Статья Корнея Чуковского посвященная поэме «Мороз, Красный Нос». Издание 1965 г.
В своих воспоминаниях о Некрасове один из его современников, хорошо знавший его в течение десятков лет, отозвался о нем так:
«Это был человек мягкий, добрый, независтливый, щедрый, гостеприимный и совершенно простой… не заботящийся о завтрашнем дне, когда сегодня надо помочь другому».
Чудесные душевные свойства Некрасова отразились в его поэзии. Ее основной источник — горячее сочувствие угнетаемым людям:
Эту свою заповедь Некрасов не нарушал никогда. Он называл свою музу «печальной спутницей печальных бедняков, рожденных для труда, страданий и оков». Он так и говорил о революции: «великое дело любви».
Но как бы ни были искренни и благородны убеждения Некрасова, он не мог бы воздействовать ими на многие и многие поколения русских людей, если бы был слабым, неискусным писателем, неумело владеющим поэтической формой.
В чем же заключалась великая художественная сила Некрасова?
Прежде всего — в реализме, но не в том равнодушно-протокольном, фотографическом воспроизведении действительности, которое прикрывается иногда этим названием. Реализм Некрасова был лирически страстен, исполнен то яростной злобы, то порывистой нежности. В стихотворении «Элегия» поэт говорит о себе:
Здесь дана точная формула его реалистического отношения к миру. Изобразить или отразить современную жизнь — этого ему было мало, он жаждал преобразить, переделать ее. Его реализм был действенным. Это был реализм борца.
«Где народ, там и стон», — говорил Некрасов о порабощенном крестьянине.
И о бурлаках, которые стонали на Волге:
Однако из некрасовских образов безрадостными были только те, в которых для поэта отражался временный порядок вещей, обреченный историей на слом. Самое сознание, что этот порядок «не будет же вечным», что он ограничен определенным периодом времени, придавало оптимистический смысл наиболее скорбным некрасовским образам.
Пусть сын Орины «погас, словно свеченька», пусть в Матрене Корчагиной «нет косточки неломаной, нет жилочки нетянутой» — все эти ужасы обусловлены душегубным общественным строем, который рано или поздно должен рухнуть, и тогда для русского народа не будет помехи развернуть свой неисчерпаемо богатые духовные силы. Восхищаться этими духовными силами Некрасов умел, как никто. Таким восхищением проникнута вся его поэма «Мороз, Красный нос», которая, несмотря на свою внешне печальную тему, так и пыщет радостными чувствами. Поэт радуется русскому народу, его силе и правде, этим несокрушимым устоям его бытия.
Некрасов был убежден, что после этой поэмы ему придется навсегда прекратить свое творчество.
говорил он, обращаясь к сестре — Анне Алексеевне Буткевич[1], во вступительных стихах к этой поэме.
К счастью, песня оказалась далеко не последней: впереди у поэта было еще около двенадцати лет плодотворной и вдохновенной работы.
Но политическая жизнь в России была в ту пору такой тяжелой, что Некрасову действительно могло показаться, будто дальнейшее творчество для него уже невозможно.
Поэма писалась в 1863 году, то есть в то самое время, когда правительство Александра И, испуганное революционным подъемом, начавшимся после Крымской войны, выступило в поход против передовой демократии; оно приостановило некрасовский журнал «Современник», арестовало Н. Г. Чернышевского, заключило в крепость Д. И. Писарева. Обыски и аресты в среде молодежи стали обычным явлением.
Естественно, что в эту мрачную эпоху Некрасов испытывал очень тяжелое чувство. Оттого он и говорит в своем обращении к сестре, что его «последняя песня»
Но чувство безнадежности было чуждо Некрасову. Он верил, что победа реакции временная и что окончательным победителем будет революционный народ.
Даже эта поэма, которую`он сам называет печальной, свидетельствует о его оптимистической вере в будущее торжество народа. Всеми ее величавыми образами Некрасов убеждает читателя, что, как бы ни была в ту пору мучительна крестьянская жизнь, сами крестьяне так мужественны, так богаты огромными духовными силами, что нет на свете такого врага, которого не могли бы они сокрушить в борьбе за всенародное счастье.
В поэме изображены муж и жена — Прокл и Дарья, крепко сплоченные крестьянским трудом. В лице Дарьи поэт воспевает прекрасную, благородную, трудолюбивую славянскую женщину. Прокл — такой же замечательный труженик.
Вообще не было в тогдашней литературе другого поэта, который в такой же мере имел бы право называться поэтом труда.
Самое это слово труд звучит в его поэзии особенным звуком, словно оно написано более ‘крупными буквами, чем все остальные слова. Так не звучало оно ни у. одного из других поэтов дореволюционной эпохи. За всеми рельсами, насыпями, мостами и шпалами, о которых пишет Некрасов в «Железной дороге», он увидел раньше всего рабочие руки, которые создали их. Человек как работник, человек за работой, человек, работа которого характеризует собой его личность, еще никогда до Некрасова не. занимал такого огромного места в русской поэзии.
Поэма «Мороз, Красный нос» по глубокому проникновению в жизнь крестьян, по могучей изобразительной и лирической силе едва ли не превосходит все, что сказано в поэзии о радостях и муках труда.
Биография обоих героев поэмы, и Прокла и Дарьи, представлена здесь-в виде ряда непрерывных работ, чередующихся одна за’ другой, которые и описываются в поэме то подробно, то бегло, но с неизменным сочувствием.
В самом начале поэмы, даже прежде чем мы увидели Дарью, нам уже показаны ее «быстрые руки», работающие «проворной иголкой».
Потом мы видим ее с топором:
Потом мы видим ее в поле — она пашет, идет за сохой:
Потом она берется за косьбу:
Потом в руках у нее «проворные» грабли:
Потом она становится жницей — и две главы (двадцать первая и двадцать вторая) посвящены ее работе с. серпом:
Потом она за ткацким станком: «Лишь бы не плакали оченьки, стану полотна я ткать», потом она за прялкой (в двадцать пятой главе}:
Потом она на огороде: копает картофель, и Некрасов с такой зоркой любовью следит буквально за каждым движением ее быстрых, не знающих праздности рук, что его любовь передается и нам, как будто мы и сами участвуем в этих работах.
Здесь целая энциклопедия крестьянских работ, причем вся ‘огромная художественная сила поэта уходит на то, чтобы возвеличить, прославить крестьянское труженичество, вознести его в область высокой поэзии.
Ставшее могучим народным инстинктом, трудолюбие русских крестьян прославлено Некрасовым в образе «величавой славянки», для которой весь ее трудовой обиход — любимая, родная стихия:
Эта «женщина русских селений» до такой степени проникнута верой в спасительность труда, что все свои отношения к людям определяет исключительно трудом: «Не жалок ей нищий убогий: вольно ж без работы гулять!» Именно в этом извечном трудолюбии масс Некрасов видит неколебимые устои их жизни. Он так и говорит о своей героине:
Здесь еще одна небывалая тема, введенная в поэзию Некрасовым: женщина как участница общенародной работы. Некрасов навсегда утвердил в русской лирике веру, что поэтизация женщины возможна не только в сфере любовных отношений, но главным образом на основе признания беспримерно-огромной работы, которую несла и несет она в мир.
И Прокл — в такой же работе. Даже когда он умирает, его работа остается главнейшей чертой его личности, затмевающей собой все остальное:
И когда он уже лежит на столе, Некрасов раньше всего отмечает его рабочие руки:
И характерная подробность, рисующая эту атмосферу труда: когда старик проводит с умершим сыном последнюю ночь, он и то не может оставить свои руки в бездействии:
Здесь, в этой мелкой подробности, вскрывается краеугольная тема поэмы: непревзойденное трудолюбие народа, та ничем не искоренимая жажда труда, которая еще раньше заставила одного из некрасовских героев воскликнуть:
Некрасов не раз в своих стихотворениях свидетельствовал, что бездействие мучает этих людей, как болезнь, что работа определяет собою все основы их морального кодекса и является, так сказать, нормою их бытия.
Замечательно, что в эту поэму, равно как и в поэму «Кому на Руси жить хорошо» {которую Некрасов начал писать в том же 1863 году), он вводит сказочные образы, внушенные ему русским фольклором. В одной поэме — скатерть-самобранка и волшебная птица, в другой — знаменитый Мороз-воевода. Но, повторяю, это не мешает обеим поэмам быть величайшими образцами реалистического искусства. Ибо реализм Некрасова — не в рабском копировании мелких подробностей’ быта, а в широко обобщенных, типических образах, причем каждый образ воссоздан с такой страстной любовью, с таким ‚восхищением, что всю поэму можно назвать патриотическим гимном во славу русского трудового народа.
В поэме вскрывается горькое убожество старорусской деревни. И все же поэта никогда не покидало сознание, что русский народ, несмотря на нужду и тысячелетнее рабство, сохранил то светлое и глубоко-человечное отношение к миру, которое так поэтически выразилось в предсмертных воспоминаниях Дарьи.
В. деле поэтического изображения крестьянских работ, представленных читателю не в виде какого-то постороннего зрелища, а в виде переживаний самого же крестьянина, у Некрасова был единственный достойный предтеча — Кольцов, которого он чтил и любил как родоначальника подлинно народных стихов. о народе. Наряду с Жуковским, Пушкиным. Лермонтовым, Крыловым он называл Кольцова «светилом русской поэзии», которое «светит своим собственным светом, неё заимствуя ничего у другого». В позме «Несчастные» он назвал его песни «вещими». В этих песнях выразилось с наибольшею силою то присущее русским крестьянам упоение трудом, которое, как было сказано выше, прославляется и в произведениях Некрасова. Но, по Кольцову, процессы труда всегда и неизменно доставляют крестьянам радость:
В стихотворениях Кольцова «люди сельские» воспринимают и пахоту, и сев, и косьбу как некий долгожданный и радостный праздник, и отсюда эта знаменитая песня, которую поет у Кольцова крестьянин во время своих повседневных работ:
Но в трагических условиях рабства это воспетое Кольцовым отношение русского человека к труду как к источнику радости было осквернено и поругано. Подхватив эту тему Кольцова, его преемник Некрасов внес в нее свои поправки. Он не уставал повторять, что даже для такого трудолюбца, как русский народ, работа под крепостническим гнетом превращается в каторгу. Напомним хотя бы образ пахаря в поэме «Дедушка»:
Трудно представить себе, чтобы этот некрасовский «пахарь угрюмый с темным, убитым лицом» мог пропеть своей голодной клячонке песню кольцовского пахаря:
Да и кольцовский косарь — до чего он не похож на некрасовского! Этот не скажет о своей «вострой косе»:
Для него работа не гулянье:
Поэту ли революционно- демократических масс воспевать сладость труда в стране, разделенной на «рабов» и «властителей»!
Да и эту крошку отнимают «властители»:
Что народный труд был в тогдашней России мучительством, это знали и видели многие, но Некрасов первый и единственный из русских поэтов закричал об. этом во весь голос, как закричал бы сам многомиллионный народ, если бы не был обречен на безмолвие.
Некрасов не оставлял этой темы до конца своих дней. Не было таких деревенских работ, которых он не отразил бы в поэзии; недаром в его лексиконе занимало такое заметное место крестьянское слово «страда», всегда ощущавшееся им как «страдание». И такова уж гениальная способность Некрасова делать нас участниками чужого страдания, что во время чтения этих стихов мы не только со стороны наблюдаем за теми жестокими пытками, которыми терзает человека работа, но вместе с ним переживаем его пытки и сами. Он не просто показывал нам эти страдания издали, но всякий раз как бы перевоплощался в изображаемого им человека, тем самым заставляя и нас сопереживать его боль. Когда мы, например, читаем у него строки о жнице, мы как бы сами становимся ею и все ее ощущения становятся нашими:
Еще экспрессивнее другое описание жатвы — в стихотворении «В полном разгаре страда деревенская», где читатель до такой степени вовлечен в мучительные переживания жницы, что физически, буквально физически, чувствует себя участником этой страды.
Только что в поэме «Мороз, Красный нос» мы прочли знаменитые строки:
как тут же в ближайших стихах обнаруживается, что и это богатое изобилие жизненных сил преждевременно обречено на оскудение:
Чем сильнее восхищала Некрасова пышно цветущая жизнь, тем мучительнее была для него ее слишком ранняя гибель в трагическом русском быту.
Едва только ‘явилась перед ним (в стихотворении «Тройка») пышушая здоровьем красавица, жизненные силы которой так и бьют через край, как он уже заранее знает, что этому цветению жизни суждено отицвести раньше времени:
Эту «роковую судьбу» всякого изобилия жизненных сил Некрасов отмечал в своей поэзии всегда. Матрена Корчагина, героиня поэмы «Кому. на Руси жить хорошо», внучка «богатыря святорусского»— «осанистая. женщина, широкая и плотная», но проходит несколько лет, и она тоже отцветает до времени:
Именно потому, что Некрасов так взволнованно. любил полнокровную, пышно цветущую жизнь, он был до такой степенй чуток к ее ущербу, увяданию и гибели. И тем сильнее была его ненависть к царившим в тогдашней России порядкам, что, по его убеждению, они-то и губили в течение многих веков присущие народу богатырские силы:
Борьба с этим гибельным строем, которым «косится» все «живое и доброе», не могла не оставить своего отпечатка на самой форме стихотворений Некрасова, на всем его поэтическом стиле.
Одно из самых совершенных произведений Некрасова— поэма «Мороз, Красный нос», написанная в пору, когда он вполне овладел своим стилем, — есть, в сущности, собрание песен, связанных между собою лишь самыми необходимыми звеньями повествовательного стиха. Первая часть поэмы включает в себя следующие в высшей степени певучие песни: «Три тяжкие доли имела судьба», «Голубчик ты наш сизокрылый», «Ну, трогай, Саврасушка! трогай».
Вторая часть вся сверху донизу переполнена песнями; «Голубчик, красавицу нашу», «Умер, не дожил ты веку», «Стала скотинушка в лес убираться», «Овод жужжит и кусает», «Сон мой был в руку, родная», «Долги вы, зимние ноченьки», «Стадо у лесу у темного бродит», «Я ль не молила царицу небесную?», «Лето он жил работаючи», «Вся ты, тропина лесная», «Вглядись, молодица, смелее», «Тепло ли тебе, молодица?»
Итого девятнадцать песен. Остальные фрагменты — повествовательного типа, но и они нередко преображаются в песню:
Вначале Некрасов удерживается на линии сказа, в пределах строго повествовательных форм, но в конце концов всецело отдается во власть песнопения.
Как известно, народ постоянно обращается с местоимением ты или вы ко всему, о чем он поет в своих песнях.
«Ты, заря ль моя, зорюшка!» — «Ты, поле мое, поле чистое!» — «Ты, дубровушка, ты, зеленая». — «Долина ты моя, долинушка». — «Ты, пчела ли моя, пчелонька!» — «Ты, береза моя кучерявая». — «Спасибо тебе, банюшка». — «Вы падите-тко, горючи мои слезушки».
Едва только народный певец упоминает о каком-нибудь лице или предмете, он обращается к ним непосредственно с прямой речью, так что из объектов его созерцания они становятся его собеседниками. Если, например, в песне появилось упоминание о ведрах:
можно заранее сказать, что в одной из ближайших строк появится прямое обращение к ведрам:
А если в песне упомянута гармонь, можно заранее сказать, что в одной из ближайших строк появится прямое обращение к ней:
Эти особенности народного творчества очень. отчетливо представлены в поэме Некрасова «Мороз, Красный нос», героиня которой разговаривает с живыми и неживыми предметами:
Эта присущая народной поэзии система обращений с прямою речью к любому лицу и предмету отразилась в поэзии Некрасова постоянными переходами от третьего лица ко второму, постоянными прямыми обращениями к предметам своего повествования.
Поэма «Мороз, Красный нос» — вершина некрасовского творчества. Замечательно, что, начав ее в анапестическом и амфибрахическом ритме, он, когда дело дошло до наиболее задушевных и волнующих лирических мест, обратился к дактилю. Эти десять дактилических глав поэмы «Мороз, Красный нос» (начиная с XX главы, со слов «Станут качать», до XXХ главы) по пластичности и многообразию ритмики — непревзойденное явление даже в поэзии Некрасова. Четырехстопные, трехстопные, двухстопные дактили легко и свободно переливаются здесь из одной вариации в другую, причем каждому чувству и каждому образу соответствует своя вариация:
Здесь мастерство Некрасова в области многообразия дактилических ритмов проявилось с невиданной силой, которая и до настоящего времени остается в русской поэзии единственной.
Некрасов никогда не заботился о нарядной красивости создаваемых им стихов. Многие формы его демократической поэзии нередко возмущали реакционных критиков, которые в многочисленных журнально-газетных статьях называли его поэзию «вульгарной», «топорной», «корявой». Они были преднамеренно слепы к его мастерству, к его смелой новаторской технике, к его изумительной песенной силе.
Но Некрасов умел презирать их суждения.
сказал он в поэме «Уныние», разумея под читателем-гражданином революционно настроенную демократическую молодежь того времени.
Когда какой-то критик из реакционного лагеря стал нападать на стихотворения Некрасова, поэт горделиво ответил ему:
Те, для кого он писал, видели в нем выразителя своих собственных чувств и мыслей. Форма его стихов, именно вследствие своей демократической направленности, была в их глазах прекрасна.
Добролюбов писал в 1860 году от лица революционной демократии: «Нам нужен был бы теперь поэт, который бы с красотою Пушкина и силою Лермонтова: умел продолжить и расширить реальную, здоровую сторону стихотворений Кольцова». Из дальнейших его статей можно было понять, что этот поэт уже есть и что этот поэт— Некрасов.
В одном из своих писем Добролюбов говорил о Некрасове:
«Любимейший русский поэт, представитель добрых начал в нашей поэзии, единственный талант, в котором теперь есть жизнь и сила».
«Сейчас я прочел Ваш „Мороз“, — писал Некрасову сын декабриста Волконского. — Он пробрал меня до костей — и не холодом, а до глубины души тем теплым чувством, которым пропитано это прекрасное произведение. Ничто до сих пор мною читанное не потрясло меня так сильно и глубоко, как Ваш рассказ, в котором нет ни одного слова лишнего: каждое так и бьет вас по сердцу. Все это как нельзя более знакомо и близко мне, до 25-летнего возраста то и дело переезжавшему из деревни в деревню, от одного мужика к другому. Художественность же, с которой изложен Ваш рассказ, а главное, теплота чувства, которым он дышит, просто перевернули меня. Дайте мне возможность поделиться им с моим отцом, доказавшим на деле, как он любит русского мужика. Пришлите мне один экземпляр, а я тотчас же отправлю его в письме моему отцу в Италию. Он скажет Вам за него в душе самое искреннее русское спасибо».
Хотя в поэме «Мороз, Красный нос» нет, казалось бы, никаких элементов политики, стоит только учесть историческую обстановку, под воздействием которой эта поэма возникла, и ее политический смысл станет вполне очевиден: нужно было воодушевить потерпевшую крушение армию революционных бойцов, показав им, как прекрасен народ, за который они отдают свои жизни, и сколько в этом народе накоплено сил для предстоящей борьбы.
Недаром поэзию Некрасова так высоко ценил В. И. Ленин. Н. К. Крупская сообщает, что в сибирской ссылке Владимир Ильич «перечитывал по вечерам вновь и вновь» стихотворения Некрасова. Часто в своих статьях и речах Ленин подкреплял свои мысли некрасовскими стихами. Всякому, кто прочтет такие статьи Ленина, как «Памяти графа Гейдена» и «Еще один поход на демократию», станет ясно, что в глазах великого революционного вождя Некрасов был одним из народных заступников, разоблачителем «хищных интересов», «лицемерия и бездушия» командующих классов России.
Ни отчаянная нищета трудящихся масс того времени, ни их беспросветное рабство не поколебали веры Некрасова в то, что они завоюют себе счастливое будущее, и всякий раз, когда он заговаривает об этом будущем счастье народа, его сумрачный стих становится неузнаваемо светел:
«Золото, золото сердце народное!..» Некрасов не только провозгласил эту истину, но и воплотил ее в широко обобщенных поэтических образах. Вся поэзия Некрасова— это ожидание, предчувствие той светлой эпохи, когда оправдается его непоколебимая вера в могучие силы народа:
печалился он в поэме «Железная дорога». Но мы, его потомки, никогда не забудем, как много сделал Некрасов своей гениальной поэзией для того, чтобы это время пришло.
Сестра поэта, Анна Алексеевна Буткевич (1823–1882), которой посвящена поэма «Мороз, Красный нос», всю жизнь была в дружеских отношениях с братом. Незадолго до смерти он писал ей:
«Моя усталая, больная голова привыкла на тебе, на тебе единственно во всем мире, останавливаться с мыслью о бескорыстном участии».