние из хорошо освещённого помещения. К счастью, полоска света не привлекла внимания остального лагеря, и мы без происшествий проникли внутрь. Первым на меня набросилось зловоние, сладкое и тошнотворное, с едким оттенком, от которого перехватило горло. Однако возможности закашляться мне не представилось, потому что тут же случилось второе нападение, на этот раз в форме голого по пояс худощавого мужчины с раскалённой кочергой в руках.

Перед входом в башню я предусмотрительно поднял украденный меч, что оказалось разумным, поскольку удар кочерги сверху клинок парировал с громким лязгом и фонтаном искр. Полуголый мужик проорал почти неразборчивую вереницу ругательств, отступил на пару шагов и закинул голову назад, явно собираясь поднять тревогу. Я сделал выпад, целясь мечом ему в горло, но Лилат оказалась быстрее, метнув нож, который промелькнул мимо моей головы и вонзился в шею кочегара.

Он всё равно постарался издать побольше шума, пятясь назад и вцепившись в клинок, торчавший из его плоти — гортанные крики сливались с бульканьем крови, вырывающейся из его рта и носа. Я прикончил его ударом во впадину чуть ниже центра грудной клетки, вогнав клинок так глубоко, что пробил ему хребет. Он, содрогаясь, упал на камни и покинул сей мир со скоростью, о которой я вскоре пожалел, увидев плоды его трудов.

Внутренняя часть башни представляла собой лишь оболочку, где валялись обрушившиеся лестничные клетки и выпавшие камни, собранные в кучи вокруг пустого участка пола, в центре которого стояла жаровня, заваленная тлеющими углями. Возле жаровни на треноге над сильным огнём висел испускающий пар котелок расплавленной смолы. Дровосек, Тайлер и Джалайна лежали вокруг жаровни, связанные, примерно как связали меня, вот только рты им заткнули кляпами. А ещё все они были голыми. Тело Вдовы, казалось, осталось без повреждений, а Тайлеру с Дровосеком повезло куда меньше. Подойдя к ним, я увидел у каждого больше дюжины чёрных отметин на плечах и лицах, и вонь обожжённой кожи смешивалась с запахом их сильного пота. Мой разум быстро связал тощего мужика с раскалённой кочергой с причинёнными здесь мучениями — каждый след ожога был покрыт чёрной смолой. Я слышал о таких пытках, но никогда не видел — смола усиливала боль и в то же время запечатывала рану, чтобы прожжённая кожа не кровоточила.

— Не… — выдохнул Дровосек, когда я разрезал верёвку, державшую колышек у него во рту. — Не сказал гадам ничего, капитан. — Его передёрнуло, когда я принялся за его узы. — И никто не сказал.

— Я знаю, — сказал я. Перерезав ножом его узлы, я направился к Тайлеру, пока Лилат освобождала Джалайну. Я-то думал, что именно она после освобождения проявит наибольшую ярость, но полный выход своим чувствам дал Тайлер.

— Ёбаный говноед, сукин сын! — завопил он, схватил упавшую кочергу и бросился на труп палача. Я хотел было предупредить его, чтобы не слишком шумел, но дальнейшие увечья он наносил с бессловесной самоотверженностью, и я решил его не беспокоить.

Немного покопавшись среди обломков, я отыскал кучу частично порванной одежды и сапог, которые отдал Дровосеку и Джалайне. Несмотря на содрогание от боли Дровосека и ярость Тайлера, больше всего меня беспокоило поведение Вдовы, поскольку она почти не проявляла никакого беспокойства.

— Он сказал, что оставил меня на завтра, — сообщила она, заметив, как я смотрю на её неповреждённую кожу. — Сказал, это произведёт на вас лучшее впечатление. — Накинув на плечи куртку, она надела штаны и указала на топорик у меня за поясом. — Можно мне?

— Прошу. — Я передал ей оружие и оглядевшись вокруг, с тревогой обнаружил, что в эту башню только одна точка входа и выхода.

— А тут есть какие-нибудь старые голые кости, через которые можно пробраться? — спросил я Лилат, вопросительно приподняв бровь. В ответ она лишь покачала головой.

— Можно подняться наверх, — предложила она, глянув на мрачные высоты верхней части башни. — А потом спуститься по другой стороне.

— Прошу прощения, капитан, — сказал Дровосек, по мышцам его лица и шеи было видно, как он сдерживает мучения, — но прямо сейчас я и на дюйм не поднимусь.

— В любом случае, скоро рассвет, — бросил я, направляясь к двери. — Нет времени ни на что, кроме как постараться ускользнуть отсюда. Ты всё? — спросил я Тайлера, когда он прервал свои упражнения. Он выпрямился над телом палача, потёр нос запястьем и стряхнул с кочерги скопившиеся на ней фрагменты черепа и мозги.

— Пока да, — фыркнул он и повернулся ко мне, глядя спокойными блестящими глазами под обожжёнными почерневшими бровями. Он никогда не был самым привлекательным мужчиной, но теперь по сравнению с ним даже меня можно было назвать красавцем. — Но мне нужен Тессил, — сказал он. — Когда я с ним закончу, он перед всеми мучениками пожалеет, что не остался мёртвым.

— Ты его получишь, если будет возможно, — пообещал я. — Оденься и выходим.

Если бы наша группа состояла только из меня, Тайлера и Лилат, то, думаю, мы могли бы той ночью сбежать из Жуткого Схрона без приключений. К сожалению, Джалайна и Дровосек не были привычны к скрытности и не обладали разбойничьими инстинктами самосохранения, необходимыми для такой задачи. Однако мы попробовали, проскользнув через дверь башни в траву и остановившись только для того, чтобы Дровосек подобрал алебарду одного из убитых охранников. Для меня это источник постоянного сожаления, что я не приказал ему оставить её, поскольку именно лезвие этого оружия нас и выдало. Бывший владелец алебарды был ленивым охранником, но раздражающе старательно ухаживал за своим оружием. Когда мы попытались взобраться на невысокую стену у южного края крепости, дразняще близко к тёмным, гостеприимным объятиям леса, на лезвие попали первые проблески рассвета, поднимавшегося над верхушками деревьев. К сожалению, ближайший часовой не разделял медлительный подход своих товарищей к военной службе и тут же с энтузиазмом во всё горло поднял тревогу.

Я и Тайлер, подстёгиваемые разбойничьими инстинктами, немедленно перепрыгнули обрушившуюся стену и побежали по полю к деревьям, Лилат быстро последовала за нами. А Дровосек и Джалайна, к сожалению, нет. Услышав, как крик часового резко оборвался, я, остановившись, повернулся и увидеть, как Дровосек яростно рубит часового. Позади него к месту действия уже спешила ещё дюжина охранников. Я с замиранием сердца наблюдал, как Джалайна подняла топорик и бросилась на приближающуюся группу солдат. «Такая ярость никогда не утихнет», подумал я, вспоминая её слова той ночью на гребне. Она вела себя слишком спокойно, когда мы её освободили: словно бутылка сдерживаемой ярости ждала возможности взорваться. Теперь эта возможность появилась.

— Уходи, если хочешь, — сказал я Тайлеру, бросившись обратно к крепости.

Я пробежал уже несколько ярдов, когда услышал топот его ног за моей спиной — он не убегал, а бежал за мной.

— Ох, дерьмище, — пробормотал он, вторя тому бедолаге, которого я срубил с лестницы замка Уолверн. На этот раз абсурдная нехватка поэтичности перед лицом смерти вызвала на моих губах усмешку, но вскоре и она исчезла, когда я ринулся в бой вместе с Джалайной.

Следующим свидетельством недостатка военных навыков войска совета стал тот факт, что спустя несколько мгновений после того, как я зарубил первую жертву, все мы ещё оставались живы. К тому времени, как я добежал до Джалайны, она сидела на корточках над убитым человеком совета, а её топорик взлетал и падал, ещё сильнее уничтожая его уже изуродованное лицо. Я же убил юнца с алебардой, который бросился на неё и неумело попытался нанести удар, слишком далеко вытянув руки и потеряв равновесие, что позволило мне с лёгкостью глубоко вонзить меч в его открытую шею.

Вдова, разумеется, ещё не закончила. Поднявшись с неподвижного тела человека с разбитым лицом, она уклонилась от удара меча другого и расколола ему колено, быстро рубанув топориком. Решительная душа, он попытался перевернуть свой меч и нанести удар ей в спину, но упал замертво, когда Лилат рванулась вперёд и перерезала ему горло. Услышав хрип и грохот справа, я повернулся и увидел, как Тайлер вгоняет конец кочерги в разинутый рот человека совета, встав обоими коленями парню на грудь, а затем всем своим весом наваливается на кочергу, чтобы протолкнуть её.

— Этим не помешали бы уроки капитана Суэйна, — заметил он, хватая топор убитого.

Нарастающий рёв привлёк моё внимание к Дровосеку, размахивавшему туда-сюда алебардой, стараясь отбиться от всё большего количества нападавших. Воздух полнился нестройными криками страха и гнева, через которые доносились голоса, пытающиеся навести порядок в этой беспорядочной свалке.

— Да обойдите их, тупые уебаны! — гремел Тессил. Я мельком увидел его над окружавшей толпой — он ехал верхом на коне и выкрикивал приказы, а его изуродованное лицо представляло собой тёмную, пёструю маску грозного гнева.

Мои уши также различили голос из невидимого источника, хотя я смог различить резкие и уверенные тона светящего Дюрейля:

— Писарь! Не убивайте писаря!

Во время последующей яростной битвы мир погрузился в уже знакомую дымку действий и противодействий. В этом красном тумане моё ощущение времени и боли потускнело, сузившись до лиц тех людей, которых я убил или искалечил — может, за мгновение, а может и за час. Когда туман рассеялся, люди совета осторожно выстроились в кордон вокруг нас пятерых, а земля между нами была усеяна неподвижными или дёргавшимися телами. Мы стояли спиной к спине, тяжело дыша, хотя я не чувствовал усталости. И ран, вроде, не было, кроме неглубокого пореза на предплечье. Дровосеку не так повезло, он сотрясался всем своим коренастым телом, опираясь на алебарду, а из многочисленных ран на его ногах и спине текла кровь. Я знал, что вскоре силы его иссякнут.

— Писарь, тебе конец! — крикнул мне Даник Тессил, ударом пятки направляя коня через ряды своих людей. — Сдавайся, и я сохраню жизни остальным.

— Ой, иди нахуй, — ответил я, рассердившись на очевидную ложь, и ещё обнаружив, что меня охватывает извращённое нетерпение. — Твоему сборищу трусов это не по зубам, и ты это знаешь. — Я сурово уставился на него и заговорил как можно чётче, чтобы его люди наверняка меня расслышали. — Может, решим всё между нами, только ты и я? Или опять обмочишь штанишки и сбежишь, как с Моховой Мельницы? — Это была расчётливая, жестокая и несправедливая насмешка, но она достигла своей цели. Даник зарычал, вытащил из ножен на седле топор с широким лезвием и пришпорил коня, направив его в мою сторону. Я лелеял слабую надежду свалить его лошадь ударом по ногам и сбежать в последующей бойне. Сомнительно, что это могло сработать, но это навсегда останется неизвестным, поскольку Даник так и не атаковал.

Раздался знакомый свист, за которым последовала короткая какофония, напоминавшая невероятный град, отчего я пригнулся и потянул за собой Лилат и Тайлера. Вокруг нас дюжины солдат свалились на землю с торчащими из лиц и шлемов арбалетными болтами. Потом донеслась барабанная дробь множества копыт, а следом — стук и лязг конницы, врезавшейся в плотно сбитую группу людей. От громкого ржания я взглянул наверх и увидел большого чёрного коня, перепрыгивающего через разрушенную стену. Эвадина по своему обыкновению не носила шлем в бою — рассвет играл на её развевающихся волосах и поднятом мече, когда она и Улстан, казалось, на мгновение зависли в воздухе, прежде чем броситься на встревоженные ряды людей совета.

Как только она начала прорубаться через содрогающуюся толпу солдат, раздались многочисленные крики, и ужас распространялся, как сильнейшая лихорадка, когда они узрели Помазанную Леди, давшую волю своей ярости. Её меч взмывал и обрушивался, словно размытый серп, пожиная кровавый урожай с каждым взмахом длинного клинка. Нарастающее замешательство солдат совета быстро обернулось бегством, когда с разных сторон напали ещё несколько конных фигур, мечами и булавами сея кровавые разрушения. Я видел, как Уилхем прорвался через паникующую толпу, развернулся и снова бросился в атаку с мечом, красным от кончика до рукояти.

В испуге несколько солдат попытались пробиться мимо нашей небольшой группы, встретив неустрашимых врагов в лице Джалайны и Дровосека. Крепкий керл, несмотря на раны, срубил двоих, а потом третий смог вонзить фальшион глубоко ему в грудь. Впервые тем утром я почувствовал настоящую ярость при виде безжизненного Дровосека, падающего на землю. Владелец фальшиона продемонстрировал впечатляющую отвагу — он задержался и поднял клинок, когда я бросился на него, но это его не спасло. Отбив фальшион в сторону, я врезал рукоятью меча ему в лицо, сбил с ног и прижал к земле, поставив сапог на нагрудник. Дал ему миг ужаса, а потом поднял ногу, глядя в расширенные отчаянные глаза и опустил меч. Хорошая сталь на несколько дюймов пронзила его череп меж глаз.

Взглянув, как Тайлер, Лилат и Джалайна склонились над неподвижным телом Дровосека, я почувствовал, что моя ярость стихает. Все они были в крови: Лилат из-за сильного пореза на лбу, а Тайлер от дюжины новых на руках и на лице. Состояние Джалайны было труднее оценить из-за всего количества засохшей крови, которая покрывала её. Позднее я узнал, что она не получила почти ни одной царапины, помимо коллекции синяков. Но не все раны относятся к телу, и, увидев немигающий взгляд её глаз, я забеспокоился, что эта женщина, возможно, наконец, свалилась в пропасть полного безумия.

Хор просьб о пощаде привлёк мой взгляд к развалинам, где неубитые и несбежавшие люди совета стояли на коленях, отбросив оружие и сжав руки. Я смотрел, как Уилхем приказывает согнать их в одно место, и увидел Эймонда среди тех, кто спешился, чтобы выполнить эту задачу. Заметив бурную деятельность у восточной части развалин, я заметил полдюжины лошадей, скачущих в лес. Во главе мчалась здоровенная фигура Даника, а среди всадников, следовавших за ним, я заметил серую мантию священнослужителя. «Арнабус, или может Дюрейль?».

Прежде чем группа исчезла за тёмной стеной леса, я увидел, что их на полном скаку преследует одна фигура: Эвадина, пришпорившая Улстана до предельной скорости.

Выдернув меч из трупа под ногами, я побежал к Эймонду, проигнорировал приветствие и взобрался на его лошадь.

— Передай капитану Дорнмалу собрать всадников и следовать за мной, — рявкнул я, развернул охотничьего коня и помчался в сторону деревьев, выкрикнув через плечо: — И прочешите это место, ищите священника. Если он попытается убежать, то не стесняйтесь пришлёпнуть гада.

Под кронами деревьев света было мало, но я не позволил коню замедлиться, подгоняя его, несмотря на сложные и вероломные тени, укрывавшие лесную подстилку. Я ехал на звуки битвы — по большей части там раздавались крики и редкий лязг стали, — быстро промчавшись мимо трёх лошадей без всадников. Эвадина явно собиралась получить сегодня свой трофей. Оказалось, что лес обманчив со звуками, и это осложняло мои попытки её догнать. Непостоянная песня конфликта всё сильнее отдалялась, и в итоге мне пришлось остановиться. Я прислушивался изо всех сил и вскоре был вознаграждён звуками голосов справа от меня. Пришпорив коня, я вскоре выбрался на поляну, где, к счастью, увидел спешившегося Даника, который пытался вытащить человека в рясе священника из-под дёргавшейся туши покалеченной лошади.

Животное, по всей видимости, сломало ногу — вероятно, благодаря неумелому обращению её наездника. Конь ржал и тревожно молотил ногами, пока Даник ругался и вытаскивал попавшегося священника. Однако звуки моего приближения вынудили его бросить своё занятие. Несмотря на все его притязания на солдатский характер, я увидел только разбойника в том кратком, испуганном взгляде, который он бросил на меня, прежде чем повернулся и помчался к своей лошади. Он мгновенно сел на коня и ускакал, и, во всяком случае на тот момент, я был не прочь его отпустить.

Проехав ещё несколько ярдов, я спешился и вытащил меч. Пока я подходил, священник несколько раз энергично покряхтел и, наконец, выбрался и поднялся на ноги. Судя по тому, как он хромал, я заключил, что его ногу постигла та же участь, что и ногу его лошади.

Мои намерения ясно читались по лицу, поскольку он выпрямился, укоризненно нахмурившись.

— Вы действительно совершите убийство во имя своей лжемученицы, Писарь? — спросил он строгим и требовательным голосом, без той дрожи, какую ожидаешь от человека, готового встретить свой конец.

— Я совершал и худшее, ваше сиятельство. — Моя рука сжалась на рясе Дюрейля, оттаскивая его от раненой лошади. К его чести, он не стал умолять, пока я вёл его к широкому стволу ближайшего тиса. — Сожалею, — сказал я, поднимая меч на уровень его груди для быстрого чистого удара через рёбра, — но у меня нет времени выслушать ваше завещание. Но, если хотите, позволю сказать несколько слов.

— Вы служите женщине со злыми намерениями, — заявил он, с вызовом глядя мне в глаза. — Вот мои слова. Если вы заботитесь о своей душе, то прислушаетесь к ним.

— Оставьте ваши заботы своей душе, — ответил я, занося меч назад.

— Элвин!

От голоса Эвадины я замер, яростный неумолимый приказ вмиг рассеял мою ярость. С ошеломляющей внезапностью я увидел эту картину словно другими глазами: получивший повышение керл собирается убить главного светящего Ковенанта Мучеников. Я был посвящён в рыцари, завоевал благосклонность Короны и прославился на всё королевство, но ничто из этого не спасло бы меня от последствий настолько ужасного греха.

Повернувшись, я увидел, как она слезает со спины Улстана с окровавленным мечом в руке. Она подошла ко мне с тревогой, сияющей во влажных глазах, её пальцы скользнули по синякам на моём лице.

— Я видела, — прошептала она. — Серафили позволили мне спасти тебя.

— Женщина, ты не видела ничего, кроме своих заблуждений! — проговорил Дюрейль, вынудив Эвадину медленно перевести на него свой взгляд. — Неужели ты не замечаешь? — крикнул он. — Неужели не понимаешь, что ты всего лишь сумасшедшая, которая разрушает это королевство, этот Ковенант?

— Я прощаю вам ваши заблуждения, светящий, — ответила Эвадина спокойным голосом. — Потому что знаю: душе, ослеплённой жадностью и властью, наверное, трудно принять свои собственные проступки.

Дюрейль прорычал:

— Всё что я сделал, я делал ради Ковенанта, и ради людей этих земель. Я здесь единственный настоящий служитель Серафилей.

— И убийц нанимали по желанию Серафилей, да? — спросил я, отчего Эвадина повернулась ко мне, приподняв бровь. — Те люди с соверенами на дороге на юг, — объяснил я, сурово глядя на светящего. — Арнабус любезно просветил меня. Вам следовало бы тщательнее подходить к выбору сообщников, ваше сиятельство.

— Я не утверждаю, что моя душа чиста, — бросил в ответ Дюрейль. — Но я запятнал её ради всеобщего блага.

— Нет, — сказала Эвадина, качая головой. Она отвела от меня руку и положила ладонь ему на голову. Светящий вздрогнул, словно её прикосновение обжигало. — Нет, брат мой, это не так, — тихо сказала ему Эвадина, скорее с сожалением, чем с осуждением. — Но всё равно, я благодарю тебя за твой грех, ибо теперь воспринимаю свой путь ещё яснее, чем когда-либо прежде. Теперь я вижу, что единственный способ для воцарения мира в этом королевстве — это объединить Корону и Ковенант. Но оба уже прогнили, и нет надежды на спасение. Поэтому объединение должно свершиться другими средствами, мною. В этом моя миссия, к этому меня направляли: я должна стать Восходящей королевой.

Она нежно провела рукой по лбу Дюрейля, отошла назад и вскрыла его горло одним надрезом меча. Кровь падающего светящего хлынула потоком, окатив нас обоих. Чудовищность её преступления должна была потрясти меня, даже напугать. И всё же, в те несколько секунд это казалось правильным — скорее актом неизбежной необходимости, нежели убийством. Поэтому, когда Эвадина, бросив краткий взгляд на дёргавшийся труп, придвинулась ко мне, обхватив руками мою шею и притянув к себе, я не стал изображать нерешительность и ответил на поцелуй. В этот миг я не мог сопротивляться ей, как не мог противиться лавине, которая однажды протащила меня по горе. Несмотря на то, что она сделала, несмотря на кровь, которую я чувствовал, когда наши губы соединились, теперь я принадлежал ей. Но даже тогда, даже когда мы, спотыкаясь, отошли от нашей жертвы, когда она сняла с себя доспехи, а я — рваную одежду, даже когда мы лежали на земле, сплетясь воедино в крови и поте, я обнаружил, что моя память — предательница.

«Ты лжец», выкрикнул я историку в его башне, и всё-таки не услышал никакого обмана, когда он повторил мне то, что уже сказал. И хотя я знал, что ещё увижу его, чтобы рассказать больше о своём завещании более молодому ему, для него это была наша последняя встреча. Я различал в нём необходимость поделиться последней правдой, которой тогда я отказался поверить, и отказывался верить даже теперь, хотя она меня изводила: «Эвадина служит Малицитам».