Николай Алексеевич Некрасов родился 10 декабря 1821 года (по новому стилю) в местечке Немирове Каменец-Подольской губернии.

Его отец, Алексей Сергеевич, небогатый помещик, служил в то время в армии в чине капитана. Через три года после рождения сына он, выйдя в отставку майором, навсегда поселился в своем родовом ярославском имении Грешневе.

Грешнево находилось неподалеку от Волги, на гладкой равнине, среди бесконечных полей и лугов.

Здесь, в деревне, поэт провел все свое детство.

При усадьбе был старый, запущенный сад, обнесенный глухим забором. Мальчик проделал в заборе лазейку и в те часы, когда отца не было дома, зазывал к себе крестьянских детей. Дети врывались в сад и набрасывались на зеленые яблоки, на смородину, на одичалые груши. Но стоило няньке крикнуть: «Барин, барин идет!», как они мгновенно исчезали.

Конечно, господскому сыну не дозволялось дружить с детьми крепостных крестьян, но он пользовался всякой возможностью, чтобы убегать через тайную лазейку в деревню, уходил с ребятами в лес, купался с ними в реке Самарке, делал «грибные набеги», и никакими силами нельзя было удержать его дома.

Так как дом стоял у самой дороги, а дорога была в ту пору многолюдной и бойкой — столбовая ярославско-костромская дорога, — мальчик, выбравшись тайком за ограду усадьбы, знакомился со всяким рабочим народом — главным образом с мастеровыми и ремесленниками, странствовавшими из города в город.

Через много лет, уже знаменитым поэтом, он вспоминал об этих детских своих впечатлениях:

Таким образом, богатая, меткая народная речь стала близка Некрасову с самого раннего детства. Впоследствии он не раз восхищался ее красотою и силою. Он утверждал, что иной крестьянин нередко обмолвится таким удачным, выразительным словом.

Некрасов овладел этою великолепною народною речью с первых же лет своей жизни. Да и мог ли бы он написать «Коробейников», «Мороз, Красный нос», «Кому на Руси жить хорошо», если бы до семнадцатилетнего возраста не прожил в такой непосредственной близости к родному народу!

Его няня была простая деревенская женщина, и впоследствии он вспоминал, с какою любовью он слушал в те годы

то-есть старинные русские народные сказки, те самые, что в течение многих столетий сказывались в каждой крестьянской семье каждому крестьянскому ребенку.

Любовь к полям и лесам своей родины, к ее весеннему «зеленому шуму» тоже впервые зародилась у него в те ранние детские годы.

говорил он о родной ярославской природе и горячо восхищался красотою ее зеленых просторов:

Уже пожилым человеком, вернувшись из заграничной поездки, он отметил в одной из черновых своих рукописей, что природа Грешнева милее ему всех прославленных заморских краев:

И едва ли он создал бы свои бессмертные песни о русской природе, если бы не сроднился с нею в первые же годы своей жизни.

Его детские воспоминания связаны с Волгой, которой впоследствии он посвятил столько восторженных и нежных стихов. «Благословенная река, кормилица народа!» не раз говорил он о ней.

Но здесь же, на этой «благословенной реке», ему довелось испытать первое недетское горе. Он бродил но берегу в жаркую пору и вдруг услышал какие-то стоны и вслед за тем увидел гурьбу бурлаков, которые ползли вдоль реки —

Они стонали от невыносимо тяжелой работы, и эти стоны заменяли им песню. Оглушенный, испуганный, мальчик долго бежал вслед за ними и, когда они расположились на отдых, приблизился к их костру и услышал, как один из них, замученный работой, больной, сказал товарищам, что не хотел бы дожить до утра:

— А кабы умереть к утру, так было б еще лучше!

Эти простые слова взволновали Некрасова до слез:

Вообще в этом впечатлительном мальчике рано проявилась та «страстность к чужому страданию», которая и сделала его великим поэтом.

говорил он о себе в своих стихах.

Странным образом этот бойкий и, казалось бы, беззаботный дворянский ребенок стал уже в те ранние годы не по-детски задумываться над жестокостью окружающей жизни.

Рано он увидел то «зрелище бедствий народных», к которому были так нечувствительны многие другие дворянские дети.

Как нарочно, по той самой дороге, которая проходила мимо усадьбы Некрасовых, часто гнали в Сибирь арестантов, закованных в железные цепи. Будущий поэт на всю жизнь запомнил

раздававшийся над этой «проторённой цепями» дорогой.

И еще одно горе довелось ему видеть «в золотую пору малолетства» — горе в родной семье. Его мать, Елена Андреевна, кроткая, мечтательная женщина, была очень несчастлива в замужестве. Она была передовым, образованным человеком, а муж у нее был невежественный, сварливый и грубый. Целыми днями она оставалась в усадьбе одна, так как излюбленным развлечением Алексея Сергеевича были карты, попойки и псовая охота за зайцами.

В стихах у Некрасова есть много воспоминаний о том, как тяжело страдала его мать. Часто уходила она в сад, звала к себе сына и порывисто обнимала его; а бывали такие дни, когда она целыми часами играла на рояле и плакала, и пела о своей горькой судьбе. «Она была певица с удивительным голосом», вспоминал поэт о ней впоследствии. По его словам, тот печальный напев, который слышится в иных его стихах, внушен ему песнями матери:

С участием относилась она к принадлежавшим ее мужу крестьянам и нередко вступалась за них, когда он угрожал им расправой. Но попытки обуздать его ярость не всегда ей удавались. Бывали случаи, что при этих попытках он набрасывался с кулаками и на нее. Можно себе представить, как ненавидел его в такие минуты сын!

Кажется, не было другого поэта, который так часто, с такой благоговейной любовью воскрешал бы в своих стихах образ матери. Этот трагический образ увековечен Некрасовым в стихотворениях «Родина», «Мать», «Рыцарь на час», «Баюшки-баю», «Затворница», «Несчастные» и др. Задумываясь в детстве о ее горькой судьбе, он уже в те годы научился сочувствовать всем бесправным, угнетаемым женщинам, обреченным на беспросветную жизнь в условиях тогдашнего рабства.

Особенно горячее сочувствие вызывали в нем деревенские женщины:

Некрасов утверждал, что именно под влиянием матери им написано столько стихов, протестующих против угнетения женщин («Тройка», «Страда», «Мороз, Красный нос» и др.).

Но, читая все эти стихотворения Некрасова, мы чувствуем в них не только жалость к страдающим. Его деятельный, боевой темперамент был совершенно не склонен к пассивной и беспомощной жалости. Его любовь к угнетенным всегда сочеталась с ненавистью к их угнетателям.

Эту ненависть, как повествует он сам, чувствовали в нем все окружающие еще во время его малолетства:

Он не прощал обид даже родному отцу и называл его впоследствии в гневных стихах «деспотом», «губителем», «палачом».

Даже в ребяческих делах и затеях сказывалась его сильная воля.

Однажды, поздней осенью, случилось ему подстрелить на Печельском озере дикую утку. Озеро у берегов было затянуто льдом. Собака, испугавшись холодной воды, заупрямилась. Десятилетний охотник, забыв обо всем, кинулся в ледяную воду, поплыл за уткой и добыл ее.

«Это стоило ему горячки, но от охоты не отвадило», писала его сестра в воспоминаниях о нем. Такой это был смелый и настойчивый мальчик. Еще ребенком, услышав от няни, будто по ночам в саду гуляют черти, он в ту же ночь встал с постели и пошел в темный сад — на единоборство с чертями. Ему было страшно до обморока, но он не вернулся домой, пока не обошел все кусты и деревья:

Настойчивость и храбрость были его главными свойствами. Обучаясь верховой езде, он то и дело падал с лошади, и был такой день, когда он упал восемнадцать раз подряд; но в конце концов добился своего: сделался хорошим наездником. О тех пор, по рассказу его сестры, он уже «не боялся никакой лошади, смело садился на клячу и на бешеного жеребца».

Добиться своего ценою любого подвига, любого труда стало для него с детства законом.

Но настоящее свое призвание нашел он не скоро.

Много пришлось ему испытать неудач и тревог, прежде чем он вышел на прямую дорогу.

В 1832 году будущий поэт вместе со своим братом Андреем поступил в первый класс ярославской гимназии. Единственное воспоминание, которое осталось в его поэзии от этих гимназических лет, полностью вместилось в два стиха:

Отец неохотно платил за его обучение, ссорился с его учителями. Учителя были плохи, невежественны и поощряли тупую зубрежку. Не выдержав экзамена при переходе из пятого класса в шестой, мальчик был оставлен второгодником (весною 1836 года). Именно в это время он пристрастился к чтению. Читал беспорядочно все, что придется, — главным образом тогдашние журналы. Большое впечатление произвела на него в ту пору революционная ода Пушкина «Вольность», а также поэма Байрона о свободолюбивом и храбром корсаре (в драматизированном изложении Олина). Там же, в гимназии, впервые обнаружилось в нем призвание сатирика: он стал писать эпиграммы на учителей, на товарищей и на своего брата Андрея.

В июле 1837 года он окончательно ушел из гимназии.

Отец решил отправить его в Петербург, в Дворянский полк — так называлась тогда военная школа, славившаяся бессмысленной и жестокой муштрой. Юноше поездка в столицу пришлась по душе, так как он уже несколько лет тайно писал стихи и мечтал напечатать их в столичных журналах.

В конце июля 1838 года шестнадцатилетний Некрасов после многодневного путешествия в ямщицкой телеге приехал в Петербург с рукописью романа, с тетрадью стихов и с несколькими рублями в кармане.

Нелегко дались ему первые шаги в литературе. Он часто голодал, не имел пристанища, спал в ночлежных приютах, целую зиму ходил без пальто. Но его влекла к себе литературная деятельность, и ради нее он обрек себя на полуголодную жизнь.

Вскоре он исполнил желание матери: поступил вольнослушателем в университет (в сентябре 1839 года).

Некоторые его стихотворения были напечатаны в разных журналах, но за них почти ничего не платили.

В 1840 году он с помощью друзей напечатал книжку своих полудетских стихов под заглавием «Мечты и звуки». Книжка не имела успеха. Она была не хуже и не лучше других книжек такого же рода, появлявшихся тогда в несметном количестве. Как и все очень молодые стихотворцы, Некрасов подражал в ней другим поэтам.

«Кого, бывало, прочту, тому и подражаю», вспоминал он впоследствии об этих ранних стихах. Витиеватым и напыщенным слогом он перепевал в своей книжке то Жуковского, то Полежаева, то Бенедиктова, то какого-нибудь другого писателя, и, читая ее, невозможно было предвидеть, что из этого фразистого романтика впоследствии выработается величайший поэт-реалист.

Неуспех книги не обескуражил Некрасова.

Этот юноша, вышедший из праздной дворянской среды, оказался надиво неутомимым работником. В 1840 и 1841 годах он написал столько стихотворений, рассказов, сказок, фельетонов, критических заметок, рецензий, комедий, водевилей и т. д., что другому писателю хватило бы на всю жизнь. Не разгибая спины, исписывал он десятки страниц своим горячим, стремительным почерком. Он был, кроме того, и журнальным корректором и учителем, а порою получал несколько медных грошей за писание прошений для приезжих крестьян.

Недаром перед смертью он сказал про эти свои полудетские годы:

И количество работы с каждым годом росло.

В 1843–1845 годах Некрасов печатал статьи и стихи под десятью псевдонимами: Пружинин, Бухалов, Иван Бородавкин, Афанасий Пахоменко, Стукотнин, Назар Вымочкин, Ник-Нек и др. В его лице в русскую литературу вошел один из самых замечательных тружеников.

Но так мизерно платили поэту за его колоссальный труд, что и тогда он не спасся от нужды, хотя, казалось бы, одни его пьесы, поставленные в Александрийском театре, должны были давать ему изрядный доход.

Из его пьес наибольший успех имели в то время три: «Шила в мешке не утаишь», «Актер» и «Материнское благословение». Они выдержали много представлений в столичных и провинциальных театрах, но их автор оставался таким же бедняком, как и был.

Бедствовал он долго — лет пять. Эта полуголодная молодость, «убитая под бременем труда», оказала большое влияние на все его дальнейшее творчество. Именно с этой поры он научился смотреть на явления окружающей жизни суровыми глазами труженика, который, на себе испытав, каково живется бедноте в условиях эксплуатации и рабства, навсегда возненавидел ее притеснителей. Впервые это демократическое понимание действительности сказалось в его юношеских стихах «Говорун», написанных в 1843 году:

В том же году — или немного позднее — в одной своей прозаической повести он написал:

В это самое время Некрасов познакомился и близко сошелся с великим русским критиком, революционным демократом Белинским, который полюбил его именно за его непримиримую злобу к угнетателям трудового народа. Белинский стал подолгу беседовать с юным поэтом и открыл ему глаза на все злое и мерзкое, что совершалось вокруг. Некрасов понял, что ограбление трудящихся есть многовековая система, узаконенная государственным строем. Ему стало ясно, что все благополучие «сильных и сытых» основано на эксплуатации миллионов крестьян, закабаленных крепостниками-помещиками. И, памятуя тягостные впечатления детства, он под влиянием Белинского окончательно решил отдать всю свою жизнь, весь свой горячий талант на революционную борьбу с этим бесчеловечным порядком вещей.

Белинский требовал от современных писателей правдивого, реалистического изображения русской действительности. Некрасов вполне отвечал этому требованию. Покончив с напыщенной романтикой своих первых стихов, он обратился к реальным сюжетам, подсказанным ему подлинной жизнью, — стал писать проще, без всяких прикрас, о самых обыденных вещах, и тогда в нем сразу проявился его свежий, разнообразный и глубоко правдивый талант.

Некрасов всегда говорил с умилением о пламенном патриотизме Белинского. В своей поэме «Несчастные» он, как предполагают исследователи, воспроизвел те вдохновенные речи о родине, которые слыхал от Белинского:

Некрасов вполне разделял эту веру Белинского в чудотворные силы народа, в «огромность исторических судеб его в будущем». Не раз повторял он в стихах, что русский народ — богатырь, что он грудью пробьется к желанному счастью и что революционное служение народу есть патриотический долг каждого:

Белинский первый пробудил это революционное сознание в Некрасове. Поэт до конца своей жизни остался благодарен учителю и всегда вспоминал те уроки, которые получил от него:

«Свобода, братство и равенство» были лозунгом революции 1789 года; этими словами Некрасов попытался высказать в подцензурной печати, что Белинский учил его не только гуманности, но и революционной борьбе.

Другим учителем Некрасова был Гоголь. Некрасов всю жизнь преклонялся перед ним и ставил его рядом с Белинским. «Мертвые души», «Шинель», «Ревизор» были для него высшими образцами реалистического искусства. Гоголь, как и Белинский, в глазах Некрасова являлся «народным заступником», обличителем полицейско-самодержавного строя, великим вождем своей родины «на пути сознания, развития, прогресса». У Некрасова есть стихотворение о Гоголе, которое кончается такими строками:

«Любить — ненавидя» — этому и научился Некрасов у своих великих наставников.

Любить свой народ — для Некрасова, как для Гоголя и Белинского, значило ненавидеть его притеснителей, и потому некрасовская поэзия в те годы (начиная с 1845 года) стала поэзией обличения и гнева. Он обличил в своих стихотворениях помещиков («В дороге», «Родина», «Нравственный человек», «Псовая охота»), чиновников («Колыбельная песня», «Чиновник», «Современная ода»), богатеев-купцов («Секрет»). И тогда же, в тот же ранний период своей литературной работы, он стал с глубочайшим участием писать о порабощенных крестьянах («Тройка», «Огородник» и др.).

Выступать в печати с такими идеями было тогда чрезвычайно опасно. Самые влиятельные из тогдашних писателей — Фаддей Булгарин, Сенковский и Греч, эти «поборники мрака и лжи», раболепные холопы правительства — сплотили вокруг себя, в своих журналах, альманахах, газетах, обширную группу поэтов и прозаиков, которые изо дня в день, отвлекая внимание читателей от ужасов окружавшей их жизни, восхваляли крепостнический строй как высшее воплощение государственной мудрости и всенародного счастья.

Стихи Некрасова всем этим реакционным писакам показались неслыханной дерзостью. Они набросились на его стихи с беспощадною бранью.

Цензура либо кромсала и коверкала, либо запрещала произведения Некрасова. Фаддей Булгарин то и дело писал на поэта доносы в так называемое Третье отделение (то-есть в тайную полицию Николая I), утверждая, что Некрасов — «коммунист», который «страшно вопиет в пользу революции».

Но Некрасова не смутили ни доносы, ни ругань врагов, ни самоуправство цензуры, и он тогда же затеял одно предприятие, для осуществления которого требовалась вся его беспримерная смелость. Он задумал, в противовес реакционным журналам, поддерживавшим крепостнический строй, основать демократический журнал, который, несмотря на цензуру, ратовал бы за освобождение крестьян.

В конце 1846 года, получив у своих единомышленников небольшую денежную ссуду, он взял вместе с писателем Иваном Панаевым в аренду журнал «Современник», основанный Пушкиным. Сюда перекочевал из другого журнала Белинский со всеми своими приверженцами — молодыми передовыми писателями. Таким образом, в «Современнике» сосредоточились лучшие литературные силы, объединенные ненавистью к крепостническому режиму. В ту пору, особенно после французской революции 1848 года, издание передового журнала было делом почти невозможным. Цензура стала еще более свирепой. Случалось, что больше половины рассказов, статей и романов погибало под красными чернилами цензора. Нужно было спешно добывать новые статьи, которым грозила та же участь. Только такой необыкновенный работник, как Некрасов, мог столько лет нести это бремя.

Когда «Современнику» пришлось особенно туго, поэт засел за огромный роман — «Три страны света» (1848–1849), который писал по ночам, так как днем был занят журнальными хлопотами. Хотя этот роман был написан исключительно для того, чтоб заполнить опустошенный цензурой журнал, Некрасову и здесь удалось — правда, на очень немногих страницах — выразить протест против ненавистного строя и прославить русского крестьянина. «Бывало, запрусь, засвечу огни и пишу, пишу, — вспоминал Некрасов об этой работе. — Мне случалось писать без отдыху более суток. Времени не замечаешь. Никуда ни ногой. Огни горят, не знаешь, день ли, ночь ли; приляжешь на час, другой — и опять то же». Поразительно, как не надорвался он от такой работы. У него заболели глаза, его каждый вечер трясла лихорадка, но чтобы составить одну только книжку журнала, он читал около двенадцати тысяч страниц разных рукописей, держал до шестидесяти печатных листов корректуры (то-есть девятьсот шестьдесят страниц), из которых половину уничтожала цензура, писал до полусотни писем цензорам, сотрудникам, книгопродавцам — и порою сам удивлялся, что «паралич не хватил его правую руку».

Редактором он был превосходным. Журналов, подобных его «Современнику», не бывало в России ни раньше, ни после.

Достаточно сказать, что в качестве редактора Некрасов первый открыл таких начинающих авторов, как Лев Толстой, Гончаров, Достоевский, Григорович и другие. В журнале печатались «Записки охотника» Тургенева, «Кто виноват» и «Сорока-воровка» Герцена, обширные статьи Белинского; впоследствии — драмы Островского, романы и повести Писемского.

Некрасов стоял во главе этого журнала без малого двадцать лет, и если бы он не написал ни одного стихотворения, он и тогда заслужил бы благодарную память потомства как величайший журналист своей эпохи.

Основывая «Современник», он надеялся, что в этом журнале Белинский будет играть руководящую роль. Однако через полтора года после основания журнала Белинский умер от скоротечной чахотки. Это была тяжкая потеря. «Современник» осиротел. Не было в тогдашней России другого писателя, который мог бы стать таким же «властителем дум» своего поколения.

Через пять лет после смерти Белинского Некрасову удалось привлечь к своему журналу продолжателей и учеников знаменитого критика — вождей русской революционной демократии Чернышевского и Добролюбова. В общей литературной работе он дружески сблизился с ними и под их благотворным влиянием создал свои лучшие произведения.

Начиная с 1855 года наступил наивысший расцвет его творчества. Он закончил поэму «Саша», где заклеймил презрением так называемых «лишних людей», то-есть либеральных дворян, выражавших свои чувства к народу не делами, а пустыми фразами.

В ту же эпоху написаны им такие произведения, как «Забытая деревня», «Школьник», «Несчастные», «Поэт и гражданин». Этот второй период некрасовского творчества обнаружил в нем могучие силы народного певца и трибуна.

Он стал любимейшим поэтом широких демократических масс.

Когда в 1856 году вышло первое собрание его стихов, эта книга имела грандиозный успех — такой же, как в свое время «Евгений Онегин» и «Мертвые души», и царская цензура, испугавшись ее популярности, запретила газетам и журналам печатать о ней хвалебные отзывы.

Приближалась великая эпоха 60-х годов. К тому времени как был обнародован царский манифест о так называемом «раскрепощении» крестьян (1861), разночинцы окончательно отмежевались от дворян либерального лагеря и стали разоблачать реакционный характер их деятельности. Раскол революционных демократов и либеральных дворян не мог не отразиться на журнале Некрасова. «Современник» стал боевым органом революционной демократии. Некрасов привлек к нему целую плеяду молодых антидворянских писателей: Николая и Глеба Успенских, Помяловского, Решетникова, Елисеева, Антоновича и многих других. Знаменитые писатели-дворяне, бывшие до той поры его сотрудниками, демонстративно ушли из журнала и сделались партийными врагами поэта.

Но порвать с либералами Некрасову было не так-то легко. Еще со времен Белинского он привык считать и Дружинина, и Боткина, и Тургенева, и Григоровича, и Анненкова близкими своими товарищами. С Тургеневым и Боткиным его, кроме общей работы, связывала самая тесная дружба. Тем более чести ему, что народное благо он поставил выше своих личных привязанностей. Но бывали такие периоды, когда он как бы возвращался к либеральным иллюзиям своих бывших друзей, и тогда, как он сам выражался, «у лиры звук неверный исторгала» его рука. По поводу подобных случайных и редких уступок Некрасова либеральным идеям Ленин в своей известной статье указал:

Об этих симпатиях свидетельствует хотя бы та борьба с либералами, которую вел Некрасов в своем «Современнике» плечом к плечу с Чернышевским и Добролюбовым в 1859–1861 годах.

Влияние «Современника» росло с каждым годом, но вскоре над ним разразилась гроза.

В 1861 году умер Добролюбов. Через год был арестован и (после заключения в крепости) сослан в Сибирь Чернышевский. Правительство, вступившее на путь мстительной расправы со своими врагами, решило уничтожить ненавистный журнал. Вначале оно приостановило «Современник» на несколько месяцев (в 1862 году), а потом прекратило совсем (1866).

Долго существовать без журнальной трибуны Некрасов не мог. Не прошло и двух лет, как он взял в аренду захиревший журнал «Отечественные записки»; в качестве соредактора он пригласил великого сатирика М. Е. Салтыкова-Щедрина.

«Отечественные записки» стали таким же боевым журналом, как и «Современник», они следовали революционным заветам Чернышевского, в них впервые проявился во всей своей мощи сатирический гений Салтыкова-Щедрина.

Цензура жестоко преследовала «Отечественные записки», и Некрасову (совместно с Салтыковым) приходилось вести с него такую же упорную борьбу, как и во времена «Современника».

Журнальная работа утомляла поэта, и он бывал поистине счастлив, когда ему удавалось вырваться из душного города куда-нибудь в деревенскую глушь. В деревне, среди крестьян, он чувствовал себя легко и привольно и забывал все свои городские тревоги, особенно если при этом ему случалось хорошо поохотиться. Охота с детства была его любимейшим отдыхом. Захватив собаку и ружье, он на несколько дней уходил с кем-либо из местных крестьян побродить по лесам и болотам и возвращался домой с новыми силами, освеженный и бодрый.

— Какой восторг! — писал он об охоте: —

Охота была для него лучшим средством дружеского сближения с народом. Он говорил, что в деревне охотниками обычно бывают талантливейшие из русских крестьян. Сюжет его знаменитой поэмы «Коробейники» был рассказан ему во время охоты его «другом-приятелем», костромским крестьянином Гаврилой Захаровым. Странствуя с ружьем из деревни в деревню, Некрасов попадал и на сельские ярмарки, и на крестьянские свадьбы, и на сходки, и на похороны, и на церковные праздники, знакомился со множеством деревенских людей, наблюдал их нравы и обычаи и жадно вслушивался в каждое слово их непринужденных речей. С каждым годом он, если так можно выразиться, все больше и больше влюблялся в народ. Пристально изучая крестьянскую жизнь, он стал исподволь готовиться к великому литературному подвигу — к созданию монументальной поэмы, прославляющей русский народ, его великодушие, его героизм, его титанические духовные силы.

Поэма эта — «Кому на Руси жить хорошо». Некрасов начал писать ее на 42-м году жизни, в пору полного расцвета своего дарования.

Героем этой поэмы он избрал не какого-нибудь одного человека, а весь русский народ, все многомиллионное «мужицкое царство», «кряжистую Корёжину», «сермяжную Русь». Такой всеобъемлющей и всенародной поэмы еще не бывало в России.

С первого взгляда содержание поэмы представляется очень печальным. Уже самые названия деревень — Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобишино, Горелово, Неелово, Неурожайка тож — говорят о безрадостном существовании их жителей. И хотя одна из глав поэмы изображает деревенских счастливцев и даже носит название «Счастливые», но на самом-то деле, как выясняется из ее содержания, эти «счастливые» глубоко несчастны — замученные нуждою, больные, голодные люди. И сколько человеческих страданий в той части поэмы, где изображается жизнь крестьянки Матрены!

говорит эта крестьянка о себе. Вообще, когда читаешь первые главы поэмы, кажется, что на вопрос, поставленный в ее заголовке: «кому на Руси жить хорошо?», можно дать единственный ответ: каждому живется очень плохо, особенно же «освобожденным» крестьянам, о счастье которых Некрасов в той же поэме писал:

Некрасов начал эту поэму тотчас же после «освобождения» крестьян. Он очень хорошо понимал, что, в сущности, никакого освобождения не было, что крестьяне по прежнему остались под ярмом у помещиков и что, кроме того,

Но откуда же в этой грустной поэме, изображающей столько скорбей и трагедий, тот бодрый тон, который чувствуется в ней буквально на каждой странице? Почему самый голос поэта звучит так оптимистично и радостно? Почему все в этой поэме так «ладно и складно, так вкусно и метко», почему в ней столько шуток, прибауток, забавных эпизодов и речей? (Смотри, например, «Сельскую ярмонку» или «Пьяную ночь».)

Иначе, в сущности, и быть не могло, ибо всякая поэма о русском народе, даже такая, где повествуется о его тысячелетних страданиях, не может не вызвать в поэте светлых и радостных чувств — столько духовной красоты и величия открывается ему в жизни народа.

В центре своей эпопеи Некрасов недаром поставил Савелия, «богатыря святорусского», человека титанических сил, как бы созданного для революционной борьбы. По убеждению Некрасова, таких богатырей миллионы:

Рядом с Савелием в поэме встают привлекательные образы и Якима Нагого, вдохновенного заступника за честь трудового крестьянства, и Ермила Гирина, деревенского праведника, проникнутого чувством социальной ответственности, и Матрены Корчагиной, героической женщины, сумевшей отстоять достоинство своей человеческой личности в условиях разнузданного произвола и рабства. Самым своим существованием эти люди свидетельствовали, какая несокрушимая сила сокрыта в народной душе. Можно было не сомневаться, что у такого народа есть все возможности завоевать себе счастье.

Отсюда оптимизм этой поэмы Некрасова:

Сознание этой нравственной «силы народной», предвещавшей верную победу народа в борьбе за счастливое будущее, и было источником той радостной бодрости, которая чувствуется даже в ритмах великой поэмы Некрасова.

Поэма писалась в течение нескольких лет, но в начале семидесятых годов Некрасова отвлекла от нее другая великая тема — декабристы. До той поры в русской подцензурной печати о декабристском восстании не появлялось ни единого слова, за исключением лживых и клеветнических официозных отчетов. Но в 1870 году этот цензурный запрет был немного ослаблен, и Некрасов воспользовался первой возможностью, чтобы напомнить молодым поколениям о великих зачинателях революционной борьбы. В поэме «Дедушка» он изобразил старика-декабриста, который видит в маленьком внуке своего боевого наследника и завещает ему свою ненависть к народным врагам. Декабристы были предтечами всех позднейших революционеров России, духовными отцами Белинского, Герцена, Огарева, Чернышевского и множества безыменных героев, ушедших в сибирскую каторгу. Некрасов видел прямую преемственность между старыми бойцами и новыми. Он хотел, чтобы подвиги декабристов и их самоотверженных жен вдохновляли на такие же подвиги революционную молодежь его времени.

Трогательные образы жен декабристов — особенно Трубецкой и Волконской — так волновали Некрасова, что, слушая, например, чтение записок Волконской, он, пожилой человек, плакал навзрыд, как ребенок. В 1871–1872 годах он написал об этих героинях поэму «Русские женщины». Ни в одном своем произведении не отразил он с такой силой клокочущей ненависти к самодержавному строю, к царю Николаю и его бессердечным приспешникам. Словно забыв, что в России существует цензура, он называл в этих стихах Николая «мстительным трусом», «мучителем», «палачом свободных и святых».

В поэме было столько проклятий народным врагам, в ней чувствовалось столько благоговейной любви к декабристам, что в подлинном своем виде она могла появиться лишь после Октябрьской революции, а до этой поры почти полстолетия печаталась с большими искажениями, с пропусками многих стихов. Но и в таком исковерканном виде она имела небывалый успех, и ее агитационное значение было огромно — особенно среди передовой молодежи.

В первой части поэмы под видом сонного видения своей героини поэт изобразил восстание на Сенатской площади, и то были первые стихи в подцензурной печати, трактующие эту запретную тему.

А поэма «Кому на Руси жить хорошо» так и оставалась незаконченной.

В 1876 году, когда Некрасов снова вернулся к своей эпопее, у него уже не было сил, чтобы закончить ее. Он тяжело заболел. Врачи отправили его в Ялту, на берег моря. Но ему с каждым днем становилось все хуже. Болезнь была смертельная. Некрасов знал, что его дни сочтены, и потому трудился, превозмогая болезнь. «Ведь каждый день может оказаться последним», говорил он окружавшим его.

Новая часть поэмы была названа им «Пир на весь мир». Ему хотелось непременно закончить ее, потому что он видел в ней свое завещание, свое последнее напутственное слово молодым революционным борцам. Основное содержание «Пира» определяется притчей «О двух великих грешниках», где поэт утверждает ту истину, что беспощадная расправа с тираном — святое, благородное дело.

В центре «Пира» — «народный заступник» юноша Григорий Добросклонов (в лице которого Некрасов прославлял Добролюбова), будущий революционный борец:

И замечательно, что, несмотря на свою горькую участь, Добросклонов — единственный истинный счастливец во всей этой поэме Некрасова. Некрасов всячески подчеркивает, что на поставленный его поэмой вопрос, «кому на Руси жить хорошо?» — следует ответить: Добросклонову, революционному борцу за народное счастье.

Счастье отдельной личности — только в служении народу. Таковы эти последние строки последней поэмы Некрасова.

Мысли, высказанные в заключительной части поэмы, были так дороги Некрасову, что он хотел возможно скорее обнародовать их. Но едва «Пир на весь мир» появился в журнале, как цензура конфисковала журнал и заставила вырезать оттуда произведение Некрасова.

Для умирающего это было тяжелым ударом. Он пригласил цензора к себе и стал упрекать его за трусость и невежество. Цензор «пыхтел, сопел и отирал пот с лица, как после жаркой бани, и только по временам мычал отрывистые фразы: „Да успокойтесь, Николай Алексеевич“, или: „Вот поправитесь, переделаете — тогда и пройдет!“».

Это увеличило предсмертные страдания поэта.

— Вот оно, наше ремесло литератора! — сказал он одному из докторов. — Когда я начал свою литературную деятельность и написал первую свою вещь, то тотчас же встретился с ножницами. Прошло с тех пор тридцать семь лет — и вот я, умирая, пишу свое последнее произведение и опять-таки сталкиваюсь с теми же ножницами.

Кроме этой поэмы, Некрасов, буквально на смертном одре, написал «Последние песни», где все та же тревога и боль о народе.

Его подвергли мучительной операции, которая лишь на несколько месяцев отсрочила смерть. Спать Некрасов мог только под сильным наркозом, страдания его были так мучительны, что бывали дни, когда он с утра до ночи непрерывно кричал, и все же нечеловеческим напряжением воли он находил в себе силы слагать свои «Последние песни».

Когда читатели узнали из этих песен, что Некрасов смертельно болен, его квартира была завалена телеграммами и письмами, где выражалась скорбь о любимом поэте.

Особенно растрогал больного прощальный привет Чернышевского, присланный из далекой Сибири:

Умирающий выслушал этот привет и сказал еле слышным шопотом:

— Скажите Николаю Гавриловичу, что я очень благодарю его… Я теперь утешен… Его слова мне дороже, чем чьи-либо слова…

Умер Некрасов 27 декабря 1877 года (по новому стилю 8 января 1878 года). Его гроб, несмотря на сильный мороз, провожало множество народу. Когда Достоевский, говоривший речь над могилой, сказал, что Некрасова как поэта можно поставить тотчас же после Пушкина и Лермонтова, в толпе раздались крики:

— Выше! Выше!

В своих воспоминаниях о Некрасове один из его современников, хорошо знавший его в течение десятков лет, отозвался о нем так:

Эти душевные свойства Некрасова отразились в его поэзии. Вся она исходит из горячего сострадания к людям:

Этой своей заповеди Некрасов не нарушал никогда. Он называл свою музу «печальной спутницей печальных бедняков, рожденных для труда, страданий и оков». Он так и говорил о революции: «великое дело любви», ибо хорошо понимал, что только революционным путем можно освободить угнетенный народ от его оков и страданий.

Но как бы ни были искренни убеждения Некрасова, он не мог бы воздействовать ими на многие и многие поколения русских людей, если бы был слабым, неискусным писателем, неумело владеющим поэтической формой.

В чем же заключалось искусство Некрасова?

Прежде всего — в реализме, но не в том равнодушно-протокольном, фотографическом, якобы объективном отражении действительности, которое прикрывается иногда этим именем. Реализм Некрасова был лирически страстен, исполнен то яростной злобы, то порывистой нежности:

Здесь дана точная формула его реалистического отношения к миру. Изобразить или отразить современность — этого ему было мало, он жаждал преобразить, переделать ее. Его реализм был действенным. Это был реализм борца.

Обладая изумительной зоркостью к малейшим деталям окружающей жизни, он никогда не подчинял им своего реализма, но широко обобщал все свои сюжеты и образы. И его Савелий, «богатырь святорусский», и его Матрена Корчагина, и Яким Нагой, и помещик Оболдуй Оболдуев (в поэме «Кому на Руси жить хорошо»), и Агарин (в поэме «Саша»), и Прокл, и Дарья (в поэме «Мороз, Красный нос»), и «рыцарь на час», и «филантроп» — все это не только индивидуумы, наделенные такими-то и такими-то личными качествами, но обобщенные типы, характеры, представители обширной категории людей. В лице Савелия и Матрены Корчагиной Некрасов дал эпически монументальные образы, свойственные народному творчеству. И всегда его реализм был связан с классовой оценкой людей и событий, — вспомним хотя бы «Забытую деревню», «Размышления у парадного подъезда», «Псовую охоту» и проч.

Поразительно разнообразие поэтических форм и жанров, которые были доступны Некрасову.

Одной из его наиболее излюбленных форм была форма песни. Ею Некрасов владел в совершенстве. Недаром он так часто называл свои стихотворения песнями: «Песня Еремушке», «Колыбельная песня», «Песня убогого странника». В них именно такая конструкция, такой ритмо-синтаксический строй, какие свойственны песням.

Уже то, что многие стихотворения Некрасова — такие, как, например, знаменитая «Тройка», «Ой, полна, полна коробушка», «Огородник», «Зеленый шум», «Катерина», «Было двенадцать разбойников» — до сих пор поются как народные песни, свидетельствует о его мастерстве в области песенной лирики.

Этим редкостным даром песнетворчества обладали почти все крупнейшие поэты демократии: Шевченко, Кольцов, Никитин, Беранже, Роберт Бернс. Влияние их поэзии на широкие массы в значительной мере обусловлено тем, что они были поэты-певцы. В литературе нет более могучего средства боевой пропаганды, чем песня.

Но песня — не единственный жанр поэзии Некрасова.

Он был таким же мастером стихотворных новелл, то-есть эпических, сюжетных стихов — таких, как «Прекрасная партия», «Саша», «Дедушка», «Русские женщины». Ни один из его современников не мог бы сравниться с ним в этом повествовательном жанре.

Таким же мастером был он в области глубоко интимной, хватающей за душу лирики. Вспомним хотя бы его гениальное стихотворение «Рыцарь на час», над которым рыдал Чернышевский.

И в то же время он был создателем особого жанра — грозных, обличительных сатир, в которых едкая ирония так часто сменяется то слезами обиды и боли, то взрывами неистовой ярости.

Так же великолепно владел он еще одним поэтическим жанром: торжественной, патетической, ораторской речью. Этот жанр чрезвычайно далек от фольклора и, можно даже сказать, противоположен ему. Но диапазон некрасовской поэзии был так необъятно широк, что и в этой, казалось бы чуждой Некрасову, форме поэт создал такие шедевры декламационной, патетической речи, как «Родина», «Элегия», «Муза», «Страшный год» и многие другие[2].

Все это разнообразное свое мастерство Некрасов отдал на службу народу.

Его стихами впервые в истории заговорило о своих муках и нуждах трудовое крестьянство, пробуждающееся к революционной борьбе.

Отсюда — демократизация поэтических сюжетов и форм, внесенных в русскую поэзию Некрасовым.

Вообще он никогда не заботился о той нарядной красивости, какая требовалась салонной эстетикой. Многие формы его демократической речи нередко возмущали эстетов дворянского лагеря, которые в многочисленных журнально-газетных статьях называли его поэзию «вульгарной», «топорной», «корявой». Они были преднамеренно слепы к его мастерству, к его смелой новаторской технике, к его изумительной песенной силе.

Но Некрасов умел презирать их суждения.

сказал он в поэме «Уныние», разумея под читателем-гражданином революционно настроенную, демократическую молодежь того времени.

Еще в начале его литературного поприща, когда какой-то критик реакционного лагеря стал порицать его тогдашние стихи, он ответил этому враждебному критику:

Те, для кого он писал, видели в нем выразителя своих собственных чувств и мыслей. Форма его стихов, именно вследствие своей демократической сущности, была в их глазах прекрасна.

Добролюбов писал в 1860 году от лица революционной демократии:

И из дальнейших его статей можно было понять, что этот поэт уже есть и что этот поэт — Некрасов[3].

В одном из своих писем Добролюбов говорил о Некрасове:

Некрасов был одним из любимейших поэтов В. И. Ленина. Н. К. Крупская сообщает, что, будучи в сибирской ссылке, Владимир Ильич «перечитывал по вечерам вновь и вновь» стихотворения Некрасова. Часто в своих статьях и речах Ленин подкреплял свои мысли некрасовскими стихами. Всякому, кто прочтет такие статьи В. И. Ленина, как «Памяти графа Гейдена» и «Еще один поход на демократию», станет ясно, что в глазах великого революционного вождя Некрасов был одним из народных заступников, разоблачителем «хищных интересов», «лицемерия и бездушия» командующих классов России.

В центре своей поэзии Некрасов поставил крестьянина. Больше всего стихов написано им о тогдашней деревне. Как поэт-реалист он был очень далек от огульного восхваления крестьян: он видел их темноту, их забитость, порожденную тысячелетней неволей. Он не скрывал от себя, что в их среде есть «великие грешники» — Глебы, Калистраты и Власы[4], но именно потому, что он был реалист, он знал, как неисчерпаемы духовные силы народа. О тех людях, что чуждаются народа и не видят его нравственных сил, он говорил как об отщепенцах и выродках и приравнивал их к самым грубым животным:

Даже рабство, по убеждению Некрасова, не могло сокрушить нравственную силу крестьян:

Наряду с крестьянами Некрасов увидел такие же демократические элементы и в городе — в лице бесчисленных маленьких тружеников, эксплуатируемых теми же верхами помещичье-буржуазного общества. Капиталистический город всегда изображался Некрасовым с точки зрения этих «униженных и оскорбленных» людей:

Но не только «грустную мечту» открыл в этих людях Некрасов, он зорко подметил в них тайную злобу и все растущий протест:

Эта «тайная злоба» впервые стала явной в поэзии Некрасова.

«Злоба во мне и сильна и дика», писал он еще в 1845 году и громко выражал эту революционную злобу на всем протяжении своей творческой деятельности.

Так как весь крепостнический строй держался чудовищным лицемерием и ханжеством тогдашних хозяев жизни, Некрасов считал своим долгом разоблачать их «всероссийскую ложь», срывать с них всякие благовидные маски, обнажая «под приглаженной и напомаженной внешностью образованности крепостника-помещика его хищные интересы»[5].

Этому «срыванию масок» посвящены такие стихотворения Некрасова, как «Современная ода», «Секрет», «Нравственный человек», «Филантроп» и др.

Но ни отчаянная нищета трудящихся масс того времени, ни их беспросветное рабство не поколебали веры Некрасова в то, что они завоюют себе счастливое будущее, и всякий раз, когда он заговаривает об этом будущем счастье народа, его сумрачный стих становится неузнаваемо светел:

Правду этих проникновенных стихов подтвердили наши великие вожди Ленин и Сталин, обращаясь к ним для характеристики разных эпох русской жизни.

«Золото, золото сердце народное!..» — Некрасов не только провозгласил эту истину, но и воплотил ее в широко обобщенных поэтических образах, ибо вся поэзия Некрасова — это ожидание, предчувствие нашей современной эпохи, когда полностью оправдалась его непоколебимая вера в титанические силы народа.

печалился он. Но мы, его потомки, дожившие до этого времени, никогда не забудем, как много сделал Некрасов своей гениальной поэзией для того, чтобы это время пришло.

В. И. Ленин. Еще один поход на демократию. Собр. соч., изд. 3-е, т. XVI, стр. 132–133.

В то время как в песенных его стихотворениях преобладают трехдольные ритмы — амфибрахии, анапесты, дактили, — здесь, в этих декламационных стихах, он чаще всего пользуется так называемыми «александринами» (шестистопными ямбами).

«Крестьянский грех», «Коробейники», «Влас».

В. И. Ленин, Памяти графа Гейдена. Собр. соч., изд. 3-е, т. XII, стр. 9.