Монархия только что нырнула с головой в великую кровавую бойню. Весь дворец Тюильри, от террас до садов, завален сильно изуродованными телами. В общей сложности погибло не менее тысячи человек, сотни людей ранены. На защиту дворца встали 800 швейцарцев, 200 дворян, тысяча жандармов и сотня гренадеров. Все эти люди остались верны монархии, королю Людовику XVI и королеве Марии-Антуанетте. Однако их старания оказались напрасны.

10 августа 1792 года Людовик XVI, загнанный в угол и совершенно измученный, осознал, что монархия не просто выдохлась – до ее окончательного краха оставались считаные часы. Около 5 утра он осмотрел свои войска. Среди национальной гвардии все больше набирало обороты дезертирство. Гвардейцы примыкали к рядам народа, чьи силы начали сосредотачиваться на площади Каррузель сразу после того, как в полночь забили в набат. Ранним утром толпа санкюлотов, солдат, мужчин и женщин беспрерывно ревела в один голос: «Поражение! Поражение!» Восставшая Парижская коммуна под командованием мэра Петиона, прокурора Шометта и его заместителя Эбера со дня на день завоюет власть – в этом ей поможет грозная вооруженная сила санкюлотов 48 районов столицы. С конца июля, после публикации манифеста герцога Брауншвейгского, в котором он обещал парижанам заслуженное наказание в случае причинения хотя бы малейшего вреда королевской семье, вопрос власти перестал быть просто вопросом, который сталкивал лбами монархию и революцию. Идея создания Республики вызвала отклик у большей части общественного мнения, в то время как двуличие королевской четы становилось все более очевидным после ее безуспешной попытки бежать в Варенн в июне 1791 года. Людовик XVI и Мария-Антуанетта презирали и революцию, и монархию, в сентябре 1791 года провозглашенную конституционной. Представители революции и народных сил сошлись во мнении, что монархия должна быть свергнута, в том числе путем кровопролития. Не заручившись поддержкой своих сторонников, король все равно отказался от этой идеи – одна только мысль о том, что прольется чья-то кровь, была для него невыносимой. В отличие от Марии-Антуанетты, которая восстала против супруга: монархия должна испробовать все, чтобы спастись, и биться до последнего вздоха своих сторонников.

Ранним утром 10 августа 1792 года Рёдерер, прокурор-синдик парижского департамента, отправился во дворец Тюильри. Король ждал его в своей спальне в окружении королевы, двух детей, младшей сестры мадам Елизаветы, министров, принцессы де Ламбаль, а также мадам де Турвель, гувернантки своих детей с июля 1789 года. Рёдерер посоветовал Людовику XVI покинуть дворец, в котором король жил со своей семьей с 6 октября 1789 года. Тот принял предложение, что привело королеву в ярость. В последний раз королевская семья прошла через парадную анфиладу дворца Тюильри. На террасе их ожидали 300 швейцарцев и национальных гвардейцев, чтобы сопроводить их в Манеж, где заседало Национальное собрание. Там короля и его семью приветствовала делегация депутатов парламента. Члены собрания согласились защищать их. Как только обвиняемые разместились в тесной комнатке логографа, что находилась за решеткой, двери Законодательного собрания немедленно закрылись. Снаружи шли беспорядки: в течение нескольких часов стоял тяжелый гул артиллерийской стрельбы, слышались крики сражающихся. В тщетной попытке остановить бойню Людовик XVI начертал на небольшом клочке бумаги: «Король приказывает швейцарским наемникам немедленно сложить оружие и вернуться в казармы».

Поздним вечером 10 августа 1792 года во дворце Тюильри, разоренном и уничтоженном, царила мрачная картина: монархия прекратила существование. Сам дворец опечатали на следующий день же, и, несмотря на то что королевская чета уже покинула его, их владения подверглись методичному обыску. В апартаментах Людовика XVI был найден знаменитый железный шкаф, в котором хранилось более 700 документов, компрометирующих королевскую власть. С этого дня Людовик XVI и Мария-Антуанетта официально стали узниками революции, а точнее восставшей Парижской коммуны, чья вооруженная и народная сила внушала ужас даже среди депутатов собрания. 21 сентября монархию упразднили, низложив тем самым короля и королеву, которые теперь стали всего лишь супругами Капет.

Первые часы своего ареста Мария-Антуанетта переживала среди шума, исполненная гнева. В октябре 1789 года угрозами королеву вынудили покинуть Версальский дворец, и уже тогда она чувствовала себя лишенной всех своих свобод, однако только теперь оказалась по-настоящему взаперти. Именно здесь она провела остаток жизни вплоть до публичной казни 16 октября 1793 года. Случай Марии-Антуанетты стал первым в истории Франции, когда к смерти приговорили саму королеву. Все 14 месяцев, проведенные в заточении, сопровождались унижениями, лишениями, тяжелой утратой и другими психологическими потрясениями. 10 августа 1792 года перед депутатами встал первостепенный вопрос: что делать с королевской семьей, в частности с королем и королевой? Где их следует заточить? Быть может, в обители министра юстиции на Вандомской площади? Или в Люксембургском дворце, который принадлежал графу Прованскому, младшему брату Людовика XVI, пока тот не сбежал в феврале 1791 года? Депутатов одолевали сомнения, а члены Парижской коммуны приняли решение: королевскую семью перевели в замок Тампль вечером 13 августа. До этого момента они были вынуждены тесниться, если не ютиться, в комнате Законодательного собрания. Перед отъездом король и королева с большим трудом сумели договориться о следующем: часть королевской свиты, а также четверо придворных слуг из дворца Тюильри последовали за ними в Тампль. Среди них оказались служанки Марии-Антуанетты, ее верная подруга принцесса де Ламбаль, гувернантка мадам де Турзель вместе со своей дочерью Полиной (на тот момент ей было всего 17 лет) – все они последовали за своей королевой в ее первую тюрьму.

Тампль был уже знакомым местом для королевской семьи и в какой-то степени известен Марии-Антуанетте. Расположенный в самом сердце столицы – нынешнем III округе – и окруженный стеной, замок являл собой некое подобие маленького княжества, которое пользовалось значительными привилегиями до начала Французской революции. Эта средневековая постройка, тесно связанная с историей Ордена тамплиеров и Ордена госпитальеров, принадлежала графу Д’Артуа, младшему брату Людовика XVI, до его поспешного отъезда в июле 1789 года. Мария-Антуанетта, которая долгое время поддерживала хорошие отношения с младшим из своих шуринов, впервые посетила замок зимой 1776 года на санях. Вернулась туда королева лишь осенью 1781 года, сразу после того, как наведалась в собор Парижской Богоматери, желая выразить благодарность за рождение долгожданного дофина.

Монументальность замка поражала воображение посетителей: с одной стороны располагался роскошный декорированный дворец великого приора, с другой – разрушенная крепость, выполненная в готическом стиле, также известная как «башня Тампльского замка». Построенная в XIII веке, чтобы хранить в ней сокровища тамплиеров, башня квадратной формы достигала в высоту 50 метров. Высотное сооружение из тесаного камня обрамляли четыре башенки поменьше. В XV веке была пристроена вторая башня, вдвое ниже первой. Со времен Средневековья обе башни последовательно использовались в качестве тюрем, пороховых складов и мест для размещения военных гарнизонов. Уже в августе 1792 года они заметно опустели.

Королевская семья прибыла в замок в сумерках 13 августа. Там, при свете фонарей, их встречал Сантер, ранее – пивовар, а теперь командир национальной гвардии. Картина кажется нереальной: словно они прибыли на праздник или по случаю какого-нибудь торжества. Ослепленные яркими фонарями, Мария-Антуанетта и Людовик испытали облегчение при мысли о том, что их поместят во дворец великого приора. Впрочем, революционные власти ничего не оставляли на волю случая. Королевские покои тщательно убрали, начистили зеркала, с изысканной мебели, изготовленной краснодеревщиком Жоржем Жакобом (одним из обожаемых Марией-Антуанеттой мастеров), сдули пылинки. Королевская чета осмотрела покои – все они были роскошными. Людовик рефлекторно поделил их между членами своей семьи и верными последователями. В одном из залов даже накрыли великолепный ужин, которым королевская семья наслаждалась, пока за ней внимательно наблюдали члены Коммуны и пара местных жителей. Для них в некотором смысле воссоздали торжественную и вместе с тем уединенную атмосферу так называемых «парадных» трапез, к которой они привыкли и которая лежала в основе этикета в Версале, а затем в Тюильри. Однако около 11 вечера семья поняла, как жестоко была обманута: мадам де Турзель с заснувшим у нее на руках дофином проводили не в роскошные покои, а в башню Тампльского замка. Их заставили испытать зверское, сокрушительное и всеобъемлющее унижение.

Первые дни своего заключения королевская семья провела в малой башне, поскольку основная пребывала в очень плохом состоянии. С 14 августа проводились масштабные ремонтные работы, чтобы создать достойные и безопасные условия заключения. Революционные власти справедливо опасались заговоров и попыток похитить знаменитых узников. Королевскую семью временно разместили в скромных покоях Жака-Альбера Бартелеми, бывшего архивариуса Мальтийского ордена, куда в спешке перевезли матрасы, простыни и постельное белье, хранившиеся в кладовой. За неимением места Мария-Антуанетта спала в кабинете бывшего архивариуса. 18 августа арестовали верных последователей, в том числе принцессу де Ламбаль, которую перевели в тюрьму Ла Форс. Теперь в Темпле осталась только королевская семья – Мария-Антуанетта, Людовик, его сестра мадам Елизавета, принцесса Мария-Тереза и принц Луи-Шарль. Они оказались в полной изоляции и тесноте, с которой не сталкивались прежде.

Мария-Антуанетта провела в башне Тампльского замка 10 месяцев и 21 день. Именно в этих стенах она овдовела 21 января 1793 года, в день публичной казни Луи Капета на площади Революции, и 3 июля того же года навсегда рассталась со своим сыном. Революция стремилась дать мальчику республиканское образование и для этого поручила его воспитание Симону, сапожнику и безупречному патриоту. 1 августа Барер выступил с трибуны Конвента и напомнил всем о существовании вдовы Капет, лишь после этого депутаты приняли решение предать бывшую королеву Революционному трибуналу. Женщина, которой в ту ночь зачитали приказ о переводе в тюрьму Консьержери, не просто была измучена одиночеством, годами революции и месяцами заключения. Для нее это прежде всего означало отставку, отречение от прошлой себя – королевы Франции. Ночной перевод в тюрьму, прозванную «преддверием смерти», не вызвал у нее ни протеста, ни эмоций. Напоследок она обняла дочь и невестку, которые спешно собрали часть ее одежды и личных вещей. На первом этаже башни Марию-Антуанетту попросили подписать формуляр о переводе. Собираясь уходить, она ударилась головой о низкий дверной проем. Ударилась достаточно сильно, чтобы потекла тонкая струя крови. Кто-то спросил ее, не ушиблась ли она, на что та невозмутимо ответила: «Теперь ничто не сможет причинить мне вреда».

Консьержери, Майский двор, два часа пополуночи. Вдова Капет прибыла в карете под пристальным наблюдением комиссаров Коммуны. Отвели ли ее сперва к Туссену Ришару, тюремному надзирателю, чей кабинет располагался в нескольких шагах от канцелярии суда? Или тотчас бросили в темницу, зарешеченные окна которой выходили на Женский двор, где позднее при Реставрации построили Капеллу Покаяния? Выделили ей одну камеру или две? Похоже, что ее избавили от процедуры повторного заключения под стражу. В Консьержери она прибыла, одетая во все черное, в знак траура по мужу. На шее был повязан белый платок, кончики которого свисали к лифу, на голове – траурный белый чепец, его черная вуаль скрывала от посторонних глаз поседевшие волосы Марии-Антуанетты. На ней не было лица, она крайне исхудала. Стоило ей только попасть в камеру, как большинство ее личных вещей конфисковали, за исключением золотых часов, двух бриллиантовых колец и обручального, а также медальона с портретом и волосами ее сына, дофина – их разрешили ненадолго оставить.

В зловещей тюрьме она провела последние 76 дней своей жизни. 76 дней, исполненных одиночества и принудительной изоляции, в то время как за ней, как бы парадоксально это ни звучало, постоянно наблюдали, следили за каждым ее шагом.

Набирая все более радикальные обороты, революция обезумела настолько, что в конце концов стала пожирать своих собственных детей одного за другим. Ранним утром 31 мая 1793 года вновь прозвучал набат – назревало новое восстание. Монтаньяры, заручившись поддержкой столь таинственного и в то же время незаконного революционного комитета, двинулись на Конвент в попытке добиться обвинения, а, следовательно, и ареста ведущих депутатов-жирондистов, в том числе господина Ролана, бывшего министра внутренних дел. Около 17:30 шестеро вооруженных монтаньяров прибыли к дому господина Ролана на улице де ла Арп. Несмотря на подготовленный приказ о его аресте, подписанный членами сформированного накануне революционного комитета, бывший министр наотрез отказался проследовать с ними, имея на это полное право – невозможно подчиниться приказу комитета, созданного на незаконных основаниях. Монтаньяры ушли с пустыми руками, о чем пришлось доложить совету коммуны.

В ситуацию незамедлительно вмешалась мадам Ролан: продиктовав мужу письмо протеста, адресованное председателю Конвента, она приняла решение доставить его в Собрание самой. Мадам Ролан с головы до ног закуталась в черную шаль и села в карету, которая привезла ее на площадь Каррузель. С 10 мая 1793 года Конвент заседал в самом сердце Тюильри, переименованного в Национальный дворец, в помещении бывшего театра, который подвергся масштабной перестройке. Пробираясь через вооруженную толпу, она добралась до зала прошений и в разгаре суматохи сумела передать письмо секретарю. Прошел всего час, который, казалось, длился целую вечность. Вернувшись, секретарь сообщил ей, что прямо сейчас один за другим петиционеры выступали на трибуне с требованием арестовать 22 жирондистских депутатов. В тот момент она поняла: ее письмо не будет прочитано.

Но мадам Ролан не сдавалась и попросила позвать Пьера Верньо, депутата-жирондиста и величайшего оратора Собрания. Она планировала снова выступить с трибуны, как ей довелось сделать несколько месяцев назад, 7 декабря 1792 года. Тогда мадам Ролан удалось снять все обвинения против своей семьи: нет, Роланы непричастны к попытке затянуть суд над королем; нет, они не вели переписку с эмигрантами, которые укрылись в Лондоне; и нет, они не занимались растратой государственной казны в своих интересах. В своем выступлении она была красноречива, высказывалась без всякого жеманства и сохраняла холодный разум. По завершении речи члены Собрания удостоили ее овациями и почестями. Однако к концу мая 1793 года времена сильно изменились. Друг Верньо убедил ее отказаться от этой идеи и умолял покинуть Собрание, которое теперь представляло для нее большую опасность.

Вернувшись домой, Манон узнала, что ее супруг укрылся в соседнем доме, в квартире их общего друга Боска на улице де Прувер. Там она поведала мужу о своей неудаче, после чего, не желая сдаваться, решила вернуться в Конвент и потребовать, чтобы письмо наконец прочитали. Попрощавшись с Роланом, она не подозревала, что видела его в последний раз. Когда Манон приехала в Собрание, заседание уже закончилось. Она пересела в другую карету и приехала домой лишь к полуночи. Поднимаясь по лестнице, мадам Ролан наткнулась на незнакомца, который предупредил, что ее мужа арестуют этой же ночью. Однако та решила остаться в своей квартире. Едва Манон закрыла дверь, как тут же объявились представители коммуны, прибывшие арестовать гражданина Ролана. Не получив никакой информации, делегация удалилась, но оставила часового у дверей ее квартиры и охранников у подножия здания. Мадам Ролан в тот вечер поспешно поужинала и, измученная, отправилась спать.

В 3 часа ночи Манон разбудил слуга Луи Лекок, который сообщил ей о присутствии неких людей в сопровождении часовых, у которых имелось теперь уже два приказа об аресте: один от революционного комитета, другой от Коммуны. Ни в одном из них причина ареста не называлась, однако мадам Ролан сопротивляться не стала и даже закрыла глаза на то, что арестовывать человека ночью незаконно. Сразу же после этого появился мировой судья, которые скрепил документы печатью. Рано утром, около 7 утра, она попрощалась со слугами, в том числе с преданной ей Маргаритой Флери, и в последний раз обняла свою дочь Юдору, которой на тот момент было всего 12 лет. Под вооруженным конвоем ее доставили в тюрьму Аббатства Сен-Жермен, расположенную в самом центре района Сен-Жермен-де-Пре. С самого первого дня, невзирая на строгие приказы революционных властей, чета привратников Делавакери проявляла добродушие к Манон, что несколько утешало знаменитую узницу. Она сумела договориться с ними о том, что сможет писать письма и ей разрешат свидания при условии, что эти послабления будут храниться в тайне и происходить под присмотром. Уже в первые несколько часов ее тюремного заключения, 1 июня 1793 года, мадам Ролан навестил Гранпре, тюремный инспектор, назначенный на эту должность еще во времена, когда Жан Ролан занимал пост министра. Он призвал ее написать в Конвент и министру внутренних дел Гара, чтобы выразить протест ее необоснованному аресту, что Манон и сделала. Этим же вечером, в 22:00, ее перевели в камеру, где она уснула в полном одиночестве.

На следующий день, 2 июня, тысячи военнослужащих под командованием санкюлота Анрио, которого революционный комитет повысил до звания генерала-главнокомандующего национальной гвардией, вторглись в здание Конвента. Способствовали вторжению 150 пушек, направленных на дворец Тюильри, что помогло окружить депутатов в зале, где они заседали. В это же время в своих домах были арестованы 29 депутатов-жирондистов, среди них министры Клавьер и Лебрен. Уже к вечеру тюрьма Аббатства Сен-Жермена испытала наплыв новых заключенных, в том числе и Бриссо. Мадам Ролан же перевели в новую камеру, где она по-прежнему находилась в полном одиночестве.

В тот же день верный друг Боск вверил воспитание Юдоры Ролан мадам Крюзе-Латуш, чей муж занимал должность депутата парламента, был близок по духу к жирондистам и в то же время весьма осторожно высказывался в стенах Собрания. Пара проживала на улице Отфёй, в двух шагах от де ла Арп. После этого Боск помог Жану Ролану тайно покинуть Париж и попасть в монастырь Сент-Радегонд, расположенный в самом сердце леса Монморанси. Оттуда Ролан отправился в Руан, добравшись туда примерно 15 июня и укрывшись у своих друзей – барышень Малорти.

Новость об аресте жены сильно потрясла господина Ролана. В течение нескольких месяцев ему приходилось быть с кампанией общественного мнения необычайного масштаба: его имя, брак и репутацию его супруги ежедневно порочили злые языки. Из его жизни исчезла не только политика, но и любовь женщины, без которой бывший министр не представлял своей жизни и которой восхищался больше всего на свете. Лучезарная Манон полюбила другого – друга семьи и политического союзника Бюзо, – о чем сообщила мужу прямо. И хотя Манон уверяла супруга, что эта любовь во всех отношениях платоническая, ревность Жана усугубила его молчаливый характер. В их паре Манон была единственной, в чьих жилах текла кровь политика. С начала 1780-х годов она вела корреспонденцию мужа, который то служил торговым и фабричным инспектором, то редактировал «Методическую энциклопедию», то составлял статьи и научные сочинения для Академии наук. Жан-Мари Ролан не мог обойтись без писательского таланта своей жены порой даже при личной переписке. Мадам Ролан беспрекословно служила ему пером, оставаясь в тени. Вдумчивая и образованная, с абстрактным мышлением и философским подходом к жизни, талантливый музыкант, превосходный экономист и прирожденная писательница – все это можно сказать о Манон. С первых дней революции она открыто проявляла горячие политические и патриотические чувства. В то время супружеская пара проживала в поместье Кло-де-ла-Платьер в Теизе, в нескольких километрах от города Вильфранш-сюр-Сон. Мадам Ролан имела огромное влияние на мужа и подтолкнула его заняться политикой. В феврале 1791 года семья Роланов переехала на улицу Генего в Париже.

Дважды в неделю месье и мадам Ролан принимали у себя избранное общество из самых видных членов парламента и политиков. В их числе находились и якобинцы, которые всего через несколько месяцев стали их заклятыми врагами, во главе с Робеспьером. В феврале 1792 года Ролан вступил в ряды Заочного комитета якобинцев. Не обошлось и без помощи Манон в этой обширной эпистолярной работе – она написала сотни писем, не оставив ни на одном своего имени. Жан-Мари Ролан занял пост министра внутренних дел в марте 1792 года, незадолго до того, как Людовик XVI от имени французского народа объявил войну Австрии. Вскоре Ролан и министры-жирондисты Клавьер и Серван обвинили короля в двуличии, поскольку тот отказался подписать два указа: первый касался депортации непокорных священников, второй – формирования военного лагеря федератов под Парижем. В знак несогласия Ролан вручил Людовику XVI письмо, написанное собственноручно его женой и обнародованное 10 июня 1792 года. Три дня спустя министров-жирондистов отправили в отставку.

После свержения монархии 10 августа 1792 года Ролан вернулся на пост министра внутренних дел, однако все шло не так гладко. Общественное мнение, формировавшееся в те времена Дантоном, Демуленом, Маратом, Робеспьером и Эбером, воспринимало супругов Ролан, даже несмотря на их республиканские убеждения, как дьявольскую пару, которая стремилась привести революцию к краху и жаждала крови и золота французского народа. В этой паре именно жена была исполнена духом макиавеллизма, мечтала о власти и литературной славе и превратила свое тело в политический инструмент. Мадам Ролан называли нимфоманкой, проституткой и, что хуже всего, окрестили новой Марией-Антуанеттой. Эбер в своей газете Père Duchesne[3] дал ей прозвище «королева Коко». Ролан – он же «король Коко» – в глазах общества предстал слабаком, стариком, импотентом и рогоносцем. Министра внутренних дел обвиняли во всем подряд: в растрате государственной казны на написание и распространение листовок, восхваляющих заслуги одних лишь жирондистов; в нежелании обнародовать свое состояние; в защите свергнутого короля, запертого под стражей; в намерении бежать за границу; в трусости как в политике, так и в личной жизни. Истощенный и больной Ролан через два дня после казни Людовика XVI подал прошение об отставке, датированное 22 января 1793 года, черновик которого также принадлежал Манон. 23 числа пара покинула казенную квартиру в отеле на улице Нев-де-Пти-Шам и переехала на улицу де ла Арп.

Семья Роланов хотела уехать из Парижа, однако бывший министр не мог этого сделать, не предоставив информацию о своих счетах Конвенту, который в свою очередь должен был их утвердить. Восемь раз Ролан писал в Собрание, но ответа так и не получил. Кроме того, ему не удалось получить паспорт ни для самого себя, ни для жены, ни для дочери, ни даже для прислуги. Иными словами, несмотря на то что Ролан больше не занимал пост министра и оба супруга отошли от общественной жизни, их по-прежнему обвиняли во всех бедах. В начале марта с трибуны якобинцев, а затем и Собрания Колло Д’Эрбуа заявил, что Ролан и его жена перевели в Англию 12 миллионов франков. Все усугубилось предательством Дюмурье, героя сражения при Вальми, который был приближен к жирондистам. 31 марта на улице де ла Арп с 9 утра до 6 вечера проходил обыск, в ходе которого изъяли бумаги бывшего министра и его жены.

В своей квартире семья Роланов жила за закрытыми дверями, царила гнетущая атмосфера: запрещалось даже упоминать Бюзо. И все же его имя безмолвно витало в воздухе. Ролан, от природы меланхоличный, страдал от почти патологической ревности. Уже тогда мадам Ролан ощутила себя пленницей: своего мужа, своего дома, своей добродетели. Дни сменяли недели, а слухи об арестах и убийствах все полнились. Мадам Ролан наконец получила паспорта для себя и своей дочери – теперь они могли отправиться в поместье Кло-де-ла-Платьер. К несчастью, Манон заболела и не смогла приехать в мэрию проставить необходимые штампы. Прикованная к постели в течение шести дней, она страдала от сильных колик и непрекращающихся судорог. 30 мая ей стало лучше. Мадам Ролан планировала решить все формальности уже на следующий день, но ее планам не суждено было сбыться: рано утром раздался набат.

24 июня 1793 года, тюрьма Аббатства Сен-Жермен. Ранним утром сон мадам Ролан прервала жена привратника, которая отвела ее к управляющему полиции. Тот сообщил, что Манон теперь свободна и что печать с ее дома снимут уже сегодня. В спешке собрав свои вещи, бывшая узница прыгнула в карету и уехала прямиком на улицу де ла Арп. Не успела она подняться на второй этаж родного дома, как ее остановили двое мужчин, чтобы заключить под стражу. Потерявшей дар речи мадам Ролан предъявили приказ об аресте, подписанный на этот раз Комитетом общественной безопасности.

Свобода, длившаяся всего час. Какая гнусная сцена!

Мадам Ролан надеялась получить защиту в своей секции, Борепер, что вызвало еще больше споров между секционерами и муниципальными служащими в мэрии. Напряженная ситуация достигла пика.

В конце концов было принято решение отправить ее в тюрьму Сент-Пелажи, расположенную на улице Пюи-де-л’Эрмит, недалеко от Сада растений.

31 октября 1793 года. Только после казни 21 жирондиста, около полудня, мадам Ролан перевели в Консьержери. Теперь ей оставалось лишь ждать суда и готовиться к смерти.

Утро 20 июля 1793 года. В преддверии грозы на улицах стоял удушливый воздух. Олимпия де Гуж только что покинула дом одного из плакатистов Коммуны, гражданина Мёнье, проживавшего на улице Юшет в самом центре района Сен-Мишель. Писательница никак не могла смириться с утренним инцидентом – накануне Мёнье дал ей разрешение развесить на улицах Парижа свой последний памфлет, напечатанный на красном плакате. Однако утром 20 июля 1793 года он переменил свое решение, не пожелав иметь ничего общего с этим делом, а в качестве предлога для своего отказа выбрал весьма неубедительную причину: развешивать плакаты во время грозы слишком опасно. Что касается самой Олимпии де Гуж, то она никак не могла отказаться от задуманной идеи развесить политические плакаты, ведь она работала над этим в течение нескольких последних недель (как минимум, с конца июня). В сопровождении одного из своих печатников, Жан-Пьера Костара, она отправилась на поиски расклейщика плакатов вдоль моста Сен-Мишель. На часах 11 утра. На улице Барийри – ныне бульвар дю Пале – Костар заприметил молодого коробейника. Он предложил ему расклеить плакаты гражданки Олимпии де Гуж, и тот согласился. В это же время в нескольких метрах позади них дочь гражданина Мёнье незаметно указала на троицу двум комиссарам в сопровождении национальных гвардейцев. Через несколько минут Олимпию де Гуж в компании Жана-Пьера Костара и безымянного коробейника арестовали у ворот Дворца правосудия и доставили в мэрию, располагавшуюся неподалеку.

Там их немедленно допросили в отношении напечатанного плаката под названием «Три урны, или Спасение отечества воздушным путешественником», автор которого и название типографии не были указаны. Первым допросили коробейника, но его быстро оправдали и отпустили. Следующим стал Костар, печатник, издатель и книготорговец по профессии, который вызывал куда больше подозрений. Помимо того что он не имел никакого отношения к печати данного плаката[4], Костар также заявил, что по просьбе гражданки Олимпии де Гуж передал один экземпляр председателю Комитета общественного спасения, а второй – депутату Эро де Сешель, председателю Конвента и по совместительству члену вышеупомянутого Комитета, которому и посвящался плакат. Вслед за коробейником Костара освободили.

На самом деле революционную власть не интересовали ни коробейник, ни печатник. Первый допрос Олимпии де Гуж проводили Луве и Бодре. Последний выписал ордер на арест совместно с Мишони. Как только Марино, управляющему Комитетом общественного спасения, сообщили, что де Гуж, к которой он питал исключительное отвращение, арестовали по доносу семьи Мёнье, он поспешил в мэрию, желая присутствовать при допросе лично. Олимпия де Гуж не стала скрывать свою личность и, полная хладнокровия, призналась в авторстве плаката. Вполне возможно, что после этих слов писательница добавила, что ей чуждо оставлять свои работы без подписи, за что ее неоднократно критиковали с самого начала литературной карьеры в 1780-х. Де Гуж допрашивали о связях с депутатами-жирондистами, которые теперь находились под стражей или бежали после государственного переворота, организованного в период с 31 мая по 2 июня. Хотя она и отрицала знакомство с Бриссо, Гаде и Роланом, зато подтвердила дружеские отношения с Верньо.

Все же в политическом плане Олимпия де Гуж имела близкую связь с жирондистами. Во время их ареста писательница пребывала в Турени, где навещала семью своего сына Пьера, генерал-адъютанта и командира батальона. Там Олимпия приобрела ферму – дом Кло-Фигье, окруженный четырьмя гектарами лугов. Тем не менее в своих взглядах писательница была солидарна с жирондистами. 9 июня она отправила в Конвент экземпляр своих «Политических работ» вместе с письмом, в котором делилась переживаниями о заключенных депутатах. В последующие дни она распространила новый памфлет, который считала своим Политическим Заветом. В нем она смело и яростно защищала жирондистов и их идеи, которые на самом деле были ее собственными:

Во время первого допроса она также заявила, что хорошо знает Кюбьера, давнего друга, который в прошлом горячо поддерживал ее литературные амбиции. Теперь же Кюбьер занимал должность секретаря Коммуны и был не последним человеком в клубе кордельеров. На каждый вопрос Олимпия де Гуж отвечала с достоинством, уверенностью и даже в некоторой степени пафосом, что Марино расценивал не иначе как напускным высокомерием. По окончании допроса он пригрозил отдать ее Революционному трибуналу, но писательница не растерялась: «А я жду увидеть там вас». Марино отдал приказ поместить Олимпию де Гуж под стражу без возможности связаться с кем-то из внешнего мира. Содержали ее в камере № 10, где ей приходилось следовать очень строгим и весьма унизительным правилам.

В июле 1793 года Париж пришел в замешательство, началась самая настоящая охота за врагами революции, будь то предполагаемыми, реальными или воображаемыми. 13 июля дворянка Шарлотта Корде убила Марата, одного из наиболее ярых сторонников якобинского террора, ударом ножа, пока тот принимал ванну. Поднялась паника. Таинственная незнакомка 25 лет, незамужняя и приехавшая из Кана, одного из французских городов, вставших на сторону федерализма, в одиночку сумела организовать убийство. Хотя Олимпия де Гуж с отвращением относилась к народным трибунам, она с ужасом осудила поступок убийцы. По ее мнению, Шарлотта Корде еще больше дискредитировала женщин в общественном мнении. Революционный трибунал казнил Корде на гильотине 17 июля, на ней была красная рубашка, которую надевали на отцеубийц. Три дня спустя арестовали Олимпию де Гуж.

Революционная Франция все больше загоняла себя в угол. Столкнувшись с объединенными войсками монархической Европы, армии революции терпели поражение за поражением. Кроме того, молодой Республике пришлось столкнуться с рядом внутренних врагов: на западе, на территории, которую позднее назвали Вандеей, войска роялистов и католиков разгромили республиканских солдат. Революция оказалась перед лицом гражданской войны. Напряжение между политическими группировками становилось все более радикальным, особенно в Конвенте. Свергнув жирондистов, монтаньяры планировали, что подавить федералистские движения в Кане, Бордо и Лионе им по силам. Как бы не так. В этих городах население формировало армии федератов в стремлении бросить вызов всемогущей столичной власти. Сторонники федерализма обвиняли некоторых политиков во главе с Робеспьером в желании установить тиранию ради собственной выгоды. Политические трудности усугублялись экономическими: товары первой необходимости находились в большом дефиците, а цены стремительно росли.

Со своим политическим памфлетом «Три урны, или Спасение отечества воздушным путешественником» Олимпия де Гуж рассматривалась не иначе как враг. В этом политическом сочинении, на работу над которым у нее ушло по меньшей мере несколько недель, она призывала организовать референдум: так граждане могли бы избрать форму правления для своего округа. В памфлете предлагалось установить «три урны» для голосования, по одной для республики, федерализма и монархии. Иными словами, писательница разработала проект по самоопределению для каждого из 83 департаментов Франции. Однако 29 марта 1793 года закон провозгласил Республику единой и неделимой, карая смертной казнью всех, кто выдвигал идею установить иное правительство, отличное от республиканского.

Таким образом, памфлет восприняли как очередную провокацию со стороны «ла де Гуж», которая с первых дней революции постоянно наводняла Париж своими памфлетами и плакатами. Поскольку она была писательницей, которая не только защищала свои идеи, но и осмеливалась их печатать, распространять и, как правило, подписывать своим именем, большинство современников считали ее извращенной, даже противоестественной женщиной, этакой «бой-бабой», сунувшей нос в политику. Она представляла собой нарушительницу общественного порядка, опасный элемент, подрывающий новый политический строй. 20 марта 1793 года ей удалось избежать засады (уже не первой), организованной, чтобы ее запугать. Вооруженным дубинками мужчинам платили за то, чтобы те приставали к де Гуж на улице, однако ей удалось урегулировать все мирным путем. Чего нельзя сказать о ее подруге, Теруань де Мерикур, которую 13 мая того же года обвинили в поддержке жирондистов и бриссотинцев, раздели догола и публично выпороли вязальщицы в саду Тюильри. Из-за пережитого Теруань де Мерикур лишилась рассудка, в результате чего ее поместили в больницу Сальпетриер, где она провела последние 23 года своей жизни и умерла в 1817 году.

22 июля Олимпия де Гуж всего на несколько часов покинула свою камеру. Ближе к вечеру, около 16:30, ее отвезли в дом на улице Арле для проведения обыска. Писательница поднялась по лестнице на второй этаж. Комиссар постучал в дверь ее квартиры, которую открыла преданная служанка Жюстин Тома, тронутая встречей с любимой хозяйкой. Перевернув квартиру вверх дном, комиссары уже собирались уйти с пустыми руками, как вдруг пленница сообщила им, что все бумаги следует искать в ее кабинете на четвертом этаже. Там они обнаружили корреспонденцию, рукописи, а также напечатанные брошюры и плакаты. И хотя комиссары изъяли часть документов, опечатывать их они все же не стали. Уже примерно в 10 вечера Олимпию де Гуж возвратили в мрачную камеру.

28 июля Олимпия де Гуж поступила в тюрьму Аббатства в тревожном физическом состоянии. Писательница вполне могла попасть в ту же самую камеру, в которой до 24 июня держали мадам Ролан. Она также обнаружила следы крови, должно быть, тех, кто был убит 2 сентября 1792 года. Несколько раз де Гуж писала председателю Конвента и общественному обвинителю Фукье-Тенвилю с тем, чтобы как можно скорее предстать перед Революционным трибуналом. 6 августа ее вновь допросили, на этот раз на чрезвычайном трибунале за закрытыми дверями, и этим же вечером вернули в Аббатство. Примерно в конце августа – начале сентября Фукье-Тенвиль отдал приказ перевести ее в женский лазарет при тюрьме Птит-Форс на улице Паве в районе Маре. В октябре Олимпию де Гуж поместили в психиатрическую лечебницу Мари-Катрин Махайе на улице Шеман-Вер, где принимали тяжело больных заключенных. Там за немалую плату больным предлагался определенный уход и, что немаловажно, чуть больше свободы.

28 октября Фукье-Тенвиль распорядился перевести писательницу в Консьержери. Гражданку «дегуж» держали без связи с внешним миром, вероятно, там, где находился склад медикаментов. Железную дверь ее темницы, толстую и тяжелую, запирали на три огромных замка. Ей, взывающей на протяжении долгих месяцев к суду, многократно бросающей вызов смерти, оставалось ждать всего несколько дней.

Мадам Дюбарри представляла собой не только одну из последних фигур Старого режима, но и олицетворяла в глазах революционеров память о выродившейся монархии, изнеженной и упаднической, купающейся в безрассудной роскоши. Ее имя принадлежало ушедшей эпохе. Последняя фаворитка Людовика XV, она родилась в бедности, но смогла стремительно повысить в распутном Париже социальный статус благодаря своим прелестям. В результате изощренных махинаций элитная куртизанка попала в постель короля, став последней большой любовью Людовика XV. Она была нежной, начитанной, отзывчивой, благодушной и щедрой, поклонницей искусства и набожной католичкой. Изгнанная со двора после смерти своего возлюбленного в мае 1774 года, она проявила мужество в противостоянии недугу короля, а после и унижениям изгнания. После нескольких месяцев заточения в аббатстве Пон-о-Дам Людовик XVI позволил ей переехать в небольшой замок Лувесьен, получивший прозвище «Люсьен», недалеко от Версаля. Там мадам Дюбарри, вероятно, прожила одни из самых лучших лет своей жизни, вдали от двора и его интриг. Она ежедневно раздавала деньги, еду, вино и вещи нуждающимся.

Во время революции она вела жизнь, которая казалась ей простой, изысканной и прежде всего сдержанной. И хотя она держалась в стороне от политической жизни и страшилась все более радикальной революции, мадам Дюбарри искренне и глубоко сочувствовала народному гневу. Последняя фаворитка короля жила несколько замкнуто, в собственном мире, полном прекрасных вещиц, картин мастеров, скульптур, фарфора, изысканной мебели, дорогих тканей и украшений. В замке ее окружали лишь золото, бриллианты, жемчуг, перламутр, позолота, дерево ценных пород и ярких цветов. Все эти предметы роскоши олицетворяли ее становление в обществе. Глядя на них, мадам Дюбарри видела, какой большой путь она проделала: от берега ручья до королевской постели, от нищеты до богатства, от родной деревни на берегу реки Мёз до замка Лувесьен.

10 января 1791 года у герцога де Бриссака, губернатора Парижа и давнего любовника мадам Дюбарри, проходило торжество. В его отеле на улице Гренель-Сен-Жермен подавали пирог с сюрпризами. Праздник затянулся до глубокой ночи, и графиня решила переночевать в доме возлюбленного. Узнав ранним утром о том, что ее замок ограбили, мадам Дюбарри поспешила в Лувесьен. 11 января был составлен протокол о краже, а через три дня началось расследование. Руэн, один из главных ювелиров мадам Дюбарри, посоветовал ей развесить объявление с подробным описанием всех украденных драгоценностей и предметов. В считаные дни на улицах появились плакаты формата ин-октаво с заголовком: «2000 луидоров за найденные драгоценности». Список занимал не менее восьми страниц, а общая сумма перечисленных драгоценностей составляла более миллиона ливров. В конце плаката шла следующая надпись:

Появление на улицах нескольких сотен таких плакатов вызвало народное возмущение и гнев. Революции, которая стремилась к большему равенству и постоянно сталкивалась с крайней нищетой, словно дали пощечину. Из-за кражи мадам Дюбарри потеряла всякое ощущение реальности – на дворе революция, а ее беспокоили лишь украденные драгоценности. Она была готова пойти на любой риск, любое безрассудство, чтобы вернуть их. Однако больше всего ее волновала не стоимость драгоценностей – лишиться их означало вернуться в самое начало пути, к женщине, которая родилась ни с чем.

На объявление откликнулся некий Натаниэль Паркер-Форт, один из лучших секретных агентов Англии, и предложил графине задействовать в поимке воров свои связи. 15 февраля мадам Дюбарри получила письмо, в котором Паркер-Форт сообщал, что воров арестовали в Лондоне семью днями ранее. Их держали в тюрьме Сити, а драгоценности поместили в банковский сейф. Едва прочитав послание, мадам Дюбарри решила не терять ни минуты и как можно скорее отправиться в Лондон. Для этого она запросила у мэрии Лувесьена свой паспорт, который ей выдали без затруднений. Уже на следующий день графиня покинула замок в сопровождении шевалье Д’Эскура (адъютанта герцога де Бриссака), ювелира Руэна, которому мадам Дюбарри поручила идентифицировать драгоценности, горничной, двух лакеев и камердинера. Еще через три дня экипаж прибыл в Кале, где его встречал Паркер-Форт. 20 февраля все они отплыли в Булонь-сюр-Мер.

Пользуясь случаем, англичанин поведал графине историю кражи, совершенной в ночь с 10 на 11 января. Всего воров насчитывалось пятеро: двое французов, англичанин и двое немецких евреев. Первым делом они напоили солдата Жозефа Баду, молодого швейцарца, назначенного Бриссаком для ночной охраны садов Лувесьена. Один из воров дежурил в саду, другой – у подножия лестницы, остальные трое разбили окно на втором этаже и пробрались внутрь. Взломав дверь, ведущую в спальню мадам Дюбарри, они устроили настоящий погром. Особенное внимание привлек комод с фарфоровой панелью, в котором хранилась шкатулка с драгоценностями. Похитители продолжили начатое в смежной комнате, откуда украли несколько предметов роскоши. После пятерка вернулась пешком в Париж, даже с тяжелым грузом они управились еще до рассвета. Уже в Париже они поделили украденное, грубо разрубив золотые украшения, за которые позднее выручили 140 луидоров у скупщика на улице Сен-Мартен. С этой суммой пятерка отправилась в Лондон, где продать бриллианты было проще и выгоднее. По словам лондонского ювелира Лиона, также известного как Саймон, незнакомцы предложили ему изысканные украшения по весьма низкой цене, что никак не могло не вызывать подозрений. Незадолго до этого ему стало известно о крупной краже благодаря нашумевшему плакату мадам Дюбарри, экземпляры которого добрались и до Лондона. Не без помощи полиции Саймон устроил засаду в собственном магазине, где воров наконец-то поймали. В их жилище провели обыск, в результате которого нашлись и остальные драгоценности.

Излишняя радость мадам Дюбарри вновь подтвердила, что сияние бриллиантов сделало графиню совершенно слепой к внешнему миру, в частности к политическим реалиям. Похоже, она не хотела и не могла признать, что времена сильно изменились. Известие о краже, которое не только прогремело во Франции, но и добралось до Англии, лишь усилило недоверие революционеров к последней фаворитке короля. Кража драгоценностей повлекла за собой отныне пристальное внимание к жизни графини. Агент контрразведки Блаш, отвечавший за наблюдение за французскими эмигрантами в Лондоне, следил за каждым шагом мадам Дюбарри.

Мысль, что придется набраться терпения, прежде чем вернуть себе драгоценности, болью отозвалась в сердце графини. Кража совершена в революционной Франции, а воров поймали в монархической Англии, однако соглашения об экстрадиции между этими двумя странами не существовало. 1 марта мадам Дюбарри покинула Лондон, вернувшись в Париж через три дня. В Лувесьене она передала комиссару полиции копию заявления, подтверждавшего, что кражу ее драгоценностей совершила та самая пятерка, арестованная в Лондоне; документ направили в Версальский суд, где его подлинность подтвердили.

Всего с февраля 1791 по март 1793 года мадам Дюбарри совершила четыре путешествия между Францией и Англией. Накануне своего последнего отъезда, в октябре 1792 года, она поручила верному слуге Дени Морену спрятать некоторые драгоценности в разных частях сада. Она путешествовала, не таясь, соблюдая административные формальности. В независимости от того, находилась мадам Дюбарри во Франции или же в Англии, в разговорах и письмах она уверяла в одном – графиня не имела ничего общего с политикой. Свои частые поездки между Парижем и Лондоном она объясняла стремлением наказать воров и в конце концов вернуть драгоценности. И хотя мадам Дюбарри подчеркивала приверженность к нынешней власти, ее беспечность в общении с самыми видными французскими эмигрантами в Лондоне удивляла: чего стоила дружба с мадам де Калонн, женой советника графа Д’Артуа, ключевой фигуры контрреволюции. В конце концов она даже владела собственным салоном, в который захаживали богатые английские аристократы и эмигранты, не узнать которых со временем становилось все труднее. Графиня проявляла к ним необычайную щедрость: в январе 1793 года она предоставила герцогу де Роган-Шабо ссуду в размере 200 000 луидоров. Финансировала ли мадам Дюбарри таким образом Вандейский мятеж? Сложно сказать. В ее салоне царила живая атмосфера, гости увлеченно болтали друг с другом и играли в азартные игры, хотя и на смехотворные суммы. Сама графиня вела беседы с премьер-министром Питтом, а король Георг III приглашал ее в Виндзорский замок. В Лондоне ее потрясло известие о казни Людовика XVI. Перед своим окончательным отъездом из Англии 5 марта 1793 года она посетила несколько служб в память об обезглавленном короле. Неужели она и правда не понимала, что ее круг общения, дружеские связи и демонстрация солидарности создавали образ эмигрантки, а значит, и врага революции? Так или иначе, ничто из этого не ускользнуло от глаз пресловутого Блаша. Его отчеты просто уничтожили мадам Дюбарри.

Тем не менее она знала, на что способна революция. Ее возлюбленного, герцога де Бриссака, губернатора Парижа и командира личной гвардии Людовика XVI, арестовали 29 мая 1792 года по приказу Собрания. Основанием для его ареста послужил контрреволюционный «дух» – даже не деяния. Его доставили в Орлеан для вынесения приговора Верховным судом. Там его тайно поместили в монастырь Минимов и несколько дней не пускали к нему посетителей. Моссабре, верная правая рука герцога, сражался в Тюильри 10 августа. Раненый, он укрылся в Лувесьене. 19 числа в двери замка постучала национальная гвардия. Его нашли прячущимся за кроватью. 2 сентября Моссабре, заключенного под стражу в тюрьме Аббатства, убили. С 4 сентября герцога де Бриссака и еще 52 заключенных перевели из Орлеана в замок Сомюр. Конвой из семи повозок сопровождали 1200 национальных гвардейцев и 300 марсельцев под командованием Клода Фурнье по прозвищу Американец. Тот принимал участие в штурме дворца Тюильри 10 августа и был известен своими радикальными взглядами. Несколько раз конвой с заключенными останавливался или отклонялся от курса и 9 сентября наконец прибыл в Версаль, где пленников зверски забили палками, насадили на пики или изрезали саблями. Бриссак мужественно сопротивлялся. Его бездыханное тело осквернили: вырвали сердце и внутренности, голову насадили на пику и с триумфом пронесли по улицам города. Жуткая легенда гласит, что голову герцога привезли в Лувесьен и бросили к ногам графини. Так ли это? Остается только догадываться.

Грев, Саланав, Замор и Блаш. Адский квартет, одержимый идеей арестовать мадам Дюбарри как минимум по двум причинам. Во-первых, графиня олицетворяла собой все то, что они презирали: деспотизм, сладострастие и извращенное влияние женщин на власть. Во-вторых, по менее официальной версии, они собирались присвоить себе ее состояние. Грев – англичанин и великий авантюрист, живший одно время в Соединенных Штатах, затем в Голландии. В Лувесьене он появился в первых числах января 1793 года, остановившись в гостинице при замке. Вскоре Грев сблизился с Саланавом и Замором, двумя слугами, которых графиня выгнала. Саланава, помощника на кухне, мадам Дюбарри выставила за мелкие кражи. Замор, ее знаменитый «негра» из Бенгала, которого мадам Дюбарри одевала, обучала и даже окрестила, а после выставляла подобно игрушке или цирковому зверю, воспользовался революцией, чтобы отомстить за все пережитые унижения. Свой первой донос троица отправила в департамент Сены и Уазы. В нем они описали, что начиная с февраля 1791 года графиню следует расценивать как эмигрантку. В ответ на донос прокурор приказал опечатать замок Лувесьен. Мадам Дюбарри, полная возмущения, в спешке покинула Лондон. Она не могла расположиться в собственном доме до середины мая, поскольку опечатали и большое, и малое здание. В феврале 1793 года у Грева, Саланава и Замора появился новый союзник в лице Блаша – тогда Конвент вел войну с Англией. Блаш передал им все свои записи о графине и ее отношениях с эмигрантами.

26 июня 1793 года Грев совместно с единомышленниками направил в Конвент петицию против мадам Дюбарри, которую подписали 56 жителей Лувесьена. Гражданин Леду, мэр Лувесьена, 30 июня прибыл в замок графини сообщить о своих намерениях задержать ее, поместить под домашний арест и разместить в замке жандармов за ее счет. Однако 7 июля 59 жителей подписали новую петицию, на этот раз в ее пользу. В ней они описывали все заслуги мадам Дюбарри перед коммуной, ее отзывчивость к нуждающимся, не упустив ни одного проявления великодушия с ее стороны. По итогам разностороннего расследования Комитет общественной безопасности 9 августа вынес постановление: с гражданки Дюбарри сняты все обвинения, равно как и печати с дверей ее дома. Графиня с облегчением вернулась в свой маленький замок.

Между тем Грев и Блаш не собирались сдаваться. 5 сентября в Конвенте на повестку дня вынесли вопрос о терроре. 17 числа приняли Закон о подозрительных. Одновременно с этим Грев написал пасквили, которые распространил среди жителей Лувесьена. В них говорилось: «…бывшая любовница монарха роскошью, в которой она живет, оскверняет страдания несчастных женщин, чьи мужья, отцы, братья и дети проливают свою кровь за равенство». Заканчивались пасквили весьма враждебно: «Смерть куртизанке из Лувесьена, вакханке в диадеме из плюща и роз!» 21 сентября, после очередного доноса, Греву вновь удалось добиться от воссозданного Комитета общественной безопасности приказа об аресте гражданки Дюбарри. На следующий день он явился без предупреждения в ее дом в сопровождении мэра, муниципальных чиновников и двух жандармов. При виде его графиня бросилась в свою комнату в попытке уничтожить все компрометирующие бумаги и письма. Грев тут же последовал за ней. Он выхватил часть бумаг из ее рук, но она продолжила сопротивляться. Между ними завязалась драка, исход которой был всем очевиден. Грев одержал над ней верх и сделал своей пленницей.

Спустя всего несколько минут он усадил ее в экипаж, который увез их в Париж. По дороге он остановил одноколку, которой управлял шевалье Д’Эскур, близкий друг графини. Тот приказал Д’Эскуру спуститься, на его место пересела пленница. До Парижа они ехали наедине друг с другом. Что они обсуждали все оставшееся время в пути?

Вечером 22 сентября мадам Дюбарри заключили под стражу в тюрьме Сент-Пелажи. 4 декабря ее перевели в Консьержери.

Тюремную жизнь королевской семьи организовали в башне Тампльского замка. Едва они разместились в малой башне, как начались восстановительные работы над основной. Чтобы сделать комнаты пригодными для жизни, в них возвели перегородки и подвесные потолки. Чтобы усилить наблюдение за заключенными, установили решетки, железные ворота и посты охраны. В садах замка поставили оборонительные сооружения, национальная гвардия тщательно патрулировала окрестности. Вся королевская семья, в частности Мария-Антуанетта, ежедневно подвергалась оскорблениям и унижениям. Один из санкюлотов хвастался тем, что пускал ей в лицо клубы табачного дыма. Все это сопровождалось насмешками и издевательствами со стороны солдат и рабочих. После ареста 18 августа 1792 года последних придворных, включая принцессу де Ламбаль, королевская чета жила в полной изоляции. Бывший слуга дофина, Жан-Батист Кант Ане, более известный как Клери, добился у мэра Парижа разрешения служить семье в замке. Каждый день Коммуна назначала по восемь человек для наблюдения за пленными. Несмотря на то как представители нового политического порядка не скупились на унижения семьи Людовика XVI, они также выступали авторитетом, что защищали ее от народа, жаждавшего расправы. 3 сентября сентябрьщики прошли вокруг башни заключенных, демонстрируя голову принцессы де Ламбаль, насаженную на пику. Осквернив ее тело, народ требовал, чтобы Мария-Антуанетта взглянула на останки подруги и поцеловала ее напоследок. Успела ли пленница разглядеть окровавленную голову де Ламбаль с размалеванными щеками и завитыми волосами? Ведь если королева упадет в обморок, никто не посмеет сказать, что она видела. Как бы то ни было, члены Коммуны подавили обезумевшую толпу и прогнали ее.

29 сентября пленников перевели в основную башню. Короля разместили на третьем этаже, королеву, их детей и мадам Елизавету на четвертом. Покои Марии-Антуанетты состояли из двух комнат. Первая представляла из себя переднюю, обставленную столом из орехового дерева, кушеткой и несколькими стульями. Утром она использовалась как столовая, а вечером в качестве ночлега для комиссаров. Вторая комната, примыкающая к первой, служила спальней королевы. Она была оформлена голубыми обоями с зелеными цветами и имела камин, в ней стояли кровать, диван, комод из красного дерева, ширма, две прикроватные тумбочки, две детские кроватки, десять факелов и двое часов, одни из которых украшала бронзовая фигура, изображавшая колесо судьбы. За комнатой Марии-Антуанетты следовала комната мадам Елизаветы.

В Тампле жизнь узников, отрезанных от мира, была рутинной и монотонной. Она состояла из одних ритуалов, проводимых по расписанию: утренний туалет, молитва, чтение, уроки у детей (география, история, письмо и математика), рукоделие, настольные игры, прогулки в саду под присмотром. В определенное время подавался плотный обед. По вечерам детям накрывали на стол раньше взрослых, после чего мать укладывала их спать. Такая упорядоченная семейная жизнь сопровождалась ежедневными обысками. Их проводил командир национальной гвардии Сантер, с которым Мария-Антуанетта упорно отказывалась разговаривать. Во время заключения она пристрастилась к чтению – познакомилась со стихотворениями мадам Дешульер, рассказами Маргариты де Валуа, модными английскими романами «Эвелина» и «Цецилия» Фрэнсис Бёрни, открыла для себя «Тысячу и одну ночь».

27 октября 1792 года власти Коммуны постановили: отныне дофину полагалось спать в комнате своего отца на третьем этаже башни. Мария-Антуанетта покорно смирилась с этой ежевечерней разлукой. Однако 11 декабря дофина все же вернули матери: ввиду начала судебного процесса над Луи Капетом Конвент принял решение изолировать того от семьи. Последующие недели Мария-Антуанетта проживала в смертельных муках. 20 января 1793 года ей стало известно о приговоре. В тот же день в сопровождении детей и невестки ей разрешили спуститься к супругу. Прощание было душераздирающим. Ранним утром 21 января, перед тем как покинуть Тампльскую башню, Луи Капет воздержался от последнего разговора с семьей – слишком тяжело было видеть родных, стоя перед лицом смерти. В 10 утра его обезглавили на площади Революции. На следующий день Мария-Антуанетта попросила выделить ей траурную одежду, некоторые предметы которой предоставила знаменитая модистка королевы Роза Бертен.

В феврале 1793 года шевалье де Жарже разработал план побега пленной королевской семьи при поддержке двух представителей Коммуны, Тулана и Лепитра, но в начале марта от него пришлось отказаться – остальные члены Коммуны начали что-то подозревать. В маленькой записке королева, совершенно разбитая, писала: «Нам приснился прекрасный сон, вот и все». С 1 апреля не случайно ужесточили меры безопасности. Теперь охранникам вовсе запрещалось разговаривать с заключенными.

Условия, в которых находились пленные, негативно сказались на их здоровье, особенно на здоровье королевских детей. Просьбу Марии-Антуанетты прислать для них врача удовлетворили. При осмотре у дофина обнаружили плеврит и первые симптомы туберкулеза, от которого в июне 1789 года умер его старший брат. Тревога за здоровье ребенка перевешивала любые страдания матери. 3 июля, когда власти решили разлучить мать и сына, Мария-Антуанетта отреагировала с такой энергией, какой не проявляла уже несколько месяцев: она спорила, протестовала, взывала к человечности. Своим телом она заслонила сына от стражников, но вскоре сдалась, когда те пригрозили убить его. Разлученная с сыном, она впала в оцепенение. Каждый день она часами сидела у окна или расщелины меж двух камней в надежде увидеть любимого сына хотя бы на миг. Порой Мария-Антуанетта слышала, как ее ребенок во весь голос распевал революционные песни в компании сапожника Симона, своего нового учителя-республиканца. За последние дни королевы в башне, прямо перед ее переводом в Консьержери в ночь с 1 на 2 августа, она сильно состарилась, превратилась скорее в собственную черную тень.

Темница Марии-Антуанетты в Консьержери представляла собой прямоугольную комнату площадью около 20 квадратных метров, разделенную на две части простой ширмой. В левой части комнаты располагались два жандарма, отвечавшие за охрану узницы днем и ночью, в правой – королева, довольствующаяся очень низкой односпальной кроватью с двумя матрасами, одеялом и подушкой. Помимо кровати в комнате стояли печь, стол с ящиками, два стула, кресло-туалет и судно. Некоторые стены оклеены обоями с лилиями, хотя и сильно рваными. У управляющего Жана-Батиста Мишониса она попросила принести ей белье, оставшееся в Тампльской башне: белый пеньюар, сорочки, носовые платки, косынки, чулки, ленты и ночные колпаки. Все эти вещи королева хранила в коробке, которую ей одолжила служанка из Консьержери.

Меры по охране вдовы Капет были установлены строгие: ей не разрешалось покидать свою камеру (были запрещены даже недолгие прогулки по Женскому двору), писать или заниматься рукоделием. Каждое утро она приводила себя в порядок, используя немного пудры, молилась перед маленьким распятием, листала часослов «Божественное провидение», читала о приключениях и путешествиях вокруг света. Особенно нравились ей дневники Джеймса Кука и «Путешествие младшего Анахарсиса по Греции» Жан-Жака Бартелеми. Но даже чтение не обходилось без ограничений: в темнице горел тусклый свет, ведь использование свечей строго не допускалось. Кроме того, после более чем года заключения ее зрение стремительно ухудшалось. Чтобы хоть как-то побороть скуку, Мария-Антуанетта нитка за ниткой расплетала старый гобелен.

И хотя в Консьержери Мария-Антуанетта коротала дни в полной изоляции, она никогда не была одинока. Неоднократно к ней проявляли доброту. Мари-Анна Ришар, жена тюремного консьержа, готовила для нее достойные блюда. Около 9:00 подавали завтрак (как правило, шоколад или кофе с ржаным хлебом), в 14:00 – обед, примерно в 18:00 – ужин. Блюда были сытными: суп, мясо (телятина, курица или утка), паштет, овощи и фрукты. По словам очевидцев, заключенная ела «с большим аппетитом». Она не любила вино, потому пила свою любимую воду из источника Виль-д’Авре. Нашлось немало и тех, кто приблизился к узнице и скромно прислуживал ей даже в темнице. Подтверждением тому служат письменные свидетельства, получившие большую известность при Реставрации, когда Людовик XVIII реабилитировал брата и невестку, которых при жизни ненавидел и презирал. Все сохранившиеся записи противоречат друг другу. Среди наиболее важных – «Точный рассказ леди Бо», жены консьержа, которая сменила на посту Ришар, но которая, однако, ни разу не заходила в камеру королевы; «Отношение Розали Ламорльер» (Relation de Rosalie Lamorlière), молодой неграмотной простолюдинки, послужившей, вероятно, полностью выдуманной Лафоном Д’Оссоном[8]; рассказ Ларивьера-младшего, тюремного ключника, чью мать, ввиду ее преклонного возраста, пришлось сменить на посту гнусной Мари Арель.

Мария-Антуанетта делила свою частную жизнь с двумя жандармами, которые бессменно охраняли ее во второй половине камеры, Жильбером и Дюфрейном. Они вели беседы, выпивали, играли в карты и курили днями напролет, а порой и ночами. От густого табачного дыма глаза королевы краснели. Ко всему прочему, незадолго до суда к ней приставили офицера, лейтенанта Луи-Франсуа де Бюсна. В конце концов Марии-Антуанетте удалось наладить теплые отношения с Мишонисом, который, в свою очередь, регулярно ее навещал. Как правило, его сопровождали бывший камердинер королевы Франсуа Юэ и художник Александр Кухарский. От встречи с самой знаменитой узницей революции, запертой в зловещей темнице, отделяло лишь скромное вознаграждение.

Вскоре такая возможность спровоцировала рождение заговоров по освобождению Марии-Антуанетты. 28 августа 1793 года в темницу королевы вошел некий Ружвиль, бывший офицер и шевалье де Сен-Луи. Она узнала его с первых секунд, ведь именно он наряду с остальными защищал ее жизнь в страшный день 20 июня 1792 года во дворце Тюильри. Уходя, он как бы невзначай обронил гвоздику, прикрепленную к его петлице. Узница, не вызывая подозрений, подобрала упавший цветок, в лепестках которого пряталась записка с предложением подкупить ее охрану. Мария-Антуанетта, которой настрого запретили писать, выткала ответ на бумаге булавкой, проделав не один десяток отверстий. Она неуклюже составляла буквы, из них – слова, но ответ оказался неразборчивым. Что было дальше? Жильбер передал бумагу консьержу Ришару, который, в свою очередь, передал ее Мишонису? Или, быть может, Ружвилю удалось подкупить жандармов, один из которых позднее поддался панике и передумал? Как бы то ни было, шесть дней спустя вдову Капет навестил депутат Амар в сопровождении трех членов Комитета общественной безопасности, чтобы допросить ее. Осознав, что отпираться бесполезно, Мария-Антуанетта во всем призналась. После того как так называемый «гвоздичный заговор» приобрел официальный статус, меры принуждения для королевы пришлось усилить. С тех пор темницу регулярно досматривали, тщательно проверяли замки и решетки на окнах. Отныне еда для заключенной готовилась на открытом воздухе. Под окном, выходившим на Женский двор, днем и ночью дежурили часовые. В конце концов Мишониса и супругов Ришар тоже арестовали. Что касается двух жандармов, то их сменили Прюдомм и Ламарш. Отныне ключом от камеры знаменитой пленницы распоряжался только новый смотритель, месье Бо.

Полвека спустя гвоздичный заговор увековечил Александр Дюма в своем романе «Шевалье де Мезон-Руж», который считается одной из самых известных работ автора. Однако существовал и второй план побега, который разработал барон де Бац. Его идея заключалась в том, чтобы поднять бунт против Конвента и, воспользовавшись беспорядками, освободить королеву. План раскрыли 12 октября 1793 года. В тот день в 6 вечера Мария-Антуанетта покинула свою камеру, чтобы пройти допрос в Зале свободы Дворца правосудия. Уже через несколько часов начался суд над ней.

В Консьержери непрерывно ухудшалось как физическое, так и психическое состояние королевы. Лишенная любой физической нагрузки и вынужденная жить в вечном холоде, пронизывающей сырости и спертом воздухе, она ютилась в тесной темнице. До нее постоянно доносились тревожные отзвуки тюремной жизни: то и дело хлопали двери, звенели связки ключей, ругались тюремщики и перекрикивались заключенные. С определенной периодичностью Марию-Антуанетту навещал врач, который назначал ей различные процедуры. Она могла бы пройти обследование в архиепископском хосписе недалеко от Консьержери, но революционные власти официально выступили против этого.

Она страдала удушьем, приступами лихорадки и недомогания, а также, по некоторым данным, кровотечениями[9], вызванными фибромиомой или раком матки. Эти кровотечения становились все обильнее в течение последних 76 дней ее жизни, что можно расценивать как символ творившегося беспорядка: бывшая королева Франции, томившаяся в грязной темнице Республики, вскоре предстала перед судом и была приговорена к смертной казни.

Вечером 1 июня 1793 года мадам Ролан провела свою первую ночь в тюрьме. Она проспала десять часов подряд, и лишь на рассвете ее разбудил набат, призывавший народ к восстанию. Хотя камера и была обшарпанной, в распоряжении пленницы были кровать с одеялом и подушкой и маленький письменный столик. Уже на следующий день, 2 июня, Манон составила список литературы, которую хотела перечитать или открыть для себя впервые: «Жизнь и дела знаменитых людей древности» Плутарха (в возрасте восьми лет она прочла эту книгу, которая стала фундаментальным чтением и определила ее богатую интеллектуальную жизнь), «История Англии» Дэвида Юма и словарь английского языка. На тот момент она перечитывала небольшой сборник «Четыре времени года» Джеймса Томсона, который ей удалось спрятать в кармане во время ареста. Тем же вечером мадам Ролан перевели в камеру поменьше, хотя и столь же запущенную, но с тем же набором мебели. Снабженная толстыми решетками, новая камера Манон располагалась неподалеку от канализации, предназначенной для соседских животных.

Сразу после прибытия в тюрьму Аббатства мадам Ролан договорилась с тюремными смотрителями Делавакери о том, чтобы в строжайшей тайне принимать посетителей в одной из комнат, принадлежавших супругам. Она старалась видеться как можно чаще с друзьями Гранпре, Боском, Шампанё и его возлюбленной Софи Граншам. Должно быть, все они сообщали ей вести о дочери Юдоре, муже Ролане и, вполне вероятно, о платонической любви Манон, Бюзо, а также обо всех своих друзьях-жирондистах. Однако центральное место в переписке наверняка занимала политика, некая одержимость противостоянием вооруженных провинций и Конвентом монтаньяров, федерализмом и парижской централизованной властью. Мадам Ролан жила надеждой, что ее бежавшие друзья-жирондисты, такие как Бюзо, Петион, Барбару и Луве, сумеют поднять департаменты против власти Монтаньярского собрания, выходившей за рамки дозволенного, организуют армию федератов, возьмут Париж и положат начало переворота. 12 июня состоялся первый допрос мадам Ролан. Казалось, дознаватель старался сбить ее с толку, вынудить осудить политику ее супруга и жирондистов в целом. Однако она отвечала на все вопросы складно и аргументированно, сохраняя спокойствие и собранность.

В заточении мадам Ролан дала волю своей главной страсти, которую она всегда реализовывала в тени своего мужа: писательству. В заключении она перестала довольствоваться тем, что могла писать. Она наконец явила миру свою принадлежность к писательству, буквально кричала о ней. Большую часть времени в тюрьме она проводила за сочинительством, писала «Заметки» или «Исторические сочинения». Внимательно вглядываясь в детали и задыхаясь от бешеного ритма, она излагала на бумаге свой арест, описывала все события революции, затронувшие ее жизнь, начиная с первого визита супругов Ролан в Париж в феврале 1791 года. Она поддерживала и защищала министерскую деятельность своего мужа и, искусно владея риторикой и политическими фактами, находила оправдание каждому шагу депутатов-жирондистов. Своим пером Манон изображала не только друзей, но и противников. Тетради, исписанные твердым и ровным почерком, она доверила спрятать в надежном месте навещавшим ее друзьям – Боску, Шампанё и Софи Граншам. Мадам Ролан верила, что эти тетради хранили в себе великое литературное произведение. Все яснее понимая уготованную ей монтаньярами участь, писательница твердо решила: однажды кто-то должен воссоединить эти рукописи, опубликовать их и принести в массы. Она часто представляла свое имя, напечатанное на обложке этой книги. Иными словами, ничто так не успокаивало ее, как писательство, не наполняло смыслом последние месяцы жизни.

Утром 20 июня 1793 года мадам Ролан проснулась от криков коробейника, нарочно поставленного под окном ее камеры. Вслух он читал свежий номер газеты Père Duchesne, в котором Эбер описывал визит своего героя-сплетника «к гражданке Ролан в Аббатство»[10]. Женщина, которую Эбер прозвал «королевой Коко» еще во времена министерской деятельности Ролана, теперь представляла собой не что иное, как женоподобное чудовище: «беззубая старуха» с «оштукатуренным лицом», «дряхлый мешок контрреволюции», «потаскуха», похожая на «старого гугенота». Ее оружием в схватке с проливным дождем оскорблений стало перо, которым она написала обвинительное письмо Гара, министру внутренних дел, которого назначили после отставки Ролана 22 января 1793 года. В своем письме Манон критиковала его, в частности, за то, что он выступил против жирондистов, когда последние намеревались арестовать Эбера. Там, в темнице, своими словами она метила точно в цель: «Разбойник, возомнивший себя судьей, возвышенный человек, опускающийся до оскорблений, обманутый народ, жаждущий убийств, – все они следуют своим инстинктам и думают, что поступают правильно; настоящий позор тому, кто стоит у власти и закрывает на это глаза».

22 июня на встречу с заключенной пришла гостья, которая не пожелала представиться консьержу. Мадам Ролан узнала ее с первого взгляда – то была мадам Гуссар, приятельница Бриссо и Петиона. С собой она принесла два письма от Бюзо и предложила свою помощь в роли посредника между ними. Исполненная благодарности и неприкрытого восторга, Манон приняла предложение. Вернувшись в камеру, она несколько раз перечитала письма возлюбленного, а после написала ответ, столь же длинный, сколь и содержательный.

После вышеупомянутого вопиющего акта цинизма[11] вечером 24 июня мадам Ролан доставили в тюрьму Сент-Пелажи, в которой царили куда более суровые условия, чем в Аббатстве. В женской колонии вместе содержались и обычные заключенные, и проститутки, и настоящие преступницы, а в камерах стоял непрерывный шум, то и дело перекрикивались узники. Заключенным женщинам и мужчинам дозволялись словесные и физические контакты. Днем двери камер никогда не закрывали. В таких условиях уединение представлялось весьма условным. Для местных заключенных женщин определенная распущенность становилась нормой. В обмен на 15 ливров в день мадам Ролан спала в камере одна. И хотя такая тюремная обстановка не располагала к письму, ей все же удалось раздобыть чернильницу, бумагу, перо и даже пару карандашей для рисования. В июле стояла настолько жаркая погода, что она почти не писала, за исключением писем Бюзо и Ролану. Мадам Ролан усердно изучала английский язык[12], по ее просьбе в камеру поставили пианино. Как и в Аббатстве, она поддерживала хорошие отношения со смотрителями Бушо, которые готовили для нее скромные, но приличные блюда и разрешали принимать гостей в их покоях. В начале июля она встретилась с подругой детства, Генриеттой Канне, чья младшая сестра Софи вела тесную переписку с еще юной Манон Флипон и страдала от болезни груди, которая вскоре должна была оборвать ее жизнь. Генриетта приехала, чтобы устроить побег их подруги. Вдовая и бездетная, она предложила мадам Ролан поменяться одеждой и остаться в камере вместо нее. Испытывая уважение к такому проявлению мужества, та все же решительно отказалась идти на такие жертвы.

В период с 3 по 7 июля мадам Ролан получила четыре письма от Бюзо, не оставив без подробного ответа ни одно из них. Она ни на секунду не расставалась с его портретом, который хранила внутри медальона. Возможность смотреть на него, переписываться с ним согревала ее и утешала все месяцы, проведенные в заточении. Именно с ним она делилась всем, что было у нее на душе: чувства, слезы, проступающие временами, преданность всему, что сделал для нее Ролан. Никогда не забывала и о политике: как бежавшим жирондистам ополчить провинции против монтаньяров? В конце июля на шее беглецов затянулась петля, дом Бюзо в Эврё первым попал под раздачу. В Кане, считавшемся городом федерализма, члены правления присоединились к монтаньярам. Бюзо, Петион, Барбару и Луве приняли решение отправиться в Кемпер, затем в Брест, а оттуда отплыть в Бордо, который сопротивлялся монтаньярам, хотя и очень недолго. В начале августа обстановка стремительно накалялась. 4 числа Шампанё арестовали и бросили в темницу Ла Форс. Боску и Гранпре ничего не оставалось, кроме как воздержаться от визитов на время. Одна лишь Софи Граншам все еще могла ездить в Сент-Пелажи.

Мадам Ролан, в свою очередь, погрузилась с головой в писательство. В августе она без остановки писала «Исторические сочинения». Некоторые из них пришлось переписать, поскольку оригиналы Шампанё сжег при аресте. 9 числа она села за написание «Личных мемуаров», в которых рассказывала о своем детстве и жизни до революции. Словно в каком-то порыве, охваченная лихорадкой, мадам Ролан исписала сотни страниц меньше чем за три месяца. Ей хотелось написать все, в том числе то, о чем было принято молчать: в раннем детстве она подверглась сексуальному насилию со стороны ученика ее отца. Ее стиль, кристально ясный, изумительно остроумный и проникновенный, отражал сущность великой писательницы, которую она всю жизнь подавляла. В сентябре она встретилась со своим последним доверенным лицом, Эдме Ментелем – географом и другом Ролана и Боска. Рискуя собственной жизнью, он все равно навещал ее, а за неимением возможности увидеться непрерывно писал ей. В своих письмах к нему она ласково называла его Жани. Пожалуй, мадам Ролан доверилась ему как никому другому, в том числе поведав о Бюзо и их любовной связи. Когда в начале октября Амар в Конвенте зачитал обвинительный акт против жирондистов, Манон поняла, что скоро подойдет ее очередь. И хотя в сердце теплилась надежда, что ее вызовут в качестве свидетеля на суд над друзьями, она думала покончить с собой, уморив себя голодом. Об этом она рассказала Ментелю, своему Жани, в письме от 8 октября. К нему она также приложила письмо к дочери Юдоре, письмо к Маргарите Флери, своей верной служанке, последние тетради «Личных мемуаров» и текст под названием «Мои последние мысли», который она считала своей последней волей и завещанием. Ментель хранил не только последние записи мадам Ролан, но и некоторые ее литературные произведения. Ему же она передала шкатулку с письмами Бюзо вместе с его портретом в медальоне.

Условия тюремного содержания не могли не отразиться на здоровье мадам Ролан, из-за чего 14 октября ее пришлось перевести в лазарет. Врач, который ее осматривал, представился другом Робеспьера, что натолкнуло писательницу на мысль передать письмо «Неподкупному». Несмотря на желание понять, почему сильные мира сего обрекли ее на такую участь, мадам Ролан сохранила при себе письмо, предназначенное Робеспьеру. Она не отказывалась от мысли о самоубийстве, напротив, считала такой способ эффектным, назидательным. Ей хотелось уйти из жизни подобно героиням, о которых с детства читала в книгах. Дав показания на суде над жирондистами, почему бы не испить яда и не рухнуть перед судьями Революционного трибунала? Для этого ей нужен был опиум, который мог передать лишь Боск, но последний отказал подруге в такой просьбе. 24 октября начался суд над 21 жирондистом. Мадам Ролан доставили в зал суда в Консьержери, где Фукье-Тенвиль зачитал обвинительное заключение. По завершении ее отвели в канцелярию, где она провела весь день в ожидании, что ее наконец вызовут дать показания, но тщетно. То же произошло 25 и 26 октября, а в последующие дни ее даже не вызвали на заседания. Суд закончился 30 октября: всех обвиняемых признали виновными и приговорили к смертной казни. Когда приговор был зачитан, Валазе достал нож и вонзил его себе прямо в сердце, рухнув замертво на скамью подсудимых. После памятной последней ночи жирондистов казнили около полудня 31 октября. Вечером того же дня мадам Ролан перевели в Консьержери.

За несколько часов до отъезда из Сент-Пелажи заключенная добилась от смотрительницы мадам Бушо последнего визита. В кладовой для белья состоялось прощание с подругой Софи Граншам. Мадам Ролан хотела, чтобы ее подруга увидела, как мужественно и благородно, словно античная героиня, та встречает смерть. Она попросила Софи в день, когда ее поведут на эшафот, встать в конце Пон-Нёфа, прислонившись к парапету, одетой в точности как заключенная. Потрясенная услышанным, Софи поклялась сдержать обещание.

В Консьержери мадам Ролан поместили в грязную камеру. Она спала на кровати, которую ей уступил один из заключенных. На следующий день после прибытия ее вызвали в судебную канцелярию на трехчасовой допрос, который продолжился на следующий день, 2 ноября, в зале Совета. Она все же нашла в себе силы описать часы, проведенные за ответами на провокационные вопросы[13], предназначенные для того, чтобы она скомпрометировала жирондистов и, в частности, ее мужа Ролана. Она завоевала уважение среди заключенных, ею восхищались даже приверженцы иных политических взглядов – настолько велико было произведенное впечатление. Некоторые видели, как она уединялась, чтобы поплакать. Ночи в своей камере она проводила за писательством, готовила речь в свою защиту, этакий маленький шедевр красноречия. Однако нутром она чувствовала, что зачитать его перед Революционным трибуналом ей так и не доведется.

7 ноября Шово-Лагард, адвокат мадам Ролан, объявил, что на следующий день она предстанет перед судом. Та, в свою очередь, велела ему не приходить на заседание – она уже знала свою судьбу и не боялась ее. Она намеревалась защищать себя в одиночку, перед лицом этого, безусловно, несправедливого трибунала, который, впрочем, позволил бы ей оставить свой след в истории. Действовать, быть собой, поступать так, как считаешь нужным. Выйти на общественную арену и, быть может, даже заявить о своей глубокой внутренней революции, вытекающей из слияния политического и личного опыта. В последние месяцы тюремного заточения мадам Ролан заявила миру о своем статусе писательницы и желании, чтобы ее читали. Именно в тюрьме она наконец осмелилась написать: «Если бы мне дали шанс жить, думаю, у меня осталось бы только одно желание: написать летопись моего века, став Кэтрин Маколей моей родины. Вернее сказать, голосом безмолвной Франции». Это заявление окрыляло мадам Ролан, даже если означало неминуемую гибель.

7 ноября мадам Ролан написала свое последнее письмо. Адресатом стала некая мадам Годфруа, школьная учительница по профессии, взявшая под свое крыло подросшую Юдору, для которой оставаться в семье Крюзе-Латуш отныне было небезопасно. Ее мысли трезвы, разум не замутнен, а перо исписано:

Отрезанная от внешнего мира, Олимпия де Гуж содержалась в камере на втором этаже мэрии, довольствуясь лишь небольшой кроватью. В этом и без того тесном помещении жандарм не отходил от нее ни на шаг. Такое вынужденное соседство лишь усиливало чувство замкнутости и удушья. Несмотря на все обстоятельства, Олимпия все еще могла писать. Без привычной помощи одного из секретарей она написала записки и письмо своему другу Кюбьеру, который прочно укоренился в клубе кордельеров. В нем она объясняла несправедливость своего ареста и оправдывала неброский стиль и орфографические ошибки тем, что, по ее словам, лишена «спокойствия, свойственного преступнику», но, к сожалению, письмо так и не дошло до адресата.

Дни, проведенные в ее первой тюрьме с 20 по 28 июля 1793 года, выдались более чем тяжелыми: физическое состояние Олимпии де Гуж внушало опасение: ее организм был истощен, а на левом колене загноилась незалеченная рана. Распухшая и покрасневшая нога вызвала лихорадку, которая, по всей видимости, так и не прошла. Помимо физической боли ее терзали душевные муки, ведь она находилась в плену у собственного тела. Те немногие простыни, которые выдавали в тюрьме, едва высыхали в промежутке между приступами лихорадки. Отсутствие гигиены Олимпия де Гуж расценивала как настоящее унижение, как физическое, так и душевное. Еще задолго до революции она развила теорию, согласно которой гигиена имела не только социальное, но и политическое значение. Она считала, что гигиена способствует тому, чтобы общество было справедливым, сплоченным и гуманным, и много писала о ее важности для рожениц и неимущих.

В таком состоянии ее перевели в тюрьму Аббатства 28 июля. На следующий день она отправила письмо Монтане, который, как ей казалось, все еще занимал пост президента Революционного трибунала. Олимпия не подозревала, что несколькими днями ранее его арестовали и бросили в тюрьму за наводящую подозрения благосклонность к преступнице Шарлотте Корде! Она писала ему, но тщетно:

Олимпия де Гуж, не переставая, требовала в срочном порядке созвать чрезвычайный трибунал. 1 августа она отправила письмо действующему президенту Конвента Дантону. 4 числа он приказал зачитать письмо на Собрании, однако это не возымело никакого эффекта, за исключением того, что теперь все знали об аресте писательницы. Не желая сдаваться, она пожаловалась прокурору Фукье-Тенвилю на несправедливость своего задержания. 6 августа ее передали Революционному трибуналу, где в конце дня за закрытыми дверьми она вновь прошла допрос, который проводил сам прокурор в присутствии нового президента Д’Ардуэна и его секретаря Вольфа. Писательницу допрашивали о плакате «Три урны, или Спасение отечества воздушным путешественником», который и послужил причиной ее ареста. В очередной раз она признала, что являлась единственным автором плаката, объясняя отсутствие на нем подписи излишней скромностью. Тем не менее писательница категорически отрицала попытку посеять раздор среди народа, продвижение жирондистских идей, включая федерализм, а также приверженность к монархизму. Напротив, она представилась всецело преданной революции писательницей-патриоткой, которая бросила все силы на борьбу с политическими разногласиями и угрозой гражданской войны. В конце выступления де Гуж Фукье-Тенвиль пришел к выводу, что услышанного более чем достаточно. Олимпии де Гуж предъявили обвинение. Своим адвокатом она выбрала Тронсона дю Кудре, которого в ближайшем будущем назначат одним из двух защитников королевы Марии-Антуанетты в суде. Как и в случае Олимпии де Гуж, Тронсон дю Кудре безуспешно пытался отстоять интересы Людовика XVI в Конвенте. Поздно вечером того же дня писательница вернулась в угрюмую камеру Аббатства.

Шли дни, недели, Олимпии де Гуж становилось все хуже физически. С момента ареста 20 июля 1793 года ее ни разу не осматривал врач ни в мэрии, ни в Аббатстве. Рана на левом колене гноилась все больше. Она умоляла, чтобы ее как можно скорее осмотрел хирург. Чтобы убедить власти в несправедливости своего положения и добиться экстренной медицинской помощи, писательница прибегла к своему главному оружию – перу. Она написала памфлет «Олимпия де Гуж перед Революционным трибуналом», который обнародовала в августе 1793 года и, по словам Рестифа де ла Бретонна, прочла его некоему Бакюлару Д’Арно, который попал в темницу вместе с супругой. Предполагается, что предназначенные для народа слова поразили его своей жестокостью: «Если вы развесите этот плакат на улицах Парижа, он приведет вас на гильотину!» – но Олимпия не прислушалась к предостережению и отдала копию памфлета гражданину Каффре, пришедшему в один из дней навестить соседку писательницы по камере. Вероятно, за небольшое вознаграждение, он распечатал и расклеил по всей столице памфлет, текст которого гласил:

Робеспьер и Фукье-Тенвиль, которым предназначалась столь яростная атака, проигнорировали обращение, вызвавшее бурю эмоций, в том числе и среди монтаньяров и их сторонников. В попытке купировать волну критики, прокурор все же направил двух врачей из Революционного трибунала, Наури и Тери. Состояние заключенной они оценили как удовлетворительное, порекомендовав лишь кровопускание. Олимпия де Гуж молила о ванной, единственном средстве, способном помочь ее здоровью. Кроме того, она никак не могла смириться со статусом пленницы революции, ради которой пожертвовала абсолютно всем. В связи с этим писательница настаивала на переводе под домашний арест, при котором бы ее денно и нощно охраняли жандармы, или же в психиатрическую лечебницу.

Конец августа – начало сентября. Фукье-Тенвиль приказал перевести де Гуж в женский лазарет в Птит-Форс, располагавшийся в районе Маре. Задолго до революции отель де Бриенн превратился в темницу для падших женщин, большинство из которых занимались проституцией. В первые дни в Птит-Форс Олимпия делила камеру с мадам де Колли, вдовой откупщика, казненного в апреле 1793 года. Приговоренная к смерти, мать троих детей объявила о новой беременности, чтобы избежать казни хотя бы на время. Однако она была далеко не единственной, кто играл в игры со временем: в то время многие заключенные женщины делали подобные заявления перед лицом Революционного трибунала, стараясь как можно дальше оттянуть неизбежное. Таким образом они надеялись дождаться более спокойных, а то и мирных политических времен. Даже несмотря на то, что мадам де Колли как можно дольше скрывала свой выкидыш, 5 ноября 1793 года ее обезглавили.

В Птит-Форс Олимпия де Гуж была на исходе сил, как физических, так и душевных. Иногда ее навещала невестка, спутница ее сына Пьера, но даже эти встречи не помогали писательнице смириться с тем, что ее лишили свободы и день за днем вынуждали делить тесную камеру с другими заключенными. Она, которая постоянно писала в защиту прав женщин, равенства и социальной справедливости, отказывалась находиться среди их числа. С гигиеной в Птит-Форс обстояло не лучше, чем в предыдущих тюрьмах, что стало для Олимпии настоящим испытанием. Рана не заживала, один приступ лихорадки сменял другой. И все же, измученная и ослабленная, она продолжала защищать свои права и бороться за них. Отправляя письмо за письмом Фукье-Тенвилю, она критиковала несправедливость своего положения, жаловалась на то, что ей не давали сменной одежды, и требовала, как никогда, чтобы ее наконец судили. В одном из таких писем лежал новый памфлет под названием «Патриотка, преследуемая в Национальном конвенте», который также удалось напечатать и расклеить на улицах Парижа. Это было ее последнее опубликованное произведение. 21 сентября 1793 года на писательницу составили полицейский протокол, в котором сообщалось следующее:

Страх плотно засел в подсознании заключенной. Беззащитной и одинокой писательнице не давали пасть духом сильный характер и личность, которая оставалась яркой, несмотря ни на что. Она написала открытое письмо членам 48 парижских секций, которых считала последним оплотом против правительства монтаньяров, чьим единственным оружием были насилие и несправедливость. В октябре 1793 года сторонники умеренной политики парижских секций потребовали перевести Олимпию в психиатрическую лечебницу Мари-Катрин Махайе на улице, теперь называющейся Шеман-Вер. В обмен на крупные суммы денег заключенным предоставляли хорошее питание, в некоторой степени свободу и прежде всего медицинскую помощь. Чтобы попасть в такую лечебницу (самой популярной среди таких считался приют для душевнобольных Жака Бельома на улице Шаронн), нужно было заплатить около 500 ливров. В месяц заключенные тратили годовую арендную плату за среднюю парижскую квартиру. Чтобы оплатить проживание, Олимпии пришлось заложить в ломбард золотые часы, кольцо, камень с гравировкой и два бриллианта.

В этих привилегированных заведениях свобода передвижения плавно перетекала в свободу тела. Возможно, именно здесь Олимпия де Гуж завела роман, последний в ее трагичной истории, поскольку она защищала любовь и прежде всего выступала за гражданский брак, как минимум, с конца 1760-х годов. Ее любовником мог стать некий Теодор Жерар, который также писал патриотические памфлеты. Ничто не могло сломить ее свободу до самой смерти, даже оковы.

28 октября Фукье-Тенвиль снова отдал приказ о переводе «женщины Дегуж», на этот раз в Консьержери, место, где заключенные чувствуют дыхание смерти; пункт назначения. Ее вновь поместили в одиночную камеру со строгой охраной. Лишь одно из двух окон слегка приоткрыто, на стенах – революционные символы и эмблемы. Также она могла прочитать слова «свобода», «равенство», «права человека» – ключевые в ее жизненном пути как женщины и в литературном творчестве. Слышала ли она песни, смех и плач жирондистов в ночь с 30 на 31 октября, за несколько часов до их казни? Неизвестно. Одинокую, обессиленную и больную, ее настолько оградили от общества, что даже тюремный смотритель не имел права зайти в ее камеру.

В тюрьме Сент-Пелажи графиня Дюбарри тосковала по привычному миру. В женской колонии она видела лишь длинные холодные коридоры, ведущие к множеству маленьких, грязных, затхлых камер. На одолженные гражданином Монруи 250 ливров она заполучила постель. Мадам Дюбарри попала в Сент-Пелажи 22 сентября 1793 года, к этому моменту мадам Ролан провела там почти два месяца. Встречались ли наши героини? Знала ли бывшая фаворитка хотя бы по имени жену Ролана, который дважды становился министром в конце правления Людовика XVI и первые месяцы провозглашения Республики? Никто не знает. В тюрьме Сент-Пелажи, именуемой в честь бывшей проститутки-антиохийки, которая жила в похоти и стала мученицей в IV веке, все покупается и продается. Чтобы хорошо поесть (а не порцию бобов и полтора фунта хлеба в день), приходилось заказывать еду у мадам Бонтемпс по запредельно высокой цене. На следующий день после заключения мадам Дюбарри написала письмо своей горничной Генриетте Руссель с просьбой передать ей постельное белье. Она также беспокоилась о судьбе своих слуг, в том числе верного Дени Морина, ведь некоторым из них досталось не меньше – их отправили в Ла Форс.

В это же время приложивший руку к аресту графини Грев приступил к полному ее уничтожению. По разрешению Комитета общественной безопасности на снятие печатей замок Лувесьен перешел во владения Грева, который поселился там навсегда. Перевернув вверх дном замок и его окрестности, новый владелец собрал все бумаги графини. Ни одно письмо, даже рваный клочок, – ничто не ускользнуло от его глаз. Он все прочитал, отсортировал, заверил подлинность документов и оставил на них примечания. Кроме того, он сопоставил их со сведениями, собранными Блашем в Англии и Франции. Досье на мадам Дюбарри вышло увесистое, детальное и содержало неопровержимые доводы. Свое инкриминирующее дело Грев передал в руки прокурора Фукье-Тенвиля, и тот строил последующее обвинение против графини во многом с опорой на него.

2 октября мадам Дюбарри направила в департамент Сены и Уазы петицию, в которой напомнила, что предыдущий Комитет общественной безопасности передал ее личность и имущество под его защиту. Какая власть могла согласиться с тем, что жизнь законопослушного гражданина находилась в руках такого бессовестного человека, который открыто объявил себя врагом этой власти? Не получив ответа, она вновь направила письмо в Комитет общественной безопасности, пытаясь обратить его внимание на личность Грева – «иностранца без места жительства и известных средств к существованию».

Комитет общественной безопасности отреагировал на письмо мадам Дюбарри и отправил в Сент-Пелажи двух своих представителей, Вуллана и Жаго. 30 октября они допросили ее впервые. Отвечая на их вопросы, графиня призналась, что после кражи ее драгоценностей, бриллиантов и других вещей совершила четыре поездки в Лондон. В Лондоне ей пришлось задержаться, поскольку она ожидала суда над ворами. Если она и покидала Францию в разгар революции, то исключительно официально, передвигаясь по паспорту. Она никогда не считала себя эмигранткой и не проявляла ни малейшей враждебности к революции. Поскольку ей не в чем было себя упрекнуть, она не сочла нужным покинуть Англию и тем самым отказаться от того, что ей принадлежало по праву. В ответ на такое заявление комиссары возразили, ссылаясь на сведения, что графиня последовала настоятельным советам некоторых своих друзей, но она это отрицала. Тогда один из комиссаров показал ей письмо, написанное рукой ее банкира господина Ванденивера, от 19 ноября 1792 года. В нем он писал: «Своими декретами Конвент мечет гром и молнии в отсутствующих подданных, поголовно называет их эмигрантами».

В ходе допроса мадам Дюбарри узнала, что Грев обнаружил все золото и сотни драгоценных предметов, спрятанных в замке или закопанных в саду. Как напомнили ей комиссары, это серьезное преступление. И хотя графиня на все вопросы отвечала спокойно и по существу, она несколько потеряла самообладание, когда речь зашла о деньгах, пожертвованных или одолженных некоторым эмигрантам, таким как Роган-Шабо. Солнце уже село, когда завершили допрос. По его окончании комиссары отдали приказ перевести мадам Дюбарри в Ла Форс. Тюрьма оказалась переполнена, поэтому заключенную отвезли в уже привычный ей Сент-Пелажи. В последующие часы произошел арест Ванденивера и двух его сыновей, их всех поместили в Ла Форс, куда тут же отправились Вуллан и Жаго. Несмотря на всю преданность графине, Вандениверы не могли отрицать размер средств, о которых просила их клиентка во время своего пребывания в Лондоне.

После первого допроса прошло три недели. 19 ноября 1793 года Конвент принял решение предать мадам Дюбарри Революционному трибуналу. 22 ноября Дюма, заместитель председателя трибунала, допросил ее в присутствии Фукье-Тенвиля. Ее обвиняли в поддержке контрреволюции, спонсировании эмигрантов, перебравшихся в Лондон, и трауре по казненному королю. На все эти обвинения она отвечала настолько спокойно и аргументированно, что убедила себя в том, что у суда не осталось ни тени сомнений в ее невиновности. Из своей камеры, куда она вернулась вечером 22 ноября, она написала Фукье-Тенвилю следующее:

Читал ли Фукье-Тенвиль ее послание? Как бы то ни было, он отреагировал по-своему. 3 декабря прокурор предъявил обвинение, составленное не без помощи Грева, и приказал перевести мадам Дюбарри в Консьержери вместе с Вандениверами. 4 декабря, по прибытии в приемную смерти, ее поместили в камеру. Она вполне могла находиться в камере Марии-Антуанетты, в которой ту держали вплоть до казни 16 октября, но узнать это наверняка невозможно. То же касается и другой легенды, согласно которой ирландский священник якобы предложил ей помощь в побеге, но, поскольку на пароме оставалось всего одно свободное место, она пожертвовала собой ради спасения мадам де Мортемар, дочери своего дорогого возлюбленного герцога де Бриссака. До самого конца последняя фаворитка Людовика XV служила поводом для разных слухов и бурных фантазий. Но графине хотя бы разрешалось выходить в Женский двор, размяться и воспользоваться водой из фонтана для поддержания гигиены. В Консьержери она была совсем недолго, прежде чем предстать перед судом.

Прежде чем предстать перед судом, Мария-Антуанетта, пережившая более 14 месяцев заключения, прошла самое настоящее испытание на прочность. В 6 вечера 12 октября 1793 года ее впервые выпустили из камеры после перевода в самом начале августа предыдущего года. В Зале свободы Дворца правосудия, расположенного над Консьержери, она подверглась новому допросу (первый состоялся в ее темнице 3 сентября). Председатель Революционного трибунала Эрман и прокурор Фукье-Тенвиль в присутствии главного секретаря допрашивали ее о роли, которую она могла играть с начала революции, а также об организации одного из заговоров с целью ее освобождения – знаменитого «гвоздичного заговора». В том, что она действительно пыталась вышить булавкой послание на листке бумаги, королева призналась. В конце допроса она заявила, что у нее нет защитника, в связи с чем председатель Эрман назначил ей двух адвокатов, Шово-Лагарда и Тронсона дю-Кудре. У них было всего несколько часов следующего дня на то, чтобы ознакомиться с обвинительным заключением и побеседовать с заключенной в ее камере. По их совету она смирилась и написала письмо президенту Национального конвента:

Просьба королевы осталась без ответа.

В 9 утра следующего дня председатель Эрман объявил судебное заседание открытым. В Зале свободы, Зале потерянных шагов, галерее де Мерсье и Майском дворе – всюду собралась толпа. Чтобы доставить Марию-Антуанетту в зал, где проходило судебное заседание, ее провели по подземному лабиринту из узких лестниц и темных сырых туннелей. На втором этаже Дворца правосудия, где располагалась так называемая Галерея художников, открытая для публичного посещения, вдова покойного короля преодолела десяток ступенек, которые вывели ее в небольшой коридор, идущий вдоль зала Революционного трибунала. Она вошла в Зал свободы через очень низкую дверь черного хода, рискуя удариться головой. По правую сторону от нее располагалась судейская трибуна, напротив за ограждениями – злостная и шумная толпа. Мария-Антуанетта появилась в своем черном траурном платье, ее поседевшие волосы скрывал белый льняной чепец, полуприкрытый черным крепом. Она представилась. 15 присяжных, все представители парижской мелкой буржуазии, принесли присягу. Свергнутая королева сидела недалеко от Фукье-Тенвиля, который несколькими часами ранее составил обвинительное заключение, зачитанное секретарем на заседании вслух. В этом словесном потоке Мария-Антуанетта услышала, что она – «бич и пиявка на теле всей Франции».

Кровь за кровь, или жизнь преждевременно постаревшей женщины за кровь всей нации. Там, на заседании, разразилась самая что ни на есть борьба за право существования. Эта женщина олицетворяла собой все то, что ненавидела революция. В глазах Марии-Антуанетты этот суд был лишь сборищем гнусных людей. Больная, сильно исхудавшая и мертвенно-бледная, ослепшая на правый глаз, она уже несколько месяцев страдала от кровопотери. Кровотечения были настолько обильными, что по ним можно было проследить весь путь заключенной от подземелья в сердце Консьержери до зала Революционного трибунала. С момента, как Мария-Антуанетта предстала перед судом, кровь шла не переставая.

В каком состоянии духа находилась 37-летняя женщина, эрцгерцогиня Австрии и королева Франции, которая предстала перед чрезвычайным военным трибуналом, созданным для защиты молодой Республики от ее злейших врагов? Овдовевшая, разлученная со своими детьми, отрекшаяся от монархии, сохраняла ли она надежду остаться в живых? Допускала ли мысль о ее обмене между Францией и Австрией или все же смирилась с неизбежной смертью, публичной и зрелищной? Суд над Марией-Антуанеттой стал грандиозным событием в истории Франции. Он длился два дня и почти две ночи. С открытия процесса утром 14 октября до его окончания в ночь на 16 октября прошло более 35 часов неустанных судебных прений. Перерыв устроили лишь единожды, с трех до пяти часов дня, чтобы все могли перевести дух. Показания дал 41 свидетель: Лоран Лекуантр, депутат Конвента; Жан-Батист Лапьер, генерал-адъютант; Руссильон, хирург и артиллерист; Жак-Рене Эбер, заместитель прокурора Коммуны и журналист; Авраам Силли, нотариус; Пьер-Жозеф Террассон, служащий в канцелярии министерства юстиции; Пьер Манюэль, литератор, прокурор Коммуны и депутат Конвента; Жан Сильвен Байи, бывший мэр Парижа; Жан-Батист Эбен, служащий на охоте; Рен Мийо, прислуга; Жан-Батист Лабенетт, журналист; Франсуа Дюфрен, жандарм; Мари Магдален Баррассен, жена Ришара, смотрителя тюрьмы Консьержери; Туссен Ришар, смотритель тюрьмы Консьержери; Мари Дево, служанка в Консьержери родом из Хареля; Жан Жильбер, жандарм; Шарль-Анри Д’Эстен, бывший адмирал; Антуан Симон, сапожник и республиканский воспитатель сына обвиняемой; Франсуа Тиссе, торговец; Жан-Франсуа Лепитр, школьный учитель и бывший представитель Коммуны; Филипп-Франсуа-Габриэль Ла Тур дю Пен Гуверне, бывший военный; Жан-Фредерик Ла Тур дю Пен, бывший военный министр; Жан-Франсуа Матей, смотритель Тампльской башни; Жан-Батист Оливье Гарнерен, секретарь Комиссии двадцати четырех; Шарль-Элеонор Дюфриш-Валазе, депутат Конвента; Николя Лебёф, школьный учитель и муниципальный служащий; Огюст-Жермен Жобер, муниципальный служащий и управляющий полиции; Антуан-Франсуа Мойль, заместитель прокурора Коммуны; Рене Севин, жена Шометта и бывшая горничная обвиняемой; Жан-Батист Винсент, строитель и член Генерального совета Коммуны; Николя-Мари-Жан Бено, архитектор и член Коммуны; Франсуа Данже, управляющий полиции; Жан-Батист Мишонис, лимонадье и управляющий полиции, ответственный за тюрьмы; Пьер-Эдуард Брюнье, врач; Клод-Дени Тавернье, лейтенант; Жан-Морис-Франсуа Лебрасс, лейтенант; Жозеф Бозе, художник; Дидье Журдей, судебный пристав; Пьер Фонтен, торговец древесиной; Мишель Гуантр, служащий военного ведомства; Тиссе, профессия или должность не указаны.

В адрес Марии-Антуанетты выдвинули поистине сумасшедшие обвинения. На этом судебном процессе обобщили все злодейства, которые приписывали этой женщине на протяжении более 10 лет. Злодейка, способная на все, даже на самое худшее. Наспех составленное обвинительное заключение Фукье-Тенвиля содержало слишком мало инкриминирующих документов, но прокурора это не останавливало. Как минимум с 1785 года, когда разразилось так называемое «дело о бриллиантовом ожерелье», все, что касалось королевы, выглядело правдоподобным. Были и обоснованные, но не доказанные обвинения, например в отношении ее переписки с иностранными государями, в частности с австрийским. Доказательства ее измены обнародовали лишь в XIX веке при исследовании архивов Вены – королева действительно докладывала Австрии планы сражений французских армий. Также ей предъявляли и выдуманные обвинения, родившиеся задолго до революции. Среди свидетелей нашлись и те, кто, выступая на Революционном трибунале, строили свои обвинения на основе коллективного воображения, что долгое время унижало и стремилось уничтожить королеву Франции, в то время как остальные свидетели не сказали ни слова, компрометирующего обвиняемую.

Ее сделали виноватой во всех бедах Франции и молодой Республики вперемешку: психологическое давление на последнего короля; неоднозначные отношения с министрами до и во время революции; помпезный и расточительный образ жизни, в частности во дворце Малый Трианон и личной деревушке королевы; растрата казны на фаворитов и прежде всего фавориток. Народ считал, что аферу с нашумевшим ожерельем провернула именно она, интриганка, готовая на все ради своих прихотей. Она же организовала банкет в Королевской опере Версаля в честь Фландрского полка 1 октября 1789 года, во время которого ее прославляли и топтали трехцветную кокарду. Также ее подозревали в связи с братьями короля, графом Прованским и графом Д’Артуа, руководившими контрреволюционным движением во Франции и антиреволюционным в Европе. Она, вместе с Ферзеном, участвовала в организации побега всей королевской семьи, которую впоследствии арестовали в Варен-ан-Аргоне в июне 1791 года. Будучи австрийкой, она питала лишь ненависть к французскому народу и была готова бороться с революцией любыми средствами, даже самыми жестокими. Она одна ответственна за кровопролитие 10 августа 1792 года.

В течение 30 часов почти непрерывных дебатов Мария-Антуанетта спокойно и лаконично отвечала на каждый вопрос и постоянно подчеркивала, что до и во время революции являлась всего лишь женой короля[17], а значит, подчинялась его власти. Лишь показания Жака-Рене Эбера, четвертого свидетеля, прервали затянувшееся противостояние между обвиняемой и судом. Редактор газеты Père Duchesne и заместитель прокурора Коммуны утверждал, что молодой Луи Капет на допросе выступил (или только мог выступить) против своей матери, тети мадам Елизаветы и старшей сестры добровольно. Став превосходным юным санкюлотом, он хотел публично осудить действия этих женщин против революции и больше не признавал их своей семьей. Восьмилетний ребенок не только отрекся от своей матери, но и обвинил ее с мадам Елизаветой в кровосмесительной связи. В протоколе допроса юного Луи Капета в Тампльской башне 6 октября 1793 года сказано:

На этом этапе судебного разбирательства процесс полного уничтожения королевы Франции, который велся в течение многих лет, достиг своего апогея. Эту женщину пытались превратить в чудовище, отброс общества, приписывая животный образ жизни, полный разврата и грязи. Обвинение в инцесте как никогда поставило под удар ее статус королевы, жены и даже матери.

После показаний Эбера кто-то из присяжных обратил внимание председателя Эрмана на то, что обвиняемая проигнорировала вопросы об инцесте. Эрман приказал Марии-Антуанетте ответить. В последнем порыве иссякших сил она обратилась к толпе: «Если я не ответила, то только потому, что сама природа отказывается верить в существование подобных обвинений. И я обращаюсь ко всем присутствующим здесь».

Поздно вечером 15 октября председатель объявил заседание закрытым. Фукье-Тенвиль составил краткое содержание обвинения. Адвокаты Шово-Лагард и Тронсон дю Кудре выступали более трех часов, затем председатель Эрман задал присяжным четыре вопроса:

1. Имели ли место ухищрения и шпионаж со стороны иностранных держав и прочих внешних врагов Республики, их финансирование, размещение на французской земле и распространение их оружия?

2. Подтверждает ли Мария-Антуанетта Австрийская, вдова Луи Капета, свое содействие данным ухищрениям и шпионажу?

3. Правда ли, что существовал заговор с целью разжечь гражданскую войну внутри Республики?

4. Подтверждает ли Мария-Антуанетта Австрийская, вдова Луи Капета, свое содействие данному заговору?

После этого присяжные удалились для совещания. Все это время Мария-Антуанетта ждала в соседней с залом суда комнате. Через час они вернулись на свои места и огласили свой вердикт: на все четыре вопроса они ответили утвердительно. Председатель Эрман приказал собравшимся сохранять спокойствие. Обвиняемую привели в Зал свободы и зачитали решение присяжных, за которым последовало обвинительное заключение Фукье-Тенвиля – в нем он требовал смертной казни. Эрман предоставил слово Марии-Антуанетте, но та лишь отрицательно качнула головой. Адвокат Тронсон дю Кудре немедленно заявил о своей отставке. 16 октября, около 4 утра, посовещавшись с судьями, председатель Эрман огласил приговор:

Услышав свой приговор, Мария-Антуанетта не повела и бровью.

Ее немедленно вернули обратно в камеру или, по словам жандарма Леже, в одну из комнат предварительного заключения, что кажется менее вероятным. На часах – 4:30. Пришло время готовиться к смерти.

Со дня своего ареста 20 июля 1793 года Олимпия де Гуж не переставала требовать суда – Революционный трибунал ни капли ее не пугал. Напротив, ей как можно скорее хотелось освободиться от гнетущего заключения. Об этом она писала, будучи в лазарете Птит-Форс, в своем последнем памфлете «Преследование патриотки», которым в сентябре пестрили парижские улицы. Смелая, дерзкая и провокационная, она использовала письмо, бросая вызов всем своим врагам, в которых она видела прежде всего врагов революции, истинной, ее собственной. Она не просто отстаивала свою честь, но и выступала за равенство, социальную справедливость и умеренность. За право быть женщиной и писательницей она отплатила свободой. В течение многих лет, задолго до революции, Олимпия подвергалась осуждению за свое стремление (будучи женщиной) втиснуться в (мужское) общественное пространство через писательское занятие. Ее критиковали не только за то, что она писала, но и прежде всего за то, что печатала, распространяла и подписывала свои работы. Таким образом она продвигала свои идеи, участвовала в общественных дискуссиях и имела в них вес. В своем последнем провокационном памфлете она предстала миру открытой, разговорчивой и красноречивой. При чтении статьи кажется, словно никто и ничто не в силах заставить ее замолчать:

2 ноября 1793 года, около 7 утра. Ночь выдалась поистине холодной. Олимпия де Гуж уже шесть дней находилась в Консьержери, когда тяжелая дверь ее камеры внезапно распахнулась. Судебный пристав в сопровождении жандармов пришел сообщить, что ее ждут на Революционном трибунале. Наспех одетая, продрогшая и обессилевшая за несколько месяцев болезни и заточения, она по-прежнему была готова. В этот ранний час под конвоем Олимпия де Гуж шла по длинным коридорам, тревожная тишина которых прерывалась хлопаньем дверей и выкриками заключенных и охранников. По мере приближения к залу суда свет факелов рисовал угрожающие тени на толстых сырых стенах. Лестница башни Бонбек привела ее прямо в Зал равенства – просторную голую комнату, в которой проходило судебное заседание[20].

Левую стену зала украшала революционная символика: секиры ликторов, скрижали или трофеи, украшенные серпами и треугольниками. Под ними за длинным столом сидели председатель Эрман, судьи Давид и Ланн и их асессоры, рядом на скамьях расположились присяжные. Напротив, справа, располагался Нолен, заместитель прокурора Фукье-Тенвиля. Хотя последний не присутствовал лично на заседании, именно он составил обвинительное заключение. Форма членов трибунала была черного цвета, к головным уборам были приколоты кокарды и крепился черный плюмаж. На шее члены Революционного трибунала носили длинные трехцветные ленты, на которых висела медаль с единственным словом: «Закон». В тот день на трибунах собралось много зрителей, в основном женщины. Среди них были и знаменитые «вязальщицы», которые ни на минуту не прекращали заниматься рукоделием, но весьма бурно реагировали на судебный процесс. Попасть в Зал равенства Олимпии де Гуж предстояло через узкий проход между трибунами. Зная о враждебном отношении публики, она прошла с уверенностью и достоинством и расположилась на отведенном ей месте, откуда все могли ее видеть.

По просьбе председателя Эрмана она представилась. Ее звали Мари-Олимпия де Гуж, родилась в Монтобане на юго-западе Франции 38 лет назад [sic!]. По многолетней привычке она из кокетства солгала о своем возрасте – на самом деле ей исполнилось 45 лет. Она литератор и жила в Париже, на улице Арле, в районе Пон-Нёф. После секретарь суда зачитал обвинение. Вот некоторые выдержки из него:

После чтения Олимпия де Гуж выразила свое удивление: на заседании отсутствовал адвокат. Ей ответили, что тот отказался от дела, тогда подсудимая попросила другого защитника. Председатель Эрман возразил: «У вас достаточно духа защищать себя самостоятельно».

На судебном заседании выступили три свидетеля: торговец бумагой Крессо, печатник Лонге и дочь плакатиста Коммуны Франсуаза Мёнье, которая и донесла комиссарам на Олимпию де Гуж. Их показания лишь подтверждали уже сказанное на многочисленных допросах обвиняемой: памфлет «Три урны, или Спасение отечества воздушным путешественником», написанный в мае, действительно принадлежал ее перу. Напуганная все более радикальными разногласиями монтаньяров и жирондистов, особенно в Бордо, Лионе и Марселе (где федерализм набирал силу в ответ на захват монтаньярами власти в Конвенте), Олимпия де Гуж, с ее слов, старалась погасить пожар гражданской войны. Заместитель прокурора Нолен зачитал письмо Олимпии, которое та отправила Эро де Сешелю, тогда председателю Конвента, в июле вместе с копией плаката «Три урны». В своем письме она отстаивала саму идею федерализма, о чем честно призналась на заседании. После этого она обратилась к толпе, полная уверенности, искренности, но не лишенная драматизма и черт бывшей светской львицы, заявив: «Как бы я хотела показать свое сердце присяжным, чтобы они могли оценить мою любовь к свободе!»

Председатель Эрман расспрашивал Олимпию о рукописи, которую обнаружили при обыске ее дома спустя несколько дней после ареста. Она признала, что авторство памфлета «Спасенная Франция, или Низверженный с трона злодей» действительно принадлежало ей. Ее обвинили, как ни парадоксально, в том, что она приписала королеве Марии-Антуанетте «оскорбительные и вероломные заявления против самых ярых защитников прав народа», на что Олимпия де Гуж молниеносно возразила: «Я приписала вдове Капет тот язык, который ей больше подходил». На вопрос председателя, отправила ли она своему сыну, Пьеру Обри, письмо с вложенной в него копией памфлета, она ответила утвердительно, но также заметила, что уже несколько месяцев не получала от него вестей – она остерегалась скомпрометировать своего сына, который в то время занимал пост генерал-адъютанта и командовал батальоном армии Кот-де-Ла-Рошель. Обращаясь от лица матери, она мастерски взывала к сочувствию публики: «Я женщина и боюсь смерти. Меня ужасает сама мысль уготованных мне пыток, но мне не в чем признаться, и именно в любви к своему сыну я черпаю мужество. Умереть ради долга – значит остаться матерью и в могиле».

Все внимание судебного разбирательства сосредоточилось на творчестве Олимпии де Гуж, в частности, на двух текстах – «Олимпия де Гуж, неофициальная защитница Луи Капета» (декабрь 1792 года) и «Олимпия де Гуж перед Революционным трибуналом» (август 1793 года). Как и во всех своих работах, она представлялась читателю образцовой гражданкой, и если бы члены трибунала соизволили их прочесть, то сумели бы оценить ее искреннюю приверженность к Республике и патриотизм. Согласно обвинениям, она оскорбляла и порочила честь достойнейших представителей народа, прежде всего Робеспьера. При ответе ее голос не дрогнул: «Я не изменила своим чувствам и осталась того же мнения о них; для меня они были и остаются честолюбцами». Расспрашивали ее о роли и участии в женских революционных клубах? Сказать наверняка невозможно, но следует помнить, что Конвент запретил женские клубы, собрания или встречи тремя днями ранее.

При предъявлении обвинений Олимпия де Гуж старалась сделать момент как можно более драматичным: она призывала в свидетели присутствующих женщин и мужчин, пыталась завоевать их доверие, использовала один драматичный жест за другим – поднимала взгляд к небу, скрепляя руки в фальшивой молитве. Она выражала по очереди удивление, озадаченность, потрясение тем, что слышит. Так много жестов – кто-то назвал бы это жестикуляцией – и все ради того, чтобы оспорить саму природу обвинений, выдвинутых против нее. Она не могла ни говорить, ни писать, ни обратиться к своему адвокату, и положение ее было жалким. Олимпия де Гуж понимала, что судят прежде всего писательницу, за ее труды и идеи. В глазах трибунала, состоявшего целиком из мужчин, она – не более чем нарушительница, аномалия в общественном пространстве.

Присяжные окончили совещание. Председатель Эрман предоставил им слово, как вдруг Олимпия де Гуж вскочила с места и воскликнула: «Я не окажу своим врагам чести и не позволю им наблюдать, как проливается моя кровь – я беременна и подарю Республике нового гражданина!» Такого поворота не ожидал никто в Зале равенства. Как бы то ни было, в ее досье говорилось, что обвиняемая могла быть беременна.

Председатель Эрман взял под контроль ход судебного процесса и зачитал приговор:

1. Всем известно, что в деле имеются сочинения, агитирующие на восстановление власти, посягающей на суверенитет народа.

2. Мари-Олимпия де Гуж – она же вдова Обри – признала, что является автором этих работ; трибунал согласен с доводами прокурора и приговаривает упомянутую Мари-Олимпию де Гуж, вдову Обри, к смертной казни.

Так решилась ее судьба. Поднимаясь со своего места, она сдерживала эмоции с натужной бравадой.

Суд продлился всего несколько часов. К полудню Олимпия вернулась в свою темницу.

День 8 ноября 1793 года стал последним в ее жизни. Она это хорошо знала. Ей было 39 лет. На протяжении нескольких недель она томилась в ожидании этого самого дня. Суд она воспринимала как последнюю инстанцию перед смертью, как простую формальность. Ранним утром в ее камере началась подготовка – ко встрече со смертью, но никак не к суду, что всего на несколько часов оттягивал неизбежное. «Предсмертная подготовка» – так называла это сама мадам Ролан. Поддержать писательницу, окруженную мужчинами и женщинами, которые жалели ее, оплакивали и обнимали, пришел граф Бено, заключенный в Консьержери за свои роялистские взгляды. Ожидая у ворот, когда ее позовет тюремный служащий, она беседовала с ним. Граф Бено нарисовал словесный портрет узницы, в котором подчеркнул всю элегантность и достоинство женщины, готовой к смерти. Несмотря на месяцы тюремного заключения, которое неумолимо подорвало ее здоровье, мадам Ролан сохранила прежнюю красоту и скромную изящность, сочетавшиеся с исключительной смелостью. Она встречала смерть с гордо поднятой головой. Бено писал:

Тюремный служащий наконец выкрикнул ее имя. Прежде чем уйти, она взяла Бено за руку и крепко сжала ее. Заключенный с трудом сдерживал слезы. Она улыбнулась ему, сказала: «Не унывай» – и удалилась отнюдь не легким, но уверенным шагом. В сопровождении жандармов она пробиралась по лабиринту коридоров и лестниц, ведущих в зал Революционного трибунала. Публика, как водится, была многочисленной и враждебно настроенной. За столом на возвышении сидели заместитель председателя Дюма, судьи Дельеж, Денизо, Сюблера и их асессоры. Рядом за небольшим столом разместился Флёрио-Леско, один из заместителей прокурора Фукье-Тенвиля. Справа на скамьях сидели 12 присяжных. Обвиняемой назначили нового адвоката, поскольку мадам Ролан накануне любезно попросила Шово-Лагарда не присутствовать на заседании.

Более того, рядом находился солдат, который присматривал за ней на протяжении всего заседания. Опасался ли таким образом трибунал, что она совершит самоубийство, инсценирует смерть, возьмет власть над своей судьбой в свои руки, тем самым поставив влияние Революционного трибунала под удар? С октября месяца мадам Ролан размышляла о самоубийстве, говорила об этом и, что немаловажно, писала. Придворные видели в ней не только злоумышленницу, источник беспорядков на политической арене, но и экзальтированную особу, готовую на все, чтобы подорвать новый общественный порядок.

Обвинительное заключение Манон слушала стоя. Она предстала перед судом за связь с депутатами-жирондистами, в том числе с Дюперре и другими бежавшими в Кан, один из городов-приверженцев федерализма. Однако обвинения на этом не заканчивались: как и Бриссо, ей приписывали восстание федералистов против Республики монтаньяров. Как жену бывшего министра Жан-Мари Ролана, ее считали соучастницей массового заговора против молодой Республики, единой и неделимой. По окончании чтения обвинительного заключения мадам Ролан позволили сесть.

Свидетелей обвинения вызвали на трибуну. В зал суда вошли Луи Лекок и Маргарита Флери, верные слуги мадам Ролан. Оба, по всеобщему замечанию, сильно нервничали и категорически отказались произнести хоть слово против бывшей хозяйки. За подобное проявление верности и мужества Луи Лекока вскоре приговорили к смертной казни, а Маргариту Флери – к шести месяцам тюрьмы. Третьим свидетелем выступила мадемуазель Миньо, учившая Юдору играть на клавесине в 1792 году, когда господин Ролан занимал пост министра. Она воспользовалась случаем, чтобы свести счеты со своими бывшими работодателями. Гувернантка утверждала, не приведя никаких доказательств, что чета Ролан желала гражданской войны и радовалась победам вражеских армий. Наконец, она заявила, что мадам Ролан вела переписку с объявленными вне закона жирондистами, некоторых из которых казнили 31 октября.

Затем Флёрио-Леско вызвал на допрос некоего Гиро, незнакомого обвиняемой. Гражданин утверждал, что Роланы воспользовались резней в сентябре 1792 года и украли банкноты из кредитного учреждения. Прокурор вызвал последнего свидетеля, адвоката Плезана де Ла Уссе, которого мадам Ролан едва знала. Сам он уже несколько месяцев находился в тюрьме, поэтому без колебаний дал показания против обвиняемой, желая добиться помилования для себя. Наконец, зачитали ряд писем, найденных в доме Дюперре. Они доказывали выдвинутое ранее обвинение мадам Ролан в переписке с нежелательными депутатами. Тем не менее письма содержали личную и деликатную информацию, которая не имела никакого отношения к политике.

Слово предоставили новому адвокату. Мадам Ролан просила, если не требовала, чтобы ей позволили защищаться самой. В руке она держала черновик с речью своей защиты, большую часть которой она написала в ночь с 1 на 2 ноября, после первого допроса в Консьержери. Она начала зачитывать речь перед Революционным трибуналом, но ее вдруг резко и весьма грубо прервали. Председатель сделал ей замечание и приказал «не злоупотреблять словом для восхваления преступлений Бриссо и его сообщников». Затем обвиняемая повернулась к трибунам и воскликнула: «Я прошу вас остановить насилие надо мной». В ответ с трибун прокричали: «Да здравствует Республика! Долой предателей!» На этом дебаты окончились.

После очень короткого совещания присяжные признали ее виновной. Председатель огласил приговор:

Тем временем заместитель прокурора подал прошение о том, чтобы Национальная гвардия казнила мадам Ролан в тот же день после полудня. Казнь назначили на 14:30, однако осужденная уже давно подготовилась к смерти.

Этим судебным процессом революция пыталась покончить со Старым порядком. Перед судом предстала женщина, которую считали последней фавориткой королевского века, последней куртизанкой ушедшего мира, «вдовой» Людовика XV на протяжении почти 20 лет. Она примеряла на себя разные роли, от «Аспазии французского Сарданапала» до новой «Лаисы», сменила Марию-Антуанетту, Олимпию де Гуж и мадам Ролан, став еще одной «Мессалиной». Чтобы описать мадам Дюбарри и то, как ее рисовало общественное воображение, не хватило бы и целой вечности. Будучи ключевой фигурой эпохи правления Людовика XV, она воплощала в себе все то, что презирала и стремилась искоренить революция: роскошь, сладострастие, женственная, даже женоподобная власть, вырождающееся общество с испорченной моралью. Она принадлежала к тому привилегированному меньшинству, которое бесстыдно жило за счет тяжелого труда миллионов французов, ставших отныне гражданами, а не подданными. Своим именем, образом жизни и просто существованием мадам Дюбарри оскорбляла новый порядок и потому заслуживала смерть.

6 декабря 1793 года, около 9 утра. Мадам Дюбарри вышла из своей камеры, располагавшейся в самом сердце Консьержери. В сопровождении жандармов она поднялась по лестнице башни Бонбек на второй этаж Дворца правосудия. Прежде Зал свободы служил высшей палатой парижского парламента, где во времена правления Людовика XV магистраты в открытом бою неоднократно отказывались регистрировать королевские эдикты. Суд начался ровно в 9:00. В этот день Революционный трибунал возглавил заместитель председателя Дюма вместе с тремя судьями, Денизо, Давидом и Браве, и секретарем Вольфом. За столом, заваленным бесчисленными бумагами, прокурор Фукье-Тенвиль кропотливо готовил и составлял обвинительное заключение. На скамьях сидели 12 присяжных граждан, а за ограждением восседала несметная публика. В зал ввели обвиняемых: женщина дю Барри (Дюбарри) и банкиры Вандениверы, отец и сын, считавшиеся сообщниками ее махинаций. Вслед за ними вошли назначенные судом адвокаты Шово-Лагард и Ла Флётори (Лафлётори). При появлении мадам Дюбарри публика смолкла, по крайней мере на время. Она была одета в белое платье, плечи покрывал того же цвета платок. Мадам Дюбарри обожала белый цвет, символ счастливых и беззаботных дней. В одежде именно этого цвета она хотела пройти уготованное ей испытание – цвета, который ее успокаивал и благодаря которому она чувствовала себя сильнее. Два с половиной месяца заключения прошли для обвиняемой бесследно: она сохранила свежий, фарфорово-белый цвет лица, гладкую, упругую кожу и пышные, бесподобные светлые волосы.

Заместитель председателя попросил обвиняемую назвать свою личность. Жанна Вобернье, 42-х лет [sic!], родилась в Вокулёре и все это время жила на свои доходы в замке Лувесьен. Как женщина, которая не могла обойтись без кокетства и знала, что внешность – ее главное социальное оружие, она намеренно солгала о своем возрасте. На самом деле ей уже исполнилось 50 лет. Дюма поразило, что обвиняемая ни слова не сказала о своем муже, графе Дюбарри, на что та ответила, что они законно разведены. Настала очередь Вандениверов.

Секретарь Вольф зачитал обвинительное заключение. Помимо истории жизни мадам Дюбарри при дворе и с Людовиком XV, в нем говорилось, что она пособничала эмигрантам. Чтобы помочь им материально, она инсценировала кражу некоторых своих драгоценностей и бриллиантов в первых числах января 1791 года. На самом деле кража являлась лишь плодом воображения мадам Дюбарри, который она использовала в качестве предлога для связи с неким Фортом, английским агентом, чтобы влиться в круг ярых сторонников контрреволюции в Лондоне. Чтобы отправиться в Англию под этим ложным предлогом, она получила необходимые паспорта, очаровав как министра иностранных дел, так и представителей муниципалитета Лувесьен и департамента Сены и Уазы. Одного из них, Лаваллери, недавно нашли мертвым. Кроме того, во время четырех своих визитов в Лондон она постоянно встречалась с эмигрантами, лордами, открыто враждебно настроенными по отношению к революции, и в первую очередь с ненавистным премьер-министром Питтом, одним из злейших врагов Французской республики. Ее также обвиняли в том, что она передавала эмигрантам значительные суммы как для того, чтобы они могли поддерживать свою повседневную жизнь в Лондоне, так и для финансирования войны в Вандее против республиканских войск. Примером могли служить, среди прочего, 200 000 ливров, которые мадам Дюбарри одолжила Рогану-Шабо, одному из лидеров Вандейского восстания. В своем замке Лувесьен она принимала ярых контрреволюционеров и прятала врагов, которых разыскивали власти. В ее доме обнаружили тщательно припрятанные сокровища, которые предполагались для финансирования контрреволюционных войск. Она имела смелость носить траур по обезглавленному королю и присутствовать на нескольких похоронных службах в Лондоне. Наконец, она состояла в переписке с большинством врагов революции, что объясняет, почему она сожгла сотни своих писем и других бумаг. Иными словами, мадам Дюбарри предстала перед судом за государственную измену.

В том же обвинительном заключении банкиров Вандениверов признали сообщниками, которые более четырех лет помогали своей клиентке проворачивать финансовые махинации. Они выступали в качестве посредников между последней фавориткой Старого порядка и эмиграцией контрреволюционеров. Именно они переправили в Голландию якобы украденные бриллианты и драгоценности, они же переводили из Франции тысячи фунтов стерлингов эмигрантам в Лондон, даже несмотря на принятые Республикой законы о французских беженцах за границей. Вандениверов также обвиняли в том, что 11 лет назад они участвовали в финансовом заговоре, организованном Людовиком XVI и королем Испании с целью прибрать к рукам государственные средства и поработить свои народы. И наконец, трое банкиров якобы участвовали в так называемом роялистском «Заговоре рыцарей кинжала» в попытке свергнуть революцию в феврале 1791 года.

После прочтения обвинительного заключения на допрос пригласили свидетелей. Всего их насчитывалось 17.

Возглавил свидетелей, несомненно, Жорж Грев, 45-летний литератор из Англии, один из злейших врагов мадам Дюбарри, наряду с Блашем, Саланавом и Замором, которые всячески старались дискредитировать ее в глазах общественного мнения. На этом судебном заседании они преследовали свою главную цель: уничтожить мадам Дюбарри.

Ксавье Одуэн, 39-летний помощник военного министра, утверждал, что обвиняемая прятала в своем доме врагов революции, в том числе Моссабре, правую руку герцога де Бриссака.

Жан-Батист Блаш, 41-летний комиссар Комитета общественной безопасности Конвента. В прошлом агент контрразведки, занимался наблюдением за французскими эмигрантами в Лондоне, собирая улики против обвиняемых сначала в Англии, а затем и во Франции.

68-летний Луи-Маргерит-Бернар Д’Эскур, бывший капитан кавалерии и адъютант Бриссака, на момент судебного заседания содержался в тюрьме Ла Форс. Он признался, что по просьбе обвиняемой, которая в то время находилась в Лондоне, согласился взять у Ванденивера 200 000 ливров, предназначавшихся Рогану-Шабо, и привезти их в отель на улице Сены. После этого взял слово прокурор: в связи с настоящим заявлением свидетель теперь обвинялся в «соучастии в преступной и контрреволюционной переписке» и фактически подлежал переводу в Консьержери.

Франсуа Саланав, 38-летний уроженец Нижних Пиреней и бывший слуга обвиняемой. С тех пор как мадам Дюбарри выгнала его за кражу, Саланав работал в Версальском комитете по надзору.

Луи-Бенуа Замор, 31-летний бенгалец. Обвиняемая взяла его себе на воспитание, но прогнала из замка за патриотические высказывания.

Жан Тено, 25-летний школьный учитель в Лувесьене. Как бывший слуга, он обвинял мадам Дюбарри в оскорбительных высказываниях о народе в 1789 году.

Генриетта Пикар, 23-летняя уроженка коммуны Кутюр, горничная обвиняемой. Она сопровождала мадам Дюбарри во время ее поездок в Лондон и видела, как она общалась с эмигрантами.

Марианна Лабит, вдова Котте, 47-летняя служанка в Лувесьене. Обвиняемая жгла у нее на глазах бумаги в ночь после ареста герцога де Бриссака.

В тот день 6 декабря 1793 года бесконечный судебный процесс завершился показаниями служанки. На улице уже стемнело, в зале суда царила тьма. Заседание продолжили ранним утром следующего дня.

Хирург Довре также подтвердил общение обвиняемой с эмигрантами.

Свидетели Буало и Шайю не смогли выступить перед Революционным трибуналом по состоянию здоровья. Однако несколькими месяцами ранее они встали на защиту обвиняемой.

Николя Фурнье, 33-летний строитель, мировой судья кантона Марли. Он заявил, что обвиняемая спрятала множество драгоценных предметов в разных частях своего замка и его окрестностях.

Мари-Жозефа Ламант, уроженка коммуны Русель, 54-летняя горничная. Она свидетельствовала о тех же событиях, что и Генриетта Пикар из Кутюр.

Отец и сын Вандениверы. Они признались в том, что подписывали аккредитивы, и настаивали на том, что с административной точки зрения у революционных властей не было претензий к обвиняемой.

Заслушивание свидетелей вновь затянулось до позднего вечера.

После небольшого перерыва прокурор выступил с подробным обвинением. Его выступление против последней фаворитки короля длилось более трех часов. Назначенным судом адвокатам предоставили слишком мало времени на подготовку защиты. В своей речи Лафлётори отстаивал права и интересы мадам Дюбарри, Шово-Лагард – семьи Вандениверов. После того как заместитель председателя Дюма подвел итоги заседания, присяжные удалились для совещания, а обвиняемую отвели в соседнюю от Зала свободы комнату. Спустя час, около 11 вечера, когда все возвратились на свои места, секретарь Вульф огласил приговор:

«Приговорить к смерти» – эти слова шокировали мадам Дюбарри. Мысль о предстоящей гибели ужасала ее настолько, что в последние несколько часов своей жизни она уже не могла сдерживать свой страх и переполнявшие ее эмоции. Лишенная права жить, она потеряла всякое самообладание, которое сохраняла последние два дня. От потрясения она даже упала в обморок. На помощь пришли жандармы, подхватив почти безжизненное тело женщины. Накануне полуночи ее вернули в Консьержери.

К смерти Мария-Антуанетта готовилась около пяти часов, описать и передать которые невозможно словами. Осознавала ли она, что ее жизнь вот-вот оборвется? Пыталась ли занять свои мысли чем-то другим? Представляла ли, что ей придется не только встретиться лицом к лицу со смертью, взойдя на эшафот, но и пройтись по улицам Парижа, представ в последний раз перед народом, который открыто ненавидел ее? Можно ли вообще быть готовым к смерти? После многих лет борьбы с революцией, бесчисленных унижений, долгих месяцев сурового заключения и часов, проведенных на беззаконном суде, разве смерть не покажется в каком-то смысле единственно возможным спасением? Смерть, тем более казнь, как ничто, способна поставить точку в этой истории.

Последние часы жизни Марии-Антуанетты породили множество литературных произведений, написанных и опубликованных со времен Первой реставрации 1814 года. Авторы этих мемуаров и воспоминаний не только способствовали реабилитации женщины, заклейменной как злодейка, а ныне представленной королевой-мученицей, но и помогли Людовику XVIII снискать благосклонность. Несмотря на презрение к родному брату Людовику XVI и его невестке, граф Прованский, взойдя на престол, приложил все усилия, чтобы почтить память ушедших членов королевской семьи. Таких записей бесконечное множество, и все они претендуют на подлинность и содержат собственную правду. Свидетельств столько же, сколько свидетелей: одни из плоти и крови, другие из чернил и бумаги, созданы пером писателя с богатым воображением. Иными словами, никто не остался равнодушным к трагической истории женщины, некогда королевы Франции. Однако мало кто наделяет Марию-Антуанетту человеческими качествами, даже самыми простыми и примитивными. Она прошла через самые сокровенные и душераздирающие испытания, познала самую сердцевину человеческого бытия. По мере все новых трудностей и унижений со стороны революционной власти она вопреки всему очеловечила своего злейшего врага.

16 октября она попросила у консьержа Бо перо, чернила и бумагу – все, что находилось под строжайшим запретом для нее в течение нескольких месяцев. Еще она попросила свечи, чтобы было легче писать. Мария-Антуанетта написала последнее письмо своей золовке мадам Елизавете, которая тем временем все еще оставалась под стражей в Тампльской башне вместе с мадам Рояль, старшей дочерью королевы:

Свое письмо Мария-Антуанетта не подписала, доверив его консьержу Бо. Тот передал его Фукье-Тенвилю, который хранил его вместе со многими другими бумагами. Он ли передал его Робеспьеру по просьбе последнего? Как бы то ни было, письмо так и не дошло до своего адресата[22]. Известное под названием «Завещание королевы», оно было подписано Фукье-Тенвилем и четырьмя членами Конвента: Гюффруа, Массье, Лего и Лекуантром. Его обнаружили в доме Робеспьера после его падения в самом конце июля 1794 года представители комиссии, ответственной за составление описи всех бумаг Неподкупного. Комиссию возглавлял некий Куртуа, монтаньяр и приближенный Дантона, депутат Конвента, цареубийца, которому удалось пережить все потрясения революционного десятилетия. Именно этому человеку, слывшему беспринципным, мы обязаны обнародованием этого письма спустя 23 года после его написания. Оно стало достоянием общественности в феврале 1816 года. Благодаря этому письму и другим предметам, принадлежавшим королевской семье, Куртуа надеялся договориться с властями и избежать изгнания из Франции из-за своего прошлого. Однако все попытки были напрасны. В начале декабря он умер, забытый всеми, в Брюсселе.

Содержание письма глубоко тронуло многих, но вместе с тем породило страстные дебаты между министрами, общественными деятелями, графологами и историками, начиная с эпохи Реставрации и до наших дней. Подлинность этого письма, обнаруженного так рано, до сих пор остается предметом споров[23]. Разве могла приговоренная к смерти писать так красноречиво, человечно и вдумчиво, так мастерски, без помарок и всяких ошибок? Как удалось ей сохранить хладнокровие и распознать извращенную ловушку, в которую заманили ее маленького сына? И хотя Мария-Антуанетта писала годами (в основном на политические темы), ее стойкость, мужество, искренность и самоуважение в прощальном письме не могут не восхищать. В это же время она написала несколько строк в своем часослове, изданном в 1757 году под названием «Божественное провидение»: «Господь, прошу тебя сжалиться надо мной! В моих глазах не осталось слез, чтобы оплакать вас, мои бедные дети; прощайте, прощайте!»[24]

Сообщается, что Мария-Антуанетта перестала писать около 6 утра. Чем она занималась? Удалось ли ей немного поспать или оставшееся время она провела за молитвой? Как проходила ее духовная подготовка к смерти? Смогла ли она исповедоваться и принять последнее Таинство? Точного ответа на все эти вопросы нет. В эпоху Реставрации тому нашлось множество свидетельств, но все они противоречили друг другу. Отпустил ли ее грехи в сентябре 1793 года аббат Эмери, бывший настоятель духовной семинарии Сен-Сюльпис, который сам находился под стражей в Консьержери? Или же Мария-Антуанетта причащалась в первых числах октября, в компании двух охранявших ее жандармов, во время мессы аббата Маньена, неприсягнувшего священника и бывшего директора малой семинарии в Отёне? Сообщается, что некая барышня Фуше договорилась с консьержем и провела аббата в камеру. И хотя это кажется неправдоподобным (этот вопрос немало обсуждали в эпоху Реставрации), приговоренная к смерти отказалась от услуг конституционного священника аббата Жирара, приходского священника Сен-Ландри, которого привели в ее камеру незадолго до казни. Для Марии-Антуанетты прежде всего это было не проявление веры, но политический акт: она категорически отвергала церковников, отрекшихся от Римской церкви. Свергнутую королеву, жену абсолютного короля, считавшегося наместником Бога на земле, собирались казнить, официально оставив без всякой духовной церемонии.

7:00. В темницу вошла прислуга королевы Розали Ламорльер. Мария-Антуанетта лежала на кровати, обратив лицо к окну, выходившему на Женский двор. По словам очевидцев, она горько плакала. Служанка принесла ей разогретый бульон. Та отказалась, но сделала несколько глотков, чтобы не обидеть девушку. 8:00, наконец рассвело. Мария-Антуанетта сменила белье в последний раз. Она сама развернула чистую рубашку и, чтобы снять перепачканную кровью одежду, спряталась в промежутке между кроватью и стеной. Жестом она приказала служанке загородить ее так, чтобы скрыть обнаженное грязное тело от глаз жандармов, следивших за каждым движением заключенной. Однако один жандарм все же подошел проследить за происходящим. Мария-Антуанетта прикрылась руками. Между будущей жертвой гильотины и вооруженным жандармом завязался короткий диалог: «Во имя приличия, сударь, позвольте мне переодеться без свидетелей. – Я не могу на это согласиться. По приказу, я обязан следить за каждым вашим шагом». Неужели революционные власти боялись, что осужденная королева пойдет на самоубийство, лишь бы избежать позора на эшафоте? Так или иначе, ей пришлось раздеться под пытливым взглядом одного из жандармов Республики. Это напоминает давнюю королевскую традицию, согласно которой юная дофина должна была раздеться перед женщинами своего Дома по строго установленному порядку. Оставаясь обнаженной в течение долгих минут, она проходила это унизительное испытание, чтобы признать их старшинство.

Мария-Антуанетта не знала, что делать с окровавленным бельем. Она хотела спрятать его как можно дальше от глаз тех, кто вот-вот зайдет в ее камеру, как и тех, кто придет убрать ее вещи после казни. Она свернула окровавленную рубашку и сунула в карман порванных обоев.

Бывшая королева переоделась в белое платье, накинув белую муслиновую накидку поверх плеч. Ее голову покрывал белый льняной чепец, а за белым подъюбником скрывался черный, должно быть для того, чтобы скрыть следы кровотечений. Ей предстояло умереть одетой полностью в белое, как предписывали революционные власти. Умереть в черном, в цвете траура, означало бы напомнить всем о смерти короля.

С рассвета людей в камере Марии-Антуанетты становилось все больше и больше – в сопровождении нескольких судей туда вошел судебный исполнитель Революционного трибунала Юсташ Напьер. В его обязанности входило оповестить приговоренную женщину о казни, передать ее палачу и сопроводить на эшафот. Он вновь зачитал ей приговор. После 10:00 Марию-Антуанетту вывели из камеры. Пройдя между двумя живыми изгородями из жандармов, она присела на скамью в ожидании. Следом вошел палач из профессиональной династии Сансонов и приказал ей поднять руки. Осужденная напомнила, что руки ее мужа Людовика XVI были свободны во время казни, но вскоре поняла, что спорить бессмысленно. Запястья крепко связали за спиной. Палач приступил к ее «туалету»: он снял чепец с головы будущей жертвы, грубо остриг ее волосы, которые после неуклюже прикрыл.

Приготовления Марии-Антуанетты завершились. Палач вел ее за веревку, обвязанную вокруг запястий. В сопровождении жандармов она поднялась по нескольким ступенькам, ведущим в Майский двор. Там ее ожидала самая обычная повозка с бортами и грязными колесами. Из того, что ей было известно, Людовика XVI везли на эшафот в черной карете, скрывавшей его от посторонних глаз. Неужели от вида этой повозки, по словам разных свидетелей, ее тело сковали судороги? Она попросила развязать ей руки, чтобы она могла справить нужду (вполне ожидаемое проявление страха) в укромном уголке двора под названием «Мышеловка». До казни оставалось менее двух часов.

Судебное заседание пролетело незаметно, но часы, которые Олимпии де Гуж предстояло провести в ожидании собственной казни, казалось, длились целую вечность. Прошло более суток, прежде чем ее проводили на эшафот. Для Олимпии, и без того измученной тревогой и страхами, это время стало настоящим истязанием. По возвращении в камеру она попросила письменные принадлежности. Свое первое письмо она адресовала президенту Конвента, попросив в качестве последнего желания сообщить ей новости о ее родном сыне Пьере. Она писала:

Во второй половине дня 2 ноября, после громкого заявления на Революционном трибунале, Олимпии де Гуж устроили гинекологической осмотр прямо в камере. Ее осмотрела акушерка по имени Пакен и двое врачей Революционного трибунала, Нори и Тери – именно они обследовали ее в августе в тюрьме Аббатства, чтобы оценить ухудшение ее общего физического состояния и, в частности, левого колена, которое гноилось. После осмотра все трое составили отчет:

Личная жизнь заключенной подтверждала ее заявление. В прошлом месяце, в октябре, ее перевели в психиатрическую лечебницу Мари-Катрин Махайе на улице Шеман-Вер, где, как утверждают, у нее завязался роман. В этой лечебнице к заключенным относились лояльнее: им разрешалось свободно передвигаться по окрестностям и общаться между собой. Иными словами, Олимпия вполне могла забеременеть. Кроме того, врачи Нори и Тери не упомянули ни слова о ее левом колене, которое пациентка повредила несколько месяцев назад. Зажила ли ее рана или, быть может, стала только хуже? В последнем случае нагноение могло вызвать слабость у женщины, заключенной в тюрьму.

Прокурор заявил, что Олимпия де Гуж никак не могла вступить с кем-то в интимную близость ни в тюрьме Аббатства, ни в Птит-Форс. Более того, в своей речи он намеренно опустил те недели, которые обвиняемая провела в психиатрической лечебнице по его же приказу о переводе. В личном деле Олимпии он написал: «Согласно распорядкам вышеупомянутых тюрем, между заключенными мужчинами и женщинами запрещено любое общение как в стенах тюрем, так и за их пределами». Наряду с тем, что Фукье-Тенвиль заявил, что показания Олимпии де Гуж должны подвергаться большому сомнению, прокурор запросил смертную казнь обвиняемой в течение 24 часов. Поздним вечером 2 ноября ее ждала только смерть. Смогла ли она хоть немного поесть, потрясенная этой новостью? Как провела отведенное время, поборола страх перед эшафотом и смертью? Как, будучи антиклерикальной деисткой, подготовилась к прощанию с жизнью? Можно только догадываться. Олимпия де Гуж посвятила любимому сыну свое прощальное письмо, составив его в ночь со 2 на 3 ноября. Вероятно, оно ничем не отличалось от всех предыдущих и в нем она выдержала некую холодность, однако писала его твердой рукой. Свои последние часы она провела вместе с пером:

Утром 3 ноября на Париж обрушились проливные дожди, которые прекратились ближе к обеду, как раз, когда Олимпию де Гуж начали готовить к эшафоту. Тяжелые засовы ее темницы отодвинул консьерж Бо, приложив немалые усилия. В камеру вошел судебный исполнитель Юсташ Напьер, за ним – палач Сансон вместе с помощниками. Напьер, зачитав смертный приговор второй раз, приказал осужденной собрать те немногие вещи, которые у нее еще оставались. Из камеры ее отвели в небольшую комнату рядом с канцелярией, отведенную для мытья приговоренных. Она присела на табурет. Сама ли она распустила свои каштановые волосы, или палач взъерошил их набитой рукой? Так или иначе, он обрезал ей волосы и воротник белой рубашки, оставив голым затылок. На голову Олимпии он надел маленький белый льняной чепчик. Один из анекдотов, скорее всего апокрифический, гласит, что Олимпия попросила зеркало и, оглядев свое отражение, заключила: «Слава Богу, мое лицо не такое бледное, иначе бы это сыграло со мной злую шутку».

На столе она разложила следующие предметы: миниатюрный портрет своего сына Пьера, два кошелька с деньгами и личными бумагами, маленькую табакерку, швейный набор, включающий наперсток и маленькие ножницы (что удивительно для заключенной, для которой многое находилось под строжайшим запретом), двое золотых часов, инкрустированный драгоценными камнями пояс, перчатки, носовой платок, серьги, золотые кольца и два бриллианта. Служащий Консьержери с точностью описал каждую вещь, сложил в сумку, опечатал ее и передал консьержу.

Уже через пару минут она вышла из этой маленькой комнаты в сопровождении жандармов на территорию Майского двора. Пройдя несколько каменных ступеней, она увидела повозку с навесом. Ее руки за спиной связывала веревка. Она вот-вот должна была отправиться в путь, который приведет ее к неминуемой гибели.

8 ноября 1793 года, мадам Ролан судили, приговорили к смертной казни и обезглавили – и все это за несколько часов. Быстрое, небрежное заседание. Революционный трибунал торопился покончить с этим делом, в том числе и с мадам Ролан. Еще до заседания она уже была готова к смерти. В сопровождении вооруженной охраны она вышла из зала суда легкой, уверенной походкой, на ее лице сияла улыбка – она не просто не унывала, но и демонстрировала уверенность, которую некоторые приняли за радость. Она прошла через ворота, отделявшие заключенных от внешнего мира, не проронив ни слова. Новость о своем приговоре она сообщила ужасающим жестом: большим пальцем руки она провела воображаемую линию поперек горла – именно там всего через пару часов пролилась ее кровь.

Мадам Ролан переполняло волнующее чувство причастности к истории, к ее созданию, формированию. Она самолично претворяла в жизнь историческую, литературную, философскую – античную, одним словом, культуру, которую изучала с раннего детства. После революции, и особенно в этот, последний день своей жизни, она вела себя как римлянин из книги Плутарха «Жизнь и дела знаменитых людей древности», которую она не раз перечитывала за последние месяцы, будучи в заключении. Своей смертью она, наконец, разрубит гордиев узел, сентиментальный, любовный и предромантический: положит конец опостылевшему браку с Роланом и воссоединится с Бюзо, великой любовью, что так и осталась платонической. Убежденная руссоистка и деистка, она глубоко верила в бессмертие души. Лишь через смерть она могла сойтись с любимым человеком.

Утром 8 ноября 1793 года в соседнем зале Дворца правосудия некоего Симона-Франсуа Ламарша (или Ла Марша), бывшего директора производства ассигнаций, Революционный трибунал только что приговорил к смертной казни за изготовление фальшивых ценных бумаг. Власти решили везти Ламарша на эшафот в той же карете, что и мадам Ролан. Идея заключалась в том, чтобы размыть границы, создав путаницу между процессами и обвинениями двух заключенных, и таким образом сильнее унизить приговоренную к смерти жену бывшего министра. Супругов Ролан регулярно обвиняли в коррупции, растрате государственных средств и в том, что они обогатились за счет казны Республики. В течение нескольких месяцев Ролана изображали новым Людовиком XVI – некомпетентной, беспомощной марионеткой в руках своей жены, этакой новой Марии-Антуанетты, «королевы Коко», что еще хуже австрийской. Обезглавить мадам Ролан вместе с человеком, осужденным за мошенничество, означало опорочить ее, низвести до положения распущенной и порочной женщины.

Перед лицом смерти Ламарш выглядел совершенно беспомощным, опустошенным, испытывал дикий ужас. Мадам Ролан тем временем ужинала в последний раз. Она делала все возможное, чтобы вселить в него частичку своей силы и мужества, и ей даже удалось заставить его улыбнуться. Когда их волосы и воротники рубашек остригли, мадам Ролан внимательно осмотрела Ламарша и его грубо обрезанные волосы и не без некоторой напыщенности сказала: «Эта прическа вам, несомненно, к лицу. Вы словно герой Древней Греции». И вновь родная античность. До самого конца она сохраняла это почти врожденное чувство величия, достоинства, умение правильно подбирать слова и иронизировать, зачастую язвительно. Для нее элегантность всегда исходила из произносимых слов, а владение языком и риторикой служило силой и лучшей защитой.

Мадам Ролан и Ламарш покинули комнату для последнего омовения приговоренных со связанными за спиною руками. Под надежной охраной их проводили до Майского двора. Они готовились – одна устремленно, другой в страхе и ужасе – забраться в простую повозку с навесом. В следующие несколько минут мадам Ролан станет, как никогда, исполненной героизма, иронии и римского духа.

По возвращении в Консьержери 7 декабря мадам Дюбарри перевели из темницы, которую она занимала с 4 декабря, в камеру, предназначенную для приговоренных к смертной казни. Вероятно, страх эшафота и приближающейся смерти не давал ей сомкнуть глаз ночью. Смогла ли она оправиться от потрясения или, быть может, всю ночь провела в молитвах, как подобает примерной католичке? Остается только гадать, что чувствовала графиня. Вместе с тем, эта последняя ночь вполне могла стать настоящим испытанием, ведь к рассвету графиня смертельно побледнела, охваченная дрожью, словно от лихорадки.

Ранним утром мадам Дюбарри попросила у консьержа чернила, перо и бумагу. Собиралась ли она написать последнее в своей жизни письмо или просто испытывала нужду облечь свои мысли в слова, изложить последние желания на бумаге, в своего рода завещании? Отнюдь нет. Вместо этого она написала короткую записку Комитету общественного спасения – сделать важное заявление, прежде чем отправиться на эшафот. Вручив записку консьержу, она приступила к подготовке. Любопытно, сменила ли графиня свое белое платье на робу и блузу из плотной ткани серого цвета, стандартное одеяние приговоренных к смерти? Ее казнь была назначена на 11 утра. Палач и его помощники уже обрезали ее роскошные светлые волосы.

Перед заключенной предстали два комиссара, Лакост и Вадье. Не отвлекаясь, ведь, как она знала, ее время было почти на исходе, она попросила их составить список всего ее имущества, а именно: драгоценностей, бриллиантов, золота, драгоценных камней, хрусталя, фарфора, картин, ювелирных изделий и т. д. – всего, что она смогла спрятать в замке Лувесьен. Все это она завещала народу. В обмен графиня попросила сохранить ей жизнь и позволить бежать из Франции. До казни оставалось всего несколько часов, и все эти годами накопленные сокровища уже ничего для нее не значили, только служили тонкой нитью надежды, которая могла сберечь ее жизнь. Комиссары ответили, что не могут принять такое решение, не посоветовавшись с Конвентом, и удалились. Вернувшись, они сообщили, что Собрание решило принять ее предложение. А что, если ее страшно обманывали? Как бы то ни было, она сосредоточилась на составлении ошеломительного списка всего своего имущества и тайников. С 10 утра она составляла этот список в присутствии судьи, заместителя прокурора, секретаря и управляющего полиции:

1. В месте, где хранятся садовые инструменты, напротив ледяного погреба, в Люсьене, зарыт золотой сервиз, состоящий из фарфорового подноса в золотой оправе, золотого заварника, чайника, нагревательного прибора на винном спирте, кувшина для молока, большого кофейника для шоколада, еще одного маленького кофейника, крытой миски и тарелки, трех чайных ложек, чайного ситечка, ста жетонов с гербом и инициалами «Д. Б.»; все выполнено ручной работой из золота; примечательно, что ручки в сервизе сделаны из красной яшмы и оправлены в золото.

2. В шкатулке или корзинке, зарытой в том же месте, хранится 1531 золотой луидор по 24 фунта каждый; бриллиантовая цепочка с двумя кисточками и затяжкой; две цепочки для ушей, каждая из девяти или десяти камней, крупных спереди; три кольца, одно с белыми бриллиантами, одно с рубином и белыми бриллиантами, одно с изумрудом и белыми бриллиантами; тонкой ручной гравировки камень, закрепленный золотыми цепочками на ожерелье; два коралловых ожерелья, одно из которых оправлено золотом; ожерелье из мелкого жемчуга; цепочки для ушей также из мелкого жемчуга; ожерелье из золотого жемчуга и две или три золотые цепочки на шею; портрет Людовика XV в золотой рамке.

3. В небольшой еловой шкатулке <…> часы с репетиром, украшенные бриллиантами; маленький сверток с 14 или 16 бриллиантами по пять или шесть зерен каждый; сверток с маленькими рубинами; два маленьких плоских бриллианта для вставки в кольца; еще один портрет Людовика XV, сделанный в лаборатории, оправленный и покрытый золотом; копилка в форме маленького ребенка, выполненная из золота и синей эмали; 16 новеньких полугиней и две гинеи, завернутые в бумагу; пара золотых шпор с цифрами, принадлежавшая покойному г-ну де Бриссаку; маленькая картонная коробка, вложенная в вышеупомянутую, в которой хранится цепочка с бриллиантами и изумрудами, большая, размером в 50 зерен; <…> золотой горшочек для горчицы, маленький поднос и два золотых кубка, а также несколько других предметов, которые я никак не могу вспомнить; два погреба, наполненные флаконами из горного хрусталя <…>; указанные флаконы отделаны золотом; еще один хрустальный кубок с золотой крышкой <…>; маленькая чаша из позолоченного серебра на подносе.

4. Сундук из синего бархата, отделанный позолоченным серебром, находится под лестницей в гардеробной. В нем хранится дюжина золотых столовых приборов с гербами, четыре ложки для сахара, две ложки для оливок, ложка для пунша, все из золота; футляр с 12 золотыми чайными ложками; несколько женских портретов; две золотые печати – одна настольная и одна маленькая; три медали <…> плюс два турецких кинжала, украшенных рубинами и другими камнями.

5. В проходной рядом со спальней в комоде лежит пара золотых серег с жемчугом, небольшая простенькая шкатулка из золота; шкатулка из светлого черепахового панциря с портретом монахини в золотой оправе; золотая пробка для флакона с синей эмалью и большим бриллиантом.

6. Комод в спальне: кувшин для воды и чаша из горного хрусталя в золотой оправе; две чаши из красной яшмы в золотой оправе; старинный браслет в золотой оправе, украшенный разного рода камнями; кубок из горного хрусталя, два графина и поднос, все в золотой оправе; 21 или 22 кольца с различными гравированными камнями в золотой оправе; шкатулка в золотой оправе, с портретом жены Бриссака; портрет дочери Бриссака, оправленный в золото; портрет сына Бриссака, также оправленный в золото; еще один портрет брата Бриссака; шкатулка из светлого черепахового панциря, оправленная в золото, с очень тонкой гравировкой на белом камне, на ней портрет Бриссака и заявительницы; эмалированная шкатулка из яшмы, оправленная в золото; еще одна шкатулка из перламутрового жемчуга, оправленная в золото; эмалированный портрет бабушки Бриссака; два золотых кубка с коралловыми ручками и несколько других предметов, принадлежавших Бриссаку.

7. Погреб обычного пользования, под лестницей: большое ведро, девять дюжин и семь тарелок, 18 факелов, три из которых имеют два ответвления; дюжина кастрюль, большой и маленький варочный котел, все из серебра; 19 больших серебряных колокольчиков; 64 подноса, также из серебра, и другие серебряные предметы, соответствующие состоянию поместья.

8. Несколько бронзовых фигур разных видов. Часть из них, должно быть, находится в одной из рощ возле флигеля, другая часть – над ним; все аккуратно присыпано землей.

9. В саду [Дени] Морина[28], камердинера, спрятаны 11 сумок по 1240 двойных луидоров, привезенных из Лондона во время последней поездки графини; шкатулка из черепахового панциря, оправленная в золото, на ней портрет Марии-Антуанетты, выполненный Соважем. В шкатулке золотая медаль и некоторые другие предметы, известные Морину, которого она попросила спрятать все вышеупомянутые предметы.

10. Примечательно, что заявительница хранит в банке Морлена, А. Монселе и Рамсона, банкиров из Палмерса в Лондоне, все предметы, перечисленные в заявлении о краже <…>.

11. Гражданину Монруи заявительница доверила серебряный шприц и три серебряных пистолета, маленький складной нож из золота; кольцо с надписью «атриоды»; портрет Бриссака; два ножа для чистки пороха с золотыми лезвиями, двумя маленькими алмазными вставками и черными ручками; еще один эмалированный нож из золота; золотые часы и маленькая золотая печатка с изумрудом; примечательно, что именно упомянутый Монруи одолжил заявительнице 250 или 300 ливров для залога, а также постельные принадлежности, которыми она пользовалась во время своего заключения и по сей день[29].

На составление заявления ушло около пяти часов. Когда все закончилось, мадам Дюбарри подписала бумаги. Рассчитывала ли она, что теперь ее жизнь спасена? Судья и секретарь, как полагается, зачитали ей приговор во второй раз: она по-прежнему приговорена к смерти. Один из помощников палача подошел и приказал ей протянуть руки. Осознавала ли она, что ее нагло обманули и вместо освобождения позволили ненадолго отсрочить встречу со смертью? Опустошенная и сломленная, не говоря ни слова, она протянула связанные за спиной руки. В сопровождении жандармов ее вывели на территорию Майского двора, держа за конец веревки. Там она увидела повозку, в которой уже сидели хорошо знакомые банкиры Вандениверы.

Майский двор Консьержери, 16 октября, 9:30. Несмотря на испуг, который она только что испытала при виде обычной повозки, Мария-Антуанетта самостоятельно взобралась по ступенькам узенькой лестницы. Ей приказали сесть на деревянный настил лицом к лошадиному крупу – очередное унижение. Открылись ворота, повозка загрохотала по мостовой. С 7 утра на всем пути следования колонны – чуть менее четырех километров от Консьержери до площади Революции – расставлены вооруженные силы. Помимо этого у подножия мостов, на площадях и перекрестках установили пушки, перекрыли любое транспортное движение. Для проведения казни одной австрийки были задействованы свыше 30 000 солдат. Парижане вышли на улицы, чтобы «поглядеть на нее» и принять участие в этом беспрецедентном в истории Франции событии: публичной казни женщины, некогда бывшей королевой.

Повозка с осужденной двигалась медленно, несколько раз останавливаясь из-за напиравшей толпы. Бесчисленная, враждебная, источавшая ненависть, та то молчала, то взвывала и угрожала. Вдруг даже лошадь в панике встала на дыбы. Для Марии-Антуанетты смерть представляла собой не что иное, как выпитую до дна чашу. Казалось, дорога на эшафот длилась целую вечность. Республика создала своего рода Крестный путь в ложно эгалитарной логике: публичная казнь именно этой осужденной представляет собой что-то из ряда вон выходящее и, как ни парадоксально, воспроизводит образ королевы-мученицы.

В такт неровной дороге из стороны в сторону покачивалось больное, почти безжизненное тело, бледное, едва ли не прозрачное. Мария-Антуанетта похудела так сильно, что щеки ее впали. Скулы и глаза покраснели, а руки синели от веревки, туго стягивавшей запястья. Но даже в таком состоянии она держалась ровно, с достоинством, глядя прямо перед собой. Она словно находилась где-то еще, недосягаемая для яростных возгласов толпы. Для самой смерти.

С Марией-Антуанеттой в повозке ехали Сан-сон и его помощник. Первый держал заключенную за конец веревки. Аббат Жирар, конституционный священник, сидел рядом с ней на деревянном настиле, хотя пару часов назад она вовсе отказалась от его услуг. Ему поручили сопровождать ее, в том числе и во время казни. Мария-Антуанетта же, в свою очередь, его игнорировала: не разговаривала с ним и даже не смотрела в его сторону. Она не нуждалась в утешении этого святоши. Охранять повозку с именитой заключенной приставили конных жандармов, спереди прокладывал путь отряд революционной армии под командованием бывшего актера версальского театра Монтансье по прозвищу Граммон. Говорят, что до революции Мария-Антуанетта способствовала его карьере.

С тех пор времена сильно изменились, и теперь Граммон представлял собой ярого эбертиста. В духе актерских способностей прошлой жизни он устроил из этого удивительного момента целую драму, не переставая размахивать рапирой, оскорбляя осужденную и развлекая тем самым толпу. Не раз он кричал: «Вот она, печально известная Антуанетта! Настал ее конец, друзья мои». На улице Сент-Оноре, возле церкви Святого Роха, одна женщина попыталась плюнуть в лицо заключенной, другая, возле часовни оратория, показала ей своего сына, которого несла на руках. Ребенок, который, вероятно, был ровесником дофина, послал королеве воздушный поцелуй, но даже этот жест, среди всех угроз и оскорблений, та оставила без внимания.

На втором этаже одного из домов на улице Сент-Оноре за развернувшейся картиной наблюдал художник Давид. Этот день, 16 октября 1793 года, был лично для него особенно важным: после полудня ему предстояло продемонстрировать две работы, над которыми он работал с июля. Две пропагандистские картины, освящавшие кровь мучеников революции – «Смерть Марата» и «Лепелетье де Сен-Фаржо на смертном одре»[30]. Народный трибун, редактор нерегулярной газеты L’Ami du peuple[31], зарезанный Шарлоттой Корде 13 июля 1793 года в собственной ванной и Лепелетье де Сен-Фаржо, депутат, проголосовавший за смерть короля и убитый за это 20 января. Давид, депутат Конвента монтаньяров, цареубийца и член Комитета общественной безопасности, вместе с Эбером также участвовал в одном из допросов молодого дофина, на котором тот дал показания против матери. Давид всем сердцем ненавидел Марию-Антуанетту. Увидев ее в повозке, он не смог удержаться, чтобы не унизить в последний раз, но теперь уже на бумаге, пером и чернилами. Несколькими штрихами он навсегда закрепил последний образ самой изображаемой и вместе с тем ненавистной женщины своего века. Он нарисовал ее в профиль, в полный рост, сидящей в повозке. Бывшую королеву не узнать: не более чем чопорная старуха, с плотно сжатыми губами и закрытыми веками. Женщина-призрак, обреченная на смерть. Он запечатлел женщину, которой вот-вот суждено умереть.

В полдень повозка наконец прибыла на площадь Революции. Столпотворение сосредоточилось вокруг эшафота. Согласно источникам, на площади собралось около 200 000 человек. По сообщениям полиции, несмотря на нетерпение толпы, простоявшей не менее двух часов, сохранялось спокойствие. Повозка остановилась у главной аллеи сада Тюильри. Ничто не тронуло сердце приговоренной к смерти, даже вид гильотины. До самого конца она сохраняла достоинство, которое ее враги списывали на воспитание и аристократическую надменность.

Без посторонней помощи Мария-Антуанетта поднялась по ступеням на эшафот. Она не сделала ни одной попытки обратиться к толпе, как это сделал в свою очередь король в январе. Широко известный факт о том, что бывшая королева наступила на ногу палачу и извинилась перед ним, на самом деле недостоверен. С ее головы сняли чепец, а руки, наконец, развязали, но ненадолго – заключенную тут же привязали ремнями к скамейке гильотины. Видел ли кто-то в этот момент алую кровь на ее белом платье? Так или иначе, палач убедился, что голова королевы крепко зажата меж досок, и опустил веревку. Раздался оглушающий стук. В корзину упала окровавленная голова. На часах без четверти полдень.

Палач Сансон подобрал ее и продемонстрировал публике с каждого угла эшафота. Толпа ликовала. Кричала и аплодировала, присвистывая. Со всех сторон доносились возгласы: «Да здравствует Республика! Да здравствует Революция!» Народ подбрасывал вверх головные уборы. Одному человеку, и только ему, удалось пробиться мимо охраны и взобраться на эшафот. Он окунул свою руку (или платок) в кровь Марии-Антуанетты. Этого человека звали Минго, его тут же арестовали. Через восемь дней он предстал перед Революционным трибуналом, и тот, вопреки всем ожиданиям, его оправдал.

Голову и тело погрузили в тачку и отвезли на кладбище Мадлен неподалеку от площади Революции. Невозможно сказать, похоронили тело казненной как можно скорее или оставили разлагаться на несколько дней, рядом с братской могилой, в которой лежал король. Известно лишь то, что останки Марии-Антуанетты покрыли известью, чтобы ускорить разложение, а голову поместили между ее ног. Над ней продолжали издеваться даже после смерти.

Майский двор. Несмотря на травмированное колено, которое, вероятно, все еще гноилось и болело, Олимпия де Гуж без посторонней помощи взобралась на подножку, чтобы сесть в простую повозку. В таких перевозили осужденных на казнь, чтобы отправить их на всеобщее обозрение. Ей предстояло вновь встретиться лицом к лицу с народным злорадством. Как и в случае с Марией-Антуанеттой, палач Сансон приказал ей сесть на деревянный настил, но на этот раз спиной к лошади. Как только она устроилась на своем месте, повозка тронулась, показавшись из-за открывшихся ворот Консьержери. Завидев ее, толпа заволновалась. Олимпию де Гуж сопровождали конные жандармы и национальная гвардия. Повозка медленно поплелась по улице Бартелеми, мосту Пон-о-Шанж, набережной Межиссери прямиком до улицы Монне, а оттуда свернула на бесконечно тянувшуюся улицу Сент-Оноре.

Парижане стягивались вдоль маршрута: на улицах, перекрестках, у церковных ступенек, всем телом высовывались из окон домов. Они вопили, свистели, выкрикивали оскорбления и угрозы. Повозка тем временем с трудом продвигалась вперед: каждое ее движение сопровождалось таким сильным скрипом, что порой возникало опасение, что до пункта назначения она не доедет. Стоял холодный ноябрьский день, температура едва превышала ноль градусов. На Олимпии де Гуж была одна холщовая рубашка белого цвета, а руки синели от тугих веревок.

Зеваки стремились подобраться поближе к женщине, о которой годами ходили самые разные слухи и которой принадлежали плакаты, усеявшие улицы Парижа. Все в ней интриговало: внешняя красота, пышные формы и огненный темперамент южанки, даже ее отношение к собственной смерти. Встретит она ее с достоинством или трусостью, мужеством или высокомерием? Наконец, Олимпию доставили на площадь Революции. Несмотря на сырость и грязь утреннего проливного дождя, на площади собралось много народа. Парижане толпились в садах Тюильри и на террасе дворца. В тени гильотины царила напряженная, но в то же время несколько праздничная атмосфера: среди зевак расхаживали торговцы цветами, лентами и кокардами, лимонадом и каштанами.

Олимпия де Гуж, белая как полотно, спустилась с повозки, остановившейся в нескольких шагах от эшафота. Известная своей страстью к болтовне, не преминула ли она возможностью в последний раз напустить на себя браваду, мастерски используя слово? Ей также приписывают такое высказывание об амбициях, литературных и политических: «Ради чего, если не роковой жажды славы, я рискнула всем, что имела?» Увидев острое лезвие гильотины, она произнесла: «Теперь, когда они с корнем вырвали дерево горькой правды, они будут довольны?» А взойдя на эшафот, наконец, воскликнула: «Дети Отечества, вы отомстите за мою смерть!»

Палач Сансон вместе с помощниками взял осужденную под руки. В мгновение ока они освободили ей запястья, сняли чепец и привязали к скамье. В воздухе блеснуло лезвие гильотины, за ним покатилась отрубленная голова с хлеставшей во все стороны кровью. И вновь на площади Революции толпа восклицала: «Да здравствует Республика! Да здравствует Революция!» Аплодисменты сменились всеобщим ликованием. Все произошло между 16:00 и 17:00.

С наступлением ночи толпа разбрелась. Снова полил дождь. Кровь обезглавленной женщины смешалась с грязью и лужами.

Один незнакомец, ставший свидетелем этой публичной казни, на следующий день написал короткий анонимный рассказ:

Спустя четыре дня после казни, 7 ноября 1793 года, ее сын, гражданин Пьер Обри, принял «гражданское вероисповедание», публично осудив труды своей матери и одобрив приговор Революционного трибунала. Он отрекся от Олимпии де Гуж.

Отрубив голову, революция окончательно лишила ее голоса и заставила замолчать. Она больше не была ни литератором, ни матерью. Она стала ничем.

8 ноября 1793 года, после полудня. Революционные власти, похоже, несколько запоздали с казнью, время которой назначили на судебном заседании, ведь обвиняемая была по-прежнему жива. Она стояла там, на крыльце Майского двора, прямо перед злополучной повозкой. Рядом с ней стоял объятый немой дрожью Ламарш. Мадам Ролан пресекла его попытку первым взойти на борт скромного каравана фразой на грани проповеди и иронии: «А вы отнюдь не галантны, Ламарш. Француз никогда не должен забывать, как обращаться с женщинами». Погода сильно испортилась: стало пасмурно и сыро, а дождь только усиливался. Царила гнетущая атмосфера.

Ворота Майского двора распахнулись, и повозка тотчас отправилась в путь. Сперва осужденных везли через мост Пон-о-Шанж, затем по набережной Межиссери к мосту Пон-Нёф – проторенной тропе до площади Революции. Как обычно, стянулась большая толпа, жаждавшая посмотреть на очередных осужденных. Разумеется, в центре внимания находилась мадам Ролан: публика восхищалась ее достоинством и красотой. На ее лице не отразились ни месяцы заключения, ни физическое и моральное истощение, ни мучительные страдания перед столь роковым событием – встречей со смертью.

В раскачивавшейся из стороны в сторону повозке, сидя на деревянном настиле, наверняка против направления движения, мадам Ролан все еще сидела прямо. Казалось, будто ее ничуть не беспокоили ни тряска, ни мысли о грядущем эшафоте. Среди многочисленных свидетелей оказался молодой Пьер-Франсуа Тиссо, один из будущих великих историков Французской революции. Он наблюдал, как она медленно проезжала мимо Пон-Нёфа. Столько сильных образов запечатлелось в его памяти в тот день! В своей «Полной истории Французской революции» он писал:

Толпа в большинстве своем не издавала ни звука. Оглушительную тишину изредка нарушали отдельные выкрики: «На гильотину, на гильотину!» Мадам Ролан отвечала коротко: «Уже иду». Такое благородство не могло не тронуть и не восхитить публику.

Софи Граншам сдержала обещание, данное подруге еще в тюрьме Сент-Пелажи всего за пару часов до перевода мадам Ролан в Консьержери вечером 31 октября. Как они и договаривались, Софи Граншам стояла на другом конце моста Пон-Нёф, прислонившись к парапету, в той же одежде, которую носила в прошлую их встречу. Софи оставила тому подтверждение:

«Как только я узнала в толпе лицо своей подруги, я все время следовала за ней. Она выглядела такой бодрой и в то же время спокойной, часто смеялась. Казалось, она пыталась подобрать нужные слова, чтобы приободрить беднягу [Ламарша], бледность и уныние которого составляли разительный контраст с уверенной походкой и яркостью его спутницы. На подходе к мосту она глазами искала меня. В них я прочла облегчение, которое она испытала, завидев меня в последний, неизгладимый раз. Когда мы, наконец, оказались лицом к лицу друг с другом, радость в ее глазах и безмолвная улыбка дали мне понять, что она счастлива. Все прошло именно так, как она хотела».

Площадь Революции, около 17:00. Вид гильотины в вечерних сумерках ничуть не испугал мадам Ролан. Напротив, она попросила палача и его помощников об одолжении: казнить ее последней, дабы избавить несчастного Ламарша от вида отрубленной головы. Взойдя на помост, она увидела монументальную гипсовую статую Свободы, воздвигнутую посреди площади в честь падения французской монархии 10 августа. Статуя величественно возвышалась над гильотиной. С вершины эшафота она, согласно очеркам Луи-Себастьяна Мерсье, «Новая картина Парижа», Paris: произнесла: «О дорогая Свобода! Если бы ты только знала, какие страшные преступления совершаются под твоим именем!» Исторический факт или апокриф, но эта цитата увековечила личность мадам Ролан.

Когда Сансон и его помощники схватили ее, она не выказала ни малейшего сопротивления. Ее голова в считаные секунды оказалась в корзине. Толпа, недолго думая, начала расходиться. Тела мадам Ролан и Ламарша погрузили в тачку и увезли на кладбище Мадлен, где и похоронили.

Два дня спустя Жан-Мари Ролан узнал, что его жену обезглавили. Он сжег все свои бумаги, поблагодарил своих подруг, барышень Малорти, за их многомесячное гостеприимство и попрощался с ними. С наступлением ночи он втайне ото всех покинул Руан и направился в Бур-Бодуэн. Пройдя почти десять километров пешком, измученный Жан присел у подножия дерева. Из последних сил вдовец вонзил в свое сердце трость-шпагу. Удар был нанесен с такой силой, что острие прочно воткнулось в дерево. Жан-Мари Ролан умер в возрасте 59 лет.

Франсуа Бюзо узнал о смерти мадам Ролан лишь 13 ноября. В этот день он, вместе со своими друзьями Петионом и Барбару, укрывался в подземных ходах Сент-Эмильона. Он обезумел от горя. Одному из немногих своих друзей, посвященных в их возвышенную, платоническую и запретную любовь с Манон, Бюзо написал: «Ее больше нет, ее нет! Эти проклятые негодяи убили ее! Посудите сами, в этом мире меня больше ничто не держит! Когда вы узнаете о моей смерти, прошу, сожгите эти письма. Не знаю, почему, но мне хочется, чтобы память обо мне сохранилась исключительно в вашем сердце. Знайте, что вы были одинаково дороги нам обоим».

В последующие дни трое врагов государства покинули свое укрытие. В ночь с 17 на 18 июня 1794 года они поспешно бежали из подземелья. Они бродили по окрестностям Кастийона, примерно в десяти километрах от Сент-Эмильона, и пересекали пшеничное поле, когда их заметили. Изнеможденный Барбару попытался покончить с собой прямо посреди поля, но промахнулся и был арестован. Бюзо и Петиону удалось скрыться в лесу. 25 июня, в день, когда Барбару обезглавили на одной из улиц Бордо, фермер обнаружил на ржаном поле тела двух других беглецов или, вернее будет сказать, то, что от них осталось: изъеденные червями трупы частично разорвали собаки и волки. Семью днями ранее Бюзо и Петион застрелились.

В этот декабрьский день стоял поистине ледяной холод. Температура становилась все ниже и ниже. Ночь опускалась на окрестности Консьержери. Мадам Дюбарри забралась в повозку на Майском дворе. Совершенно измученная, с заплаканными глазами, она просто делала что ей велели. Перед лицом последнего испытания графиня оказалась беспомощна.

И вновь ворота тюрьмы открылись, повозка помчалась привычным маршрутом до площади, с каждой улицей все больше погружаясь во тьму. По пути мадам Дюбарри вопреки себе разыграла настоящую сцену. Сперва она нашла утешение в отрицании всего происходящего, уповая на то, что ее везут на эшафот по ошибке, ведь пару часов назад ей удалось откупиться своим имуществом. Нет, она никак не могла умереть. Чем ближе колонна приближалась к площади Революции, тем больше графиня теряла рассудок: поочередно она падала ниц и замирала от ужаса, взволнованная, сбитая с толку. Вандениверы тщетно пытались ее успокоить, приободрить, но та продолжала кричать. Громко, пронзительно, страдальчески. Кричать против гнусного обмана, всех перенесенных ею унижений и приближающейся смерти. Казалось, ее крики были слышны на другом конце Сент-Оноре. Несмотря на безжизненный взгляд, неподвижные губы, мертвенно-бледный цвет лица и судороги по всему телу, мадам Дюбарри не переставала умолять немноголюдную толпу, которая в смятении и гробовой тишине наблюдала за ней. Графиня буквально взывала о помощи: «Спасите меня, друзья мои, никому из вас я не сделала ничего плохого! Жизнь! Подарите мне жизнь, и я отдам народу все, что у меня есть!»

Повозка с осужденными прибыла на площадь Революции. На часах чуть больше 15:30, улица уже погрузилась в сумрак. Интересно, обратила ли мадам Дюбарри внимание на монументальную статую Свободы, на месте которой всего несколько месяцев назад стояла конная статуя ее возлюбленного Людовика XV, возведенная в 1763 году? Вокруг эшафота заметно сгущалась публика. В отличие от королевы Франции, писательницы и политической музы, приверженной античной культуре, мадам Дюбарри встречала смерть без всякой спеси и бравады. В этот момент она предстала скромной и человечной. Обыкновенной женщиной.

Графиня не желала слезать с повозки и оказывала сопротивление, цепляясь за бортики, пока один из помощников силой не взял ее на руки. Силы совсем иссякли, и на эшафот она поднималась, опираясь на этого мужчину. Стоя на помосте в слезах, охваченная ужасом, она умоляла: «Прошу вас, еще мгновение, господин палач». Вымысел или нет, но незначительная фраза многое говорит о ее жажде жизни. Привязанная к доске, она испустила страшный крик, который сопроводил метнувшееся вниз лезвие. Пронзительный вскрик последней фаворитки короля все еще отдавался звоном в ушах зрителей, когда голова упала на дно корзины.

Ее тело вместе с трупами Вандениверов отвезли на кладбище Мадлен и сбросили в братскую могилу. Мадам Дюбарри не стало. Старому порядку пришел конец.