Небо – сероватое ватное одеяло; воздух – студенистый, влажный, липнущий к телу, лицу эфир; земля – исполинская туша некоего нового, странного, неведомого науке животного. Мир – умирающее насекомое; сокращает сочленения медленно, в бесцельной агонии…

Дверь скорой захлопнулась с протяжным, медным каким-то лязганьем, и нашего героя – назовем его Адонис – повлекло куда-то – куда – хер знает! – в железной утробе автомобиля. Молчаливые, по виду нескучающие санитары-медбратья хранили монументальную неподвижность, лишь слегка покачиваясь, когда машина встречалась с «лежачим полицейским». Один из парней, с черными – вороново крыло – длинными, блестящими, заплетенными в две косы волосами и монголоидным разрезом глаз, был похож на индейского вождя.

Пред очами его, словно прерии, проплывают медленно – ограничение скорости 40 км/час – холодные камни Петербурга. И, словно в давнем сне, по внутренней поверхности глазного яблока стекают новые – теперь давно забытые – видения далекой Родины, убитых братьев. Давно, давно это было; зарыт теперь топор войны, и братья вождя – ни живые, ни мертвые – в линялых джинсах и дешевых шмотках – подачка белого человека – отоваривают пластиковые карты в музеях поп-арта[1].

С запахом синтетической эссенции, стимулирующей обонятельные рецепторы покупателей – маркетинг, мать их всех, бремя белого человека – с мелодичным звяканьем – шарманка современности – кассовых аппаратов; с гудением слепящих, мерцающих инфернально ламп ночного света; с чернокожими рабами в униформе охранников у входа в лимб. И проходят братья в блекло-синей джинсе, в стоптанных, в дырах «конверсах», с неизбывной тоской в опустевших глазах, с боксом рвотного эля и пузырем отравы (огненная вода – что поделать, бро! – бремя белого человека) в тележках супермаркета; чипсы – на закусь…

И уходят, уходят братья, далеко – отсюда не видать. Уходят далёко: за Гремящие Моря, в Страну Вечной Охоты…

Далеко, далёко – навсегда; в Вечность – как в Ничто…

Адонис очнулся… Скорая, взвизгнув лысыми шинами, тормознула у ворот Учреждения. Дверца автомобиля ушла в сторону с металлическим скрежетом. Братья молчаливо, все с той же монументальной отрешенностью проводили его к зданию, в приемный покой, и ушли – исчезли навсегда, растворились в мутной пелене не-бывших воспоминаний, и больше он никогда их не видел. А следующие полгода не вспоминал об индейцах: не до того было.

Воздух приемного покоя, монументального, рассчитанного словно бы на титанов – не на нас, карликов – помещения сгустился в две новые фигуры: еще медбрат (не тот, конечно, что вначале – пожиже) и с ним два бесцветных ханурика; один из них с полукруглой вмятиной на черепе. Они держат в чуть подрагивающих, в узловатых венах руках больничное белье (кальсоны, фуфайка с завязками) и тапки. Переодевание на одном из диванов покоя. Диван, так же как и сам покой, – огромный, прямо-таки мифических габаритов.

Зарешеченные – чтобы не прыгали суицидники, догадался Адонис – широкие лестницы с каменными ступенями. Идем на отделение, в палаты. Не царские, разумеется…

Первая – надзорная палата с характерным запахом мочи.

Больные лежали, вытянувшись на койках. Горизонтальное положение тела человека символизирует полный покой, смерть. Покой… Покойник… Этимология!

Капельница на хилых, расползающихся вязках[2]; таблетка транквилизатора. И Адонис увидел сон – всплыла в засыпающем уме смутная греза: покой…

Пациенты просыпаются – встают, пробуждаются психи. Хотя могли бы этого не делать: все равно следующий день будет точь-в-точь похож на предыдущий.

Пробуждение (не в буддийском смысле, конечно, а так – в бытовом). Пробуждение в Первой – надзорной – палате наступает чуть ли не в семь утра. Всех выгоняют из помещения вон, и сидят психи в коридоре, ежатся от сквозняка, зевают – хочется спать, доспать еще немного – но нельзя, сейчас нельзя. Таков порядок: проветривание.

Утренний туалет (иногда – по договоренности с персоналом – можно принять душ).

Завтрак.

Уборка коридора.

Досуг: чтение; письмо (письменные принадлежности запрещены, но некоторые больные, как это всегда бывает, ухитряются достать стержень синей шариковой ручки или огрызок карандаша); настольные игры (шахматы, шашки; остальные запрещены; на шестом отделении есть еще настольный теннис, но обэтом позже); бесцельное шатание по коридору; мастурбация; просмотр телевидения, видеофильмов (порнография запрещена); перекур; чифир из нифелей[3].

И разговоры, беседа… То была самая интересная часть больничного досуга, самая плодоносная в смысле опыта и впечатлений, но Адонис понял это значительно позже, много позднее.

Но я не знаю, кто из нас теперь он… Если ты достаточно долгое время существуешь рядом с сумасшедшим – тоже станешь безумным.

Дурацкий все-таки опыт беседы эти. Читать лучше. В том конце коридора (противоположном от входа[4] на отделение), что примыкает к столовой, водружен на косые деревянные ножки древний (на самом деле – производства 1970-х, но мы так далеко не заглядываем) советский шкаф. Последние годы доживает, бедняга. В его утробе – книжное богатство. Не то чтобы пиршество духа, конечно, но наш герой – в остальном бездельник, каких мало – обнаружил внутри: «Иностранный легион» Виктора Финка, индусский эпос (включая «Бхагават-гиту»), «Наполеон из Ноттинг-Хилла» (первый роман Честертона), «Новый Завет», «Заводной апельсин», «Коран» в карманном издании и даже – внимание! – «Дхаммападу» с комментариями. Ну, мать вашу за ногу! Наш герой – в остальном, как уже было сказано, ленивец, каких сам Диоген не сыскал бы – набросился на чтение.

Читают лежа на кровати, спиной к окну. Да и мы почти все делаем лежа или сидя. Когда, много позже, Адонис выписался из больницы, он едва мог ходить: болели пятки. Атрофия мускулатуры…

Хотя, если честно, читает мало кто… Разве что мусолят старые газеты с кроссвордами и байками-анекдотами. У некоторых на прикроватной тумбочке обстоятельно покоится толстенная книга, раскрытая аккурат на седьмой или четырнадцатой странице, и так неделями подряд… Чрезвычайно странно, что страницы покрыться пылью не успевают…

Словом, по-разному читают люди.

Впервые заехав на пряжку, Адонис был удивлен несказанно: где страдающие манией величия наполеоны и вице-короли Индии? Где ужасы репрессивной советской психиатрии? Где толпы маньяков и одержимых идеалистов (смотри «Красный цветок» Гаршина)? Где кататоники, в конце концов?!

Кататоников, так же как и наполеонов, не оказалось. Впрочем, по последнему пункту… Но это я поведаю позже – в главе «Величие», любезный читатель.

Обыденному сознанию дурка – психиатрическая лечебница – представляется как нечто экзотическое и даже… апо-калиптическое, что ли? Но на деле все не так уж и страшно.

Тем не менее Адонис немного струхнул, когда медбрат Герр Майор (о нем позже), привязывая его[5], чтобы поставить капельницу, спросил: «А ты хоть знаешь, в какую больницу-то попал?» Адонис начал что-то мямлить о «второй больнице имени Святого Николая Чудотворца…». Но медбрат отрубил: «В психиатрическую!»

Вообще говоря, впервые попавшие в психиатрическую лечебницу – да хоть на ту же Пряжку – зачастую уверены, что это какое-то недоразумение и они абсолютно здоровы, зато все окружающие пациенты – больные, психи.

Попавший в больницу повторно (тем более – «ветеран») знает: психи те, другие, или нет – но и с ним явно что-то неладно. Начинаешь понимать, что ты тоже нездоров: пусть не столь явно, как те, другие – окружающие – но тоже больной.

А врачи? А что – доктора по-своему неплохие люди, дело свое знают. Не их вина, что здесь – на Пряжке – все так убого обставлено.

А на дурку любого посадить можно: тебя, меня, прохожего с улицы… У врачей на всех диагнозов хватит, для каждого свой отыщется. По этому поводу напоследок не могу удержаться, чтобы не рассказать старую советскую байку о двух школах психиатрии.

В красные времена психиатрия якобы (так гласит легенда) делилась на две школы, неофициальные, московскую и ленинградскую.

Приверженцы столичной школы отличались бескомпромиссностью и считали, что душевно здоровых людей не существует: все восемь миллиардов (или сколько их было тогда, двуногих?) – больные. А задача специалиста, врача, сводится лишь к тому, чтобы поставить правильный, нужный диагноз. Лечить – не обязательно, ведь все изначально и так больные, так что сделать с этим ничего нельзя.

Ленинградская школа отличалась большей мягкостью, либеральностью: да, большинство населения планеты и правда сумасшедшие, но есть все-таки небольшой процент психически здоровых людей. Вероятно, ленинградцы видели свою задачу в том, чтобы выявить, обнаружить этих счастливцев.

Любопытная история. Соль здесь в том, чтобы сообразить: раз все люди без исключений психи, то какой же диагноз выберут для себя специалисты секты московской? И кто именно будет этот диагноз ставить?

То, что обычно в кино показывают или в книжках пишут о больных, одержимых манией величия, не более чем преувеличение, художественный прием, гиперболизация, так сказать. Конечно, какой же режиссер, писатель или драматург откажется от столь лакомого, заманчивого образа сумасшедшего Наполеона, Мухаммеда или хотя бы городского прокурора?

В действительности случаи серьезной, обстоятельной, продуманной мании величия среди безумцев столь же редки, как гениальность среди людей обычных. Сумасшедшие в большинстве своем – серенькие, невзрачные, послушные, покорные люди, Сломанные Человечки. Как обычному человеку не дано написать «Джоконду» или обосновать теорию мерцающего мира, так и несчастным психам не под силу, «невподым» вообразить себя Юлием Цезарем, царевичем Гаутамой или Александром. Столь широкий размах не вмещают рамки их вполне обывательского, скромного безумия. Не сподвигнуться убогим на впечатляющее, яркое сумасшествие…

В действительности психи – по большей части – ничем особенным или шокирующим не примечательны. Шокировать неравнодушного, восприимчивого человека может разве что полная их безликость, вялость, унылое ничтожество[6]. Как души умерших в греческом Аиде – серые тени полнокровных людей.

На памяти моей было всего два – ну, может, три от силы – случая необычного сумасшествия с элементами величия, так сказать.

Знаю, в Скворечнике[7] лежала тетенька, воображавшая себя мужчиной – сотрудником дипломатической миссии. В периоды обострений она скреблась в дверь кабинета главврача и вкрадчивым голосом выпрашивала папироску для «Конрада, официального консула Канады». Когда врачи назначали ей лечение и выписывали разнообразные препараты, это проходило, и консул исчезал. По истечении действия лекарств появлялся вновь.

Второй персонаж такого рода – пациент с нашего же, тринадцатого отделения, Слава Максимус. Он – хоть и в несколько спутанной, неясной форме – полагал себя властелином вселенной. Все его поведение, жесты, ухватки, фразы говорили об этом. Ну и, кроме того, было еще кое-что по мелочи: утверждал Слава, например, что он – выдающийся изобретатель, конструктор танков Т-60 и Т-80У, а также… автомата Калашникова! Только лишь винтовку М-16 изобрел, кажется, все-таки не он: американцы постарались…

Как-то раз мне удалось раздобыть где-то ножик, и Слава меня сдал персоналу. Может, ему показалось, что я зарежу его этим ножиком? Это еще и к вопросу о том, можно ли доверять сломанным человечкам.

Сквозь толщу памяти я вижу его – властелина вселенной, гениального изобретателя, Славу великолепного – будто сейчас.

В блестящем, ярком, с глянцевым отливом спортивном костюме, в модных кроссовках, в сильно растянутой заношенной футболке с названием какой-то рок-группы, с выпученными возбужденно глазными яблоками и взъерошенным соломенно-желтым ежиком коротко стриженных волос сидит он на корточках в больничном коридоре или у раковины в туалете, и в каждой руке его – зажженная сигарета; третья папироска – во рту, повисла на нижней губе; но Слава, кажется, того не замечает и тащит из пачки четвертую…

Такая манера курить была у Славы Максимуса: великому человеку – и табаку великое количество…

Больница просыпается, пробуждается отделение: зашаркали по палатам маразматическое старичье, сонно-отупелые гопники, лунатичные юноши; забегал по коридору персонал; вот и доктор – наша любимая завотделением – вылезла из своей берлоги.

Проснулся и Адонис, но много, много позже. На счастливом тринадцатом отделении наступало, надвигалось медленно время обеда. О ритуале приема пищи я, может быть, поведаю потом, а пока… Ангелов в новых, сияющих ослепительной белизной одеждах – кальсонах и сорочках с больничными штампами – медбратья-медсестры повлекли за собой, вывели в коридор: сидельцам Первой, надзорной, палаты нельзя было передвигаться по отделению самостоятельно.

По коридору брели, слонялись, проплывали медленно, с грациозностью живых мертвецов, серые, серенькие, невзрачные личности «с всклокоченными волосами и щетиной, небритой с самого воскресенья» (лови, цитата из Гоголя: угадай, откуда именно).

Теперь-то полегче стало, а раньше… Только поступив в больницу, Адонис пребывал в угрюмо-настороженном состоянии, побаивался медперсонала и соседей по палате, в разговоры не вступал, на вопросы отвечал односложно: лишь с безучастным видом курил (когда можно было) да пролеживал койко-место в палате. Потом – постепенно – общение с другими пациентами наладилось, появилась возможность читать книги (в надзорной это запрещено). Увы – как и дома – не всегда было на то желание… Записывал на клочках бумаги свои мысли и наблюдения за жизнью тринадцатого отделения тайком, потому что пользоваться авторучкой больным не разрешалось, а то, не ровен час, маляву кто на волю отпишет или воззвание какое, экстремистский призыв или стихи провокационные: психи – люди опасные! А вот стишки графоманские в местную стенгазету кропать – пожалуйста, на радость главврачу и для отчетности.

А так, если не считать обеда-завтрака-ужина, просиживания в сортире за бесконечными перекурами – чем можно бы заняться? На что свой досуг истратить? Досуг? Нужно ли здесь использовать это слово? Мы ведь и так никогда ничем толковым не заняты. Болтаем, курим, шляемся по коридору, травим бородатые анекдоты… Сидим, жрем в столовке всякое дерьмо, пьем чифир – в общем, «срываем цветы удовольствия». А Дима Клыков даже сочинил стихи, посвященные родному городу – Северной Венеции. Вообще, досуга у нас много – хоть жопой жуй. Иногда лишь только помоем палату, коридор, сходим на пищеблок за обедом-завтраком-ужином – и снова досуг! Это ли не рай, Царствие Небесное?!

Полный покой, вечное ничегонеделанье…

Как будто вчера, всплывает перед моими недоверчивыми глазами смутное видение тогдашнего гнилого бытия, сансары ебучей… Совсем не то будет на воле спустя десяток лет, но Адонис тогда и помыслить не мог, что так будет. Проникаю взглядом сквозь патину времени… Читаю угрюмым, вновь настороженным взглядом ветхую книгу прошлого.

Чтение? Почти никто из нас не читает. Если и читают, то по большей части макулатуру. На тумбочке лежит газетка, газетенка с интригующе дешевым названием «Мир криминала». Адонис протянул руку, взял; просмотрел жирно набранные заголовки, пробежал статейку про маньяков и педофилов. Название тоже крайне интригующее: «Калина на маньяке»: да-а-а, от такой прессы и вправду свихнешься. Самое место этой газете – органу печати – во чреве нашей дурки…

Да если и читают, то убогую криминальную беллетристику; разгадывают головоломки, будто и так у них репа целая.

Не все, впрочем. Вон там – на койке в углу палаты – любители шахмат с увлечением разыгрывают свои гамбиты и дебюты.

А еще многие пациенты любят смотреть футбол, собираясь по вечерам в столовой у небольшого, с выпуклым экраном (тогда еще были такие) телевизора. Азартно болеют; каждый гол приветствуется громкими выкриками.

Михалыч и прочее старичье обсуждают музыкальные пристрастия прошедшей молодости: Элис Купер, АЦ/ДЦ, «Девка Железная», Лемми, хард-рок, хэви-метал.

Конечно, не все пациенты тяготятся пребыванием в этой богадельне. Некоторым здесь даже нравится.

«Мы здесь лежим, отдыхаем, нас кормят-поят бесплатно, а пенсия по инвалидности копится», – рассуждают пациенты. Но жизнь сломанных человечков тоже не стоит на месте, она расходуется впустую: пока сломанные здесь отдыхают (как страшно перетрудились они на воле!) – жизнь их проходит мимо…

Ну а так, сказать в общем: больница – царство монотонности. Каждый день похож на предыдущий. Чем себя занять? Два чудика из соседней палаты, Труляля и Траляля – наркоманы со стажем, оба с одинаковыми полукруглыми вмятинами на черепе – придумали себе развлечение: ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ время от времени. Как так? Открыто, спокойно? Разве в больнице разрешена ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼? Мы не в Штатах и не в Голландии…

Да нет, конечно. Просто вытряхивали табак из беломорины, также из обычной сигареты, перемешивали, а потом начиняли получившейся смесью пустую гильзу от «Беломорканала». Вернее, лишь один чудила священнодействовал, второй по мере сил-способностей поддерживал разговор, чтоб дружку не скучно было. Весь этот процесс у них назывался «разобрать-собрать», и получившийся ◼◼◼◼◼ именовали «кабановским». (Мне так и не удалось выяснить этимологию этого слова.) Ну и потом, забившись в угол сортира, приватно – на двоих – курили. Что давало им это? Мечты о воле? Воспоминание широкезной юности? Пёс знает…

Невесело это все; тоску наводит, бро… И у меня, и у других – рассеянное внимание; краткие приступы не приводящей ни к чему спорадической активности… Что было, что есть и что будет в нас, с нами, без нас: в дальнейшем… Наркотики, алкоголь, пустая болтовня, досужие философствования – сколько людей без всякой цели, смысла кружат по своим жизненным орбитам!

Хотя… Иных и на творчество временами пробивает: сочиняют материалы в местную стенгазету: невнятное месиво из беззубой прозы, плачевно-любительских рисунков-иллюстраций и бездарных стишат.

А так мы живем от перекура до перекура, от обеда до ужина, от ужина до отбоя. Все наше мыслительное пространство умещается в коротком – но неимоверно длинном – сорокапятиминутном отрезке между двумя выкуренными сигаретами… И каждый следующий день как две капли воды похож на предыдущий…

И если утром первые полчаса по пробуждении Адонис обычно пребывал в полукоматозном состоянии, то к вечеру настроение портилось, силы воли не хватало ни на что, ползучая лень втекала в душу…

В туалете продолжается ничего не значащий разговор о достоинствах и недостатках различных марок табака.

А мы сидим в палате, мусолим, пережевываем старинные байки и анекдоты, бездумно и бесцельно растрачивая этот вечер…

«Пустыня растет. Горе тем, кто носит в себе пустыню!» – сказал бы, наверное, Ницше…

Так, обед – пришло время. Весьма значимое событие – оно разделяет больничные сутки надвое. Кстати, по воскресеньям наше меню становится разнообразнее: подается костлявая мумия курицы, умершей своей смертью, с суховатым пюре. Четверг – рыбный день. И так мы, петербургские робинзоны острова монотонности, получаем дополнительную возможность вести счет времени. В остальном – все то же дерьмо, товарищ…

К обеду помимо супа – жидкого варева комбинированного состава – подаются синтетические сосиски в оболочке цвета ошпаренной кожи либо совершенно безвкусные фрикадельки из мяса непонятного происхождения. Бывают иногда волокнистые котлеты или рыба. К этой гастрономической роскоши положен гарнир: водянистая лапша, безвкусная, как дешевые консервированные шампиньоны из гипермаркета, или словно специально высушенная гречка, или прогорклая каша.

Иногда – время от времени – администрация больницы балует нас – улучшает пищевой рацион: то банан выдадут к обеду, то апельсин или яблоко – к ужину.

Пациенты едят всегда под аккомпанемент телевизора – видимо, чтобы смягчить негативный эффект, производимый помещением для приема пищи.

Стены с облупленной, потрескавшейся краской цвета светлых фекалий; на стенах развешаны живописные произведения: большие куски покоробленного, загибающегося к углам ребристого коробочного картона, без подрамников, рам и остекления; держатся кое-как на узловатых полипропиленовых веревках. Тематика (кстати, одно из излюбленных слов в диалогах пациентов) произведений – шизоидные, кричаще-яркие, неумелые малевания явно нездоровых психически художников – безумных наркоманов…

Убожество столовой хоть как-то скрашивают (помимо старых, потемневших фотообоев) картины творцов-недоучек, нарисованные гуашью.

Помню наивный бело-голубой сельский пейзаж с черными деревьями и совершенно бессмысленное изображение гидры с женским лицом в вихре радужно-диких цветных полос. Галлюциногенное творчество. В самый раз для Учреждения.

Больные с аппетитом (впрочем, не все) поглощают жиденькое порошковое пюре с прогорклой костлявой рыбой, запивая это дело горячей бурдой с условным наименованием «чай» (иногда – «кофейный напиток»). Всей той заварки, что полагается на приготовление чая, едва хватило бы, наверное, на одну кружку хорошего чифира. Да-а-а!.. Такое вот чаепитие на шестьдесят или больше человек… Одна кружка чифира на все отделение…

Ящик тем временем извергает на нас сказочную статистику, суля золотые горы и молочные реки с кисельными берегами в случае приобретения каких-то льготных туристических полисов.

«Я чувствую себя словно в спа-салоне», – сказал телевизор. Гм, мне бы что-нибудь такое почувствовать…

Кажется, половина безбрежного океана времени, отделяющая обед от отхода ко сну, пройдена, настает время раздачи лекарств. Они тут подразделяются на две категории: «соматика» (кому интересно, по-гречески «сома» – тело), ну и те, собственно говоря, которыми нас здесь лечат. ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼… Некоторые таблетки покрыты радужно-яркой оболочкой: например, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ оставляет на влажных руках синие следы. В общем, «широко распространяет химия руки свои в дела человеческие», сказал бы Дмитрий Иванович Менделеев. А в наши дела – особенно, хоть не все из нас явственно напоминают людей… Раздача лекарств – особый ритуал, сопровождаемый сутолокой, пересудами и даже нешуточными эмоциями!

Как-то раз во время раздачи был случай: больной Шуньятов подавился хлебной коркой (здесь все почти – многие – что-нибудь мусолят всухомятку, в перерывах между обедом-завтраком-ужином). Шуньятов упал на пол, начал задыхаться – асфиксия. Остальные дурики стояли вкруг него, отупело глядя на умирающего. Но тут, к счастью, не растерялся медбрат Герр Майор: он резво схватил Шуньятова за щиколотки, поднял на воздух во весь рост над полом, встряхнул… Корка вывалилась на пол. Жизнь человечка была спасена…

Герр Майор внешним обликом напоминает дюжего краснолицего бойца карательных подразделений, за что и получил такую кличку. Но чувак, в общем, неплохой – не хуже некоторых, бухал только. За что и уволили.

После раздачи лекарств все продолжается своим чередом: обмылки людей – расовый шлак – расползаются в стороны… Кто – по палатам, опять массу давить[8], бока пролеживать (кстати, совсем уже не двигающихся стариков изПервой палаты приходится переворачивать время от времени – чтобы не было пролежней, а то пролежни преют и в конце концов начинают гнить). Кто-то занимает тоскливую позицию в ожидании перекура; кто-то тайком пытается смолить[9] в туалете, но многие просто рассаживаются на койках, выставленных вдоль коридора (в самих палатах места для коек не хватает – много пациентов, переполнено отделение). А кто-то, как и я, смотрит в окно.

Серо там все, по-петербургски.

Дождь.

Моросит мелкий дождик.

Начинаются неторопливые разговоры, пересуды: кто что делал, кто кем был и кем не был, кто как пил да как ел, с кем спал или не спал – ну и так далее… Рядом со мной сидит невысокого роста немногословный парнишка в такой же, как у всех, казенной больничной пижаме. Показывает шрамы на запястьях; шрамы вполне стандартного вида – поперек запястья два шва, два красноватых хирургических шва, но он объясняет с видом знатока, что вены нужно резать не поперек, а вдоль, в этом случае зашить их врачам будет чрезвычайно сложно и, скорее всего, успеешь умереть от потери крови. Я тоже про подобные вещи кое-что слышал: нужно находиться постоянно в горячей воде. Вода, когда человек теряет сознание, постепенно остывает, кровь сворачивается… Нет, не стоит впутывать в такое важное дело, как смерть, третьих лиц: надо все делать самому, наверняка.

В туалете зашел разговор о вскрытых венах. «Лучше резать ножовкой по металлу, чтобы края были рваные, – сказал кто-то. – Врачи штопать заебутся».

«Какие здесь собрались специалисты», – подумал Адонис.

Вот Миша, Михаил Белялов – имя, фамилия не изменены, все совпадения с реально существующим лицом не являются случайными. Михаил – простой рабочий парень. И как дошел он до жизни такой? Как очутился в больнице?

Ну… выпивал Миша. Я его понимаю: жизнь скучна – чем еще заняться рабочему человеку на досуге дома?

У меня есть искусство; у вас литература (хоть бы и та, что сейчас читаете); у толстосумов – деньги; у верующих – вера. А у Миши что? Что для него?! Работа-дом; работа-дом; работа-дом… Смерть? Как бы не так! Хуй вам! А это видали?! Ложил Миша – я вместе с ним – на ваше мнение! Нет, и ему – Михаилу, – как и прочим, свой кусочек счастья подавай. Что, нету? Не хватает счастья на всех…

Ну так Миша сам решил взять, раз судьба к нему равнодушна. И взял, и отхватил его – счастья. Да перебрал малость, перестарался: последние недели две-три, а то и месяц, заливаться безбожно стал. Водкой. Каждый вечер после работы. После – каждый день вместо работы. Наконец – каждое утро вместо чистки зубов.

Ну, тут жена и сдала его сюда, по известному адресу. Так и попал Миша в Учреждение – на дурку. А жена – «заботливая», сука! – как ни в чем не бывало навещает его не реже одного раза в неделю. Передачи носила: фрукты там, печенье, сигареты, туалетную бумагу… Но забирать домой не спешила.

Так и остался Мишаня в больнице. Как-то раз, слезая с койки, он умудрился сломать ногу и после по отделению передвигался в гипсе, опираясь на костыль. Миша любил, прислонившись спиной к стене, сидеть на корточках и беседовать на житейские темы («алкоголь – не выход» и тому подобное). На одутловатом, бледно-припухлом лице его навсегда, казалось, застыло выражение печальной собаки.

Много позже я узнал, что супруга так и не забрала его домой и Миша отъехал в интернат. Навечно.

А вот еще один Михаил – Миша Мышкин. На сей раз, бро, фамилия изменена. Ну, ты бы все равно узнал Мишаню, если бы встретил – не срисовать[10] его трудно: тихий с виду, скромный юноша; рост чуть ниже среднего; бледные, едва заметные веснушки на переносице, черты лица достаточно четкие, но в то же время плавные; кожа нежная, как у девушки; красивые, длинные, коровьи ресницы. Обычно молчит; всегда серьезен, с недоумевающей полуулыбкой в грустных глазах. Смотрит настороженно, исподлобья, но в общем доброжелательно, иногда даже весело.

Произносит что-нибудь редко и обыкновенно невпопад: так кажется окружающим. «На своей волне», – говорят пролетарии и обыватели. Да, на своей, бро, я бы даже сказал, в собственном мире, мирке.

Иногда Миша танцует – крутится вокруг себя, как дервиш, распевая при этом советские песни…

Миша Мышкин, мы привыкли смотреть на него как на неполноценного, юродивого. Миша забавный, как только что вылупившийся птенец. Но, возможно, эмоциональной развитостью и интеллектом он далеко превосходит всех нас, и даже мозгоправов. Возможно… Но мы того никогда не узнаем.

Рене Генон писал, что трансцендентный человек зачастую походит на бродягу или безумного; Лао-цзы: «Совершенный человек не оставляет следов».

Миша смеется. Затыкает пальцами уши. Поднимает к потолку прояснившийся взор. Он счастлив.

Ну не надо Мишу принижать, он не нежное создание, не нужно и идеализировать: за внешностью отрока с картины Михаила Нестерова[11] или образом Алёши Карамазова скрывается, как за драгоценной ширмой китайского шелка, совсем иной персонаж.

На одном из отделений больницы, где Миша лежал до этого, – его перевели к нам недавно, – он пырнул кого-то в живот заточенной отверткой, а заточить сталь в условиях больницы – что-то из теории невероятности. Ладно, не насмерть: успели разнять-оттащить-откачать. На все вопросы врачей и полицаев о смысле этого неясного поступка отвечал сурово: «За дело!»

Мише палец в рот не клади! И где отвертку достал, и как наточить умудрился – так и осталось невыясненным: тут уж наш ангел хранил полное молчание.

Таков он, Миша: один из лучших бойцов психиатрического фронта. Человечище.

Респект и уважуха!

Вот Дмитрий Клыков, еще один «ветеран», завсегдатай Пряжки. Красивый, представительный мужчина, похож на Эрнесто Че Гевару, только без бороды. Зато с усами. Дышит Дима отдуваясь, неровно – видно, курение здорово испортило ему легкие. А ведь ему всего тридцать шесть! Знает немецкий. С Димы у меня сохранился набросок портрета: на рисунке он в тельняшке-майке под больничной пижамой. Усы у Димы аккуратно подстрижены; черные волосы, прическа с чубом, черные, блестящие, живые глаза – ни дать ни взять атаман времен Гражданской войны, ассоциация такая. Внешность Дмитрия необыкновенно ладная – внушает расположение, симпатию, уважение даже какое-то. Так и не скажешь, не подумаешь, что дожил он до жизни такой…

Дмитрий Клыков – часовой мастер. Работал, однако, и на пельменной фабрике, и вахтером, и грузчиком. Тоже, видать, как и Адонис – мастер временной занятости, повелитель непостоянства.

Как Дима попал к нам сюда, на Пряжку? Причина – проще и тупее некуда: алкоголизм, пьянство. Дима столь усердно заливался, что довел дело до белочки[12]. И вот как-то раз во время приступа белой горячки явился ему дьявол – Бафомет собственной персоной. Но на глаза не показывался, визуально себя не обнаруживал. Лишь вещал из стоявшей на плите кастрюли: «Не задавать никаких вопросов!» Дима в этот момент сидел на кухне.

Дмитрий так перепугался, что сам вызвал себе скорую и отбыл в больницу. Я его понимаю, испытал нечто похожее: не дай бог никому галлюцинаций.

Диме лежать у нас еще долго: больных с диагнозом «белочка» держат здесь, по инструкции, минимум три недели – двадцать один день, считается, что именно за такой период проявляется рецидив белой горячки.

Так что там, о чем это я? Да вот, про дьявола. Привезли Дмитрия в таком состоянии, что он и на ногах уж не мог держаться – сразу положили на койку в приемном покое. Но покоем здесь и не пахло, вновь явился невидимый Бафомет – он стал трясти койку, повторяя: «Не задавать никаких вопросов! Нет вопросов!»

Да, Дима, не надо вопросов… Зачем? Арабы говорят: «Не задавай вопросов – и не услышишь в ответ лжи».

Адонис мог бы считать свою карму кривой и неправильной, однако здесь поражаешься, сколь нелепой бывает судьба человека. К примеру, Паша Терёхин – талантливый сварщик, даже работал на строительстве атомных подводных лодок. Долгий запой, в результате мать сдала в Учреждение. Ни цели, ни смысла. Много позже я встретил его в электричке играющим на аккордеоне. Тоска…

Или вспоминается паренек, который, уже поступив в Академию художеств на бюджетное отделение – это вам не хер собачий! – вместо учебы занялся не пьянством, не наркотиками, а изготовлением берестяных поделочек с целью обеспечить семью, детей не было – с женой вдвоем проживали. Обеспечить?..

Скучно жить на этом свете, господа…

С чего все началось? Как он оказался здесь? Почему не верил в себя, а врачам-дуракам поверил? И главное – зачем все это?

Он и сам не понимал теперь, как свалял такого идиота, что добровольно на Пряжку сдался – в это лечебное Учреждение. Трудно понять поступки других, но, бывает, свои – куда сложнее.

Впрочем, если призвать на помощь учение Будды, картина немного проясняется. С точки зрения желтой веры, нет ничего постоянного, неизменного. Все находится в движении. Не существует и некой постоянной, вечной души, самости или эго. Это лишь видимость, хотя весьма убедительная, устойчивая. Сознание человека – это поток дхарм, непрерывно чередующихся психических состояний, которые иллюзорны и недолговечны. Таким образом, тот ты, каким был вчера – уже не тот, кто сегодня, и немного иным будешь завтра. Да что там душа: тело, этот с виду постоянный, плотный, дебелый механизм, и то меняется ежесекундно. Растут и обрезаются ногти, выпадают волосы, гниют зубы, отмершие частички кожи наполняют воздух невесомыми пылинками.

Так что ничего удивительного, если поразмыслить, что тот он, кто добровольно отъехал на Пряжку несколько месяцев назад, был вовсе не я. Кто же был тот и откуда взялся, почему сделал столь нелепый выбор – вернее, от выбора отказался?

Были у него определенные проблемы психологические – да у кого из юношей их нет? Вдаваться в их суть мы сейчас не будем – малоинтересно. Достаточно вспомнить слова великого писателя, истинного самурая Юкио Мисимы: «Со временем я понял, что вся эта молодость, цветение юности – ерунда и немногого стоит».

Томился, мучился, маялся и вот наконец решил к врачу отправиться. К психологу. А может, психиатру – какая, нах, разница?! А денег не было, или, может, просто жалко стало к платному идти – жаба задушила.

Приходит в диспансер – районный, государственный. Все чин-чином: отметился в регистратуре, направляют к врачу, улыбаются даже.

Прохожу в кабинет. Кабинет обычный, ничего страшного, уютный даже. Дневной свет вливается внутрь сквозь широкие – стекла чисто вымыты – окна. В солнечном луче кружат, переливаются частички эфемерные – дхармы, струит эфир призрачный, предметы мебели опутывают кармы[13] нити незримые…

Восседает за столом старичок добренький, седой весь, горбатенький – вызывает участие, сострадание, – с улыбкой искренней на устах дряхлеющих: ни дать ни взять Санта-Клаус на пенсии.

Поздоровались. Спросил участливо: в чем визита причина, на что жалуетесь?

Рассказал, превозмогая скованность.

Выслушивает доктор внимательно, глаза добрые прищуривает, головой качает сочувственно…

– Что же вам, молодой человек, посоветовать? Мог бы я вам назначить лечение, таблетки выписать – антидепрессанты, успокоительные, но, боюсь, не поможет: тут серьезный подход нужен.

– Серьезный?

– Ну да, – говорит и улыбается обаятельно, добро, масляно, благостно… – Обследовать бы вам голову томографом компьютерным, а еще, главное, душу вашу исследовать: изучить, как там шестеренки-винтики, прочая арматура сознания сцеплена…

Сказал бы я ему, как правоверный буддист, что нет никакой души, и все тут, да растерялся как-то от такой благости сахарной. Развесил уши, словно дите малое, доверчивое, и про сказочные перспективы исцеления чудного слушаю.

– Но не так просто, молодой человек, не все сразу происходит: для излечения полного потрудиться надобно: пройти обследование…

– А где ж обследоваться? В частной клинике? Так с деньгами проблемы, трудности…

– Нет, ну что вы, зачем расходы лишние? Медицина государственная о вас позаботится, обеспечит обследование, лечение и всяческое вспомоществование душевное.

– А где обследоваться, куда направите?

–В больницу, молодой человек, в учреждение лечебное – лучшее в городе, самое известное – знаменитое! И доктора-коллеги там мои работают знакомые: еще никто не жаловался. Будут там и исследования – психологов, наркологов, психиатров, хирургов (?!), дерматологов (?!), стоматологов (?!!), прочих специалистов, будет и лечение, помощь, лекарства – таблетки, уколы разные, суспензии – все есть, разве что Ханаанский бальзам[14] и эликсир вечной молодости отсутствуют. Лечение, да – самое лучшее, и от одиночества страдать не будете – мы, люди, существа коллективные, социальные, всем общение нужно. А вы про деньги какие-то, вложения. Не надо ничего: единственная в жизни роскошь – роскошь человеческого общения!

После такой сентенции ваш непокорный слуга стушевался окончательно и покорился своей участи. Понял, что – больной ли, здоровый, псих или стандартный гражданин, за или против – не миновать мне исцеления полного в больнице лучшей, продвинутой, благостной.

Сижу в кресле, добротой задушенный, головой киваю, как осел на привязи.

Ну и, слово за слово, хером по  столу, выписал мне врач – Деда Мороза реинкарнация – направление. С печатью, подписью: все, как должно быть, официально. Благостно!

И куда же горбун Санта направил его, горемычного, – угадай, читатель мой преданный. Не устал ли ты, адресат писаний шизоидных, внимать еще, не изнемог ли под гнетом доброты, участия, заботы человеческой, в седом слуге Эскулапа проявленных?

Направил старик – Санта-Клаус на пенсии, в больницу замечательную. А вкакую – ты уже понял, наверное: в больницу имени… тоже Санта-Клауса![15]

И сидел я потом – а может, в койке лежал или по коридору болтался-маялся – и раздумывал с запоздалым, бессмысленным сожалением: «Какого я свалял дурня!» Зачем вся эта глупая пародия – обследование, лечение, терапия, ебиво мать! Зачем послушал благостного, сахарно-приторного, равнодушного старика психолога?

Зачем не верил в себя, а врачам-пидарасам поверил!

Думаешь, ты умен, дорогой мой читатель – умнее всех, возможно? Вот и я тоже так думал до поры до времени. До встречи с Санта-Клаусом, обследования, лечения, до Пряжки.

Зачем я в это дерьмо вписался?!:-(:-(:-(:-(

Дурак.

Сидят психи в палатах, в коридоре, в столовой, в курилке или в туалете, а может, лежат или ползают – фиолетово. Томятся, маются, смолят бычок завафленный[16], слова-мысли-фразы на языке и внутри пустой башки перекатывают. Скучно, тоска зеленая, а может, синяя, желтая, коричневая или розовая – один хер, без разницы. И нечем себя занять, и развлечь-обнадежить нечем – да и незачем теперь уж; лишь обволакивает душу (у кого она осталась еще, душа, эта загадочная, ебучая субстанция) смурная расслабуха, вялая. Не тавтология: бывает еще «расслабуха» активная – да не про нас это, братец…

И не чаем мы ни знамения – хоть и ждут некоторые, кто поглупей, выписки, – ни небес милосердия, за исключением чудиков-верующих.

В чем истинное милосердие? Читатель, задумайся! Да очень просто: избавить тебя, меня, их – всех нас – от страданий. Каково это избавление?

Зайдем издали: читал я как-то – уж сколь давно, убей меня бог, не вспомнится – трактат один. Теологический. И встретилось там некое определение интересное: смерть духовная. И понял я по долгом размышлении, что неприятность эта – духовная смерть (кто действительно считает ее неприятностью) – произошла с большинством человечества прогрессивного. Множество двуногих уже мертвы, надо лишь избавить их от страданий.

А уж психов – этих недочеловеков современности – избавить от мучений нужно обязательно. Хоть бы и потому, что сами себе помочь они не в состоянии. Не могут, да и не хотят, что главное. Так что – никак, невтерпеж им без помощи. Но кто поможет, кто исцелит недоумков этих с пониженной мотивацией и разъебанной в хлам, измочаленной нервной системой?

Были когда-то, давно – не в нашей стране, не в нашем городе – люди серьезные, ответственные, избавлявшие от страданий ближних, ближнего. Люди милосердные.

Наци.

Существовала тогда – в прошлом веке еще – вТретьем рейхе, вГермании, программа такая: Т-4[17]. Целью программы являлась не только очистка Германии от нежелательных элементов, но и избавление этих самых элементов от страданий – груза болезненного, бессмысленного существования.

Высший дар – нерожденным быть; если ж свет ты увидел дня – о, обратной стезей скорей в лоно вернись небытья родное!

Мудрый был человек Софокл, братец! Если увидел ты свет бытия, но жить по-человечески не в состоянии – что ж, остается лишь пожалеть тебя, если помочь тебе некому. А наци помогали, сердечные!

Смерть из жалости – вот в чем соль, именно! Потому и прозвали программу устранения человеческого шлака – психов ебаных – «Gnadentod»: слово красивое, эффектное, зловещее…

Что, нехорошо говорю, «нетолерантно», неправильно? Может, и нетолерантно – да только все правильно. Процентов девяносто сидельцев пряжкинских я бы прям сейчас отправил по адресу программы «Т-4» – на эвтаназию. Не из побуждений людоедских или негуманных, еб вашу мать!– а просто из жалости, милосердия. Что еще может помочь человеку, который сам помочь себе не в состоянии? Не только и нестолько потому, что не может, а потому что не хочет.

Так-то оно, братец! Лекарство, что единственно может, могло бы исцелить нас,– смерть из жалости. Благая смерть. Эвтаназия.[18]

Приближается ужин. а пока, в ожидании – традиционная (затаскали совсем слово «традиция», сволочи!) встреча во время перекура у трех белых камней – у трех унитазов.

Итак, последний перекур перед ужином; курят здесь за пятнадцать минут до конца каждого часа, по расписанию.

И вот он, вечерний прием пищи! Вообще-то по правилам ужин положено делать в шесть часов, если даже не в семь – это по официальному расписанию. Но нянечка, раздающая ужин, очень торопится уйти домой, поэтому данный ритуал – ритуал раздачи субстанции, которую именуют здесь «пищей», начинается едва ли не в пять.

Больные чинно рассаживаются за столиками.

Всяк знай свое место!

Пищу раздают привилегированные – больные, заслужившие некое доверие персонала. За это они получают подачки в виде папирос и чайных пакетиков.

Кажется, приближается время отхода ко сну… Отбой здесь в 22:00, не позже. Кто не успел досмотреть любимый сериал по телевизору – что ж, сегодня карма такая… Пока основное население досматривает кинофильм или последние вечерние новости, некоторые из сидельцев моют коридор; в числе последних подвизался и Адонис – что мне не очень нравилось, так как хотелось досмотреть все-таки фильм; в тот раз шел «Парфюмер» Тома Тыквера. Последние эпизоды, концовку так и не увидел.

Ночь. темнота обрушилась на больницу, размазавшись по стеклам окон осколками Солнца, Луны, Ориона, Сириуса, Бетельгейзе и прочих ебучих светил ебаной Вселенной… Красным огоньком подмигивает на потолке противопожарный датчик. Стальными змеями протянулись по стенам трубы отопительной системы.

Над входом в палату резко светит ночник – режет глаз, хоть плафон его и вымазан темно-коричневой краской, похожей на дерьмо, для приглушения света. Ночник, однако, будет гореть и днем: так положено по инструкции. Почему бы днем не отключать его? Какая при свете дня от него польза? Но с инструкцией не поспоришь. Часто бывает, что и лампы дневного света включают на весь день: мерцание их в светлое время не столько успокаивает, сколько раздражает. Свет горит круглые сутки в туалетах и в редко используемых подсобных помещениях: бессмысленная трата электроэнергии.

Одно время мы обеспечивали себе спокойные темные ночи, слегка выкручивая лампочку ночника. Но мы погорели: нас раскусили, спалили[19].

Сейчас ночь. Ночь – самое спокойное время больницы. Не болтает никто, не курит, не рассказывает анекдотов, не шляется по коридорам. Спят пациенты, дремлют психи, сладкие сны видят.

Больные спят. Воздух палаты наполнен натужным дыханием курильщиков.

И персонал спит, закусив водку с медицинским спиртом прогорклой столовской запеканкой. Спят и врачи – дома, в своих кроватях, в собственных квартирах, где никто не подумал бы регламентировать их время, их сны, невысказанные вопросы и желания. Самостоятельно спят они, живут, и никто не смог бы им запретить доставать пищу из шкафов и перекусывать, когда вздумается.

Думать об этом было непривычно и странно.

А ночник все горит, светит сквозь мутно-коричневые потеки, и тьма не объяла его.

Ночь укрывает, укутывает своим уютом – не надо никуда бежать, ни с кем говорить, ни стоять в очереди за лекарствами, и даже спать и то не нужно – по желанию.

И хотя ты здесь в окружении людей, двуногих – того, что от них осталось, – кажется: ты в целом свете один, можешь беседовать с Богом.

А то и просто помолчи – цени мгновения трансцендентности.

Бритье. знаменательное событие! Такое не каждый день случается, и даже не каждую неделю. Сегодня к нам придет цирюльник (старушка-брадобрей). Нужно подготовиться: вдоль одной из стен коридора выставляются в ряд столы с бритвенными принадлежностями: помазки, большие столовские эмалированные миски с мыльной водой, крем для бритья в тюбиках и даже – внимание! – зеркала. Да, всякий подумает, что это странно и, в общем, недопустимо; но на моей памяти не было еще случая (и о таком даже не слышал), чтобы кто-то что-нибудь с собой или с другими сделал осколком разбитого зеркала. Да и не способны на такое пациенты: сила духа, воспитание не то.

Переправлять с воли наркотики и водку в коробках из-под сока «Добрый», менять таблетки на сигареты, ныкать под матрас запрещенные здесь зажигалку или спички – это пожалуйста. Ну, в крайнем случае сбежать во время похода в пищеблок. Поджечь матрас. Перепихнуться с бабой в душе (говорят, на реабилитационном был такой случай). А чтобы убийство или самоубийство столь спонтанным и жестоким способом. Нет, это не для нас. Нам чего попроще подавай.

Хотя мойку[20] брадобрейша все же держит цепко, не выпускает из старческих крючковатых пальцев.

Некоторых тетка бреет сама, безопасной бритвой, угрожая непокорных ее бритью кастрировать ножницами. Пациенты, выходит, утратили простейшие навыки – даже побриться не в состоянии.

Бывает иногда и банный день. Но это ничего особенного, ничего интересного. Просто спускают всех на большом грузовом лифте, похожем на барокамеру, на первый этаж больницы и отводят в душевые помещения. Пар, влажные полы матового кафеля, груды белья на полу.

Банный день. Тут парад, парад плоти. Тощие, неразвитые, неспортивные тела юношей, усохшие или набрякшие вялым жиром туловища стариков, уродливо выпяченные животы, впалые грудки, тонкие ленточки мышц, желтовато-черные роговые наросты ногтей на ногах; убого висящие гениталии, стекающая по нездоровой бледности коже вода.

Впрочем, не все больные напоминают экспонаты Кунсткамеры. Вот, скажем, пациент Сайко: ладно оформленные мышцы, атлетическая фигура, правильная оcанка, не пьет, не курит. Единственный из всех, кто отличается конституцией спортсмена, хоть спортом он, по его собственным словам, никогда не занимался. Для своих сорока восьми лет Сергей Сайко выглядит отлично, жаль только, с головой не все в порядке: третья группа инвалидности. Молчаливость его, кажется, вызвана не столько сдержанностью, сколько притупленным от бездействия интеллектом. Интеллект здесь не нужен.

При больнице была и церковь (нужно понимать, что создано Учреждение задолго до большевистского непотребства и, как в любой нормальной организации царской России, в нем имелся тогда собственный домовый храм). В новые времена – после крушения советской власти – церковь была восстановлена в своих функциях, и в ней иногда проводились службы, на которые совсем иногда даже водили пациентов. Батюшка приходящий, собственного капеллана у нас нету.

Окон в помещении церкви нет, храм располагается как бы посредине, внутри корпуса здания, и это вечное отсутствие дневного света – вкупе со светом искусственным – создает мрачноватое, таинственное и величавое впечатление.

В наши дни, как и при красных, храм также служил чем-то вроде актового зала: тут проводились концерты и иные, не имеющие отношения к организованной религии мероприятия. Иногда наезжали даже и знаменитости: выступала, помню, одна тетка. Читала нам прозу Шмелёва – красиво, самозабвенно, с выражением – пиздато, в общем.

Психи, наркоманы, дураки и ханурики при алтаре актового зала – бывшего храма. Унылая, скажете, картина, непотребная? Но где же еще и пребывать должны нищие духом?

«Не здоровые имеют нужду во враче, но больные»[21].

Мишу Мышкина, беднягу, скрутили-спеленали в конверт из простыней за то, что он все время рвался курить, а также мастурбировал под одеялом. Пока Мишу связывали, он все кричал: «Я требую корабельного врача! Герцог Бэкингэм не должен умереть! Вы не посмеете меня связать, я не позволю!»

И – тьфу! – плюнул медбрату прямо в стекло очков!

Ну ладно – курить… Вредно для здоровья. А мастурбировать-то ему почему запрещают? У него и так, надо думать, мало наслаждений в жизни – разве что петь песни да вещать что-то там на своей волне, но кто может знать, доставляет ли ему это удовольствие? Тем более нельзя назвать сладостным времяпрепровождением поглощение мерзкой столовской жрачки… Разве что брюхо набить – самый грубый вид гурманства.

Миша Мышкин рыдает взахлеб, пуская слюни, лицо его раскраснелось. Миша расстроен: ему не дали покурить вволю. Впрочем, Михаил быстро успокоился и снова начал бормотать что-то тихо и невнятно.

А теперь Миша, будто шаман, сложив руки на груди, крутится вокруг себя, пребывает в каком-то своем мире.

Сегодня в его глазах светится полубезумное откровение, словно ему открылась некая истина: о себе, о нас всех, об этой больнице – кто знает?

Иногда пациентов водили на прогулку – как это здесь называлось. Суть данного мероприятия сводилась к пребыванию в глухом, огороженном бетонными плитами дворике. Тот корпус больницы, где мы находились, окружало по периметру пустое пространство, структурированное блоками серого – словно бы всегда сырого – железобетона в подобие прогулочных двориков, каждый размером примерно тридцать на тридцать метров. Внутри сегмента свободы нежно-зеленая травка, может быть дерево или куст, пара скамеек по центру, ласковое весеннее солнышко, уютный ветерок, воспоминания, надежды. Ну… и все, собственно.

Кто-то уже плюхнулся на скамейки – будто и на тринадцатом отделении вдосталь не насиделись – и задымил папиросой, словно курить с десяти-одиннадцати утра до десяти вечера каждый час, иногда чаще, – это мало. Гулять выводят не всех, конечно, не все счастливое тринадцатое отделение сразу, а группами человек по десять – пятнадцать в сопровождении медсестры, приветливо-равнодушной. Но скамейка в центре всего одна, или две – всем рассесться не хватит, поэтому вокруг загорающих в центре в облаке удушливого дыма хануриков начинается карусель: хоровод таких же, как мы, пациентов, то ли действительно желающих погулять, то ли не могущих совладать с тревогой и внутренним напряжением, беспокойством и оттого неспособных даже посидеть в столь чудесной атмосфере кажущейся вечной весны.

Есть один предмет, обладающий в нашем Учреждении качеством, которое иначе как «имманентная трансцендентность» не назовешь. Зажигалка и/или спички. Вот уже целых два предмета!

У японской императорской династии три священных сокровища: зеркало, яшма и меч.

У русских царей шапка Мономаха, скипетр и держава.

Для нашей больницы аналогичную функцию выполняет зажигалка (спички в наше время редко используются, поэтому о них говорить больше не буду).

Зажигалка, с одной стороны, символ светской власти, как меч для рыцаря; с другой – обозначение особого, трансцендентного нам качества: принадлежности воле. Зажигалка – непременный атрибут медперсонала, который всем здесь командует: курить они могут не строго по часам, а когда вздумается.

Кроме того, зажигалка – та самая священная реликвия, чаша Грааля, легальное обладание которой отличает больных от персонала. О врачах я даже не упоминаю: они, словно бог в манихейской картине мира, находятся в запредельной дали и к нам не имеют почти никакого отношения. И подобно тому, как представитель низшей касты не может слышать священное слово или жениться на дочке брахмана, так и больной не может обладать зажигалкой. Вообще-то, частично это справедливо: поди доверь пациентам такое мощное средство, как огонь. Вот Гена Литвер не совсем дурак, а матрас зачем-то поджег ночью.

Хоть это и запрещено, иной раз по отделению гуляет одна неучтенная, недозволенная зажигалка. Рано или поздно ее все же обнаруживают: невтерпеж становится кому-то – начинает смолить, не дождавшись перекура. Персонал это дело просекает, и начинаются поиски. Как правило, персоналом предъявляется ультиматум: либо мы добровольно сдаем зажигалку, либо запрещается перекур – пока не выдадим. Тут завязывается лихорадочная активность: все больные начинают бегать по отделению, разыскивая зажигалку. На самом-то деле все знают, конечно, кто сегодня Прометей – огня хранитель, но все же надо изобразить бурную деятельность. И курить хочется, чтобы снять нервное напряжение, хоть чем-то себя занять.

Заканчивается обычно все тем, что зажигалку «находят» под подушкой или матрасом у одного из лежачих стариков, ее, понятное дело, туда подложили заранее.

Ну все, Сакральная Вещь найдена и отдана персоналу, мораторий снят, и со вздохом облегчения все дурики отправляются вентилировать легкие горьким дымом.

Я лежу в больнице, уставившись в стену цвета протухшего крема. Яркая люминесцентная лампа горит под потолком. Это наше искусственное солнце, не дающее ни тепла, ни загара. Отблеск его мы видим на грязно-белых стенах коридора.

На соседней койке лежит человек, лицом напоминающий моего отца, только моложе. Да, сходство, несомненно, присутствует: даже одет этот пациент был в черные джинсы и черную же рубашку, так любит одеваться мой папа. И я подумал, а что, если бы рычаги и зубчики тайного механизма судьбы повернулись иначе и на больничной койке вместо этого наркомана лежал бы мой отец? Что, если вместо того, чтобы стать киноведом и режиссером, мой папа оказался бы несчастным торчком, слоняющимся по больницам и диспансерам? Что изменилось бы в мире от такой перестановки? Кем был бы мой отец, и кем стал бы я? А тот, другой, лежащий сейчас на больничной койке, кем был бы он? И пришлось бы ему лучше в этой жизни? Судьба молчит, не дает ответа.

Еще одно койко-место занимает Евгений, Женя, как по-простому его все здесь называют. Тощая, согнутая фигурка. Безволосый, не выбритый, а просто облысевший от времени, в складках дряхлеющей кожи, череп, непропорционально крупные к усохшему тельцу кисти рук с набрякшими, растянутыми, вспухшими венами. Взгляд исподлобья, печальный, недоумевающий, прозрачный. Женя смотрит всегда снизу вверх, как бы извиняясь за что-то.

На вопросы о его жизни, участи, болезни Женя отвечал спокойно, ровно, незлобиво, но и не равнодушно, а так, будто давным-давно уже привык ко всему.

Я понимал его спокойствие; чуть виноватый взгляд, ровный, неспешный, тихо-отчетливый выговор – он уже все решил. Или, возможно, за него решила судьба…

Последние лет четырнадцать, да что там, уже почти пятнадцать Женя провел в разнообразных лечебно-изолирующих учреждениях. На дурках, проще говоря, и в больницах со специальным, тюремным режимом. Как он попал сюда, чем прогневил судьбу, как испохабил свою карму?

«Убийство с особой жестокостью» на языке юриспруденции. Зарубил топором маму. Как, почему, за что, при каких обстоятельствах – о том не рассказывал.

Тихим, слегка вибрирующим голосом Евгений повествует, что предыдущая его больница была другая, не Пряжка, а возле Троицкого рынка больница имени Кащенко. Но во время пожара Троицкого собора дурка тоже пострадала, и Женю перевели сюда, в больницу имени Деда Мороза.

Троицкий – редкой красоты, кстати, собор: кипенно-белый, с золотыми звездами на синих куполах-крышах.

За время своего почти пятнадцатилетнего бессрочного заключения Женя не мог вспомнить чего-то одного особенного, существенно важного, дни и ночи лепились в сутки, сутки низались на нитку месяцев, месяцы паковались в годы, а годы слились для него теперь в одну неразличимо-серую пелену, муть больничную.

Пятнадцать лет – срок немалый. Около пятнадцати лет длилась Великая Восточноазиатская война: самураи обагряли клинки кровью монголов и китайцев, сыпался сверху американский напалм и, объятые пламенем, падали с небес самолеты камикадзе.

За пятнадцать лет каскад громких побед, война, кровь, геноцид и сокрушительное поражение.

А ведь были и такие, кто прошел ту эпоху целиком, от начала до конца, от Маньчжурии до линкора «Миссури». Много, много полно-долгих лет, напоенных событиями. Много не только для одного человека, но и для исполинского государства.

А тут – пятнадцать лет один, без друзей, без своего ума, без надежды… Представишь такое бытие – и кровь застынет в жилах.

Ровным, монотонным голосом Женя говорил, что просто хотел бы пригубить сейчас нормальной домашней еды, а не мерзкой больничной жрачки. Я его понимал прекрасно, и у меня давно уже поперек горла стала эта прогорклая безвкусная мерзость.

Глядя сбоку на согбенную, как на рисунках Ван Гога, высохшую фигурку Жени, я вспомнил рассказ знакомого «ветерана» Пряжки. Тот поведал мне как-то раз про приятеля, тоже «ветерана», тот семь лет провел на дурке. За точно такое же преступление, что у Жени: мать убил. Ножом. Но выпустили его уже через семь лет.

Почему так происходит, бро? Чем отличаются друг от друга эти «работники ножа и топора», практики больничного существования? Или вердикт врачей различается в зависимости от способа, орудия убийства?

Нет, бро, сейчас я тебе объясню, как работает этот механизм, в чем разница – отбывать срок на дурке или в тюрьме.

Допустим, ты совершил уголовное преступление, то же убийство, тебя признали вменяемым и присудили срок, семь лет, например. И в этом случае, если ты, находясь в заключении, не будешь пытаться бежать и не задушишь кого-нибудь из сокамерников, отбыв от звонка до звонка, выйдешь через свои семь лет как положено. Но за примерное поведение и хорошие характеристики от начальства имеешь шанс выйти по УДО раньше срока.

Если же тебя прочно признали социально опасно-невменяемым, недееспособным или патологически агрессивным, то срока у тебя нет. То есть отлежал ты в закрытого типа дурке, скажем, года два или три. Собирается врачебный консилиум, решает: понизился уровень социальной агрессивности, невменяемости у данного субъекта или нет? Если понизился – могут перевести в отделение с более легким режимом, а впоследствии в обычную психбольницу.

Если же нет и ты, по мнению докторов, все еще слишком опасен, то оставляют подлечиться еще на полгода. После снова собирается консилиум докторов и чего-то там решает. Повезет – признают улучшения и, проходя облегчение больничных режимов ступень за ступенью, может, попадешь в конце концов на обычное, нестрогое отделение обычной больницы, хоть нашей Пряжки. А там и вовсе выпишут – как карта ляжет.

А не повезет совсем или плохо себя вести будешь, персоналу грубить, режим нарушать или еще что, и, чувак, могут вовсе никогда не признать тебя вменяемым и «социально добрым». Да, врачи, суки, такие.

Уловили разницу? Если по обычной, уголовной теме чалиться[22], то отсидишь свое и откинешься в самом благоприятном случае досрочно.

А если психом тебя признали, то… В самом благоприятном случае, если будет на то воля – нет, не Бога, конечно – врачей, освободиться имеешь шанс тоже досрочно (за взятку – весьма досрочно). Но! Если сильно невезучий ты, или врачам/персоналу насолил, или просто моча им в голову бьет – сидеть тебе не пересидеть. Без предела. А как в случае с Женей, считай, пожизненно. Ибо сколько ему уже лет жизни осталось?

В общем, условно можно определить так: если обычный преступник – тебя судит закон, а если псих несчастный – целиком и полностью зависишь от прихоти или произвола добрых мозгоправов. Спите, психи дорогие, ваших баб ебут другие!

Ну, если семейный ты, может, дадут родственники на лапу, и выпустят тебя раньше, знавал я и таких. А нет – ты лишь шарик на рулетке судьбы, бро.

Что же до Жени, я бы его выпустил. Прямо сейчас, и без всяких освидетельствований, просто из милосердия. Какую, в конце концов, представляет он теперь опасность для общества? Тихий, вежливый, спокойный, сломанный человечек.

Хотя… не так все мрачно, как может показаться. Врачи, завотделениями – неплохие специалисты, ответственные люди. Не их вина, что за всем просто не успеешь, не уследишь.

Пример: по регламенту, распорядку положено каждый день проводить обход. То есть побеседовать с каждым пациентом минут… три-пять, наверное (это же психиатрия все-таки, область человеческой души, а не просто срастание переломов). На отделении лежат человек сорок – пятьдесят, если не больше. Конечно, примерно четверть из них – лежачие старики, с которыми уже не побеседуешь. Но даже если принять за правило трехминутный разговор с каждым из оставшихся тридцати, положим, человек, то лишь на обход у врача уйдет полтора часа ежедневно. А то и два с половиной. Комментарии излишни.

Вообще же врачи, как уже говорилось, находятся на недосягаемой от нас дистанции, как бог гностиков от сотворенного мира. А мы – низшая каста, социальный мусор.

Впрочем, находятся и неравнодушные, увлеченные своим делом специалисты. «По делам их узнаете их»[23]: был, помнится, один доктор. Толковый мужик. Все пытался хоть как-то расшевелить это болото.

Известно ли вам, что изначально заведение наше создавалось не как больница, а в качестве приюта для социально неадаптированных личностей? Заведение до «славной» революции называли честнее – богадельней, оно и было богадельней, а не больницей, лечебным Учреждением. Больница имени Деда Мороза – это не госпиталь, разумеется, но центр временного содержания, где никого не лечат, но лишь изымают на время из – мать его так! – социума.

Так вот, о чем это мы? Доктор тот все суетился (в хорошем смысле слова): встречи, мероприятия, экскурсии организовывал, беседы, наподобие встреч анонимных алкоголиков. Его стараниями даже вывели нас однажды на экскурсию в музей Блока. Нет, что ни говори, не нужно мазать подряд черной краской всю постсоветскую психиатрию.

Кадры решают все, и мужчина этот как раз из таких кадров. Как сказал Ямамото Цунэтомо, «чтобы найти деньги, достаточно лишь попросить, но хороший человек на дороге не валяется».

Редко, но встретишь даже среди больничной гнили и плесени такой самородок. А я даже не запомнил его фамилии! И имени-отчества не помню. Что ж, так и уйдет он из нашей истории безымянным, незаметный герой психиатрического фронта. Приберите ухмылки, я серьезно!

На таких людях все всегда и везде держится, бро!

Больше ничего не добавлю, чтоб не испортить: о хорошем трудно рассказать хорошо.

Показывали как-то раз на нашем тринадцатом отделении по телевидению художественный кинофильм «Терминатор-2». В сцене, где мальчик Джон с терминатором приходят в лечебницу, чтобы вызволить мать мальчика, психи невероятно оживились: «Да это же американская Пряжка!..»

Мы сидим в палате, уминаем принесенные родственниками – у кого они есть, конечно – продуктовые передачи: болезнь поезда, железнодорожный синдром прогрессирует.

А вот в столовой один из психов намазывает (ножиком, аккуратно) сливочное масло на лоб. Хорошо, не на жопу.

Кто-то из стариков-маразматиков намотал на голову туалетную бумагу – взамен полотенца, отобранного медбратом. Голова у него болит.

В соседней, рядом с моей, палате умирал от голода паренек (способ самоубийства). Но делал это по-хитрому: врачи и персонал пока еще ни о чем не догадались.

Парень отказывался от пищи, перекладывая ее в миску соседа по столовой, раздавал свою еду другим психам.

Мы знали об этом, конечно, многие знали, но никто не сообщал. Я считал, что право на смерть принадлежит каждому изначально, неотъемлемо, и, если выбора умереть нет, а есть лишь хваленое право на жизнь, исчезает и свобода воли. А остальным было, наверное, просто наплевать.

Кто-то из пациентов носит трусы поверх больничных штанов.

«Хуй пожилого зайца!» – доносится из туалета. Зайца? Пожилого?!

«Чем веселее на дурке, тем грустнее после на воле», – фиксировал я ученическим, школьным, неровным, прыгающим почерком. Почерк отражает характер.

Кирилл Голодаев – вот дурак-то! – попал в больницу из-за… потери аппетита! Лежал дома в апатии, ничего не ел. То есть, получается, у него даже серьезной депрессии не было. Что за мир, что за бытие? Куда мы идем? Что за люди!:-(

Миша Обсценус – жирный ублюдок, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, барыга и тюремный сиделец с многолетним стажем, примитивный эротоман – моет в унитазе задницу, ноги, смачивает руки унитазной водой. Почему бы и голову там не помыть?

Как-то раз заботливая мамаша принесла Михаилу в день посещений видеокассету с порнографией по его просьбе, и он устроил просмотр в столовой для всего отделения, для всех, кто мог ходить. Сам Миша с удовольствием пялился в экран, нецензурно комментируя наиболее смачные моменты, до тех пор, пока одна из медсестер не прекратила это безобразие.

Миша сидит на унитазе, широко раздвинув жирные (очень жирные!) ляжки. Трусы спущены до колен. В руке – сигарета, на полу перед ним – пакет сока с этикеткой «Caprise». Время от времени он (Миша, а не пакет) тихо матерится в паузах между затяжками. Иногда он любил сидеть на диване в коридоре, вывалив из штанов на всеобщее обозрение свое хозяйство. Такие вот у нашего Миши капризы.

Есть еще примета местная: правильно разгадавшему послание, «зашифрованное» в номере больничного штампа на наволочке, светит скорая выписка.

Кто-то лепит шарики из дерьма, вот один из особо одаренных изображает на разные голоса (даже с использованием иностранных языков – английского, немецкого, китайского и финского (?!)) различных политических деятелей. Володя Успенский мастерит из пустых пластиковых бутылочек из-под йогурта детскую игрушку-робота. Кто-то мастурбирует под одеялом. В дальней палате народ засыпает в сигарету смесь табака и кондитерского мака. Зачем?!

Беспонтовые[24] забавы в отсутствие большой осмысленной цели.

Что может быть хуже, утомительнее добровольного безделья? Да к тому же безделья трезвого? Пожалуй, самая характерная особенность дурки – всеобщее тупое ничегонеделанье, не исключая, по сути, и персонал. Только у персонала к этому добавляется иной раз еще и пьянство. Лишь врачи чем-то заняты.

Кто-то строгает пластиковую зажигалку ножиком. Откуда взял? Колюще-режущие инструменты здесь строжайше запрещены.

В углу у столовой кто-то читает скандинавский эпос.

Словом, разные у людей бывают причуды.

Вы видели когда-нибудь в кино или в реальности, может, людей с тяжелой формой детского церебрального паралича, ДЦП? Эта характерная, со сведенными коленями и вихляющими в стороны при каждом шаге голенями походка. Общая скованность движений, трудная – вплоть до полной немоты – речь. Словом, идеально подходит такой человек для сбора милостыни: так и хочется пожалеть.

Похожим образом выглядят больные (в действительности – сравнительно здоровые для применения столь тяжелых средств) под воздействием ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼. Это лекарство назначают порой в таких больших дозах, что человека в узел завязывает. Выглядит в точности как больной ДЦП, только еще и голова скручена на сторону: мышцы шеи, челюстей сводит спазмом, язык вывалился и торчит изо рта сбоку, произнести что-либо членораздельно человек не в силах, лишь пытается нечто сказать. Так и ходит по отделению, калечный, руки-ноги вывернуты на сторону, голова набок, язык вывален, мычит нечленораздельно.

Такова лечебная процедура.

Раньше еще на дурках ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ вкалывали, теперь он запрещен, но это уж было средство чисто карательной, репрессивной психиатрии, по жесткости, тяжести воздействия нынешним препаратам до ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ далеко.

Жизнь по-разному оборачивается, от тюрьмы да от сумы не зарекайся. Не зарекайся и от больницы. Что, думаешь, сейчас ты здоров, как бык, чувствителен, как бревно, и так всегда будет? Дотянешь до прибытия ангела смерти здоровым и бодреньким? Хорошо, если так. А если крышняк протечет, что делать будешь? Обычные лекарства, таблетки тут не помогут. Посовещаются добрые родственники, заботливые, и отправят тебя на Пряжку. Подлечиться, нервы подправить, а то и скоротать остаток дней до смертного часа. Есть тут у нас такие, кого родственники здесь забыли, а то не смогли (не пожелали) забирать вовсе. Или совсем нет родственников. Сиди, дожидайся отправки в интернат – навсегда теперь.

Вот и Женя Серединов когда-то был молод, как все мы были, здоров и весел и плавал на подводной лодке.

Да, Женя – настоящий подводник, старой, советской еще закваски. Хоть и не капитан, но офицер заслуженный, со стажем. Когда-то его дизельная (на атомной не служил, не довелось как-то) субмарина бороздила, рассекала толщу морей, океанов, ощетинившись грозным набором разных, и ядерных тоже, средств истребления. Одного залпа лодки хватило бы, наверное, чтоб развеять в пыль небольших размеров материковое государство, лодка несла силу божью. А внутри нее, субмарины, Женя нес в себе здравый рассудок.

Русалки бились хвостами о дно, борта лодки, и ламантины пели для Жени колыбельные песни. Убаюканный музыкой океана, Евгений спал – Иона в чреве стальной акулы, – а лодка неслась вперед, сшивая иглой своего тела куски прошлого, настоящего, будущего.

Но все когда-нибудь кончается, закончилась и боевая служба офицера Серединова.

И доживал бы он свои дни на пенсии, в тепле и холе, да что-то не то вышло. Повернулись шестеренки, сцепились колесики, сдвинулись рычаги механизма судьбы, и смыло Евгения Серединова – толкового моряка, храброго офицера и человека еще не старого – мутной рекой повседневности в липкое болото безумия. Стали его посещать видения, полусонные галлюцинации, картинки пророческие: то Атлантиду увидит, то третью мировую, а как-то раз строительство Вавилонской башни во сне созерцал. Но больше все оказывался Женя в тех местах, где долго жил, ездил или хоть побывал когда-то.

И, доложу я вам, интересная жизнь началась у бывшего подводника Серединова – каждый день он на новом месте, в новой обстановке, то на поезде едет, то на подводной лодке, а то и в своей собственной квартире пребывает.

И в больнице он не всегда узнавал действительность, а все или в троллейбусе куда-то добирался (в Адмиралтейство, наверное), или на кухне сидел, на своей кухне, маленькой, уютной, с новостями под ужин. А то и вовсе в боевой рубке, в парадном кителе с орденами, разглядывал в перископ крутые обводы американских крейсеров и линкоров.

Каждый раз, возвращаясь в скучную реальность, он долго смотрел доверчивым взглядом удивленной собаки, и я навсегда запомнил выражение лица человека, словно только очнувшегося от толкового, интересного сна. И где-то там, вдали, на просторах Атлантики, выводили свою замысловатую песнь ламантины.

Вот Геннадий Литвер. Возрастом не больше сорока, но выглядит старше своих лет, черты крупные, четко очерченные, лицо, в общем, потрепанное, со следами зазря прожитых годов.

Чем занимался Гена на воле в добольничном своем бытии? Сложно сказать. Считай, ничем и не занимался, жил свою молодость, коротал дни, ни во что стараясь серьезно не вписываться.

Ну, в синагогу ходил. Нет, не потому, что с младых ногтей почувствовал влечение к религии предков. Потусоваться просто. Синагога, что на Лермонтовском проспекте, дом два; недалеко, кстати, от Пряжки, к тусовкам располагает. Поскольку синагога в Петербурге всего одна (больше и не требуется), оказалось с экономической точки зрения целесообразным собрать в одном здании, под одной крышей все функции и опции, которые только могут понадобиться благочестивому прихожанину: есть там и туалет, и столовая, и библиотека, и еще что-то. Словом, можно культурно провести время. Ну, там, книжку почитать, Ветхий Завет или из Каббалы чего, или побеседовать с еврейскими мудрецами, что зависают там чуть не ежедневно, и уж конечно, каждую субботу обязательно. Можно было стать евреем образованным, верным слугой Яхве, рабом – чтоб я сдох! – божьим. Но Гена ходил в храм вовсе не за этим: с девчонками знакомиться. Ну да, затусит, подцепит какую-нибудь молодую еврейскую барышню. Вот и все, собственно. Никаких больше особых духовных исканий.

Что еще делал Гена на свободе и к чему пришел? Вот по комиссионкам и скупкам, всевозможным базарам и блошиным рынкам любил шариться. Шопинг по-простому, для бедных. Адонис этим тоже увлекался, да потом бросил – надоело, и времени больше нет.

А вот у Гены отныне со временем проблем никаких, целая вечность впереди. Сиди, жди теперь, когда из больницы переведут в интернат, из интерната – в морг и на кладбище.

Мачеха, единственная из родственников помнившая о нем, Гену не навещала, лишь передавала раз в месяц папиросы, чай, сок, печенье и прочее питание через врачей, отказываясь его видеть.

Что он делал на воле и о чем после вспоминал в больнице? Может, работал усердно или учился, в творчестве самореализовывался? Или отдавал все свое время племенному богу, господу Яхве?

Бытует мнение, что евреи все сплошь одержимы тягой к знанию, к учебе и отличаются трудоспособностью, практичностью и так далее. Так это или нет – не знаю, затрудняюсь ответить, статистических исследований не проводил. Но что касается Геннадия Литвера… Он под такой идеальный, рафинированный, сверх-образцовый портрет явно не подходил.

Чем же он интересовался еще, что делал на свободе? Работал, но если и работал, то лишь от случая к случаю, порывами, приступами.

Мог бы, наверное, исповедовать веселый хасидизм, если б вопросами религии интересовался хоть в такой степени (про изучение национальных языков – иврита, идиша, арамейского; Торы, Талмуда, Каббалы – я уж и не заикаюсь). Но ничем Гена особо не интересовался: что жизнь, что дождевая вода.

Одним словом, ленивый Гена, безалаберный, неудачливый и, в общем, маргинальный, деградированный элемент.

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, – сказал Екклезиаст, – и нет ничего нового под солнцем…»

Сегодня понедельник. Выходные закончились, погуляли, и хватит. На воле у народа отходняк. Белочка. Значит, новых бойцов привезут.

Новым бойцом оказался Езас – литовец. Говорит с акцентом. Внешность выразительная: веснушчатый, белокурый, желтоглазый, с взъерошенной – молниями – шевелюрой. Сейчас уже спит. Завтра узнаем, что за птицу к нам занесло.

А вообще у нас тут собрался целый больничный интернационал: есть русские, прибалты, татары, башкиры, евреи, немцы поволжские, армяне, хохлы, белорусы. Даже один этнический японец (в пятом колене) затесался. Во всяком случае, сам он так о себе заявляет.

Интернационал! Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью.

Первая палата – особая территория на нашем тринадцатом, да и на любом другом отделении больницы. Вновь прибывшие первым делом направляются сюда. Но здесь не только новенькие, но и очень даже старые в буквальном смысле: в Первой палате всегда лежит несколько неходячих уже, распадающихся на части стариков. И в обязанности персонала входит их время от времени переворачивать с боку на бок от пролежней. Первая палата отличается от других-прочих также незабываемым ароматом: сложный букет запахов мочи, давно не стиранной одежды, прелых бинтов и памперсов. У Первой всегда кто-то должен дежурить. Ну, то есть просто сидеть у входа в палату, в старом, советского еще производства, обшарпанном кресле. И днем, и ночью. Персонал, как правило, передоверял дежурство кому-нибудь из принудчиков или привилегированных пациентов. Впрочем, иногда эту должность справляли и сами медсестры или кто-нибудь из обычных, не приблатненных пациентов.

Но все не так мрачно, столь убого даже и в надзорной Первой палате. Я вот, помню, и там ухитрялся тайком от персонала книжки почитывать. В Первой литература запрещена. Передавал мне книги хороший друг, Володя Успенский.

А то и совсем веселуха, был, помню, один случай.

Лёха Дилетант – художник, он даже в больнице умудрялся гуашью пейзажи делать. Меня лишь на наброски хватало, шариковой ручкой. До сих пор нахожу иногда эти листки среди старых записей.

Так вот, дежурил Алексей как-то ночью у Первой. А Толик Паркин (о нем после скажу) – парень загадочный, но свой в доску – днем еще присмотрел в сестринской добычу, пластиковую канистру медицинского спирта. Он концентрированный, 95-процентный, голубовато-синего цвета, туда специальный краситель какой-то добавляют. Но пить его можно: обычный медицинский спирт, не метиловый; употребляется для протирки кожи перед инъекциями.

А Толик оказывал добровольную помощь, на персонал ишачил: мыл полы, посуду, протирал окна. И был на столь хорошем счету, что ему даже ключ от сестринской доверяли. Должен же кто-то и в сестринской прибраться! А может, и не доверяли, а просто он ключ этот на время позаимствовал, не помню точно.

Но как бы то ни было, добычи для нас Толик все-таки ухватил: слил голубой медицинский спирт в заранее припасенные пластиковые бутылки. Но немного оставил – для цвета – и долил водопроводной водой, после чего канистру вернул на место и ключи тоже. Таким образом, спирт был наш, и никто ничего не заметил.

Пить такое неразведенным, конечно, тяжкое испытание, и психам не под силу, поэтому разбавляли водой один к двум, до крепости водки.

После отбоя – после 22:00 – оживились пациенты, зашевелились, заползали по отделению. Врачей давно не было, медсестры тоже ушли, такое иногда случалось.

Художник Алексей – артист, главный вдохновитель и организатор сегодняшнего мероприятия, страж Первой палаты – на своем кресле уже вскрывал упаковки колбасы на закусь из передачи, а Толик разливал по емкостям синее пойло. Все-все, кого оповестили и кто мог ходить или, по крайней мере, на ногах держаться, собрались здесь. Каждый принес, держит в руках собственную емкость для огненной воды: металлическую эмалированную кружку советского образца, с изображением цветов или вишенки сбоку, пластмассовый стаканчик для карандашей, целлулоидную чашку из-под столовского киселя или просто сто раз использованный, мятый, с трещинами одноразовый пластиковый стаканчик.

Щедрой рукой плещет Анатолий синюю жидкость в кружки, стаканы и плошки. Достают, у кого что есть из пищи, из продуктовых передач, чтоб закусить жидкое счастье. Кто простую булку хомячит, кто-то, брызгая соком, разгрызает дольку апельсина, кто-то даже кефир хлещет после водки. А некоторые достали из-под простыней и матрасов (распространенный здесь способ хранения продуктов[25]) столовские котлеты и хлеб.

И всем без исключения досталось по кусочку колбасы на закуску.

Хорошо пошло, в общем. И, опрокинув по несколько стопок синей отравы, пустились психи кто во что горазд: кто анекдоты травит, кто в туалет курить отправился, некоторых уже с ног срубило – не выдержали ребята крепкого медицинского спирта. А один парень из Первой палаты, чудной латыш по имени Езас, спортивный трип[26] словил: поднял на попа несколько коек, расставил вдоль стены и в качестве тренажеров использовать пытается.

Всю ночь продолжалась на отделении движуха, бодрились психи, как могли только – кто на ногах смог удержаться. Наименее стойкие чуть не в самом начале с копыт откинулись, заблевав полкоридора.

А стариков-маразматиков, лежачих полутрупов Дилетант и Литвер раскрасили гуашью из запасов Лёши не без моей помощи. Не зря же мы художники! Веселая картина – лежачие бревна с красными, синими, зелеными, черными носами и лицами!

Но, как и можно было предсказать, не сумели ребята наши в ходе столь длительного, до самого утра, загула сохранить бдительность, привести себя в порядок вовремя.

Да что уж там: сам руководитель, организатор сейшена художник Лёха Дилетант к моменту появления врачей и персонала пребывал в полукоматозном состоянии, а именно: сидел, развалившись, в кресле возле все той же Первой палаты; одна рука сжимала стакан с голубой жидкостью, другая – скомканную сигаретную пачку, с высыпавшимися на пол табачинками. Изо рта Алексея, зацепившись за клык сбоку, свисал охряно-красный, поблескивающий масляно кусок колбасы.

Остальные тоже не в форме оказались: Толик Паркин посапывал сладко, свернувшись калачиком на полу в коридоре, возле туалета – покурить, видно, собирался; Гена Литвер валялся посреди своей палаты на матрасе, раскинув, как раздавленный кузнечик, руки и ноги; Езас даже в алкогольном забытьи не покинул спортзал: так и застыл у стены, вцепившись намертво в тренажеры-кровати.

Ваш покорный слуга успел добраться до койки и спал чинно-благородно, завернувшись до подбородка в одеяло.

Остальные упали как попало – где сразил кого зеленый змий голубого цвета.

На том история и закончилась. Некоторые виновные понесли заслуженное наказание: кого на вязки на сутки отправили, кого ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ накормили.

Вот, собственно, и все.

Есть пациенты, больные – низшая каста. Есть врачи – небожители, боги. И есть здоровые – персонал, медбратья-сестры.

Зачем нужны больные – понятно, хоть нас здесь и не лечат, но без нас само существование больницы теряет смысл. Врачи нужны, чтоб ставить диагноз и заполнять бумаги, лечить не обязательно. Ну и, наконец, персонал поддерживает порядок. Что это значит? Как соблюдают они больничную Дхарму? Чем заняты?

Во-первых, должны следить за всем, за всеми, за психами глаз да глаз нужен! Для того у палат и нет дверей, а вдверь туалета вделана прозрачного оргстекла пластина[27].

Во-вторых, выдавать лекарства: таблетки, пилюли, взвеси, порошки, растворы и ампулы.

В-третьих, делать уборку на отделении, а также мыть неходячих стариков из Первой надзорной палаты.

Ну и, наконец, получать за вредность повышенную заработную плату.

Следить за психами – понятно, на тоони и психи. Также нужно наблюдать во время посещения родственников – палить главным образом, чтоб кто чего лишнего, запрещенного не передал. Ну ичтоб скандалов особых не было, случается. Также слушают они, когда пациенты звонят домой родственникам, а вдруг бомбу где заложат или еще чего отчебучат[28].

Особый случай составляет Первая палата, сюда поступают вновь прибывшие, которых через неделю переводят в палаты обычные. А еще здесь доживают свои дни в забвении беспамятные, обездвиженные старики.

Также в Первую могут вернуть за неповиновение персоналу или еще какую провинность.

За обитателями Первой палаты следить положено круглосуточно, и днем, и ночью, потому ее и прозвали «надзорная».

У входа в палату покоится тяжелое, монументальное, обшитое дерматином советское кресло – осколок прошлых времен. Впрочем, об этом уже говорили. Таких осколков в больнице осталось великое множество: книжный шкаф, эмалированные миски и алюминиевые баки в столовой, решетки на окнах и прочее.

В кресле и должен сидеть, дежурить постоянно кто-нибудь из медсестер-братьев: таков порядок. Днем это так и бывает, но персоналу ведь тоже поспать хочется, так почему бы не переложить свою обязанность на кого-нибудь другого? Ночную вахту несут принудчики или кто-нибудь понадежнее из числа обычных пациентов, наркоманы например. «Принудчики» – это лица, находящиеся здесь на принудительном лечении, как правило, люди с судимостью.

Дежурящие по ночам принудчики и наркоманы (эти две категории как-то быстро находят друг друга) получают льготы – поблажки от персонала, помимо улучшенного пайка в столовой, возможность курить в любое время, чаще других пользоваться городским телефоном – звонить домой, иметь при себе авторучку и зажигалку, на что администрация смотрит сквозь пальцы. Для остальных, непривилегированных, перекур начинается лишь в строго определенное время – без пятнадцати минут до конца каждого часа, а иметь зажигалку и авторучку строжайше запрещено.

Еще одно дело персонала, и уж эту обязанность нельзя передоверить никому, – раздача лекарств. Ну, тут все понятно, сказать об этом особо нечего.

Да, вот еще, забыл сообщить, в обязанности персонала входит также мыть по утрам пересравшихся за ночь стариков-маразматиков из Первой палаты. Но для такой работы набирают добровольцев из числа пациентов, получающих за это подачки: порции еды получше, скверные, дешевые сигареты, папиросы «Беломор» и чай. Персонал не снизойдет и до уборки туалета, коридора, столовой, ванной комнаты и подсобных помещений, где хранится старая одежда, обувь, грязное белье и банки для анализов. И это также обязанность добровольцев. А вот свои палаты мы моем сами, каждый по очереди – утром и вечером, совершенно бескорыстно.

Все эти многообразные и тяжко-трудные, муторные дела должны быть вознаграждены, разумеется. Оплата – персоналу, а пациенты и так свою награду получили[29].

Оплата с повышенной надбавкой за вредность. Да, работа действительно вредная: торчать бóльшую часть суток в нашем унылом заведении, в окружении бывших людей, сломанных человечков. Продукты, напитки вредные приходится принимать, персонал бухает прямо на работе – не только своим, но и медицинским спиртом из казенных запасов. Закусывают, случается, глёклой столовской жрачкой. Так что вредность заслуженная.

Справедливости ради стоит сказать, что даже такая работа-синекура может оказаться опасной. Нет, не только риском развития алкоголизма, хотя Герр Майор и был, в конце концов, уволен за пьянство на рабочем месте. Был случай, какой-то псих откусил сестре-хозяйке из нашего отделения фалангу пальца. Она и сейчас в строю – крепко держит в искалеченных руках осколки больничных судеб.

На одном из других отделений, номер не помню, произошел и вовсе дикий случай: одному из больных соседи по палате выкололи глаза пальцами за то, что воровал у своих же. Без глаз теперь ползает. Как ни удивительно, даже сломанные человечки, этот маргинальный сброд, социальный мусор, способны иногда на Поступок. Правда, качество этих поступков…

Такова больничная Дхарма.

Только что прошла гроза, и озоновый слой вливается в окна мощным потоком. Совсем недавно, минут пять-десять назад, все небо было обложено, как несвежим одеялом, сероватыми тучами, но после весенний грозовой вихрь сдул никчемные облака. Словно тряпкой протертое небо мерцает чистой голубизной, и прямые лучи солнца могли бы «позлатить верхушки сосен», если б здесь были сосны.

В палате и во всей больнице тишина. Угомонились больные – сборище недочеловеков и деградантов, белая рвань, отрыжка социума – после раздачи лекарств и вожделенного перекура. Не слышно ни досужих пересудов ни о чем, с неизбежными матюгами, ни раздраженно-страдальческих окриков персонала, ни унылого смеха. Не начал еще свои ежедневные камлания с распеванием советских песен и цитированием Шекспира Миша Мышкин, не успели пока подраться, как делают они всегда после дележа окурков, два местных наркомана – бесцветные ханурики с пробитыми черепами, и Антон, успокоенный лошадиной дозой транквилизатора, перестал биться головой в дверь туалета и впал в сомнамбулическое полузабытье.

Итак, тишина, на небе ни облачка, и весенний зефир влетает в окошко, играя легкой полуулыбкой на незримых устах.

Тишина, покой, отрешенность, и Адонис лежит в утробе больничной койки, в скорлупе больничной пижамы, в пеленах болезненного сознания, в неизъяснимом блаженстве – даже без всяких транквилизаторов, он не принимал их сегодня, вчера тоже, и даже заснул своей смертью вечером.

Ласковый сквознячок струится, обдувает воздух вокруг лобной, височной, теменной и всех прочих костей черепа, в котором недавно еще кипели червями беспорядочные, бесполезные мысли: хаос, огонь, война, напалм, смрад, разложение, женщины, девки, погибель, Кали-юга[30]. Но теперь все хорошо, все спокойно, могильные черви угомонились, и все как у людей, спи спокойно, мой ангелочек, ты лучше всех, баю-бай, баюкает Дурга[31].

Спи-усни, становись нормальным, с безбрежной, никогда не просыпающейся совестью.

Но Адонис не спит, он наслаждается тишиной, покоем, свежим дуновением весны. Мысли, когда они появляются, звонки и ненавязчивы, словно ноктюрны Дебюсси.

Он смотрит в окно – там, за ним, в непонятом, невыразимом словами объеме Ойкумены, шевелится дерево, трепещут его зеленеющие, зелененькие листочки, и кажется, будто сам дух дерева, пробудившийся от зимней спячки гений весны сыплет злато-серебро тебе в уши.

И ничто теперь, нигде, никогда не тревожило, не внушало опасения, не предвещает беды. Зло повержено, добро торжествует. И жизнь налаживается, так что можно ни о чем не тревожиться.

Но это иллюзия, бро. И пусть сейчас все заебись, прошлую карму отменить нельзя. И нельзя заглушить укоры безбрежной, вдруг пробудившейся совести.

Счастье – иллюзорное представление, еще более нереальное, чем сама жизнь. Это видимость, бро, иллюзия – майя[32].

Но пока ты об этом не знаешь или не хочешь знать – наслаждайся покоем неведения.

Этот покой, счастье, нетронутость бытия – лишь видимость.

Гнилая иллюзия.

Я тут бойцов наших недочеловеками называл, социальным мусором и еще как-то. Не хочу взять свои слова обратно – чувство справедливости не позволяет, – но не настолько уж мы и плохи.

Есть, остались ли еще у сломанных человечков какие-нибудь интересы, кроме бессмысленной болтовни, обжорства и созерцания тупой монотонности? Есть, остались, бро. Например, некоторые увлеченно и довольно неплохо играют в шахматы (карты и другие азартные игры запрещены), помнят и заботятся о семье, переживают. А Миша Белялов даже на жену зла не держит: простил суку.

Многие человечки, как это ни покажется странным, весьма трудолюбивы и участливы: не за подачки и привилегии, а просто так готовы помочь персоналу.

Сломанные человечки интересуются прессой и сохранили еще живую связь с миром.

Не все мы отупевшие или депрессивно-угрюмые, есть и те, кто встречает новый день, его события с улыбкой. Хотя, казалось бы, какие у нас тут могут быть происшествия? Но в больнице, в условиях изоляции, любой пустяк – эмбрион события. Да, впрочем, так везде должно быть: то говорит нам учение о карме, Действии. Нет вещей малых и незначительных: есть лишь поверхностный, невнимательный взгляд. Хотя Адонис в это всю свою жизнь как раз и не верил, мне побольше чего подавай, позначительней, ну хоть бы и на словах только. Что поделать – люблю громкую фразу!

В общем, что я хочу всем этим сказать? Многие из них, из сломанных человечков, вполне позитивные, хорошие люди, просто не повезло им, как Ван Гогу с его заболеванием. Но нет у них – у нас то есть – его воли и душевной подвижности.

Ведь не все сломанные человечки сломались по собственной воле. Кого-то сломала сама судьба. Сансара. Или Миша Мышкин с Антоном-аутистом – их-то уж точно жизнь сотворила такими, какие они есть, – не алкоголики, не наркоманы, не тунеядцы, просто не повезло на генно-клеточном уровне. Карма такая.

А раз ночью как-то, после отбоя, привалила пациентам Большая Жратва.

Отбой случается в 22:00 всегда. Лишь в Новый год – в полночь, а то и после. Точка смены календарного года, как видно – волшебное время, неотмирное, даже на дурку влияет. «Почему даже?» – спросит читатель.

Да просто здесь, в больнице, на Пряжке все идет по раз навсегда заведенному порядку – всегда в одно и то же время прием пищи, сон, уборка, досуг, ну и так далее. Безумие подопечных, их неадекватность, выключенность из нормы должны были бы влиять хоть как-то на скучную повседневность, разнообразить, сбивать, оживлять это механистическое коловращение больничного бытия. Да, должны были бы по идее, но никак не влияют! Все та же стылая монотонность бездушных часов, мертвого механизма, автоматического устройства – гениально простого в своей отупелости.

И лишь в Новый год обычный порядок нарушается, распахиваются двери между мирами бытия и небытия, веселый звон полночных курантов отменяет все прежние, обыденные ограничения, и в больницу имени Деда Мороза влетает на широких, изукрашенных инеем магически синих санях сам он – Дед Мороз, святой Николай, в честь которого и поименована больница, и с ним веселая и умильно-придурковатая свита, как ее обычно изображают в мультфильмах и на поздравительных открытках.

Но в тот день был не Новый год, конечно, а все тот же – старый. И мир был стар, дряхл, бездеятелен, и сам Господь утомлен созерцанием больничного старичья и прочей бесполезной психиатрической поросли, и махнул на нас рукой, и разрешил сегодня с собой не бороться, а вволю предаться греху чревоугодия.

И отправились мы в столовую – несколько бывших людей, сломанных человечков – поглощать еду.

Вообще-то, не положено после десяти вечера, после отбоя то есть, в столовой находиться, но тут персонал почему-то сделал для нас исключение. Соскочили механизмы больничного бытия в тот день с наезженных дорожек, дрогнули и провернулись шестеренки не в такт больничного быта, и вот уже мы ночью в столовой.

А там – остатки от гастрономического великолепия ужина. Много что-то остатков, ништяков[33]: целый бак разварившихся, осклизлых, совершенно безвкусных макарон, цветом как трупные черви. Бак – обстоятельный, монументальный, советской еще выделки, с двумя ухватистыми ручками, с толстыми стенками из прочного светло-серого алюминия.

А к макаронам целый эмалированный таз толсто нарезанного хлеба с нейтрально-больничным вкусом. На борту таза корявая, с потеками, красно-коричневой краской надпись «пищеблок». Хлеб здесь, в больнице, нарезают почему-то всегда слишком толсто, чрезмерно крупными – с трудом укусишь – кусками.

Ну и в довершение лукулловской трапезы – бидон бледного, вязкого, как срамные воспоминания, столовского киселя.

Жалкое, убогое «раблезианство»!

И состоялась, бро, Большая Жратва, а больше про то и сказать нечего, мать их всех, психов и уродов, включая и меня, и вас, и всех докторов до кучи!

Вечером телек все время занят – ни музыку на DVD не послушать, ни кино посмотреть. Есть на Пряжке и в других Учреждениях, понятно, тоже такие фанаты. Футбола.

Сам Адонис никогда не был футбольным болельщиком и не смотрел футбол по ящику. Он не понимал, как можно самому спортом не заниматься, но смотреть про тот же спорт по телевизору. В чем тут интерес? В чем изюминка? Непонятно, неясно. Разве что ты делаешь ставки в букмекерских конторах. Иначе зачем?

– Скорей бы ты умер, Зверев! – донеслось из коридора. И дальше еще что-то матом.

Все это Адонис слышал из туалета, где удобно устроился с целью «Ихтиандра покормить», так мы называем процесс дефекации.

Зверев – лежачий больной, невменяемый одряхлевший полутруп с единственным зубом во рту. Он, Зверев, вечно бормочет невнятные просьбы, кажется, один раз сказал что-то вроде того, что жить не хочет – голосом, похожим на воркование. Как правило, никто не понимает просьб Зверева, но иногда ему все же помогают.

У Зверева сломан нос; Зверев жутко тощий. Он умирает.

– Куда?! Повернись жопой к ванне! – Это снова моют Зверева. Данный процесс осуществляется два-три раза в сутки.

– Хорошо дуракам!

– Почему? Дураки ведь тоже мучаются, как и мы, умные, правда, Рыжий?

Рыжий полуобиженно улыбается.

Рыжий называл Зверева дедушкой. Но мы не знали, сколько ему в действительности лет.

Мне не раз приходило в голову: а что, если Зверев или другой подобный ему ничтожный (с точки зрения нас, «здоровых» и «умных») доходяга – и есть тот самый трансцендентный человек, о котором пишет Рене Генон?

Глядя на Зверева, понимаешь: в некоторых случаях эвтаназия не только возможна, но даже необходима. Да он и сам не раз говорил, что жить не хочет.

Что это за жизнь?! Единственное, что я мог бы для него сделать, – помочь сбежать из этого существования. Чего проще ночью, чтоб никто не видел, прижать к лицу подушку и подержать так несколько минут. Сопротивляться Зверев не сможет, слишком слаб. Он бы, наверное, и не почувствовал ничего и был бы избавлен от своей мучительной, растянутой во времени агонии, которую лишь в насмешку можно назвать жизнью. Но, увы, Адонис слишком нерешителен и опаслив для такого поступка. Придется старику умирать самому.

Зверев снова произносит что-то на своем птичьем языке. Но не понимает никто: нет Вотана[34] среди нас.

Сегодня пребывал с утра на кровати, лежа читал первый роман Честертона: освещаемый загадочно-влажным мартовским солнцем.

Все было как обычно и вроде бы неплохо: ничего серьезного доктора не нашли, нет никаких патологий, кроме дурного характера, но с этим уж ничего не поделаешь. Выпишут скоро, и жизнь наладится, и все будет как всегда, все как у людей. Чего желать лучшего?

Но били в окно косые лучи странного мартовского светила, и что-то, казалось, все же было не так.

Отчего же? Быть может, из-за книги? Она волновала меня своим необычным, героическим содержанием. Мощно, как ощущения весны, входили в душу потрясающие силы и образы. Честертон – маг и чудодей, умеет сказку создать, шельмец!

Утомленный долгим лежанием на постели, я привстал было, чтоб взять кружку воды с тумбочки. Но вдруг…

Что-то случилось. Будто мгновенный сон, спрессованный, смятый, сжатый в несколько секунд вечности. Сон героического, сияющего, смутного содержания. Словно связанный с чудесной книгой, которая мгновенно вылетела у меня из рук, сотрясенных припадком. Кружка, вода, писчие принадлежности, прочий больничный скарб полетели с тумбочки в разные стороны. Более ничего не помню.

После соседи рассказали Адонису, что, не успев встать с кровати, я конвульсивно задергался всем телом, раскидав руки и ноги в стороны, как раздавленный таракан. Приступ продолжался лишь несколько секунд, закончившись столь же внезапно, как и начался. Рухнув обратно на койку, я медленно возвращался к реальности.

Так действует мартовское солнце.

А еще раз было у меня состояние довольно неприятное, мягко говоря. Состояние это как раз в больнице обнаружилось. Мне тогда давали препарат ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ (в жидком виде); раствор наливали в пластиковый стаканчик – на палец жидкости. Через несколько дней регулярного приема этого лекарства – началось… Вдруг началось.

Сначала вроде бы ничего особенного: легкое беспокойство, неусидчивость. Мотаешься по коридору туда-сюда, то присел, то встал снова, взял книжку почитать. Индусская мифология.

Так продолжалось какое-то время, ну а дальше… Дальше – больше, теперь уж я и присесть не мог ни на секунду, не бегал, конечно, но угрюмо таскался взад-вперед по коридору с «Махабхаратой» в руках. Окружающий меня мир материальных предметов как-то странно изменился, изменилось и восприятие. Вдруг стало сумрачно, как перед грозой, и так же тревожно на душе. Все показалось никчемным, зряшным. Даже листья деревьев за окном, казалось, потемнели, а в углах коридора заклубился серебряный сумрак.

Я пытался как-то отвлечься, занять себя ерундой или еще чем. Даже «Отче наш» пробовал читать по скудной памяти, хоть и не верил в охранительную силу молитв. Ничто не увлекает, нет.

Но сейчас Адонис был, конечно, не способен что-либо скоординированно делать.

Позже я узнал, что подобное изменение восприятия называется не то «дизассоциация», не то «сумеречные состояния», а хер знает! Но тогда было не до мудреных слов.

Время растянулось невероятно, неправдоподобно, и каждая секунда словно продлилась в огромный промежуток, вслед за которым должно было наступить нечто таинственное и страшное, непосильное разуму человека. Мое счастье, продолжалось это недолго, иначе бы я, наверное, с собой что-нибудь сделал, несмотря на запретительные меры Учреждения.

А еще был случай в туалете. Заныкались с пацаном в самый дальний угол сортира (хороший, кстати, душевный парнишка, Паша Терёхин – вы о нем уже слышали), ◼◼◼◼◼◼ покурить.

Ну и ◼◼◼◼◼◼. И ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼. ◼◼◼◼◼, и ◼◼◼◼◼◼, и ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, все ◼◼◼◼◼◼.

Но не вечность же сидеть нам в заплеванном углу туалета? Покурили, посмеялись, да Адонис в свою палату отправился. Но не тут-то было, заколбасило на выходе из сортира. Я как был, в больничной пижаме, со стаканчиком сока в руках (запивал, наверное, как обычно, каждую затяжку, но ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ – ни-ни, а то ◼◼◼◼◼◼), с восторгом в душе, вдруг подломился в коленях. Худые, неразвитые ручонки со следами шрамов на венах задергались конвульсивно, как лапки раздавленного жучка. Капли апельсинового сока – яркого, желтого, веселого напитка с ароматом солнечных тропиков – веером разлетелись в стороны. Все окружающее в глазах заволокло игольчатым, серебристым туманом.

Знаете, как бывает, когда долго сидишь на корточках, а после резко встаешь? То же самое, но гораздо приятнее и с мгновенным провалом в восприятии окружающего – доли секунды я ничего не помнил.

Прошло быстро, даже упасть не успел, и, предостерегаемый и напутствуемый чуть удивленными товарищами-пациентами, Адонис в кровать потащился.

Так ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼.

Однажды попал ему в руки тест Люшера. Случайно достался бланк, отчет с результатами. Тест проводили на мне самом все те же доктора, с той же дурки. Прочитал бланк – лист формата А4, – отпечатанный на тонкой, рисовой словно, бумаге, и поразился: до чего верно все показано! Врачи наблюдали Адониса, как букашку под микроскопом, много дней, опрашивали и потом на основании каких-то там хитрых своих психиатрических теорий составили психологический портрет личности. И портрет оказался на удивление точен, все как на духу, как на исповеди.

Ему даже как-то не по себе стало. Глядя на окружающее больничное убожество, тупость, вялость и разгильдяйство, не ожидаешь уже ни от кого проявлений деловитого профессионализма. Ан нет, вот оно как!

Врачи все открыли, разгадали все, хитрые бестии! Словно мощным прожектором, высветили самое нутро его бытия и даже то, что Адонис тщетно скрывал от себя самого!

Недаром свой хлеб едят…

Но как они все-таки смогли залезть ему прямо в душу? Как, почему и зачем, ведь лечить меня, если не считать лечением синтетические таблетки всех цветов радуги, все равно никто не собирался.

То была загадка, над которой он ломал голову много дней. Расспрашивать самих докторов на эту тему, понятное дело, было нельзя.

Да, доктора здесь – в отличие от персонала, всех этих медбратьев-сестер – мастера своего дела.

Профессионалы.

На нашем тринадцатом отделении нет зеркал. Висело одно в коридоре, но и то Миша Мышкин разбил во время одного из своих странных припадков. Правда, осталось то зеркало, что висит в сестринской. Да те еще два-три зеркала, что по вторникам (вторник – день бритья) выставляют в коридор для удобства пациентов, тех, кто способен бриться самостоятельно.

Почему же нет зеркал? Зачем их убрали и больше не выставляют? Может быть, для того, чтобы пациенты не приходили в уныние, глядя на свои отрешенно-бездумные, помятые физиономии?

Да и правда, если подумать, что увидишь ты в зеркале, что оно для тебя значит? Отражает что?

Вот, скажем, в синтоизме, национальной религии японцев, зеркало – символ чистого сердца. Висит в каждом храме и больше, кроме зеркала, никаких предметов нет. У нас же, в больнице, наоборот, предметов куча, одушевленных и не очень, а вот зеркала… Да если бы и было, навряд ли означало бы оно что-то о сердцах, сердечках наших. Скорее…

В соответствии с мифологическими представлениями, зеркала – ворота в потустороннее бытие, портал в мир демонов. Недаром в русских деревнях зеркала занавешивали, когда в доме покойник. Так что не зря, может, чувствительный Миша – человек-сенсор – расколотил его, зеркало? Что увидели бы мы в нем, какие демоны, мелкие бесы наших душ отразились бы в нем? Хер знает…

А если с более приземленной точки зрения глядеть в зеркальное окно просто ради отражения, тоже радости мало. Усталые, истомленные, опухшие, сизо-бледные, испитые физиономии с пробивающейся щетиной, тоскливыми глазами и набрякшими болезненно подглазьями. В таком лице вся биография читается враз.

Так что, может, и правильно, что нет зеркал – ну их к черту!

Хочется сказать два слова о потрясающем, прямо-таки поражающем инфантилизме сломанных человечков.

Кому-то двадцать лет, кому двадцать пять – двадцать девять, а кому и все сорок, и тем не менее папы-мамы, дедушки, тетушки, бабушки, etc. их здесь навещают, опекают, холят и лелеют, только что не облизывают. И носят, и несут им все на свете – от ментоловых сигарет и фруктов до холста, красок и живых цветов (!).

Да, был такой случай. Лежал тут у нас один художник. От слова «худо». Двадцати шести лет от роду. Так ему бабка, семидесятилетняя старуха, как-то раз по его просьбе холст, краски (масло) и кисточки притащила, на себе из деревни перла. Абстрактный экспрессионизм ему, видите ли, в больнице малевать приспичило. А на воле что-то не делалось! Но это еще цветочки!

Кстати, раз о цветах упомянули. Был у нас и такой случай, другому персонажу – тоже молодому раздолбаю, бездельнику – как-то раз отец живых цветов притащил. Зачем, угадайте? Ни за что не догадаетесь, хотя ответ лежит на поверхности.

В подарок. Нет, не ему, конечно, не молодому раздолбаю. А принес папаша по его просьбе, чтобы оболтус цветы эти медсестре подарил. Запал, чудик, на смазливую медсестричку, понравилась очень. Ну и покорить решил сердце барышни своим веником. Барышня, правда, замужняя оказалась. Но это уже не важно.

А важно что?

Вот именно: детскость – в самом плохом смысле слова, подростковость, инфантилизм. Мы легкомысленны. «Всегда радуемся»[35].

Неужели романтик и вправду рассчитывал, что тетка, получив цветы, с распростертыми объятиями сама к нему в койку кинется? Да и как, где, собственно, могло бы это произойти, паче чаяния? Тут, на отделении, что ли? В сестринской? В ванной? В палате без дверей и с решетками на окнах?

Да, перефразируя Менделеева, «широко распространяет глупость руки свои в дела человеческие».

Лежу на кровати, разглядываю свою руку. Криво подстриженные, с зазубринами ногти. У основания каждого ногтя – тонкие полоски кожицы. Они ползут с каждым днем все дальше, нарастают на ноготь. В школе, помню, у меня был приятель, у которого плоскости ногтей заросли уже наполовину. На первой фаланге указательного пальца левой руки крошечный сгусток запекшейся крови от содранного заусенца. Кожа вокруг ранки покраснела и немного распухла. Розовое пятнышко то чуть-чуть расширяется, то вновь сужается в такт биению сердца. На первой – той, что крепится к кисти – фаланге среднего пальца правой руки опухлость-утолщение, это у меня с рождения, безобидная вещь, лишь иногда, зимой обычно, воспалялось и покрывалось сеточкой ярко-алых прожилок. У нижней кромки ногтя кожа покраснела и чуть вспухла: признак заядлого курильщика. На второй фаланге указательного и среднего пальца – пигментация цвета светлой охры, налет никотина, застарелая привычка добивать бычок до самого фильтра.

Так можно долго разглядывать свою руку – конечность тела. Недаром художники – от Дюрера и Микеланджело до Башкова и Петрова-Водкина – столь пристальное внимание уделяли рисованию рук.

Между пациентами-наркоманами и пациентами, так сказать, обычными идет обмен сигарет на ◼◼◼◼◼◼◼◼ и◼◼◼◼◼◼◼◼◼ на сигареты. Пять колес[36] ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ равно одна сигарета по курсу нашего отделения.

Жалко врачей, которые на Пряжке работают. Они, как и полицаи-оперативники, вынуждены не менее восьми часов в день в человеческом дерьме вариться. С перерывом на обед.

А персонал, этих самодовольных бездельников и пьянчужек, не жалко совсем. Самодовольство – один из главных изъянов человеческих с точки зрения желтой веры. О пьянстве и говорить нечего.

Миша Мышкин заснул, спит Мишаня. Я сижу напротив него на больничной койке, в упор разглядываю лицо Миши, его интересные, хоть и не сильно рельефные, не очень выразительные черты.

Оказалось интересным и необычным глядеть на боковую часть его носа. Она была нежно-сиреневого цвета в скупом оконном освещении. Да, мир – в малом, красота – в оттенке. Чань[37], в общем.

Разглядывая лицо Миши Мышкина, размышляю: «Где грань между очарованием и уродством, красотой и безобразием, осмысленностью и безумием? Где тот предел, за которым разум переходит в свою противоположность, а красота – в маску сладострастия?»

Я не позволил своему созерцанию и размышлению пропасть втуне и сочинил на эту тему зарисовку – вот она, внемлите!

Ты, твое лицо. Похоже на лицо итальянца. Крупный треугольный – если смотреть анфас, спереди – нос, резко очерченные – особенно в полупрофиль – скулы, морщинки у углов рта. Твоя мимика всегда столь выразительна!

Черные, с огромными зрачками, всегда широко распахнутые в мир глаза. Курчавые волосы, благородный изгиб нижней челюсти с – как поточнее выразиться? – аристократически-небритой щетиной. Острые скулы. Губы твои всегда как бы немного вытянуты вперед, словно ты постоянно готов к вселенскому поцелую или делаешь знак, призывающий к молчанию, остается лишь приложить указательный палец к губам.

Молчание? Да, молчание. Впрочем, тебе оно не свойственно. Поговорить ты любишь, еще как! Но при этом все же не болтун. Разговор твой начинается словно бы по вдохновению, неожиданно, и слова льются легко, свободно, но не всегда упорядоченно. Бывает, ты повторяешься, и тени-двойники вчерашних тем прорастают сегодня в этого дня реальность. Но я знаю, это не специально. Просто ты очень любишь рассуждать на метафизические темы: и сколько лет нам здесь отпущено, и куда мы идем, и зачем, и почему добро всегда побеждает, а зло – нет.

И так в твоей, итальянец, вселенной все получается легко и мягко. Деяние недеяния? Так говорил Лао-цзы.

Добро всегда побеждает. Но я вижу здесь, на полях нашей Ойкумены (стены больницы, окна с решетками, железная дверь), множество изувеченных душ, хило-калечных тел, просто кусков плоти, лишь в силу какого-то недоразумения считающихся живыми людьми. Но более всего поражает и ужасает омертвелость человеческой души, глухота ее ко всему и, похоже, даже к собственному плачевному состоянию.

Так что, мой итальянец, добро всегда побеждает? Всегда? Сложный вопрос. Вот правда, вот ложь – все по-своему правы, скажу я тебе, итальянец.

А как же истина? Истина… Что есть истина?!

Ты рассуждаешь о метафизике и духовности, цитируешь Платона и Аристотеля… Уходя из палаты – моего куска Ойкумены, – ты как-то по-особому склоняешь голову. Так кто же из нас прав? И почему мы оба очутились здесь, в этом не слишком гостеприимном доме? Возможно, ты – из-за поисков правды, я же – от нежелания взглянуть ей прямо в лицо, воспринять очевидность.

И вот время снова тянется докучливо-тоскливо, я гляжу и гляжу на часы: оно, это время, терзает меня издевательской медлительностью, но ничего, ничего: скоро мы пойдем с тобой курить табак (жаль, что не ◼◼◼◼◼!), мой итальянец, и опять ты заведешь разговор про Конфуция и Лао-цзы, про светлых людей и темных, про действие и созерцание, становление и бытие, бога и дьявола – да мало ли про что еще! И это будет хорошо, да, хорошо. Свинцовый пейзаж нашей Ойкумены окрасится ало-розовыми красками восходящего светила.

Ну где же ты? Я жду тебя, итальянец.

—У тебя есть кофе? – спросил я Эдика.

– Есть.

– Ну ладно, если что – заходи, у меня тоже есть.

На том беседа закончилась.

Хотя, вообще-то, если у него кофе есть, зачем за ним ко мне заходить?

Возвращаясь с пищеблока с ведрами, полными пищи (назвать это едой язык не поворачивается), Адонис встретил больничного своего приятеля Эдика. Интересно, от какого слова произошло существительное «приятель»? Что-то такое слышится: то ли «приятие», то ли «приятно». Кто его знает…

Эдуард – суицидник (чего стоят одни только шрамы на обеих руках – на локтевых сгибах) с каким-то очень сложным психическим заболеванием. Эдик пухляв, обычно флегматически-весел. Темные глаза, светлые волосы, стрижка ежиком. Диагноз свой он тщательно скрывает. Пытался через меня достать ◼◼◼◼◼◼ – не кайфа ради, а чтобы покончить со всем быстро, безболезненно и легко. Такое намерение у него появилось, когда врачи сказали, что болезнь его не вылечить ранее чем через год. Эдик решил, что года не выдержит. ◼◼◼◼◼◼◼ я ему так и не подогнал, о чем, естественно, не жалею.

Позже, на воле уже, по телефону Эдуард мне сказал, что изучает психологию-психиатрию самостоятельно, по книжкам. Верилось, честно говоря, с большим трудом.

Дурка поглощает тебя, как наркотик, встраивает в свою унылую систему. Много раз я встречал в больнице знакомых. Так что один раз отметился на Пряжке, и, возможно, долго тебе еще здесь кофе дегустировать.

При этом с каждым последующим обращением человек может приобрести еще худшие черты, чем до больницы, например начать курить.

Система психиатрии затягивает в себя, как воронка – фатально-бессмысленный водоворот, экзистенциальный Мальстрём.

Сегодня у двух-трех человек на нашем отделении нашли вшей. Не то головных, не то платяных – толком так и не разобрались. А может, тех и других разом.

Провинившимся выдали чистое белье – постельное и нательное, а некоторых других пациентов побрили наголо для профилактики педикулеза. Хотели остричь мою шевелюру, волосы не особо длинные, но густые, пышные. Адонис наотрез отказался. Приходящая парикмахерша пригрозила, что, если в следующий раз найдет у меня хоть одну вшу, побреет наголо.

А вшей находили. Например, у Володи Успенского нашли одну – случайно забрела, видимо.

Впрочем, через пару дней несколько человек сами изъявили желание стать похожими на Котовского. Их примеру последовал и Адонис – избавился от надоевших волос (особенно раздражала лезущая на глаза челка), обновил прическу.

Для меня всегда было и остается загадкой, почему на педикулез проверяют каждую неделю уже на самом отделении, но в момент поступления в больницу, в приемном покое, не проверяют.

«Он что, плохо соображает? – подумал я, глядя, как один из пациентов пытается заварить использованные чайные пакетики в кружке с кипятком весьма сомнительного происхождения, водой из-под крана в туалете. Тут же одернул себя: – Мы все плохо соображаем, раз согласились здесь лечиться».

По телевизору сообщили об очередном серийном убийце. Маньяк убивает девушек и оставляет себе на память прядь волос от каждой жертвы.

А он в чем-то прав! По крайней мере, нашел себе осмысленное занятие в жизни – в отличие от нас, сломанных человечков.

Диагноз – что за волшебное, сакраментальное, судьбоносное слово! Именно это сочетание из семи букв способно враз изменить, определить не только жизнь несчастного психа, но даже, в иных случаях, его смерть. Диагноз и сопутствующие ему медицинские бумаги. Что, не верится? А вот на, получай – история.

Старый знакомый, Игрок Ваня, страдал тяжко – лудомания[38]. Просаживал все средства на игровых автоматах, давно это было – одноруких бандитов тогда еще не запретили. Сформировалась у него устойчивая зависимость «человек-машина». Да-да, весь огромный, необъятный мир он теперь воспринимал через посредство машины, механизма, безмозглого игрового автомата. Лудомания.

Ну и дошел Иван в пристрастии своем до полной нищеты, совершенного разорения, перманентной депрессии, жутких укоров совести и суицидальных тенденций. Раз, дома сидючи, вдруг понял: пришло время на потолке петлю вязать. Оставался единственный выход: последним усилием воли забрал себя в руки и поехал на Пряжку. Сам, добровольно, что ему еще оставалось делать?

Прибыл. Приемный покой. Санитары.

«Тебе чего?» – «В больницу хочу, – говорит. – Сдаюсь сам, добровольно». – «Ладно, давай направление от врача, из диспансера». – «Врача? Да я и в диспансере не был. Зачем? Если и так сам, доброхотно к вам пришел». – «Нет, направление нужно». – «А без него никак?» – «Никак, и баста!»

Препирались долго; наконец Ваня в отчаянии брякнул: «Не положите в больницу сейчас, выйду на улицу и тут же, у окон Учреждения, сигану вПряжку[39]! Утоплюсь сразу, мне терять нечего».

«Окей, – говорят добрые санитары, – иди топись, нам похеру».

Похерили, в общем, Ванино искреннее и добровольное полностью желание лечиться.

Тут злость его взяла. «Ах так, – говорит, – суки!» Развернулся и вышел из приемного покоя. Но покоем в душе и не пахло. Что делать? Может, и правда бы утопился, да не хотел того делать на потеху злорадным медбратьям. Что предпринять, в чем решение? Смерти он не боялся в его нынешнем положении. Да как-то все же…

А решение простое и ясное, как сама истина – скорая. Не смерть, помощь. Так и сделал. Вернулся домой, набрал ноль-три с городского телефона (сотовые в те времена еще не в таком ходу, да и проиграл Ваня, истратил давно свой мобильник).

Сам себе вызвал скорую. Приехали медбратья-санитары: может, даже те же самые, что в приемном покое насмехались. И без звука забрали Ивана на Пряжку. И направление от врача не понадобилось с диагнозом, бумажка эта вшивая.

Вот так отсутствие глупой медицинской бумаги чуть не спровоцировало человека на самоубийство, смертный грех.

И лежит себе Ваня в больнице, на реабилитационном отделении, девкам глазки строит, лясы точит, в настольный теннис рубится и в хер не дует!

Да, доктор в своей сфере – и царь и бог, – от него все зависит. В смысле какой ярлык на человека наклеить. При этом от пациента точный диагноз врачи часто скрывают, иногда и вовсе ничего не сообщается самому больному. Ну и, наконец, диагноз не есть нечто постоянное, неизменное. Вот, скажем, вашему покорному слуге диагноз ставили-меняли раза три, если не все четыре.

Одному моему знакомому влепили первоначально «расстройство личности», но, как выяснилось впоследствии, это вовсе не болезнь, а патология характера – необратимая и непоправимая вовсе.

Потому и лечить добрые врачи его не стали, если не считать таблеток, патология есть патология, считается, что это неизлечимо. Все его общение с врачом ограничивалось когда душеспасительными разговорами, когда познавательными беседами. Скажем, раз как-то поведала ему докторша о своих впечатлениях от посещения музея Зимней войны в Финляндии. Другой – подискутировали на тему философии гностицизма. Ну и так далее. В остальном же общение с врачом – образованным специалистом! – сводилось к двум «базовым» положениям:

а) хорошо жить – это хорошо;

б) плохо жить – это плохо.

Такая терапия…

А что же наш Иван? Попал Ваня в самую теплую компанию, какую можно себе вообразить: психи, симулянты и агграванты всех сортов и видов, каких только бедная земля носит!

Есть тут у нас и принудчики, и шизофреники, и наркоманы, и бездельники-пьяницы, и юродивые, и слабоумные, и суицидники, и просто выжившие из ума старики-доходяги, и вполне безобидные молодые мальчики с голосами в голове, а также пациенты с диагнозом МДП (маниакально-депрессивный психоз, если кто не слышал) и просто случайные люди – скажем, мужик, повздоривший по пьяни с женой и отправленный ею «на дурку». Словом, на тринадцатом отделении собрались сливки общества, лучшие представители многострадального рода людского. Даже аутисты попадаются – Антон тут рядом!

А если конкретнее, в подробностях, то вот вам список персоналий: Михалыч – вялотекущая шизофрения[40]; Володя Успенский – МДП; Дима Овсянников – ◼◼◼◼◼◼овая зависимость; Гена Литвер – ипохондрический невроз; Эдик – суицидальные тенденции; Миша Белялов – алкоголизм. Веселая подобралась компания!

А вообще, конечно, диагноз – это не судьба, хотя кто же из слабовольных психов в это поверит?

Нет, не судьба – скорее карма. Карма, нажитая за все предшествующие годы.

Хотя в случае Антона, Миши Мышкина и других больных, поврежденных с рождения, даже не знаю. Они-то ни в чем не виноваты.

А чем виноваты мы? Здесь, в этой сансаре – на полях Ойкумены.

Читатель, ты веришь в концепцию первородного греха человечества?

А на дурку по-разному попасть, залететь можно. Бывает, легально, по направлению врача районного диспансера. Бывает, по-дикому, с башкой, завернутой в наволочку, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ и заблеванного, из дома после скандала с женой или любимой мамочкой санитары забирают. Можешь, как честный суицидник, с перерезанными венами или с петлей на шее на Пряжку отправиться.

А можно и так, по-особенному, с юмором в царство психиатрии отъехать. Как так – с юмором? А вот так, слушайте!

Дружбан один рассказывал. Работал он тогда телефонным мастером, мобильники на дому ремонтировал, а жил в коммуналке, с соседями собачился. Не со всеми, правда, а лишь с одной советской теткой предпенсионного возраста. А может, пенсионного, хер его, возраст, разберет.

Но ссорились не постоянно, а так, периодами. В тот раз, тот промежуток времени, о котором речь веду, было у них замирение. Но парень зла не простил, затаил обиду.

И вот выходит как-то раз к этой своей тетке и просит:

– Помоги, соседка! Заказов много, телефоны все хотят чинить, не успеваю.

– Да, – говорит, – помогу, конечно. А что нужно сделать?

– Дело несложное – металл нагреть. Нужно определенное количество, а самому некогда.

И выносит ей мешочек гвоздей, металл этот самый. А еще лопатку деревянную, знаете, какой омлет на сковороде помешивают.

– Это, – говорит, – пригодится для равномерного нагревания. Да еще прогревать металл нужно длительно, не менее получаса. А то и дольше.

– Хорошо, – отвечает тетка, – океюшки. – Забрала гвозди, лопатку и на кухню отправилась. А парень – к себе в комнату, навострил уши и ждет.

Через полчаса примерно, а может, минут через сорок или через час, для нашей истории несущественно, звонок раздается. Парень со всех ног, аж пятки задымились, ломанулся к выходу из квартиры, дверь открывать. В коммуналке кто первый поспеет, тот и объясняться с визитерами будет.

Открывает. Стоят двое парней в темно-голубых недлинных робах и таких же штанах, в медицинских шапочках. Из коротких рукавов руки высовываются жилистые, мускулистые, волосатые, психов вязать привыкшие. Санитары-медбратья. Прямиком из дурки.

– Вы, – говорят, – вызывали?

– Я, – парень отвечает.

– А что случилось?

– Да вот идемте, покажу.

И ведет их на кухню.

А там – картина: плита, табурет, на табурете тетка сидит. Та самая, советская, предпенсионная. На плите горит газ, на газу – сковородка, и в ней гвозди жарятся! Только что без масла. Машинного. И бабка их лопаточкой деревянной, той самой, что парень дал, помешивает.

Зрелище для братьев странное, но герой наш заранее обо всем знал, он же эту шизу и подстроил!

Хотя, может, и не странное, парни на своем недолгом в должности санитаров Пряжки веку и не такого навидались, наверное.

– Собирайтесь, – говорят, – поехали.

– Куда? – вопрошает старушка.

– На Пряжку, куда еще?! В место психов обитания.

– Меня? На Пряжку? Я что, на сумасшедшую похожа?

– А то нет? – ухмыляются санитары и на плиту показывают.

Бабка взвилась:

– Это он меня попросил, металл, говорит, нагретый нужен.

– Мне?! Металл? Помилуй бог (какой – Один, Яхве, Брама, а может, Ахурамазда или сам Иисус Христос – не уточнялось), я телефоны чиню, с радиодеталями, микросхемами работаю, мне металл в таком количестве, гвозди там, шурупы и прочее, не требуется!

Как ни оправдывалась тетка, от гвоздей не открещивалась, не помогло, повязали ее санитары-братья и на Пряжку доставили.

Что дальше было, сколько ее там держали и когда выпустили, не знаю, не ведаю, читатель мой любезный, сие есть тайна великая, непознаваемая! Но, думаю, выпустили в конце концов, не вечно же бабку там держать, в самом деле.

Парень наш посмеялся от души, когда медбратья с добычей уехали, и отправился дальше телефоны ремонтировать. А может, пивка бахнул, чтоб событие отпраздновать!

В общем, не знаю, – отъебись, читатель! – что там дальше было, после гвоздей жареных.

У меня чудесный свитер, свитер-трансформер: спасает от холода, а еще об него можно руки вытирать, когда за полотенцем идти лень. На свитере горделивая надпись иероглифами: «Десять тысяч лет» («банзай» по-японски). Свитер серый, с вышитым на нем красно-белым флагом императорской Японии: солнце с разбегающимися во все стороны света – Старого и Нового – лучами. Красный цвет царственности – старушка Европа; белый цвет смерти, чистоты – славная земля Ямато. В свитере дыра с рваными, будто обгрызенными, краями, следы от окурков, пятна от пролитого чая, кофе. Смешение панк-эстетики с эстетикой японской, императорской, царственной.

Тенно хейка банзай! Десять тысяч лет Императору!

Вот еще одна тема пиздатая!

Старый друг, художник, рассказывал о некоторых причудах современных бизнесменов, он в этих кругах вращался когда-то.

У торгашей жизнь тяжелая, стрессовая, и впахивать надо невъебенно на ниве большого – мать его! – бизнеса, и настороже быть круглые сутки, чтоб не отжали богатство бандюки или конкуренты, и о модернизации производства заботиться, если есть оно, производство, а не только маркетинг ебучий. Да и вообще жизнь суетная, хлопотная: достают все эти партнеры-бандиты-чиновники-олигархи-жены-дети-любовницы-проститутки…

Хочется спрыгнуть с маркетинговой, увы, для него, бизнесмена со статусом, уже не«гедонистической» давно, беговой дорожки. Отдохнуть хочется, расслабиться, кейфа приварить[41].

Словом, хочется ему обычного, простого человеческого безделья. Хоть на время, на неделю-две, хоть на день, на час. Без телефонов, пейджеров, принтеров, приложений-сообщений, без бандюков-партнеров-детей-жен…

Что делать, куда податься? На Канары, Мальдивы, в Гоа-Дубаи? В наше время грозовое, охуевшее, кому – нары, кому – Канары. Сегодня – в «бентли», завтра – в ментли.

Превратности судьбы, жизни тернии!

Достал уже весь этот бизнес, остоебенило до последней степени дело «святое», торгашеское!

Да куда от них всех, сук, денешься? Найдут и на краю света, даже среди пингвинов антарктических.

Где отдохнуть, куда податься? Канары-Патайи-Марианские острова-Бали… Ну их к херам! Был он там миллион раз, полмира изъездил, может, и вкосмос уже слетал, за сто миллионов бакинских[42], но невстретил и там (прав оказался Никита Сергеевич[43]) ни Бога, ни ангелов.

И в Амстердаме, и в Таиланде уже побывал, натягивал во все дыры тамошних и здешних шлюх, валютных проституток и мальчиков, распробовал все яства и вина, и нет ничего нового под солнцем.

Но есть, остался все-таки выход, хоть и временный, даже из такой отчаянной ситуации – спрятаться.

По Эдгару По, лучший способ спрятать – положить на самое видное место[44]. Преступники, разыскиваемые за какое-нибудь тяжкое преступление, бывает, намеренно совершая мелкое правонарушение, сами сдаются полиции под видом бомжа. Без прописки, документов и назвавшись чужим вымышленным именем, коротают свои пятнадцать суток, никем не найденные, неузнанные. Может сработать, если только за дело не возьмется следак матерый, опытный.

А что, если и мне так попробовать? Спрятаться от всего, ото всех, от себя тоже?.. Прямо в центре несколькомиллионного мегаполиса. Матисов остров, где протекает речка Пряжка и стоит незыблемым бастионом слабоумия одноименная реке больница, петербуржцы как раз и называют окраиной центра.

Эврика! Самое подходящее место.

Лечь на Пряжку под выдуманным именем, с диагнозом какого-нибудь МДП или белой горячки – самое милое дело! «Совершенный человек не оставляет следов». Не станут его здесь искать ни друзья-собутыльники, ни партнеры по бизнесу-надувательству, ни ассасины-киллеры, ни алчные жены-любовницы-подруги-дети-родственники. Отгородиться от этого проклятого мира, который есть война всех против всех и каждого, плюнуть на все и погрузиться в безбрежное, по крайней мере на две-три недели, море кейфа, блаженного ничегонеделания. Ибо нельзя же всерьез назвать трудом расстановку мисок с едой в столовой и уборку палаты-коридора, занимающих от силы минут сорок в день.

Теперь он, на воле командовавший скрытно, быть может, целым городом, а то и всей сетью маркетинга, сжавшего планету мертвой хваткой, лишь скромный пациент, рядовой постсоветский неудачник.

Человек этот теперь уже вовсе не человек. Он – обезличенная самость без прошлого, без имени, без судьбы. Броуновская песчинка среди мириад таких же точно обезличенных психов – и тех, что здесь, и тех, что гуляют снаружи, свободных граждан.

В стылой монотонности больничного распорядка олигарх наш не просто homo sapiens, двуногое животное, тварь дрожащая, которая право имеет (рабы борются за права человека, а господа их устанавливают), он словно бы превратился в монумент, памятник самому себе или своему статусу. Голем, безжизненный истукан, ибо что есть жизнь в сравнении с бытием?

Как пилот-камикадзе, он претворяется в«божество, уже лишенное всех земных желаний»[45]. Какая нужда может пребывать в человеке, вкусившем уже сполна всех искусов и прелестей свободы за стенами больницы, куда так рвутся глупые психи?

Сидит повелитель, властелин всего этого, с потрохами, с больницей, города на койке или на диване в коридоре, треплется о том о сем, ни очем сМишей Беляловым, Литвером, Адонисом, Петровичем, Лунтиком. Смолит в сортире беломорину положняковую[46], носит с пищеблока жрачку дрянную, столовскую, посещает на шестерке кружок самодеятельности, бодяжит чифир с кодлой наркоманской.

Кейф! Забот никаких. Пролетают незаметно дни, один другим сменяются, как будто и не сменялись вовсе, словно наступила уже хрустальная вечность.

Пройдет она, вечность, всего через пару недель, и там снова работа, деньги, бизнес, маркетинг, ёпта! Дети-жены-партнеры-бандюки-чиновники-любовницы-проститутки. Но то потом лишь будет, а пока покой, безделье, благо отрешенности, роскошь общения с не алчными, не заинтересованными в тебе ни капли людьми: Адонисом, Литвером, Мишей Беляловым, Петровичем, Мышкиным.

А под вечер, когда стемнеет на улице, угомонятся психи, сойдет на нет пустопорожняя больничная суета бездельная, ебучая «деятельность», выйдет наш олигарх в столовую, на край своей нынешней Ойкумены, подплывет вплотную к окну походкой тяжелой, невесомой. Там, снаружи его мира, бегут по стеклам струи дождя бесконечной, как лента Мёбиуса, лентой. Стекают по стеклу капли, словно плачет Петербург, лишившись своего повелителя. Смотрит голем, владыка целого города, может, всей торговой вселенной, сквозь матовый фильтр залитого слезами окна, и мерцают зрачки невидящих глаз тихим величием, будто лишь только вот ему одному открылся – здесь, сейчас – смысл бытия и значение кейфа.

Все мы тут не в себе, «пациенты». Слово «пациенты» взято в кавычки, ибо какие же мы, к херам, пациенты?! Так, в лучшем случае больные, занимающие койко-места. Не будь нас, о ком стал бы заботиться персонал?

А так они обихаживают нас, кормят-поят, лечат таблетками и растворами, пекутся о нашем душевном состоянии вместе с врачами. Не стало б нас вдруг – кому будут колоть лекарства, выдавать колеса?

А доктора? Не будь психов, каким стал бы смысл их существования? За что станут они получать зарплату, если больницы опустеют? Выходит, много лет, зим учебы в институте, в аспирантуре, докторские диссертации или еще что – насмарку? Псу под хвост?

Нет уж, дудки! Так что о психах врачи уж позаботятся, тем более сами они это, видит Бог, сделать не в состоянии: невзрачные, слабовольные, неумные, нелюбопытные создания.

Если бы здесь кормили получше и водку с наркотиками выдавали, сюда бы очередь стояла, в эту больницу ебаную. Был бы эдакий социальный хоспис для ленивых, трусливых и отчаявшихся.

Мы – не люди, не пациенты, мы – сломанные человечки.

Как-то раз беседовали со мной специалисты. Две докторши молодые, невежественные и глупые. Все уличить во лжи пытались, подозревали и на слове ловили. На том, которого сами не знали.

Но обо всем по порядку.

Спустя какое-то время после попадания в больницу устроили Адонису собеседование. Ну, привели в кабинет главврача, а там ее и нет. Вместо докторши нашей – доброй, здоровой, нейтральной, равнодушной – две врачихи.

Юные, самонадеянные, неумные. За столом сидят. Нет, одна лишь за столом, а вторая рядом, на стульчике умостилась.

Показали мне место. Присаживайтесь, говорят. И не успел наш герой задницу на табурет приладить, вопросы так и посыпались.

Который раз уже? (На дурке в смысле.) Как себя ощущаете? Жалуетесь на что? И давно это у вас? А раньше бывало? И пошлó, и пошлó. Я, как мог, старался лавировать в этом омуте, водовороте бесполезных вопросов, но на «оцените строй своей личности» угораздило меня ляпнуть слово «инфантилизм». Докторши насторожились.

А не готовились ли вы заранее? Вспомнили, видимо, из Ильфа и Петрова «Ярбух фюр психоаналитик унд психопатологик». В том смысле, что я – симулянт и болезнь свою знаю исключительно по книжкам.

Адонис тут слегка опешил. Никогда бы не подумал, что «инфантилизм» настолько сложное, «научное» слово, что узнать его можно лишь из специализированной литературы.

«Инфанта» по-испански – принцесса, от латинского infans – дитя, ребенок. Вот в Эрмитаже даже картина Рубенса есть знаменитая: «Инфанта Изабелла». Так что смысл термина кристально ясен. Что тут сложного?! Чтобы знать, понимать слово «инфантилизм», не нужно готовиться заранее.

Не знаю, убедил ли я их; опрос продолжился. Какие вещества вы пробовали? Опишите воздействие их на вашу психику. Ну я им рассказал про синестезию[47].

Тут уж врачихи сели в калошу: они никогда не слышали этого научного термина!

Да-а-а, специалисты. Кто кого должен допрашивать?! Вот тебе и «Ярбух фюр психоаналитик унд психопатологик».

Вскорости опрос был окончен, и Адонис отправился в палату, сладкие сны смотреть: у меня оставалась в запасе таблетка ◼◼◼◼◼◼◼◼◼. Сильное и токсичное лекарство, но по сравнению с теми веществами, что я принимал до больницы, ерунда, слону дробина.

Sweet dreams!

И привиделась мне греза о буддийском боге войны.

В начале сновидения Адонис представил себе все пространство мира пустым. В пространстве этой пустоты – безграничное море из человеческой и лошадиной крови, в котором треугольником волнуются волны, и в самой середине этих волн – четырехугольная медная гора.

На вершине ее солнце, человеческий и конский труп, а на них Чжамсаран[48]. Лицо у него красное, в правой руке, испускающей пламя, он держит медный меч, упираясь им в небо, этим мечом он иссекает жизнь нарушивших обеты. В левой руке держит сердце и почки врагов веры, под левой мышкой прижал он кожаное красное знамя. Рот страшно открыт, четыре острых клыка обнажены; имеет три глаза и страшно гневный вид. Он коронован пятью человеческими черепами. Стоит Чжамсаран посреди пламенеющего огня премудрости.

Но что это был за странный, пугающий образ, Адонис так и не понял. Видение ада? Предупреждение нарушающим обеты?

Да соблюдал ли он когда хоть какие обеты или хотя бы стремился к этому? Даже этого не смог понять или вспомнить…

Нельзя не сказать пару слов и о туалете. Самое популярное, наиболее общественное место на отделении. Зона курения, общения, ожидания и прочая. Уму непостижимо, сколько разнообразных занятий и функций сосредотачивается здесь в одном месте, в одно время: кто-то курит, кто-то осуществляет процесс дефекации, кто заваривает из нифелей чай горячей водой из-под крана, а кто-то просто ест, не покидая пределов туалета.

Потолок темно-коричневый, а изначально был белым, закоптился от табачного дыма. Вот такого же либо совсем черного цвета будут и наши легкие, если курить не бросим.

В туалете всегда стоят две длинные деревянные скамейки: одна – подпирает дверь, не давая ей захлопнуться, другая – просто так.

Туалет расположен в длинной, вытянутой комнате без окон, облицован выщербленным квадратным кафелем грязно-охристого цвета.

Во время перекуров смог такой, что хоть топор вешай: от входа не разглядеть, что происходит у дальней стенки. Там, под прикрытием дымовой завесы, зависают иногда, сидя в углу на корточках, курильщики ◼◼◼◼◼◼ и ◼◼◼◼ со своими папиросами.

Но и в промежутках между перекурами чад не успевает рассеяться, так и висит вокруг нас белесая дымка.

Есть тут у нас, появляется каждый перекур свой местный Прометей, пациент, прикуривший первым от зажигалки медсестры. Далее он передает огонь Эпиметеям[49] – больным своим, убогим братьям.

Акт прикуривания похож на поцелуй. Курилка – крематорий, где сгорают наши души.

И садятся братья, кто на скамейку, кто на корточки, кто прямо на пол, у некоторых так хрустят коленные чашечки, что кажется – трещат суставы. В одном из буддийских адов боль столь сильна, что кости ломаются от самогó ощущения боли.

Расселись братья, расположились кто где и задымили. Вот в позе роденовского «Мыслителя» сидит на заплеванном унитазе Неизвестный № 65 (кроме него, на отделении еще 64 пациента): он здесь инкогнито, как Гарун аль-Рашид или граф Монте-Кристо. Неизвестный № 65 воссел, не спустив штаны и не подложив под седалище стульчак или хотя бы слой туалетной бумаги. Нет, он зашел сюда не по нужде (естественной надобности), а просто выкурить папироску. Мода на отделении такая: курить, плюхнувшись прямо в штанах на грязный ободок унитаза.

Адонис тоже ведет себя маргинально, присев на пол в углу сортира, смолит хабарик, прихлебывая сок из кружки и захаркивая поверхность пола вокруг. Он всегда ходит в сортир с кружкой, запивает горький табачный дым соком или просто водичкой.

Сегодня его угостили сигаретами «Армада»: много за свою недолгую жизнь Адонис табака выдул, но такой дряни не попадалось. Солидное и монументально-увесистое слово «армада» звучало в данном случае как из-девка.

Завели бесконечный ностальгический разговор о папиросах, какой табак был раньше, и какой сейчас, и как сейчас все испортилось – курево различается лишь названиями, а на вкус – сплошная гадость.

В припадке нервической неусидчивости Адонис курил сигареты одну за другой, пытаясь избавиться от осаждавших его навязчивых, по большей части бесполезных и глупых мыслей.

Течет, утекает, уплывает в неизвестную даль непонятное, таинственное время. А Эпиметеи-братья все сидят, пуская из ноздрей клыки серого дыма в туалетное небо цвета темного шоколада. Полжизни провести в курилках, рассказывая старые анекдоты, изрекая избитые истины.

Бывает и так: полчаса подряд курим – пятнадцать минут ждем следующего перекура. Один перекур, таким образом, естественно и плавно переливается в другой.

Курили много, сигареты быстро заканчивались, и к вечеру оставался один «Беломор».

Однажды, находясь в туалете, Адонис почуял запах апельсинов. Что это – привет от волшебной феи свободы или снова синестезия?

А так мы все смолим и смолим, морщась от едкого дыма, заходясь в кашле от рвотного спазма, но все-таки курим. Что нам еще делать? Кроме чтения и досужих разговоров, занять себя нечем.

Адонис скурил бычок, как всегда, обжигая пальцы, до самого фильтра, выпрямился и покинул пределы туалета.

В ходе долгих – дневных и ночных – бдений на Пряжке созрела в умах наших идея воздвигнуть памятник. Рукотворный. «Что за памятник?» – спросит любопытный читатель.

Монумент. Героический. Неповторимый, куда там Шемякину! Единственный в своем роде.

Придет день, мы верим, настанет час, и на берегу речки Пряжки воздвигнется памятник, изваянный в бронзе, на гранитном постаменте, а именно: поставленная на попа больничная сетчатая койка, к койке в вертикальном положении притянут вязками больной – пациент счастливого тринадцатого отделения.

Скульптура может называться «Больной, разрывающий вязки». Руки больного – худые, жилистые, с вспухающими венами, на лице застыла гримаса мучительного усилия. В очах отражается оранжевое безумие.

В гранитном постаменте выбита подцвеченная золотом или чернью сакраментальная надпись: «Жертвам советской психиатрии» или «Безымянным героям Пряжки».

Над памятником светит солнышко, льют дожди, весенний ветерок пролетает ласково.

А вот еще заебатая идея – клонировать больных с Пряжки! И выпустить на улицы, пусть наполнят их клоны-клоуны. А то, в самом деле, на улице психов не меньше бродит, возможно, больше даже, чем на Пряжке. Так добавим еще! То-то весело будет!

Нас не волнует крах разума. Всеми силами мы сражаемся за внедрение слабоумия повсюду.

Не мы одни, психи несчастные, отрыжка социума, безымянные герои, пребываем/пребывали на Пряжке. Чалились здесь и знаменитости – люди-человеки, означившие в разное время имя свое в социуме.

«Кто эти люди?» – спросит читатель.

Среди миров, в мерцании светил именем своим прославили дурку нашу (а может, это она их прославила?) следующие персонажи: Виктор Цой, Иосиф Бродский, Юзеф Пилсудский (!), Олег Григорьев – поэт и художник, знаменитый летчик Уточкин, поэт Михаил Фофанов – алкоголик, киноактер Сергей Гурзо (1926–1974) и, наконец, Николай Радкевич (1888–1916) – серийный убийца, русский Джек-потрошитель, личность, замечательная во всех отношениях.

Кроме того, отметились здесь жены таких именитых граждан, как писатель Лесков и сам Пётр Ильич Чайковский!

Впрочем, неверно было бы сказать, что лишь благодаря пациентам-безумцам славна Пряжка: и среди персонала кое-кто отыщется. Скажем, Михаил Чулаки, писатель, автор книги «Прощай, зеленая Пряжка». Зеленая? Гм…

Ну, что касается нас – сломанных человечков, за исключением добрых родственников (у кого они есть) и тебя, благосклонный читатель, никому мы со своими вымученными «психологическими»[50] проблемами и маленькими трагедиями (на сей раз без кавычек) не интересны. Другое дело – знаменитый летчик или тем паче русский Джек-потрошитель. Вот это кадры!

Памятники на берегу речки Пряжки им, конечно, не поставят – место зарезервировано (см. главу «Монумент»), но поведать об именитых пациентах все-таки надо. Хоть пару слов.

Кого-то в отличие от нас, тупорылых, пребывание в стенах Учреждения сподвигло даже на творчество: Виктор Цой – песня «Транквилизатор». Кто-то – не в последнюю очередь благодаря пребыванию на дурке – прославился в мировом масштабе: бесплатная реклама – Иосиф Бродский[51]. Кто-то косил от тюрьмы, как, например, симулянт Пилсудский. А кто просто приостановил свое умирание от алкоголя (Михаил Фофанов).

Хотя какое это все теперь имеет значение? Все они, знаменитости, уже там, в стране вечной охоты, на небесах ангельских (а может, в других местах?), а мы здесь. Пока еще.

Не пощадил Хронос имен многих героев прошлого. Кто вспомнит теперь о поэте Фофанове, маньяке Радкевиче и даже знаменитом летчике Уточкине? Сотрет безжалостное, непостижимое время и наши имена из людской памяти, тем паче никакие мы не знаменитости, куда нам с ними тягаться.

Не остановишь, не прервешь коловращение событий, нельзя, уцепившись за спицу, остановить колесо сансары. Все тонет в дурмане беспамятства, проваливается под невесомой толщей наслаивающихся друг на друга происшествий.

Все пройдет – всех забудут.

Но и сейчас «ветераны», завсегдатаи Пряжки показывают новичкам палату, в которой лежал Виктор Цой.

Два раза в неделю – в среду и в субботу – наша привычная, монотонная изоляция нарушается: приходят родственники. Наступает день посещений. Кто ждет этого дня с нетерпением, а кто – равнодушно. Кто приветливо болтает с пришедшими, кто-то скандалит, а кто – молча сидит и дуется.

Друзья-родственники просто так не приходят, всегда приносят что-то. Пожрать там, соку попить или еще что. Вот Лёхе Дилетанту гуашь и кусок оргалита притаранили[52]. Могут тайком передать зажигалку или даже наркотики. Водка передается гораздо проще – сливается сок из пакета, вместо него внутри водяра.

Да, кстати, еще о родственниках. Здесь, на Пряжке, действует странное правило: не пускают друзей-знакомых, только родственников. Так что, если навестить кого из друзей надо, представляешься братом. Троюродным.

В день посещений посреди коридора выставляются столы, за ними рассаживаются больные и пришедшие их навестить. Кому не хватило места за столом, отправляются в столовую.

Возле Первой сидит на посту медсестра, следит, чтобы чего запрещенного не передали. Но если не совсем дурак – не спалишься, и все, что надо, передадут тебе. Душа радуется даже не от осознания той пользы, что ты можешь получить от переданного предмета, а самого факта обладания запретным назло врачам и медперсоналу. Вот вам, суки, моя фига в кармане! Смешно, конечно, но псих, отхвативший зажигалку или лишнюю пачку курева, полдня пребывает в эйфории.

Насчет сигарет: весь запас, переданный родственниками, хранится у персонала, и к каждому перекуру каждому пациенту аккуратно выуживается заветная сигарета из пачки. Так что не забалуешь. Но иным одной папироски мало, не накуриться, так что весьма неплохо иметь на кармане еще одну, неучтенную, пачку.

В общем, хорошее время день посещений, когда приходят родственники.

Однажды пациентам было объявлено, что вскоре в стенах нашего Учреждения в рамках психообразования родственников пациентов состоится лекция на тему «Стигма, самостигматизация: типы отношения к болезни».

Неужели среди наших хануриков, бойцов тринадцатого отделения, найдется хоть один человек, способный, подобно святому Франциску Ассизскому, проявить стигматы?

Вы как хотите, а я в это не верю.

Видно, докторам совсем занять себя нечем, раз дошли уже до организации подобных лекций.

Вот Толик Паркин. Загадочная личность. О нем мало кто что-либо знает, кроме диагноза. Сам о себе Толик тоже почти ничего не рассказывает, лишь обмолвится иногда, обронит пару-другую фраз, словно бы для того, чтобы раззадорить наш интерес, подогреть любопытство.

Толик – брюнет, черные глаза его как щелочки, словно всегда прищуренные. Чисто выбрит, подтянут, собран, и не скажешь, если не обращать внимание на больничную пижаму, что он тоже пациент дурки, как и все остальные психи.

Не знаем, где когда и на кого Толик учился, если учился, но он очень эрудирован, может сообщить иногда какой-нибудь научный факт, дать историческую справку или данные статистики. Цитирует наизусть Блейка, Есенина и даже Суинберна.

Складывается впечатление, что Толик здесь аристократ инкогнито. Нет, мы знаем, конечно, как его зовут, и даже диагноз знаем – психастения («обсессивно-компульсивное расстройство»), но от навязчивого впечатления никуда не уйти.

Вообще-то, есть тут у нас уже один инкогнито, Неизвестный № 65, но он-то обычный псих, а Толик – аристократ дурки, загадочный, как принц в изгнании.

Много интересных персонажей, но Толик поинтересней других-прочих.

Нет, не все отделения столь плачевны и убоги, как счастливое тринадцатое или, скажем, пятое. Есть в больнице имени Святого Николая Чудотворца отделение и впрямь чудотворное. Ну или оно представляется таковым врачам и иной раз пациентам, кто поглупей да полегкомысленней.

Отделение это – реабилитационное, шестое по номеру, «шестерка» на местном жаргоне.

«Что же чудного, замечательного и удивительного можно сыскать в столь убогой лечебнице, как Пряж-ка?» – спросит недоверчивый читатель и попадет пальцем в небо.

Нет, чудеса и в нашей больничке найдутся, не считая людей – главного чуда (смотри о них в главах «Энтузиасты», «Не все так плохо», «Творчество», «Профессионалы»)!

Подогрев таким образом интерес читателя, перейду теперь к изложению темы этого отрывка.

Тому бедолаге, кто провалялся на счастливом тринадцатом, пятом или еще каком отделении больницы несколько недель, если не месяцев, отделение шестое, реабилитационное, покажется сладкой сказкой, раем – хрустальная мечта психа. Судите сами.

Хоть дверей нигде нет, сами палаты выглядят куда опрятней, уютнее как-то, чем на прочих отделениях.

Нет надзорной Первой. И – шок! – на одном отделении тусуются мужики и бабы. Различие проводится лишь по палатам: одни занимают мужчины, другие – женщины.

Кроме того, помимо живого общения с противоположным полом, к твоим услугам книги, журналы, газеты, пианино, гитара, шахматы-шашки-нарды, пинг-понг, всегда есть в свободным доступе кипяток для приготовления чая (на тринадцатом несчастному психу приходится заваривать чай горячей водой из-под крана), телевизор с видеомагнитофоном – смотри сколько влезет, только не ночью, можешь почти в любое время по собственной инициативе побеседовать с врачом. Звонки домой, правда, тоже ограничены. И, наконец, неоценимое преимущество – нет такого непроходимого, дремучего общака, как на отделениях обычных: туалет на каждую палату отдельный (на тринадцатом свой туалет был лишь у первопалатников), никакого банного дня, душем каждый пользуется по желанию. Нет ни лежачих, разлагающихся стариков, ни умственно отсталых, ни аутистов-придурков. И самое главное – нет такого количества народу, если на тринадцатом отделении в пору его «расцвета» набивалось человек по шестьдесят пять – семьдесят, то здесь, на шестерке, едва ли будет треть от этого количества.

Так-то вот. На всех остальных отделениях больницы сломанные человечки сидят без дела, без толку, без смысла, гниют, бока пролеживают. А на шестерке – заебато, весело. Бывает иногда. Это «иногда» бывает и часто. Как повезет.

Проводятся на шестом отделении разные мероприятия, сейшены для реабилитантов, как то: чтение стихов, художественные мастер-классы, шахматные турниры, театральные постановки, сеансы арт-терапии, общие собрания еженедельно под председательством главврача. И даже «дискотеки». В кавычках, потому что всамделишной дискотекой тут и не пахнет. Просто приглушается свет в досуговой комнате, включается не слишком громкая музыка, и пациенты обоих полов танцуют, если эти вялые, смурные движения можно назвать танцем, не прикасаясь друг к другу. Время от времени заглядывает медсестра с ласковым предупреждением: «Будете обжиматься – накажем».

Да что дискотеки. Как-то раз лицезрел я даже театральную постановку, организованную силами пациентов при идейной поддержке врачей и медперсонала. Ставили «Гамлета».

В создании сего шедевра участвовали:

Старшая медсестра (режиссер, хроническое самодовольство);

Адонис (декорации, расстройство личности);

Виктория – не старая еще, но с пепельно-седыми волосами, загорелой, словно дубленой кожей и сломанным носом (костюмы, наркотическая зависимость);

Ваня Игрок (Гамлет, лудомания);

Вероничка (Офелия, галлюцинации);

Надежда Михайловна – дородная, сильно накрашенная тетка предпенсионного возраста (Гертруда, шизофрения);

Володя Успенский (Полоний, МДП);

Толик Паркин (Горацио, психастения);

Эдик – любитель кофе (Клавдий, суицидальные тенденции);

Труляля (Розенкранц, токсикомания);

Траляля (Гильденстерн, ◼◼◼◼).

В образах Розенкранца и Гильденстерна выступили Труляля и Траляля – те самые два торчка с пробитыми черепами, которые на тринадцатом развлекались изготовлением «кабановских» папирос. Эти несчастные создания, близнецы-Эпиметеи, чуть придя в себя после отупляющего безмыслия тринадцатого отделения, с неожиданным энтузиазмом включились в культурно-досуговую жизнь шестерки.

Среди актеров, в меру унылого сброда, выделялась сияющей красотой, свежестью облика Офелия – молоденькая казашка с юным, свежим личиком, карими глазками, пухлыми губками, роскошными черными, чуть вьющимися волосами и красивой, полной, чувственной грудью. Меж больничных хануриков Вероничка была как экзотический восточный цветок на куче мусора.

Состоялось это незабываемое действо в столовой, так как комната досуга не позволяла разместить на достаточном расстоянии актеров и зрителей, столы и стулья сдвинуты к стенам, в пространстве сцены под телевизором расположили в меру нелепые декорации. Артисты, сильно конфузясь, невнятно проговаривали свои роли. Лишь Полоний давал огоньку, он произносил свои реплики невероятной скороговоркой, так что с трудом можно было отличить одно слово от другого[53], экспрессивно размахивал руками, тряс седеющей головой, а в сцене, где Гамлет пронзает его мечом, придушенно взвизгнул и смачно ебнулся фейсом об пол, нелепо распялив в стороны тоненькие ручки.

В качестве меча использовалась палка от швабры.

По завершении спектакля, приведя в чувство Полония, уселись пить чай, устроив попутно «критический разбор» постановки под предводительством главврача.

Нет, все-таки главврач Татьяна Алексеевна – неподходящий работник для шестерки, реабилитационного отделения, нет в ней широты души, образованности, тонкости восприятия. Интеллигентности, что ли. А вы привередливы, батенька!:-) Даром что пациент…

Что еще сказать о буднях шестого отделения? Ну все же по сравнению с отделениями обычными времяпрепровождение здесь не такое тупое. Попав в столь тепличную, рафинированную атмосферу, многие пациенты словно оттаивают, отходят от обморока больничного существования и начинают хоть чем-то интересоваться. Володя Успенский, скажем, стал усиленно читать: осилил за один присест целый том «Войны и мира». Адонис сделал портрет, карандашом на бумаге, позировал тот же Успенский. Виктория начала преподавать танцы коллегам-пациентам. Ваня Игрок активно налаживает контакты с противоположным полом. Словом, все при деле.

Таковы чудные будни шестого отделения.

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Спасибо докторам, психологам-психиатрам, со всей их терапией. Выслушивают, не глядя на тебя, заполняя одновременно документы в компьютере. Лечат, то есть предлагают самый действенный, по их мнению, метод исцеления: отправиться снова на Пряжку или в дневной стационар, для разнообразия. И таблетки выписывают. А вот за это действительно спасибо! Заботятся, высылают на дом медсестру с проверкой, если не показываешься несколько месяцев.

Ну, про Пряжку вы уже знаете. Интересно услышать, что такое «дневной стационар»? Извольте!

Приходишь с утра, получаешь лекарства, те же препараты, что тебе врач в диспансере по месту прописки выписывает. Потом часов до двух, до обеда тусуешься в компании таких же чудиков неприкаянных, как ты сам: чешешь языком, глядишь в окно, залипаешь в телефоне, в телек таращишься. Ну или, если совсем скучно стало, можешь откликнуться на радушное предложение главврача занять себя лечебным трудом: клеить коробочки, сгибать картонки для скоросшивателей, еще муть какая-то. Из полезных занятий есть пианино – практикуй, если сведущ ты в искусстве музыки. Можно еще поиграть в настольный теннис, шахматы, шашки. И побеседовать с психологом. Без комментариев. В послеобеденное время многие просто лежат, валяются на койках в палатах. Часам к пяти все уваливают по домам. Ну и все, собственно.

Такая терапия.

Зарплата у мозгоправов высокая, льготы всяческие, шестьдесят три[54] дня оплачиваемого отпуска. А чем они лучше других докторов: терапевтов, хирургов, стоматологов… патологоанатомов, в конце концов? Чем заслужили блага такие?

Слыхали анекдот о трех категориях? Врачи делятся на три категории: первые ничего не знают и ничего не умеют – это терапевты. Вторые ничего не знают, зато всё умеют – хирурги. И, наконец, третьи всё знают и всё умеют – это патологоанатомы.

Что знают, что умеют врачи-психиатры? А психологи-психотерапевты – тем более.

Вообще же это не нам, душевнобольным, нужны врачи-специалисты. Ровно наоборот: это мы им нужны. А то как же! Сам посуди: учится человек много лет в медицинском институте, получает диплом, магистратуру-аспирантуру оканчивает, курсы всяческие – куча труда, времени, сил, денег на это затрачивается. А если исчезнут сумасшедшие, что же все эти дипломированные специалисты делать будут? Кого лечить? Не кошек-собак же и не киборгов-андроидов! Столько усилий в получение специальности вбухано, и что же, все зазря? Нет уж, дудки! Так что и поныне, и впредь будут сидеть врачи, психологи-психиатры-психотерапевты в диспансерах, заполнять бумажки, рецепты выписывать, отмороженных психов выслушивать внимательно или не очень внимательно, что чаще.

Или зайдем с другой стороны, с точки зрения ответственности. Если обычный медик, хирург скажем, назначит больному неправильное лечение, которое нанесет тяжкий вред здоровью или, не дай бог, повлечет смерть пациента, такой доктор работы лишится, а то и под суд пойдет. Бывает, родственники больного желают с врачом поквитаться в случае, скажем, неудачно проведенной операции с летальным исходом. Но хирург же не святой-чудотворец, не Иисус Христос и не апостол Пётр: хвори исцелять одним мановением руки или из мертвых воскрешать не способен. Хирурги, ортопеды, дантисты, травматологи – люди, и от ошибок и неудач профессиональных не застрахованы. И расплата последует, если ошибка достаточно серьезная.

А у врачевателей душ что же? Несут ли они за свои действия или бездействия хоть какую-то ответственность?

Разные расстройства нервные, психические отклонения у людей бывают. Вот суицидальные тенденции, например. Если из подопечных лечащего врача диспансера кто из окошка выскочит или вены себе вскроет, предъявят ли лечащему хоть какие-то претензии? Сомневаюсь что-то. Да хоть бы все пациенты скопом на тот свет добровольно отправились, доктору как с гуся вода, уверен!

Так что… Катитесь вы со своим лечением туда и сюда, сам буду выбираться. Ебал я в рот вашу терапию, все ваши рекомендации и назначения! По опыту лучше вас знаю, что мне во вред идет, что на пользу. Мне от врачей, кроме рецептов на лекарства – без тяжелых снотворных заснуть трудно – считай, ничего и не надо.

Так что пока, целители! Вон из моего рассказа! И до свидания, до следующей встречи в диспансере, рецепты на транквилизаторы и прочее дерьмо заготовьте.

Терапия…

Сегодня мы общаемся с Родионом. Парень с лицом удивленной выдры и длинными, до плеч, волосами. В беззаботной юности любил послушать thrash-metal да книжки почитать умные, разные. Совсем как Адонис. Здесь лечится от ◼◼◼◼◼◼овой зависимости, пока без особых успехов.

Поболтав о том о сем, мы с Выдрой решили замутить чифиру.

Приготовление чифира – тайный больничный обряд, целый ритуал.

Ну, во-первых, нужно подготовить, достать все необходимые ингредиенты и материалы, как то: поллитровую стеклянную банку, бинт или просто кусок марли, соль. Ну и, само собой, чай!

При отсутствии этого последнего – самого важного – компонента в срочном порядке принимаются меры, по телефону вызываются ноги[55]. В нашем случае ноги могли доставить не только чай, но и, скажем, ◼◼◼◼◼ или даже ◼◼◼◼◼◼. Ноги приходят в больницу под видом обычного посетителя, якобы родственника или друга.

Все заинтересованные лица собираются в палате, расположенной по возможности подальше от компоста[56], и начинается ритуал, обряд, священнодействие: приготовление чифира.

Первым делом надо попросить у медсестер кипятку, чайку попить якобы. Далее листовой чай из желтенькой пачки со слоником высыпается в пол-литровую банку, кипятком заливается. Банка накрывается сверху, содержимому дают настояться. Ну и после главный брахман, заправила ритуала, аккуратно сливает воду и выжимает получившуюся чайную массу через фильтр – бинт или кусочек марли. У нас верховным жрецом был Лунтик, молодой ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ наркоман со стажем, жутко тощий паренек с болезненными чертами лица. Так и вижу, будто вчера, его тонкие, с синеватыми ногтями пальчики, выкручивающие влажный чайно-марлевый колобок. Дыхание у Лунтика неровное, перебитое, как у курильщика; руки чуть подрагивают от усиленной концентрации. Так же и ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ он, наверное: трудно дыша, обхватив намертво ◼◼◼◼ подрагивающими пальцами.

А чифир – концентрат чайной заварки, струится, капает, цедится в пол-литровую банку эфирного цвета, и стекают в прошлое вместе с ним бесполезные секунды ненавистного времени. О, скорей бы ты исчезло, померкло, улетучилось, серое больничное время, и не придумывали бы мы больше, чем занять себя сегодня.

Но пока нас спасает чифирная церемония – один из способов убить время.

Мы бодяжим чифир, нашу порцию амброзии на сегодня, упрощенным способом, а так готовый чифир можно еще прокипятить в банке, когда он уже настоялся: кипятить, пока не всплывут все чаинки. Собственно, по такой технологии и готовят это волшебное пойло в тюрьмах.

Но у нас нет возможности кипятить: плита нужна или горелка газовая.

Ну вот наконец момент настал. Все рассаживаются в кружок, каждый получает свою порцию сомы[57] в фаянсовую кружку или стакан. Либо при отсутствии емкостей банка с готовым продуктом просто пускается по кругу, и каждый делает свой глоток. Соль высыпана здесь же, на газету, и каждый, глотнув, отправляет слюнявыми пальцами щепотку соли на язык. Чифир вяжет во рту, как ягоды черноплодной рябины, поэтому, чтоб не тошнило, его следует закусывать солью. В тюрьме, на зоне считается особым шиком закусывать чифир селедкой.

Ну и разговор, конечно, треп неторопливый – часть ритуала. Обсуждаем действие различных наркотиков на организм и психику человека, перспективы выписки, внешние данные медсестер, профессионализм врачей, травим байки и анекдоты.

Со временем ритуал этот так всем полюбился, что проводиться стал почти каждый вечер в самой дальней от компоста палате. Но, несмотря на это, пару раз медсестра нас все же спалила, пришлось отдать и баночку, и прочие компоненты.

Но мы не унываем: долго ли, коротко ли тянутся больничные сутки, а когда-то все же наступит момент, время обряда, ритуала приготовления чифира.

Вчера на шестерке был день развлечений: веселили нас все, как только могли.

Началось все с Лунтика. Вечером он ползал по палате, врезаясь головой в ножки кроватей, сшибая тумбочки, и что-то мычал невнятно. Стоило Лунтику заснуть и успокоиться, эстафету перенял Сергей, один из вновь поступивших, в приступе белки он искал в палате кого-то рогатого. А еще проебал свою куртку: этот предмет гардероба он отчего-то рассчитывал найти среди вещей соседей, моих в частности. Зачем же ему так срочно понадобилась куртка? За пивом хотел ехать в полночь, забыл бельчонок, что отсюда так просто не уедешь, не сбежишь.

Развлекала нас и одна из новеньких, девушка в розовых носках, на лицо страшнее, чем моя жизнь, ноги как у заморенного голодом цыпленка, ягодичные мышцы отсутствуют, будто недоразвитые. Конституция девицы – ночной кошмар патологоанатома. Оскорбление эстетического чувства – на такое смотреть.

Цыплячьи Ножки питает, как видно, слабость к обтягивающей одежде: лосины, джинсы, узкие коротенькие юбочки.

Питает слабость и к мужчинам: пыталась приставать, безуспешно, к пожилому мужичонке в очках, задремавшему у телевизора.

Сегодня ночью Цыплячьи Ножки бегала по отделению голая (совсем голая, даже без носков), и изловить ее смогли лишь с трудом. Злые языки утверждают, что это результат ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼.

Цыплячьи Ножки пролежала в койке в коридоре на вязках весь следующий день, только к вечеру отпустили. Койки в коридоре на шестерке – специально для вязок, то есть «локальной изоляции». Но их всего две: здесь, в отличие от других отделений, привязывают лишь в коридоре. На тринадцатом зафиксировать могут хоть в коридоре, хоть в Первой палате, хоть в любой другой, на выбор…

Этим же вечером очнулся от сна Сергей и бродил в пижаме в лиловую клетку (он весь день дрых).

Цыплячьи Ножки целый день просила ее отвязать на редкость противным голосом. Ее кормили, но не отвязывали до самого вечера. Среди ночи пришлось срочно будить медсестру – Цыплячьи Ножки ◼◼◼◼◼◼◼◼: вкололи ◼◼◼◼◼◼[58]. Адонис под шумок выпросил еще одну, вторую уже, таблетку ◼◼◼◼◼◼◼◼◼. Она, эта вторая таблетка, вместе с первой очень ему пригодилась. Адонис жрет жутко токсичный ◼◼◼◼◼◼◼◼ двойными дозами, чтобы избавить себя от труда засыпания.

А сейчас Цыплячьи Ножки стоит у процедурного кабинета, где уже начали делать уколы и раздавать лекарства, в позе супермодели, хилая ручонка на поясе, ножка полусогнута. Было б чем гордиться! В руках у девушки электрический чайник темно-малинового цвета. Цыплячьи Ножки пьет чай или кофе через каждые пятнадцать – двадцать минут и все время одалживает наш чайник[59]

Сколько можно доить этот чайник? И куда в нее столько лезет? Может, перманентное чаепитие для нее – способ отвлечься от абстинентного синдрома?

Цыплячьи Ножки заглядывает к нам не только за чайником, часто она просто путает палаты. Почему Цыплячьи Ножки путает палаты, а симпатичные медсестры – нет? Так нечестно, несправедливо. Хотя почему же несправедливо, мы сами заработали себе такую карму.

Такая здесь веселуха.

Много позже, уже в интернате, лежа на койке после прогорклого обеда (лучше, впрочем, вкуснее, чем на Пряжке), увидел Миша Белялов сон…

Привиделось ему, что не просто Михаил он, как раньше, битый-ломаный жизнью забулдыга-пролетарий, «человек в отставке», доживающий последние дни-годы в интернате для дуриков, а нечто совсем иное – Реализованный Человек. Здоровый, талантливый, энергичный, трудолюбивый, успешный, красивый, образованный, богатый… Профессор, может, университета, уважаемый преподаватель. Великий духовный лидер, гуру, окруженный благодарными последователями. Известный киноактер – человек из телевизора, которого осаждают восторженные поклонницы. Выдающийся научный работник. Прославленный артист-художник. Скандально знаменитая «рок-звезда». Респектабельный политический деятель, лидер какой-нибудь партии. Успешный, влиятельный бизнесмен, олигарх, может…

Словом, вот он, здесь и сейчас, в своем счастливом, радостном сне – не просто убогий, всеми забытый псих-алкоголик, а Личность с большой буквы, человек с великой участью, баловень судьбы или self-made man, что еще круче.

Окружают его замечательные друзья, восторженные поклонники, добрые родичи и восхитительные, отзывчивые женщины. Роятся в голове гигантские замыслы, стелются перед ним – вдаль и вширь, покуда хватает глаз! – необъятные перспективы, поджидают на каждом шагу изысканные, рафинированные удовольствия.

И все у него есть: дом, семья, любимая работа, очаровательные дети, верная, заботливая жена, смазливые, чувственные любовницы… Изобилие, счастье, творчество, смысл…

Так и порхает он в дивном саду жизни, упоительного существования легко, невесомо, будто радужная экзотическая бабочка.

Очнувшись, так до самого конца и не смог понять, кто он – глупый, несчастный псих, словивший грёзу о бабочке, или бабочка, которой снится, что она – псих Миша.

Думаешь, болезнь физическая или смерть – худшее, что может с тобой приключиться? Ан нет, как бы не так! Видал я вещи и похуже.

Вот больной Мизерин: седые волосы – белые как снег, короткая борода, блеклые, словно выцветшие, глаза, подрагивающие крупной дрожью руки. Мизерин здесь последние пятьдесят лет. Здесь – в системе психиатрии. Ну, то есть полвека, пятьдесят лет из своих семидесяти он мается по различным стационарам и дуркам. Очень странно, что его до сих пор не перевели в интернат – частый финал для психов со стажем.

Пятьдесят лет в строю психиатрического фронта! Как подумаешь о таком, застывает кровь, желчь, лимфа, слюна, слезы и все другие-прочие жидкости организма.

С чем сравнить это? Вот, скажем, Хиро Онода тридцать лет провел в изоляции от мира на отдаленном тропическом острове. Но он не сидел там тупо, ни за хер собачий, а вел партизанскую войну и ждал возвращения сил императорской армии.

Мизерин же… Пятьдесят лет, пять десятилетий, полвека тупого сидения на дурке. С ума сойти! Охуеть! Ебануться! Других слов я просто не нахожу.

Как-то раз Адонис решил поиграть в доброго самаритянина, угостил Мизерина грушей из своих продуктовых запасов. Он принял плод, молча кивнув в знак благодарности.

Жалко человека, но сделать для него ничего уже нельзя, теперь нельзя, поздно. Как так вышло, как случилось, что больной Мизерин на целых пятьдесят лет залип в дурке, я так и не выяснил. Может, если бы получал он квалифицированное лечение, по-иному бы все сложилось? Кто знает.

И к Мафусаилу сегодня пришли. А я-то думал, он совсем одинокий старик и к нему никто никогда не приходит. Нет, пришли-таки. Возможно, дочь и сын, я не спрашивал. Провалившимся старческим ртом Мафусаил улыбается счастливо, подбородок весело торчит вперед, словно нос боевого корабля – ветерана многих сражений. Да и сам Мафусаил – «ветеран», заставший еще советскую психиатрию. Но он сохраняет бодрость, все время порывается наводить везде чистоту шваброй, когда надо и когда не надо.

Да, врагу такого не пожелаешь – пятьдесят лет в строю.

Для дурика выписка – все равно что дембель для солдата, аналог трансцендентного перехода, отправления в страну вечной охоты, смерти. Выписки ждут с нетерпением, иногда с тревогой (кто поумнее – ясно ведь, что на воле проблемы существования не только не исчезнут, но, возможно, станут еще острее). О выписке гадают, строят планы, обсуждают. Есть даже особые счастливые приметы на этот счет, скажем, правильно прочитавшему номер на больничной наволочке светит скорая выписка. Не всем, впрочем, дано скорое освобождение. Есть такие, кому, как Гене Литверу, и выписываться-то некуда. Есть сидящие по уголовной теме, им до выписки еще как до Китая пешком.

А некоторые, возможно, понимают, что выписка их с Пряжки – лишь мимолетный эпизод, просто очередная глава психиатрической эпопеи. Таковы суицидники и застарелые, со стажем, наркоманы. Эти люди покидают больницу не слишком надолго, до следующего кризиса, обострения.

Вообще, давно подмечено, что часто сумасшедшие, молодые, неопытные, слабовольные парни и девушки в моменты кризиса прямо-таки рвутся в больницу – спасу нет! Преодолевая преграды и сметая все препятствия на пути. Так, Марат рассказывал, что пробивался на Пряжку словно вЦарствие Небесное. Царствие Небесное силой берется![60]:-)

Это в моменты кризиса. А так подумать – обычная, здоровая жизнь в социуме чем тебе не кризис? Тяжек груз ответственности, а дурка плоха, хороша ли, дает временную передышку, за тебя здесь все решают другие. Ответственность, правда, все равно остается: уклонение от выбора – тоже продукт свободы воли. Но ты можешь какое-то время себя обманывать.

Ну вот, а попав в больницу, эти безответственные ребята – сломанные человечки – очень скоро начинают тяготиться здешним существованием. Все их томит, напрягает и мучает. И недели через две, три максимум с приходящими родственниками, друзьями, врачами заходят разговоры о выписке. Как истово рвутся они теперь на свободу! До скандалов с главврачом доходит, чуть не с угрозами обратиться в Страсбургский суд по правам человека. Будто не добровольно, не в результате собственной кармы попали сюда человечки. Нет, случается, конечно, кого-то сдают сюда и родственники, или по уголовному делу. Но и добровольцев хватает, и эти-то сидельцы (распространенный тип – изнеженные жизнью, слабохарактерные юноши) очень часто – ну о-о-очень! – любят порассуждать о том, «как остоебенила эта дурка» и как оно «о-го-го!» всё будет на воле. Вечные беспокойники, пионеры непостоянства, рабы неутоленных желаний. И жалко их, сочувствуешь, сам был таким когда-то, и досадно: злость берет, сколько человеческого материала, времени растрачивается впустую.

Есть еще те, для кого выписка мало что изменит. Вернее, выход из этой больницы будет означать наступление нового, последнего уже этапа жизни, за которым лишь морг и кладбище. Так, Миша Белялов выписался в конце концов, в интернат отъехал. Навсегда, навечно. И Литверу лучшего ничего не светило: жилья нет, родственники – кто жив еще – давно отказались.

Такая вещь, выписка, трансцендентная. И ждешь ее, и предчувствуешь, и боишься словно… Как смерть: все закончится, и никаких больше мучений. Точка, завершающая окружность. Последнее совершенство, идеал самурая. Так-то оно так, но даже у самого безнадежного суицидника при мысли о том, что «вот, уже завтра» могут задрожать колени.

Да, этот безумный, безумный, безумный, безумный мир – одна сплошная дурка бессрочного содержания. Но, может, когда-то настанет все же выписка?..

Одна из характерных, как считается, распространенных форм безумия – голоса в голове. Ну то есть это мы, здоровые, знаем, что они в голове, а несчастным психам кажется, будто разговаривают с ними извне, снаружи. Ну не только с пряжкинскими сидельцами, сломанными человечками, странные сущности общаются. Случалось это и у великих – и у Сократа, и у Парацельса был свой демон, Алистеру Кроули когда-то в Каире надиктовал «Liber Legis» некий инкуб по имени Айвасс. А уж у современных потрошителей, серийных убийц, такое через одного случается. Вот с Николаем Авериным аж сам Господь Бог разговаривал! Правда, позже выяснилось, что был то не бог, а дьявол, но какая теперь, к херам, разница? Requiescat in pace, чудовище прежних времен!

Голос этот внутренний (для безумцев – внешний) – штука неприятная, раздражающая. Хотя для нас, здоровых, собеседник, ведущий нескончаемый монолог, настолько привычен, что мы его обычно не замечаем. То ум ведет разговор с самим собой и с нами. Что втолковывает ум своему хозяину? Да про разное. Кому что. Или, как говорили мудрые римляне, «каждому свое».

Одному про то, что всё еще впереди, забудь о делах, о долге – успеется! Живи здесь и сейчас, «без кайфа нет лайфа», бери от жизни все! Другому – что тебе уже 18 (20? 30? 40лет?), и часы идут – тик-так!– а ничего еще не сделано для вечности, для величия. Третьему – что карьеру надо делать, деньгу зашибать, наБагамы отправиться. Четвертому – как бы выебать ту красотку? Аппетитная, аж яйца пухнут, спасу нет! Пятому – да где ж он, сука, спас-помазанник, и когда снизойдет Машиах с небес на землю?! Шестому – no gods no masters, что более верно, «мы здесь одни – помощь не придет»[61]. Седьмому – кредит надо выплачивать, ипотеку и детям оставить что-нибудь.

И так далее.

Ну, некоторым, особо отмороженным (или продвинутым особо?) говорит этот голос иное, поинтереснее: «Ты – повелитель Вселенной, Чакравартин, сделать можно все и горы свернуть». If you really want the world is yours! Так же говорил он, должно , и Александру, и Наполеону, и какому-нибудь Герингу.

Или говорит голос внутренний – внутри безумной, мечтающей о великом головы, – изо всех сил стремиться к Прекрасному, наперекор всему и вся, как Филонов или Ван Гог, раз за разом штурмовать бастионы искусства. Или мечтать о подлинно ужасном – да, смерть! – и поднимать заведомо бесполезный бунт в защиту императора, как Мисима. Или то в самом деле голос бога, не как у Аверина? Уйти от мира, почестей, девок, богатства и удовольствий, как Будда, и в подвигах аскезы создать учение. Или строить монастырь в лесной глуши, основать обитель, как Сергий Радонежский. Или десятки лет на столпе пребывать, как Симеон Столпник, бросая вызов грозным языческим богам. А может, плюнуть, бросить всё и вся и на войну отправиться, как Отто Дикс, добровольцем.

Но не скажет голос этот, голосок пищащий, ничего подобного несчастным, убогим дурням с Пряжки. О другом вещает их собеседник внутри, а может, снаружи головы беспечной, легкомысленной. О том, как накушаться сегодня поплотней – передачку родственники принесут! Как засмолить вволю две зараз вместо одной сигареты – и табачку тоже притаранят. Бабенка, может, какая на воле ждет, так когда перепихнемся? Или, чем черт не шутит, на шестерке с прекрасным полом снюхаться. Да и вообще скоро, глядишь, выписка, на свободе развернемся!

Скучные мысли, тупые, ущербные, не балует нас разнообразием голос. Нас? Ну да, нас, не ошибся я, бро, раздери тебя нелегкая, в твоей оценке, здоровый гражданин цивилизованного социума. У тебя, что ли, среднего человека, типичного представителя общества потребления, демократии и толерантности, голос какой-то другой, неземной, возвышенный? Да нет, конечно. Все та же песня-волынка, из года в год, страдательная. Пожрать где повкусней, карман набить, с проблядушкой смазливой познакомиться, а тос мальчиком, если бабенка ты молодая (или не очень) или мужичок совсем уж «неправильный».:-) И далее, вот, отпуск скоро надвигается – все ближе и ближе!– махнем на дачу, вАнапу-Крым (или на Гоа-Мальдивы, если мошна баблом оттопыривается). Отпуск! Нега-удовольствие, чил[62] и расслабон. Куда еще в следующем году поедем? Радость жизни, ёпта!

Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха, последний человек живет дольше всех. «Счастье найдено нами», – говорят последние люди и моргают.

Да, у каждого человечка свой голос в голове, и всем нам он что-то втирает. То же, естественно, и у психов. Только то, что кажется нам неестественным, внешняя природа этого собеседника, для них обыденно. И у людей общества употребления – торчков, алкоголиков, лудоманов, курильщиков – свой монолог под черепом. У каждого собеседник внутри (снаружи), и это от веку, со времен Сократа, Аристотеля, Иисуса, Мухаммеда, Шакья-Муни. Так было всегда, и не первую тысячу лет мучает человека этот садист-собеседник.

Но есть – открыто, познано – средство унять или хоть приглушить на время голос этот проклятый, прóклятый. Дхъяна. Медитация. Да только не способны к ней несчастные психи. И ничего про нее не ведают. Как и образованный, творческий выблядок, раздувшийся от самодовольства интеллигент-уёбище, книгочей, артист или кинокритик, для него, невежды в том, что по-настоящему значимо, медитация – лишь способ оправданного безделья.

Дхьяна. Техника по очищению сознания, убийству мыслей. Можно прекратить на время, а то и вовсе уничтожить болтовню глупого, давящего тирана, вытягивающего все соки из без того измученного сознания.

Но невподым это несчастным психам, недосуг, да и не знают они про медитацию ничего, как, впрочем, и любой нормальный человек, от пролетария до миллиардера, и практиковать ее не смогли бы.

Да по лно, отвлечемся от Дальнего Востока, есть, было нечто значимое, в полном смысле слова – метафизическое, и на Востоке Поближе. Скажем, безмолвный зикр в исламе. Или православный исихазм. Подобная практика – безмолвная молитва, творимая в одиночестве – существовала также у индейцев Северной Америки.

Да хоть шаманский транс, в конце концов, предпочтительней вечно болтающего, унылого в голове собеседника.

Услышь лучше тишину в себе, больной придурок или здоровый человек, кто бы ты ни был…

Подлинное безумие – слушать не себя, а того, кто говорит нам что-то извне, снаружи, и выполнять его команды, распоряжения, как исполнил в 1993 году маньяк Аверин приказ своего безжалостного бога.

Ну а ты, здравомыслящий, полнокровный гражданин общества плутократии и толерантности, кого слушаешь? То, что внушают тебе СМИ – газеты, журналы, телевизор, интернет-форумы; друзья, родственники, коллеги по работе, политики, банкиры, инвесторы, коучи. Или, поскольку ты здоровый и умный, слушаешь исключительно то, что внутри: что говоришь себе «ты сам», суетливый, прыгающий с ветки на ветку дерева мыслей ум-обезьяна?

Но спешу огорчить тебя, то же самое делают и бессмысленные недочеловеки, населяющие палаты Пряжки. Разница же между тобой и ими в том, что здоровый не сознает своего безумия, не понимает: главный враг и смертельный яд – ты сам, собственные мысли. А многие сумасшедшие понимают свое безумие, согласны лечиться, и при помощи лекарств, электрошока, душа Шарко, etc, их еще можно вылечить, превратить внешний монолог во внутренний.

Но широк, глубок океан безумия – куда там Тихому! – и не всем дано из него выбраться.

Не гордись, не хвались своим здравомыслием, тебе-то выбираться уже некуда, не сбежать от фатального внутри голоса. Не взирай на безумцев с презрением и жалостью, ты почти такой же.

Самые же душевнобольные – это несомненно те, которые в других людях видят признаки сумасшествия, которых в себе не замечают.

Жестокое владычество времени! Кто не испытал его на себе? Разве что дети. Или психи, о бытии которых я веду свое повествование. Не очень правильно: и те и другие гнет времени чувствуют, воспринимают, ощущают. Но не так, как мы. Или не совсем так. Или совсем не так. Что, запутался? Тогда обо всем по порядку.

Первым долгом: чем томит нас, мучает время? Его невероятной протяженностью. Хотя на деле жизнь воистину коротка, даже для того, кто пятьдесят лет в строю, и лишь глупенькому человечку в стенах или за пределами больницы, без разницы, кажется утомительно длинной. Вот именно: кажется! Тягость и долгота времени, как, возможно, и само время, лишь иллюзия, обманка для простака. «Для глупца сансара длинна», – сказал Будда и, как всегда, попал в точку.

Но, иллюзия то или нет, невероятно трудно дождаться ребенку момента начала любимого мультсериала по телевизору. Вспомни сам свое детство, старпёр, как ждал ты с нетерпением «Черный плащ» или «Утиные истории», ведь не было тогда ютюба, «Контакта», DVD-плееров, планшетов, смартфонов и прочих ебучих гаджетов. Или предвкушал заветный день рождения. Так же и дурики вечно ноют и жалуются: когда же обед, когда перекур, чего не несут передачку родственники и когда – мать-перемать! – выписка.

Вообще, бро, тут я с ними, и с детьми, и с психами, частично согласен, солидарен: бесконечный, безбрежный океан времени хоть кого напугает.

Одному моему приятелю, торчку со стажем и запойному алкоголику, «ветерану» Пряжки, после серии сердечных приступов, клинической смерти и◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ комы в ходе долгой реабилитации поставили хирурги-специалисты новый сердечный клапан. Выходили, подлечили, выписали, а после я встретил его случайно на улице. Едва узнал: вместо прежнего, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼-пропитого гопаря-деграданта[63] «хорошо за сорок» предо мной предстал не первой свежести, конечно, но вполне цивильный зожник со спокойно-благообразным выражением на потрепанной морде. Поздоровались, зашли в кафе посидеть-побеседовать. По пиву треснули. Врачи, конечно, не рекомендуют, но такая встреча, два года не виделись! Рассказал про свои последние приключения, что до больницы, до инфаркта случалось, потом про больничку, операцию-реабилитацию, etc. Тут как-то расчувствовались оба и – еблысь! – пропустили по водочке, затем еще по одной. Как – сами не заметили, но уже сидим расслабленно-пьяненькие.

И вдруг в какой-то момент лицо его, со стекающими на щеки подглазьями и преждевременными морщинами на ноздреватой шкуре, исказилось злобной гримасой:

– Суки! Пидарасы медицинские! Благодетели херовы! Пиздаболы в белых халатах!..

– Что ты, дорогой? В чем дело? Они же тебе жизнь спасли!

– В больнице сказали, что с новым сердечным клапаном я проживу еще лет тридцать. Тридцать лет! Да куда мне девать такую прорву времени?! Три года я бы еще придумал на что убить, но тридцать?!

Я понял его. Когда мы взрослеем, покидаем, по выражению Сэкида Кацуки, «персиковый рай своего детства», частенько оказывается, что мир за его пределами вовсе не идеален. Это бы еще полбеды, никто и не обещал, что будет легко. Не создан человек, человечек для счастья, «как птица для полета». Да вот беда: мир не то чтобы плох, мир скучен. Да, вся эта огромная и увлекательная Ойкумена на деле не больно-то увлекает взрослого. Больно лишь ранит. Что для ребенка занимательная, удивительная выставка, для взрослого – скучная экспозиция.

И если только не существуешь ты постоянно в борьбе, в громе судьбоносных битв, побед и поражений, или, может, в какой-нибудь столице искусств с бурлящей духовно-интеллектуальной жизнью, или в древнем монастыре, осененный благодатью, под руководством мудрого гуру-наставника постигаешь трансцендентность, сделать интересно тебе придется самому. Но в том-то и сложность – значительную часть способностей ребенка, позволяющих оживить, анимизировать мир, ты уже утратил.

«Царствие Небесное внутри вас!» Да только заебешься, бобика родишь, пока апостольский рай этот изнутри достанешь.

Да что взрослые! Частенько и дети последетсадовского возраста не знают, чем себя занять, жалуются на скуку.

Итак, взрослый, в противоположность общепринятому мнению, гораздо более простое, примитивное существо, чем ребенок с его богатым внутренним миром и необусловленным восприятием. И, чтобы не стало жить бессмысленно, тягостно, надо постоянно что-то придумывать. А долго это и муторно – изобретать себе занятия ментальные и физические семь дней в неделю, 24 часа в сутки, денно и нощно. Тут и с одним днем (тем более – годом) не вдруг управишься, а теперь представьте, что лет этих тридцать.

А если потом наступит еще реинкарнация?!

Действительно завораживающе-пугающая перспектива. Хуже казни нет – жить слишком долго[64]. Тем более по мере продвижения по шкале времени организм твой не молодеет, наоборот, разрушается, и сам процесс жития дается чисто физически сложнее, особенно если подорвал ты уже здоровье свое, телесное и психическое, алкоголем, табаком, наркотиками, беспонтовым пребыванием на Пряжке…

Я все понял, принял и простил приятелю его вспышку.

Но, с другой стороны, проходит время все же удивительно быстро.

Да вот, скажем, о себе любимом: поднялся сегодня из забытья ваш драгоценный автор в пять утра, главку эту заканчивать. Накачался кофе, жевательным табаком и давай текст просматривать. Делов-то всего ничего – довести уже сделанный черновик до готовности. Битый час в экран ноутбука пялился, правил-вычитывал. Глядь, не час, а целых три уже минуло, а текст еще не готов. Мать-перемать! Других еще дел гора, а прямо сейчас бежать на вокзал – встречать жену-дочку из отпуска… А редактору уже к вечеру весь материал обещал выслать. Ни хера не успеть. Более того, последние дни (годы) заметил, что впадаю в настоящую паранойю, чуть не каждые пять минут проверяю тайм-индикатор на мониторе, пытаясь уложиться в прокрустово ложе самому себе намеченного графика. Хорошо пролетарию или одноклеточному офисному: весь план за тебя составляет начальство. А нам как быть, блядунам творческим, чтоб в погоне за ускользающей времени субстанцией не слететь с катушек окончательно?! Тем более мы, артисты, с головой и так не дружим крепенько.

Зловещий феномен – неизбежно настающая с возрастом туннелизация, сжатие времени. Или то лишь перверсия восприятия? «Раньше у нас было время, а теперь у нас есть дела…»

Но наПряжке такого не бывает, день-деньской – размазанная по свинцовой тарелке бытия манная каша вечности. Какие, блядь, могут быть у нас тут дела?! Дело там, вПетербурге, за стенами больницы. Независимо от возраста, пола, класса, профессии, образования, и старик, и юноша, и герла[65] шизонутая, и олдовый[66] торчок с наполовину умершим мозгом, и профессор, и унылый прол-доходяга[67] – ра вно пребывают в океане безвременья, царстве монотонности.

И вот сидят расслабленно человечки, думу безмысленную в пустой башке перекатывают – о прошлом, настоящем и будущем. Неслышен, невнятен им шелест коварного времени. «Время – деньги!» – говорят янки. Ошибаются пидарасы заокеанские: время – не деньги; гораздо дороже. Время – твой главный ресурс. Ты можешь еще – чем Бафомет не шутит! – отхватить по случайности (дуракам везет!) миллион евро, но нет такой лотереи, в которую последние лет двадцать своей бестолковой, зазря потраченной жизни выиграешь.

Сидят человечки, дымя папироской, вспоминают юность невозвратную, радуются накопленной пенсии. Или помоложе кто, большими надеждами пробавляются, что-то будет потом, после выписки. Беспечны они, и те и другие, одни – по младости, другие… Мудрость приходит вместе со старостью, но чаще старость приходит одна.

Не видят, не чуют коварного врага, свирепого хищника, прячущегося в тени секундной стрелки белого, гладкого, как посмертная маска, циферблата. Недели, дни, часы, минуты, секунды – посланцы Хроноса – выпивают, высасывают последний сок жизни из пациентов, успокаивают их несложные мысли и желания. Но не чувствуют того человечки.

Не оглушает их беззвучный скрип шестеренок машины жестокого времени. Проходят, утекают, ускользают не времена, исторические-биографические периоды. Это мы проходим сквозь них, чтоб никогда, нигде, ничем не вернуться обратно. Устремлен вперед – только вперед! – вектор необратимости. Недаром у прозорливых индусов Черная Кали – богиня времени. Ход часов – суровый приговор. «Кто ты, что ты?» – вопрошает механизма тиканье, но что ответишь, когда твое собственное сердце спросит?

«Вы говорите, время идет. Безумцы! Это вы проходите»[68].

С женщинами общаемся мы мало. Если не считать бесполых, в летах, санитарок, раздатчицу пищи да главврача в неприступном, как бастион, кабинете. Попадаются, впрочем, санитарки и помоложе, но хорошеньких среди них раз-два и обчелся.

В приемные дни навещают больных мамочки, бабушки, тетушки, жены-любовницы, кузины, племянницы, сестры. Приходила тут к одному юному раздолбаю девчонка – настоящая секс-бомба, очаровашка, лопни мои яйца! Молодые санитары-медбратья, бедняги, все глаза проглядели. У самого адресата девичьего внимания даже интересоваться начали: что за крошка, мол, навещает? Раздолбай, скромно потупив глазки, «сестра» ответствовал. Сестра? Это что, инсценированный инцест?!

«Мне б такую сестренку!» – подумали, должно , санитары, и я вместе с ними. И что бабенки молодые, аппетитные, сексуальные в этих пиздаболах с Пряжки находят? Да, истинно сказано: «Любовь женщины ничего не может сказать о достоинствах и недостатках того, на кого направлена».

Ну, это так, лирика, а теперь давайте по-серьезному. Был как-то случай: выхожу в коридор, смотрю, в самом конце коридора, у книжного шкафа, вход на соседнее отделение (женское). Дверь, прежде всегда закрытая, распахнута. Возле дверного проема, уже на нашем отделении, валяется огромная бабища в рваной ночнушке лет сорока, а то – пятидесяти, может, больше… На известной стадии разрушения организма возраст уже не распознается.

Рядом хлопочут санитарки, приподнять, уложить на носилки пытаются. Адонис догадался: тяжко показалось персоналу волочь эдакую тушу по всем проходам-лестницам, вот и решили распечатать дверь между отделениями, которая никогда не используется. Картина, в мой взор упершаяся, наполнила душу тоской, отвращением, мыслями о тщете бытия и даже уже почти суицидальными тенденциями: на зашарканном советском линолеуме, пред очами милосердного, равнодушного Бога, в луже мочи, слез и блевотины барахталось старое, дряблое, полуголое, чудовищно распухшее существо неопределимого гендера, пряди лоснящихся серо-седых волос, как змеи Медузы Горгоны, извивались по полу. Санитарки с брезгливо-озабоченными лицами, вполголоса матерясь, отчаянно пытались уложить даму на носилки[69]. Се человек?! Что время и больничная биография с цветом мира, женщиной, делают! Мне тут же вспомнилась фраза Эдуарда Лимонова о том, что он к любой женщине старше тридцати пяти относится с презрительной жалостью… И вслед за тем всплыло в юном уме еще одно воспоминание: из прежней еще, гражданской, допряжкинской жизни.

Помню, учился я в одном художественном вузе (Адонис тогда еще был способен учиться) в Петербурге.

Был я тогда молод, силен, глуп и чувствителен. Посреди города стоял университет, а город тот, мегаполис, был центром моей вселенной.

И вот прихожу раз на занятия, натуру живую порисовать. Обнаженную.

Вшагнул в аудиторию. Стулья, столы, мольберты, этюдники, греческих божеств изваяния гипсовые… Посреди огромной мастерской – подиум. И посреди подиума, в самом его центре (и в центре вуза, города, мира, всей Вселенной, стало быть!) – статуя. Живая. Обнаженная. Немолодая давно, обрюзгшая, с целлюлитными ногами, седовато-рыжими растрепанными локонами, намазанными кроваво-красно губами и свисающим жирным пузом, стояла натурщица. И как самая патологическая, нелепо-гротескная деталь: на ногах ее босых – яркие лаковые, на гигантской пятнадцатисантиметровой платформе босоножки. И Адонис застыл, как статуя бога-эротомана, внезапно прозревшего. Эстетический шок! Меня чуть не стошнило от омерзения.

Да, то был монумент, памятник, кенотаф вечной женственности. Перед тем как уйти из дворца, Будда оглядел в предрассветных сумерках спавших вокруг прекрасных юных музыкантш и танцовщиц и узрел все отвратительные недостатки их внешности, скрытые прежде очарованием яркого дня, жизни. Если уж молодая телесная форма может столь неприглядно выглядеть, то что о постаревшей красотке скажешь?!

Да, время…

Один из больных, неисправимый пьяница, палач собственной жизни – тяжело отвисшая нижняя губа, одутловатое лицо, неровная бугристая кожа со складками на загривке, выпуклые водянистые глаза. Чрезвычайно похож на чудовищ-рыболягушек из рассказов Лавкрафта.

Обычно он сидел на койке, как большая жаба, одышливо отдуваясь и таращась слепо на нас и в стену взором совершенной пустоты.

Сегодня его увезли в интернат, полуживая развалина с бессмысленно-недоумевающим взглядом. Вот и жизнь закончилась. И все так просто…

https://vk.com/id891730202

Устал от жизни, зашел в тупик? Бросила любимая девушка? Не находишь понимания в семье? Нет работы/стабильности? Закончились деньги?

Добро пожаловать к нам: welcome!;-)

Одно из лучших лечебно-оздоровительных учреждений города, а может, страны – да что там, всей Ойкумены! – спешит распахнуть пред тобой свои двери!

У нас ты найдешь весь спектр врачеваний и услуг для израненной души и изможденного тела – лишь Ханаанского бальзама не хватает!

Серьезные, вдумчивые беседы с расторопными специалистами, которые помогут выявить лучшие качества твоей личности, как то: ненаправленная агрессивность, лень и чревоугодие, сумрачное сознание, суицидальные тенденции, etc.

Оздоровительные прогулки в крошечном бетонном дворике тридцать на тридцать метров: посидеть на облезлой разваливающейся скамейке под ласковым весенним солнышком, вспоминая свою жизнь никчемную.

Целительный отдых для души и тела на койке в коридоре на вязках.

Лукулловские обеды в роскошно обставленной столовой: широкие, давно не мытые зарешеченные окна, телевизор и даже видеомагнитофон (!) с подборкой кассет десятилетней давности, в затрепанных картонных обложках, произведения выдающихся художников-сюрреалистов, слабоумных наркоманов, на облупившейся штукатурке цвета экскрементов.

Посещения родственников строго в определенные дни – выбор сибаритов тела и духа. Свидания за столиками в коридоре возле Первой надзорной палаты с ее незабываемым ароматом. Телефонные звонки два раза в неделю, по регламенту под наблюдением бдительной медсестры.

Необычные состояния и изумительные припадки – сам пророк Мухаммед бы обзавидовался! – под воздействием ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, магнезии или ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼.

Также ты можешь скрасить свой обильный (в смысле пустого, свободного времени) досуг употреблением табака[70], а также ◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ и даже ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼!

Либо – на выбор – побалуй себя приемом ◼◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ или, скажем, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼ в немедицинских целях. Каждый препарат в нашем учреждении представляет целую линейку ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, например ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ таблетки (раскрой в себе «овощ»!):

◼◼◼◼◼◼◼◼ белый («единичка»);

светло-розовый («легкий»);

коричневый («classic»);

и, наконец, ◼◼◼◼◼◼◼◼ черный («тяжеляк»).

С ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼-то сон слаще меда!

Ну и для особо отличившихся – Его Величество ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ в лошадиных дозах!

Для нищих духом предлагается чифир из нифелей, заваренных горячей водой из-под крана.

На широкую ногу поставлена у нас и культурно-массовая работа: театральные постановки силами полуразложившихся торчков и заикающихся дебилов, графоманские стишки и бессодержательная проза в местной стенгазете, творческие вечера и концерты под наблюдением радушных медбратьев, танцы народов мира в исполнении проширянных блудниц и размалеванных старушенций.

Мы блюдем нравственность пациентов, простите, отдыхающих, поэтому порнография в любом виде строго запрещена. Но в своих снах и/или галлюцинаторных видениях ты можешь позволить себе многое, если не все! Рукоблудие – в лучших европейских традициях – разрешено, просто не надо это афишировать.

И, наконец, старый советский библиотечный шкаф на раскособоченных ножках, вот где пир для ума, убежище Монрепо для истинных аристократов духа.

Словом, лишь у нас, в нашем Учреждении, ты найдешь отдых, помощь и лечение, лучшие – непревзойденные – во вселенной!

Welcome!

С Дарьей мы познакомились не на Пряжке, туда она позже заехала, а в учреждении социально-благотворительном: деревня такая есть на заснеженных просторах Ленинградской области, Роксана называется. Кто додумался назвать эту убогую богадельню в честь возлюбленной Александра Великого, в душе не ебу, не ведаю.

Шланговал[71] я тогда волонтером, и Даша там тоже работала. Назвать «трудом» эту бестолковую, праздную, суетливо-бессмысленную деятельность язык не поворачивается.

Деревня была заполнена дураками всех сортов и видов, какие только бедная земля носит. Пребывали здесь и умственно отсталые (основной профиль заведения), и даунята, и коматозники с наполовину отмершим во время клинической смерти мозгом, и даже аутисты. Лишь сумасшедших, нормальных, старых добрых психов не было.

Самым обычным, будничным вопросом со стороны идиотов был: «Как поживают твои гномики? О чем они тебе рассказывают?» – а также настойчивые просьбы побеседовать по телефону со знакомой собакой или кошкой. Ну и вообще, в любое время дня и ночи дурни-подопечные давали огоньку, скучать никому не приходилось.

Время от времени они дрались между собой, могли даже запросто навернуть товарища тяжелой лопатой или граблями по ебалу, бросались под проезжающие машины (рядом проходила дорога, и иногда, хоть и редко, появлялись автомобили, тракторы), бегали по деревне со спущенными штанами, жизнерадостно потрясая первичными половыми признаками, сочиняли бессмысленные, запредельно абсурдные стихи, обэриуты лопнули б от зависти, выпрыгивали из окон, жрали сухой кофе, а один из идиотов по прозвищу Диоген[72] любил при всем честном народе мастурбировать, не снимая джинсов, нечленораздельно мыча при этом.

Сначала нас это веселило, а то как же! Но спустя пару недель общения со всеми этими ангелами небесными, биологическим мусором, становилось почему-то уже не до смеха.

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что полноценные, постоянные сотрудники деревни, не волонтеры-придурки, заботились об убогих по-настоящему и работали не за страх, а за совесть.

Причем они не обманывали себя и не умилялись тупорылым речам и диким выходкам подопечных. Постоянные, кадровые работники старались изо всех сил обучить дураков, привить им способность к организованному труду. И, надо признать, во многих случаях это удавалось, даже парни с ДЦП под влиянием дисциплины и обучения вполне сносно управлялись с граблями, лопатой и возили тяжеленные тачки с навозом, в деревне была своя ферма.

Подлинное уважение внушала женщина Светлана, едва ли не главный человек в деревне. Глубоко, искренне верующая, православная, она не питала тем не менее иллюзий по поводу сил и способностей подопечных, но всеми возможными средствами старалась их обучить и наставить. Но это не значит, что Светлана лишь строила[73] дураков, нимало не заботясь об их душе. Ровно наоборот, эта самоотверженная женщина использовала любую возможность, чтобы как-то скрасить, расцветить, разнообразить жизнь этих неумных, бессмысленных созданий. Скажем, от каждого художественно одаренного волонтера требовала проводить с дураками занятия арт-терапией, а на православное Рождество, в жестокую метель самолично рано поутру водила процессию идиотов в церковь в соседнюю деревню, на расстояние шесть километров по заснеженной дороге.

Характер у Светланы был железный, и спуску не давала никому: ни коллегам-сотрудникам, ни прихиппованным, безответственным волонтерам, ни даже возлюбленным дуракам.

А вечерами она играла этюды Шопена на пианино.

С виду дурачки-подопечные ничем почти не отличались от обычных, здоровых граждан, если не считать больных синдромом Дауна с характерными «финскими» лицами и водянистыми рыбьими глазами. Наоборот, это иные здоровые здесь напоминали расслабленных. Скажем, Геннадий, формально директор заведения – он подписывал все документы, все время молчал и лишь загадочно, ангельски улыбался. Первое время я думал, что он немой. Лишь спустя две недели по приезде услышал от него первое «здравствуй».

Один из постоянных работников, Габриэль, швейцарец по национальности, через слово матерился по-русски с сильным акцентом, смолил «Беломор», лакал виски и мусолил в своей комнате порнографические журналы.

Матвей – толковый, ухватистый, работящий русский мужик, мог тоже иногда прибухнуть и в пьяном виде врезал как-то по морде одной из подопечных, уродливой бабе с патологической склонностью к мужскому обществу. В том нельзя его винить. Попробуй поживи 365 дней в году бок о бок с отрыжкой социума, не так еще с катушек слетишь!

Несмотря на срывы и отдельные недостатки, постоянные сотрудники Роксаны – праведники, не побоюсь этого слова. Если не святые. Не то что раздолбаи-волонтеры.

Волонтеры – общечеловеческий сброд из разных стран мира, в основном из Германии и Скандинавии, не считая русских, – сплошь и рядом забивали на свои обязанности, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼, напивались, дрыхли до полудня, ухлестывали за противоположным полом и, видимо, думали, что попали они не в социальную организацию, а в вольную коммуну хиппи-деградантов. В каком-то смысле можно сказать, что воспитывать здесь приходилось не столько дисциплинированных дураков, сколько вечно расслабленных, безответственных добровольцев.

Лишь Тибальт, муж Светланы, – стареющий, битый жизнью армянин с вечно небритой, седой щетиной – отличался спокойной деловитостью и никогда никому в помощи не отказывал.

А по вечерам два раза в неделю почти все постоянные собирались на так называемые антропософские чтения под председательством Мэри, высокой, с длинным лицом и истинно британскими манерами англичанки, где занудно и сбивчиво обсуждали малопонятные и незначащие гуманистические истины, поражая даже меня, человека без высшего образования, своим космическим невежеством.

Пиздец, в общем.

Проварившись в этом дерьме несколько месяцев, я начал как-то соображать, что не такими уж чудовищами были нацисты со своей программой эвтаназии.

Но уровень мотивации у хорошо натасканных идиотов был чрезвычайно высок. Помню, как-то раз вечером я все же напился и утром с похмелюги не пожелал выходить из комнаты, надо было выводить подопечных работать на ферме. Так вот, один из моей инвалидной команды, паренек по имени Саша, вломился ко мне в комнату и, возбужденно жестикулируя и вращая глазами, стал на своем птичьем языке (Саша был даун неговорящий, все больше мычал) убеждать меня собраться. Сквозь его неразборчивый санскрит часто проскальзывало исковерканное до неузнаваемости слово «работа». Когда я даже на такую экспрессивную агитацию не среагировал, Саша за руки принялся стаскивать меня с койки. Пришлось пойти.

И до Роксаны, и после я много трудился на различных заводах-складах-фабриках и хорошо изучил социальную прослойку пролетариев. Так вот, если бы мне предложили для выполнения какой-либо задачи получить в подчинение десяток здоровых работяг или пару-тройку толково обученных идиотов, я бы без колебаний выбрал последнее. Не станут дурни ни материться, ни зависать у кофейного автомата, ни съебывать на перекур каждые полчаса, ни занудно жаловаться на низкую заработную плату, ни залипать в телефоне. Вернее, лучше нормальных сделают.

Таковы они, пролетарии, надежда человечества, по Марксу-Энгельсу.

Детей в Роксане не было, если не считать младшего сына Светланы и Тибальта. Жил он в деревне постоянно на домашнем обучении и очень ко мне привязался, все время играть звал.

А дураки – биологически взрослые – застыли в одной точке, в вечном детстве, но без надежды на взросление. Не росли, не развивались, лишь дряхлели со временем.

Меньше всех жили дауны: при хорошем уходе, заботе в условиях деревни дотягивали до сорока – сорока пяти. В условиях города, который вообще снашивает человека быстрее, больной с синдромом Дауна мог умереть и в тридцать. Для даунов тридцать – тридцать пять лет уже глубокая старость.

Сироты здесь не жили, не считая одного или двух, от которых родители отказались еще в младенчестве. Люди сдавали сюда своих чад добровольно, чтобы избавить себя от стресса постоянного проживания бок о бок со слабоумным.

Да и самим дуракам было, я думаю, лучше жить бóльшую часть года в деревне, на природе, при живом общении с многочисленными товарищами и опекунами, чем в замкнутом пространстве городской квартиры с вечно занятыми, усталыми, глубоко несчастными родителями.

Раз или два в год отец, мать, другие родичи забирали придурков домой на каникулы.

Но была одна вещь, которая делала дураков безусловно лучше большинства здоровых людей – честность. Отсутствие социального интеллекта делало их совершенно открытыми, и они могли откровенно сказать тебе в лицо все, что думают – и хорошее, и плохое, не скрываясь подленько.

Сравнивая себя с дураками, я вспомнил огромное количество глупых поступков, которые совершил в своей жизни, и стал понемногу избавляться от гордости, гордыни – лучше сказать, какую испытывает любой так называемый «здоровый» человек за свою разумность. Мне, скажем, на психологических тестах поставили в свое время высокий вербальный интеллект. Было б чем гордиться, это значит всего лишь, что умею говорить крáсно да барышням мозги пудрить.

Заботливые сотрудники – истинные герои своего, нашего времени, – заботились и о питании дуриков, и для каждой категории подопечных соблюдался свой стол. Кофе дуракам не давали, и правильно делали: кофеин вызывал у иных из них настоящую наркотическую зависимость. Жила, например, в Роксане некая Катя Ёлочкина – перезрелая девица с грустно-собачьим взглядом исподлобья. Так она была до лакомства ацтеков сама не своя – пила, если удавалось достать кофе, какао, цикорий, энергетик, литрами и даже жевала кофейные зерна. Все сотрудники и волонтеры знали, что прятать зелье от Кати надо самым тщательным образом. Я тоже был предупрежден на этот счет сразу по прибытии, мне сказали, что Катя ворует. Я сразу же спрятал банку под кровать, но не помогло: в один из дней девице все же удалось проникнуть ко мне в мое отсутствие и похитить вожделенный кофе. Вечером я сидел у себя в комнате, опечаленный пропажей: все окрестные магазины были уже закрыты. Вдруг – стук в дверь. Я поднялся с кровати, открыл дверь – никого. Бросил взгляд вниз, у порога стоит банка из-под кофе. Моя, та самая. Поднял с пола, посмотрел, на донышке шуршит-перекатывается небольшое количество, ложки на две-три, кофейных гранул. Вернула, значит, Катя остатки, и у дураков есть совесть!

Впоследствии я стал пересыпать только что купленный кофе в три-четыре различные емкости и как следует прятать в разных местах комнаты, если что-то украдет Катя – хоть запасные банки останутся.

Вообще, Катя эта – уникум. Невысокая, среднего роста девчонка, с виду ничего необычного. В деревне у нее был возлюбленный, поддерживала чисто платонические отношения с одним из подопечных, пареньком по имени Костя, неговорящим дэцэпэшником. Костя, хоть и хлипкий на вид, изломанный, и с ДЦП, но хорошо обученный постоянными сотрудниками, Светланой и другими, на ферме вполне сносно помогал без помощи.

Отношения у Кати с Костей были весьма нежные, привязчивые. Главную роль в них играла, конечно же, Катя и иногда кавалером своим беззастенчиво командовала. Но когда Катя желала увидеть Костю, побеседовать с ним, удержать ее не было никакой возможности. Да-да, был случай, когда Екатерина жаждала узреть Костю, рвалась к возлюбленному, а ее не пускали. Чтоб удержать барышню, понадобилось двое, не то трое здоровенных мужиков! А ведь обычная, даже хрупкая с виду девчонка, откуда что берется!

Другой раз был случай, за какие-то проказы Катю заперли на ключ в комнате. Ключ торчал снаружи в замочной скважине. Так она умудрилась выбраться из комнаты, открыв дверь изнутри каким-то невероятным, никем не понятым, неузнанным способом. Агент ноль-ноль-семь отдыхает!

Вообще, как видно из вышеизложенного, дураки, когда им надо было, проявляли чудеса хитрости, смекалки и изобретательности, а также силу и ловкость, недоступные и здоровым.

Сейчас, когда я пишу эти строки, Даша оклемалась более-менее, спешу обрадовать сентиментального читателя, семью даже завела, и дети появились, а в то время… мама не горюй! Что творилось тогда в ее семитской головушке, одному Яхве ведомо! Ну да, Даша была и остается сейчас еврейка истинная, настоящая. Но не совсем. «Это как?» – спросит любознательный читатель.

Обо всем по порядку. Глянешь на нее со стороны, более совершенного выражения национальной принадлежности и представить нельзя: влажные миндалевидные глаза, округлые щеки, кучерявые волосы, пухлые азиатские губы, характерной формы нос. Еврейка чистой воды, хоть ты тресни, ёп твою!.. Но это с моей, не кошерной точки зрения. Что же касается ее соплеменников…

Не считая родителей, нормальные отношения у нее были только с русскими предками по линии матери. Отец-еврей Дашу, конечно, любил, но вот родственнички его, сестры, тетушки, бабушки и прочие, изначально ее возненавидели. Мы, говорят, семья Хохмаштейн (нашей героини родовая фамилия), а ты что за уёбище? Ты – гой, акум! (Или как там они чужих называют?)

Дело в том, что в иудаизме считается, что национальность передается строго по женской линии. А если у тебя еврей дед, прадед, да хоть отец – за своего не признáют. Это был как раз Дашин случай: мать – русская, отец – семит. Так что, с точки зрения евреев «кошерных», «правильных», Даша была «гой, акум» (смотри выше). Несмотря на «общечеловеческую» болтовню и обязательные стенания по поводу Холокоста, наибольшие ксенофобы – как раз евреи ортодоксальные, правильные, даже если неверующие.

Дарья очень переживала из-за ненависти и презрения своей пизданутой родни, плакала и убивалась, а иногда вдруг принималась злиться. Губы ее кривились, лицо напрягалось, и слезы мешались с нецензурной бранью: «Суки жидовские! Пидарасы пархатые! Бляди обрезанные!»

Я слушал и понимающе-сочувственно ухмылялся, не вдаваясь в размышления по поводу смысла ее последнего оскорбления.

Как-то раз, уже позднее, в Питере, я зашел к Дарье в гости. Мать сняла для нее огромную квартиру-мастерскую на Фонтанке с потолками под семь метров и площадью – слонов выпасать можно. Боюсь даже представить, во что это обошлось бедной женщине!

С лестницы прошел в указанную квартиру, дверь почему-то оказалась не заперта. По обширным помещениям этого обиталища муз были веером рассыпаны краски в тюбиках, листы-листики рисунков, набросков, эскизов, кисти, тряпки со следами краски, растворителей, на подрамниках и пюпитрах расставлены во все стороны света недоконченные картины маслом на холсте, оргалите, картоне – модерново-урбанистические пейзажи унылого Купчино и других районов нашего славного города.

Кухни не было, ее заменяла старая чугунная, советских еще времен, белая эмалированная мойка с подтекающим краном, колченогий столик с посудой, остатками еды.

На окнах плотно задернутые шторы темно-шафранового цвета. Желтый – цвет безумия.

Среди всего этого монпарнасского великолепия восседала на складном стульчике-треножнике сама хозяйка мастерской, сжимая в одной руке огрызок яблока, а в другой, как самурайский меч, мастихин, им и резала эдемский плод.

Даша приветствовала мое появление громким радостным возгласом, как встревоженный суслик, вскочив с сиденья.

Усадив меня на один из старых, обшарпанных советских диванов, она плюхнулась на такой же, брат-близнец, диван напротив и свозбужденным блеском в глазах горестно принялась рассказывать об очередном конфликте со своей правоверной родней, на сей раз почему-то без мата. Я послушал некоторое время, а после, не без некоторого усилия, мне удалось переключить ее внимание на более мирные и менее кошерные предметы и темы. Вспомнили Роксану, знакомых волонтеров и дуриков. Как проводили занятия арт-терапии с убогими, как пропалывали грядки, ебошили[74] в засранном свинарнике, кормили коров сеном. Как в один из дней волонтер Лукас, субтильный, очкастый хиппи, откомандированный к нам из Германии для прохождения альтернативной службы[75], тогда у них еще призыв не отменили, ◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼ в сопли[76]. Бош[77] валялся на земле, раскинув в стороны тщедушные ручки-ножки дистрофика, и, подрагивая хилым тельцем, декламировал на родном языке выдержки из сочинений Фейербаха иШиллера, вперемежку с цитатами из «Гёца фон Берлихингена». Мы же, как веселые дауны, бегали вокруг, распевая «Юми юкаба»[78] на японском.

Приходя в себя от воспоминаний, того, что нигде, никогда, никому не вернуть; да и не надо, нахуй… посидели, выкурили по сигаретке. Смолила Даша тогда, в тот период, мать ее, жизни, безбожно. И вдруг, смяв и выбросив на пол пустую сигаретную пачку, спросила:

– А ты знаешь, Адонис, кто я?

– Кто? Художник! Художница, – поправился Адонис.

Дарья, сидевшая до того, как и я, потупившись, в дурмане минувшего, медленно возвела очи и каким-то охрипшим вдруг голосом выдала:

– Я – снайпер!

Я подумал было, что это очередная абсурдистская шутка, и хохотнул глуповато, но Даша остановила меня движением длани:

– Нет, Адонис, послушай, поверь мне: я – снайпер. Профессиональный убийца. Киллер.

– Ты – киллер? Серьезно? А как же искусство? Ты же художница!

– Ёпть, сам ты художник!.. А я – стрелок-снайпер. Давно, с детских лет еще… «Леон» смотрел? А все это искусство и прочая поебень – лишь прикрытие.

Оценив качество ее произведений, всех этих этюдов и набросков, несерьезных попыток сделать нечто новое на ниве старого, заезженного модерна, действительно можно было так подумать. Но Дарья, не дав довести эту мысль до конца, вновь изрекла:

– Да, я – ассасин.

Последовавший за этим рассказ меня одновременно расстроил (совсем беда с головой у девки!), восхитил (но какова идея!) и развеселил (об этом ниже).

Итак, я здесь, сейчас, в одном из старинных домов Петербурга Достоевского[79], сижу, слушаю явно выдуманную исповедь сумасшедшей еврейки-художницы. Не каждый день случится такое ментальное приключение!

– Да, киллер – ассасин.

– А что сидишь, бездействуешь, не совершенствуешь навыки?

–Заказа жду. Скоро шабашку[80] подкинут влиятельные люди, человечка одного дóлжно убрать, в Америке. И вот по завершении работы настанет счастье, и потекут молочные реки с кисельными берегами, меня назначат мэром Чикаго!

При слове «Чикаго» я выпал в осадок[81] окончательно, заткнулся и (от волнения?) закурил сигарету.

Чикаго? Город Сэма Джанкана и Аль Капоне. Мегаполис, овеянный романтикой гангстерских подвигов, перестрелок и сухого закона. «Tommy Gun» и прочая… Да, так-то вот, нехуёво крыша протекает у барышни.

Разумеется, я Дашиному бреду ни на грош не поверил, но и разочаровывать ее не хотелось. И все равно принялся возражать, тогда, в тот тоскливо-бессмысленный период своей здоровой жизни вне больницы, я и впрямь считал себя нормальным и, как любой из моих здравомыслящих сограждан, почитал своим долгом наставить на путь истинный дураков и идеалистов.

Но отрицание не помогало, Дарья все стояла на своем. Киллер, и все тут! Баста! Наемный убийца! Да, ассасин! Мы действуем во тьме ради света![82]

И Даша принялась рассказывать свою нелепую историю о буднях современного киллера.

На очередном витке ее сбивчивого, запутанного повествования Адонис поймал себя на том, что, обхватив нижнюю часть лица пальцами, изо всех сил пытается удержать мимические мышцы, морда его так и готова была расплыться в улыбке, вот-вот и ржать начнет. Но смеяться было нельзя, обидишь рассказчика. Он, хоть и оценивал творческие потуги и вообще весь стиль жизни Дарьи весьма скептически, относился к ней хорошо, весьма тепло, по-дружески.

Вслушиваясь в шизоидное повествование, я вспоминал, что в период своего московского существования (там жили ее родители) Дарья, отлеживаясь в одной из местных дурок, подожгла зачем-то матрас ночью. В начавшемся пожаре погибла, задохнулась в дыму старушка-пенсионерка из пациентов. Развлекуха с летальным исходом…

Я сидел на продавленном советском диване и слушал, пытаясь остановить неудержимое словоизвержение критическими репликами. Но после задумался, стоило ли разрушать эту причудливую, старательно возведенную конструкцию в воспаленном разуме? Ведь что есть так называемый нормальный человек?

Лишенный воображения тупица, при всей своей изворотливости в решении деловых, практических вопросов. Нет в нем искры подлинного гения, священного безумия, которое заставляет чудаков вроде Ван Гога или барона Унгерна вновь и вновь мазать холсты краской или в одиночку противостоять большевистским ордам. Шумеры считали эпилепсию божественным недугом, а в на-ше время поврежденных жалеют и лечат.

Профессиональный убийца, выдающийся специалист, стрелок-снайпер, боец ордена ассасинов Дарья Хохмаштейн сидела передо мной во всем блеске своего воображаемого величия. В глазах ее распускался причудливый, хрупкий цветок безумия. На одутловатом с недосыпа лице (в тот период забыться без транквилизаторов она не могла) светилась широкая, обаятельная улыбка умалишенного.

–Следят за мной. Опасаюсь, оттого и шторы на окнах задернуты, видишь дом напротив, через Фонтанку?– Вскочив, подвела к окну, опасливо отодвинув децл[83] штору. – Из каждого окна целится снайпер, вон, телескопические прицелы на солнце поблескивают! Дурачье, непрофессионалы, кто ж оптику в ясный день солнечными зайчиками демаскирует? Стекло крышечкой прикрывать надо!

–Ну хорошо.– С несерьезной покладистостью я согласился побыть немного соучастником ее мании.– Ну давай твой заказ отпразднуем! Пойдем в ресторан! Башляешь[84]? Жратвы, водки накупим, вискаря наебенимся.

– Да не, на ресторан пока не хватает.

– Что ж так? Скверно услуги современных бойцов-ассасинов оплачиваются. Ну давай тогда хоть по пиву? И сигареты закончились.

– Нет, и это тоже. Не могу. Никак нельзя. Денег нету.

Дарья, подняв голову, посмотрела на меня как-то жалобно, взор ее понемногу начал проясняться. Все, отпустило, кажется.

Больше темы эти не обсуждались, и средневековый орден ассасинов вновь погрузился в туман небытия, откуда его вытащила, выдернула ненадолго хорошая, добрая, придурковатая Даша.