После целого дня рабочей беготни я отдыхал в парке Майда́н, раскинувшемся у Форт-Уильяма. Некоторое время я сидел неподвижно у растущего неподалеку миндального дерева, а затем бросил взгляд на извилистый крепостной ров перед ним — и вдруг мне показалось, будто наступил вечер и я сижу на берегу озера Сара́свати на севере округа Лобту́лия. Но уже в следующее мгновение гудки машин по дороге к воротам Пле́сси развеяли чары этого воспоминания.

Несмотря на то что минуло уже много лет, кажется, словно всё произошло только вчера. В каждодневной сутолоке Калькутты, когда я вспоминаю Лобтулию, Бойха́р или Аджмаба́д — эти лесные края, их лунный свет, тихие темные ночи, островки зарослей тамариска и сахарного тростника, гряды серых холмистых цепей, сливающихся с горизонтом, быстрый топот лесных антилоп-нильгау глубокими ночами, стада изнуренных жаждой диких буйволов на берегу озера Сарасвати в палящий полуденный зной, красоту разноцветных лесных цветов в уединенной холмистой обители, густые заросли цветущего пламени дерева дхак, — весь этот исполненный красоты мир кажется мне чудесным сном, привидевшимся на исходе праздничного дня когда-то давно, и нигде на земле больше не сыскать такого места.

Мне довелось узнать не только лес, но и столько самых разных людей.

Дорогая Кунта́… Думая о ней, я словно и сейчас вижу, как эта бедная женщина, постоянно погруженная в ежедневные домашние хлопоты, вместе с детьми собирает дикие плоды в бескрайних лесах Шу́нтхии и Бойхара. Или как холодной лунной ночью она стоит у колодца в уголке двора моей конторы в Аджмабаде в надежде забрать остатки вареного риса после моего ужина.

Порой я вспоминаю Дхату́рию… замечательного мальчика-танцора Дхатурию! Из-за неурожая на юге, в районе Дхоромпу́ра, Дхатурия перебрался в практически заброшенные лесные деревушки Лобтулии в надежде пением и танцами заработать себе хоть немного средств к существованию. Какая счастливая улыбка расцветала на его лице, когда ему удавалось полакомиться жареными зернами проса и тростниковой патокой! Дхатурия был красивым мальчиком лет тринадцати-четырнадцати — вьющиеся волосы, большие глаза, немного девичьи повадки. Матери и отца у него не было, и не осталось никого, кто мог бы присмотреть за ним, поэтому эти заботы легли на его плечи… И куда его унесло течение жизни?..

Не забываю я и добродушного Дхаота́ла Ша́ху, местного ростовщика. Как он сидел, бывало, в углу моей соломенной хижины и колол крупные бетелевые орехи.

Помню бедняка-брахмана Ра́джу Па́нде. Он будто и сейчас сидит недалеко от своей маленькой хижины в лесной гуще и пасет трех буйволов, напевая что-то под нос.

Весна пришла в холмистые края Мохаликхару́па и опустилась на лесные просторы у подножия гор; желтая россыпь цветов дерева голголи́ покрыла все уголки Лобтулии и Бойхара; в полдень багрово-медный горизонт подернут дымкой из-за песчаной бури; ночью холмы Мохаликхарупа охвачены гирляндами пламени — то горят заросли дерева сал. Сколько разных судеб довелось мне узнать: живущих в крайней нужде мальчиков и девочек, мужчин и женщин, своенравных ростовщиков, певцов, лесорубов и нищих. Сколько причудливых историй от лесных охотников я слушал, сидя поздно вечером перед своей соломенной хижиной: как они отправились глубокой ночью в заповедный лес Мохонпу́ра, чтобы поохотиться на диких буйволов, и увидели там на краю ямы, засыпанной ветками, огромное лесное божество — покровителя буйволов.

Я поведаю вам обо всех них. Во мне и сегодня живы воспоминания о многих причудливых течениях жизни, с мягким журчанием струящихся по незнакомым каменистым тропинкам, на которые редко ступает нога городского человека. Но это совсем не радостные воспоминания. Я своими руками разрушил эту нетронутую обитель природы, и лесные божества никогда не простят мне этого. Я слышал, что, если самому признаться в совершенном преступлении, это немного облегчит его тяжесть. Поэтому такова моя явка с повинной.

Это было лет пятнадцать-шестнадцать назад. Я тогда получил степень магистра наук и жил в Калькутте. Какие только пороги я ни обил, но найти работу так и не смог.

Был день Сарасвати-пуджи. Я уже давно жил в общежитии, поэтому управляющий выгонять-то меня не выгонял, но неустанно засыпал напоминаниями об оплате аренды. Проснувшись, я увидел, что в общежитии с размахом отмечают пуджу, и понял: сегодня всё закрыто и бесполезно идти в ту пару контор, на которые я немного надеялся, — будет лучше просто погулять по городу и полюбоваться изваяниями богини Сарасвати.

В это время ко мне подошел один из слуг, Джогонна́тх, и вручил небольшой листок бумаги — очередное напоминание от управляющего. В нем говорилось, что сегодня в общежитии устраивают праздничный обед по случаю Сарасвати-пуджи; я задолжал аренду уже за два месяца — если я сейчас же не передам со слугой по меньшей мере десять рупий, с завтрашнего дня мне придется есть в другом месте.

Это было совершенно справедливое требование, но в моих карманах, за исключением пары рупий и нескольких анн[1], не было больше ни гроша. Я ничего не ответил и вышел на улицу. Там из самых разных уголков доносились звуки музыки, в улочках резвились дети, привлекали взгляд разложенные на блюдах разнообразные сладкие угощения из лавки Обхо́я, по ту сторону дороги, у ворот в студенческое общежитие, играли на инструментах музыканты. Люди группками возвращались с рынка, закупив цветочные гирлянды и всё необходимое для пуджи.

Я раздумывал над тем, куда пойти. Прошел уже год с небольшим, с тех пор как я уволился из школы в Джораса́нко и сидел без дела — ну как сидел, я обошел раз десять различные торговые конторы, школы, газетные издательства, дома состоятельных людей, — и везде получал один ответ: свободных мест нет.

Вдруг я увидел, что навстречу мне идет Шоти́ш. Какое-то время мы жили с ним вместе в индуистском общежитии при колледже[2]. Сейчас Шотиш работает адвокатом в Алипу́рском суде. Не похоже, что он получает там много, но где-то по ту сторону Балинго́нджа у него есть ученик, с которым он занимается, и именно этот побочный заработок, словно плот, удерживает его семью на плаву в этом неспокойном океане жизни. У меня не то что плота, даже обломка мачты не было, и я изо всех сил барахтался, чтобы не пойти ко дну. Увидев Шотиша, я отвлекся от этих мыслей, потому что он сказал: «Куда идешь, Шотточо́рон? Пойдем посмотрим на изваяние богини в общежитии, навестим старое жилище. Еще будет музыкальный вечер, приходи. Помнишь Обинаша из шестого квартала, сына какого-то землевладельца-заминдара из Майменсинха? Он теперь известный певец, будет сегодня выступать. Даже прислал мне приглашение: иногда я делаю для их поместья кое-какие дела. Приходи, он будет рад тебя увидеть».

Лет пять-шесть назад, еще когда я учился в колледже, развлечения и веселье были пределом моих желаний; впрочем, и сейчас ничего не изменилось. Когда мы пришли в общежитие, я тут же получил приглашение пообедать — местные ребята, многие из которых были знакомыми из моей деревни, ни за что не хотели меня отпустить, и как я ни объяснял им, что, мол, концерт только вечером, что я успею поесть у себя и вернуться, они и ухом не повели.

А если бы повели, то этот праздничный день в честь богини Сарасвати я провел бы, соблюдая строгий пост, — после такого резкого письма управляющего поесть в своем общежитии жареных лепешек-лу́чи со сгущенным молоком едва ли удалось бы, особенно учитывая, что я не дал на них ни рупии, поэтому любезное предложение ребят было как нельзя кстати. Наевшись досыта, я наслаждался теперь музыкальным вечером и будто снова окунулся в беззаботные радости студенческой жизни, доступные мне еще три года назад. Разве станет кто-нибудь думать в такие минуты, получится ли у него найти работу, поджидает ли его угрюмый управляющий? Погрузившись в океан сладкозвучных тхумри[3] и киртанов[4], я забыл о том, что, если не погашу долг, с утра завтрашнего дня буду питаться воздухом. Музыкальный вечер закончился в одиннадцать часов. После мы разговорились с Обинашем. В студенчестве мы с ним возглавляли дискуссионный клуб и однажды даже пригласили Сэра Гуруда́ша Бондопаддха́я[5] председательствовать. Тема заседания была следующая: «Необходимость введения обязательного религиозного образования в школах и колледжах». Обинаш выступал за, а я был его противником. В результате горячих споров председатель принял мою сторону. С тех пор мы с Обинашем хорошие друзья, хотя это и была наша первая встреча после выпуска.

— Пойдем, я тебя подвезу. Ты где живешь? — спросил Обинаш. И, высаживая меня у ворот общежития, добавил: — Слушай, а приходи ко мне завтра в четыре выпить чаю. Я живу на Харингтон-стрит, 33/2. Смотри не забудь, запиши в блокнот.

На следующий день я отправился на поиски Харингтон-стрит и вскоре отыскал дом своего друга. Это было небольшое здание, окруженное садом. Ворота, охраняемые сторожем-непальцем, обвивали глицинии, на них висела табличка с именем Обинаша. Усыпанная битым красным кирпичом тропинка вилась к дому, по одну ее сторону зеленел газон, по другую — росли белые олеандры и манговое дерево. Под навесом стояла большая машина. Глядя на всё это, невозможно было усомниться в том, что дом принадлежит состоятельному человеку. Меня провели вверх по лестнице в гостиную. Обинаш приветливо встретил меня, и почти сразу же мы пустились в воспоминания о старых добрых днях. Отец Обинаша — зажиточный заминдар из Майменси́нха, но сейчас никого из домочадцев нет — еще в прошлом месяце все уехали в деревню на свадьбу его двоюродной сестры и до сих пор не вернулись.

Слово за слово, Обинаш спросил меня: «Ты-то сейчас чем занимаешься, Шо́тто?» Я рассказал, что раньше работал учителем в школе в Джорасанко, а теперь пока без дела, но, думаю, что к преподаванию больше не вернусь. Может быть, подамся в какую-нибудь другую сферу — как раз есть пара мест на примете.

На самом деле ничего у меня на примете не было, но мне не хотелось, чтобы Обинаш — сын состоятельного человека, семья которого владеет обширными землями, — подумал, будто я выпрашиваю у них работу, поэтому так сказал.

— Такому толковому человеку, как ты, конечно, долго искать работу не придется, — ответил он, немного подумав. — У меня есть одно предложение. Ты ведь изучал право в колледже, да?

— Да, даже сдавал экзамен, но к адвокатской практике душа не лежит.

— У нас есть лесные угодья в округе Пу́рния, около двадцати-тридцати тысяч би́гхов[6] земли. Там есть, конечно, сборщик ренты, но доверить ему управление такой большой территорией мы не можем, поэтому ищем надежного человека. Ты не возьмешься?

Знаю, что слух часто подводит нас, поэтому даже не сразу понял, что сказал Обинаш. Неужели работа, в поисках которой я уже год обивал различные пороги Калькутты, вот так, сама собой, нашлась в одно мгновение за чашкой чая?

Но сейчас главное — не потерять лицо. С невероятным усилием подавив чувство радости, я ответил ему с напускным безразличием: «О, вот как! Хорошо, я подумаю и позже отвечу. Ты завтра будешь дома?»

Обинаш был человеком простым и прямолинейным. «Оставь эти раздумья. Я сегодня же напишу отцу. Нам нужен надежный человек, а эти искусные управленцы — всё равно что воры. Нам бы вот такого, как ты, — образованного и толкового. Тридцать тысяч бигхов леса, да еще и живущие там люди! Разве такую работу поручишь кому попало? Мы с тобой не первый день знакомы, я тебя как облупленного знаю. Соглашайся, и я прямо сейчас напишу отцу и скажу подготовить тебе письмо о назначении».

Нет нужды подробно описывать, как я получил работу. Потому что цель этого рассказа совершенно другая. Если вкратце, то через две недели после нашей с Обинашем встречи я со своим багажом сошел на небольшой железнодорожной станции «Би Эн Дабл ю».

Зимний день клонился к вечеру. Всё вокруг устлала густая тень, на видневшиеся вдалеке ряды леса опустилась легкая завеса тумана. По обеим сторонам железной дороги раскинулись гороховые поля. Вдыхая их приятный, свежий аромат, доносимый прохладным вечерним ветерком, я подумал, что жизнь, которую я собираюсь начать в этом месте, будет совсем одинокой — такой же одинокой, как этот зимний вечер, эти бескрайние земли и виднеющиеся вдалеке синеватые полосы леса.

За всю ночь я проехал в буйволиной повозке больше тридцати миль и, даже когда взошло солнце, всё еще был в пути. Привезенные из Калькутты одеяла и прочее тряпье намокли под соломенным навесом повозки — кто же знал, что тут такой страшный холод! Тем временем виды вокруг полностью изменились, природа словно приняла иной облик: исчезли поля и зернохранилища, лишь изредка встречались небольшие поселения — вокруг один только лес, то густой, то редкий, а иногда невозделанная пустошь.

Когда я добрался до своей конторы, было уже десять часов утра. На расчищенном от леса участке земли примерно в десять-пятнадцать бигхов красуются новые хижины из дерева, бамбука и соломы. Стены хижин сделаны из сухой травы и тонких стволов деревьев, а сверху облеплены глиной. Едва я вошел в контору, как сразу же почувствовал запах свежей соломы, полусухой травы и бамбука. Местные рассказали, что раньше контора располагалась где-то по ту сторону леса, но зимой там было практически не найти воды, поэтому новую контору построили здесь — неподалеку от водопада, так что недостатка воды быть не должно.

Большую часть жизни я провел в Калькутте. Встречи с друзьями, занятия в библиотеке, походы в театр, кино, на песенные вечера — я даже представить не мог другую жизнь, равно как и то, что существуют на свете безлюдные и одинокие края, подобные тем, в которые я отправился, подталкиваемый нуждой. Дни сменяли друг друга, и, глядя на то, как утром над вершинами гор и лесными грядами всходило солнце и вечером скрывалось за горизонтом, окрашивая в багровые цвета верхушки деревьев, а зимние дни, длившиеся одиннадцать часов, словно звенели пустотой, я не знал, чем могу их наполнить, — первое время это было моей главной заботой. Конечно, можно было с головой уйти в работу, но я был новым человеком в этих краях и плохо понимал местный язык, а отдавать какие-либо распоряжения не решался. Поэтому я сидел у себя и читал те несколько книг, что привез с собой из Калькутты, и так проводил свои дни. Люди, работавшие в моей конторе, были словно какие-то варвары — ни я не понимал их языка, ни они не понимали моего. Первые пару недель были для меня пыткой! Снова и снова я признавал, что мне не нужна такая работа, что полуголодная жизнь в Калькутте неизмеримо лучше, чем быть задушенным этим существованием здесь. Я понял, какую ошибку совершил, приняв предложение Обинаша и приехав сюда, — эта жизнь не для меня.

Я сидел у себя, погруженный во все эти ночные думы, когда отворилась дверь и в мою комнату вошел Го́штхо Чокробо́рти, пожилой служащий конторы. Это был единственный человек, с которым я мог говорить по-бенгальски. Он жил здесь по меньшей мере лет семнадцать-восемнадцать и был родом из какой-то деревни неподалеку от станции Бонпа́ш в округе Бурдва́н.

— Садитесь, Гоштхо-бабу[7], — обратился я к нему.

— Пришел вам сказать кое-что без свидетелей, — начал он, сев на стул. — Не доверяйте тут никому, это вам не Бенгалия, люди тут все плохие.

— Но ведь и в Бенгалии тоже далеко не все хорошие, Гоштхо-бабу.

— Кому как не мне это знать, господин управляющий. Из-за этой напасти, да спасаясь от малярии, я в первый раз сюда и приехал. Когда только приехал, было очень тяжко, душа задыхалась в этом лесу, а сейчас вон как получилось: не то что домой, даже в Пурнию или Па́тну поехать по делам больше, чем на пару дней, не могу.

— Неужели, Гоштхо-бабу? — спросил я удивленно. — Почему же? Тоскуете по лесу?

— Именно так, господин управляющий, — ответил он, слегка улыбнувшись. — Вы тоже скоро это поймете. Только переехали из Калькутты, душой всё еще там, да и молоды пока. Поживите здесь немного, и сами всё увидите.

— Что увижу?

— Лес возьмет над вами верх. Постепенно вам разонравятся шумные места и толпы людей. Со мной именно так и произошло, господин. Вот, к примеру, в прошлом месяце ездил в Му́нгер по судебным делам и только об одном и думал, как поскорее уехать оттуда.

«Упаси меня Господь от этой участи. Я раньше брошу эту работу и вернусь в Калькутту!» — отметил я про себя.

— Ночью держите пистолет у изголовья. Место неспокойное. Однажды контору ограбили, но сейчас мы уже не храним тут деньги. Такие дела, — предупредил Гоштхо-бабу.

— Как давно случилось ограбление? — поинтересовался я.

— Лет восемь-девять назад, не больше. Поживете еще немного и сами поймете, что это опасное место. Прибьют вот так грабители в этом густом безлюдном лесу, а никто и не узнает.

Когда Гоштхо-бабу ушел, я поднялся и встал у окна. Вдалеке над верхушками леса поднималась луна, подсвечивая изогнутые ветви деревьев, — передо мной словно ожила картина японского художника Хокусая.

Ну и нашел я себе место для работы! Если бы знал, насколько оно опасно, ни за что бы не согласился на предложение Обинаша.

Но, несмотря на мрачные мысли, я не мог не очароваться красотой этой восходящей луны.

Неподалеку от моей конторы на небольшом холме росло древнее и могучее баньяновое дерево. Его называли «Баньян Грэнт сахиба[8]» — почему именно так, я, как ни старался, узнать не смог. Гуляя как-то раз в тихий послеобеденный час, я поднялся на холм, чтобы полюбоваться красотой заходящего солнца.

Какая обширная панорама открылась моему взору, пока я стоял в густой тени сумерек, уже совсем близко подобравшихся к подножию баньянового дерева, растущего на самой вершине холма, — общежитие на Колу́тола стрит, клуб близ моста в Копали́толе, скамейка в парке Голди́гхи, на которой я любил каждый день отдыхать в этот час, наблюдая за нескончаемыми потоками людей, машин и автобусов на Колледж-стрит. Мое сердце вдруг содрогнулось — где это я? Ведь всё это осталось там, в далекой Калькутте! А я здесь, прозябаю в соломенной лачуге в этой безлюдной лесной глуши, в которую приехал ради работы! Разве можно жить в таком месте? Вокруг ни единой души, совершенное одиночество, даже слово сказать некому. Люди тут глупы и невежественны, говори с ними, не говори, они всё равно ничего не поймут — неужели в их окружении день за днем должна будет проходить моя жизнь?

Сумерки медленно опускались на безлюдную землю, скрывая горизонт, и, стоя в этой темноте, я ощутил, как тоска и, может, даже страх сжали мое сердце. Я решил, что остаток этого и весь следующий месяц как-нибудь проживу, а после напишу Обинашу длинное письмо с просьбой освободить меня от этой работы, вернусь в Калькутту и вновь стану наслаждаться интеллигентным обществом друзей и приятелей, есть вкусную еду, слушать утонченную музыку, вращаться среди людей и наслаждаться радостными звуками человеческой жизни.

Раньше я даже не задумывался о том, как важно жить среди людей, как я люблю этих самых людей. Пусть и не всегда могу исполнять свой долг перед ними, но всё же люблю их. Иначе стал бы так тосковать, лишившись их общества?

Даже старик-мусульманин, державший у ворот Президентского колледжа лавку с подержанными книгами и журналами — я всегда подолгу их просматривал, но никогда не покупал, хотя, вероятно, стоило бы, — и тот был для меня в эту минуту словно старый дорогой друг, которого я давно не видел.

Я вернулся в контору, прошел к себе, включил настольную лампу и принялся было за чтение книги, как тут вошел сипа́й[9] Муне́шшор Сингх и поприветствовал меня.

— Что такое, Мунешшор? — спросил я. К этому времени я уже немного говорил на местном диалекте хинди.

— Господин, дайте, пожалуйста, распоряжение Гоштхо-бабу купить мне железный котелок.

— А зачем он тебе?

— Если бы у меня был хотя бы один железный котелок, господин, как бы это облегчило мою жизнь. — Глаза Мунешшора загорелись надеждой. — Я бы его возил с собой везде, готовил в нем рис, хранил вещи, ел из него — такой точно не сломается. Я давно уже мечтаю о котелке, но он стоит шесть анн, а я беден, господин, откуда мне взять столько денег? Вот и подумал, что обращусь к вам, расскажу о своем давнем желании, и если вы сможете распорядиться…

И подумать не мог, что какой-то железный котелок может быть настолько полезным и желанным, что будет сниться во сне; что человек может быть настолько бедным, что для него получить котелок за шесть анн — подарок судьбы. Я, конечно, слышал, что люди тут бедны, но не представлял, что до такой степени. Мне стало жаль этого человека.

На следующий день с помощью небольшого листка бумаги с моей подписью у Мунешшора Сингха появился железный котелок пятого размера — он принес мне его с базара в Ноуго́ччхие, чтобы похвастаться.

— Вот, господин, благодаря вам у меня теперь есть горшочек, — обратился он ко мне на хинди, ставя его на пол в моей комнате.

Глядя на его светящееся счастьем лицо, я впервые за целый месяц жизни здесь подумал, какие же хорошие тут люди и какие непростые у них судьбы.

Несмотря ни на что, я никак не мог заставить себя смириться со здешней жизнью. Для меня, только недавно приехавшего из Бенгалии, столько времени прожившего в Калькутте, одиночество и безлюдность этого лесного края тяжелым камнем лежали на груди.

Иногда, ближе к вечеру, я выбирался на прогулку и забредал далеко от дома. Поблизости от нашей конторы всегда были слышны голоса людей, но стоило только немного отойти — так, чтобы все постройки скрылись за длинной вереницей тамариска и сахарного тростника, — появлялось ощущение, будто я один на всей земле. А дальше, куда бы ни вели ноги, раскидывались бесконечные густые ряды деревьев и кустарников: саловое дерево, акация, дикий колючий бамбук и ротанговые заросли. Заходящее солнце окрашивало их верхушки киноварью, вечерний воздух наполнялся благоуханием лесных цветов и трав, из кустарников доносилось воркование птиц, в том числе и гималайского попугая, тянулись глубоко вдаль зеленые поля и синеватые лесные гряды.

В эти мгновения мне казалось, что я нигде и никогда не видел красоты природы, открывающейся мне здесь. Словно куда ни кинь взор, всё здесь мое, я тут один, и никто не в силах нарушить мое уединение. Словно мои мысль и воображение способны охватить даже самые далекие уголки горизонта, расположившегося под куполом вечернего неба.

Примерно в трех километрах от моей конторы находилась низина, изрезанная мелкими горными ручьями, берега которых утопали в зарослях водной лилии (в Калькуттском ботаническом саду их называют паучьими лилиями). Никогда раньше я не видел дикие паучьи лилии и даже представить не мог, какой красотой они могут наполнять усыпанные мелкой галькой берега одиноких ручьев и каким нежным благоуханием разливаться при дуновении ветра. Я часто приходил сюда и подолгу сидел, наслаждаясь вечерним небом, сумерками и одиночеством.

Иногда я катался на лошади. Поначалу у меня плохо получалось, но вскоре я понял, что в жизни нет ничего прекраснее верховой езды. Тому, кто никогда не пускал лошадь галопом вдоль стремящихся к горизонту лесных просторов, никогда не понять этой радости. Милях в десяти-пятнадцати от моей конторы работала топографическая группа, поэтому частенько утром я выпивал чашку чая, седлал лошадь и отправлялся в путь. Иногда я возвращался после обеда, иногда глубоким вечером, когда над лесом уже сверкали звезды. Лунный свет смешивался с цветочным ароматом, не умолкая стрекотали сверчки, а шакалы возвещали воем о наступлении ночи.

Работа, ради которой я сюда приехал, требовала от меня больших усилий — а как же, не так-то просто управлять территорией в несколько тысяч бигхов! Было еще кое-что, о чем я узнал только после приезда. Тридцать лет назад в результате разлива Ганги эти земли ушли под воду, и прежние арендаторы, целыми поколениями жившие здесь, были вынуждены переселиться в другие места. Спустя десять лет вода отступила, и они вернулись в родные края, но помещик-заминдар уже не желал предоставлять им землю в аренду. Им овладела жажда обогащения, а эти лишившиеся домов, нищие, неприкаянные люди едва осилили бы возросшие налоги и иные чрезмерные выплаты, а потому, несмотря на многочисленные просьбы, ходатайства и слезы, в восстановлении их законных прав на землю им было отказано.

Многие из них приходили и ко мне. Я видел, в каком они положении, и мне становилось горько, но приказ заминдара был нерушимым — никому из прежних арендаторов землю не сдавать. Если дать слабину, то они смогут оспорить по закону свое право на землю. Дубинки у заминдара отменные, а что люди? За двадцать лет скитаний в поисках случайного заработка кто занялся сельским хозяйством, кто умер, оставив маленьких и беззащитных детей, так что, если вздумают пойти против него, их смоет, словно щепки.

Да и откуда взяться новым арендаторам? Все те, кто приходит из близлежащих округов — Му́нгера, Пурнии, Бхагалпу́ра, Чха́пры, — услышав стоимость аренды, тут же уходят. Но несколько человек всё же согласились. Если такими темпами дело пойдет и дальше, то эти десять тысяч бигхов леса обзаведутся своими арендаторами только лет через двадцать-двадцать пять.

Во вверенных мне землях — тоже в глубокой лесной чаще, в девятнадцати милях отсюда — имелось несколько поселений с конторой сборщика налогов. Эта местность называлась Лобтулия, и необходимость держать там отдельную контору объяснялась тем, что каждый год этот лес сдавался в аренду пастухам для выпаса буйволов и коров. Помимо этого, имелся также участок в две-три сотни бигхов, предназначенный для разведения лаковых червецов. Для сбора этих средств тут и держали небольшую контору со сборщиком налогов с ежемесячным жалованием в десять рупий.

Подошло время сдачи этих участков в аренду, поэтому я верхом на лошади отправился в Лобтулию. Мой путь пролегал через Пху́лкию-Бойхар — небольшую полосу немного приподнятых красноземов длиной примерно в семь-восемь миль, изобилующую разнообразными деревьями и кустарниками. Местами лес был настолько густой, что ветви касались боков моей лошади. Там, где холмы Пхулкии-Бойхар спускались к равнине, протекала, приятно журча по мелким камням, горная речка под названием Ча́нон. В сезон дождей ее русло полноводно, а зимой воды практически нет.

Это была моя первая поездка в Лобтулию. Мне подготовили крохотную хижину с соломенной крышей, земляным полом и стенами, сложенными из сухих веток и тростника. Я добрался туда незадолго до наступления сумерек, но всё равно успел замерзнуть — там, где я жил, не так холодно.

Сипаи набрали веток и развели огонь, я расположился на складном стуле, а все остальные расселись вокруг костра. Сборщик налогов притащил откуда-то огромного пятикилограммового карпа, и встал вопрос, кто его будет готовить. Я не взял с собой повара и сам готовить не умею. В итоге было решено назначить ответственным за приготовление пищи брахмана из Митхилы[10] по имени Ко́нту Ми́сро, который, как и другие несколько человек, пришел сюда для встречи со мной.

— Все эти люди собираются брать землю в аренду? — спросил я сборщика налогов.

— Нет, господин. Они пришли сюда ради еды. Услышали о вашем приезде и уже как пару дней тут. Такие у местных повадки. Завтра, наверное, еще многие придут.

Для меня это было в новинку.

— Это как же так? Я ведь их не звал!

— Они бедны, господин. Даже рис себе не могут позволить, круглый год питаются гороховой и кукурузной мукой. Для них поесть риса — всё равно что праздник. Вы приехали, а значит, будет рис, вот они и пришли. Сами увидите, сколько еще придет.

В отличие от них, люди в Бенгалии строго блюдут правила хорошего тона, но, сам не знаю почему, тем вечером эти простые, изголодавшиеся по нормальной еде люди казались мне такими замечательными! Рассевшись вокруг костра, они разговаривали между собой, а я слушал. Поначалу они не решались сесть возле меня и держались на почтительном расстоянии, но после моего приглашения всё же пододвинулись. Рядом Конту Мишро жарил рыбу на сухих ветках дерева а́cан, из дыма поднимался приятный аромат, напоминающий запах жженой смолы. Если немного отойти от костра, казалось, будто идет снег, до того было холодно.

Когда мы покончили с едой — а поели все, кто пришел, — была уже глубокая ночь. После вновь расселись у огня: то ли оттого, что место открытое, то ли из-за близости Гималаев, но холод стоял такой, что казалось, будто кровь в жилах стынет.

Нас было человек семь-восемь у костра. Впереди виднелись очертания двух крохотных хижин с соломенной крышей. В одной расположусь я, во второй — все остальные. Вокруг — темный лес, а над головой — усыпанная звездами бескрайняя гладь ночного неба. Мне вдруг почудилось, будто этот старый хорошо знакомый мир остался далеко позади, и я оказался на другой планете и пытаюсь постичь тайны ее другой, неведомой мне жизни.

Из всех гревшихся у огня мужчина лет тридцати-тридцати двух особенно привлек мое внимание. Его звали Гоно́ри Тева́ри. Смуглый крепкий юноша с длинными волосами, его лоб украшали две длинные тилаки[11]. Несмотря на холод, на нем была только толстая шаль, даже традиционного для жителей этих краев жилета, и того не оказалось. Немного понаблюдав за ним, я заметил, что он держится не очень уверенно, никому не возражает, но и не сказать, что сидит молча. Что бы я ни говорил, от него слышалось только: «Да, господин». Люди тут, внимая словам какого-нибудь уважаемого и влиятельного человека, в знак согласия лишь немного склоняют голову и почтительно произносят: «Да, господин».

— Ты откуда родом, Тевари-джи[12]? — спросил я.

По его удивленному взгляду было понятно, что он совершенно не ожидал, что я обращусь к нему напрямую, удостоив его такой чести. «Из Бхимда́штолы, господин», — ответил Тевари.

И вот так, вопрос за вопросом, он рассказал мне историю своей жизни. Его отца не стало, когда ему было двенадцать. Мальчика взяла на попечение пожилая тетка, сестра отца, но и она спустя лет пять после его смерти преставилась, и Гонори отправился скитаться по миру в поисках лучшей доли. Правда, мир его был маленьким — ограничивался на востоке городом Пурния, на западе окрестностями округа Бхагалпур, на юге безлюдными лесами Пхулкии-Бойхар, а на севере рекой Ко́ши. Странствуя из деревни в деревню, он случайным трудом зарабатывает себе на шарики из гороховой или чечевичной муки: то кому-нибудь домашнюю пуджу проведет, то в деревенской школе детей поучит, а иногда и просто руками поработает. Уже месяца два как совсем без работы: школа в деревне Порбота́ закрылась, а в бескрайних лесах Пхулкии-Бойхар никаких поселений нет, вот он и скитается от одного пастбища к другому и просит немного еды у пасущих в этих краях своих буйволов пастухов. А сегодня услышал, что должен приехать управляющий, и, как многие, тоже поспешил сюда. Почему пришел, еще более удивительно:

— Тивари-джи, почему сегодня здесь так много людей?

— Так все говорят, господин, что в контору в Пхулкии приезжает управляющий — а значит, можно будет поесть рис, вот они и пришли, и я вместе с ними.

— Местные совсем не едят рис?

— Откуда им его взять, господин? Мева́рцы[13] из Ноугоччхии каждый день едят рис, я, наверное, месяца три назад в последний раз ел. В конце месяца бха́дро[14] в доме раджпу́та[15] Рашбиха́ри Си́нгха было гулянье, он человек богатый, может позволить себе накормить всех рисом. После этого больше не ел.

Холод стоял страшный, но ни у кого из собравшихся не было теплой одежды. Ночь они проведут, греясь у костра, а когда под утро холод станет совсем невыносимым и сна не будет ни в одном глазу, сядут совсем близко к огню и будут ждать рассвет.

Не знаю почему, но той ночью эти простые, бедные люди, отчаянно борющиеся за жизнь, показались мне такими замечательными. Этот сумрачный лес и суровое зимнее небо не дают им беззаботно шагать по устланной нежными цветами дороге жизни, но именно они сделали из них настоящих людей. Их способность так сильно радоваться паре горстей риса, ради которых они пешком прошли девять миль из Бхимдаштолы и Порботы и пришли сюда без приглашения, поразила меня.

Глубокой ночью меня разбудил какой-то непонятный звук. В холод лишний раз показываться на улице совсем не хочется, а к такому холоду я и вовсе не был готов, а потому не привез с собой теплую одежду и постель. Одеяло, которым я обычно накрывался в Калькутте, здесь ближе к утру становилось ледяным. Бок, на котором я лежал, еще хоть немного сохранял тепло моего тела, но стоило только перевернуться на другой бок, как мне показалось, будто моя постель скрипит от холода, а сам я погружаюсь в ледяное озеро в морозную ночь месяца поуш[16]. Совсем рядом, из леса, доносились звуки какого-то топота и тяжелое дыхание, словно кто-то бежал, с треском ломая ветки.

Так и не поняв, в чем дело, я позвал сипая Бишнура́ма Па́нде и школьного учителя Гонори Тевари. Они сели на пол, сонливо потирая глаза, и в тусклом свете догорающего очага, который развели в конторе на ночь, на их лицах читалась причудливая смесь почтения, сонности и лености. Гонори Тевари прислушался и заверил: «Ничего страшного, господин. Это бегает по лесу стадо антилоп-нильгау».

Он собрался уже повернуться на бок и лечь спать, как я вновь спросил:

— Почему они вдруг так всполошились посреди ночи?

— Наверное, их преследует какое-то животное, господин. Отчего же еще? — успокоил меня Бишнурам Панде.

— Какое животное?

— Лесное, господин. Какое же еще? Может, тигр или медведь.

Я бросил взгляд на неприметную тростниковую ширму, прикрывающую вход в мою хижину. Она была настолько хлипкой, что, если снаружи собака толкнет ее, она свалится внутрь комнаты. Не стоит и говорить, что новость о каком-то тигре или медведе, которые этой тихой глубокой ночью гоняют стадо диких нильгау прямо перед моей хижиной, меня совсем не утешила.

Вскоре наступил рассвет.

Проходили дни, и лесная чаща всё больше очаровывала меня. Было что-то такое в ее уединенности и окрашенных киноварью макушках деревьев на закате дня, что неведомым образом влекло меня к себе, и я постепенно начал осознавать, что не смогу покинуть эти безбрежные, тянущиеся к горизонту лесные края и выжженные солнцем земли, источающие свежий аромат, и был уже не в силах просто так отказаться от этого ощущения свободы и приволья и вернуться в сутолоку Калькутты.

Это чувство не возникло неожиданно. Сколько нарядов и форм сменила эта лесная чаровница, всякий раз представая перед моим зачарованным взором в новом обличье и еще больше пленяя меня. То являлась вечерами, увенчав голову диадемой из невиданных багровых облаков, то приходила в жаркий полуденный зной, приняв облик сводящей с ума Бхайра́ви[17], то, обратившись небесной а́псарой[18], накидывала на плечи сотканную из лунного света вуаль, умащала тело ароматом свежих лесных цветов, украшала грудь гирляндой из звезд и посещала меня глубокими ночами, а иногда становилась грозной Ка́ли[19] и разрубала ночную тьму мечом яркого света созвездия Ориона.

Одну историю я не забуду никогда. Как сейчас помню, был праздник Холи[20]. Сипаи из нашей конторы отпросились на гулянья и целый день веселились на празднике, отбивая ритмы на барабанах-дхол. День уже клонился к вечеру, а звуки музыки и танцев всё не утихали, поэтому я зажег настольную лампу и сел писать письма в главное управление. К тому моменту, как я закончил, на часах было около часа ночи. Я почти околел от холода и решил выкурить сигарету. Подойдя к окну, я мельком взглянул в него, и то, что увидел там, заставило меня застыть в восхищении — полная луна, рассеивая темноту ночи, заливала всё вокруг своим мягким светом.

Прошло уже немало времени, с тех пор как я приехал сюда, но из-за холода или, может быть, по какой-либо другой причине, я еще ни разу не бывал на улице ночью, поэтому красота лунной ночи лесного края Пхулкии-Бойхар открылась мне тогда впервые.

Я отворил дверь и вышел на улицу. Вокруг ни души, сипаи, вдоволь нагулявшись на празднике, крепко спали. Безмолвный лес, тихая, одинокая ночь. Эту ясную лунную ночь не описать словами. Никогда раньше не доводилось мне видеть ничего подобного: деревьев практически нет, только небольшие кусты и заросли сахарного тростника, даже тени притаиться негде. Струясь сквозь полузасохшие на зимнем солнце стебли сахарного тростника, лунный свет мягко укрывал своим сиянием покрытую белоснежным песком землю, и, глядя на эту неземную красоту, становилось даже немного страшно — словно в моей душе поселилась какая-то беспредельная, равнодушная пустота. Стоя под куполом лунного неба той тихой глубокой ночью, я оглядывался по сторонам, и мне казалось, будто я оказался в чужой, неведомой стране, в которой человеческие законы теряли свою силу, словно глубокими ночами этот одинокий край, освещаемый лунным светом, превращался в царство волшебных существ, и мое незаконное вторжение в их владения им совсем не по душе.

После этого я еще много раз любовался лунными ночами в Пхулкии-Бойхар — например, в середине месяца пхалгу́н[21], когда всё вокруг словно укрыто цветистым ковром из цветов дудхли, доносимый ночным ветерком нежный аромат которых я жадно вдыхал, — и всякий раз меня неизменно удивляло то, как необыкновенно прекрасен может быть лунный свет и какое чувство смятения он может порождать в душе. И как я только не замечал всего этого, когда жил в Калькутте! Не стану описывать те лунные ночи, что мне довелось увидеть в Пхулкии-Бойхар, мне это не под силу: тому, кто не созерцал такого рода красоту своими глазами, будет недостаточного простого рассказа или описания, чтобы почувствовать ее, — это бескрайнее небо, это безмолвие, это одиночество, эти устремляющиеся к горизонту леса. Хотя бы раз в жизни стоит полюбоваться красотой такой ночи, а тот, кому не удалось этого сделать, всё равно что навсегда лишился возможности познакомиться с одним из невиданных и чудесных творений Бога.

Однажды под вечер, возвращаясь из разведывательного лагеря в Аджмабаде, я сбился с пути и заблудился в лесу. Земля здесь не была равнинной: высокие, поросшие деревьями и кустарниками песчаные холмы сменялись небольшими ущельями, всюду росла зелень. Я взобрался на один из холмов и осмотрелся вокруг в надежде разглядеть яркий флаг Ханумана, что красовался на крыше нашей конторы, но его не было видно, лишь только волнистые холмы перемежались с зарослями тамариска и сахарного тростника да изредка можно было увидеть рощи из дерева сал и аcан. После двух часов бесплодных блужданий, так и не выйдя на нужную дорогу, я вдруг подумал, почему бы не попробовать идти по звездам. Было лето, Орион висел практически над головой, но я так и не понял, откуда пришел. Большую Медведицу отыскать мне также не удалось, поэтому, оставив попытки ориентироваться по звездам, я просто отпустил поводья и позволил лошади идти, куда ей захочется. Мили через две в глубине лесной чащи показался свет, я поехал на него и вскоре оказался на небольшой расчищенной от леса площадке примерно в двадцать квадратных футов, на которой расположилась низенькая соломенная хижина. Несмотря на то, что было лето, перед хижиной горел костер, немного поодаль от него сидел какой-то мужчина и был чем-то занят.

Топот копыт моей лошади напугал его, и, вскочив со своего места, он спросил: «Кто там?» Поняв, кто перед ним, мужчина тут же подошел ко мне и с большим почтением помог спешиться.

К этому моменту я уже очень устал, потому что почти шесть часов провел верхом на лошади, сначала следуя по пятам управляющего разведывательным лагерем, а затем бесцельно блуждая по лесу, сбившись с пути. Я опустился на соломенную циновку, которую дал мужчина, и спросил его:

— Как тебя зовут?

— Го́ну Маха́то из касты ганго́та[22].

Я знал, что в этом регионе люди из касты гангота добывают себе средства к существованию земледелием и выпасом скота, но что мог делать этот человек совершенно один в этой глубокой лесной чаще?

— Чем ты тут занимаешься? Где твой дом? — спросил я.

— Пасу буйволов, господин. Мой дом в Лочхо́мниятоле, в округе Дхоромпур, примерно в двадцати милях отсюда.

— Свои буйволы? Сколько?

— Целых пять, господин, — с гордостью ответил Гону.

Целых пять… Я был удивлен, услышав, что ради выпаса всего лишь пяти буйволов он оставил свою деревню в двадцати милях отсюда и поселился в безлюдном лесу, коротая в одиночестве день за днем, месяц за месяцем в крохотной собственноручно построенной хижине. Мне как человеку, только недавно приехавшему из Калькутты и взращенному городской культурой театров и кино, было это совершенно не понятно. Но немного ближе узнав жизнь этого края, я понял, что единственной причиной, почему Гону Махато жил именно так, а не иначе, был уклад его жизни: раз у него есть пять буйволов — значит, нужно их пасти, а раз нужно пасти — значит, не остается ничего другого, кроме как поселиться в лесу и жить там одному в хижине. Это простая проза жизни, и в ней нет ничего, достойного удивления.

Гону Махато сделал длинную самокрутку из молодых листьев дерева сал и почтительно протянул мне. Я рассматривал в свете огня его лицо: широкий лоб, длинный нос, смуглая кожа, спокойный взгляд и простое, безмятежное выражение лица. Должно быть, ему было уже далеко за шестьдесят, на голове не осталось ни единой черной пряди. Но его тело было таким жилистым и хорошо сложенным, что, казалось, можно было сосчитать каждую мышцу.

Он подкинул еще несколько дров в костер и тоже закурил. В свете огня в глубине его хижины поблескивала металлическая посуда. За пределами этого круга света — густая тьма и непроходимый лес. Я спросил его:

— Гону, ты не боишься жить тут один? В лесу много диких животных.

— Разве мне можно бояться, господин, если это мой заработок? Недавно вот ночью сзади хижины бродил тигр. Положил глаз на двух буйволят. Я едва заслышал шорох, тут же вскочил, стал бить в жестяную посуду, зажег факел и начал громко кричать. Больше я той ночью так и не заснул, господин. Зимой тут ночами напролет завывают шакалы.

— А чем ты тут питаешься? Базара и лавок-то нет, где берешь продукты? Рис, чечевицу…

— Откуда же у меня деньги на товары из лавки, господин? Вы думаете, что я, как какой-нибудь богатый бенгальский бабу, могу позволить себе есть рис? За этим лесом у меня есть участок в два бигха земли, на которой я выращиваю куриное просо. Варю его и листья батхуа[23], немного солю и ем. В месяц пхалгун в лесу созревает горькое яблоко[24], оно похоже на ползучее растение, а плоды напоминают дыню. Я люблю есть их сырыми с солью. В этот месяц все бедняки округи питаются горьким яблоком, парни и девушки приходят в лес группками, чтобы собрать плоды.

— Тебе не надоедает каждый день есть только вареные просо и батхуа? — поинтересовался я.

— А что мне еще остается, господин? Я же не богатый бенгальский бабу, чтобы позволить себе рис. В наших краях его едят дважды в день только Рашбихари Сингх и Нондола́л Па́нде. Я весь день, как бхут[25], всюду следую по пятам за своими буйволами и, когда вечером возвращаюсь домой, настолько голоден, что рад любой пище.

— Ты был когда-нибудь в Калькутте, Гону?

— Нет, господин. Но я слышал о ней. Как-то раз был в Бхагалпуре — красивый город. Видел там машину, вот ведь причудливая штука, господин! Ни лошади, ничего нет, сама по дороге едет.

То, что он сохранил такое хорошее здоровье в этом возрасте, удивило меня, как и то, что в нем и теперь била ключом энергия.

Единственный источник средств к существованию для Гону — несколько его буйволов. Конечно, в этой лесной чаще покупать у него буйволиное молоко некому, поэтому он взбивал из него топленое масло-гхи и раз в два-три месяца относил на рынок в Дхоромпуре в девяти милях отсюда и продавал там торговцам-меварцам. Питался он тем, что ему давало его поле, то есть вареным просом, которое было основной крупой практически для всех бедных людей тут. Той ночью Гону довел меня до моей конторы, но мне настолько понравился этот человек, что я не один вечер потом просиживал у костра перед его хижиной, беседуя с ним о всяком. То, как Гону рассказывал мне разнообразные истории об их крае, не мог рассказывать никто другой.

Сколько причудливых историй я услышал от него: о летающих змеях, о живых камнях, о младенцах, разгуливающих по улице, и многие-многие другие. Все они, рассказываемые Гону прямо посреди густой лесной чащи, казались мне такими захватывающими и таинственными. Конечно, если бы я услышал их где-нибудь в Калькутте, то точно посчитал бы выдумкой и нелепицей. Для каждого рассказа нужна своя атмосфера, его абы где не поведаешь, и лишь настоящие ценители историй знают, насколько прелесть истории зависит от того, где ее рассказывают. Больше всего меня поразил его рассказ о лесном божестве — покровителе буйволов Танро́баро.

Но поскольку у этой истории несколько удивительное завершение, я не стану рассказывать ее сейчас, а поведаю тогда, когда для нее наступит подходящее время. Скажу только, что все рассказанные Гону истории не были сказками, а действительно произошли с ним самим. Гону смотрел на жизнь иначе, чем все остальные люди. Проведя всю свою жизнь в тесном соседстве с лесом, он стал его самым лучшим знатоком. Его истории нельзя воспринимать как нечто малозначащее, и мне никогда не казалось, что все они являются плодом его воображения.

С наступлением лета с холмов Пи́рпойнти переселилась в наши края стая цапель и обосновалась на вершине баньяна Грэнт сахиба — если смотреть издалека, казалось, что макушка дерева вся покрылась белыми пышными соцветиями.

Как-то раз я сидел за работой, расположившись неподалеку от зарослей полувысохшего тростника, в это время ко мне подошел сипай Мунешшор Сингх и сказал: «Господин, лавочник Нондолал О́джха хочет вас видеть».

Вскоре передо мной оказался мужчина лет пятидесяти. Вежливо поприветствовав меня, он сел на указанный мною табурет около моего стола, вытащил из своей шерстяной сумки небольшой орехокол и два бетелевых ореха и сразу же принялся их колоть, а очищенные орехи аккуратно сложил передо мной и обратился ко мне на хинди: «Угощайтесь, пожалуйста, господин».

Хотя я и не привык есть бетелевый орех таким образом, всё же из вежливости принял его угощение и спросил, откуда он пришел и по какому вопросу.

Он рассказал, что его зовут Нондолал Оджха, что он брахман-митхилец. Живет в Шунтхия́дияре, примерно в одиннадцати милях к северо-востоку отсюда. Его семья занимается земледелием и немного ростовщичеством. Он пришел узнать, смеет ли надеяться, что я окажу ему милость и почту его дом своим визитом в день следующего полнолуния.

У меня не было никакого желания преодолевать одиннадцать миль в жаркий полуденный зной, чтобы ответить на его приглашение, но Нондолал Оджха так настойчиво просил меня, что я был вынужден согласиться — к тому же мне было сложно устоять перед желанием узнать побольше, как и чем живут люди этого региона.

В день полнолуния после полудня из-за высоких зарослей сахарного тростника показался чей-то слон. Подведя животное к нашей конторе, погонщик сообщил, что это личный слон Нондолала Оджха, которого он прислал за мной, чтобы я мог добраться до его поместья. Признаться честно, в этом не было никакой нужды — я гораздо быстрее доехал бы на своей лошади.

Делать было нечего, поэтому я взобрался на слона и отправился в дом Нондолала Оджха. Под моими ногами словно ковром расстилались зеленые верхушки деревьев, голова будто касалась неба, а где-то далеко-далеко за горизонтом, окружив лесную чащу, обрамленную гирляндой из синих гор, раскинулась волшебная страна, и я был ее жителем — божеством далекой чудесной обители богов, незримо для всех облетающим свои зеленые лесные владения, рассекая усыпанную облаками небесную синеву.

По дороге нам встретился пруд Чамта́, в котором, несмотря на конец зимы, было полно серогрудых пастушков и красноносок. Едва станет немного теплее, как все они улетят. Изредка попадались небольшие захудалые деревушки и маленькие соломенные лачуги в табачных полях, окаймленных зарослями опунции.

Когда слон вошел в деревню Шунтхия, я увидел, что по обеим сторонам дороги столпились люди, чтобы поприветствовать меня. Проехав еще немного, я оказался перед домом Нондолала.

Его поместье располагалось на большом участке земли, на котором здесь и там были раскиданы с десяток хижин с соломенной крышей и глиняными стенами. Не успел я даже заехать во двор, как послышались два пистолетных выстрела — я уже было опешил, но тут ко мне с улыбкой на лице вышел Нондолал Оджха. Поприветствовав, он проводил меня на веранду какого-то большого дома и усадил на стул из местного красного ши́шома[26], вырезанный, вероятно, деревенскими плотниками. Затем ко мне подошла девочка лет десяти-одиннадцати и поднесла блюдо, на котором лежали немного листьев бетеля и бетелевых орехов, маленькая чаша с розовым маслом и несколько фиников. Я не знал, что со всем этим делать, поэтому неловко улыбнулся, коснулся кончиком пальца чаши с розовым маслом и ласково поблагодарил девочку. Она поставила блюдо передо мной и ушла.

Пришло время обеда. И подумать не мог, что Нондолал устроит такой пышный прием: меня усадили на широкий низкий табурет и поставили передо мной большой металлический поднос, на котором мы в Бенгалии обычно подносим угощения богине Дурге в ее праздник. На подносе лежали лепешки-пу́ри размером со слоновье ухо, жареный шпинат, огуречная ра́йта, овощное рагу со свежим тамариндом, йогурт из буйволиного молока и сладкие молочные шарики пе́да. Я никогда еще не видел такого причудливого набора блюд. Двор Нондолала кишел людьми, которые пришли посмотреть на меня, словно я какое-то невиданное существо. Слышал, что все они арендовали у него землю.

Когда я начал собираться домой, чтобы вернуться до наступления сумерек, Нондолал, прощаясь, вложил в мою руку маленький мешочек со словами: «Небольшая благодарность для господина». Заглянув в него, я застыл в изумлении: внутри лежали по меньшей мере пятьдесят рупий — обычно никто никого так щедро не «благодарит», к тому же он не мой арендатор. Но и не принять эту благодарность — значит оскорбить его как домохозяина, поэтому я вытащил одну рупию и протянул ему мешочек обратно: «Купишь детям сладостей». Он попытался было настоять на своем, но, не слушая его, я взобрался на слона и отправился к себе.

На следующий день Нондолал Оджха пришел в мою контору вместе со своим старшим сыном. Я принял их со всеми почестями, но выпить со мной чай они отказались — я слышал, что брахманы-митхильцы не едят еду, приготовленную другими брахманами. После продолжительных разговоров вокруг да около Нондолал, улучив минуту, когда никто не мог нас услышать, обратился ко мне с просьбой назначить его старшего сына сборщиком налогов в Пхулкию-Бойхар.

— Но там уже есть сборщик налогов, эта должность занята, — удивленно ответил я.

— Ведь вы же тут главный, господин. Если вы сочтете нужным, разве это невозможно? — заметил Нондолал, подмигнув мне.

— Это что за вздор! Сборщик налогов в Пхулкии-Бойхар прекрасно выполняет свою работу, за что мне его увольнять? — еще больше удивился я.

— Скажите, сколько нужно дать господину на покупку бетеля? Я сегодня же до вечера всё принесу. Но господин непременно должен назначить моего сына сборщиком налогов. Господин, скажите, сколько потребуется? Пять сотен?

К этому моменту я понял истинную цель моего вчерашнего визита в его поместье. Если бы я знал, что люди здесь такие вероломные, ни за что бы туда не поехал. Вот уж попал так попал!

Я прямо сказал Нондолалу, что это невозможно, и попрощался. Но было видно, что он не оставит своих попыток.

В другой раз вижу, Нондолал стоит у входа в лесную чащу и поджидает меня.

И зачем я только принял его приглашение! Знал бы я только, что сначала он накормит меня двумя лепешками, а потом будет так изводить, держался бы от него подальше.

— Здравствуйте, господин, — обратился ко мне Нондолал, обходительно улыбаясь.

— Ты здесь какими судьбами?

— Господин и сам знает. Я дам вам тысячу двести рупий, назначьте моего сына сборщиком налогов.

— Ты в своем уме, Нондолал? Я не вправе это сделать. Обратись к заминдару. К тому же за что я должен уволить нынешнего сборщика? — ответил я и пустил коня рысью, не желая дальше продолжать этот разговор.

Впоследствии из-за моего резкого поведения Нондолал стал моим заклятым врагом, но тогда я еще не понимал, что он опасный человек и что мне придется пожинать плоды своего поступка.

В девятнадцати милях от нашей конторы находилось отделение почты, и получение корреспонденции было ответственным мероприятием в этих краях. Каждый день в такую даль не находишься — мы отправляли человека на почту забрать письма два раза в неделю. Наверное, знаменитый путешественник Свен Геди́н с таким же нетерпением ожидал письма, сидя в своей палатке посреди безжизненной и непроходимой пустыни Та́кла-Мака́н в Восточной Азии. Для меня, вот уже восемь или девять месяцев коротающего день за днем и ночь за ночью в этом одиноком лесном крае, наблюдая за его закатами, россыпями звезд, восходами луны, разливающей повсюду свой чарующий свет, и ночными забегами антилоп-нильгау, эти несколько писем с почты были единственной связующей нитью с тем внешним миром, с которым я потерял какие-либо связи.

В условленный день Джовахирла́л Сингх отправился на почту и должен был вернуться сегодня после полудня. Вместе с Гоштхо-бабу мы постоянно поглядывали на убегающую в густую лесную чащу тропинку. Милях в полутора от нашей конторы она поднималась на высокий холм, и когда Джовахирла́л Сингх покажется на нем, мы сможем его разглядеть.

Перевалило за полдень, а его всё не было видно. Я то и дело выходил на улицу, хотя работы в конторе было невпроворот: нужно было просмотреть отчеты разных управляющих и землемеров, подписать ежедневные кассовые книги, ответить на административные письма, проверить расчеты сборщиков налогов и арендной платы, рассмотреть различные прошения, прочитать и ответить на судебные отчеты адвокатов и судебных служащих о разбирательствах в судах Пурнии, Мунгера, Бхагалпура и т. д. — если не выполнять ежедневно все эти и многие другие большие и мелкие дела, то за пару дней они настолько накопятся, что до конца жизни всех их не переделаешь. Письма с почты также добавляли мне работы: поезжай туда-то, встреться с тем-то, договорись об аренде такого-то участка и прочее.

Около трех часов дня белый тюрбан Джовахирлала показался на вершине холма, сверкая в ярких лучах палящего солнца. Джоштхо-бабу позвал меня: «Господин управляющий, идите сюда, почту принесли».

Я вышел на улицу. К этому моменту Джовахирлал уже спустился с холма и скрылся в лесу. «И правда, идет», — радовался я, глядя в бинокль, как он пробирается через высокие заросли травы и кустарников. Я и думать забыл, что у меня в конторе остались какие-то дела. Как мучительно чувство ожидания! Чем более труднодостижима вещь, тем выше ее ценность в наших глазах. Правду говорят, что истинная ценность или бесполезность желаемой вещи не имеет ничего общего с нашими надуманными представлениями о ней, но мы привыкли оценивать большую часть того, что нас окружает, именно исходя из этого искусственного мерила.

Джовахирлал показался на той стороне узкой и песчанистой низины, раскинувшейся прямо перед нашей конторой. Я поднялся со стула, а Гоштхо-бабу пошел ему навстречу. Поравнявшись с ним, Джовахирлал поприветствовал нас и протянул мужчине стопку писем.

Была среди них и парочка личных писем, написанных знакомой рукой. Читая их, я посмотрел на окружавший меня со всех сторон лес и удивился: куда меня только занесло? Представить не мог, что буду здесь жить, коротая день за днем вдали от привычной жизни Калькутты. Я начал выписывать один иностранный журнал и сегодня получил его выпуск. На обложке было написано: «На гребне популярности: о летающих аппаратах». Разве понял бы я научную значимость этого открытия двадцатого века, читая о нем в самом сердце многолюдной Калькутты? Этот одинокий лесной край располагал к тому, чтобы думать и удивляться, — даже окружающая обстановка тут навевала это ощущение.

Признаться, именно здесь я научился созерцать жизнь. Столько разных мыслей родилось в голове, столько всего вспомнилось — еще никогда это не приносило мне такого удовольствия. Несмотря на сотни неудобств, которые я претерпевал здесь, эта радость, словно крепкий напиток, день ото дня пьянила меня.

Вместе с тем нельзя сказать, что я был одиноким узником какого-нибудь необитаемого острова посреди Тихого океана. Милях в тридцати-тридцати двух отсюда была железнодорожная станция. От нее примерно за час можно было доехать до Пурнии и за три часа до Мунгера. Но начнем с того, что добраться до станции — целое испытание, и я бы мог пройти через него, будь в Пурнии или Мунгере что-то стоящее этого. Однако ни я там никого не знал, ни кто-то — меня. Тогда к чему ехать?

Покинув Калькутту, я так остро нуждался здесь в чтении книг и беседах с друзьями, что не раз задумывался о том, что такое существование для меня невыносимо. Вся моя жизнь осталась в Калькутте, а в Пурнии или Мунгере у меня никого не было, чтобы туда поехать. Но и вернуться в Калькутту без разрешения сверху я не мог, к тому же поездка туда даже на несколько дней обошлась бы слишком дорого.

После нескольких месяцев жизни тут, за которые я успел пережить и хорошее, и плохое, в конце месяца чойтро[27] случилось злоключение, которое на моем опыте было впервые. В месяц поуш выпало немного дождей, а после не пролилось ни капли ни в магх[28], ни в пхалгун, ни в чойтро, ни в бойшакх[29]. И чем нестерпимее становилась жара, тем сильнее ощущалась нехватка воды.

Такими простыми словами, как «жара» и «нехватка воды», не описать всего ужаса этого устрашающего природного бедствия. Во всех уголках наших угодий — начиная с Аджмабада на севере и Кишонпу́ра на юге, Пхулкии-Бойхар и Лобтулии на востоке и вплоть до границ округа Мунгер на западе — не осталось ни одного источника воды, все каналы, пруды и озера пересохли. Конечно, можно было вырыть колодец, но из него едва ли удалось бы добыть хоть немного воды — хотя из песчаной почвы била тонкая струйка, требовалось больше часа, чтобы набрать маленькое ведерко. Повсюду царила разруха. Нашей единственной надеждой была река Коши милях в семи-восьми от наших самых восточных границ, по другую сторону знаменитого заповедного леса Мохонпура. Между нашими владениями и заповедником протекала небольшая горная речушка, берущая начало в тераях Непала, но сейчас от нее осталась только полоска из гальки в песчаном русле. Толпы девушек приходят каждый день из самых далеких деревень в надежде набрать хоть немного воды из вырытого колодца и, часами процеживая грязь и песок, возвращаются домой с половиной кувшина мутной жидкости.

Но от этой горной реки — местные называли ее «Мичхи́» — толку для нас было мало, потому что текла она слишком далеко от наших земель. На участке, где располагалась наша контора, тоже не было хорошего колодца. Из того небольшого, что имелся, едва ли можно было набрать хоть немного воды: на то, чтобы наполнить три ведра, уходило полдня.

После обеда я вышел на улицу и ужаснулся, глядя на отливающее медью огненное небо и полузасохшие заросли кустарников и высокой травы, — всё вокруг словно было охвачено огнем, с треском пожирающим свою добычу; иногда при дуновении ветра горячий воздух, словно языки пламени, обжигал кожу — мне еще никогда не доводилось видеть этот суровый и устрашающий лик полуденного солнца. Порой с запада налетали песчаные бури — в этих краях в чойтро и бойшакх часто дуют западные ветры, — и всю округу накрывало плотное покрывало из песка и пыли.

Большую часть дней сторож Рамдхония приходил и докладывал мне, что в колодце воды нет. Но иногда он приносил и ставил передо мной полведерка грязной жидкости, которую в течение часа, если не больше, процеживал от песка, чтобы я мог помыться. В то страшное лето даже она была на вес золота.

Однажды, после полудня, я стоял в тени дерева миробалан и, оглядывая всё вокруг, подумал, что никогда раньше не видел такой полуденной природы. И, уехав отсюда, наверняка не увижу больше нигде. За всю свою жизнь мне довелось не раз видеть полуденную Бенгалию — например, в палящем зное в месяц джойштхо[30], — но она никогда не принимала такой неистовый облик. Эта ужасная и устрашающая красота очаровала меня. Я посмотрел на солнце, которое, как огромный огненный шар, висело на небе — горящая смесь из кальция, водорода, железа, никеля, кобальта и еще сотни других известных и не известных мне газов и металлов, их соединений, смешавшись друг с другом, пылали в яркой огромной печи диаметром в десять миллионов. Огненные волны, вырывавшиеся из нее, с треском прорывались через бескрайние пустоты эфира, обрушивались нескончаемыми потоками на зеленые поля Пхулкии-Бойхар и Лодха́итолы, иссушая без остатка каждую жилку и прожилку и, опалив всё вокруг огнем, вновь пускались в свой неистовый танец разрушения. Я огляделся по сторонам — далеко впереди воздух подрагивал от жары, а горизонт был подернут едва различимой дымкой. В этих краях летом небо никогда не было голубым — медным, желтовато-коричневатым и совершенно пустынным, — даже одного коршуна или падальщика, и того не было видно, наверное, все птицы улетели в другие места, спасаясь от жары. До чего же причудлива красота этого полуденного зноя! Я еще долго простоял под деревом миробалана, не обращая внимания на палящее солнце. Мне не довелось увидеть ни Сахару, ни Гоби, ни знаменитую Такла-Макан Свена Гедина, но эта неистовая полуденная жара навевала мне их смутные образы.

В трех милях от нашей конторы, посреди леса, расположился небольшой пруд, в котором в прошлый сезон дождей народилось, как говорили, много рыбы. Из-за того что он был глубоким, этим летом он не пересох, даже несмотря на засуху. Но от воды из пруда пользы было мало: во-первых, пруд находился слишком далеко и поблизости не было ни одного поселения, во-вторых, и сам пруд, и его берега заросли толстым слоем ила — порой он доходил до пояса, — поэтому не оставалось практически никакой надежды выбраться на берег, после того как наберешь кувшин воды. Еще одна причина заключалась в том, что вода в этом пруду была совершенно непригодна ни для питья, ни для омовения; не знаю, было ли в нее что-то добавлено, но от нее исходил неприятный запах железа.

Однажды вечером, когда жара спала и с запада подул ветерок, я оседлал коня и отправился к этому пруду по лесной тропинке, пролегающей через заросли кустарников и песчаные холмы. Солнце медленно садилось, скрываясь за оставшимся позади меня баньяном Грэнт сахиба. Я подумал, почему бы не дать лошади напиться из пруда, чтобы сберечь последние остатки воды в конторе. Как бы ни был глубок ил, лошадь точно сможет из него выбраться. Когда я выехал из леса к берегу, моим глазам открылась удивительная картина. По одну сторону пруда, прямо на иле, тут и там лежал с десяток змей разного размера, а по другую сторону от них пили воду три крупных буйвола. Все змеи были ядовитыми — кобры и крайты, которых часто можно увидеть в этих краях.

Что касается буйволов, то мне никогда раньше не доводилось видеть таких — большие крупные рога, длинная шерсть, массивное туловище. Рядом не было никаких поселений или пастбищ, и мне сложно было поверить, что они забрели сюда откуда-то. Подумал, наверное, кто-то тайком живет где-нибудь в глубине леса и пасет своих буйволов, чтобы не платить налоги. Когда я вернулся в контору, мне встретился Мунешшор Сингх. Не успел я рассказать ему эту историю, как он воскликнул с удивлением: «О, вот проклятье! Что вы такое говорите, господин! Вас сегодня сам Хануман спас. То были не домашние, а дикие буйволы, пришли из лесов Мохонпура напиться воды. Там-то нигде нет воды, вот и мучаются от жажды».

Новость о приключившейся со мной истории вскоре облетела всё наше поселение. Все в один голос твердили: «Как же повезло нашему господину! Попади вы в лапы тигру, была бы еще какая-то надежда на спасение, но вот от диких буйволов не убежать. Начни они вас гнать по безлюдному лесу тем вечером, ваша лошадь не увезла бы вас оттуда».

С тех пор этот спрятанный в глубине леса пруд стал известен как прибежище диких животных, к которому они приходили, мучимые жаждой. По мере того как засуха усиливалась, а солнце всё беспощаднее выжигало всё вокруг своими лучами, до нас стали доходить новости о том, что люди видели у того озера то тигров, то диких буйволов, то стаи оленей, то антилоп-нильгау и диких кабанов — последних двух в лесу водилось особенно много, — приходивших к озеру напиться. Однажды я и сам вновь ездил верхом на лошади к тому пруду на охоту в сопровождении нескольких вооруженных сипаев. Вид, открывшийся мне той ночью, я не забуду никогда. Достаточно нарисовать перед своим внутренним взором картину одинокой лунной ночи и бескрайнего леса, окутанного вуалью загадочной тишины, хотя, конечно, если никогда не видел ее, сделать это будет едва ли возможно.

Летний воздух был пропитан ароматом полузасохших стеблей сахарного тростника. Мы забрели далеко от поселений, и вскоре я перестал понимать, где нахожусь.

С одного края пруда практически беззвучно лакали воду две антилопы-нильгау, с другого края — две гиены. Обе стороны обменялись взглядами — между ними резвился двух- или трехмесячный детеныш нильгау. Глядя на эту трогательную картину, я совсем не хотел, чтобы жизнь этих невинных, мучимых жаждой животных оборвала неожиданная пуля.

Между тем подошел к концу бойшакх, а с неба по-прежнему не пролилось ни капли. В это время дала о себе знать еще одна беда. Люди здесь и раньше часто сбивались с пути, пытаясь пройти через бескрайнюю лесную чащу, но теперь все эти потерявшиеся путники рисковали умереть от жажды, поскольку от Пхулкии-Бойхар вплоть до баньяна Грэнт сахиба нигде не было ни одного источника воды. В лесу оставались один или два почти пересохших пруда, но заблудившиеся люди, не подозревающие об их существовании, едва ли могли их найти. Вот что произошло однажды.

В тот день, часа в четыре вечера, когда я сидел у себя в конторе и, кажется, читал какую-то книгу — из-за невыносимой жары работать было совершенно невозможно, — пришел Рамбири́дж Сингх и доложил, что на высоком холме к западу от нашей конторы стоит, размахивая руками и ногами, какой-то сумасшедший человек и как будто что-то говорит. Я вышел на улицу и увидел, что с холма правда кто-то спускается и, шатаясь словно пьяный, направляется в нашу сторону. Заметив, что вокруг собирается толпа зевак, я послал двух сипаев привести этого человека.

Когда его подвели ко мне, я увидел, что на нем нет ничего, кроме простого дхоти[31]. Это был светлокожий мужчина приятной наружности, лицо которого искажала страшная гримаса, из уголков рта шла пена, глаза покраснели, как цветы гибискуса, и взгляд их был помрачен. На крыльце моей хижины стояло ведро с водой, заметив его, мужчина, словно обезумевший, бросился в ту сторону. Мунешшор Сингх, поняв, что тот собирается сделать, быстро отодвинул ведро. Мы усадили его на стул, открыли его рот и, увидев распухший язык, поняли, что дела совсем плохи. С усилием отодвинув язык, в течение получаса мы понемногу вливали ему в рот воду, пока он не почувствовал себя немного лучше. В конторе был лимон, поэтому мы добавили ему в воду лимонного сока, и спустя час он уже совсем пришел в себя. Мужчина рассказал, что он из Патны, сюда приехал для разведения лаковых червецов и два дня назад отправился из Пурнии на поиски участка. Позавчера после обеда он добрался до вверенных мне земель, но почти сразу сбился с пути — заблудиться в этих лесах, где все деревья будто одинаковые, дело совсем нехитрое, особенно для человека не местного. Вчера он полдня бродил по страшному солнцепеку, но не нашел ни капли воды, ни живой души. Ночь он провел, уснув в изнеможении под каким-то деревом, а этим утром вновь пустился на поиски пути. Возможно, если бы он поразмыслил на ясную голову, ему не составило бы большого труда отыскать дорогу, ориентируясь по солнцу, — по крайней мере, он смог бы вернуться обратно в Пурнию, но, мучимый страхом, он только и мог, что полдня метаться из стороны в сторону, громко крича в надежде встретить кого-нибудь из людей. Только откуда им здесь взяться? От лесных участков Пхулкии-Бойхар и вплоть до Лобтулии тянулись на десять-двенадцать квадратных миль густые, непроходимые леса, поэтому совсем не удивительно, что его никто не услышал. Боялся он и того, что в лесу им овладеют джины и преты[32] и замучают до смерти. На нем была рубашка, но сегодня в обед, мучимый жаждой и солнечными ожогами по всему телу, он сбросил ее и оставил где-то. И вот в таком состоянии он, по счастливой случайности, заметил вдалеке красный флаг Ханумана, развевающийся на крыше нашей конторы, и это спасло его от неизбежной смерти.

В другой такой же жаркий и засушливый день мне доложили после обеда, что примерно в миле от нас к юго-западу страшно полыхает лес и огонь стремительно движется в нашу сторону. Мы быстро выбежали на улицу и увидели, как красные языки пламени, извиваясь и смешиваясь с клубами дыма, поднимаются высоко в небо. В эти дни дул западный ветер, и стоило только вспыхнуть где-нибудь хотя бы одной маленькой искре, как высушенные солнцем заросли кустарников и высокой травы загорелись бы, словно порох. Между тем вся та сторона, насколько ее можно было окинуть взглядом, была охвачена огнем, валили синие клубы дыма. Из-за того, что направление ветра переменилось, языки пламени теперь, словно почтовый состав, быстро неслись прямиком на наши соломенные хижины. Мы испуганно переглянулись — если продолжить мешкать, точно сгорим в этой огненной клетке. Лесной пожар движется прямо на нас!

Времени на раздумья не оставалось. Нужно было спасти документацию, собранные налоги, административные бумаги, карты, помимо этого, у каждого ведь имелись личные вещи — и всё это вот-вот поглотит огонь! «Господин, огонь уже совсем близко!» — испуганно кричали мне растерянные сипаи. «Выносите всё из хижин, только сначала документы и деньги», — велел им я.

Несколько человек принялись расчищать небольшой перелесок, отделявший нашу контору от надвигающегося огня. Из леса прибежали на помощь с десяток пастухов — со своих пастбищ они увидели, что ветер подгоняет огонь в нашу сторону, и поняли, что мы в беде.

Какое это было жуткое зрелище! Сметая всё на своем пути, пытались спастись из леса стаи антилоп-нильгау, шакалов, зайцев, в страхе поднявших уши, стадо кабанов вместе с детенышами неслось куда глаза глядят прямо через наш двор, лишь бы уйти от огня. Пробегали мимо выпущенные на волю домашние буйволы, над нашими головами стремительно пролетали стаи птиц: лесные попугаи, красноноски, затем опять попугаи и несколько уток. Рамбиридж Сингх удивленно заметил: «Нигде же и капли воды не сохранилось». «Как думаешь, откуда летят эти красноноски, Рамлогон?» — обратился я к нему, но тут Гоштхо-бабу раздраженно прервал меня: «Будет вам, сейчас совсем не время гадать, откуда они прилетели, надо спасать свои жизни».

В течение двадцати минут пожар добрался до нашего поселения. Около десяти или пятнадцати наших ребят целый час, а может, даже и больше, отчаянно боролись с огнем — нигде не осталось ни капли воды, поэтому единственным их оружием были песок и зеленые ветки деревьев. Из-за жара пламени и солнечного зноя их лица покраснели, глаза налились кровью, как у демонов-дайтьев, тела покрылись пеплом, грязью и волдырями, вены на руках вздулись. Зато нам удалось вынести все вещи, ящики, циновки, столы, шкафы, и они теперь были разбросаны по двору. Разве тут уследишь, где какая вещь! Поэтому я сказал Гоштхо-бабу, чтобы он оставил пока у себя ящики с документами и деньги.

Натолкнувшись на препятствие в виде расчищенной земли нашего двора, поток огня в мгновение ока изменил свое направление и хлынул на восток. На этот раз каким-то чудом нам удалось уберечь поселение. Мы вновь занесли вещи в хижины и еще долго наблюдали, как пылающие языки пламени, окрашивая небо в багровые цвета, всю ночь полыхали на востоке, пока не добрались к утру до границ заповедного леса Мохонпура.

Спустя пару дней мы узнали, что в иловых отложениях и грязи по берегам рек Каро и Коши нашли обгорелые тела около десяти лесных буйволов, двух леопардов и нескольких антилоп-нильгау. Спасаясь от огня, они бежали из лесов Мохонпура к берегам Каро и Коши, расположенным почти в восьми-девяти милях от заповедника, и зарывались там в грязь и ил в надежде укрыться от пожара.

Вслед за бойшакхом и джойштхо наступил ашарх[33]. Это был мой первый праздник по случаю начала нового арендного года в этих краях. Я тут практически никого не знал, и мне хотелось пригласить всех на празднество и накормить обедом. Поскольку поблизости не было ни одной деревни, мы отправили Гонори Тевари объездить округу и позвать людей на гуляния. Накануне небо заволокло тучами и начал накрапывать дождь, а в сам день празднества полило как из ведра. Между тем к обеду у конторы постепенно стали собираться люди, которые пришли в надежде вкусно и плотно поесть, и дождь стеной их совсем не пугал. Спустя какое-то время им уже негде было сесть. Среди присутствующих было много женщин с детьми, я рассадил их в конторе, мужчины же расположились снаружи, где пришлось.

В этих краях пышные гуляния не устраивают; я и представить не мог, что где-то может существовать настолько бедное место. Как бы ни были бедны люди в моей родной Бенгалии, по сравнению с жителями этого края они почти богачи. И вот сейчас, несмотря на проливной дождь, люди пришли, чтобы поесть немного проса, кислого йогурта-да́хи, патоки и сладких шариков-ладду́, считавшихся здесь традиционным угощением на праздниках.

Какой-то незнакомый мне мальчик лет десяти-двенадцати с самого утра помогал нам с организацией празднества. Звали его Би́шуа, он был из бедной семьи и, вероятно, пришел сюда издалека. Около десяти часов утра он попросил немного еды и воды. За еду отвечал сборщик налогов из Лобтулии, он дал мальчику горсть проса и немного соли.

Я стоял неподалеку и наблюдал за ним — смугленький, с красивыми чертами лица, он был словно каменное изваяние Кришны. Когда он торопливо развязал край своего грязного хлопкового дхоти длиной около метра и принял это скромное лакомство, на его лице расцвела такая счастливая улыбка! Могу вас заверить, что ни один, даже самый бедный, бенгальский мальчишка ни за что не станет есть просо, не говоря о том, чтобы так радоваться этому угощению. Я и сам как-то раз из любопытства попробовал его и пришел к выводу, что язык не повернется назвать это лакомством.

Вскоре праздник подошел к концу. После обеда я заметил, что во дворе уже долгое время сидят под проливным дождем три женщины с двумя детьми. На тарелках из листьев перед ними лежало просо, но ни йогурта-дахи, ни патоки не было, и они, раскрыв рты, неотрывно смотрели в сторону конторы. Я спросил у сборщика налогов:

— Тевари, кто дал этим женщинам еду? Почему они во дворе? И кто посадил их тут мокнуть под дождем?

— Господин, они из касты до́шад[34]. Если пустить их на порог дома, всё будет осквернено. И после этого ни один брахман, кшатрий или гангота не прикоснется к еде. Да и где в доме найти для них место?

Едва я вышел под дождь и встал перед этими несчастными женщинами, как все вокруг тут же засуетились и принесли им еды. Если бы я не видел это своими глазами, то ни за что не поверил бы, что можно съесть столько проса, патоки и разбавленного кислого дахи. Глядя на то, с каким наслаждением они едят эту незатейливую еду, я решил, что нужно как-нибудь непременно позвать их еще и накормить как следует нормальной едой. Где-то через неделю после этого я пригласил через Тевари этих женщин из касты дошад вместе с детьми на обед и угостил жареными лепешками-лучи, рыбой, мясом, сгущенным молоком, дахи, пудингом фи́рни, соусом ча́тни. Они, наверное, и представить не могли, что когда-нибудь в жизни им посчастливится попробовать такие богатые угощения. Их удивленные и радостные улыбки и счастливые лица я не забуду никогда. Тот мальчик из касты гангота Бишуа тоже был тогда на обеде.

Однажды я возвращался верхом на лошади из разведывательного лагеря и вдруг увидел, как прямо в лесу у зарослей сахарного тростника сидит какой-то человек и ест кашицу из гороховой муки, разведенной с водой. Поскольку у него не было посуды, он размешивал кашицу прямо на своем грязном хлопковом джоти, отогнув немного его край. Ее было настолько много, что у меня в голове не укладывалось, как один человек, пусть даже индиец, может столько съесть. Заметив меня, мужчина тут же прекратил есть, поднялся и почтительно поприветствовал меня: «Господин управляющий! Я тут перекусывал, прошу прощения».

Я никак не мог понять, за что должен простить человека, который сидел в одиночестве и спокойно ел. «Ешь-ешь, совсем не нужно подниматься. Как тебя зовут?» — обратился к нему я.

«Вашего покорного слугу зовут Дхаотал Шаху, господин», — вежливо ответил он, но так и не сел.

На вид ему можно было дать лет шестьдесят с небольшим. Это был высокий, подтянутый, смуглый мужчина, одетый в грязное дхоти и жилет, босой.

То была моя первая встреча с Дхаоталом Шаху.

Вернувшись в контору, я спросил у сборщика налогов Рамджо́та:

— Ты знаешь Дхаотала Шаху?

— Конечно, господин. Кто же в этих краях не знает Дхаотала Шаху? Он богатый ростовщик, состоятельный человек, тут все его должники. Он живет в Ноугочххии.

Слова Рамджота удивили меня. Чтобы богатый человек вот так сидел посреди леса и ел прямо из грязного края дхоти кашицу из гороховой муки? Сложно представить, что какой-нибудь состоятельный бенгалец мог сделать так же, поэтому я подумал, что Рамджота преувеличивает, но кого бы в конторе я ни спросил, все отвечали ровно то же самое: «Дхаотал Шаху? Да у него денег куры не клюют».

Впоследствии Дхаотал Шаху не раз приходил в мою контору по работе, и чем больше мы общались, тем сильнее я убеждался, что познакомился с удивительным человеком, и если бы не знал его лично, ни за что бы не поверил, что такие люди могут существовать в двадцатом веке.

Как я и предполагал, Дхаоталу Шаху было около шестидесяти трех-шестидесяти четырех лет. Он жил в деревне Ноугоччхия в двенадцати-тринадцати милях к юго-востоку от наших земель. Практически все местные арендаторы, фермеры, заминдары и торговцы были его должниками. Но его беда заключалась в том, что он совершенно не умел требовать данные в долг деньги обратно. Сколько людей так и не вернули ему ни анны! Такому скромному, добродушному человеку не стоило идти в ростовщичество, но ему сложно было отказать людям. Он полагал, что раз уж ему предлагают большие проценты, надо точно давать взаймы. Однажды Дхаотал пришел со мной повидаться. Развязав узел на накидке, он вытащил оттуда старые бумаги и протянул мне их со словами: «Господин, не могли бы вы быть любезны и посмотреть мои документы?»

Я проверил бумаги и обнаружил, что Дхаотал Шаху вовремя не уведомил о необходимости погасить долг, и из-за того, что срок действия договора истек, он потерял около восьми-десяти тысяч рупий.

Дхаотал развязал еще один узел на накидке и выудил оттуда кипу ветхих документов: «Господин, и вот это посмотрите, пожалуйста! Я думаю, может, съездить в город и показать их адвокату, никогда не вел судебных тяжб, да и нет желания. Я отправляю напоминания о погашении долга, но от многих так и не получаю ни анны».

Все эти документы на сумму порядка четырех-пяти тысяч рупий также уже не имели никакой силы. Все обманывают этого простодушного человека.

— Шаху-джи, ростовщичество — это не твое. В этих краях таким делом могут заниматься только жесткие и беспринципные люди вроде Рашбихари Сингха, у которых всегда наготове отряд громил с дубинками, способных в любой момент наведаться к должнику и отобрать у него урожай, чтобы погасить долг и проценты. А такому добряку, как ты, никто не станет выплачивать долг. Не давай больше никому взаймы.

Но убедить Дхаотала я не смог. Он ответил: «Далеко не все обманывают, господин. Солнце и луна по-прежнему восходят на небе, и там, наверху, есть тот, кто заведует всем в этом мире. Разве можно оставлять деньги лежать без дела? Нет, так не пойдет, их нужно пускать в оборот и увеличивать проценты. Это мой источник заработка».

Сложно было понять ход его мыслей: пускать на ветер живые деньги в погоне за процентами казалось мне плохим источником заработка. Прямо у меня на глазах Дхаотал Шаху без тени сожаления разорвал в клочья расписки на пятнадцать-шестнадцать тысяч рупий, словно это была стопка ненужных бумаг, хотя к этому моменту они и правда в нее превратились. Ни его рука, ни голос даже не дрогнули. Он добавил: «Господин, я нажил себе состояние, продавая семена горчицы и клещевины. От родителей мне не осталось ни гроша. Сам всё заработал, сам и растрачиваю. Когда ведешь свое дело, оно всегда так, господин, — деньги приходят и уходят».

Я прекрасно это понимал, но всё равно недоумевал, многие ли смогли бы вот так спокойно стерпеть большой ущерб. У Дхаотала Шаху было лишь одно пристрастие: время от времени он вытаскивал из мешочка из красной материи небольшой орехокол и бетелевый орех, раскалывал его и клал в рот. Однажды он сказал мне, улыбнувшись: «Я каждый день ем бетелевые орехи, господин. Столько денег на них трачу». Будь равнодушие к деньгам и способность с пренебрежением относиться к большим потерям каким-нибудь философским учением, я не знал бы более совершенного философа, чем Дхаотал Шаху.

Всякий раз направляясь куда-то через Пхулкию Бойхар, я проезжал мимо небольшой хижины с крышей из кукурузных листьев, принадлежавшей Джойпа́лу Кума́ру. Только он был не из тех Кумаров, что из касты гончаров, а безземельным брахманом.

Дом Джойпала Кумара располагался под раскидистым многолетним баньяновым деревом. У него не осталось никого, кто мог бы позаботиться о нем; уже далеко не молод, высокого роста, худощавого телосложения, с длинными седыми волосами. Всякий раз, когда я проезжал мимо, он молча сидел на пороге своей хижины. Никогда не видел, чтобы он курил, или занимался каким-либо делом, или напевал какую-нибудь песню. Для меня оставалось загадкой, как может человек просто так молча сидеть и ничего не делать. Это пробуждало во мне любопытство и интерес, и каждый раз, оказываясь у его дома, я не мог удержаться от того, чтобы не остановить лошадь и не перекинуться с ним парой слов.

Как-то я спросил его:

— Джойпал, чем ты тут, сидя на пороге, занимаешься?

— Да как чем, вот сижу, господин.

— Сколько тебе уже лет?

— Не считал, но, когда построили мост через реку Коши, я еще мог пасти буйволов.

— Ты был женат? У тебя дети есть?

— Жена уже лет двадцать-двадцать пять как умерла. Были две дочери, тех тоже уже нет лет тринадцать-четырнадцать. Остался я один.

— Тебе не наскучило вот так, одному, здесь сидеть? Ни с кем не говоришь, никуда не ходишь, ничего не делаешь.

— А почему должно наскучить, господин? Хорошо себе живу, всё нравится, — он удивленно посмотрел на меня.

Мне было не понять Джойпала. Я вырос и выучился в Калькутте: то работа, то встречи с друзьями, то чтение книг, то походы в кино, то прогулки — как человек может обходиться без всего этого, для меня непостижимо. Я подумал о том, сколько всего поменялось в мире за последнее время, — знал ли хоть о части этих перемен Джойпал Кумар, вот уже двадцать лет коротающий день за днем, сидя на пороге своего дома? Когда я учился в младших классах школы, он сидел у дверей своей хижины, когда я получил степень бакалавра, он всё так же сидел у дверей своей хижины. Я подумал о том, как удивительно насыщены разными крупными и не очень событиями дни моей жизни и как однообразно протекали дни его одинокой и безрадостной жизни.

Хотя хижина Джойпала располагалась прямо в центре деревни, поблизости не было ни одного жилища — только кукурузные поля и невозделанные земли. Пхулкия-Бойхар — совсем крохотное поселение, всего десять-пятнадцать хозяйств, и все жители тут разводят буйволов, которых пасут в окружающих деревню со всех сторон лесах. Весь день они трудятся в поте лица, а вечерами собираются вокруг костра из бобовой шелухи, разговаривают, жуют бетель или курят самокрутки из листьев салового дерева. Кальян в этих краях практически не курят. Но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из жителей говорил с Джойпалом.

На самой верхушке многолетнего баньяна поселилась и свила гнезда стая цапель — если смотреть издалека, казалось, словно крона дерева покрылась пышными белыми соцветиями. Стоя порой в полном одиночестве в густой тени, окутывающей подножие баньяна, я смотрел вокруг, и всюду далеко на горизонте мне виделись синие горные гряды, которые прижались друг к другу, словно дети, взявшиеся за руки. Когда я останавливался в тени баньяна и заговаривал с Джойпалом, мне казалось, будто этот тихий, размеренный и незатейливый ход жизни под сенью огромного дерева постепенно начинает влиять на меня. Какой толк от сутолоки и беготни? Как прекрасна тень под этим зеленым баньяном, облюбованным самим Кришной, как текучи воды Ямуны, как отраден ход времени, преодолевающего столетие за столетием!

Неторопливое течение жизни Джойпала и свободолюбивая красота этих земель постепенно обратили меня в такого же безучастного, невозмутимого и равнодушного ко всему Джойпала Кумара. Более того, мои глаза стали видеть то, чего раньше не замечали, а голову посещали мысли, о которых раньше и подумать не мог. В итоге я настолько влюбился в природу этого обильного зеленого края и ее свободу, что, если случалось по работе поехать в Пурнию или Мунгер, это становилось для меня пыткой. Казалось, я отсчитывал каждую минуту, когда смогу увидеть свой лес, его непроницаемое одиночество, невиданной красоты лунный свет, закаты, тучи и проливные дожди в месяц бойшакх и летний зной тихих ночей под куполом звездного неба!

Когда я, возвращаясь домой, оставлял далеко позади поселения людей и, проезжая мимо столбов из деревьев акации Муку́нди Чаклада́ра, заезжал в свой лес, бескрайняя лесная чаща, цепи гор, стаи диких попугаев и антилоп-нильгау, яркий свет солнца и свобода природы тут же очаровывали меня.

Близился к завершению месяц поуш. Ночами луна заливала всё вокруг своим ярким светом, а холод пробирал до костей. Я отправился с проверкой из главного управления в контору в Лобтулии. К тому моменту, когда я расправлялся со своим ужином, было обычно уже около одиннадцати ночи. Одним таким вечером я вышел на улицу после ужина и увидел в серебристом лунном свете, что во дворе конторы стоит — в такой поздний час! — какая-то девушка, промокая под изморосью. Я спросил у сборщика налогов:

— Кто это там стоит?

— Это Кунта. Она узнала, что вы приезжаете и спросила у меня вчера, можно ли ей забирать остатки вашего риса. Ее детям совсем нечего есть. Ну я и сказал, мол, пусть приходит.

Пока мы разговаривали, сторож конторы Болоя́ вылил в глубокую металлическую чашку девушки остатки моего риса с чечевичной похлебкой, кусочки рыбы, тушеные овощи, рис с молоком, и девушка тут же скрылась.

Я пробыл в Лобтулии по делам около десяти дней и каждый вечер видел, как эта девушка, прикрывшись тонким куском ткани, стояла у колодца конторы, несмотря на страшный холод, и дожидалась остатков моего ужина. Понаблюдав за ней несколько дней, я поинтересовался у сборщика налогов:

— Эта девушка, Кунта, которая каждый день приходит за рисом, кто она? Она живет в лесу? Никогда ее раньше не видел.

— Сейчас всё расскажу, господин.

С наступлением вечера мы разожгли в конторе очаг, и, пододвинув к потрескивающему огню свой стул, я еще долгое время просидел за работой, сверяя расчеты о собранных налогах. После ужина я решил, что с работой на сегодня покончено, и, отложив бумаги, приготовился слушать рассказ сборщика налогов.

— Ну, слушайте, господин. Лет десять назад в этих краях всем заправлял раджпут Де́би Сингх. Он держал в страхе многих гангота, крестьян и скотоводов. Деби Сингх зарабатывал, раздавая им всем деньги под большие проценты, а когда они не могли вернуть долг, выбивал из них и деньги, и проценты дубинками. В этом ему помогал его отряд из восьми или девяти громил. Вот как сегодня главный ростовщик тут — раджпут Рашбихари Сингх, тогда им был Деби Сингх.

Он переехал в Пурнию из округа Джаунпу́р. А затем, занимаясь ростовщичеством, постепенно подчинил себе многих гангота. Спустя несколько лет как Деби Сингх поселился здесь, он поехал в Ка́ши и там, посетив дом какой-то гетеры, познакомился с ее четырнадцати- или пятнадцатилетней дочерью, влюбился в нее и вскоре сбежал с ней сюда. Здесь они и поженились. Ему было около двадцати семи-двадцати восьми лет. Когда все узнали, чья она дочь, друзья-раджпуты Деби Сингха не хотели даже сидеть с ним за одним столом и отказались от него. Но тогда у него были деньги, и ему всё было нипочем. Потом жизнь на широкую ногу и судебная тяжба с Рашбихари Сингхом полностью разорили Деби Сингха, и вот уже года четыре прошло, как он умер.

А эта самая Кунта — вдова раджпута Деби Сингха. Было время, когда она выезжала в парчовом паланкине, чтобы совершить омовение, к месту слияния рек Коши и Калва́лия, ела сахарные леденцы из Бикане́ра, а что с ней стало теперь! Беда еще и в том, что все знают, что она дочь гетеры, и никто здесь не хочет с ней общаться — ни близкие и друзья ее мужа-раджпута, ни местные гангота. После сбора пшеницы на полях остаются ее стебли, и она обходит близлежащие поля с небольшой корзинкой, собирает их и пару месяцев кормит ими своих маленьких детей. Но я никогда не видел, чтобы она сидела с протянутой рукой, собирая милостыню, господин. Теперь вот вы приехали, управляющий заминдара, всё равно что раджа, поэтому она не считает оскорблением забирать остатки вашей еды.

— А после этого ее мать, та гетера, не пыталась найти свою дочь? — спросил я.

— Не помню такого, господин. Да и сама Кунта тоже не искала мать. Теперь главная ее забота — прокормить детей. Это сейчас вы видите ее такой, а раньше она была из красавиц, которых тут никто никогда не видел. Теперь и возраст ее уже не тот, и от былой красоты из-за сложной вдовьей жизни ничего не осталось. Кунта — хорошая и славная девушка, но тут все от нее нос воротят, не хотят общаться, из-за того что она дочь гетеры.

— Это я понял, но как же она возвращается домой, совсем одна, такой глубокой ночью через густой лес? Это же почти в полутора милях отсюда!

— Да разве можно ей бояться, господин? Ей постоянно приходится ходить одной через этот лес. У нее ведь нет никого, кто бы о ней позаботился.

Это был конец месяца поуш. Я завершил все дела в Лобтулии и вернулся к себе. В середине магха мне вновь потребовалось съездить туда, чтобы сдать в аренду небольшой участок для выпаса скота.

Холод к тому времени не только не спал, но даже усилился из-за западного ветра, дувшего днями напролет, к вечеру тут было особенно морозно. Однажды я отправился к северной границе одного из участков и уехал далеко от конторы — кругом, куда ни посмотри, темнели только заросли дерева кул[35]. Торговцы из Чха́пры и Музаффарпу́ра арендовали эти леса для разведения лаковых червецов и зарабатывали на этом большие деньги. Я уже было подумал, что заблудился в роще деревьев кул, как вдруг услышал женские рыдания, плач и крики маленьких детей, грубую мужскую ругань. Проехав вперед, я увидел, как мужчины-арендаторы, намотав на кулак волосы девушки в грязной и разорванной одежде, тащат ее за собой, а за ними бегут плачущие дети. В руках одного из них была маленькая плетеная корзина, наполненная наполовину спелыми плодами дерева кул. Увидев меня, мужчины принялись увлеченно рассказывать мне, как эта бессовестная воровала плоды, обрывая деревья в арендуемом ими лесу, но они сейчас приведут ее к сборщику налогов для разбирательств, как раз и господин управляющий здесь.

Сначала я пригрозил им и сказал отпустить девушку. Напуганная и пристыженная, она тут же скрылась за деревом. Мне стало жаль ее.

Но мужчины не хотели так просто отпускать ее. Я попытался объяснить им:

— Послушайте, неужели вы разоритесь от того, что эта бедная женщина набрала в вашем лесу полкорзинки плодов, чтобы накормить своих детей? Отпустите ее домой.

— Вы не понимаете, господин. Эта Кунта из Лобтулии повадилась обрывать наши деревья. Мы уже несколько раз ловили ее на воровстве. Если не преподать ей урок на этот раз…

Я вздрогнул от удивления. Кунта! Как же я мог ее не узнать? Причиной было то, что я никогда не видел ее днем — только ночью. Я тут же приказал мужчинам оставить ее в покое. Она с детьми ушла домой, а ее корзинка и палка для сбора плодов так и остались лежать на земле — испуганная и смущенная, она, видимо, не решилась забрать их. Когда я попросил одного из мужчин отнести их в контору, он обрадовался — видно, подумал, что их теперь уж точно конфискуют. Вернувшись, я спросил у сборщика налогов:

— Боноварила́л, почему люди тут такие жестокие?

Он расстроился, узнав о случившемся. Боновари — хороший человек, и, в отличие от других людей тут, ему не чуждо сострадание. Он тут же послал своего человека в Лобтулию, отнести Кунте ее корзинку и палку. Но с той ночи Кунта больше ни разу не пришла за рисом. Видимо, стыдилась.

На смену зиме наконец-то пришла весна.

Милях в четырнадцати-шестнадцати от юго-восточных границ нашего поместья, или в двадцати восьми-тридцати милях от главного управления, в месяц пхалгун проходила знаменитая деревенская ярмарка по случаю празднования Холи, и я решил, что в этом году непременно на нее поеду. Я давно не бывал в людных местах, к тому же мне было любопытно, как проходит ярмарка в этих краях. Но все в конторе раз за разом пытались убедить меня отказаться от этой затеи — мол, дорога непростая, вокруг одни горы и лес, да еще и тигры с дикими буйволами могут встретиться по пути. Изредка, конечно, попадаются отдельные хижины, но они далеко, случись беда, никто и на помощь не придет, и тому подобное.

Никогда в жизни не представлялась мне возможность совершить какой-нибудь отважный поступок. Пока я тут, нужно ею воспользоваться: где потом в Калькутте найдешь густые леса, тигров и диких буйволов? Я представил увлеченные лица и горящие глаза своих будущих внуков, когда они услышат все эти истории от меня, и, не обращая внимания на протесты Мунешшора Мохато, сборщика налогов и секретаря Нобина-бабу, рано утром оседлал лошадь и отправился в путь. На юго-востоке наших земель лес особенно густой, поэтому прошло около двух часов, пока я выехал за их пределы. Можно сказать, дорог здесь практически не было, и ехать на чем-то, кроме лошади, через такую чащу просто невозможно — всюду камни, заросли салового дерева, сахарного тростника и кустов тамариска, тропинка извилистая и то резко поднимается на высокие песчаные насыпи, то круто спускается в низины из краснозема; иногда на пути встречаются небольшие холмы, густо поросшие колючками. Из-за плохой дороги и постоянно встречавшихся на моем пути валунов ехать быстро не получалось: я то пускал лошадь галопом, то переходил на рысь, а порой и вовсе давал ей идти шагом.

Но я был рад выбраться куда-нибудь за пределы поместья, ведь с тех пор как приехал сюда на службу, эти бескрайние поля и густые лесные чащи, звенящие пустотой, постепенно заставили меня забыть о родной Бенгалии, о многих привычках и повадках светского мира, о друзьях и товарищах, оставшихся в Калькутте. Так какая разница, быстро или медленно скачет моя лошадь и много ли я проехал, если подножия гор охвачены красным пламенем цветущего дерева дхак, ветви деревьев клонятся к земле под тяжестью переполняющих их соцветий, а напоминающие подсолнухи желтые цветы дерева голголи лениво греются под полуденным солнцем, источая нежный аромат?

Разница, между тем, была, ведь я мог запросто заблудиться, еще до того как покину пределы наших земель, — это я хорошо понимал. Некоторое время я ехал погруженный в свои мысли и совсем не обращал внимание на дорогу, как вдруг обнаружил, что далеко впереди с одного края горизонта до другого длинной синеватой полосой вытянулся огромный лес. Откуда он только взялся? В конторе мне никто не говорил, что неподалеку от Мойшо́нди, где должна проходить ярмарка, есть такой большой лес. Но уже в следующее мгновение до меня дошло, что я сбился с пути, — и передо мной не что иное, как заповедный лес Мохонпура, что на северо-востоке от нашей конторы. В этой стороне не было протоптанных тропинок, да и люди особо тут не ходили. К тому же всё вокруг выглядело одинаково: те же низины из краснозема, те же чащи деревьев голголи и то же палящее солнце. Поэтому человеку, плохо знакомому с этой местностью, не составит большого труда потеряться тут.

Я натянул поводья и повернул обратно, примерно прикинув, в какую сторону нужно двигаться. Ехать на лошади в нужном направлении через этот незнакомый, огромный, непроходимый лес — всё равно что вести корабль по намеченному пути в открытом океане или управлять самолетом в бескрайнем небе. Сведущие в этом люди меня сразу поймут.

Опять ряды тех же выжженных солнцем безлистных кустарников, то же сладкое благоухание лесных цветов, те же гряды холмов, напоминающие горные цепи, и то же буйство красоты кроваво-красных соцветий дерева дхак. Уже перевалило за полдень, и я подумал, что было бы неплохо смочить горло водой, но тут же вспомнил, что ничего, кроме реки Каро, мне на пути не встретится, а река — далеко за пределами нашего поместья, из которого я всё никак не могу выехать. От этой мысли еще сильнее захотелось пить.

Я поручал Мукунде Чакладару установить на границах наших земель какой-нибудь опознавательный столб, флаг или что-то подобное, но, поскольку я никогда раньше сюда не доезжал, то не знал, что он не исполнил мое распоряжение. Наверное, подумал, мол, калькуттский господин управляющий не станет утруждать себя поездкой в такую глушь, чтобы проверить его, а сам посчитал установку какого бы то ни было опознавательного знака излишней — пусть всё как было, так и останется.

Когда наконец я пересек наши границы, то увидел, как где-то неподалеку поднимается дым, и поехал в ту сторону. В лесу сидела группа мужчин и заготавливала древесный уголь, который зимой они будут разносить по деревням и продавать. В этих краях зимой бедняки спасались от холода, разжигая уголь в глиняных горшках; и хотя четыре килограмма древесного угля стоили пайсу, многие не могли себе это позволить. Мне было сложно понять толк в тяжелом труде по изготовлению древесного угля, который они продадут за пайсу[36], но она здесь была в разы ценнее, чем в Бенгалии, и, только приехав сюда, я это осознал.

Мужчины сидели под навесом из сухого тростника и соломы в чаще из деревьев хурмы и миробалана и ели кукурузу вместе с солью, обернув ее молодыми листьями сала. Неподалеку в большой яме горели поленья, и какой-то паренек то и дело переворачивал их длинной палкой из салового дерева.

— А что это горит в яме? — спросил я.

Прекратив есть, они тут же повставали со своих мест и, испуганно глядя на меня, ответили: «Древесный уголь, господин».

Я был верхом на лошади, и, приняв меня за сотрудника лесного департамента, они заволновались: леса в этом регионе находятся под особой государственной охраной, и вырубать их или изготовлять уголь без особого разрешения незаконно.

Заверив их, что я не из лесного департамента и они могут спокойно продолжить свое дело, я попросил у них немного воды. Какой-то мужчина тут же принес мне чистой воды в натертом до блеска металлическом сосуде. Оказывается, неподалеку есть водопад и эта вода — оттуда.

— Водопад? А где? — поинтересовался я. — Никогда не слышал о нем!

— Не водопад, господин, небольшой родник. В расщелине между горами понемногу собирается вода, за час набирается примерно пол-литра, но она очень чистая и холодная.

Я отправился посмотреть на это место. Какая прекрасная и прохладная лесная тропа! Должно быть, феи спускаются темными весенними или зимними ночами в эту одинокую лесную обитель, чтобы предаться водным забавам. Это был уединенный уголок в густой части леса, окруженный рощицей из хурмы и чаро́ли[37]; каменная плита, устилавшая его поверхность, с течением времени стала гладкой, словно ступа дхенки[38], и напоминала огромный каменный алтарь или глубокую чашу. Ветви цветущего чароли, сала и жимолости, склонявшиеся к ней, окутывали всё вокруг непроницаемой тенью и источали приятное благоухание. В расщелине понемногу собиралась вода, но пока не набралось и пятидесяти миллилитров — недавно ее осушили, чтобы напоить меня.

Мужчины сказали мне, что о существовании этого родника многие не догадываются, а они знают, поскольку днями напролет проводят в лесу.

Миль через пять я вышел к реке Каро. Берега у нее были высокие и песчаные, они круто спускались к руслу, в котором сейчас практически не осталось воды, поэтому спуск к реке напомнил мне нисхождение с высокого холма. Пока я переправлялся на другую сторону, уровень воды местами доходил до седла моей лошади. Поджав ноги под себя, я аккуратно довел ее до берега, утопающего в зарослях дерева дхак, — каждый склон был охвачен кроваво-красным пожаром цветущего лесного пламени. Тут я увидел, как из леса выходит дикий буйвол и начинает рыть копытом землю. Натянув поводья, я остановил лошадь. Вокруг не было ни души. Что если он нападет на меня? Но, к счастью, животное вновь скрылось в лесной чаще.

Я оставил реку позади и поехал дальше. Какой пленительный вид открылся моему взору! Несмотря на знойное полуденное солнце, палящее так, что даже тени закрасться было некуда, по мою левую руку тянулись длинные поросшие лесом невысокие горные цепи, а по правую — раскинулись холмистые земли, усыпанные камнями и пиритом, заросшие молодыми цветущими деревьями голголи. Это было поистине необыкновенное место: никогда в жизни мне не доводилось видеть такого причудливого сочетания необузданной суровости лесной земли и нежной красоты устилавших ее цветов, а прямо над ними в ярко-голубом небе возвышалось палящее солнце. В небе не было ни птицы, в лесу — ни души. Безмолвное, устрашающее одиночество. Я огляделся по сторонам, и это буйство красоты природы очаровало меня — подумать не мог, что в Индии есть такое место! Оно напоминало пустыни Навахо или Аризоны в Южной Америке, которые я видел в кино, или описанную в книге Хадсона долину реки Хила.

Когда я добрался до ярмарки, был уже час дня. Это была огромная ярмарка прямо посреди зарослей салового дерева и красного лесного пламени; она расположилась на площади маленькой деревушки на самой южной окраине той длинной цепи поросших лесом холмов, вдоль которой я ехал добрых шестьдесят миль по дороге сюда. Здесь собрались жители, главным образом женщины, самых разных ближних и дальних деревень — Мохиша́рди, Кора́ри Тинтанга́, Лочхомниятола, Бхимдаштола, Мохаликхаруп и другие. Девушки украсили волосы цветами чароли и лесного пламени, а некоторые даже закрепили прически деревянными гребнями. Стройные, гибкие, привлекательные, они были увлечены покупкой копеечных бус, дешевеньких японских и немецких мыльниц, флейт, зеркал и самых низкопробных духов. Мужчины покупали дюжину сигарет «Кали» за пайсу, а дети лакомились сладкими кунжутными шариками, амарантовыми ладду и слоеными жареными пирожками в сиропе.

Внезапно послышался истошный женский плач. Я встревоженно огляделся по сторонам. На невысоком пригорке стояла группка юношей и девушек, весело и увлеченно о чем-то разговаривая, — крик донесся именно оттуда. В чем дело? Неужто кто-то умер? Я поинтересовался у человека, стоявшего рядом, что произошло. Он объяснил, что всё в порядке, просто какая-то замужняя женщина встретила подружку из отчей деревни — таков здешний обычай: если спустя долгое время замужняя женщина видится с кем-то из своей родной деревни — подружкой, соседкой или родственницей, — обе начинают горько рыдать. Человеку несведущему может показаться, будто кто-то умер, но на самом деле это дань уважения. Если они не будут плакать, их осудят: раз женщина при виде родственников из родительского дома не рыдает — значит, в семье мужа ей живется счастливо и хорошо, а это для местных девушек большой позор.

Неподалеку расположилась незатейливая книжная лавка: на джутовом мешке разложены книги на хинди — «Роза Бакавали»[39], «Лейли и Маджнун»[40], «Двадцать пять рассказов Веталы»[41], «Океан любви»[42] и другие. Несколько пожилых людей стояли рядом и листали книги, и я понял, что везде найдутся любители почитать книгу прямо в книжной лавке: что в Париже Анатоля Франса, что на ярмарке по случаю Холи в лесных краях Корари Тинтанга. Если можно бесплатно почитать книгу в лавке, никто не станет ее покупать. Но продавец тут хорошо знал свое дело: он обращался к каждому заинтересованному читателю с вопросом, собирается ли тот приобрести книгу, и если нет, то советовал положить ее на место и заняться другим делом. Недалеко от ярмарки, в тени зарослей салового дерева, большая группа людей ела угощения, приготовленные прямо на месте: на овощном базаре рядом на молодых листьях сала продавались мелко нарезанные сушеные креветки и яйца красных муравьев, последние считались одними из самых любимых лакомств тут. Помимо этого, можно было также купить свежую папайю, сухофрукты, хурму, гуаву и дикие бобы.

Вдруг я услышал, как меня кто-то зовет:

— Господин управляющий!

Сквозь толпу ко мне пробирался брат сборщика налогов в Лобтулии Бромха́ Махато.

— Господин, вы давно приехали? Один?

— Бромха, ты тут какими судьбами? На ярмарке гуляешь?

— Нет, господин, я сдал эти землю в аренду под ярмарку. Пойдемте в мою палатку, немного отдохнете.

Чуть поодаль от ярмарки виднелась палатка владельца, Бромха провел меня туда и почтительно усадил на старый венский стул. Там я увидел одного человека — другого такого, кажется, больше не встречу нигде. Не знаю, кем именно был этот мужчина, должно быть, кем-то из служащих Бромха Махато. На вид ему было лет пятьдесят-шестьдесят, обнаженный торс, смуглая кожа, волосы посеребрены сединой. В руках большой мешок с деньгами, под мышкой тетрадь — наверное, он собирал налоги с торговцев на ярмарке и потом готовил отчеты для Бромха Махато.

Его взгляд и необыкновенно кроткое выражение лица поразили меня. В этом взгляде будто бы даже мелькала тень страха. А ведь Бромха Махато не был ни раджей, ни мировым судьей, ни чьим-нибудь арбитром, он — старший служащий государственных земель. Ему поручено лишь собирать налоги на этой ярмарке, почему же этот человек так кроток перед ним? К тому же после того как он увидел, как вежливо обходится со мной Бромха Махато, за исключением пары раз, когда он украдкой бросил на меня чрезвычайно почтительный и робкий взгляд, он не решался смотреть в мою сторону. Я задумался о причине такого поведения. Может быть, этот человек очень беден? Было в выражении его лица что-то такое, что притягивало мой взгляд. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Никогда не доводилось мне видеть такого поистине смиренного и кроткого лица.

Бромха Махато рассказал, что этот мужчина — из Корари Тинтанга, его родной деревни, зовут его Гиридха́рилал, из касты гангота. Кроме маленького сына, у него больше никого на этом свете не осталось. Как я и предполагал, он очень беден. Недавно Бромха Махато нанял его собирать налоги с торговцев на ярмарках за четыре анны в день и обед.

Впоследствии я еще не раз виделся с Гиридхарилалом, правда, последняя наша встреча была весьма печальной, но об этом позже. Я видел много разных людей, но такие порядочные и честные люди, как он, мне больше не встречались. Много воды утекло, скольких людей я успел позабыть, но Гиридхарилал был одним из тех немногих, чей образ навсегда останется в моей памяти.

День близился к завершению, мне пора было возвращаться обратно. Я сказал об этом Бромха Махато и попрощался. И он сам, и все присутствующие в палатке были страшно удивлены: немыслимо! Ехать обратно тридцать миль в такой час! Господин родом из Калькутты, плохо знаком с особенностями здешних дорог, поэтому и говорит так. Не успеет он и десяти миль проехать, как солнце сядет; пусть лунные ночи и светлые, но дорога лежит через густой холмистый лес, где ни одной человеческой души не встретишь, а вот на тигра или дикого буйвола запросто можно натолкнуться. К тому же сейчас время, когда поспевают ягоды, а значит, и медведи наверняка повыползают из берлог. Недавно на том берегу реки Каро в лесах Мохаликхарупа тигр утащил возницу бычьей повозки — бедняга ехал один через лес. Нет, это совершенно невозможно. Пусть господин останется в этой скромной палатке на ночь, отужинает, а завтра утром спокойно и благополучно отправится в путь.

Сложно было противиться искушению скакать верхом на лошади по безлюдному лесу, освещаемому светом полной луны в эту весеннюю ночь. Возможно, никогда в жизни не предоставится мне такая возможность, это мой последний шанс. И как же те необыкновенные картины леса и гор, которыми я любовался по дороге сюда? Если я не увижу их вновь в свете полной луны, то к чему тогда вообще было преодолевать весь этот сложный путь?

Несмотря на все их увещевания, я отправился в обратный путь. Бромха Махато был прав: не успел я даже добраться до реки Каро, как огромный ярко-красный диск солнца скрылся за невысокой цепью холмов на западе. Я уже поднялся на лошади на песчаный берег реки и собирался спуститься вниз к руслу по отвесным холмам, как вдруг моему взору открылась картина заходящего на западе солнца и только-только восходящей над макушкой заповедного леса Мохонпура, тянувшегося длинной черной полосой на востоке, полной луны. Пораженный этой картиной одновременного захода одного светила и восхода другого, я натянул поводья и остановил лошадь. Всё на этом безлюдном незнакомом берегу реки казалось мне словно ненастоящим.

Дорога, по которой я ехал, проходила через отвесные холмы, возвышенности и густой лес; иногда она словно бы сужалась, превращаясь в узкую тропинку, а затем снова расширялась на некоторое время. Какое устрашающее одиночество воцарилось вокруг — при свете дня эти места выглядели совсем иначе, а теперь, с восходом луны, мне казалось, словно я проезжаю незнакомое и удивительно прекрасное царство фей. Вместе с тем я держал ухо востро, опасаясь, как бы откуда-нибудь не выпрыгнул тигр: я вспомнил, как Бромха Махато и люди из моей конторы раз за разом наказывали мне не ездить в одиночку этой дорогой ночью, вспомнил рассказ пастуха Нондокишо́ра Гонша́ми, который пару месяцев назад сидел у нас в конторе и рассказывал историю о том, как в лесах Мохаликхарупа тигр загрыз какого-то человека. К тому же в лесу — и здесь, и там — можно было увидеть согнувшиеся под тяжестью созревших плодов и ягод ветви деревьев, земля прямо под ними тоже была вся усыпана засохшими и свежими плодами, столь привлекательными для медведя. Что касается диких буйволов, то, хотя они в этих лесах и не водились, парочка вполне могла забрести в такой час из заповедника Мохонпура. Мне предстояло проехать еще пятнадцать миль по этому безлюдному черному лесу.

Чувство страха, охватившее меня, только подчеркнуло красоту этих мест. Тропинка не была прямой, она поворачивала то вправо, то влево, и совсем рядом с ней, по мою левую руку, тянулась цепь невысоких холмов, склоны которых покрыты зарослями лесного пламени и голголи, а на вершинах красовались саловые деревья и высокая трава. Луна светила всё ярче, тени, отбрасываемые деревьями тускнели и уменьшались, освещаемый мягким лунный светом лес наполнялся приятным ароматом диких цветов, склоны гор вдалеке охватил огонь — то санталы[43] готовили новый участок для посевов. Какое это было необычное зрелище, словно кто-то украсил светящейся гирляндой горную цепь.

Если бы я не видел всё это своими глазами, ни за что не поверил бы, что совсем рядом с Бенгалией расположились такой пустынный лес и гряды холмов, по своей красоте не уступающие ни каменной пустыне Аризоны, ни Бушвельдскому массиву в Родезии. Спокойными и безопасными эти места тоже не назовешь, раз с наступлением темноты люди в страхе сидят по домам, боясь встретиться где-нибудь здесь с тигром или медведем.

Пока я ехал через эту привольную лесную обитель, освещаемую мягким светом луны, я думал о совсем другой жизни здесь — она наверняка придется по душе тем, кто не любит домашнее затворничество и семейные тяготы. Когда я только-только переехал сюда из Калькутты, ужасающая пустынность здешних мест и совершенно дикий образ жизни были для меня невыносимыми, но теперь мне кажется, что суровая природа леса научила меня чувству свободы — смогу ли я после этого жить в городской клетке? Ни на какие сокровища мира я не променял бы радость, охватывавшую меня, когда я рассекал на лошади эти сплошные, непроходимые гряды холмов и рощи салового дерева и красного лесного пламени, озаряемые серебристым светом луны под куполом ясного неба.

Лунный свет стал настолько ярким, что практически не было видно звезд на небе, и, оглядевшись вокруг, я подумал, что эта красота принадлежит совсем не тому миру, который я знал столько лет, а какой-то стране грез, в которую глубокими лунными ночами спускаются неземные существа: мир иной — объект сурового подвижничества, плод воображения и мечтаний. Кто не любит лесных цветов, кому неведома красота, кого ни разу в жизни не манила линия горизонта, тому эти места никогда не позволят по-настоящему познать себя.

Мили через четыре, после того как остались позади леса Мохаликхарупа, начались границы наших земель. Около девяти вечера я добрался до конторы.

Однажды, когда я работал у себя в кабинете, с улицы вдруг послышались звуки барабанной музыки. Выглянув в окно, я увидел, что какая-то группа людей, пришедшая неизвестно откуда, отбивает ритм в барабаны-дхол во дворе конторы, а вокруг уже собралась толпа сипаев и других служащих. Я хотел было позвать кого-нибудь, чтобы выяснить, в чем дело, как в это время в дверях кабинета показался наш констебль Муктина́тх Сингх и, поприветствовав, обратился ко мне:

— Господин, не могли бы вы ненадолго выглянуть на улицу?

— Что такое, Муктинатх?

— Господин, на юге в этом году полег урожай, и там сейчас голод. Люди не выдерживают и небольшими группами путешествуют из округа в округ, выступая с танцами. Они пришли, чтобы показать вам свое представление, если вы позволите.

Танцевальная труппа стояла прямо перед дверями конторы.

Муктинатх Сингх спросил, какой танец они могут исполнить. Один из членов группы, пожилой мужчина лет шестидесяти-шестидесяти двух, поприветствовал нас и вежливо ответил: «Господин, мы покажем вам танец хо-хо и чхоккор-бази».

Смыслили эти мужчины что-нибудь в танце или нет, мне неведомо, но глядя на них, я подумал, что эту разношерстную по возрасту и составу группу объединила вместе надежда получить таким образом хоть немного еды. Они долго танцевали и пели. Постепенно день сменился вечером, на небе взошла луна, а мужчины всё продолжали кружиться по двору, держась за руки, и петь. Танец их был причудливым, а мелодии песен совершенно незнакомыми. Но под этой луной, щедро разливающей вокруг свои лучи, не оставляя тени ни одного укромного уголка, они удивительным образом сочетались с необъятным привольем лесного края, сокрытого вдалеке от цивилизации. Смысл одной из песен был примерно таков:

Счастливым было детство мое.

Близ деревни в роще плодов и цветов полным-полно,

По лесу гуляя, я их собирал и плел гирлянды из цветков чароли.

Как беззаботны были дни мои, ибо не знал я тогда мук любви.

К берегу водопада пришел я в тот час, что питался водами пяти ручьев за раз.

Охотой на камышниц был я увлечен, духовую трубку и связку липких палочек готовил в бой.

Ты в сари цвета солнца пришла за водой,

Увидев меня, усмехнулась: «Ты что же, охотник, собрался этим ловить лесных птиц?»

Устыдившись, я отбросил палки в кусты,

Птичка улетела, а вот я попал в твои силки.

Что ты наделала, сердце в сети,

Довольна ли, подруга, теперь ты?

Язык их песен был мне плохо знаком: что-то я понимал, что-то нет. И, наверное, от этого они казались мне еще более необычными. Вторящие мелодии гор и зарослей дерева чароли, они пришлись здесь всем по душе.

За свои труды они просили всего лишь четыре анны. Все служащие в конторе в один голос твердили мне, мол, господин, во многих местах они и этого не получают, если дадите больше, пробудите в них жадность, к тому же, это навредит остальным: заплатите сверх того, что они просят, и небогатые домохозяева уже не смогут их к себе пригласить — цена не устроит.

У меня в голове не укладывалось: по меньшей мере семнадцать или восемнадцать мужчин, не зная устали, два часа подряд танцевали, ради того чтобы получить четыре анны? Да ведь им даже по пайсе не достанется! Они проделали такой большой путь через этот безлюдный густой лес, чтобы показать нам свой танец, и таков будет их заработок за весь день? Поблизости не было ни одной деревни, так что сегодня вечером они уже не смогут нигде выступить.

Я распорядился, чтобы в конторе на эту ночь им выделили ночлег и покормили. Когда на утро следующего дня я позвал к себе руководителя их труппы и вручил ему две рупии, он в изумлении посмотрел на меня — мало того, что накормили после выступления, так еще и две рупии дали!

В их группе был мальчик Дхатурия лет двенадцати-тринадцати, напоминающий Кришну из джатры[44],— копна вьющихся волос, красивые черты лица, большие глаза, отливающая синевой смуглая кожа. Когда он вчера вышел вперед и начал петь сладким голосом, отбивая ритм ножными браслетами и мягко покачивая руками, в уголках его губ появилась счастливая улыбка:

«О царь, прими приветствия от незнакомца!»

Дхатурия путешествовал с труппой только ради возможности хоть немного поесть, денег ему наверняка не давали. Да и что это была за еда! Горсть зерен жареного проса и соль. Если повезет, еще немного овощного рагу, но уж точно не из картофеля и тыквы, может, еще жареные плоды горького яблока или вареная батхуа, или жареная тыква-дхундхул. И даже после такой еды на его лице расцветала радостная улыбка. Он был хорошо сложен и на редкость красив.

Я предложил руководителю труппы остаться вместе с Дхатурией у нас. Дадим им работу, будут жить в сытости. Этот пожилой, с длинной бородой мужчина тоже отличался причудливыми повадками — несмотря на свои шестьдесят два года, он вел себя совсем как мальчишка.

— Нет, господин, мальчик тут не протянет. Он всё время рядом с людьми из своей деревни, и так для него лучше. Останется один — совсем затоскует. Но я непременно еще приведу его к вам.

В разных частях леса велись разведывательные работы. Вот уже некоторое время подразделение одного из наших служащих, Рамчо́ндро Сингха, находилось на задании в лесу Бома́ибуру, что примерно в шести милях от нашей конторы. Однажды утром мне доложили, что вот уже пару дней как у него помутился рассудок.

Я сразу же отправился туда, взяв с собой нескольких людей. Лес Бомаибуру был довольно редким, холмы сменялись низинами, местами покрытыми густыми зарослями кустарников. Иногда на пути нам встречались высокие деревья, с ветвей которых свисали тонкие, как веревки, лианы, — словно возвышающиеся над землей мачты, поддерживаемые оттяжками. В лесу Бомаибуру людских поселений не было.

Вдали от зарослей кустарников, посреди открытой поляны, стояли две маленькие хижины из тростника. Одна была немного побольше — в ней жил сам Рамчондро, а в той, что поменьше, жил его помощник Ашро́фи. Рамчондро лежал с закрытыми глазами на невысоком бамбуковом помосте; услышав, что кто-то вошел, он быстро поднялся и сел. «Ты как, Рамчондро? Что случилось?» — спросил я. Он сложил руки в приветствии и ничего не сказал.

За него ответил Ашрофи:

— Господин, это поистине чудесная история. Когда услышите, не поверите. Я бы и сам сходил в контору и всё вам доложил, но как же оставить тут Рамчондро-бабу одного? Дело вот в чем: уже несколько дней Рамчондро-бабу говорит, что ночами к нему приходит какая-то собака и не дает спать. Я сплю в той маленькой хижине, а господин — здесь. Всё это продолжалось пару дней. Каждый день он мне твердил:

— Сил уже нет, ночами ко мне откуда-то приходит белая собака. Я стелю себе на помосте, она ложится под ним и скулит. И всё жмется ко мне.

Особого внимания на эти рассказы я не обращал. А четыре дня назад Рамчондро-бабу зовет меня глубокой ночью:

— Ашрофи, иди скорее сюда. Собака пришла. Я поймал ее за хвост. Неси лампу.

Я прибежал к нему с фонарем и вижу — господин, вы мне, наверное, сейчас не поверите, но я не посмею врать, — вижу, как из хижины господина выходит девушка и идет в сторону леса. Сначала я даже немного опешил, а после захожу в хижину и смотрю, Рамчондро-бабу водит руками по кровати в поисках спичечного коробка.

— Ну что, видел собаку? — спрашивает он меня.

— Собаку? Какая-то девушка вышла из вашей хижины.

— Дурень! Ты что себе позволяешь? Какая девушка пойдет в этот лес ночью? Я поймал ту собаку за хвост и даже чувствовал, как ее длинные уши касались моего тела. Она пробралась под помост и скулила там. Ты, как я погляжу, выпивать начал? Ну, смотри у меня, донесу на тебя начальству.

Следующей ночью я не спал допоздна. Едва только начал кемарить, как слышу, Рамчондро-бабу зовет меня. Я уже был в дверях своей хижины, когда увидел, как девушка огибает хижину господина и заходит в лес. Я тут же бросился за ней. Где ей там прятаться столько времени, да и не может же она уйти далеко! Мы проводим землемерные работы в этом лесу и знаем его как свои пять пальцев. Сколько я ни искал, нигде и следа ее не нашел, под конец даже засомневался: посветил на землю лампой — и на ней, кроме следов моей обуви, больше ничьих следов не было видно.

Рамчондро-бабу я тогда об этом ничего не сказал. Мы живем вдвоем в этом страшном лесу, господин. От страха у меня мурашки по коже побежали. К тому же я слышал о дурной славе леса Бомаибуру. Дедушка рассказывал мне, — видите вон там, вдалеке, баньяновое дерево на вершине холма Бомаибуру, господин? — как одной лунной ночью он возвращался из Пурнии с деньгами, вырученными с продажи гороха, и, проезжая мимо того самого баньяна, увидел группу девушек, которые танцевали около него, взявшись за руки. В этих краях их называют «дамаба́ну», это такие феи-искусительницы, которые живут в безлюдных лесах. Если какой-то путник, к своему несчастью, встречает их, они его тут же убивают.

Господин, следующую ночь я решил провести в хижине Рамчондро-бабу. Чтобы не уснуть, я начал проверять землемерные расчеты. Должно быть, в какой-то момент я задремал, как вдруг совсем рядом послышался странный звук. Я открыл глаза и вижу, что Рамчондро-бабу спит на своей кровати, а под нее как будто кто-то забрался. Заглянув под кровать, я пришел в ужас. Там, согнувшись, сидела в полумраке девушка и, улыбаясь, смотрела на меня. Я видел ее своими глазами, господин, могу вам поклясться. Я даже помню эту густую копну черных волос на ее голове. Лампа осталась там, где я вел расчеты, и пока я ходил за ней, чтобы лучше рассмотреть незнакомку при свете, из-под помоста выползло какое-то существо и побежало прочь. В изогнутом свете лампы я увидел в дверях большую собаку, всю белоснежную, господин, без единого темного пятнышка.

Рамчондро-бабу проснулся и спросил:

— Что там? Что такое?

— Да ничего, господин, просто какой-то шакал или собака пробрались в хижину.

— Собака? Какая собака?

— Белая.

— Белая, точно? Ты хорошо разглядел? Или черная? — будто с разочарованием в голосе спросил он.

— Нет, господин, точно белая.

Меня немного удивил вопрос Рамчондро-бабу, и я всё никак не мог понять, чем черная собака была бы лучше белой. Господин уснул, а у меня сна не было ни в одном глазу — до того было не по себе от страха. Рано утром я решил хорошенько всё проверить под помостом Рамчондро-бабу и нашел там прядь черных волос. Вот она, господин, я ее сохранил. Прядь женских волос. Откуда ей здесь взяться? Иссиня-черные мягкие волосы. У собаки, особенно белой, таких темных мягких волос быть не может. Это случилось в прошлое воскресенье, то есть три дня назад. За эти три дня Рамчондро-бабу как будто бы помутился рассудком. Боюсь, господин, наверное, скоро и мой черед придет.

Тоска по дому — особое чувство. Тем, кто всю жизнь провел в одном месте и не покидал границ своей деревни или близлежащей округи, никогда не понять глубины ее проявлений. Тот же, кто жил долгое время вдалеке от родных и друзей, знает, как может тосковать душа по Бенгалии, бенгальцам, родной деревне, близким и приятелям, когда даже самое незначительное воспоминание из прошлого становится ценным, и кажется, будто ничего подобного уже никогда не произойдет, — словно весь мир опостылел, и каждая вещь, связанная с домом, особенно дорога сердцу.

Коротая тут год за годом, я чувствовал ровно то же самое. Сколько раз я порывался написать письмо в главное управление с просьбой об отпуске, но на меня каждый раз сваливалось столько дел, что отпроситься домой я не решался. Но как же непросто мне далось одинокое существование месяц за месяцем и год за годом в этом безлюдном краю гор и холмов, в окружении тигров, медведей и антилоп-нильгау. Иногда мое сердце содрогалось от мысли, что я совсем забыл свою Бенгалию, — я так давно не гулял на празднике в честь богини Дурги, не слышал радостного барабанного боя в чарака-пуджу[64], не вдыхал аромата благовоний из смолы дерева гуггол в храме, не наслаждался нежным щебетанием птиц по утру в месяц бойшакх. Тишина и святость простых домашних забот бенгальской домохозяйки, латунная и металлическая посуда, нагроможденная на деревянных стульях, витиеватые узоры-альпона[65] на невысоких табуретах, незначительные мелочи в корзиночках, бережно спрятанные хозяйкой в нише стены дома, — всё это казалось мне воспоминаниями из жизни, оставленной в далеком и забытом прошлом!

Когда весна сменила зиму, тоска еще больше охватила меня.

Снедаемый ею, я однажды отправился к озеру Сарасвати на прогулку. По пути мне встретилась низина, окруженная со всех сторон высокими земляными холмами, поросшими зарослями длинного сахарного тростника и тамариска. Я сошел с лошади и некоторое время стоял молча, над моей головой виднелся кусочек яркого синего неба. На каком-то колючем дереве распустились пучки фиолетовых цветов, похожих на европейские васильки. Сами по себе эти цветы были невзрачны, но, объединенные в бесчисленное множество пышных соцветий, они укрывали всё кругом, словно фиолетовое сари. Покрывшие цветочным ковром землю в этой бесцветной, безрадостной чаще полузасохшего сахарного тростника, они будто праздновали приход весны, а могучие заросли почтенного тамариска, величаво и сурово возвышавшиеся над ними, глядя на озорное буйство красоты, недовольно отворачивались, и только мудрость, подаренная почтенным возрастом, давала им силы сносить это ребячество. Эти фиолетовые лесные цветы возвестили мне о приходе весны — не помело, не дерево судьбы[66], манго или мурайя, не лесное пламя или шиму́л[67], а соцветия какой-то неприметной, никому не известной лесной колючки. Но именно они стали для меня символом того, что весна вошла в свое лесное царство и богато украсила его цветами. Я еще долго стоял там, погруженный в свои мысли: мне, бенгальцу, было в новинку наблюдать, как лесные колючки, пышно укрыв соцветиями свои ветви, отдавали таким образом дань почтения весне. Как необычайно прекрасен этот холмистый лес! Как сурово его облачение, он словно отшельник, презревший мирское, неподвижно стоял, погрузившись в глубокое созерцание. Как величественен был его облик! В тот момент моя душа слилась воедино с суровостью этих полузасохших, лишенных цветов и листьев зарослей тамариска и сахарного тростника и с восторженной радостью буйных молодых лесных соцветий по случаю праздника весны.

Это было одно из самых ярких мгновений моей жизни. На небольшом кусочке синего неба над моей головой уже показались несколько звезд, а я всё стоял там, пока топот копыт чьей-то лошади не заставил меня вздрогнуть. Передо мной возник один из наших землемеров — Пуронча́нд На́рха, он возвращался в контору, завершив работу по обмеру земли на западных границах Бойхара. Увидев меня, он спешился и спросил:

— Господин, почему вы здесь?

Я ответил ему, что отправился на прогулку.

— Вам не стоит находиться здесь вечером одному, вернемся в контору. Это нехорошее место, господин. Мой помощник своими глазами видел в зарослях тростника по ту сторону леса огромного тигра. Пойдемте.

На обратном пути до меня издалека доносились обрывки песни, которую пел помощник Пурончанда:

Ниспошли на меня свою милость, Господь…

С того дня всякий раз, когда я видел цветы этого колючего дерева, мое сердце охватывала жгучая тоска по Бенгалии. Или когда помощник Пурончанда Чхотула́л напевал эту песню каждый вечер, выпекая лепешки в своей хижине:

Ниспошли на меня свою милость, Господь…

Стоя на берегу реки в окружении цветущих деревьев шимула, окутанный нежным ароматом соцветий манго, я порой думал о том, что никогда в жизни мне больше не выпадет возможность насладиться воркованием ко́кила[68], и однажды я наверняка умру страшной смертью в этом лесу, попав в лапы тигра или под копыта дикого буйвола.

Заросли тамариска продолжат всё так же неподвижно возвышаться над землей, а далекий равнодушный горизонт по-прежнему будет подернут дымкой.

В один такой тоскливый день, когда моя душа рвалась домой, я получил приглашение на празднование Холи от Рашбихари Сингха. Он был известным ростовщиком в этих краях, из раджпутов, арендовал государственные земли вдоль берегов реки Каро. Его деревня располагалась в двенадцати-четырнадцати милях к северо-востоку от нашей конторы, неподалеку от заповедного леса Мохонпура.

Отклонить приглашение было некрасиво, но мне совершенно не хотелось ехать в поместье Рашбихари Сингха. Все местные бедняки из касты гангота были его должниками. Он нажил свое состояние, мучая их до смерти и высасывая из них кровь. Люди и полслова боялись сказать против его самоуправства и зверств. Отряд его наемных громил с дубинками регулярно объезжал владения Рашбихари Сингха, и стоило только ему сказать привести кого-то, как беднягу тут же приволакивали. Если по какой-то причине Рашбихари Сингху казалось, что такой-то человек не выказал ему достаточно почтения по такому-то поводу или сам падал в его глазах, то у несчастного не оставалось никакой надежды на спасение. Рашбихари Сингх пускал в ход всю свою силу и уловки и не успокаивался до тех пор, пока не преподавал провинившемуся хороший урок.

Я приехал в эти края и понял, что Рашбихари Сингх — здешний царь. Бедняки дрожали от каждого его слова, и даже сравнительно зажиточные домовладельцы не решались ничего сказать против него — все знали, на что способен его отряд громил, набивших руку в разбоях и погромах. Даже полиция, и та была с ним заодно. Когда сюда приезжал государственный окружной чиновник или управляющий, он пользовался гостеприимством Рашбихари Сингха. Естественно, что в этих лесах не было никого, с кем ему приходилось считаться.

Рашбихари Сингх пытался взять под свой контроль людей с наших земель, но я ему помешал и ясно дал понять, что у себя он может делать всё, что захочет, если же с головы кого-либо из моих людей хоть волос упадет, я это просто так не оставлю. В прошлом году громилы Рашбихари Сингха и сипаи из моей конторы Мукунди Чакладар и Гонпота Тохшилдар немного повздорили по этому поводу. В прошлый шрабон история опять повторилась, и дело дошло до полиции. Полицейский инспектор пришел и всё уладил. После этого в течение нескольких месяцев Рашбихари Сингх не трогал людей с наших земель.

И теперь, получив приглашение на Холи от того самого Рашбихари Сингха, я удивился.

Я позвал Гонпота Чакладара и спросил у него совет. Он сказал:

— Кто его знает, господин, таким людям веры нет. Он на всё способен, разве поймешь, ради чего он зовет вас к себе? Мне кажется, лучше не ехать.

Я придерживался другого мнения. Если отклонить приглашение Рашбихари, он будет чувствовать себя оскорбленным, потому что Холи — один из главных праздников для раджпутов. А возможно, подумает, что я испугался и поэтому не приехал. И если так, то тогда это уже унизительно для меня. Нет, надо ехать, а там будь что будет.

Почти все в конторе пытались переубедить меня. Престарелый Мунешшор Сингх предупредил:

— Господин, конечно, можно поехать, но вы совсем не знаете повадки местных людей. Человеческая жизнь здесь ничего не стоит. Люди безграмотны, никто толком писать и читать не умеет. К тому же Рашбихари — страшный человек. Скольких людей он убил за свою жизнь, и не сосчитать. Для него нет ничего невозможного, господин, — убийство, поджог, подтасованное судебное дело, он на всё способен.

Я не придал значения всем этим предостережениям и отправился к берегам Каро в поместье Рашбихари. У него был кирпичный дом с черепичной крышей, как это принято тут у зажиточных людей. Перед домом — веранда с деревянными столбами, выкрашенными дегтем. На веранде — пара плетенных из кокосового волокна чарпа́и[69], на которых сидели двое мужчин и курили кальян.

Едва моя лошадь въехала во двор, как тут же откуда-то послышались выстрелы из двух ружей. Люди Рашбихари Сингха меня знали и приветствовали выстрелами, согласно местному обычаю. Но где же сам домовладелец? Пока хозяин не выйдет из дома встретить гостя, спешиваться не принято.

Через некоторое время появился старший брат Рашбихари Рашуллаш Сингх и, раскинув руки в приветствии, почтительно обратился ко мне на хинди:

— Добро пожаловать, господин! Почтите, пожалуйста, наше скромное жилище своим присутствием.

Чувство беспокойства, охватившее меня, исчезло. Если раджпуты называют кого-то своим гостем, то вредить ему точно не станут. Если бы никто не вышел поприветствовать меня, я бы развернул лошадь и вернулся в свою контору.

Во дворе собралось много людей. Все по большей части из касты гангота. В рваной одежде, измазанные абире[70], они пришли в дом ростовщика на празднование Холи.

Через полчаса вышел сам Рашбихари Сингх и как будто был удивлен, увидев меня. Словно он и мечтать не мог о том, что я отвечу на его приглашение и приеду. Как бы то ни было, он принял меня с достаточным почетом и уважением.

В комнате, в которую он меня провел, было несколько стульев с толстыми ножками и подлокотниками, изготовленные местными плотниками из дерева шишом, и деревянная скамейка. В нише стены стояла статуя Ганеши, украшенная киноварью и сандаловой пастой.

Вскоре в комнату вошел какой-то мальчик и поставил передо мной большой поднос, на котором лежали небольшая горсть абира, цветы, несколько рупий, пара кусочков леденцового сахара, немного семян кардамона и цветочная гирлянда. Мы нанесли друг другу на лоб немного абира, и пока я в нерешительности стоял с гирляндой в руках, глядя на поднос и не понимая, что с ней сделать, Рашбихари Сингх сказал:

— Примите этот скромный подарок, господин.

Я вытащил из кармана несколько рупий, добавил их к тем, что лежали на подносе, и ответил:

— Угостишь всех сладостями.

Затем Рашбихари Сингх провел меня по своим изобилующим богатством владениям: около шестидесяти-шестидесяти пяти коров в коровнике, семь-восемь лошадей в конюшне — две из них красиво танцуют, он мне как-нибудь непременно покажет. Слона у него не было, но он планировал в скором времени его приобрести. В этих краях так заведено: если слона нет — значит, недостаточно богат и уважаем. Каждый год его люди собирают около трех тонн пшеницы, больше восьмидесяти человек едят в его доме дважды в день, сам он, совершив утреннее омовение, выпивает ежедневно по полтора литра молока и съедает около полукилограмма леденцового сахара из Биканера — обычный леденцовый сахар с местного базара он никогда не ест, только тот, что из Биканера. Есть на завтрак леденцовый сахар тоже считалось одним из признаков зажиточного человека в этих краях.

После Рашбихари Сингх отвел меня в какую-то комнату, где с потолка свисали две-две с половиной тысячи кукурузных початков — то были заготовки семян для посева на следующий год. Он также показал мне огромную железную бочку, сделанную из приколоченных друг к другу неровными гвоздями листов железа, в ней каждое утро кипятили порядка шестидесяти литров молока — именно столько выпивали в день его домочадцы. В еще одной маленькой комнате лежало столько дубинок, щитов, копий, топоров, что ее, пожалуй, можно было назвать оружейной.

У Рашбихари Сингха — шестеро сыновей, самому старшему — не меньше тридцати. Четверо старших похожи на отца — такие же высокие, крепкие, с пышными усами и бородой. Глядя на его сыновей и обставленную оружейную, я понял, почему бедные, полуголодные гангота в страхе съеживались при их виде — иначе и быть не могло!

Рашбихари Сингх был человеком чрезвычайно гордым и серьезным. К тому же с неусыпным чувством собственного достоинства. Достаточно допустить малейшую оплошность, чтобы потерять его уважение, то есть всякому, кто общался с ним, нужно постоянно быть начеку. Именно поэтому гангота постоянно дрожали в страхе — кто знает, в какой момент попадешь в немилость.

Хозяйство и быт Рашбихари Сингха являли собой яркий пример того, что обычно называют грубым изобилием. Всё у него имелось в достатке: молоко, пшеница, кукуруза, леденцовый сахар из Биканера, почет и уважение, палки и дубинки. Но для чего? В его доме не было ни одной красивой картины, ни одной хорошей книги, ни одной приличной подушки или покрывала, про мебель и говорить не стоит. На стенах пятна извести, следы бетеля, за домом сточная канава с грязной, зловонной водой и мусором, да и сам дом совершенно неприглядный. Дети читать и писать не умеют, одежда на всех дешевая и грязная. В прошлом году трое или четверо детей в семье умерли от оспы. К чему всё это грубое изобилие? Кто пожинает плоды этого богатства, силой вытрясенного из беззащитных гангота? Зато Рашбихари Сингх приумножает свой авторитет.

Изобилие блюд удивило меня не меньше. Разве один человек может столько съесть? Штук пятнадцать лепешек-пури размером со слоновье ухо, несколько видов овощного рагу в небольших чашках, йогурт-дахи, сладкие шарики-ладду, сладкие жареные пирожки, соус чатни, чечевичные лепешки па́падам. Да это мне на четыре раза, а Рашбихари Сингх, наверное, один вдвое больше съедает за раз.

Когда я покончил с едой и вышел на улицу, уже стемнело. Люди из касты гангота расселись по двору и с удовольствием ели с листьев жареные зерна проса и дахи. Одежда у всех была в красном порошке, и все они радостно улыбались. Брат Рашбихари прогуливался по двору, следя за тем, чтобы никто не остался без угощения. И хотя оно было скромным, это нисколько не умалило радости людей.

На этом празднике я спустя долгое время увидел танец того самого мальчика Дхатурии, который когда-то выступал в нашей конторе с труппой. Он немного подрос, да и танцевал значительно лучше, чем раньше. Его позвали сюда выступить на праздновании Холи.

Я подозвал его к себе и спросил:

— Помнишь меня, Дхатурия?

— А как же, — ответил он, с улыбкой приветствуя меня. — Вы — господин управляющий. Как поживаете?

Какая красивая улыбка расцвела на его лице. Я смотрел на нее, и в груди у меня щемило от тоски и жалости. У него совсем никого не осталось на этом свете, а потому приходится уже в таком юном возрасте самостоятельно зарабатывать себе средства к существованию, развлекая танцем и песнями других, да еще таких невежественных и жадных до денег, как Рашбихари Сингх.

— Тебе, наверное, полночи придется петь и танцевать тут. Сколько ты за это получишь?

— Четыре анны, господин. И еще досыта накормят.

— Чем накормят?

— Рисовый отвар, дахи и сахар. Может, еще ладду, в прошлом году давали.

Дхатурия с удовольствием предвкушал свою трапезу.

— Везде тебе удается так заработать?

— Нет, господин, Рашбихари Сингх — богатый человек, поэтому может и четыре анны дать, и накормить. Когда я танцую в домах гангота, получаю две анны. Они не кормят, но иногда дают полкило кукурузной муки.

— И как, хватает?

— Какой там, господин, сейчас танцами не заработаешь. Вот раньше… У людей нет денег, кто станет смотреть танцы? Когда никто не зовет станцевать, работаю в полях и на фермах, в прошлом году косил пшеницу. Что поделаешь, господин, есть-то что-то надо. Я так радовался, что научился танцевать чхоккор-бази в Гайе — он стоит дороже, но никто не хочет его смотреть.

Я пригласил Дхатурию выступить у нас в конторе. Он, как подлинный человек искусства, был склонен к апатии.

Луна уже высоко взошла на небе, а я только попрощался с Рашбихари Сингхом и отправился домой. Когда я выезжал на лошади с их двора, меня вновь проводили выстрелами из двух ружей в знак уважения.

Ночь Дол-Пурнима[71]. Покрытая белоснежным песком дорога, убегая далеко в открытые бескрайние поля, поблескивает в ярком свете луны. Откуда-то доносятся крики какой-то птицы — словно отчаянный зов о помощи несчастного путника, потерявшегося среди ночи в этом огромном безлюдном месте!

Вдруг кто-то окликнул меня сзади:

— Господин управляющий, господин управляющий!

Я развернулся и увидел, что Дхатурия бежит мне навстречу.

— Что такое, Дхатурия?

Он запыхался и некоторое время молча стоял, переводя дыхание, потом смущенно и неуверенно ответил:

— Я хотел кое-что спросить, господин.

— Говори, не стесняйся, — я его приободрил.

— Господин, вы не могли бы как-нибудь взять меня с собой в ваш родной город Калькутту?

— А что ты там будешь делать?

— Я никогда не был в Калькутте, но слышал, что песни, танцы и музыка там в большом почете. Я выучил много красивых танцев, но здесь их некому смотреть, и это меня огорчает. Из-за того, что не исполняю чхоккор-бази, я его уже почти забыл. А как я его учил, вы бы знали!

Я уже выехал из деревни. Кругом пустынные поля, залитые светом луны. Наверное, Дхатурия хотел поговорить со мной наедине, опасаясь, что если об этом узнает Рашбихари Сингх, то ему не поздоровится. Неподалеку стоял в цвету молодой шимул, я спешился под ним и сел на камень рядом, чтобы выслушать рассказ Дхатурии.

— Рассказывай свою историю, Дхатурия.

— Люди говорили, что в округе Гайя в одной деревне живет талантливый Бхитолда́ш, большой знаток танца чхоккор-бази. А у меня было желание во что бы то ни стало выучить этот танец. Я отправился в Гайю и бродил из деревни в деревню в поисках Бхитолдаша. Но никто не знал, где он живет. В конце концов однажды вечером в каком-то амбаре с буйволами, где я собирался переночевать, я услышал разговор местных скотоводов о чхоккор-бази. Была глубокая ночь, стоял жуткий холод. Я уже устроился на кучке соломы в углу амбара, но едва только услышал про чхоккор-бази, как сразу же вскочил и подсел к ним. Господин, не описать словами, как я был счастлив в тот момент! Будто в одночасье стал талукдаром[72]. От них я узнал, где живет Бхитолдаш — в деревне Тинтанга в тридцати с лишним милях оттуда.

Увлеченный рассказ этого юного мальчика-танцора о поисках учителя захватил меня. Я спросил:

— Что было потом?

— Я пошел туда пешком. Бхитолдаш оказался стариком с длинной седой бородой. Увидев меня на пороге своего дома, он спросил:

— Тебе чего?

— Я пришел выучить танец чхоккор-бази.

Он словно дара речи лишился.

— Разве нынешней молодежи это нравится? Люди совсем забыли этот танец.

Я коснулся его ног и попросил:

— Мне нужно выучить этот танец, я пришел издалека, услышав, что вы его знаете.

На глазах старика проступили слезы.

— В моей семье на протяжении семи поколений исполняли этот танец. Но у меня сыновей нет, и учиться ему никто не хотел, вот так мои годы и ушли. Ты первый, кто попросил об этом. Хорошо, я научу тебя.

— Теперь понимаете, господин, какое это было нелегкое дело? Что толку от того, что танцую здесь перед гангота? В Калькутте люди ценят искусство, возьмете меня туда с собой, господин?

— Приходи как-нибудь ко мне в контору, Дхатурия, мы поговорим об этом.

Довольный, он вернулся обратно.

Я задумался о том, станет ли кто-то в Калькутте смотреть его с таким трудом выученный деревенский танец и что бедняга будет там делать совсем один.

Дар, который преподносит природа своим почитателям, бесценен. Но его не получить просто так, без долгого и преданного служения. А как своенравна эта царица — если уж любуешься, то будь добр любоваться только ею, стоит только отвести взгляд в сторону, и эта гордая красавица больше ни за что не явит тебе свой лик.

Но если ты всецело отдашься ей, эта чаровница щедро осыпет тебя разнообразными дарами, сведет с ума своей царственной красотой и спокойствием, и днем, и ночью будет держать в плену своего очарования, заставит по-новому взглянуть на мир, омолодит душу и подведет к вратам божественной обители, подарив бессмертие.

Я поведаю вам несколько историй. Даже если испишу страницу за страницей в попытке поделиться теми бесценными переживаниями, которые испытал, многое из того, что хочу рассказать, всё равно останется невысказанным. Да и едва ли найдется много тех, кто захочет их слушать, — кто нынче любит природу всей душой и сердцем?

Покрывшие опушки лесной чащи Лобтулии соцветия ду́дхли возвещали о приходе весны. Эти цветы были необычайно красивы: желтые, с длинными тонкими, как лианы, стеблями, уходящими глубоко в землю, по своей форме они напоминали звезды. Лесные поляны, обочины дорог — всё было укрыто желтым ковром цветов дудхли, но по мере того как солнце начинало печь всё сильнее, их бутоны закрывались, чтобы раскрыться вновь следующим утром.

Кроваво-красный пожар цветущего дерева дхак охватил заповедный лес Мохонпура и холмистые склоны Мохаликхарупа у границ нашего поместья. Все эти места были далеко от моей конторы, в трех-четырех часах езды на лошади. В месяц чойтро воздух там пьянил ароматом набухающих почек салового дерева, заросли цветущего шимуля, тонкой полосой тянущиеся вдоль горизонта, окрашивали его в алый цвет, но никаких певчих птиц — кокила или сорочьей славки — слышно не было, видимо, этот безрадостный одинокий лесной край пришелся им не по душе.

Порой мое сердце так сильно тосковало по родной Бенгалии, что хотелось вернуться домой, и я воображал, как, должно быть, преобразились наши деревушки и поселения с приходом чарующей весны. В те моменты на ум мне приходили самые разные воспоминания: вот молодая женщина возвращается домой в намокшей одежде, совершив омовение на гхате[73], вдоль полей цветут рощи дерева судьбы, цветущий помело наполняет всё вокруг своим приятным ароматом очаровательными темными вечерами. Я по-настоящему узнал свой родной край, когда покинул его. Пока я жил в Бенгалии, это чувство жгучей тоски по дому было мне незнакомо, но теперь… многое потерял тот несчастный, который никогда в жизни не испытывал такого значительного и ценного переживания.

Но то, что я безуспешно раз за разом всячески пытаюсь донести, — это таинственная безграничность, непостижимость и простор природы этого лесного края и его устрашающая, вызывающая трепет красота. Как рассказать о ней тому, кто никогда ее не видел?

Всякий раз, когда тихими, спокойными вечерами я отправлялся верхом на лошади в бескрайние, убегающие к горизонту, одинокие леса высоких тамарисков и сахарного тростника Лобтулии-Бойхар, их природная красота заставляла мое сердце содрогаться от бесконечных таинственных переживаний: порой она приводила меня в ужас, временами наводила тоску и толкала на глубокие размышления, иногда являлась в сказочных снах, а бывало и так, что оборачивалась болью всех мужчин и женщин на земле. Словно она была высокой безмолвной музыкой. Мерцание звезд служило ей ритмом, лунная ночь — аккомпанементом, стрекотание сверчков — мелодией, а убегающий огненный хвост падающей звезды — тактом.

Эту красоту лучше не видеть тому, кто связан узами семейной жизни. Эти пленяющие чары природы, отвадив человека от дома, превращают его в равнодушного, несчастного странника — вроде Гарри Джонстона, Марко Поло, Хадсона или Шеклтона — и не оставляют ему никакой возможности создать свой очаг. Тот, кто единожды услышит ее зов или узреет ничем не прикрытую красоту этой чаровницы, едва ли согласится осесть на одном месте и стать домохозяином.

Порой я выходил на улицу глубокими ночами и подолгу стоял в одиночестве, любуясь яркой одинокой луной и темными полями. От ее красоты можно было сойти с ума — я нисколько не преувеличиваю, — мне кажется, впечатлительным и тонко чувствующим людям лучше ее не видеть, она несет в себе погибель, и едва ли кто способен с ней справиться.

Но нельзя не признать, что иметь возможность любоваться подобной прелестью природы — редкий подарок судьбы. Разве встречаются такие безграничные нелюдимые просторные лесные края, цепи холмов и гор, заросли тамариска и сахарного тростника на каждом шагу? Глубокая тишина ночей, сумеречная тьма и лунный свет пробуждали желание слиться с ними — стань столь редкая красота легкодоступной, не исполнилась ли бы земля поэтами и безумцами?

Я расскажу вам историю о том, как однажды мне довелось лицезреть подобную красоту природы.

Как-то раз я получил телеграмму от адвоката из Пурнии с просьбой явиться на следующий день в десять утра в суд, иначе мы точно проиграем одно важное для нашего поместья разбирательство.

Пурния находилась в пятидесяти пяти милях от моей конторы. Был лишь один ночной поезд, но к тому моменту, когда пришла телеграмма, я едва ли успел бы добраться до ближайшей станции Ката́рия в семнадцати милях от нас и успеть на него.

Было решено отправиться прямо сейчас верхом на лошади.

Поскольку путь был неблизкий и опасный, особенно учитывая, что ехать приходилось ночью и через лес, условились, что сборщик налогов Шуджон Сингх поедет со мной.

С наступлением сумерек мы оседлали лошадей и выехали. Не успели мы покинуть контору и заехать в лес, как на небе взошла убывающая луна. В ее неясном свете лесная чаща кажется еще более загадочной. Едем бок о бок — я и Шуджон Сингх. Дорожка то поднимается вверх, то сбегает вниз, белый песок мягко поблескивает в лунном свете. Вокруг только заросли тамариска и сахарного тростника, изредка встречаются какие-то кустарники. Шуджон Сингх рассказывает разные истории. Лунный свет становится всё ярче — лес и песок всё яснее вырисовываются в нем, макушки невысоких деревьев и кустарников тонкой полосой убегают далеко к горизонту. Куда ни посмотри, по одну сторону — бескрайние поля, а по другую сторону — лес. Слева от нас, вдалеке, виднеется цепочка невысоких гор, вокруг ни души, кромешная тишина, ни единого звука, ни шороха, словно мы с Шуджоном Сингхом — единственные живые существа на одинокой лесной тропе на какой-то неведомой планете.

В какой-то момент Шуджон Сингх остановил лошадь. Что такое? Из соседних зарослей вышла самка дикого кабана, преградив нам путь, перевела на другую сторону свой выводок и скрылась в лесу. Шуджон Сингх сказал: «Пронесло, господин. Я думал, дикий буйвол. Мы уже подошли к лесам Мохонпура, здесь можно легко на них нарваться. Недавно одного человека тут затоптал насмерть дикий буйвол».

Мы проехали еще немного. Вдруг в свете луны вдалеке показалась темная фигура.

Шуджон предупредил меня: «Господин, придержите лошадь, она может испугаться».

Мы замерли в ожидании — не двигается. Когда наконец решились приблизиться, то увидели, что это — хижина из сахарного тростника. Мы вновь пустили лошадей галопом. Поля, леса, холмы — всё залито ярким светом луны. Откуда-то, то ли из леса, то ли с неба, доносилось щебетание одинокой ночной птицы. Из-под копыт наших лошадей всё выше и выше поднимались клубы пыли — мы не останавливались ни на мгновение.

Мы еще долго проскакали так. От неподвижной позы начала болеть спина, седло нагрелось, лошадь сбилась и перешла на рысь. Она была пугливой, поэтому мне всё время приходилось быть начеку и внимательно осматривать дорогу далеко впереди — испугайся она и резко остановись, я тут же вылечу из седла.

Для того чтобы не потеряться в этом густом лесу, люди связывали в узелки макушки сахарного тростника, встречавшегося по пути, и, поскольку никакой протоптанной тропы не было, мы ориентировались по этим узелкам. В какой-то момент Шуджон Сингх сказал:

— Господин, это как будто не та тропа. Мы сбились с пути.

Я посмотрел на ковш Большой Медведицы на небе и отыскал Полярную звезду.

— Пурния располагается прямо к северу от нашего поместья, так что всё в порядке, — успокоил я Шуджона.

— Нет, господин, нам нужно перейти через реку Коши, а после идти строго на север. Теперь придется идти на северо-восток.

В конце концов мы вышли на верную дорогу.

Луна стала еще ярче — какой это был лунный свет, какая красота ночи! Тому, кто никогда не шел по тропе вдоль залитых лунным светом полос песка и зарослей тамариска, не понять, как прекрасно его сияние! Много ли найдется людей, которым довелось увидеть взошедшую на просторном куполе неба яркую луну, освещающую глубокой ночью лесные и горные дорожки или островки песка? Ах, какая это была езда! Наши лошади шли бок о бок, тяжело дыша, и мы с Шуджоном, несмотря на ночную прохладу, покрылись испариной.

Мы остановили лошадей под деревом шимула где-то посреди леса и спешились немного отдохнуть — минут на десять, не больше. Неподалеку протекала небольшая речушка, которая впадала в Коши; шимул покрылся пышными соцветиями и гордо возвышался над зарослями небольших деревьев и кустарников, окружавшими нас плотной стеной. Не было ни единого намека на тропу. И я, и Шуджон испытывали страшную жажду.

Свет луны начал тускнеть. Луна постепенно скрывалась за горами, цепочкой тянувшимися на западном горизонте. Впереди лишь темная лесная тропа. Тени становились всё длиннее, птицы умолкли, вокруг темнели окутанные мраком лес и поля. Ночной воздух отдавал холодом. На часах было почти четыре. Я переживал, как бы нам не встретилось под утро стадо диких слонов. В лесах Мадхуба́ни неподалеку от нас они тоже водились.

В этот раз наш путь пролегал через невысокие холмы, поросшие молодыми побегами цветочного дерева голголи, изредка попадались чащи лесного пламени. В предрассветной темноте ночи лес и холмы выглядели непривычно и загадочно. На востоке постепенно начала заниматься заря, подул утренний ветерок, послышалось пение птиц. Пот градом лил с наших лошадей — еще бы! столько бежать, — только выносливое животное могло преодолеть такой длинный путь. В сумерки выехали из конторы, сейчас уже рассвет, а дороге конца и края нет — впереди только лес и холмы.

Из-за холмов перед нами постепенно поднимался ярко-красный, цвета синдура, диск солнца. Мы остановились в какой-то деревне по пути, купили немного молока подкрепиться, и часа через два наши лошади въехали в Пурнию.

Я расправился с делами поместья в Пурнии, но не то чтобы старался в них вникнуть — все мои мысли были о предстоящем пути. Мой спутник хотел, чтобы мы отправились обратно сразу же после судебного разбирательства, но я не дал его желанию сбыться — уж очень хотелось вновь насладиться необыкновенной прелестью верховой езды лунной ночью.

Так мы и поступили. Хотя луна в тот день взошла чуть позже обычного, она освещала нам путь до самого рассвета. Ах, какая это была лунная ночь! В тусклом сиянии убывающей луны лес и холмы словно превращались в неведомую страну грез, светившуюся мягкой, спокойной, но при этом такой удивительной красотой: эти небольшие заросли сахарного тростника, желтые россыпи цветов голголи на склонах холмов, петляющая вверх-вниз тропа — все они были словно из какой-то далекой галактики, и я сам, лишившись тела как после смерти, будто переместился в какой-то неведомый невидимый мир, в нирвану Будды, в которой луна не восходит, но и тьмы нет.

Спустя много лет, когда я отринул эту свободную жизнь и завел свой очаг, сидя порой в выходной в своем съемном доме на маленькой улочке Калькутты и слушая мерный стук швейной машинки жены, я всякий раз вспоминал ту ночь, необыкновенную радость, таинственную красоту окутанных лунным светом лесов, ярко выделявшиеся в предрассветной тьме россыпи соцветий дерева голголи, покрывшие склоны холмов, свежий, терпкий аромат засохшего сахарного тростника, и мысленно отправлялся в Пурнию верхом на лошади по той самой тропе, освещенной мягким сиянием луны.

Где-то в середине месяца чойтро из деревни Ситапу́р пришла новость о том, что местный доктор-бенгалец Ракха́л-бабу внезапно умер накануне ночью.

Я впервые слышал это имя и даже не знал, что в Ситапуре есть врач. Как мне рассказали, он жил в той деревне вместе с женой и сыновьями больше двадцати лет и был весьма востребованным доктором в тех краях.

Меня тяготило неприятное чувство: уважаемый человек из моей родной Бенгалии вдруг умер вдалеке от дома, оставив жену и детей, а я совершенно не знал, в каком они сейчас положении, может ли кто-то о них позаботиться, сделаны ли необходимые приготовления для погребального обряда — все эти вопросы не давали мне покоя, и я решил, что моим первым долгом будет отправиться туда и помочь охваченной горем семье.

Я узнал, что деревня Ситапур находится милях в двадцати от нашей конторы, на границе поместья Корари, и к вечеру уже был там. Расспросив людей, я отыскал дом Ракхала-бабу — две большие хижины с черепичными крышами и несколько маленьких. Во дворе — что-то вроде веранды, служащей в качестве гостиной, как это принято в этих краях. Глядя на этот дом, сложно было сказать, что он принадлежал бенгальцу — всё, начиная с вереницы плетеных чарпаи на веранде и заканчивая флагом Ханумана во дворе, казалось устроенным на здешний манер.

Я громко позвал — из дома вышел мальчик лет двенадцати-тринадцати и спросил меня на просторечном хинди, кого я ищу.

Он был совсем не похож на бенгальца: бритая голова с небольшой прядью-шикха и обернутый вокруг тела белый кусок ткани являлись признаками траура, но даже его выражение лица было совсем как у местных ребятишек.

— Позови кого-нибудь из старших, если они дома, — попросил я, представившись.

Мальчик ответил, что он за старшего, в доме, кроме него и двух младших братьев, больше мужчин нет.

— Передай матери, что я хочу с ней поговорить.

Вскоре он вернулся и провел меня в дом. Вдове Ракхала-бабу на вид было лет тридцать, не больше — одета во всё белое в знак траура, глаза распухли от слез.

Хозяйство Ракхала-бабу являло собой картину страшной бедности: в углу двора стояло небольшое зернохранилище, на веранде — пара чарпаи, рваные подушки и одеяла, местные металлические сосуды, кальян, старый жестяной сундук.

— Я тоже бенгалец, живу тут неподалеку. До меня дошла весть о смерти Ракхала-бабу, и я сразу же приехал сюда, посчитав это своим долгом. Если вам нужна какая-нибудь помощь, смело говорите.

Из-за двери послышался тихий плач вдовы Ракхала-бабу. Я успокоил ее и вновь объяснил, зачем приехал к ним. На этот раз она вышла из комнаты и сказала, всхлипывая от слез:

— Вы для меня — всё равно что старший брат. Господь послал вас к нам в этот страшный час.

Постепенно, слово за слово, выяснилось, что в этом чужом краю семья Ракхала-бабу едва сводит концы с концами. Весь прошлый год он был прикован к постели. На его лечение и домашние расходы ушли последние деньги, и теперь не на что даже провести погребальный обряд.

— Ракхал-бабу ведь живет тут много лет, неужели ничего не смог нажить? — спросил я.

Молодая женщина отбросила сомнения и застенчивость, словно встреча с человеком из родного края на чужбине в этот скорбный день наконец прибила беспокойный корабль ее жизни к твердым берегам.

— Я не знаю, чем он раньше занимался. Мы поженились пятнадцать лет назад, незадолго до смерти его первой жены. Когда я пришла в их семью, мы еще как-то справлялись. Люди здесь почти не платят за визиты доктора деньгами, дают кто пшеницу, кто кукурузу. В прошлом году в месяц магх он заболел, и с тех пор в доме не появилось ни пайсы. Но люди здесь добры, у кого что было, приносили нам: кто пшеницей поделится, кто кукурузой, кто горохом. Так и жили, иначе все умерли бы с голоду.

— Где живут ваши родители? Туда сообщили?

Вдова Ракхала-бабу после некоторого молчания ответила:

— Некому сообщать. Я никогда не была в отцовском доме. Слышала, что он в округе Муршидаба́д. С детства я жила в доме свояка, родителей не знаю. После моей свадьбы сестра умерла, а ее муж снова женился. Кто я ему теперь, чтобы сообщать?

— А у Ракхала-бабу нигде нет родственников?

— Слышала, что у него были двоюродные братья в Бенгалии, но ни они никогда не писали, ни он сам домой не ездил. С ними связи нет, что сообщай, что не сообщай о смерти — всё одно. В Каши вроде живет его дядя по матери, но точный адрес я не знаю.

Страшное и безвыходное положение: когда я подумал о том, что ждет эту вдову, оставшуюся на чужбине совсем одну без единой пайсы и с тремя маленькими детьми на руках, мое сердце содрогнулось. В тот день я сделал всё, что было в моих силах, и вернулся обратно в контору. Спустя какое-то время из главного управления в ответ на мое письмо пришло распоряжение выделить сто рупий, чтобы помочь семье Ракхала-бабу, и на эти деньги мы провели последние обряды для покойного.

После этого я еще несколько раз навещал семью Ракхала-бабу. Главное управление назначило ежемесячное пособие в десять рупий для поддержки вдовы, и я лично отвез ей плату за первый месяц. Она обрадовалась и приняла меня как родного брата. Ее благодарность и теплота грели мне душу, и, улучив возможность, я часто навещал их.

На северной окраине Лобтулии располагалось большое озеро. В этих краях такого рода водоемы принято называть «кунди», поэтому пруд носил название «Сарасвати кунди».

С трех сторон озеро Сарасвати окружал лес, какой не встретишь в наших землях или Лобтулии: плотная стена высоких деревьев, подножие которых поросло разнообразными лианами и лесными цветами, — то ли от близости воды, то по какой другой причине. Она полумесяцем раскинулась вокруг бескрайних синих вод озера Сарасвати, лишь с одной стороны оставив неприкрытый кусочек, из которого открывался вид на длинную полосу голубого неба и гирлянду гор далеко на востоке. Если расположиться где-нибудь на одной из оконечностей этого полумесяца, можно было сполна насладиться необыкновенной красотой озера Сарасвати: по левую сторону тянулся лес, и чем больше вглядываешься в него, тем сильнее теряешься взглядом в плотных темных зарослях лиан, а справа, по ту сторону синих вод, простирались бескрайнее небо и смутно различимая цепь гор — картина, от которой сердце, словно воздушный шар, взмывало ввысь и парило над землей.

Я часто приезжал сюда и подолгу сидел в одиночестве на каком-нибудь камне. Иногда до вечера гулял по лесу, погрузившись в свои мысли. Или, сидя в тени какого-нибудь огромного дерева, слушал щебетание птиц. В наших землях такого богатого разноголосия не услышишь — возможно, берега озера Сарасвати влекли их своим большим разнообразием лесных плодов, а может, на макушках местных высоких деревьев было удобнее вить гнезда. Иногда я собирал саженцы деревьев и цветы. Последних в лесу было особенно много.

Полоса леса по берегам Сарасвати тянулась примерно на три мили в длину и около полутора миль в глубину. От воды глубоко в темную лесную чащу убегала тонкая тропинка — именно по ней я часто гулял. В просветах между деревьями изредка мелькали синие воды озера и тянувшиеся над ними вдалеке полоса неба и гирлянда гор, легкий ветер мягко ласкал кожу, птицы щебетали свои песни, приятный аромат лесных цветов распространялся вокруг.

Однажды я устроился на ветке какого-то дерева. Это было ни с чем не сравнимое чувство радости: над моей головой раскинулся плотный навес из зеленых листьев деревьев, в просветах между которыми мелькали голубые пятна неба, рядом покачивались пышные соцветия лиан, а далеко внизу, под ногами, выбивались из влажной земли крупные шапочки грибов. Это место располагало к размышлениям. Сколько самых разнообразных новых чувств и ощущений я испытывал в те моменты! Словно какое-то неведомое, запредельное чувство поднималось из глубины моего существа и постепенно прокладывало себе путь к моему сердцу, наполняя его глубокой радостью. Словно в мерных ударах моего сердца слышалось биение жизни этих деревьев и лиан.

Земли нашего поместья не могут похвастаться богатым разнообразием птиц. Это будто другой мир со своими обитателями. Когда в привычный мир приходила весна, в Лобтулии не было слышно ни зова кокила, не расцветал ни один знакомый весенний цветок. Природа здесь обладала грозным и суровым ликом, бесспорно прекрасным, но лишенным сладостного очарования, — она поражала разум своими простором и строгостью. Словно ровная, лишенная радостных переливов мелодия — малькаунс или дхрупад[74], — размеренное звучание которой погружало разум в особое состояние.

Озеро Сарасвати же, как тхумри, очаровывало разум нежной и мягкой мелодией красоты, наполняя его мечтательностью и негой. Когда я сидел, бывало, в тени какого-нибудь дерева на берегу в жаркий полуденный зной пхалгуна или чойтро и слушал щебетание птиц, мой разум уносился в далекие странствия. Ветер разносил приятный аромат цветущего дерева ним, на поверхности озера цвела водяная лилия. Я подолгу сидел вот так на берегу и лишь с наступлением вечера возвращался в контору.

В Нарха-Бойхар велись землемерные работы для распределения участков между жителями поместья, и мне часто приходилось ездить туда, чтобы встретиться с землемерами. На обратном пути я делал небольшой крюк в пару миль на юго-восток, только ради того чтобы прогуляться немного в тени лесов озера Сарасвати.

В тот день я возвращался оттуда около трех часов пополудни. Проехав выжженные беспощадным палящим солнцем бескрайние поля, я, весь вспотевший от жары, наконец въехал в спасительную тень леса и направился прямиком к берегу озера — оно было где-то в полутора, а местами и больше, милях от лесной опушки. Я привязал лошадь к ветке какого-то дерева, а сам расстелил клеенку в приозерной рощице и улегся. Невысокие деревья и кустарники так надежно укрывали меня со всех сторон, что снаружи никто не мог меня увидеть. Прямо надо мной, на расстоянии вытянутой руки, свисали ветви деревьев, крепкие и толстые стебли лиан, переплетаясь друг с другом, плотным пологом раскинулись над головой, а прямо к груди опускались зеленые, длиной с ладонь, крупные плоды, напоминающие дикие бобы. Тут же росло еще одно дерево, его ветви раскинулись почти на половину рощи и были покрыты настолько мелкими цветами, что их, если не подойти ближе, невозможно было заметить, но какой густой и приятный аромат они источали! Вся роща благоухала нежным ароматом этого неизвестного лесного цветка.

Я уже говорил, что в лесах у озера Сарасвати водилось множество птиц. Столько же их было и тут, самых разных видов и окраса! Дрозды, скворцы, чибисы, лесные попугаи, фазаны, воробьи, лесные болтуны[75], горлицы, зеленые голуби. На макушках высоких деревьев расселись орлы, коршуны, кукушки. В синих водах озера Сарасвати можно было увидеть цапель, свистящих уток, красноносок, аистов. Вся роща так и звенела от щебета птиц, они поднимали страшный шум, и их радостные трели услаждали слух. Им не было до меня совершенно никакого дела: лежа на траве, я наблюдал, как они покачиваются на лианах и ветвях деревьев на расстоянии вытянутой руки от меня и заливисто чирикают, даже не замечая моего присутствия.

Мне были по душе их смелые повадки. Даже когда я садился прямо, они не разлетались в страхе кто куда, а лишь отлетали ненамного и спустя какое-то время вновь, подпрыгивая и щебеча, возвращались обратно.

Именно здесь я тогда увидел лесную лань. Знал, что она водится в лесах нашего поместья, но никогда раньше не видел. Я отдыхал на траве, как вдруг услышал звук приближающихся шагов позади, и, поднявшись, увидел лань, стоявшую вдалеке, в зарослях кустарников и лиан. Приглядевшись, я понял, что это была не взрослая лань, а маленький детеныш. Он с любопытством и удивлением разглядывал меня — до чего же удивительное создание! Еще некоторое время мы молча и неподвижно рассматривали друг друга — спустя полминуты он приблизился, чтобы получше изучить меня. В его глазах читалось то же нетерпеливое любопытство, которое свойственно детям. Может, он подошел бы еще ближе, но в этот момент моя лошадь вдруг вздрогнула и забила копытом, и детеныш лани тут же скрылся в зарослях, поспешив к матери, чтобы предупредить об опасности.

Я еще долго просидел в тени рощи, глядя, как поблескивают в просветах между ветвями синие воды озера Сарасвати, окаймленные полумесяцем из цепи гор, а над моей головой мелькали кусочки ясного голубого неба без единого облака. Птицы устроили на воде шумную потасовку, и какой-то старый аист выказывал свое неудовольствие от поднятого ими переполоха, сидя на макушке высокого дерева на берегу. Стая цапель расселась по верхушкам деревьев вдоль кромки воды, из-за чего издалека казалось, словно они покрыты пышными белыми соцветиями.

Солнце окрасилось в багровый и поднялось над лесом.

Вершины гор по ту сторону озера отливали медью. Цапли, расправив крылья, начали разлетаться.

Птицы щебетали всё громче, а аромат того неизвестного лесного цветка еще плотнее окутывал всё вокруг. В полуденной тени рощи он словно становился гуще и слаще. Откуда-то из леса выскочил мангуст и, встав на передние лапы, внимательно наблюдал за мной.

Как удивительно спокойно и уединенно было повсюду! Я пробыл здесь не меньше трех с половиной часов и за всё это время не слышал ничего, кроме трелей птиц, потрескиваний веток, когда они перепрыгивали с одной на другую, или шороха сухих листьев и лиан, падающих на землю. Вокруг не было ни единой человеческой души.

Макушки деревьев — все причудливых форм и размеров — стали еще краше в багровых лучах заходящего солнца. Их ветви были увиты многочисленными лианами, одну из них здесь называли «бхи́онра», я же прозвал ее «бхо́мра» — пчелиная лиана. Она поднималась к самым верхушкам деревьев, плотно обвивая их стволы и ветви. В это время на пчелиной лиане распустились цветы и укрыли белоснежным ковром макушки деревьев — крохотные, белые, они чем-то напоминали лесной рододендрон и источали чарующий аромат, похожий на запах цветов горчицы, но не такой сильный.

В лесу озера Сарасвати росло много жасминовых деревьев. Местами они стояли так плотно друг к другу, что казалось, словно это жасминовая рощица. С началом осени по утрам на макушки крупных валунов у подножия деревьев осыпался дождь из соцветий жасмина. Земля вокруг камней поросла высокой колючей травой, тут же возвышалось дерево мойна[76]. Деревья, колючки, верхушки камней — всё было усыпано лепестками жасмина. Это было влажное, тенистое место, поэтому опавшие с утра цветы еще не завяли.

В каких только обликах не представало передо мной озеро Сарасвати! Люди говорили, что в прибрежных лесах водятся тигры, и однажды в ночь полнолуния месяца картик я под предлогом поездки в главное управление в Аджмабаде тайком ускользнул из-под неусыпного взгляда сборщика налогов в Лобтулии Боноварилала и отправился в одиночку верхом на лошади к озеру Сарасвати, чтобы полюбоваться красотой его вод, искрящихся в серебряных лучах лунного света.

Тигра я, конечно, не встретил, но в ту ночь мне показалось, будто чудесные лесные богини спустились в столь поздний час к залитым лунным светом водам озера порезвиться. Вокруг стояла непроницаемая тишина, только из леса к востоку от берега доносился вой шакалов, очертания гор и макушки лесов неясно вырисовывались вдалеке, прохладный ночной ветер доносил опьяняющий аромат цветов пчелиной лианы и других деревьев. В ту прохладную ночь полная луна прямо на моих глазах мягким светом проливалась на безмятежную широкую гладь озера, окруженного лесом и холмами. Яркий, заполнивший собой всё вокруг, мягко покачивающийся вместе с зыбью вод, он словно принадлежал неземному миру богов. Макушки высоких деревьев были усыпаны белыми цветами пчелиной лианы — в мягком свете луны они казались сброшенной второпях светлой шалью лесных фей.

Откуда-то доносился монотонный стрекот какого-то насекомого, чем-то напоминающего сверчка. Иногда слышался шелест опадающих с деревьев листьев или треск сухой листвы, когда по ней пробегало какое-то лесное животное.

Лесные богини обычно не показывались людям. Кто знает, в какой час они приходят сюда. Я прождал до глубокой ночи и, не выдержав холода, через час вернулся обратно.

Я уже слышал от местных легенды про фей озера Сарасвати.

Как-то в месяц шрабон мне пришлось остаться на ночь в разведывательном лагере на севере нашего поместья. Вместе со мной был землемер Рогхубо́р Проша́д. Он работал здесь лет тридцать-тридцать пять, сначала на государственной службе, потом в нашем поместье, поэтому прекрасно знал леса заповедника Мохонпура и близлежащих районов.

Едва только я сказал ему про озеро Сарасвати, он тут же предупредил:

— Господин, это колдовское озеро, туда ночами спускаются феи и чаровницы. Они сбрасывают свои одеяния на близлежащие камни на берегу и погружаются в воду. Того, кто увидит их в этот час, они заманят своими колдовскими чарами в воды озера и потопят. Иногда в лунном свете можно разглядеть их подобные лотосовым цветам лица, покачивающиеся на поверхности воды. Я их не видел, а вот главному инспектору Пхо́те Сингху однажды довелось. После этого как-то раз глубокой ночью он поехал один в разведывательный лагерь через лес на берегу того озера, а утром следующего дня его тело нашли плавающим в озере без одного уха — какая-то крупная рыба отгрызла. Господин, ни в коем случае не ходите туда.

На берегу этого самого озера Сарасвати мне однажды повстречался один необычный человек.

В тот день я возвращался из разведывательного лагеря и, не торопясь, ехал через лес на берегу озера. Вдруг вижу, как кто-то будто бы копает землю прямо посреди лесной чащи. Возможно, подумал я, этот человек ищет ипомею — лиану, луковицы которой, напоминающие восковую тыкву, находились глубоко в земле, под стеблями, — сверху их не разглядеть. Они использовались для изготовления разных лекарственных снадобий, поэтому стоили дорого. Мне стало любопытно — я слез с лошади и пошел к мужчине. Но когда я подошел ближе, то увидел, что он не ищет луковицы ипомеи или какого другого растения, а засеивает землю какими-то семенами.

Заметив меня, мужчина замер в нерешительности и испуганно смотрел на меня. Он был уже не молод, волосы немного посеребрила седина. Из джутовой сумки, перекинутой через плечо, выглядывал наконечник маленькой лопаты, рядом лежали мотыга и несколько разбросанных и тут и там бумажных свертков.

— Ты кто? И чем тут занимаешься? — обратился я к мужчине.

— Вы, наверное, господин управляющий?

— Да, а ты кто?

— Здравствуйте. Меня зовут Джуголпроша́д. Я двоюродный брат вашего сборщика налогов в Лобтулии Боноварилала.

Я вспомнил, что Боновари действительно однажды рассказывал про своего двоюродного брата. Дело было вот в чем: в главное управление в Аджмабаде, где я работал, требовался служащий. Когда я спросил у Боновари, есть ли у него на примете толковый человек, он с досадой ответил, мол, человек-то есть — это его двоюродный брат, но он сам себе на уме и со своими причудами. При этом едва ли в округе найдется кто-то более грамотный и сведущий в хинди.

— А что он такое делает? — поинтересовался я.

— У него много всяких причуд, господин. И одна из них — слоняться без дела туда-сюда. Ничем не занимается, женился, а о семье не заботится, только бродит по лесам, как какой-то отшельник, хотя от мирской жизни не отказывался — просто вот такой человек.

Получается, это тот самый двоюродный брат Боновари?

Мое любопытство еще больше возросло. Я спросил:

— А что это ты там сеешь?

Должно быть, он делал это тайком, и сейчас, когда его поймали за этим делом, смутился и неуверенно ответил:

— Да так, ничего особенного, только семена одного дерева…

Я удивился. Семена одного дерева! У него не было своей земли, семена какого дерева он мог сеять в этом глухом лесу, и, главное, какой от этого толк? Я спросил его об этом.

— У меня много разных семян, господин. В Пурнии в саду одного европейца я видел удивительную лиану с красными соцветиями, у нас такие не растут, — ее семена и сею. У меня есть много семян и других лесных цветов, я принес их издалека — в наших лесах все эти цветы и лианы не встретишь. Вот я их и сажаю, через пару лет разрастутся — будет красиво.

Узнав, для чего он всем этим занимается, я проникся к нему чувством уважения. Не преследуя никакую личную выгоду, он тратит свои деньги и время на то, чтобы сделать еще прекраснее эти огромные леса, в которых у него нет даже кусочка собственной земли, — удивительный человек!

Я предложил Джуголпрошаду сесть вместе под каким-нибудь деревом.

— Я и раньше этим занимался, господин, — продолжил он, — все цветы и лианы, что вы видите в лесах Лобтулии, посадил лет десять-двенадцать назад, какие-то — принес из рощ Пурнии, какие-то из гористых лесов в поместье Лочхмипу́р на юге Бхагалпура. Сейчас вон весь лес уже порос всеми этими цветами.

— Тебе, наверное, нравится это дело?

— Леса Лобтулии-Бойхар удивительно красивы, и я уже давно мечтаю вырастить побольше новых цветов в наших лесах и на склонах холмов.

— А какие цветы тебе удалось собрать?

— Позвольте мне сначала рассказать, как во мне проснулся интерес к этому делу. Я живу в Дхоромпуре. Когда-то давно в наших краях было не встретить пышные соцветия лесного дерева славы[77]. В детстве я пас буйволов по берегам реки Коши, в двадцати-тридцати милях от нашей деревни. Все леса и луга там сияли красотой его цветов. Я принес оттуда его семена и посадил у нас — и теперь по обочинам дорог и на выжженной земле за домами выросли целые их рощицы. С тех пор я этим и увлекся. Где какого цветка, дерева или лианы нет, там их сажаю. Это моя слабость. Всю жизнь этим занимаюсь и уже набил руку в этом деле.

Я понял, что Джуголпрошад много знает о местных деревьях и лесных цветах. И он точно знаток своего дела, в этом не могло быть никаких сомнений.

— Ты знаешь что-нибудь о лиане кирказон?

Когда я описал ему, как выглядят ее цветы, он ответил:

— Гусиная лиана? Ее цветы похожи на гуся. Это не местное растение. Видел такую в саду каких-то господ в Патне.

Меня поразили его познания. Много ли встретишь таких преданных ценителей истинной красоты? Разведение всех этих замечательных цветов и лиан не приносило ему никакого заработка, сам он был крайне беден, но, не зная устали, трудился только ради того, чтобы сделать лес еще прекраснее.

— Господин, в этом крае вы не найдете более чарующего леса, чем тот, что растет по берегам озера Сарасвати. Все эти деревья и кустарники, красота вод! Как считаете, у меня получится вырастить там лотосы? В прудах в окрестностях Дхоромпура много лотосов — я думал, может, срезать пару стеблей и посадить на озере Сарасвати.

Я решил, что надо бы ему помочь. Мы вдвоем начали высаживать в лесу новые деревья, лианы и цветы — и с того момента это словно стало моей зависимостью. Я знал, что семье Джуголпрошада почти нечего было есть и они страшно бедствовали, поэтому, с разрешения главного управления, принял его в контору в Аджмабаде в качестве служащего с жалованием в десять рупий.

В тот год я привез из Калькутты семена нескольких видов лесных цветов, выписанных из ботанического каталога Саттона в Англии, а также несколько срезанных стеблей жасмина из Дуар и посадил их в лесу на берегу озера Сарасвати. Джуголпрошад, конечно, страшно обрадовался. Я объяснил ему, что не стоит показывать свою радость и воодушевление другим людям в нашей конторе — подумают, что он лишился рассудка и я вместе с ним заодно. На следующий год в сезон муссонов посаженные нами ростки деревьев и лиан, питаемые дождевой водой, быстро пошли в рост — почва по берегам озера была чрезвычайно плодородная, и климат оказался для всех растений подходящим. Только семена из Саттона доставили нам некоторые трудности. На каждом пакетике, помимо названия цветка, было дано также его краткое описание — я выбрал самые красивые, и мы их посадили. Круглолистная рябина, дрема красная и звездчатка буйно разрослись, прижились и наперстянка с ветреницей дубравной, но, как мы ни старались, ни одного ростка шиповника и жимолости спасти не удалось.

Мы также посадили по берегам озера желтые цветы, похожие на дурман, — и они практически сразу же зацвели. Джуголпрошад принес из лесов Пурнии семена лианы бойра — и уже через семь месяцев макушки деревьев и кустарников были увиты лианами. Ее цветы настолько же благоуханны, насколько красивы.

Как-то раз, в начале зимы, я увидел, что стебли бойры покрылись бесчисленными соцветиями. Не успел я поделиться этой новостью с Джуголпрошадом, как он тут же, бросив все дела, почти бегом поспешил к берегу озера, который находится почти в семи милях от нашей конторы в Аджмабаде.

— Господин, говорят, что бойру можно посадить и она даже будет расти, но цветы на ней никогда не распустятся. Ведь не все лианы цветут. Но вы только поглядите на эти соцветия!

В водах озера мы посадили водяной кресс, и он начал так буйно расти, что Джуголпрошад испугался: лотосам совсем негде будет расти!

Я хотел было посадить бугенвиллею, но, поскольку ее обычно разводят в роскошных городских садах и парках, запереживал, не нарушат ли ее заросли удивительную красоту леса озера Сарасвати. Джуголпрошад придерживался такого же мнения, и мы отложили эту затею.

Мы не жалели денег на наше предприятие. Однажды я услышал от Гонори Тивари, что на том берегу реки Каро в лесах на склонах гор Джойонти растет необычный лесной цветок — местные называют его дудхия. Листья у него как у куркумы, стебли настолько высокие, что возвышаются над землей на полтора метра, не меньше. От одного ростка отходят сразу четыре стебля, на каждом по четыре желтых цветка — прекрасные и благоухающие. Ночью их аромат разносится на всю округу. Стоит только этому цветку начать расти где-то, как через пару лет на том месте уже виднеется целый цветник.

Едва я узнал об этом цветке, моя душа потеряла покой. Нам непременно нужно было привезти его сюда. Гонори сказал, что нужно ждать начала сезона дождей — цветам потребуется много воды, иначе погибнут.

Я дал Джуголпрошаду немного денег и отправил за цветком. После продолжительных поисков он вернулся с дюжиной стеблей цветка дудхия, растущих в непроходимых лесах на склонах гор Джойонти.

Прошло почти три года.

За это время в моей жизни многое поменялось. Красота лесов Лобтулии и Аджмабада околдовала мои глаза своим очарованием, и я совсем позабыл о городе. Одиночество и бескрайняя ширь испещренного звездами неба настолько пленили меня своими чарами, что, отправляясь на несколько дней в Патну по делам, я не мог найти покоя и с нетерпением ждал, когда смогу выехать из лабиринта асфальтовых городских дорог и вернуться в Лобтулию-Бойхар — к синеве неба, раскинувшегося словно перевернутая пиала, к сменяющим друг друга полям и лесам, туда, где нет широких мощеных дорог, нет кирпичных домов, не слышны рев и гудки машин, где в перерывах между крепким сном слышен только вой шакалов, доносящийся из глубин далекого темного леса, или топот копыт стада антилоп-нильгау, или глубокий протяжный рев диких буйволов.

Между тем всё чаще поступали письма от начальства с вопросом, почему я не сдаю в аренду земли поместья. Я знал, что именно в этом заключалась моя главная обязанность, но так не хотелось разрушать нетронутую красоту природы, вырубая густые леса для новых трущоб. Едва ли кто-то из будущих арендаторов станет сохранять лес — они сразу же расчистят участок, засеют культурами, чтобы собрать урожай, построят дома и начнут вести хозяйство, — и этот чарующий, нетронутый лесной край, лесные чащи, пруды, цепи гор превратятся в обиталище человека, а лесные богини, испугавшись полчищ людей, разбегутся кто куда. Стоит только ноге человека ступить в лес, его очарование и красота будут разрушены.

Ясно вижу, какими будут эти поселения.

Такого рода трущобы можно увидеть здесь всюду — в Патне, Пурнии, Мунгере. От деревни к деревне — неприглядные одно- или двухэтажные дома с земляными стенами и перекошенными черепичными крышами, хижины с соломенными крышами, заросли опунции, коровьи и буйволиные хлева в кучах навоза, колодцы с персидскими колесами, толпы мужчин и женщин в грязных одеждах, развевающиеся над храмами флаги Ханумана, поднимающие клубы пыли на дорогах резвящиеся дети, полностью нагие и с серебряными ожерельями на шеях.

И ради чего всё это?

Такой обширный, не знающий конца и края прекрасный лесной край — огромное сокровище этого региона; находись он в какой другой стране, на законодательном уровне превратился бы в национальный парк. Уставшие после трудовых будней горожане приезжали бы сюда и, успокоив свою утомленную душу на лоне природы, возвращались бы обратно. Но это едва ли возможно. К чему владельцам этих земель беречь их в ущерб себе?

Моей главной обязанностью здесь была сдача в аренду участков — ради этого меня сюда и прислали. Я приехал разрушить природу сего лесного края, а в итоге влюбился в его чарующую красотуы лесной чаровницы, и теперь всячески пытаюсь пренебречь своей обязанностью. Всякий раз, когда я садился верхом на лошадь в густые сумерки или яркой лунной ночью и отправлялся на прогулку в одиночестве, я глядел вокруг и думал: неужели всё это будет погублено моими руками? Бескрайний одинокий лесной край, испещренный цепями холмов и затерявшийся в свете луны! До чего же вскружила мне голову его лукавая красота!

Но я приехал сюда ради работы, и ее придется выполнять. В месяц магх из Патны приехал один раджпут по имени Чхоту Сингх и изъявил желание арендовать участок в тысячу бигхов земли. Я не на шутку заволновался — тысяча бигхов земли, большая часть леса погибнет! Сколько прекрасных рощиц, лиановых балдахинов будут безжалостно вырублены!

Чхоту Сингх всё чаще навещал меня — я отправил его заявление в главное управление в надежде хоть немного отсрочить надвигающийся танец разрушения.

Однажды, после обеда, я ехал через открытые поля Нарха-Бойхар на севере лесов Лобтулии и увидел человека, сидящего на обочине дороги на каком-то камне.

Подъехав ближе, я остановил лошадь. На вид мужчине было не меньше шестидесяти лет, весь в грязной одежде, поверх тела — рваная накидка.

Что мог делать этот человек совершенно один посреди безлюдного леса?

— Вы кто, господин? — спросил он меня.

— Я служащий из местной конторы.

— Это вы — господин управляющий?

— Да, я. А что такое? Ты по какому-то делу?

Мужчина встал с камня и поднял руки в благословляющем жесте:

— Господин, меня зовут Мотукна́тх Панде, я брахман. Как раз шел к вам.

— Зачем?

— Господин, я беден. Слышал о господине и проделал большой путь, целых три дня шел пешком. Если у вас найдется возможность куда-нибудь меня пристроить…

— Что же ты ел всё это время? — поинтересовался я.

Развязав уголок грязной накидки, Мотукнатх указал на горсть бобовой муки и ответил:

— У меня было около килограмма муки в узелке, которую я взял с собой из дома. Ее и ем уже несколько дней. Я ушел из дома в надежде получить работу, господин. Мука почти закончилась, но Господь не даст мне умереть с голоду.

Я не мог понять, какую работу надеялся получить в безлюдных лесах Лобтулии и Нарха-Бойхар этот человек, проделавший такой путь с горсткой муки, завязанной в уголке накидки.

— Панде-джи, почему ты пришел сюда, а не в большие города — Бхагалпур, Пурнию, Патну, Мунгер? Что ты здесь найдешь? Тут и людей-то нет. Кто даст тебе работу?

Мотукнатх бросил на меня полный безнадежности взгляд:

— Неужели мне не найти здесь никакой работы, господин? Но куда же я пойду? Я ничего не знаю обо всех этих больших городах, у меня нет там ни одного знакомого. Мне страшно. Поэтому и решил прийти сюда…

Мотукнатх показался мне обездоленным и безобидным человеком. Я взял его с собой в контору.

Прошло несколько дней. Найти ему работу не получилось, потому что Мотукнатх ничего не умел. Он немного знал санскрит и мог преподавать. Раньше он учил студентов в местной школе. Порой он садился возле меня и декламировал разные четверостишия на санскрите, должно быть, желая усладить мой слух.

Как-то раз он попросил меня:

— Господин, выделите немного земли около конторы на постройку школы.

— Кто станет в ней учиться, учитель? Думаешь, дикие буйволы и антилопы-нильгау поймут поэму Бхатти[78] или Рагхувамшу[79]?

Мотукнатх — чрезвычайно добродетельный человек и попросил меня открыть школу, должно быть, не долго думая над своим предложением. Наверняка он вскоре забудет о школе и успокоится, решил я. Но через несколько дней он снова заговорил на эту тему.

— Пожалуйста, откройте для меня школу. А вдруг что-нибудь получится? Иначе куда же мне идти, господин?

Ну и в историю я ввязался, да этот человек не в своем уме! На него даже смотреть без сочувствия нельзя было, хитросплетения жизни он не понимал, был человеком крайне простым и незатейливым — и какая только надежда привела его сюда, кто знает?

Сколько я ни пытался объяснить ему, что готов выделить землю, чтобы он ее возделывал, вот как Раджу Панде, Мотукнатх смиренно просил о своем, мол, все в его семье из поколения в поколение занимаются обучением, а в сельском хозяйстве ничего не понимает, что он будет делать с этой землей?

Я мог бы указать ему, что человек, зарабатывающий себе на жизнь преподаванием, пойдет здесь по миру, но мой язык не поворачивался сказать такие слова. Мне нравился этот человек. В конце концов я уступил его настойчивым просьбам и, распорядившись, чтобы для него построили небольшое здание, сказал: «Вот твоя школа, Панде-джи. Теперь посмотришь, удастся ли набрать учеников».

Мотукнатх провел пуджу в честь открытия школы и пригласил нескольких брахманов на праздничный обед. В этих лесах не найдешь культурные растения, поэтому он собственноручно нажарил огромные лепешки-пури из бобовой муки и потушил дикую тыкву. Из буйволиного молока, позаимствованного у местных пастухов, приготовил йогурт-дахи. Я, конечно, тоже был в числе приглашенных.

Через некоторое время после открытия школы Мотукнатх начал вести себя весьма причудливо. Каких только людей не встретишь на земле!

Совершив утреннее омовение и молитву, он садился на циновку, сплетенную из пальмовых листьев, открывал «Мугдхабодху»[80] и начинал декламировать сутры, словно обучая кого-то. Он настолько громко делал это, что я, сидя в своей конторе за работой, слышал его.

Сборщик налогов Шодджон Сингх как-то сказал: «Господин учитель точно сумасшедший! Поглядите, что творит, господин!»

Так прошли пара месяцев. Мотукнатх сидел в пустой комнате и с неизменным воодушевлением вел занятия у своей воображаемой аудитории — одно утром и одно после обеда. Между тем наступило время Сарасвати пуджи. Каждый год в нашей конторе богиню речи почитали, совершив пуджу священному каламу и чернильнице, потому что в этом лесу не встретишь ее изваяние. До меня дошел слух, что в этом году Мотукнатх проведет в своей школе отдельную пуджу и собственноручно изготовит изваяние богини Сарасвати.

Сколько надежд и воодушевления было в этом пожилом мужчине!

Он действительно сделал небольшое изваяние богини и совершил в школе отдельную пуджу.

— Господин, это наша семейная пуджа. Мой отец всегда делал изваяние богини и проводил пуджу в своей школе, я видел в детстве. А теперь вот я провожу ее в своей… — сказал мне Мотукнатх с улыбкой.

Но разве это можно было назвать школой?

Мотукнатху я, естественно, об этом не сказал.

Однажды спустя пару недель после празднования Сарасвати пуджи Мотукнатх зашел ко мне и поделился новостью о том, что только что к нему пришел какой-то юноша, чтобы учиться в его школе.

Он привел его ко мне. Это был смуглый, худощавый мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, из касты митхильских брахманов, чрезвычайно бедный — кроме одежды, в которой он сюда пришел, у него ничего не было.

Радости Мотукнатха не было предела! Себя прокормить не может, а еще взял ответственность за воспитание юноши. Так уж было принято в его семье — он не мог прогнать того, кто пришел в его школу в надежде получить знания, и должен был заботиться о нем столько, сколько потребуется.

За пару месяцев в школе Мотукнатха добавилось еще несколько учеников. Есть им было нечего. Сипаи время от времени подкармливали их бобовой или пшеничной мукой и просом, я тоже немного помогал. Ребята приносили из леса листья батхуа, варили их и этим питались раз в день, а с ними и Мотукнатх.

Каждый вечер они садились под миробаланом перед школой, и Мотукнатх учил их до поздней ночи, порой в кромешной тьме, иногда под светом луны — масла для лампы не было.

Глядя на это, я не мог не удивляться. Кроме просьбы построить ему школу, он не обращался ко мне ни за чем, ни разу не пожаловался, что не справляется и нуждается в моей помощи, и вообще никому ничего не говорил. Сипаи по своему желанию помогали им с едой.

К осени учеников стало еще больше. В школу Мотукнатха приходили из разных деревень дети из бедных семей, которых выгнали из дома родители, и здесь они надеялись найти кров и еду в обмен на небольшой труд. Подобные новости в этих краях разлетаются с карканьем вороны. Увидев их, я подумал, что они, наверное, из пастухов. Никто из них особыми дарованиями и жаждой к знаниям не отличался — и их Мотукнатх собирается учить грамматике и поэзии? Воспользовавшись его простодушием, они под предлогом обучения стекались в его школу, чтобы потом сесть ему на шею и тунеядствовать. Но Мотукнатху это невдомек, он радуется новым ученикам.

Однажды я узнал, что у них совсем не осталось еды, и они голодают, а с ними и Мотукнатх.

Я позвал его к себе и расспросил о случившемся. Всё действительно так. Пшеничная и бобовая мука, которую дали сипаи, закончилась, и вот уже несколько дней они едят на ужин только вареные листья батхуа, но сегодня и их уже не будет. К тому же у многих болит от них живот, поэтому они больше не хотят их есть.

— Что же ты теперь будешь делать, Панде-джи?

— Не знаю, господин. Как же все эти дети будут без еды…

Я распорядился, чтобы их всех обеспечили едой на несколько дней — рисом, чечевицей, маслом-гхи, мукой. А затем спросил у Мотукнатха:

— Как ты дальше собираешься содержать школу, учитель? Не лучше ли ее закрыть? Ты же не можешь прокормить ни себя, ни их.

Я понял, что мои слова угодили в самое сердце Мотукнатха. Он ответил:

— Как же это возможно, господин? Разве я могу ее закрыть? Это ведь дело моих предков!

Мотукнатх — беспечный человек, и объяснять ему всё это не имеет никакого смысла. Ему и так счастливо живется со своими учениками.

Благодаря Мотукнатху наша контора превратилась в лесной ашрам древних мудрецов-риши: из школы постоянно доносились оживленные голоса, ученики громко рецитировали строки из «Мугдхабодхи», таскали тыкву из амбаров, обрывали цветочные деревья и даже повадились воровать вещи служащих конторы, и тогда уже сипаи начали перешептываться между собой обо всех этих проделках студентов Мотукнатха.

Однажды сборщик налогов оставил ящик с деньгами открытым в своем кабинете, и кто-то украл оттуда несколько рупий и его кольцо из сплава золота. Сипаи подняли страшный шум. Через несколько дней у одного из учеников Мотукнатха нашли кольцо. Он завязал его в уголок пояса, кто-то увидел это и рассказал служащим конторы. Юношу поймали с поличным.

Я послал за Мотукнатхом. Он был поистине простым и добродушным человеком, и его несносные ученики, пользуясь этим, творили что им вздумается. Нужды закрывать школу нет, но нескольких учеников придется исключить, оставшимся я выделю участок земли — пусть они сами выращивают кукурузу, просо и овощи, кормятся тем, что добыли своим трудом.

Мотукнатх передал мое предложение своим ученикам. Восемь из двенадцати сразу поспешили покинуть школу, едва только услышали его. Оставшиеся четверо тоже, как мне показалось, не отличались особой любовью к знаниям, но у них не было другого выхода. Раньше пасли буйволов, теперь вот займутся сельским хозяйством. С тех пор школа Мотукнатха не доставляла нам хлопот.

Чхоту Сингху и другим арендаторам сдали в пользование несколько участков. Всего около полутора тысяч бигхов земли. Почвы в Нарха-Бойхар плодородные, поэтому именно этот обширный участок был выделен им. Лес на границах этих земель сказочно красив, сколько раз я отправлялся туда вечерами верхом на лошади и, глядя на деревья, думал, что это одно из самых живописных мест на земле. Теперь эта обитель навсегда потеряна!

Я наблюдал издалека, как горит лес. Такие непроходимые заросли сразу не вырубишь. Конечно, не везде лес был настолько плотным — по краям в горизонт убегали дебри, в глубине которых изредка можно было увидеть заросли кустарников. А сколько в них было разнообразных лиан и лесных цветов…

Пламя огня стремительно пожирало лес, и, слушая его треск, я думал, сколько прекрасных лиановых балдахинов навсегда исчезло в нем. Эта мысль причиняла мне боль, поэтому я не решился пойти туда и посмотреть своими глазами. Лес был огромным достоянием этого края, в сердцах скольких людей он мог селить радость и покой, а его принесли в жертву в обмен на горстку пшеницы.

Как-то раз в начале месяца картик я отправился взглянуть, что стало с этим участком. Всё поле было засеяно горчицей, кое-где виднелись хижины. Люди переезжали сюда с семьей и скотом, и так постепенно образовалась деревня.

К середине зимы горчичные поля зацвели желтыми цветами. Я никогда не видел ничего подобного — полторы тысячи бигхов земли были укрыты огромным желтым ковром, простирающимся до горизонта, без конца и края, а над ним нависло синее сапфировое небо. Я подумал, какое же это необычное зрелище — всюду, насколько можно охватить взглядом, только чистое голубое небо и подпирающая его желтая земля.

Однажды я поехал посмотреть новые деревни. За исключением Чхоту Сингха, все остальные были из бедняков. Глядя на резвящихся в полях маленьких детей, я вспомнил, что хотел открыть для них вечернюю школу.

Почти сразу эти новые поселенцы стали доставлять множество неприятностей, и я понял, что они совсем не из тех, кто любит жить в мире и покое. Как-то раз я работал у себя, когда мне доложили, что в Нарха-Бойхар жители устроили страшную потасовку. Поскольку участки не были должным образом разграничены, те, кто арендовал пять бигхов земли, пытались собрать урожай с территории в десять бигхов. Кроме того, незадолго до посева горчицы Чхоту Сингх тайком привез с собой из дома банду вооруженных до зубов громил, и теперь я понял истинную цель этого шага. Похоже, он хотел силой завладеть всем урожаем с полутора тысяч бигхов земли (или хотя бы большей его частью) в Нарха-Бойхар, помимо того что мог собрать со своего участка в несколько сотен бигхов.

Служащие из конторы объяснили мне:

— Такие тут порядки, господин. У кого дубинки, тот и забирает урожай.

А те, у кого их не было, пришли ко мне с жалобами. Это были безобидные бедняки из касты гангота — расчистив от леса пару десятков бигхов земли, они засеяли ее, а на кромке соорудили хижины, в которые перевезли жен и детей, и теперь плоды их тяжкого труда в течение всего года кто-то силой собирался отнять!

Я отправил двух своих сипаев на место происшествия разобраться, в чем дело. Они поспешно вернулись и доложили, что у северных границ Бхимдаштолы назревает страшная бойня.

Вместе со сборщиком налогов Шодджоном Сингхом и остальными сипаями из конторы мы тотчас же оседлали лошадей и поскакали туда. Шум и крики послышались еще издалека. Прямо посреди Нарха-Бойхар текла крохотная горная река, звуки доносились как будто именно оттуда.

Когда мы приблизились к реке, увидели, что по обоим ее берегам собрались люди — около шестидесяти-семидесяти на этой стороне и по меньшей мере тридцать-сорок вооруженных раджпутов Чхоту Сингха на той. Последние так и порывались переправиться на этот берег, но толпа их задерживала. Пару человек уже успели ранить, и теперь они лежали в воде. Громилы Чхоту Сингха попытались отрубить топором голову одному из них, но люди с этой стороны быстро вытащили их из воды. Утонуть в этой реке было невозможно — под конец зимы она изрядно измельчала.

Заметив людей из конторы, обе стороны прекратили перебранку. Подойдя ко мне, каждая пыталась оклеветать другую, выставляя себя справедливым Юдхиштхирой[81], а противника — вероломным Дурьодханой. Разобраться во всем этом шуме и гаме, кто прав, кто виноват, было невозможно. Я велел обеим сторонам прийти в контору. Двоих пострадавших избили дубинками, но серьезных травм не было. Их я тоже забрал с собой в контору.

Люди Чхоту Сингха сказали, что придут ко мне после обеда, и я подумал, беда миновала. Однако я еще плохо знал здешних людей. Прямо после полудня мне доложили, что в Нарха-Бойхар конфликт опять накаляется. Я вновь поскакал туда со своими людьми, отправив гонца в полицейский участок в Ноугоччхие в пятнадцати милях от нас. Приехав к реке, мы увидели, что противостояние сохранилось. Чхоту Сингх на этот раз собрал еще больше людей. До меня дошли слухи, что раджпут Рашбихари Сингх и торговец Нондолал Оджха помогают ему. Самого Чхоту Сингха на месте не было, его брат Годжадхо́р Сингх сидел верхом на лошади чуть поодаль. Увидев меня, он развернулся и уехал. В руках пары раджпутов я заметил ружья.

Люди Чхоту Сингха крикнули мне с того берега:

— Господин, лучше уезжайте отсюда. Мы хотим разок проучить этих выродков-гангота.

По моему указанию сопровождавшие меня сипаи встали между враждующими сторонами. Я предупредил, что полицейские в Ноугоччхие в курсе происходящего и уже на пути сюда. Для чего им всё это оружие? Если сделают хоть один выстрел, тюрьмы точно не минуют. Закон будет страшно суров по отношению к ним.

Та пара вооруженных раджпутов немного отступила.

Я обратился к толпе гангота, собравшейся на этом берегу, и сказал им, что нет никакой нужды устраивать здесь переполох. Они могут расходиться по домам, а я останусь здесь вместе со своими сипаями и служащими. Если чей-то урожай пропадет, я сам понесу ответственность.

Предводитель гангота прислушался к моим словам и отвел своих людей в сторону под клоко́чину.

— Там тоже нечего стоять, отправляйтесь прямиком домой. Полиция уже на подходе.

Раджпуты не собирались мириться с поражением. Они продолжали стоять на том берегу, переговариваясь между собой. Я спросил у сборщика налогов:

— Что такое, Шодджон Сингх? Неужели они нападут на нас?

— Господин, это всё этот лавочник Нондолал Оджха, его стоит опасаться. Этот негодяй — самый настоящий разбойник.

— Тогда будьте наготове. Никому нельзя позволить пересечь реку. Нужно задержать их на пару часов, а там и полиция подоспеет.

Не знаю, что они решили, посоветовавшись между собой, но несколько раджпутов вышли вперед и обратились ко мне:

— Господин, мы хотим перейти на тот берег.

— Для чего?

— Разве у нас нет там участков?

— Скажете об этом полиции, она уже вот-вот будет на месте. Я не могу позволить вам перебраться на этот берег.

— Что же, мы отдали конторе такую кучу денег за аренду земли, для того чтобы потерять теперь весь свой урожай? Это несправедливо с вашей стороны.

— Это тоже скажете полицейским.

— Значит, вы не дадите нам перейти реку?

— Нет, до приезда полиции я вас сюда не пущу. Не позволю устраивать беспорядки в моем поместье!

Тем временем пришли еще несколько человек из конторы. Они громко объявили, что полицейские вот-вот будут здесь, и люди Чхоту Сингха начали понемногу расходиться. Тогда нам удалось предотвратить беспорядки, но драки, погромы, полицейские облавы, кровопролитие, начало которым было положено в тот раз, только росли день ото дня, и их числу не было предела. Я понял, сколько неприятностей нажил, сдав в аренду столько земли такому своевольному человеку, как раджпут Чхоту Сингх. Как-то раз я позвал его к себе, но он сказал, что большую часть времени живет в Чхапре и не имеет ни малейшего представления о происходящем в Нарха-Бойхаре. Да и разве он ответственен за каждый поступок своих людей?

Я понял, что он тот еще старый лис. С таким простые разговоры ничем не помогут. Нужно искать другой способ усмирить его.

Я перестал сдавать участки в аренду кому-либо, кроме людей из касты гангота. Но допущенную мной ошибку уже было не исправить. Мир и покой навсегда покинули Нарха-Бойхар.

Около пятисот или шестисот акров земли на севере наших лесных угодий протяженностью в двенадцать миль были сданы в аренду. Как-то раз в конце месяца поуш мне пришлось поехать туда — как изменился этот регион при новых арендаторах!

Едва я выехал из лесов Пхулкии, как перед моими глазами раскинулось простирающееся до горизонта цветущее горчичное поле, и куда бы я ни посмотрел — направо, налево, перед собой, — всюду виднелся словно расстеленный кем-то огромный ковер из желтых цветов, тянувшийся к синеющей вдалеке цепочке гор, не было ему конца и края. А над головой возвышался купол голубого ясного зимнего неба. Изредка в этих необыкновенной красоты зреющих полях можно было увидеть небольшие хижины арендаторов из сахарного тростника. Как только они переживают суровые зимы в этих маленьких тростниковых хибарках посреди открытых полей, да еще вместе с женщинами и детьми!

Урожай вот-вот должен был созреть, и из разных мест начали потихоньку съезжаться на жатву наемные работники. Эти люди вели причудливый образ жизни: вместе с женами и детьми они приезжали к началу сезона жатвы из Пурнии, Тораи, горных районов Джойонти или севера Бхагалпура, сооружали маленькие хижины и жили в них, пока шел сбор урожая, получая небольшую его часть в качестве заработной платы. Когда сезон заканчивался, они оставляли свои дома и уезжали обратно вместе с семьей. А в следующем году вновь возвращались. Среди них встречались люди из разных каст — большей частью гангота, но были и кшатрии, и безземельные брахманы, и даже митхильские брахманы.

В этих краях было принято находиться всё время на полях, пока шел сезон жатвы, чтобы собрать налоги. Иначе их не дождешься — люди здесь настолько бедны, что, покинув поля, уже не в состоянии выплатить налог. Поэтому мне пришлось на несколько дней отправиться в созревающие бескрайние поля Пхулкии-Бойхар, чтобы контролировать всё на месте.

Сборщик налогов спросил меня:

— Мне распорядиться, чтобы для вас разбили небольшую палатку?

— Сможешь соорудить за день маленькую хижину из тростника?

— Как же вы будете в ней жить в такой холод, господин?

— Ничего, это ненадолго.

Так и поступили. Рядом друг с другом выстроились три или четыре хибарки — в одной спал я, вторую отвели под кухню, а в третьей расположились два сипая и сборщик налогов. Такие хижины тут называют «кху́при» — ограда из стеблей сахарного тростника без окон и дверей. Поскольку она была полностью открытая, ночами в ней стоял жуткий холод. Внутрь можно было только заползти на четвереньках. Пол в ней обычно застилали толстым слоем сухих стеблей тростника и травы, поверх которых клали тонкие матрасы и покрывала. Моя хижина была около трех метров в длину, полутора метров в ширину и столько же в высоту, поэтому стоять в ней выпрямившись было невозможно.

Но мне она пришлась по душе. Настолько уютно и радостно мне не было ни в каком трех- или четырехэтажном доме в Калькутте. Кто знает, наверное, я так долго прожил здесь, что совершенно одичал, и жизнь этого просторного лесного края полностью поменяла мои привычки, предпочтения и образ мыслей.

Как только я попал внутрь, мне в нос ударил приятный аромат свежесрезанных стеблей сахарного тростника, из которых были сооружены стены хижины. Следующее, что меня поразило, — большое окно рядом с моим местом для сна, из которого, если сидеть полулежа, не было видно ничего, кроме просторного, без конца и края, горчичного поля, покрытого россыпью желтых цветов. Это было совершенно необыкновенное зрелище — я словно лежал на огромном желтом ковре, а ветер доносил до меня крепкий и терпкий аромат горчицы.

Зима тоже не заставила себя ждать. Западный ветер не утихал ни на день, он был настолько холодным, что превращал лучи палящего солнца в ледяные потоки света. Возвращаясь к себе верхом на лошади через густые леса Пхулкии-Бойхар, я часто наблюдал, как зимнее солнце садится за синеватой цепью невысоких гор Тира́ши-Чоука́р вдалеке. Весь горизонт с запада на восток окрашивался киноварью, а огромный, напоминающий огненный шар диск солнца, разливая всюду жидкое золото, скрывался за ним. Я словно наблюдал за ежедневным течением жизни Земли, когда она медленно поворачивала свое огромное тело с запада на восток, и если смотреть слишком долго, создавалась иллюзия, что горизонт стремительно несется на меня.

По мере того как исчезали последние лучи догорающего солнца, холод становился всё сильнее, и, уставшие после тяжелого дня и непрекращающихся разъездов на лошадях туда-сюда, мы рассаживались у костра перед моей хижиной.

Вместе с тем на темном небе над окутанным сумеречной тьмой лесом появлялась бесчисленная россыпь звезд, доносивших до людей свет множества далеких миров. Они, словно электрические лампочки, сверкали на небе — в Бенгалии мне никогда не доводилось увидеть Кри́ттику[82] или Большую Медведицу. Я внимательно разглядывал их, стараясь познакомиться с ними ближе. Над головой — купол неба с бесчисленной россыпью звезд, а под ним — сумрачный лес без единой души вокруг и таинственная ночь. Временами выглядывал едва различимый серп луны, сверкавший, словно далекий маяк, посреди темного океана. Разрезая острыми огненными стрелами эту непроглядную тьму, по всему небу проносились падающие звезды — на юге, севере, северо-востоке, юго-западе, востоке, западе. И тут и там, одна за другой, каждую минуту, каждую секунду.

Иногда Гонори Тивари и еще несколько человек собирались в палатке и разговаривали о разном. Именно в один из таких вечеров я услышал причудливую историю. Каким-то образом речь тогда зашла об охоте и диких буйволах из лесов Мохонпура. Раджпут по имени Дошоро́тх Сингх Джандава́ла пришел в тот день в контору в Лабтулии, чтобы договориться об аренде одного речного острова. В свое время он много ходил по лесам и слыл опытным охотником.

— Господин, однажды во время охоты на диких буйволов в лесах Мохонпура я увидел Танробаро, — сказал мне Дошоротх Джандавала.

Я вспомнил, что Гону Махато как-то рассказывал мне про Танробаро.

— Что тогда случилось? — спросил я.

— Это давняя история, господин. Тогда на реке Коши еще не было моста. В Катарии ходили два парома, и пассажиры вместе со своим багажом переправлялись на другой берег на них. В то время мы с Чхоту Сингхом из Чхапры сходили с ума от танцующих лошадей. Он покупал лошадей на ярмарке в Хорихо́рчхотро, и мы вместе обучали их танцу, а после этого продавали за хорошие деньги. Есть два вида лошадиных танцев — джомо́йти и пхоно́йти. Танцу джомойти сложнее научить, поэтому лошади, освоившие его, стоят дороже. Чхоту Сингх учил именно ему. За несколько лет мы вдвоем заработали на этом немало денег.

Как-то раз Чхоту Сингх предложил взять лицензию на охоту на диких буйволов в лесах Дхолба́джа и торговать ими. Дхолбаджа был заповедным лесом махараджи Дарбханги. Подкупив чиновников лесной службы, мы всё уладили и получили разрешение. Затем некоторое время мы бродили по этому заповедному лесу в поисках буйволиной тропы. Такой огромный лес, господин, но за всё время нам не встретился ни один дикий буйвол! Наконец мы наняли одного местного сантала. Он привел нас к бамбуковым зарослям и, указав на низину под ними, сказал:

— Поздно ночью стадо лесных буйволов пойдет по этой тропе к водопою.

Мы вырыли глубокую яму на этой тропе и, прикрыв ее бамбуком и землей, подготовили ловушку. Ночью стадо пройдет по ним и угодит в яму.

Глядя на наши приготовления, сантал сказал:

— Вы, конечно, можете всё это делать, но вот что я вам скажу. Диких буйволов из лесов Дхолбаджа вам всё равно не убить. Это земли Танробаро.

Мы удивились. Что еще за Танробаро?

Старик-сантал ответил:

— Танробаро — божество диких буйволов. Оно никому не позволяет навредить даже одному из них.

— Чепуха. Мы раджпуты, а не санталы, чтобы верить во всё это, — отмахнулся от него Чхоту Сингх.

Услышав, что произошло после, вы удивитесь, господин. У меня до сих пор мурашки по коже, когда я вспоминаю об этом. Поздно ночью мы спрятались в бамбуковых зарослях неподалеку и принялись ждать. Слышим, в нашу сторону приближается стадо диких буйволов. Постепенно топот становился всё громче. Они уже были метрах в двадцати от ямы, как вдруг видим, недалеко, метрах в четырех, молча стоит, подняв руки, высокий смуглый мужчина. Он был настолько высоким, что, казалось, касался головой верхушек бамбука. Увидев его, стадо встало как вкопанное, а затем разбежалось в разные стороны, и ни один буйвол даже не приблизился к ловушке. Верьте или нет, господин, но я видел его своими глазами.

После мы поспрашивали об этом еще нескольких охотников, и они сказали нам оставить попытки поймать буйволов в том лесу. Мол, Танробаро не позволит вам убить ни одного буйвола. Наше купленное разрешение превратилось в пустую бумажку — ни один буйвол не угодил в нашу ловушку.

Когда Дошоротх Джандавала завершил свой рассказ, сборщик налогов из Лобтулии сказал:

— Мы тоже с детства слышали рассказы о Танробаро. Он — божество диких буйволов, всегда охраняет их от бед и несчастий.

Правдива эта история или нет, мне знать не хотелось. Слушая рассказ Дошоротха Дхандавала, я разглядывал на темном небе яркую фигуру Ориона, держащего в руке дубинку. Темный купол неба раскинулся над безмолвным лесом, откуда-то из чащи доносились крики джунглевых куриц. Сумрачная и молчаливая гладь неба, сумрачный и молчаливый лес — казалось, они перешептывались друг с другом этой холодной зимней ночью. Бросив взгляд на темную полосу лесов Мохонпура вдалеке и подумав о неведомом лесном божестве, я вздрогнул. Мне нравилось слушать все эти рассказы, особенно сидя глубокой зимней ночью у костра посреди безлюдного леса.

Около двух недель я прожил здесь, ведя полудикий образ жизни, как это делают гангота или обедневшие безземельные брахманы. Не то чтобы я сам этого хотел, но другого выбора не оставалось. В этом лесу практически не раздобыть ничего из привычной еды, поэтому я питался рисом и овощным рагу из дикой тыквы, сипаи иногда приносили колючую тыкву или сладкий картофель, и мы ели их в жареном или вареном виде. Ни рыбы, ни молока, ни масла-гхи тут не было.

Конечно, в лесу водилось множество уток и павлинов, но мне как-то не хотелось их убивать, поэтому, хотя я и держал при себе ружье, ел вегетарианскую пищу.

В Пхулкии-Бойхар частыми гостями были тигры. Вот что случилось однажды.

В тот день стоял пробирающий до костей холод. Было уже за десять вечера, я завершил работу и быстро лег спать, как вдруг посреди ночи — не знаю, когда именно — меня разбудили крики людей. Толпа собралась у края леса и громко кричала. Я быстро поднялся и зажег фонарь, мои сипаи уже тоже вышли из своих хижин, и пока мы вместе гадали, что произошло, какой-то человек подбежал к нам и сказал:

— Господин управляющий, возьмите с собой ружье и пойдемте поскорее. Тигр утащил маленького ребенка из хижины.

Метрах в ста от кромки леса посреди поля стояла хижина одного арендатора из касты гангота по имени До́мон. Он спал вместе с женой и шестимесячным ребенком, разведя очаг прямо посреди хижины из-за невыносимого холода и оставив дверь немного приоткрытой, чтобы выпустить дым. Тигр пробрался через эту щель и утащил ребенка.

Как они поняли, что это именно тигр? Ведь мог быть и шакал. Однако, когда мы пришли на место происшествия, все сомнения отпали — на мягкой земле поля остались отчетливые следы лап тигра.

Сборщик налогов и сипаи не хотели, чтобы о нашем поместье ходили слухи, поэтому в один голос начали твердить:

— Господин, это не наш тигр, он пришел из заповедных лесов Мохонпура. Поглядите, какие огромные лапы!

Чей бы он ни был, большого значения не имеет. Я велел всем собраться, разжечь факелы и пойти в лес. Увидев свежие следы лап такого огромного тигра, все дрожали от страха и не хотели приближаться к нему. Пригрозив им и хорошенько отругав, я всё-таки собрал с десяток мужчин, и, вооружившись факелами и гремя жестяными банками, мы все вместе прочесали лес. Однако ничего не нашли.

На следующее утро, около десяти часов, милях в двух от нас в юго-восточной части леса под лавровым деревом были найдены окровавленные останки ребенка.

За этим последовала длинная череда сумрачных страшных ночей.

Я вызвал из главного управления констебля Ба́нке Сингха. Он был охотником и хорошо знал повадки тигров.

— Господин, тигры-людоеды хитры. Это не последняя смерть. Нужно быть начеку.

Ровно через три дня вечером тигр утащил пастуха с опушки леса. После этого происшествия люди прекратили спать, и ночи в Пхулкии-Бойхар стали являть собой небывалое зрелище. Всю ночь из разных хижин доносился лязг жестяных банок, иногда люди жгли связки бамбуковых стеблей, а мы с Банке Сингхом каждые три часа стреляли из ружей. Если бы дело было только в тиграх! Однажды стадо диких буйволов вышло из заповедных лесов Мохонпура и уничтожило большую часть урожая.

Сипаи разожгли большой костер прямо у входа в мою хижину. Время от времени я вставал и подбрасывал в него дрова. Я лежал прямо на полу и слышал их разговоры, доносящиеся из соседней хижины. Из окна рядом с моей головой виднелись погруженное в глубокий мрак бескрайнее поле и едва различимая вдалеке полоса леса в тусклом свете звезд. Я глядел на темное небо, и мне казалось, словно волны леденящего зимнего ветра спускаются на землю из этой безжизненной обители звезд. Мои одеяло и матрас превратились в ледышку, огонь в костре постепенно угасал, а студеный зимний ветер беспрепятственно разгуливал по открытым полям — до чего же крепкая выдалась зима!

Я задавался вопросом, как люди переживают здесь зиму в своих крохотных продуваемых бамбуковых хижинах под открытым небом, как спят ночью на ледяном полу? А еще эта постоянная необходимость стеречь урожай, риск нарваться на диких буйволов и кабанов или, того хуже, тигров. Смогли бы наши фермеры в Бенгалии вынести столько невзгод? Даже возделывая такую плодородную землю и не сталкиваясь ни с какими опасностями, они испытывали множество трудностей.

Метрах в ста-ста пятидесяти от моей хижины жили несколько наемных рабочих, приехавших на жатву вместе с женами и детьми с севера Бхагалпура. Как-то вечером я шел мимо их хижин и увидел, что они собрались вокруг костра.

Я совсем ничего не знал об их жизни, поэтому подумал, почему бы не познакомиться с ними поближе!

— Ну как оно, отец? — обратился я к одному старику.

Он поднялся и поприветствовал меня, а затем попросил разделить с ними очаг. Таков был местный обычай — приглашение погреться у огня зимой считалось жестом уважения и вежливости в этих краях.

Я сел к огню. Заглянув украдкой внутрь хижины, я заметил, что там не было ничего похожего на постель и мебель. Пол был застлан только тонким слоем сухой травы. Из посуды — лишь большой металлический котел и такая же, но меньшего размера, чаша. Одежда — только та, что надета на них, и ни куска ткани больше. Это ладно, но где же были их одеяла? Чем они накрывались ночами в такой страшный холод?

Я спросил об этом старика. Его звали Нокчхе́ди Бхо́кот, из касты гангота.

— Как же где? Видите вон там, в углу хижины, большую кучу кукурузной шелухи?

Я не понял его.

— Ее используют для розжига ночью?

Мое невежество рассмешило Нокчхеди.

— Нет, господин. Мы кутаем в шелуху детей, да и сами спим, накрывшись ею. Вон видите, килограммов двести шелухи, не меньше. В ней тепло и хорошо. Даже под двумя одеялами не так хорошо, как в кукурузной шелухе. Да и где нам взять одеяла, спрашивается?

Пока он говорил, какая-то женщина уложила спать маленького ребенка на горке шелухи в углу хижины, закутав его с ног до головы и оставив открытым только лицо, и вернулась обратно к костру. Как мало люди знают друг о друге! Знал ли я раньше обо всём этом? Сегодня я будто обрел видение настоящей Индии.

По ту сторону от костра сидела девушка и что-то готовила. Я спросил:

— Что это вы готовите?

— Гхато, — ответил Нокчхеди.

— А что такое гхато?

Наверное, девушка, занимавшаяся приготовлением еды, подумала, мол, и откуда только взялся этот бенгальский бабу? Точно с головой не дружит, ничего не знает об этом мире. Она захихикала:

— Не знаешь, что такое гхато, господин? Вареная кукуруза. Вот вареный рис называют «бхат», а вареная кукуруза зовется «гхато».

Девушка из сочувствия к моему невежеству приподняла веткой один початок из котелка и показала мне.

— С чем ее едят?

Дальше на мои вопросы отвечала девушка. Улыбаясь, она сказала:

— С солью, с зеленью. С чем же еще есть, скажите!

— Зелень уже готова?

— Вытащу гхато и заложу ее. Я как раз нарвала гороховых листьев.

Девушка была не робкого десятка. Она спросила меня:

— Ты ведь из Калькутты, господин?

— Да.

— А что это за место такое? В ней, наверное, и деревьев-то нет. Все вырубили, да?

— Кто тебе такое сказал?

— Один человек из нашей деревни там работает, он однажды рассказывал. А как выглядит Калькутта, господин?

Я попытался, насколько это возможно, объяснить этой простой девушке из лесного края, что из себя представляет большой город в нашу эпоху. Не знаю, насколько она меня поняла, но сказала:

— Хочется посмотреть на Калькутту, да только кто мне ее покажет?

После мы еще долго говорили с ней на разные темы. Стояла глубокая ночь, тьма окутала всё вокруг. Их ужин был готов. Из хижины принесли ту большую железную чашу, вылили в нее что-то, напоминающее рисовую кашу, и немного посыпали сверху солью. Затем поставили чашу посередине и, рассевшись вокруг, все вместе, и мужчины, и женщины, начали есть.

— Вы, наверное, после жатвы вернетесь домой? — спросил я.

— Мы теперь попадем домой нескоро, — ответил Нокчхеди. — Отсюда отправимся в Дхоромпур срезать рис, здесь его не сажают, а там растет. Как соберем урожай риса, пойдем в Мунгер жать пшеницу до начала месяца джойштхо. А там снова начнется сезон сбора кукурузы у вас. После несколько дней перерыва. К шрабону или бхадро опять придет время собирать кукурузу. Потом бобовые в Дхоромпуре и рис в Пурнии. Весь год мы кочуем от одного места к другому: где какой урожай созревает, туда мы и отправляемся. Есть-то что-то нужно.

— У вас есть свои дома?

На этот раз ответила другая девушка. Ей было года двадцать четыре-двадцать пять, смуглая блестящая кожа, округлая и пышущая здоровьем фигура. За словом в карман не полезет; ее южнобихарский сельский хинди приятно ласкал слух.

— А чего им не быть, господин? Есть, конечно. Да разве ж можем мы себе позволить жить в них всё время? Мы вернемся домой только в конце лета и пробудем там до середины шрабона, а потом нужно будет отправиться в другие регионы на работу. К тому же столько всего интересного можно повидать! Вот вы сами скоро увидите, как закончится жатва, сколько людей из самых разных мест придут сюда. Столько музыкантов, певцов, танцоров, разнообразных шутов — неужели никогда не видели? Да и откуда вам, у вас же здесь был сплошной лес, и его вот только расчистили под поля. Ну ничего, скоро увидите, недели через две они все будут тут. Приближается время, когда каждый может заработать себе на еду.

Вокруг ни души. Из чьей-то хижины вдалеке доносился лязг жестянок. Я думал о том, какой храбростью обладали все эти люди, коротающие вместе с детьми ночи в своих шатких бамбуковых хижинах без дверей совсем у кромки леса, населенного множеством хищных животных. Всего пару дней назад тигр утащил ребенка прямо от материнской груди из такой же хижины, а ведь такая же участь может постигнуть и их. Но я заметил, что они как будто не особенно серьезно к этому относятся и даже совсем не обеспокоены. Сидят себе спокойно до такой глубокой ночи под открытым небом, готовят еду и разговаривают. Я сказал им:

— Вам следует быть осторожнее. Знаете, что здесь разгуливает тигр-людоед? Он хитер и опасен. Не давайте костру перед хижинами погаснуть, а сами оставайтесь внутри домов. Лес совсем рядом, да и час уже поздний…

— Мы уже привыкшие, господин. В Пурнии, где мы каждый год собираем рис, часто спускаются с гор стада диких слонов и портят урожай. Те леса еще опаснее, — ответила мне та девушка. Подбросив в огонь несколько сухих веток, она подсела ближе и продолжила:

— Тогда мы работали у подножия гор Окхи́лкуча. Однажды ночью я готовила еду рядом с хижиной, как вдруг вижу, метрах в двадцати от меня стоят четыре или пять диких слонов: огромные, словно высокие черные холмы, они приближались к нашей хижине. Я бросила готовку, подняла маленького сына на руки, схватила старшую дочку и увела их в хижину. Вокруг ни души, даже о помощи попросить некого. Я вышла на улицу и увидела, что слоны остановились. От страха у меня ком в горле застрял. Слоны плохо видят, и это нас тогда спасло. Они издалека могут учуять человека по запаху — наверное, тогда ветер подул в другую сторону, а может, что другое, но слоны ушли от хижины. Там тоже люди вот так же гремят жестяными банками и жгут костры ночами напролет в страхе перед дикими слонами. Дикие буйволы здесь, дикие слоны там. Мы уже привыкшие, господин.

Была уже глубокая ночь, поэтому я вернулся к себе.

Однажды со мной приключилась необычная история.

Я получил известие о том, что большая роща из саловых деревьев и чернодревесной хурмы на юге заповедных лесов Мохонпура, милях в пятнадцати-двадцати от нас, скоро будет выставлена на продажу на аукционе. Я тут же оповестил об этом главное управление, и вскоре в ответной телеграмме мне пришло распоряжение принять участие в торгах и выкупить лес.

Однако прежде мне хотелось посмотреть на эту рощу своими глазами. Не зная, что она из себя представляет, я не был бы хорошо подготовлен к участию в торгах. День аукциона стремительно приближался, поэтому я отправился в то же утро, как получил телеграмму.

Меня сопровождали несколько человек, выехавшие со всеми необходимыми вещами еще на рассвете. Я встретился с ними во время переправы через реку Каро у границ заповедника Мохонпура. Со мной был сборщик налогов Боноварилал.

Каро представляла собой маленький горный ручей. Доходившая до колен вода, весело журча, бежала по гальке. Мы с Боновари спешились, иначе лошади могли поскользнуться на камнях и упасть. Берега Каро были песчаными, по ним на лошадях тоже не проехать — ноги по колено увязали в буром песке. Когда мы перебрались на другую сторону, было уже одиннадцать утра. Боновари сказал: «Господин, давайте остановимся тут на привал. Неизвестно, удастся ли потом набрать воды».

По обоим берегам реки рос лес, совсем небольшой — маленькая рощица из хурмы, салового дерева и красного шелкового хлопка, но густая и каменистая. И вокруг никаких признаков человеческого существования.

Как мы ни старались покончить с едой и прочими приготовлениями поскорее — был уже час дня, когда мы отправились дальше. День клонился к закату, а лесу по-прежнему не было конца и края, и я подумал, что будет лучше не продвигаться дальше вглубь чащи и устроить привал под каким-нибудь деревом. Около трех часов дня мы проезжали мимо двух лесных деревушек — Кулпал и Буруди, — и если бы я тогда знал, что даже к вечеру мы не выедем из леса, то распорядился бы заночевать там.

Сумерки постепенно сгущались, а вместе с ними и лес. Если до этого мы проезжали сквозь редкие заросли, то теперь деревья, кажется, выстраивались плотной стеной, обступая нас и делая тропинку непроходимой. Место, где мы сейчас стояли, сплошь и рядом поросло высокими деревьями — даже неба не было видно. Ночная тьма становилась всё гуще.

Временами, когда лес немного редел, нашему взору открывалась удивительная картина: роскошные гроздья неизвестного мне цветка, белым ковром укрывшего опушку леса, мягко сияли под куполом синего закатного неба. Спрятанная от человеческих глаз, вдалеке от цивилизованного мира для кого предназначалась эта красота? Боновари пояснил: «Это лесная лиана теури, господин. Цветет как раз в это время».

Куда бы я ни бросил взгляд, всюду макушки деревьев и кустарников белели от отдающих голубизной соцветий теури, словно кто-то щедро посыпал их гроздьями белоснежного хлопка. Порой я останавливал лошадь и долгое время любовался, сраженный наповал необыкновенной красотой этих мест. Мне казалось, словно этот далекий от человеческой цивилизации край, в котором я сейчас находился, был уединенным и неведомым миром лесных животных и деревьев, чья ни с чем не сравнимая красота и покой были недоступны людям, которые не имели права нарушать тишину этих мест.

Должно быть, мы потеряли много времени из-за моих частых остановок, чтобы полюбоваться видами леса, разинув рот от восхищения. Бедняга Боновари был моим подчиненным и, хотя не мог мне никак возразить, наверняка думал про себя, что, мол, у этого бенгальского бабу точно не всё в порядке с головой. Долго ли еще протянет поместье под управлением такого человека? Мы все — человек восемь-десять — расположились под деревом асан. Боновари сказал: «Разожгите костер побольше и держитесь рядом друг с другом. Никуда не расходитесь, ночью этот лес особенно опасен».

Я разложил свой походный стул под деревом. Над моей головой, далеко наверху, в просветах между листвой виднелись кусочки закатного неба; сумерки еще не опустились, и макушки леса всюду вокруг белели от пышных пучков соцветий лесной теури — целые мириады! Рядом с моим стулом росла высокая, полузасохшая трава золотистого цвета. Запах выжженной солнцем земли после дождя, аромат сухой травы и благоухание какого-то лесного цветка словно напоминали мне аромат благовоний, исходивший от украшений изваяния богини Дурги. Эта вольная жизнь леса приносила в сердце чувство радости и свободы — его не обрести нигде в другом месте, кроме этого просторного и уединенного края. Эту радость привольной жизни сложно описать тому, кто никогда не испытывал такого ощущения.

В это время к Боновари подошел один из наших носильщиков и сказал, что, собирая сухие ветки в лесу неподалеку, он заметил что-то странное. Это место нехорошее, здесь часто устраивают свои сборища бхуты и феи, и нам не стоило разбивать тут палатку.

— Пойдемте, господин, посмотрим, что там такое, — обратился ко мне Боновари.

Носильщик отвел нас в те заросли и, указывая на какое-то место, сказал: «Это здесь, господин. Подойдете ближе, увидите. Я больше туда не пойду».

Среди зарослей колючек и лиан возвышался высокий столб, на вершине которого была вырезана страшная гримаса, — вот уж точно, увидеть такое вечером и не испугаться невозможно.

У меня не было сомнений в том, что этот столб — дело рук человека, но я никак не мог понять, ни откуда он взялся в этом безлюдном лесу, ни насколько он древний.

Прошла ночь. К девяти утра мы достигли пункта назначения. Там я познакомился со служащим нынешнего владельца поместья, и он повел меня показать лес. Вдруг посреди чащи на том берегу пересохшего канала я увидел возвышающуюся в прибрежных зарослях верхушку каменного столба — ровно такого же, как мы встретили вчера, и с таким же устрашающим лицом.

Вместе со мной был сборщик налогов Боновари, я показал ему столб. Служащий хозяина леса был из здешних мест, он объяснил нам:

— Таких еще несколько по всему лесу. Эти земли раньше были владениями царя местного дикого племени, это их столбы, раньше они обозначали границы их царства.

— Как вы об этом узнали? — спросил я.

— Я уже давно слышал об этом, господин, к тому же потомок этого царя всё еще жив.

Мне стало интересно.

— Где он сейчас живет?

— К северу от этого леса есть небольшое поселение, там и живет. В этих краях его уважают. Мы слышали, что его предки владели обширными землями — на севере до Гималайских гор, на юге до плато Чхотанагпур, на востоке до реки Коши и на западе до Нагпура, — он указал пальцем в сторону севера.

Я вспомнил, что наш школьный учитель Гонори Тивари уже как-то рассказывал, что в этих краях живет потомок местного царя, и все горные племена до сих пор считают его своим вождем. Сейчас в моей памяти снова всплыла эта история. Того служащего звали Бу́ддху Сингх, он много всего знал, давно здесь работал и, похоже, был прекрасно знаком с местными легендами.

— Во время правления моголов он воевал с их войсками. Когда армия падишаха пыталась пройти через эти леса к Бенгалии, они восстали со своими луками и стрелами. В конце концов сюда пришел могольский субадар[86], и они потеряли свое царство. Отважный народ, но теперь у них ничего нет. То немногое, что оставалось, отняли у них после сантальского восстания в 1862 году. Глава этого мятежа всё еще жив, он и есть нынешний царь До́бру Панна́ Бирборди́. Он уже стар и беден. Но все племена в этих краях до сих пор почитают его как своего царя, хоть он уже и не царь, — продолжил Буддху Сингх.

Мне захотелось познакомиться с ним.

Отправляясь с визитом к царю, следует взять с собой какие-нибудь дары, и моим долгом было проявить по отношению к этому человеку подобающее почтение.

Около полудня я купил в близлежащей деревне немного фруктов и двух больших куриц и, завершив к двум часам все дела, обратился к Буддху Сингху:

— Пойдем, нанесем визит царю.

Буддху Сингх был не особенно воодушевлен моим предложением:

— Вы собираетесь туда пойти? Вам не стоит встречаться с этим человеком. Разве достоин царь нецивилизованных горных племен того, чтобы говорить с вами? Он ничего из себя не представляет.

Я не послушал его и отправился в столицу царя вместе с Боноварилалом. Его я тоже взял с собой.

Столица представляла собой крохотное поселение, домов двадцать-двадцать пять. Крохотные глиняные хижины с черепичными крышами, на чистых облицованных стенах глиняные фигурки змей, лотосов и лиан. Мальчишки резвились, а женщины занимались домашними делами. Девочки и девушки были хороши собой и прекрасно сложены, и лицо каждой было по-своему очаровательно. Они с удивлением смотрели на нас.

Буддху Сингх спросил какую-то женщину на местном говоре:

— Царь здесь?

Она ответила, что еще не видела его, но где ему еще быть. Наверняка дома.

По выражению лица Буддху Сингха, я понял, что место, перед которым мы остановились, и было царским дворцом. От других домов его отличало только то, что со всех сторон он был окружен каменной стеной. Прямо за поселением раскинулись невысокие холмы, и камни, должно быть, принесли оттуда. По двору бегали дети, некоторые из них были совсем маленькими. У каждого на шее висели бусы и ожерелье из семян индиго. Некоторые дети были особенно красивы. На крик Буддху Сингха из дома выбежала какая-то девушка шестнадцати-семнадцати лет. Увидев нас, она удивилась и, судя по ее взгляду, даже немного испугалась.

Буддху Сингх спросил ее:

— Где царь?

— Кто эта девушка? — поинтересовался я у него.

— Правнучка царя.

Долголетие царя, несомненно, лишило многих его юных и уже немолодых потомков шансов взойти на престол.

— Пойдемте со мной. Дедушка сидит на камне у подножия холмов, — ответила девушка.

Пока она показывала нам дорогу, я не мог не подивиться тому, что эта девушка и правда была царевна — ее предки долгое время управляли этими лесными землями, и она принадлежала к их роду.

— Спроси девушку, как ее зовут. — попросил я Буддху Сингха.

— Ее зовут Бхану́моти.

Вот это да! Как красиво, царевна Бханумоти!

Она была прекрасно сложенной и привлекательной девушкой с утонченными чертами лица. Правда, ее наряд был далек от представлений о хорошем тоне цивилизованного общества, а волосы выглядели грубыми и неухоженными. На ее шее висели бусы и ожерелье из ракушек. Бханумоти указала на высокую клокочину вдалеке и сказала: «Вам туда, дедушка сидит под тем деревом и пасет коров».

Пасет коров! Я страшно удивился. Царь всех этих земель, предводитель восстания санталов Добру Панна Бирборди пасет коров!

Но еще до того как я успел спросить что-либо у Бханумоти, она ушла. Приблизившись, мы увидели, что старик сидит под деревом и курит самокрутки из молодых листьев салового дерева.

— Приветствую вас, царь, — сказал Буддху Сингх.

Хотя царь Добру Панна и слышал хорошо, зрение его, по всей вероятности, подводило. Он спросил:

— Кто там? Буддху Сингх? Кто это с тобой?

— Один бенгальский бабу пришел нанести вам визит. Он принес дары, вам непременно нужно их принять.

Я подошел и положил перед ним куриц и другие угощения.

— Вы царь этих земель, я проделал долгий путь, чтобы увидеться с вами.

Глядя на его крупную и подтянутую фигуру, я подумал, что в молодости царь Добру Панна, несомненно, был привлекательным мужчиной. Лицо его носило отпечаток глубокой мудрости. Старик был доволен. Повернувшись и внимательно рассмотрев меня, он спросил:

— Откуда ты родом?

— Из Калькутты.

— О, далеко. Слышал, красивое место Калькутта.

— Вы никогда не были?

— Нет, куда нам до города? Нам и в лесу хорошо. Садись. Куда ушла Бханумоти? Эй, Бханумоти!

Девушка прибежала и спросила:

— Что такое, дедушка?

— Этот бенгальский бабу и его спутники сегодня останутся у нас. Позаботься об их ужине.

— Нет-нет, это еще зачем! Мы уже уходим. Мы просто хотели познакомиться с вами и… — запротестовал я.

— Нет, так не пойдет. Бханумоти, возьми эти вещи и ступай.

Я подал знак Боноварилалу, и он сам поднял угощения и унес их в дом царя неподалеку, следуя за девушкой. Я не мог противиться словам старика. Когда я посмотрел на него, мое сердце наполнилось глубоким уважением: вождь сантальского восстания, потомок древнего почтенного рода (или даже лесного племени), отважный Добру Панна просил меня побыть его гостем — для меня эта просьба была всё равно что приказ.

Я понял, что царь Добру Панна был беден. Увидев, как он пасет коров, поначалу я удивился, но потом вспомнил, что многие известные цари в истории Индии в трудные времена обращались к более неблагодарным занятиям, чем выпас скота.

Царь скрутил самокрутку из листьев салового дерева и положил в мою руку. Спичек не было, но под деревом горел костер, он поджег от него лист и поднес к моему лицу.

— Вы — древняя царская династия этих земель, увидеться с вами — большая радость для меня, — сказал я.

— Что уж там! Наша династия солнечная. Все земли здесь, эти леса и горы, принадлежали нам. В молодости я воевал с людьми компании[87], а состарился — и проиграл ту битву. У нас ничего не осталось.

Кажется, Добру Панна совсем ничего не знал о том, что творится за пределами этого лесного края. Я собрался было ответить ему, как тут к нам подошел какой-то юноша.

— Это мой младший внук, Джо́гру Панна. Его отца сейчас нет дома — он отправился нанести визит царице Лочхмипура. Джогру, позаботься об угощениях для нашего гостя.

Молодой человек был словно молодое дерево сала, крепкий и сильный. Он спросил меня:

— Бабу-джи, вы едите мясо дикобразов? — затем он повернулся к своему деду и добавил: — Я расставил ловушки на той стороне холмов, вчера ночью в них угодили два дикобраза.

Я слышал, что у царя было три сына и около дюжины внуков и внучек. Все члены этой большой царственной семьи жили вместе в этой деревне. Охота и выпас скота были их основными источниками средств к существованию. Кроме того, когда между местными племенами происходили столкновения, все они приходили к царю в поисках правосудия и приносили с собой различные подношения и угощения — молоко, куриц, коз, птиц и фрукты.

— Вы вспахиваете землю? — спросил я.

— В нашем роду это не принято. Охота — самое почетное занятие, особенно охота с копьями. Охота с луком и стрелами неугодна богам, доблестные воины таким не занимаются. Но теперь всё поменялось. Мой старший сын привез из Мунгера ружье, я отказался к нему притрагиваться. Признаю только охоту с копьями.

Вернулась Бханумоти и поставила передо мной небольшую чашу из камня.

— Умастите тело маслом. Неподалеку есть чудесное озеро. Идите, совершите омовение и возвращайтесь, — сказал царь.

Когда мы вернулись, царь велел нам пройти в какую-то комнату в доме. Бханумоти принесла вареный рис и сладкий картофель в небольшой плетеной корзинке, а Джогру разделал тушку дикобраза и предложил нам мясо в тарелке из молодых листьев салового дерева.

Потом Бханумоти принесла еще молока и меда. Я не брал с собой повара, поэтому Боновари взялся чистить сладкий картофель, а я попытался разжечь печь, но крупные бревна всё никак не загорались. Я проделал это пару раз, но впустую. Тогда прибежала Бханумоти, быстро закинула в печь сухое птичье гнездо, и огонь тут же вспыхнул. Расправившись с очагом, она отошла в сторону. Бханумоти была доброжелательной царевной, не лишенной чувства собственного достоинства.

Царь Добру Панна неотлучно сидел у входа на кухню и следил за тем, чтобы к гостям проявили должное гостеприимство. После еды он сказал нам:

— Мой дом оставляет желать лучшего, я не смог принять вас как положено. На вершине холма в лесу до сих пор сохранились развалины огромного дворца царей моей династии. Отец и дед рассказывали, что давным-давно в нем жили мои предки. Те дни прошли, но наше родовое божество всё еще находится в тех руинах.

Мне стало любопытно.

— Вы не будете возражать, если мы посетим это место? — спросил я.

— Какие у меня могут быть возражения! Но там уже особенно не на что смотреть. Хорошо, пойдем, я отведу вас. Джогру, сходи с нами.

Я запротестовал, мне совсем не хотелось заставлять этого девяностодвухлетнего мужчину взбираться на холм. Но он отклонил все мои протесты и сказал с улыбкой: «Мне часто приходится подниматься на тот холм, поскольку там находится наше родовое кладбище. Каждое полнолуние я хожу туда. Пойдем, покажу вам и это место».

Тянувшаяся с северо-востока цепь невысоких холмов — местные называли их Дхо́нджори, — круто развернувшись к востоку, образовывала лощину, полностью поросшую лесом, — казалось, словно водопад зелени, спустившись с холмов, затопил своими волнами всю равнину. Лес здесь был не частый, в просветах между деревьями синела полоса гор на далеком горизонте, и, куда бы я ни посмотрел, всюду виднелись только макушки деревьев, местами высоких и могучих, местами низких — то была поросль салового дерева и лесного пламени, — простиравшихся, наверное, до самой Гайи или Рамго́ра. Мы поднялись по узкой лесной тропе на вершину холма.

Там мы увидели большой валун, накренившийся к земле и похожий на каменный столб или брус дхенки. Под ним была яма, она чем-то напоминала ямы, в которых обычно обжигали свои изделия гончары, или земляные норы лис. Вход в нее порос молодыми деревьями сала.

— Нам нужно спуститься в эту яму. Пойдемте за мной, не бойтесь. Джогру, иди первым, — обратился к нам царь.

Я взял себя в руки и прошел внутрь. Там ведь мог быть тигр или медведь и наверняка водились змеи.

Некоторое время нам пришлось ползти на четвереньках, прежде чем мы смогли встать и выпрямиться. Поначалу мне казалось, что внутри была кромешная тьма, но затем, когда глаза к ней привыкли, я уже мог что-то разглядеть. Это была просторная пещера метров девять-десять в длину и около шести в ширину. В стене на северной стороне виднелось еще одно отверстие, напоминавшее лисью нору, которое, вероятно, вело в похожую пещеру, но у меня не было никакого желания это проверять. Потолок в пещере был невысокий, можно дотянуться рукой. В пещере стоял затхлый запах — здесь водилось множество летучих мышей, а еще виверр, шакалов, лесных кошек и других существ. Боновари тихонько сказал мне: «Господин, давайте выйдем отсюда поскорее. Здесь не стоит задерживаться».

Наверное, это и была родовая крепость Добру Панны.

В действительности она представляла собой природную пещеру. Ведущая прямо на вершину холма, в прошлом она служила укрытием для воинов, неожиданно атакованных врагами.

Царь сказал: «Здесь есть еще один тайный проход, но его не принято показывать кому-либо. О нем знают только члены моей семьи. Хотя теперь никто уже не живет здесь, мы всё равно продолжаем соблюдать это правило».

Когда мы вышли из пещеры, я вздохнул с облегчением.

Затем мы еще немного поднялись по склону, пока не дошли до огромного баньяна на вершине холма, раскинувшего свои корни — толстые и крепкие и совсем молодые и тонкие — почти на целый бигх земли.

— Снимите, пожалуйста, обувь. — попросил нас царь.

У подножия всюду виднелись крупные каменные плиты, напоминавшие те, на которых в индийских кухнях растирают в порошок специи.

Царь пояснил, что это и есть их родовое кладбище. Под каждой плитой захоронен тот или иной член царской семьи. Всё обширное пространство под деревом было усеяно этими огромными надгробиями: некоторые из них были совсем старыми, со всех сторон их окружали толстые корни баньяна, которые, словно щипцы, обвивали плиты и напоминали скорее стволы деревьев, чем корни; другие полностью поросли корнями и исчезли под землей, поэтому не составляло труда представить, насколько древними они были.

— Раньше на месте этого баньяна была рощица из других деревьев. Маленький росток баньяна постепенно разросся и поглотил все другие деревья. Он настолько старый, что тот самый ствол уж и не найти, а спускающиеся корни больше напоминают деревья. Если выкорчевать их, вы увидите, сколько надгробий они поглотили, и поймете, насколько древнее это кладбище, — сказал царь.

Пока я стоял под этим деревом, в моем сердце родилось странное и незнакомое чувство, которое я еще не испытывал, глядя на царя (он напоминал мне престарелого сантала рабочего-ку́ли), или на его внучку-царевну (которую я не отличил бы от любой другой девушки в расцвете юности из племени хо или мунда), или даже на их родовое гнездо (оно виделось мне обиталищем бхутов, а также змей и прочей живности). И только это древнее кладбище под сводами старого и могучего баньяна на вершине холма рождало в моей душе это незнакомое, доселе неведомое чувство.

Величественность, таинственность и почтительную древность этого места трудно описать. День постепенно клонился к закату. Золотые лучи солнца скользили по листьям, ветвям и корням баньяна и макушкам других деревьев вдалеке. Сгущающиеся тени угасающего дня, казалось, придавали этому древнему царскому кладбищу еще большую внушительность и таинственную красоту.

Древнее египетское кладбище фараонов Долина Царей неподалеку от Фив является сегодня любимой достопримечательностью туристов со всего мира, из-за его широкой славы все местные гостиницы и отели в разгар сезона кишат людьми. Как бы ни была укрыта тьмой веков Долина Царей, дым дорогих сигарет и сигар туристов плотнее. Однако это сокрытое в течение столетий во мраке лесов на вершине холма кладбище древних туземных правителей ничем не уступало ей ни своей загадочностью, ни величием. Их надгробия не обладали тем же богатством и роскошью, что гробницы египетских фараонов, — они бедны, их государство и культура были дикими и первобытными, по-детски просто и незатейливо они возвели свой скрытый в пещере дворец, родовое кладбище и пограничные столбы. Стоя под кроной этого огромного дерева на вершине холма в тени угасающего дня, я словно прикоснулся к другому миру в безграничной вечности веков, по сравнению с которым Веды и пураны записаны всё равно что вчера.

На моих глазах кочевники-арии, перевалив через горную цепь на северо-западе, хлынули волной на Древнюю Индию, управляемую тогда туземными племенами. Последующая история Индии — летопись этой самой арийской цивилизации. Никому и в голову не приходило писать историю побежденных туземцев, а если она и существует, то сокрыта в укромных горных пещерах, полумраке лесов и пыли скелетов. Победители-арии никогда не стремились прочесть и понять эти письмена. Даже сегодня несчастные потомки побежденных туземных племен всё так же забыты, презираемы и отвергнуты. А кичащиеся своей цивилизацией арии никогда даже не смотрели в их сторону, не пытались понять их культуру, и сейчас не хотят. Мы с Боновари были представителями тех самых победителей, а старик Добру Панна, юные Джогру и царевна Бханумоти представляли побежденный, поверженный народ, и в этот сумеречный вечер мы стояли друг с другом лицом к лицу. Задрав нос от гордости за свою богатую арийскую цивилизацию, я смотрел сегодня на благородного потомка древней царской династии Добру Панна как на престарелого сантала, царевна Бханумоти виделась мне простой девушкой-работницей из племени мунда, а показанный мне с воодушевлением и гордостью царский дворец я принял за примитивную, темную, душную пещеру с полчищами змей и бхутов. Эта великая трагедия истории разыгралась этим вечером перед моими глазами, и ее героями были глава бедного, побежденного и всеми забытого неарийского племени Добру Панна, юная царевна Бханумоти, молодой царевич Джогру Панна, а также я и мои спутники, сборщик налогов Боноварилал и наш проводник Буддху Сингх.

Мы спустились с холма засветло, пока царское кладбище и подножие баньяна полностью не погрузилось в сгущающуюся вечернюю тьму.

На обратном пути я увидел в лесу камень, покрытый киноварью, и явно посаженные человеком кусты ночной красавицы и бархатцев. Впереди стоял еще один большой камень, также украшенный киноварью. Должно быть, это святилище тут уже давно и принадлежит родовому божеству царской семьи. В прошлом здесь приносились человеческие жертвы, и стоящий рядом крупный камень использовали для заклания. Теперь жертвовали голубей и куриц.

— Что это за божество? — спросил я.

— Это Танробаро, божество диких буйволов, — объяснил царь Добру Панна.

Мне вспомнилась история, рассказанная как-то Гону Махато прошлой зимой.

— Танробаро неусыпно следит за всеми. Если бы не он, охотники давно перебили бы всех диких буйволов ради шкур и рогов. Он их охраняет. Если стадо вот-вот угодит в ловушку, он становится перед ними с поднятой рукой и останавливает их. Многие это видели, — продолжил он.

В светском обществе никто не стал бы поклоняться божеству этого лесного племени и едва ли когда-либо слышал о нем, но то, что он не плод чьего-либо воображения и действительно существует, казалось мне само собой разумеющимся, пока я стоял в той безлюдной лесной обители диких животных, окутанной аурой красоты и таинственности.

Много лет спустя, вернувшись в Калькутту, как-то раз, в полуденный зной месяца джойштхо, я увидел, как какой-то приезжий возница на базаре безжалостно хлещет кожаным кнутом двух буйволов, запряженных в нагруженную повозку, и в тот день я мысленно обратился к Танробаро: «Это, конечно, не леса Чхотонагпура или Мадхья-Прадеш, но, может, твоя милостивая рука может защитить и здесь этих забитых животных? Но нет, это Калькутта двадцатого века, сияющая светом арийской цивилизации. Здесь ты так же беспомощен, как побежденный племенной царь Добру Панна».

Вскоре после наступления сумерек я покинул царя, поскольку мне нужно было доехать на автобусе из Нава́ды в Гайю. Боновари вернулся с нашими лошадьми к палатке. Перед уходом я еще раз увиделся с царевной Бханумоти. Она ждала нас в дверях дома с чашкой буйволиного молока в руках.

Однажды Раджу Панде послал в контору новость о том, что дикие кабаны каждую ночь приходят на его поле и уничтожают урожай проса. Поскольку в стаде есть несколько взрослых особей с клыками, всё, что он может сделать, — это просто бить в жестяную банку в надежде отпугнуть их. Если контора не поможет с ними справиться, от его урожая ничего не останется.

Как только мне доложили об этом, я сам в тот же день после обеда отправился к нему, захватив с собой ружье. Хижина и участок Раджу располагались в лесу Нарха-Бойхара. Там по-прежнему почти нет никаких поселений, землю под урожай тоже толком никто не арендует, поэтому неудобства, причиняемые дикими животными, — частое дело.

Когда я приехал, Раджу работал в поле. Заметив меня, он тут же бросил все свои дела, бросился ко мне и, взяв из моих рук поводья, привязал мою лошадь к миробалану.

— Давно не виделись, Раджу. Почему не заглядываешь в контору? — спросил я.

Хижина Раджу была со всех сторон окружена зарослями сахарного тростника, изредка перемежавшегося с хурмой и миробаланом. И как только он жил совсем один в этом безлюдном лесу! Тут ведь даже двумя словами вечером перекинуться не с кем. Удивительный человек!

— У меня совсем нет времени, чтобы навестить кого-нибудь, господин. На защиту урожая уходят все силы, а ведь у меня еще есть буйволы.

Я хотел было спросить Раджу, неужели выпас трех буйволов и возделывание полутора бигхов земли отнимают у него столько времени, что он не может даже выбраться в гости, но он сам перечислил мне такой внушительный список его ежедневных дел, что я понял — ему и передохнуть некогда. Работа в поле, выпас буйволов, их доение, приготовление масла, совершение пуджи, чтение Рамаяны, приготовление еды — у меня самого дыхание перехватило, пока слушал. Раджу был действительно трудолюбивым человеком! А ведь еще нужно было не спать и ночами напролет бить в жестяную банку, чтобы отпугнуть кабанов.

— Когда они приходят? — спросил я.

— Они не приходят в определенный час, господин, но каждый раз выходят с наступлением вечера. Посидите немного и сами увидите, сколько их придет.

Но больше всего мне было любопытно, как Раджу живет совсем один в этом безлюдном лесу. Я спросил его об этом.

— Привык уже, господин. Я много лет так живу и совсем не печалюсь, даже, наоборот, доволен такой жизнью. Весь день тружусь, вечером пою песни во славу Господа и прославляю его имя. Вот так мои дни и проходят.

Такие люди, как Раджу, Гону Махато и Джойпал (наверняка, в этих лесах найдутся и другие), познакомили меня с новым миром, о котором я совсем ничего не знал.

Я знал, что у Раджу было одно мирское пристрастие — он страшно любил чай. Но разве его достанешь в этой лесной чаще? Поэтому я прихватил с собой немного чая и сахара и предложил: «Раджу, не сделаешь ли нам чаю? Я всё привез».

Он обрадовался и тут же поставил на огонь трехлитровый кувшин с водой. Вскоре чай был готов, но у Раджу не оказалось никакой другой посуды, кроме одной-единственной металлической чаши. В нее он налил чай мне, а сам пил прямо из кувшина.

Раджу умел читать и писать на хинди, но особой любознательностью не отличался. О Калькутте он слышал, но не представлял, где она находится, а о Бомбее и Дели знал примерно столько же, сколько и о Луне, да и то смутно. Из городов был в Пурнии, но давно и всего несколько дней.

— Ты видел автомобили, Раджу? — спросил я.

— Нет, господин, но я слышал, что они едут сами по себе, без коровы или лошади, и выпускают дым. Наверное, по Пурнии сейчас много таких ездит. Я ведь давно там не был. Я человек бедный, выбраться в город нет денег.

Я спросил Раджу, хочет ли он поехать в Калькутту, и если да, то я могу как-нибудь отвезти его, деньги не потребуются.

— Город — нехорошее место, всюду шайки воров, головорезов и обманщиков. К тому же я слышал, что, если поехать туда, можно осквернить свою касту. Все люди там — негодяи и прохвосты. Как-то один мой знакомый поехал в город в больницу, и вот что случилось там с его ногой: доктор обманом порезал ему ногу и спрашивает, мол, сколько рупий ты мне дашь? Мой знакомый отвечает, что десять. Тогда доктор надрезает еще больше, мол, а теперь сколько, скажи? Тот отвечает, что даст на пять рупий больше, только не режьте. Но доктору всё мало, и он продолжает резать ногу. Мой знакомый бедный человек, да еще в такую западню попал. А доктор всё режет и режет, режет и режет, так всю ногу и отрезал. Ну и история, господин, вы только подумайте!

Выслушав рассказ Раджу, я еле сдержал смех и вспомнил, как этот самый Раджу, увидев однажды перекинутую в небе радугу, сказал мне: «Видите радугу, господин? Она поднялась из курганов термитов. Я своими глазами видел».

Во дворе перед хижиной Раджу росло высокое дерево асан, мы сидели под ним и пили чай. Вокруг куда ни посмотри — сплошной лес: хурма, крыжовник, цветущая бибхи́таки, источающая нежный и сладкий аромат, доносимый вечерним ветерком. Я подумал, какое же это было замечательное мгновение — иметь возможность сидеть вот так в этом месте за чашкой чая. Доведется ли мне еще отдохнуть у хижины из сахарного тростника, со всех сторон окруженной лесной чащей, ведя беседу с таким человеком, как Раджу? Это был ценный и неповторимый опыт в моей жизни.

— Раджу, а почему ты не привезешь сюда жену? Тогда тебе не придется готовить всё самому, — спросил я.

— Она умерла, господин, уже лет семнадцать-восемнадцать как, и с тех пор я не могу заставить себя жить в том доме.

Мне было сложно даже представить, что в жизни Раджу имела место любовная история, но его последующий рассказ ничем иным назвать нельзя.

Жену Раджу звали Шорджу́ (прямо как река Сара́ю). Когда ему было восемнадцать, а ей четырнадцать, Раджу некоторое время учился грамматике в школе ее отца в Шэмла́лтоле на севере Дхоромпура.

— Долго ты там учился? — спросил я.

— Всего ничего, господин. Около года, но экзамен так и не сдал. Там мы в первый раз и встретились, а потом потихоньку… — из уважения ко мне Раджу слегка покашлял.

— А что было дальше? — подбодрил его я.

— Но как же, господин, ее отец — мой учитель. Как я мог сказать ему такое? Однажды в месяц картик в день чхатх-пуджи[88] Шорджу, надев желтое сари, отправилась с другими девушками совершить омовение в реке Коши. И тогда я… — Раджу снова покашлял и замолчал.

— Расскажи же, что было после? — вновь приободрил его я.

— Я спрятался за каким-то деревом, чтобы увидеть ее. Видите ли, мы с ней в то время толком и не разговаривали. К тому же ходили слухи о ее предстоящем замужестве. Когда девушки, распевая песни, — вы же знаете, что во время чхатх-пуджи девушки поют песни и идут к реке, чтобы погрузиться в ее воды, — так вот, когда они, распевая песни, проходили мимо, она заметила меня за деревом и улыбнулась, я тоже улыбнулся. Я подал ей знак рукой, чтобы она немного отстала от процессии, а она украдкой сказала мне, мол, сейчас не время — на обратном пути.

При этих словах лицо пятидесятидвухлетнего Раджу залилось краской смущения, совсем как у двадцатилетнего юноши, а мечтательный взгляд устремился вдаль, словно его потерявшая свою половину душа пыталась отыскать ту юную четырнадцатилетнюю красавицу, наполнившую далекие дни его юности счастьем. Одинокая жизнь в этом необитаемом лесу утомила его, и теперь, когда он вспоминал юную Шорджу, другой которой больше нет на свете, его душа радовалась.

Мне понравился рассказ Раджу.

— А что дальше? — спросил я нетерпеливо.

— А когда они возвращались обратно, она немного отстала от процессии, и мы встретились. Я сказал: «Шорджу, я так больше не могу. Мне даже поговорить с тобой нельзя, я знаю, что всё равно ничему не научусь. Так к чему страдать впустую? Думаю, что в конце месяца брошу учебу и уйду». Шорджу расплакалась: «Почему ты не поговоришь с отцом?» От ее слез у меня разрывалось сердце, и те слова, которые, наверное, никогда не сказал бы своему учителю, я выпалил однажды.

Никаких препятствий для женитьбы не было, они были одной касты и достатка. Так Раджу и Шорджу поженились.

Это была простая и незатейливая история любви, возможно, услышь я ее в суете городской жизни, принял бы ее за курьезный случай деревенского ухаживания. Но в тот вечер красота и свежесть их любви совершенно пленила меня, и я понял, сколько тайн может таить в себе история о том, как два человека, мужчина и женщина, обрели друг друга.

Пока мы пили чай и жевали бетель, опустились сумерки, и на небе взошел тонкий серп луны. Это был шестой или седьмой лунный день.

— Пойдем, Раджу, посмотрим на кабанов на твоем поле, — предложил я, взяв ружье.

Рядом с участком Раджу рос высокий тутовник. Раджу сказал:

— Нам нужно забраться на это дерево, господин. Сегодня утром я сделал на его ветках настил.

Я понял, что дела плохи. Я уже давно не лазил по деревьям, тем более поздно ночью. Но Раджу подбодрил меня: «Это несложно, господин. Там есть бамбуковые перекладины, а внизу много веток и листвы. Вы без труда заберетесь».

Я передал ружье ему и залез на настил. Раджу ловко последовал за мной. И мы вдвоем стали внимательно следить за участком.

Луна поднялась еще выше. Сидя на тутовнике и глядя на залитые ее светом верхушки деревьев — какие-то проступали ярко, другие были подернуты дымкой, — я испытывал удивительное и неведомое мне до этого чувство.

Вскоре из леса донесся вой стаи шакалов, и в то же мгновение из южной части лесной чащи вышла темная фигура и зашла на поля Раджу.

— Вон, поглядите, господин, — сказал он мне.

Я схватил ружье, но как только она приблизилась и вышла на лунный свет, стало ясно, что это не кабан, а антилопа-нильгау.

Нам совсем не хотелось ее убивать, поэтому Раджу прикрикнул на нее: «Прочь, прочь», — и она тут же скрылась в лесу. Я выстрелил вхолостую в воздух.

Прошло часа два. Из южной части леса послышались крики джунглевых куриц. Я мечтал, как застрелю сегодня взрослого клыкастого кабана, а нам не попался даже кабаненок. Тот холостой выстрел, чтобы отпугнуть нильгау, был большой ошибкой.

— Давайте спустимся, господин. Нужно приготовить вам поесть.

— Зачем, Раджу? Я вернусь в контору, еще нет даже десяти вечера. Утром мне нужно поехать в разведывательный лагерь проверить работу. Я не могу остаться.

— Вы поужинаете и поедете, господин.

— Ездить через леса Нарха-Бойхар в одиночку в такой час опасно, я поеду прямо сейчас, Раджу. Не обижайся.

Сев верхом на лошадь, я добавил:

— Если я иногда буду заезжать к тебе выпить чаю, не помешаю, Раджу?

— Что вы такое говорите, господин! Я совсем один в этом лесу, да еще и беден, а вы любите меня — привезли чай и сахар и выпили вместе со мной. Пожалуйста, не обижайте меня такими словами.

Глядя на Раджу в тот момент, я подумал, как хорошо он выглядит для своего возраста, в юности он, наверное, был хорош собой — неудивительно, что дочь школьного учителя Шорджу прониклась чувствами к его молодому красавцу ученику.

Глубокая ночь. Я один еду по лесу. Луна скрылась. Вокруг ни луча света и необычайная тишина — словно я вдруг оказался на какой-то неведомой безлюдной планете. Далеко на горизонте засверкало созвездие Скорпиона, по ночному небу над моей головой рассыпалось бесчисленное множество звезд, а прямо передо мной был безмолвный лес Лобтулии-Бойхар. В тусклом свете звезд проступали макушки тамарисков, где-то вдалеке возвестили о наступлении ночи шакалы, а еще дальше тянулся длинной черной полосой, напоминающей горную цепь, заповедный лес Мохонпура. Кругом тишина, прерываемая только монотонным стрекотом какого-то насекомого, — если прислушаться, можно различить в нем треск еще нескольких насекомых. Как необыкновенно романтично это чувство свободной жизни, как радостно ощущать это глубокое единение с природой! Всё вокруг окутано завесой неведомой, невыразимой таинственности, я не понимал, что именно за таинственность это была, но точно знал, что нигде больше не испытаю этого чувства.

Мне казалось, словно этой тихой, одинокой ночью божества, окруженные вереницами звезд, творили в своем воображении, и в их мыслях уже были засеяны семена новых миров, нового чувства прекрасного, новых живых существ, которые возникнут в далеком будущем. Только душа, которая неустанно стремилась к знанию, радостно созерцала величие и бессилие мира и, презрев мелкие горести и печали этой жизни, жила надеждой на далекие путешествия сквозь вереницы рождений и перерождений, способна увидеть их таинственный лик. Этот Атман[89] не постигается лишенным силы[90]…

Те, кто отдал свои жизни, пытаясь забраться на вершину Эвереста, несмотря на снега и бури, возможно, узрели этот великий образ творца мира. Или Колумб, стоявший день за днем на берегу Азорских островов, желая узнать что-то о неведомой ему земле по ту сторону океана по прибиваемым волной деревянным щепкам, именно в тот момент осознал силу игр творца. Те же, кто, сидя дома и потягивая табак, обсуждали свадьбу дочери соседа или вообще были изгоями общества, были не способны почувствовать это.

В лесах и горах на северном берегу реки Мичхи́ велись разведывательные работы, поэтому я уже около десяти дней жил там в палатке и полагал, что придется задержаться еще на пару недель.

Это место находилось далеко от нашего поместья, вблизи от царства царя Добру Панны — царство, конечно, громко сказано, потому что Добру Панна царь без царства, — вернее, вблизи от его дома.

Это невероятно красивое место. Долина широкая с одной стороны и узкая — с другой; с запада на восток ее огибала горная цепь, образуя ущелье в форме подковы — холмистое, поросшее лесом из бамбука, колючек и некоторых других деревьев и всюду усыпанное камнями разного размера. С севера в долину спускалось множество горных ручьев и, протекая через нее, устремлялось дальше. Берега ручьев заросли лесами, в которых, как я узнал за время пребывания здесь, водились тигры. Я видел оленей, слышал крики джунглевых куриц в полночь и вой шакалов, но ни разу не видел и не слышал тигра.

В горах в восточной части этого ущелья была большая пещера, перед которой росло старое баньяновое дерево, шелестевшее на ветру и днем, и ночью. Раскинувшиеся под куполом голубого неба в палящем свете полуденного зноя, эта уединенная лесная долина и пещера навевали мне картины далеких эпох. Может быть, когда-то давно эта пещера была дворцом царей какого-нибудь первобытного племени, подобно родовому гнезду царя Добру Панны. На одной из ее стен вырезано множество изображений — возможно, какие-то картины, сейчас они практически стерлись, — ничего нельзя было разобрать. У меня захватывало дух, когда я думал, сколько неписаных историй о радостях, печалях, угнетениях и притеснениях людей того дикого лесного племени таили в себе земля, воздух и стены этой пещеры.

Примерно в полукилометре от нее, на берегу ручья на кусочке земли, свободной от леса, жила семья гондов[91]. Две хижины, одна маленькая, другая побольше, стены — из ветвей и прутьев, крыша — из листьев. На открытой площадке перед хижинами сложен из камней очаг. Их хижины располагались в тени большого миндального дерева, так что почти весь двор укрывал ковер из опавших ореховых листьев.

В семье было две девочки, одной — лет шестнадцать-семнадцать, другой — четырнадцать. Смуглая, блестящая кожа, приятные, миловидные черты лица и пышущие здоровьем фигуры. Каждое утро они поднимались на холмы пасти нескольких своих буйволов и возвращались до наступления сумерек. Когда я приходил вечером в палатку выпить чаю, они шли мимо меня домой с животными.

Однажды старшая из девушек послала свою младшую сестру к моей палатке, а сама осталась стоять на дороге. Младшая подошла ко мне и спросила:

— Господин, у вас есть би́ди[92]? Сестра просит.

— Вы курите?

— Я нет, сестра курит. Дайте, пожалуйста. У вас есть одна?

— Биди нет, есть сигара, но я ее вам не дам. Она крепкая, не сможете курить.

Девочка убежала.

Вскоре я пришел к ним в гости. Увидев меня, хозяин дома удивился и принял меня со всеми почестями. Девушки ели гхато или вареную кукурузу с приправой из листьев салового дерева. Совершенно простое и незатейливое блюдо. Их мать возилась у очага, рядом играли двое совсем маленьких детей.

Главе семьи было за пятьдесят. Крепкого, сильного телосложения. В ответ на мой вопрос он сказал, что они родом из округа Ши́уни. Здесь живут уже с год, потому что в этих горах выгодно пасти буйволов — много травы и воды. К тому же местные леса изобилуют колючим бамбуком, из которого удобно плести корзинки и шляпы, с их продажи на ярмарке в Окхилкуча по случаю Махашиваратри[93] можно выручить немного денег.

— Сколько вы еще здесь пробудете? — спросил я.

— А сколько душа пожелает, господин. Нам понравилось это место, мы обычно нигде больше года не задерживаемся. А здесь хорошо, в лесах на холмах растет много кремовых яблок — в ашшин мои дочери собирали по две корзины, пока пасли буйволов, и мы месяца два только их и ели. Из-за этих яблок мы тут и живем. Сами спросите у них.

Старшая из дочерей с набитым ртом довольно сказала:

— О, в восточной стороне тех холмов есть одно место, там столько кремовых яблок — вся земля покрыта перезревшими плодами, их никто не ест. Мы корзинками носили их домой.

В этот момент из густых лесных зарослей вышел какой-то человек и обратился к хозяину дома, стоя перед хижиной:

— Ситара́м, Ситарам, не дашь мне немного огня?

— Заходите, ба́ба-джи[94], садитесь, — ответил он.

Это был пожилой аскет-са́дху с длинными, спутанными волосами. Увидев меня, он удивился, кажется, даже немного испугался, и нерешительно встал в стороне.

— Здравствуйте, баба-джи, — поприветствовал его я.

Он благословил меня, но как будто бы всё еще немного побаивался.

Чтобы подбодрить его, я спросил:

— Где вы живете, баба-джи?

— Он уже много лет живет в том большом конопляном лесу, где встречаются два холма, — ответил за него хозяин дома.

Старец тем временем сел на пол. Повернувшись к нему, я поинтересовался:

— Давно вы там живете?

На этот раз мне удалось сломить его неуверенность, он ответил:

— Уже лет пятнадцать-шестнадцать, господин.

— Вы живете один? Слышал, здесь водятся тигры. Не боитесь?

— Кто захочет здесь жить? Я положился на волю Господа. Разве я могу бояться? Как думаете, сколько мне лет?

Некоторое время я внимательно смотрел на него, затем ответил:

— Должно быть, семьдесят.

— Уже за девяносто два, — улыбнулся он. — Десять лет я жил в лесу около Гайи, после арендаторы начали вырубать лес, и там постепенно выросли поселения. Я сбежал оттуда, не могу жить среди людей.

— Баба-джи, здесь есть одна пещера. Почему вы не живете в ней?

— Отчего же одна? В этих горах много пещер. Место, где я живу, — конечно, не пещера, но очень на нее похоже. Крыша над головой и три стены, только передней нет.

— А что вы едите? Просите милостыню?

— Я никуда не выхожу, господин. Что Господь пошлет, то и ем. Варю побеги бамбука, в лесу растут какие-то клубни — на вкус как сладкий картофель, — их ем. А еще там полно спелого крыжовника и кремовых яблок. Я ем много крыжовника, если питаться им каждый день, не стареешь, он надолго сохраняет молодость. Иногда деревенские приходят ко мне и приносят молоко, муку, коричневый сахар. Вот на всём этом и живу.

— Вам когда-нибудь встречался тигр или медведь?

— Никогда. Но однажды видел страшного питона в лесу. Он неподвижно лежал среди зарослей. Толстый, как ствол пальмы, иссиня-черный, с зелеными и красными пятнами. Глаза сверкают, как два больших огненных шара. Его и сейчас можно увидеть где-то в этом лесу. Тогда он лежал на берегу ручья — наверное, поджидал оленя, а теперь прячется в какой-нибудь пещере. Ладно, я пойду, господин, уже поздно.

Старик взял горящий уголек и ушел. Как мне рассказал хозяин дома, он иногда приходил к ним за огнем и ненадолго оставался поговорить.

Сумерки уже опустились, луна постепенно поднималась на небе. Необычный покой укрыл леса долины. Вокруг тишина, прерываемая только журчанием близлежащих горных ручьев и редкими вскриками пары джунглевых куриц.

Я вернулся в палатку. Стоящее на обочине дороги дерево шимул было усеяно сотнями снующих туда-сюда светлячков — они кружили и тут и там, то поднимались вверх, то спускались вниз, вырисовывая в полумраке разнообразные геометрические фигуры.

Однажды ко мне в палатку пришел поэт Бенкоте́шшор Проша́д. Высокий, худощавый мужчина в черном саржевом пиджаке и грязном дхоти. Волосы грубые и запутанные. Казалось, ему перевалило за сорок.

«Наверное, пришел по поводу работы», — подумал я, а вслух спросил:

— Что вам нужно?

— Бабу-джи, я пришел, чтобы увидеться с вами. Меня зовут Бенкотешшор Прошад. Родом из Биха́р-Шари́фа в округе Па́тна, сейчас живу в Чокмоки́толе в трех милях отсюда.

— А тут вы по какому поводу?

— Если бабу-джи позволит, я всё ему расскажу. Я не отнимаю у вас время?

К тому моменту я был почти уверен, что он пришел ради работы. Но он упорно не называл меня «господином», и это вызывало у меня чувство уважения. Я предложил:

— Садитесь, вы проделали большой путь по такой жаре.

Заметил еще кое-что — у него был чистый хинди. Я на таком говорить не мог. Меня окружали в основном сипаи и деревенские жители, поэтому мой хинди представлял собой мешанину из перенятого у них деревенского говора и бенгальских выражений. Такого рода благородный и рафинированный хинди, как у Бенкотешшора Прошада, я никогда не слышал, так как же мне заговорить на нем? Но я всё же попытался подобрать слова и спросил:

— Скажите, какова цель вашего визита?

— Пришел, чтобы прочесть вам несколько стихотворений.

Я удивился. Что за желание двигало этим человеком, пусть даже поэтом, что он пробирался через эти леса, чтобы прочесть мне стихотворения?

— Вы поэт? Приятно познакомиться. С радостью послушаю ваши стихотворения. Но как вы узнали обо мне?

— Мой дом всего в трех милях, прямо по ту сторону холмов. В нашей деревне все только и говорили о том, что из Калькутты приехал бенгальский бабу. Слышал, знания у вас в большом почете, потому что вы сами ученые люди.

Мужчина продекламировал на санскрите:

— Лишь мудрым являет себя истинный смысл слова поэта,

Для глупых учеников оно всё равно что трава под ногами.

Он прочел мне одно стихотворение. Это было длинное произведение о железнодорожных контроллерах, кассирах, начальнике станции, охранниках и многих других персонажах, которое не показалось мне особенно изысканным. Но я совсем не хотел выступать в роли критика Бенкотешшора Прошада — я плохо понимал его язык, а если говорить по правде, толком ничего не мог разобрать, хотя время от времени и произносил пару слов восхищения и похвалы.

Это продолжалось долго. Бенкотешшор Прошад и не думал останавливаться, не говоря уже о том, чтобы отправиться к себе.

Часа через два он ненадолго прервался и спросил, улыбаясь:

— Ну как вам, бабу-джи?

— Превосходно. Мне редко доводилось слышать такие стихотворения. Почему вы не пошлете их в какой-нибудь журнал?

— Видите ли, в этих краях все считают, что я сошел с ума. Думаете, тут кто-нибудь понимает поэзию? Рад, что имел возможность зачитать вам сегодня свои стихи. Их нужно декламировать только истинным ценителям. Поэтому едва я услышал о вас, только и думал о том, как бы встретиться с вами однажды.

В тот день он попрощался со мной, но уже следующим вечером вновь был у меня и начал упрашивать, чтобы я пришел к нему в гости в его деревню. Поддавшись его уговорам, я отправился вместе с ним пешком в Чокмокитолу.

Был уже вечер. На пшеничные и ячменные поля, простиравшиеся далеко вперед, легла тень северных холмов. Вокруг царило удивительное спокойствие — стая уток расселась по макушкам колючего бамбука, чуть поодаль группка деревенских детей пыталась поймать в ручье мелких рыбок.

Дома в деревне стояли вплотную друг к другу, многие с соломенными крышами и без дворов. Бенкотешшор Прошад привел меня в среднего размера дом с черепичной крышей. Гостиная выходила прямо на улицу, я сел там на деревянный табурет. Вскоре я увидел и саму хозяйку дома, она принесла приготовленные ею да́хи-ва́да — жареные бобовые шарики с йогуртом — и жареные зерна кукурузы. Она поставила их с краю моего табурета, но ничего не сказала, хотя была с непокрытой головой. Ей было, наверное, года двадцать четыре-двадцать пять, смуглокожая, что ее, впрочем, красило; выражение лица — очень спокойное. Ее нельзя было назвать красавицей, но и уродиной она точно не была. В ее поведении и манерах ощущались благородная простота и радушие.

Что особо отметил — это здоровье хозяйки дома. Не знаю, почему, но здоровье женщин этого края, куда я приехал на работу, казалось, повсюду было гораздо лучше, чем у наших бенгалок. Они не были полными, наоборот, в большинстве своем высокие, стройные, подтянутые, каких нечасто встретишь в Бенгалии. Жена поэта была такой же.

Вскоре она вынесла чашу с йогуртом-дахи из буйволиного молока и, оставив ее на краю скамьи, скрылась за дверью. Услышав лязг дверной цепочки, Бенкотешшор Прошад последовал за женой и тут же вышел, улыбаясь:

— Жена говорит, что сегодня вы стали нашим другом, а над друзьями и подшутить можно, поэтому она добавила в дахи много длинного перца и чили.

— Ну, раз так, чего я буду один плакать, давайте съедим его все вместе. Идемте, — рассмеялся я. Из-за двери послышался смех жены поэта. Я был не из тех, кто легко сдается, поэтому перченый дахи достался и ей.

Спустя некоторое время она вошла в дом, а затем вновь вернулась с блюдом в руках, опять поставила его рядом со мной и сказала шутливо: «Пусть бабу-джи отведает сладких домашних педа — горло перестанет жечь».

До чего же сладкозвучный девичий хинди!

Мне нравилось, как звучал хинди местных девушек. Поскольку я сам не мог хорошо говорить на нем, я особенно жадно слушал разговорный хинди. Это был не книжный язык — а ломаный, приземленный, особый язык, используемый обычно женщинами, который нельзя услышать нигде, кроме этих деревень у подножий гор, среди бескрайних зеленых полей ячменя и пшеницы, с их приводимыми в движение буйволами водяными мельницами, орошающими близлежащие поля в закатные часы, когда стаи чирков, уток или цапель устремлялись к синеющей вдалеке цепи гор, унося с собой последние отблески дня. Меня особенно влек этот язык.

— Пожалуйста, прочтите пару ваших стихотворений, — неожиданно для себя попросил я поэта.

Лицо Бенкотешшора Прошада просияло от воодушевления. Он написал поэму о деревенской любви и зачитал ее мне. На поле по эту сторону небольшого канала постоянно сидел один юноша и стерег урожай кукурузы, а к гхату на том берегу часто приходила набрать воды в кувшин одна девушка. Юноша думал, какая же девушка красивая. Отвернувшись в сторону, он насвистывал песни, отгонял коз и коров, изредка поглядывая в ее сторону. Всякий раз, когда их взгляды встречались, она краснела и стыдливо опускала глаза. Каждый день юноша говорил себе, что завтра точно позовет девушку и поговорит с ней, и, возвращаясь домой, неизменно думал о ней. Прошло немало времени, сменилась череда этих «завтра», много воды утекло, а заветные слова так и не были сказаны. Однажды девушка не пришла, и на следующий день тоже. Шли дни, недели, месяцы, куда же пропала эта знакомая незнакомка? Убитый горем, он день за днем возвращался домой и не осмеливался ничего ни у кого спросить. Вскоре ему пришлось покинуть то место и уехать на работу. Прошло много лет, но он не смог забыть ту красавицу с гхата у канала.

Слушая тем почти сумеречным вечером стихотворение и глядя на синюю цепочку гор вдалеке и простирающиеся до горизонта злаковые поля, я раз за разом задавался вопросом: неужели это была история самого Бенкотешшора Прошада? Возлюбленную поэта звали Ру́кма — ей было посвящено одно стихотворение, которое он читал мне раньше. Неужели даже добродетельная красавица Рукма не смогла стереть горечь юношеской печали поэта?

Провожая меня до моей палатки, Бенкотешшор Прошад указал на большое баньяновое дерево у дороги и сказал: «Видите это дерево, бабу-джи? В прошлый раз под ним была большая встреча поэтов, на которой многие читали свои стихотворения. Здесь мы называем такие собрания „мушаира“. Меня тоже пригласили. Услышав мое стихотворение, И́шшорипрошад Ду́бе из Патны — вы же слышали о нем, образованный человек, редактор журнала „Вестник“ и сам прекрасный поэт — хвалил меня».

Слушая его рассказ, я думал, что, наверное, это был единственный раз в его жизни, когда ему выпала честь быть приглашенным на собрание поэтов, чтобы выступить со своим произведением, и этот день навсегда останется в его памяти.

Спустя почти три месяца я вернулся в контору. К тому моменту разведывательные работы завершились.

Дорога больше чем в двадцать миль. Тем путем в прошлый раз я ехал на ярмарку по случаю празднования Мака́ра-санкра́нти[95] — те же рощицы из салового дерева и лесного пламени, открытые поля, усеянные камнями, и волнистые холмы. Спустя часа два с того момента, как я выехал, вдалеке на горизонте показались неясные очертания — заповедные леса Мохонпура.

Я уже три месяца не видел эти такие знакомые виды. За время, что живу здесь, я настолько привязался к нашей Лобтулии и Нарха-Бойхар, что не могу долго находиться вдалеке от них — кажется, будто покинул родные края и уехал на чужбину. Теперь же, спустя три месяца глядя на полоску лесов Мохонпура, я, как покинувший родину путник, радовался возвращению домой, хотя до границ Лобтулии было еще семь-восемь миль пути.

У подножия невысокого холма расчистили от леса большой участок земли для выращивания шафрана, теперь пришло время сбора урожая, и наемные рабочие трудились в поле, срезая цветы.

Я ехал по дороге вдоль поля, как вдруг кто-то окликнул меня: «Господин, господин!» Я обернулся и увидел, что это была та самая Мончи, с которой мы познакомились в прошлом году. Удивленный и обрадованный встречей, не успел я остановить лошадь, как улыбающаяся Мончи с серпом в руке была уже около меня.

— Я издалека увидела лошадь и сразу поняла, что это вы. Куда ездили, господин? — спросила она.

Мончи выглядела так же, как и в прошлый раз, разве только немного прибавила в весе. Из-за пыльцы шафрана ее руки и передняя часть сари стали красными.

— У подножия гор Бохрабу́ру велись работы, я жил там три месяца и вот теперь возвращаюсь. А вы что тут делаете?

— Мы срезаем урожай шафрана, господин. Уже поздно, остановитесь здесь, наша хижина совсем недалеко.

Не обращая внимание на мои возражения, Мончи бросила работу и повела меня в их хижину. Ее муж Нокчхеди Бхокот, узнав, что я тут, пришел с поля. Его первая жена что-то готовила в доме, увидев меня, она тоже обрадовалась.

Но Мончи суетилась больше всех. Она постелила толстый слой соломы, чтобы я мог сесть, и принесла маленькую чашу с мадуковым маслом, предложив мне совершить омовение:

— Пойдемте, я отведу вас. В южной части этого поселения есть небольшой пруд, там хорошая вода.

— Мончи, я не стану мыться в том пруду. Люди со всей деревни стирают там одежду, умываются, совершают омовение, моют посуду. Вода там уже плохая. Неужели вы пьете ту воду? Если так, я лучше пойду, я ее пить не смогу.

Мончи расстроилась, и я понял, что, вероятно, так и есть. Да и как им не пить? Где еще тут взять другую воду?

Глядя на ее поникшее лицо, я тоже расстроился. Они беззаботно пили грязную воду и не задумывались, что она может быть опасна. Если сейчас я откажусь от их гостеприимства из-за воды и уеду, это глубоко ранит эту простую девушку.

— Ну хорошо, я попью эту воду, только хорошенько вскипяти ее. А омовение можно и не совершать, — сказал я Мончи.

— Почему же, господин? Я вскипячу вам бочку воды, и вы сможете сделать омовение. Еще не поздно, сейчас я принесу воды, а вы пока садитесь.

Мончи принесла воду и взялась за приготовление ужина.

— Вам нельзя есть из моих рук, господин, поэтому вы сами приготовьте!

— Почему нельзя? Приготовь, что хочешь.

— Так нельзя, лучше вы сами. Ваша чистота будет осквернена. Я не могу взять на себя такой большой грех.

— Всё в порядке. Говорю тебе, ничего страшного не случится.

В конце концов Мончи не оставалось ничего, кроме как приготовить всё самой. Еда была скромная: несколько толстых самодельных роти и овощное рагу из дикой тыквы. Нокчхеди принес откуда-то горшочек буйволиного молока.

Когда мы сели ужинать, Мончи принялась рассказывать обо всём, что с ней за это время приключилось: где им довелось побывать, как она заботилась об одном козленке, когда они отправились в горы на жатву бобовых, и как он потерялся, а я внимал, послушно сидя на своем месте.

— Господин, а вы знаете, что в поместье Канкова́ра есть горячий источник? Вы были там совсем недалеко, не ездили? — спросила меня Мончи.

— Слышал о нем, но не ездил.

— Знаете, когда я пошла туда совершить омовение, меня сильно побили. И не дали войти в воду.

— Да, господин, было такое. Тамошние священники страшные негодяи, — добавил Нокчхеди.

— Что случилось? — спросил я.

— Лучше ты расскажи господину, — сказала Мончи мужу. — Он живет в Калькутте и может всё о них написать, и тогда эти подлые негодяи попляшут.

— Господин, там расположено озеро Шуродж, хорошее место. Путники совершают в нем омовение. Мы тогда собирали урожай бобовых у подножия гор Амла́толи. Наступила ночь полнолуния, да вроде? Оставив работу в поле, Мончи пошла совершить омовение. У меня в тот день был жар, и я сказал ей, что не пойду к озеру. Моя старшая жена Тулши́ тоже не пошла, она не особо религиозный человек. Когда Мончи собиралась войти в озеро, священники ее спросили: «Эй, куда это ты собралась?» Она говорит, мол, искупаться в озере, а они ей в ответ: «Ты из какой касты?» — Она: «Гангота». Тогда они говорят: «Мы не дадим гангота мыться в этом пруду. Иди отсюда». Но вы же знаете ее крутой нрав, господин. «Это горный источник, тут все могут купаться. Вон сколько людей уже в воде. Они все брахманы и кшатрии, что ли?» — ответила она им и стала спускаться к воде, но тут подбежали двое человек, выволокли ее, избили и прогнали оттуда. Она вернулась домой вся в слезах.

— Что произошло потом?

— А что может произойти, господин? Мы бедняки-гангота, простые рабочие. Кто станет слушать наши жалобы? Я сказал ей: «Не плачь, я отвезу тебя к озеру Сита в Мунгере, совершишь омовение там».

— Господин, напишите об этом! У вас, бенгальских бабу, острое перо. Пусть этим подлым людям будет стыдно, — попросила Мончи.

— Непременно напишу, — заверил ее я.

После этого Мончи как следует меня накормила. Меня тронула ее забота и сердечность.

Прощаясь, я несколько раз сказал, чтобы они непременно заглянули к нам в Лобтулию-Бойхар, когда придут на работы в ячменные и пшеничные поля в следующий бойшакх.

— Вам и просить не придется, господин, мы обязательно придем.

Возвращаясь к себе и вспоминая гостеприимство Мончи, я думал о том, что она являла собой воплощение радости, силы жизни и простоты. В этом лесном крае она была словно лесная богиня — в цвете юности, полная сил и неуемной энергии, но вместе с тем наивная, простодушная и ребячливая.

Сегодня я выполняю обещание, данное тогда этой девушке, безгранично верившей в силу пера бенгальца, правда, не знаю, есть ли от него толк теперь, спустя столько лет. Кто знает, где она сейчас, чем живет и жива ли вообще?

Наступил месяц шрабон. Уже долгое время небо было подернуто темными тучами, и куда ни посмотри — в Нарха-Бойхар, Лобтулии или у подножия баньяна Грэнт сахиба, — всюду виднелось лишь зеленое море молодых зарослей сахарного тростника.

Однажды я получил письмо от царя Добру Панны с приглашением на празднование Джулана[96] в ночь полнолуния и отправился к нему. Раджу и Мотукнатх ни за что не хотели отпускать меня одного, поэтому я взял их с собой. Поскольку им предстояло идти пешком, они отправились в путь раньше меня.

Около часа дня я переправился через реку Мичхи. К тому моменту, когда остальные оказались на другом берегу, была уже половина третьего. Я оставил их, а сам пришпорил лошадь и ускакал вперед.

С западной стороны набежали тяжелые тучи, и вскоре полил проливной дождь.

Какое необыкновенное это было зрелище! Синеющая вдалеке горная цепь почти сливалась с черными тучами, укрывшими небо, на котором то и дело сверкали вспышки молний. На ветвях сала или хурмы по обочинам дороги иногда можно было увидеть павлинов, исполняющих свой танец, расправив хвосты. В горных ручьях резвились деревенские ребятишки, пытавшиеся поймать мелких рыбок, расставив сети из бамбука и салового дерева. Серая макушка горы намокла и почернела, а сидевший на ней пастух как ни в чем не бывало потягивал длинную биди из молодых листьев сала. Вокруг царило спокойствие — сменяющие друг друга леса, поля, ручьи, горные деревушки, укрытая красным ковром тимьяна земля и цветущие деревья кадамба или чароли то тут, то там.

Я добрался до поместья царя Добру Панны до наступления сумерек.

Та комната с соломенной крышей, в которой меня расположили в прошлый раз, была тщательно убрана и подготовлена к приему гостей. Стены цвета красной охры украшали изображения лотосов и павлинов, а деревянные колонны были увиты лианами и цветами. Мои постельные принадлежности пока не прибыли, я добрался на лошади раньше, но и это тоже не создало никаких неудобств — на полу была постелена новая соломенная циновка, рядом лежала пара чистых подушек.

Вскоре в комнату вошла Бханумоти с большим металлическим подносом в руках, на котором лежали нарезанные фрукты и чашка с подогретым молоком. За ней следовала девушка примерно ее возраста, неся на молодых листьях салового дерева несколько бетелевых листьев и орехов и разные специи.

Бханумоти была в коротком фиолетовом сари, доходившем ей до колен, на шее — ожерелье из желто-красных бусин, пучок на голове украшен цветами паучьей лилии. Она похорошела и стала еще прекраснее, юность так и била в ней ключом, но простая девичья непосредственность, которую я увидел в ее взгляде в прошлый раз, осталась неизменной.

— Как поживаешь, Бханумоти? — спросил я.

Она не знала, как складывать руки в приветственном жесте, поэтому в ответ лишь просто улыбнулась и сказала:

— А вы, бабу-джи?

— У меня всё хорошо.

— Поешьте немного. Весь день верхом на лошади, наверное, уже проголодались.

Не дожидаясь ответа, она опустилась на колени передо мной, взяла с подноса пару кусочков папайи и положила их на мою ладонь.

Ее простое, не знающее сомнений дружелюбие пришлось мне по душе. Для меня, бенгальца, в этом было нечто необыкновенное, неожиданное, новое и прекрасное. Разве могла позволить себе шестнадцатилетняя девушка в Бенгалии подобный жест к незнакомому человеку? В отношении женщин мы, мужчины, как будто постоянно склонны всё усложнять и надумывать и не можем позволить себе простоту и открытость ни в мыслях, ни в поступках.

Заметил, что нрав Бханумоти был таким же простым, уверенным и свободным, как открытые и бескрайние лесные просторы, гирлянды облаков и цепи гор этого края. Таким же естественным, какими должны быть отношения между людьми. Такими были и Мончи, и жена Бенкотешшора Прошада. Леса и горы сделали их разум свободным, а взгляд широким, по этой причине они и любили открыто, крепко и всей душой. Так могут любить только те, у кого большое сердце.

Однако воспоминание о том, как Бханумоти сидела рядом и кормила меня своими руками, не сравнимо ни с чем. В тот день я впервые в своей жизни ощутил радость простой и естественной близости женщины. Когда женщина любит, она открывает своей любовью ворота в рай!

Дух свободной племенной девушки в душе Бханумоти, окажись она в благородном цивилизованном обществе, был бы задушен под гнетом предрассудков и ограничений.

Гостеприимство, которое я получил в этот раз от Бханумоти, было еще более теплым, чем при первой нашей встрече. Наверное, она решила, что этот бенгальский бабу — их друг, желающий им только добра, и он всё равно что член семьи, поэтому в тот вечер Бханумоти заботилась обо мне, как младшая сестра.

Прошло уже много лет, а в моей памяти всё так же свежо и ярко воспоминание о доброте и сердечности Бханумоти — рядом с этим даром дикого лесного племени, не знающего чувства цивилизации, для меня меркли все богатства благородного, цивилизованного общества.

Царь Добру был занят приготовлениями к празднеству. Теперь он освободился и зашел ко мне.

— Вы каждый год отмечаете Джулан? — спросил я.

— Это давний праздник нашей семьи. В это время из самых дальних уголков приезжают наши родственники, чтобы станцевать на Джулан-ятре. Завтра мы приготовим около ста килограммов риса, — ответил царь.

Мотукнатх отправился вместе со мной, надеясь получить дары в знак признания его глубокого ума и способностей. Наверное, он ожидал увидеть огромный дворец и увлекательные представления. Теперь же по его лицу было видно, что он совершенно разочарован. Даже его школа была в лучшем состоянии, чем этот дворец.

Раджу тоже не смог скрыть того, что было у него на уме, и сказал без обиняков:

— Господин, какой это царь? Он же просто вождь санталов! У меня буйволов немного, а у него, как я слышал, и того меньше!

К тому моменту он уже разузнал всё о материальном благосостоянии царя — в этих краях коровы и буйволы были мерилом богатства: чем их больше, тем более уважаемым считался человек.

Глубокой ночью, когда луна, спрятавшись за ветвями высоких лесных деревьев, соткала во дворе сеть из света и полумрака, я услышал необычную песню, которую пели вместе все женщины этого дома. Завтра ночь полнолуния, поэтому новоприбывшие родственницы и спутницы царевны репетировали песни и танцы к предстоящему празднованию. Звуки песен и стук барабанов-ма́дал не затихал всю ночь.

Убаюканный ими, я уснул и, кажется, даже во сне продолжал слушать ту их песню.

Увидев на следующий день празднование Джулана, и Мотукнатх, и Раджу, и даже Мунешшор Сингх были совершенно очарованы.

Проснувшись утром, я заметил, что по меньшей мере тридцать девушек возраста Бханумоти из самых разных деревень и горных поселений прибыли во дворец на праздник. Меня радовало, что никто из них не пил настойку из мадуки во время празднования. Когда я сказал об этом царю Добру Панне, он улыбнулся и с гордостью ответил: «В нашем роду за женщинами такого пристрастия нет. Более того, без моего ведома никто не посмеет пить на глазах у моих детей и внуков».

Днем Мотукнатх подошел ко мне и тихо сказал: «Царь, похоже, еще беднее меня. Дал мне всего лишь бурый рис, зимнюю дыню и дикую тыкву. И как мне прикажете накормить этим столько людей?»

Я не видел Бханумоти всё утро. Когда я сел есть, она вошла в комнату с чашкой молока и опустилась передо мной.

— Мне очень понравилась ваша песня вчера ночью, — сказал я.

— Вы поняли ее слова? — ответила она с улыбкой.

— Отчего же не понять? Я уже давно живу в ваших краях и выучил ваш язык.

— Пойдете сегодня вечером на празднование Джулана?

— Я ради этого и приехал. Это далеко отсюда?

— Вы уже были на тех холмах, — сказала Бханумоти, указывая на холмистую гряду Дхонджори. — Видели там наш храм?

В это время у дверей моей комнаты собралась группка девушек возраста Бханумоти, которые с большим интересом наблюдали за приемом пищи бенгальского бабу и переговаривались между собой.

— А ну прочь отсюда, что вам тут нужно? — велела им Бханумоти.

Одна из девушек — видимо, самая смелая — вышла немного вперед и сказала:

— Почему не накормишь бабу ягодами каранды с солью в день Джулана?

После ее слов все девушки захохотали, хватаясь за животы и падая друг на дружку.

— Почему они смеются? — спросил я Бханумоти.

— Спросите у них сами. Откуда мне знать? — смутилась она.

Тем временем одна из девушек принесла большую спелую карамболу, посыпанную чили, положила ее на мое блюдо и сказала, улыбаясь: «Вот, бабу-джи, отведайте немного острых солений! Бханумоти кормит вас только сладостями, так не пойдет! Мы хотим добавить и немного острого».

Все опять расхохотались. Простые и искренние улыбки этих юных девушек словно озаряли всё вокруг светом полной луны средь бела дня.

До наступления вечера группа юношей и девушек — большая и красивая процессия — направилась к холмам, мы тоже последовали за ними. На востоке, у границ Навада-Лочхмипура, возвышались холмы Дхонджори, у подножия которых протекала река Мичхи. Над макушками леса на их склонах уже взошла полная луна. С одной стороны раскинулась низкая долина, поросшая зеленым лесом, с другой — цепь холмов Дхонджори. Пройдя пешком около мили, мы подошли к подножию холмов, а затем немного поднялись вверх, пока не оказались на ровной площадке на вершине одного из них. Прямо в центре нее возвышалось старое дерево чароли, его ствол был увит цветами и лианами. Царь Добру сказал: «Это очень старое дерево. Еще когда я был мальчишкой, девушки танцевали под ним в праздник Джулан».

Мы расположились на циновках из пальмовых листьев в стороне, а около тридцати юных девушек закружились в танце вокруг дерева чароли посреди залитого светом полной луны леса. Рядом с ними танцевали юноши, отбивая такт в барабаны-мадалы. Бханумоти кружилась впереди всех. В пучки девушек были заколоты цветы, а их шеи и руки украшали цветочные гирлянды и браслеты.

Песни и танцы продолжались до глубокой ночи — временами танцующие брали небольшую передышку, а затем вновь начинали представление. Стук барабанов, свет луны, напитанный влагой дождей лес, стройные, смуглые красавицы-танцовщицы — всё это было настолько прекрасным, что казалось картиной, запечатленной на холсте каким-то великим художником, волнующим зачином сладостной мелодии. Мне вспомнилась давняя история про царевну Соланки и юного пастуха Баппадитьи, которых спутницы царевны понарошку поженили, надев на них цветочные гирлянды во время празднования Джулана.

Как отрадна эта ночь, как отрадна эта ночь,

Темная луна раскачивается на качелях света!

Я перенесся в еще более далекое прошлое, и перед моими глазами пробежала вереница многочисленных событий из окутанной тайнами индийской истории времен глубокой древности и каменного века. Первобытная культура Индии словно воплотилась в том ночном танце простых и бесхитростных дочерей холмов Бханумоти и ее спутниц. Тысячи лет назад в таких же лесах, окруженных гирляндами гор и холмов, теми же лунными ночами множество девушек, подобно Бханумоти, кружились в танце; улыбки этих юных красавиц не угасли и сегодня — укрывшись в укромных уголках всех этих уединенных лесов и холмов, они продолжали жить в радостных и вдохновенных речах своих потомков.

Стояла глубокая ночь, луна скрылась за лесами на западе. Мы все спустились с холма и вернулись в дом царя. К счастью, небо сегодня было ясным, но влажный воздух стал в этот поздний час очень холодным. Когда я сел ужинать, в мою комнату вошла Бханумоти с молоком и сладкими шариками-педа.

— Вы красиво танцевали сегодня, — сказал я.

— Будет вам! Разве вы в Калькутте смотрите такое? — смущенно ответила она.

На следующий день ни Бханумоти, ни ее прадедушка царь Добру Панна ни за что не хотели отпускать меня домой. Но я не мог оставить дела и был вынужден вернуться. Когда я уже уходил, Бханумоти сказала: «Бабу-джи, привезите мне зеркальце из Калькутты. У меня было одно, но уже давно сломалось».

У прекрасной шестнадцатилетней девушки в самом расцвете юности не было зеркала! Ради кого еще существовали зеркала? Не прошло и недели, как красивое зеркальце из Пурнии было отправлено Бханумоти.

Прошло несколько месяцев, было начало месяца пхалгун. Возвращаясь из Лобтулии в контору, я услышал доносящиеся с берега озера в глубине леса смех и бенгальскую речь и остановил лошадь. Чем ближе я подходил к тому месту, тем больше удивлялся: теперь уже были слышны и женские голоса. В чем же дело? Я спрятал лошадь в лесу и вышел к берегу. Там, расстелив около зарослей тамариска ковры, сидели и весело болтали около дюжины бенгальцев, неподалеку от них занимались приготовлением еды пять или шесть девушек, а вокруг бегали и резвились в игре шесть-семь маленьких детей. Пока я стоял и давался диву, откуда в этом глухом лесу взялось столько мужчин и женщин с детьми, решивших устроить тут пикник. Взгляды всех присутствующих обратились на меня, и какой-то мужчина сказал по-бенгальски: «Откуда выполз этот дурень?»

Я подошел к ним и ответил:

— Вы, как я понимаю, бенгальцы. Как оказались в этом лесу?

Они очень удивились и смутились.

— Вы тоже бенгалец, господин? Не подумайте ничего такого, мы решили…

— Да нет, что тут думать? Так откуда вы приехали, да еще с женщинами? — переспросил я.

Между нами завязался разговор. Самого пожилого мужчину в их компании звали Рай Бахаду́р, он был отставным помощником мирового судьи. Оставшаяся часть группы состояла из его детей, племянников, племянниц, внуков, зятьев и их друзей. Еще в Калькутте Рай Бахадур узнал из одной книги, что округ Пурния — прекрасное место для охоты, и, желая убедиться в этом лично, приехал сюда к своему брату-судье. Сегодня утром они сели в Пурнии на поезд и уже в десять часов были в Катарии, оттуда на лодке переправились через Коши и решили устроить здесь пикник — считается, если не бывал в чащах Лобтулии, Бомаибуру и Пхулкии-Бойхар, можно сказать, что настоящего леса не видел. После пикника они планируют пройти пешком четыре мили до реки Коши у подножия холмистых заповедных лесов Мохонпура и там сесть на лодку, чтобы сегодня поздно вечером вернуться в Катарию.

Меня поистине изумили его слова. Я заметил, что у них было с собой только одно двуствольное ружье, и, надеясь только на него, они пришли вместе с детьми на пикник в этот опасный лес. Не стану отрицать, это был смелый поступок, но Раю Бахадуру, как человеку опытному, стоило проявить бо́льшую осмотрительность. Даже местные не решаются ходить мимо лесов Мохонпура еще до наступления сумерек, страшась диких буйволов. Кроме того, можно запросто натолкнуться на тигра, не говоря уже о диких кабанах и змеях. Это совсем не то место, куда стоит отправляться на пикник с детьми.

Рай Бахадур не соглашался отпустить меня просто так, пришлось остаться и выпить с ними чаю. Посыпались вопросы: чем я занимаюсь в этом лесу? Как оказался здесь? Наверное, торгую древесиной? Рассказав о себе, я предложил им всем переночевать в нашей конторе, но они отказались. Им непременно нужно было успеть на вечерний поезд в Катарии в десять часов, чтобы к полуночи вернуться в Пурнию. Если не вернутся вовремя, домашние начнут беспокоиться. Они правда не могут остановиться и т. д. и т. п.

Я так и не понял, для чего эти люди забрались так глубоко в лес на пикник. Прелесть лесных просторов Лобтулии-Бойхар и тянущейся вдалеке цепи гор, краски заходящего солнца, щебетание птиц, буйство распустившихся по весне разнообразных лесных цветов совсем рядом — они едва ли бросили взгляд на всё это. Лишь кричали, распевали песни, бегали туда-сюда и занимались приготовлением еды. Двое из девушек учились в колледже в Калькутте, остальные — школьницы. Один из юношей был студентом медицинского колледжа, другие тоже учились или в колледже, или в школе. Попав вдруг в это удивительное царство природы, они совершенно не стремились насладиться его красотой. В действительности они приехали сюда ради охоты, полагая, видимо, что зайцы, птицы и олени рассядутся на обочине дороги, терпеливо ожидая их выстрелов.

Никогда прежде не встречал таких напрочь лишенных воображения девушек. Они сновали туда-сюда, собирали хворост для костра, обрывая ветки деревьев неподалеку, и не умолкали ни на минуту, при этом никто из них ни разу не обратил внимание на то, в каком исполненном красоты уголке леса они готовят свою овощную похлебку.

Одна из девушек сказала: «Как удобно тут открывать консервные банки — столько камушков, чтобы ударить по ножу!»

А другая добавила: «Уф, ну и место! Нигде не найти хорошего риса, вчера весь город обегала, везде только необработанный рис. И какой, скажите мне, из него будет пулао!»

Знали бы они, что неподалеку от того места, где они готовили, феи устраивали свои забавы глубокими лунными ночами.

Затем начались разговоры о кино. Вчера вечером в Пурнии они посмотрели один фильм — он был совершенно низкопробным, больше ничего и не скажешь. Но от сравнения с калькуттским кино не удержались. Верно говорят, дхенки[97] и в раю зерно обмолачивает.

Около пяти вечера они ушли, оставив после себя гору пустых жестяных банок из-под сгущенного молока и джема. Она вызывающе мозолила глаза посреди этих зеленых лесов Лобтулии.

Весна даже не успела закончиться, как в Лобтулии-Бойхар созрела пшеница. В прошлом году в нашем поместье собрали большой урожай горчицы и ржи. В этот раз большую часть полей засеяли пшеницей, поэтому сезон жатвы наступил еще в начале бойшакха.

Наемные рабочие, видимо, решили прийти в эти края на заработки не в конце зимы, как обычно, а только сейчас, и теперь по кромке лесов и обочинам полей постепенно начали вырастать их хижины. Предстоит срезать урожай более чем с двух тысяч бигхов земли, поэтому здесь уже собралось по меньшей мере три-четыре тысячи рабочих. Ходят слухи, многие еще в пути.

Я с самого утра разъезжал на лошади по делам и смог спешиться только к вечеру. Каждый день сюда приходили всё новые и новые люди, кто знает, сколько среди них негодяев, воров и прохвостов — если не смотреть за ними в оба, в этих лишенных полицейского надзора землях может в любой момент случиться беда.

Расскажу о парочке таких случаев.

Еду я как-то на лошади и вижу, что на обочине дороги сидят два мальчика и девочка и плачут. Я спешился и спросил у них, что случилось.

Суть того, что они мне рассказали, сводилась к следующему: они жили не в нашем поместье, а в деревне Нондолала Оджха. Они родные братья и сестра, сюда пришли только сегодня утром, чтобы посмотреть на ярмарку после окончания жатвы. Старший брат почти сразу начал играть в палочку и веревочку на деньги — на земле стояла палочка, на нее нужно накинуть петлей веревку так, чтобы та завязалась узлом на ее конце. Если игроку удавалось это сделать, он получал по четыре пайсы за каждую петлю.

У мальчика было десять анн, он проиграл их все, не сумев ни разу завязать веревочку. Потом он поставил восемь анн брата, а затем и четыре анны сестры, но опять потерпел неудачу. Теперь у них не осталось денег даже на еду, не говоря уже о том, чтобы купить что-то или посмотреть.

Я сказал им, чтобы они прекратили плакать, и вместе с ними отправился на место происшествия. Сначала они не могли вспомнить, где это было, но потом, показывая на дерево миробалана, сказали, что игра проходила под ним. Сейчас там не было ни души. Вместе со мной был брат констебля из нашей конторы Рупа Сингха. Он сказал: «Эти прохвосты на одном месте долго не задерживаются, господин. Мошенник уже улизнул куда-нибудь».

После обеда того мошенника поймали. Он промышлял своими играми в одном поселении в трех милях отсюда, когда мои сипаи заметили его и привели ко мне. Дети сразу же его узнали.

Поначалу мужчина не хотел возвращать деньги. Сказал, что ни у кого насильно их не отнимал, они сами захотели поиграть и проиграли — в чем же его вина? В конце концов ему пришлось отдать детям всё до последней пайсы, а после я велел сипаям передать его полиции.

Он бросился мне в ноги.

— Где твой дом? — спросил я.

— В округе Балия, господин.

— Зачем ты выманиваешь у людей деньги обманом? Сколько уже заработал на этом?

— Я бедный человек, господин. Отпустите меня на этот раз. За три дня я заработал всего лишь две рупии и три анны…

— Всего лишь, рабочие и тех денег за три дня не получают.

— Господин, разве ж у меня круглый год такой заработок? В год не больше тридцати-сорока рупий выходит.

Я отпустил того мужчину, взяв с него обещание, что он тотчас же покинет мое поместье и никогда больше даже не приблизится к границе наших земель.

Не увидев в этот раз Мончи среди других рабочих, я удивился и расстроился. Она неоднократно говорила, что непременно будет здесь к началу жатвы пшеницы. Ярмарка по случаю сбора уже почти закончилась, и я не мог понять, почему же она не пришла.

Я поспрашивал у других рабочих, но ничего не узнал. Нигде поблизости не было таких же крупных полей, как в нашем поместье, за исключением имения Дива́ра в Ишмаилпу́ре к югу от реки Коши. Но к чему ей было идти так далеко, если заработная плата там была такой же? — размышлял я про себя.

Под конец ярмарки я услышал вести о Мончи от одного рабочего-гангота, который знал ее и ее мужа Нокчхеди Бхокота и работал с ними уже во многих местах. Он рассказал, что последний раз видел их в прошлый пхалгун, когда они вместе собирали урожай на правительственных полях в Акбарпу́ре. Куда они отправились после этого, он не знает.

Ярмарка закончилась в середине джойштхо, и каково же было мое изумление, когда я увидел однажды во дворе главного управления Нокчхеди Бхокота. Упав мне в ноги, он начал громко стенать и сокрушаться. Я удивился еще больше, поднял его и спросил:

— Что такое, Нокчхеди? Почему вы не пришли на жатву в этот раз? У Мончи всё в порядке? Где она?

Из того, что рассказал Нокчхеди, я понял, что он не знает, где сейчас находится Мончи. Во время работы на правительственных полях она бросила их и сбежала. Он долго искал ее, но безуспешно.

Я не знал, что и думать. Мне было совсем не жаль старика Нокчхеди — все мои переживания были только о той простодушной девушке. Куда она ушла? Кто обманом увез ее из дома? Как она теперь? И где? Я помнил о ее любви ко всяким дешевым безделушкам — не составило бы большого труда завлечь ее куда-нибудь, соблазнив ими. Наверняка так всё и было.

— А где ее сын?

— Его не стало. Умер от оспы в месяце магх.

Я расстроился, услышав ответ Нокчхеди. Должно быть, бедняжка от тоски по сыну ушла, куда глаза глядят.

— А Тулши где? — спросил я после некоторого молчания.

— Она здесь, вместе со мной. Дайте нам немного земли, господин. Мы оба уже слишком стары, чтобы работать на жатве. Когда Мончи была с нами, мы благодаря ей еще справлялись. Теперь я без нее как без рук.

Когда вечером я пришел в хижину Нокчхеди, Тулши вместе с детьми очищала зерна проса. Увидев меня, она заплакала, и я понял, что она тоже расстроена уходом Мончи.

— Это всё вина старика, господин, — сказала она. — Когда государственные служащие пришли сделать прививки, он подкупил их и не дал никому из нас привиться. Сказал, что после них заболеем оспой. Не прошло три дня, как сын Мончи заразился оспой и умер. От тоски по нему она как будто сошла с ума — ничего не ела, не пила, только плакала.

— А потом?

— Потом нас прогнали с правительственных полей. Сказали, мол, у вас умер от оспы ребенок, мы не позволим вам оставаться здесь. Еще до этого на Мончи положил глаз какой-то молодой раджпут. Она исчезла той же ночью, когда мы ушли оттуда. А утром того же дня, я видела, как тот раджпут крутится около нашей хижины. Это точно его работа, господин. В последнее время она постоянно говорила, что поедет посмотреть Калькутту. Я уже тогда знала, что-то непременно произойдет.

Я тоже вспомнил, что в прошлом году Мончи не раз выражала желание отправиться в Калькутту. Неудивительно, что хитрый раджпут, наобещав этой простой и наивной девушке поездку в Калькутту, обманом увез ее из дома.

Я знал, что подобные истории заканчивались тем, что местных девушек увозили на работу на чайных плантациях в Ассаме. Неужели Мончи было предначертано судьбой влачить одинокое и жестокое существование в горах Ассама вдалеке от дома и родных?

Я разозлился на старика Нокчхеди. Это он был корнем всех зол. Зачем он, старик, женился на молодой Мончи? Зачем подкупил правительственных служащих? Если и дам ему землю, то только ради пожилой Тулши и их детей.

Именно так я и поступил. Из главного управления пришло распоряжение о том, что участки в Нарха-Бойхар нужно поскорее сдать в аренду. Первым моим арендатором здесь стал Нокчхеди.

Земли в Нарха-Бойхар представляли собой непроходимые леса, и там только-только начали появляться первые хижины. Когда Нокчхеди впервые увидел этот лес, он пошел было на попятную: «Господин, да ведь там же даже среди бела дня может напасть тигр! А у меня маленькие дети».

Но я ясно дал понять, что, если ему что-то не нравится, он может попытать удачу в другом месте.

Нокчхеди не осталось ничего другого, кроме как согласиться на этот лесной участок.

С тех пор как Нокчхеди поселился здесь, я ни разу не навещал его. Но однажды вечером, возвращаясь в контору через Нарха-Бойхар, я увидел посреди лесной чащи небольшой расчищенный участок и пару небольших хижин из сахарного тростника рядом. В одной из них горел свет.

Не знал, что они принадлежат Нокчхеди. Услышав стук копыт лошади, из хижины вышла пожилая женщина — это была Тулши.

— Вы решили взять этот участок? Где Нокчхеди? — спросил я.

Тулши была взволнована, увидев меня. Она суетливо расстелила набитую соломой циновку со словами:

— Садитесь, господин. Отдохните немного. Он вместе со старшим сыном ушел в Лобтулию купить в лавке масло и соль.

— Ты осталась одна в этом лесу?

— Мы уже привыкшие. Разве могут бедняки вроде нас бояться? Мне не пришлось бы оставаться одной, но судьба — злодейка: пока Мончи была рядом, никакие леса были мне не страшны. Какой смелой и отважной она была, господин!

Тулши любила молодую жену своего мужа. Понимала она и то, что бенгальскому бабу будет в радость услышать о Мончи.

Ее дочь, Шуро́тия, обратилась ко мне:

— Господин, мы приютили детеныша нильгау, не хотите посмотреть? Однажды вечером он стоял в лесу за нашей хижиной и шуршал сухой листвой. Мы с Чхо́нией принесли его домой. Славный малыш.

— Чем же вы его кормите?

— Только соломой от проса и молодыми листьями деревьев. Я приношу ему из леса листья хурмы.

— Ну покажите уже его господину, — сказала Тулши.

Шуротия, словно быстрая лань, тут же скрылась за хижиной. Вскоре оттуда донесся ее девичий крик: «О нет, детеныш сбежал! Ах, Чхония, туда… нет, сюда! Хватай скорее!» — командовала она сестре на хинди.

Наконец, вдоволь напрыгавшись и набегавшись, запыхавшиеся, но довольные сестры вошли в хижину с пойманным детенышем нильгау.

Чтобы я мог получше его разглядеть, Тулши подняла повыше горящий кусок бревна.

— Правда, хорошенький, господин? — спросила Шуротия. — Вчера ночью сюда приходил медведь, чтобы съесть его. Он забрался на дерево мадуки и ел цветы. Была уже глубокая ночь. Родители спали, а я всё слышала. После он спустился с дерева и встал прямо за нашей хижиной. Услышав его шаги, я прижала детеныша к груди и закрыла рукой его мордочку, чтобы он не издал ни звука, и так лежала всю ночь.

— Тебе не было страшно, Шуротия?

— Страшно! Ишь! Я ничего не боюсь. Знаете, сколько я встречаю, когда хожу за хворостом в лес? И даже тогда не боюсь. Разве можем мы бояться? — подытожила она совсем как взрослая.

Огромные и высокие, словно дымовые трубы завода, черные стволы дерева хурмы подпирали небо, окружив хижину со всех сторон. Они чем-то напоминали Гигантский лес в Калифорнии. С веток деревьев доносился шелест крыльев сов и летучих мышей, заросли кустарников светились в полумраке огоньками светлячков, в лесу за хижиной выли шакалы — мне было сложно представить, как эта женщина живет одна с маленькими детьми в безлюдном лесу. О мудрый, таинственный лес, поистине велика твоя милость к тем, кто ищет у тебя пристанище!

Слово за слово я спросил:

— Мончи забрала все свои вещи?

— Вторая мама ничего не взяла с собой. Помните ту коробочку, которую она в тот раз вам показывала, она ее бросила и ушла. Хотите посмотреть? Сейчас принесу, — ответила Шуротия.

Она принесла коробочку и раскрыла передо мной. Гребень, небольшое зеркальце, бусы, дешевый зеленый платок — совсем как шкатулка для игры в куклы маленькой девочки! Но того ожерелья из Хингладжа, которое она купила в прошлый раз на ярмарке в Лобтулии, не было.

И куда только она ушла, бросив свой дом и родных? Спустя столько лет они наконец осели на одном месте и обзавелись хозяйством, и только одна она продолжала скитаться!

Когда я взбирался на лошадь, Шуротия сказала:

— Приезжайте как-нибудь еще, господин. Мы расставляем ловушки и ловим в лесу птиц. Недавно я сплела новую, а еще приручила пастушка и болотную курочку — другие птицы из леса прилетают на их крик и попадают в ловушку. Сегодня уже поздно, а не то я бы вам показала.

Ездить такой глубокой ночью по лесным просторам Нарха-Бойхар страшно и опасно. По левую сторону от меня, весело журча, протекал горный ручей, где-то в лесу расцвели цветы, благоухающая от их аромата тьма порой была настолько кромешной, что я не видел даже гриву моей лошади; звезды тоже пока не вышли.

Нарха-Бойхар была пристанищем для разнообразных деревьев и растений, животных и птиц. Природа одарила этот лесной край бесчисленными богатствами. На севере этих земель раскинулся пруд Сарасвати. На картах со старых разведывательных работ видно, что раньше там пролегало русло реки Коши, теперь же она пересохла, и от нее практически ничего не осталось, а то древнее русло превратилось в сплошной лес. Мне вспомнились строки Бхавабхути:

Там, где в прошлом текли воды реки,

Теперь остались лишь ее песчаные берега.

Какая неописуемая красота леса окружала меня той темной, тихой ночью! При мысли о том, что этим лесным краям Нарха-Бойхар осталось совсем немного, у меня сжалось сердце. Я так их любил и своими же руками разрушил. В течение пары лет эти земли были сданы в аренду, и на месте прежних лесов выросли уродливые и грязные трущобы. Нарха-Бойхар была творением самой природы, взращиваемым ею сотнями лет, и теперь ее ни с чем не сравнимая красота и просторы должны были бесследно исчезнуть. И ради чего?

Ради рядов неприглядных хижин с черепичными крышами, коровников, кукурузных полей, стогов конопли, верениц чарпаи, флагов Ханумана, редких кустов опунции, амбаров с табаком и вспышек холеры и оспы.

О древний лесной край, я прошу у тебя прощения.

Однажды мне пришлось прийти к ростовщику Дхаоталу Шаху с протянутой рукой. В тот год доходы поместья были совсем небольшими, а нам предстояло выплатить десять тысяч рупий в качестве обязательной минимальной прибыли с земель. Сборщик налогов Боноварилал посоветовал мне одолжить недостающую сумму у Дхаотала Шаху, уверяя, что мне-то он уж точно не откажет. Дхаоталу Шаху не имел никакого отношения к нашему поместью и жил на государственном участке. Мы не были связаны никакими взаимными обязательствами, и именно поэтому я сомневался, захочет ли мужчина просто так, руководствуясь только личным знакомством, дать мне около трех тысяч рупий.

Но нужда закона не знает, поэтому однажды мы с Боноварилалом тайком отправились в дом Дхаотала Шаху. Мне не хотелось, чтобы кто-либо в конторе узнал, что мне пришлось занимать деньги.

Дхаотал Шаху жил в плотнонаселенной деревушке в округе Пошоди́я. Во дворе большой хижины с соломенной крышей стояли несколько чарпаи. Когда мы приехали, хозяин дома пропалывал мотыгой небольшой участок, засеянный табаком. Увидев нас, он заметался по двору, не зная, что делать и где нас посадить, и, казалось, был совсем сбит с толку.

— Вот уж не ожидал! Господин управляющий посетил мое скромное жилище, проходите-проходите, пожалуйста. Садитесь. Вы тоже садитесь, господин сборщик налогов.

Я не увидел никаких слуг в доме Дхаотала Шаху. У него был внук по имени Рамло́кхия, довольно упитанный мальчик. Он то и дело бегал туда-сюда, заботясь о нашем удобстве. Глядя на хижину и ее убранство, никто бы не сказал, что это дом состоятельного ростовщика.

Рамлокхия снял седло с моей лошади и привязал ее в тени. Затем принес нам воды, чтобы мы могли омыть ноги. Дхаотал Шаху лично начал обмахивать нас веером из пальмовых листьев, а его внучка поспешила свернуть для нас сигареты. Мне стало неловко от их хлопот.

— Шаху-джи, нет никакой нужды так суетиться. Табак тоже не нужен, у меня есть сигары, — обратился к нему я.

Несмотря на его теплый и радушный прием, я всё никак не мог начать разговор об истинной цели нашего визита.

— Господин управляющий приехал сюда поохотиться на птиц? — спросил Дхаотал Шаху.

— Нет, я приехал к тебе, Шаху-джи.

— Ко мне? В чем дело?

— Доходы нашего поместья упали, а нам очень нужны три с половиной тысячи рупий, из-за этого я к тебе и приехал, — выпалил я на одном дыхании. Какой смысл ходить вокруг да около, если всё равно придется сказать правду?

— На этот счет можете не беспокоиться, господин. Сейчас всё организуем. Только вот вам совсем не обязательно было утруждать себя поездкой сюда. Достаточно просто послать записку через господина сборщика налогов, и ваше распоряжение было бы выполнено, — ответил Дхаотал Шаху, даже не задумываясь.

Я подумал, что пришло время сказать ему, что я хочу взять займы на свое имя, потому что у меня нет полномочий делать это от имени заминдара. Будет ли он после этого по-прежнему готов одолжить мне деньги? Не местный, никакой собственности здесь у меня нет, чтобы я мог взять столько денег под ее залог. Я осторожно сказал ему об этом.

— Шаху-джи, записывать всё придется на мое имя, не на поместье.

— Какие записи? Вы приехали ко мне из-за такой пустяковой суммы. Даже этого делать не стоило, вы бы только отдали распоряжение, и я тут же послал бы деньги. Ну и раз уж вы здесь, зачем эти записи? Спокойно возвращайтесь домой, а когда доходы поместья вырастут, просто отправите мне одолженные деньги.

— Я напишу расписку, у меня также есть с собой квитанция. Или давай распишусь в твоей расчетной книге.

— Помилуйте, господин. Не обижайте меня всеми этими предложениями. Нет никакой нужды в записях, вы можете просто взять деньги и вернуться домой.

Дхаотал остался глух ко всем моим настоятельным просьбам. Он принес из хижины пачку денег, отдал ее мне и сказал:

— Господин, только у меня есть одна просьба.

— Какая?

— Не уезжайте от нас, не пообедав. Я сейчас всё принесу, чтобы вы смогли приготовить еду.

Я снова запротестовал, но это не возымело никакого эффекта.

— Боноварилал, ты можешь сам приготовить? Я точно не справлюсь, — обратился я к сборщику налогов.

— Нет, так не пойдет, господин. Вам самому придется. Если съедите приготовленное мною, о вас здесь пойдёт дурная слава. Я вам всё покажу, не волнуйтесь.

Внучка Дхаотала Шаху принесла большой горшок для готовки, и все вместе — и дедушка, и внуки — они помогали мне приготовить еду, давая советы и наставления.

В отсутствие дедушки девочка сказала:

— Видите, какой у меня дедушка, бабу-джи? Мы из-за него всего лишимся. Он дает людям деньги в долг без процентов, без залога, без расписки и не хочет собирать долги. Всем доверяет, а его уже сколько раз обманывали. Даже сам разносит одолженные у него деньги по домам людей.

Вместе с нами сидел один человек из его деревни, он добавил: «Как какая-то беда случится, все бегут к нему с протянутой рукой, но я никогда не видел, чтобы они потом возвращали долг. Он человек старых взглядов. Такой большой ростовщик, а никогда не подавал ни на кого в суд. Даже приближаться к нему боится. Робкий и порядочный человек».

Мне потребовалось почти полгода, чтобы вернуть Дхаоталу Шаху одолженные в тот день деньги, и всё это время он стороной обходил нашу контору в Ишмаилпуре, чтобы я не подумал, что он пришел напомнить о возвращении долга. Учтивый человек, что еще скажешь!

Около года я не навещал семью Ракхала-бабу и однажды после ярмарки по случаю сбора урожая отправился к ним. Его вдова была рада меня видеть.

— Братец, почему вы не приезжали к нам, не справлялись, как мы тут? В этом далеком крае без близких и друзей увидеть родное бенгальское лицо… да еще в нашем положении… — она беззвучно расплакалась.

Я осмотрелся вокруг. В доме по-прежнему царила бедность, но уже не было такой разрухи, как раньше. Старший сын Ракхала-бабу изготавливал прямо на дому оловянные изделия, доход от этого был совсем небольшой, но как-то жить можно.

— Может, отправите младшего сына к дяде в Каши немного поучиться? — предложил я.

— Разве есть у него дядя, братец? Я ему несколько писем посылала, что мы в такой беде. А он только десять рупий отправил, и за эти полтора года больше ни одной строчки от него не получили. Пусть он лучше работает в полях и срезает кукурузу или пасет буйволов, я его на порог дома такого дяди не пущу.

Я собирался было вернуться обратно, но сестра ни в какую не соглашалась меня отпустить — нужно непременно остаться на обед — пока не поем, не уеду.

Пришлось дождаться обеда. Она приготовила что-то вроде ладду из кукурузной муки, масла-гхи и сахара и немного халвы. Даже бедность не помешала ей оказать мне, насколько это возможно, теплое и радушное гостеприимство.

— Братец, я приберегла для вас кукурузу со сбора урожая в месяц бхадро. Вы ведь любите запеченную кукурузу.

— Откуда она у вас? Купили?

— Нет, собираю в полях. После сбора урожая на земле валяется много сломанных початков кукурузы, которые фермеры оставили и ушли. Деревенские девушки ходят собирать их, и я вместе с ними. Каждый день приносила домой по корзинке.

— Вы собирали в полях кукурузу? — удивился я.

— Да, ходила ночью. Никто не заметил. Сколько деревенских девушек ходят. Вместе с ними я собрала в этот бхадро не меньше десяти корзинок.

Мне стало горько. Этим делом обычно занимаются бедные девушки-гангота. Кшатрии и раджпуты в этих краях, как бы бедно ни жили, никогда не ходят в поля собирать урожай. Услышав, что бенгалке приходится опускаться до такого, я испытал огромное сожаление. Живя бок о бок с бедными, необразованными гангота, она переняла у них все эти дурные повадки — конечно, ее толкнула на это крайняя бедность. Я не решился что-либо сказать ей, чтобы не обидеть. Эта несчастная бенгальская семья позабыла свои корни, и скоро они станут совсем как землепашцы-гангота — и по поведению, и по манере речи, и по образу жизни. Они уже ступили на этот путь.

Я знал еще парочку похожих бенгальских семей, живущих в глухих деревушках далеко от железнодорожной станции. Выдать дочерей замуж для них было невыполнимой задачей. Я был знаком с одной такой семьей бенгальских брахманов — она жила в деревне в южном Бихаре в страшной нищете. У них было три дочери: старшей — двадцать два-двадцать три года, средней — двадцать и младшей — семнадцать. Все незамужние и едва ли выйдут замуж — построить свой очаг и найти подходящего жениха-бенгальца в этих краях крайне сложно.

Их старшая дочь была красивой, но ни слова не знала по-бенгальски и по своему поведению и манерам ничем не отличалась от местных деревенских девушек: приносила с полей корзинки с бобовыми или пшеничные отруби на голове.

Ее звали Дхру́ба. Исконно бихарское имя.

Ее отец поначалу приехал в эту деревню лечить людей гомеопатией, но затем обзавелся участком и занялся возделыванием земли. Потом его не стало, его старший сын — настоящий бихарец — продолжил обрабатывать землю и даже попытался выдать своих возрастных сестер замуж, но у него ничего не вышло — собрать приданое было для них неподъемным делом.

Дхруба была совсем как Копалкундола[98] Бонкима. Она звала меня «бхейя», то есть «брат» на местном языке. Крепкая, в теле, Дхруба работы не боялась: могла и пшеницу перемолоть, и зерна в порошок растолочь, и скот выпасти. Ее брат даже предлагал выдать сразу всех троих замуж за одного человека, если удастся найти подходящего кандидата, и вроде как девушки были не против.

Как-то раз я поинтересовался у средней сестры Джо́бы, хочется ли ей посмотреть на Бенгалию.

— Нет, братец, вода там больно мягкая, — ответила она на хинди.

Я слышал, что и Дхруба была совсем не против выйти замуж, даже сама говорила, что тому, кто женится на ней, не придется нанимать молочника или мельника — она и сама за час может перемолоть в муку пять килограммов пшеницы.

О, как горька доля бенгальской девушки! Наверное, спустя столько лет она до сих пор живет в доме брата, толчет ячмень и носит с полей тюки с зерном на голове, совсем как бедная девушка-гангота. Ведь так и не нашлось того, кто взял бы в жены эту несчастную, бесприданную и уже немолодую женщину и привел в дом.

Возможно, и теперь, когда сумерки опускаются на открытые безмятежные поля, бедная Дхруба, чья юность безвозвратно увяла, по-прежнему спускается по тонкой извилистой тропе, словно пробор, разделяющей лесную чащу по склонам гор, и несет домой вязанку хвороста на голове. Сколько раз перед моим мысленным взором представала эта картина, порой перемежаясь с другой, похожей на нее: наступила глубокая ночь, и уже немолодая вдова Ракхала-бабу, совсем как бедная гангота, крадется, словно вор, к полю и амбару, чтобы тайком набрать корзинку сломанных кукурузных початков.

Когда я возвращался в тот раз от Бханумоти и ее семьи в середине шрабона, меня настиг проливной дождь. Он лил не переставая и днем, и ночью; небо затянули тяжелые, черные, как сурьма[99], тучи. Линия горизонта в Пхулкии и Нарха-Бойхар подернулась дымкой, горы Мохаликхарупа практически скрылись из виду, а макушки заповедного леса Мохонпура изредка проступали сквозь дождь и туман, а затем снова исчезали. Ходили слухи, что Коши на востоке и Каро на юге уже вышли из берегов.

Тянувшиеся милю за милей заросли сахарного тростника и тамариска мокли под проливным дождем. Устроившись на стуле на веранде нашей конторы, я наблюдал за голубем, сидящим на ветке тамариска в рощице неподалеку. Лишенный своей спутницы, он часами неподвижно сидел, обливаемый потоками дождя, и лишь изредка взмахивал крыльями, пытаясь стряхнуть воду.

Безвылазно сидеть всё это время в конторе казалось мне невыносимым, поэтому я надевал плащ, седлал лошадь и выезжал на прогулку. Какое это было чувство свободы! Неудержимая радость жизни! Невиданной красоты океан зелени затопил всё вокруг: куда бы я ни бросил свой взгляд — к границам Нарха-Бойхар или неясно вырисовывающейся вдалеке синей полоске леса Мохонпура, — всюду зеленой волной разлились свежие, напитанные дождем заросли сахарного тростника. Муссонный ветер пускал ряби по их изумрудной глади, раскинувшейся под иссиня-черным небом. А я, словно одинокий моряк, пытался пересечь этот бескрайний океан, чтобы добраться до какого-то неведомого, призрачного порта.

Милю за милей я рассекал на своей лошади, бороздя эти бескрайние зеленые просторы, укрытые черными тенями от нависших туч. Иногда я ездил в леса по берегам озера Сарасвати — удивительная красота этого уединенного края, лелеемого заботливой рукой Джуголпрошада, посадившего здесь разнообразные лесные цветы и лианы, расцвела теперь еще сильнее. Могу с уверенностью сказать, что такие прекрасные уголки природы, как озеро Сарасвати и прилегающие к нему леса, нечасто встретишь во всей Индии. Его берега покрылись в этот сезон дождей алым ковром красной дремы, а в водной глади покачивались сотни белых с синеватым отливом, крупных соцветий водяного кресса. Я знал, что недавно сюда приходил Джуголпрошад, чтобы посадить новую дикую лиану. Он работает в конторе в Аджмабаде, но душой и сердцем всегда в этих цветущих рощах по берегам озера.

Я выехал из лесов Сарасвати, и передо мной вновь раскинулись открытые поля и высокие заросли травы. Над макушками леса собирались темные дождевые тучи; совсем скоро, напитавшись влагой, они прольются дождем. Небольшой кусочек неба сбоку окрасился в причудливый синий цвет, проплывавшее по нему пурпурно-розовое облако казалось издалека неведомой горной вершиной с какой-то другой планеты.

Вот-вот должны были опуститься сумерки. Из бескрайних лесов Пхулкии-Бойхар донесся вой шакалов. Я повернул лошадь в сторону конторы.

Глядя умиротворяющими пасмурными вечерами на открытые просторы этого края, я думал о божестве, незримо присутствующем вокруг: эти тучи, вечера, леса, крикливые стаи шакалов, усыпанные цветами воды озера Сарасвати, Мончи, Раджу Панде, Бханумоти, горы Мохаликхарупа, та бедная семья гондов, небеса — все они были когда-то семенами на бескрайнем поле его воображения. Подобно тому как этим вечером гирлянды синих туч пролились обильным дождем на землю, его милость щедрым потоком благодати ниспосылалась на всё вокруг. Этот дождливый вечер был его ликом, а бесконечная радость жизни — его сокровенными словами, проникающими в самое сердце и заставляющими людей осознать самое себя. Его не нужно бояться, любовь и милость этого божества — гораздо шире не знающих границ просторов Пхулкии-Бойхар и раскинувшегося куполом над ними пасмурного неба. Чем более слабым, неприкаянным и беззащитным было его творение, тем большую незримую милость и благодать он ниспосылал на него.

Рожденный в моей душе образ божества был не просто воплощением мудрого судьи, почтенного и прозорливого вершителя судеб и справедливости, или вечным, непостижимым началом, вокруг которого строились сложные философские системы, — глядя на гряды багровых облаков в сумеречном небе Нарха-Бойхар или Аджмабада и устремляющиеся к горизонту одинокие поля, освещенные лунным светом, я всякий раз думал о том, что он и есть любовь и привязанность, красота и поэзия, искусство и созерцание. Он любил всем своим существом, творил искусными прикосновениями художника и в конце концов всецело отдавал себя своим возлюбленным. Силой своего безграничного знания и видения он создавал планеты, звезды и вселенные.

В один из таких дождливых дней шрабона на пороге нашей конторы в Ишмаилпуре показался Дхатурия.

Я был рад увидеть его спустя долгое время.

— Как дела, Дхатурия? Всё в порядке?

Он опустил на землю маленький узелок, в котором хранились все его пожитки, и, сложив руки в приветственном жесте, ответил:

— Господин, я пришел показать вам танец. У меня сейчас не самые лучшие времена, вот уже месяц никто не приглашает выступить. И я подумал, почему бы не прийти к вам, вы точно захотите посмотреть. Я выучил еще несколько красивых танцев.

Он как будто стал еще тоньше. Мне было жаль его.

— Может, поешь что-нибудь, Дхатурия?

Он стыдливо кивнул головой в знак согласия.

Я позвал повара и велел ему накормить мальчика. Вареного риса тогда не было, поэтому ему принесли молоко и сплющенный рис. Глядя на то, как Дхатурия жадно поглощает еду, я подумал, что он не ел по меньшей мере пару дней.

После обеда Дхатурия показал свой танец. Во дворе конторы собралось много людей, чтобы посмотреть на него. Он танцевал еще лучше, чем прежде. В нем были притягательность и упорство настоящего артиста. Я сам дал немного, и люди из конторы собрали небольшую сумму — долго он на эти деньги не продержится, но на некоторое время хватит.

Следующим утром Дхатурия пришел ко мне попрощаться.

— Господин, когда вы поедете в Калькутту?

— А что такое?

— Вы не могли бы взять меня с собой? Помните, я рассказывал вам?

— Ты куда сейчас собираешься идти, Дхатурия? Обязательно поешь перед уходом.

— Не могу, господин. В Джоллу́толе в доме одного безземельного брахмана — свадьба, выдают дочь замуж. Может, я смогу заработать там немного своим танцем. Ради этого и иду. Это в шестнадцати милях отсюда. Если выйду сейчас, как раз после обеда буду.

Мне не хотелось отпускать Дхатурию.

— Не хочешь остаться здесь? Я выделю тебе участок, займешься сельским хозяйством. Оставайся.

Как я заметил, нашему школьному учителю Мотукнатху тоже понравился Дхатурия, и он хотел взять мальчика в свои ученики.

— Господин, скажите ему, пусть останется здесь. За два года мы с ним всю Мугдхабодху пройдем, — попросил меня он.

Когда я предложил Дхатурии остаться у нас, он ответил:

— Господин, вы добры ко мне и совсем как старший брат. Думаете, у меня получится возделывать землю? Душа совсем не лежит к этому. Вот когда я танцую, моя душа радуется. Больше ничего мне так не нравится, как танцевать.

— Ну хорошо, будешь и танцевать время от времени. Никто же не станет удерживать тебя постоянно в поле.

Он просиял от радости.

— Я сделаю так, как вы сказали. Вы мне очень нравитесь, господин. Я вернусь прямиком к вам из Джоллутолы.

Мокутнатх добавил:

— Примем тебя в мою школу, будешь вечерами у меня учиться. Нечего ходить неучем, нужно немного поучиться грамоте и поэзии.

После этого Дхатурия рассказал нам много всего об искусстве танца, но я мало что из этого понял. Чем отличается танец хо-хо от такого рода танца в Дхоромпуре, какой новый жест рукой он придумал и всё в таком духе.

— Господин, вы видели танец девушек во время празднования чхатх-пуджи в округе Балия? Он кое в чем похож на чхоккор-бази. А какие у вас в Бенгалии танцы?

Я рассказал ему про танец воришки масла, который видел на ярмарке в прошлом году.

— Это пустяки, деревенский танец из Мунгера, чтобы развлечь гангота. В нем нет ничего стоящего. Он совсем простой, — улыбнулся Дхатурия.

— Ты знаешь его? Покажешь нам?

Дхатурия хорошо знал свое дело. Его танец воришки масла был поистине восхитительным: плач, совсем как у хныкающего ребенка, распределение краденого масла между воображаемыми друзьями — вот это всё. Этот танец подходил ему больше и потому, что он сам был еще мальчиком.

Дхатурия попрощался с нами и ушел, перед этим попросив напоследок:

— Вы были так добры ко мне, господин. Если бы только вы могли отвезти меня разок в Калькутту. Люди там ценят искусство танца.

Это была моя последняя встреча с Дхатурией.

Спустя пару месяцев до меня дошла новость о том, что недалеко от железнодорожной станции Катария на путях нашли тело мальчика. Люди опознали в нем танцора Дхатурию. Было это самоубийство или несчастный случай, я сказать не могу. Но если первое, то какое же горе толкнуло его на этот страшный шаг?

За несколько лет жизни в этом лесном крае я познакомился со многими мужчинами и женщинами — Дхатурия казался совершенно ни на кого не похожим. Его бьющая ключом энергия, доброжелательность, не знающая корысти душа истинного человека искусства были редкостью не только в этих лесах, но и в утонченном цивилизованном обществе.

Прошло еще три года.

Земли Нарха-Бойхар и Лобтулии были полностью сданы в аренду — и от прежних лесов не осталось и следа. Долгие годы любовно взращиваемые природой вдали от людских глаз сумрачные леса и цветущие рощи диких цветов и лиан были навсегда уничтожены безжалостной рукой человека, и то, что создавалось в течение полувека, исчезло за один день. Теперь здесь больше не было тех таинственных укромных уголков, куда глубокими лунными ночами спускались феи, и устремляющихся к горизонту чащ, в которых милостивое лесное божество Танробаро защищало от гибели диких буйволов, стоя с поднятой рукой.

Никто больше не называл Нарха-Бойхар этим именем, а Лобтулия превратилась в обычное поселение. Куда бы я ни бросил взгляд, всюду виднелись только нескончаемые вереницы уродливых соломенных хижин, изредка перемежавшихся тростниковыми. Плотнонаселенные деревни сменяли друг друга, и любой свободный кусок земли отводился под поле, со всех сторон огороженное колючими кустами опунции. Бескрайние просторы природы вырублены, изрезаны на куски и навсегда погублены.

Остались нетронутыми только леса по берегам озера Сарасвати.

Хотя я и сдал в аренду почти все участки, делая свою работу и заботясь об интересах поместий, у меня не поднималась рука отдать кому-либо необыкновенной красоты рощи по берегам Сарасвати, заботливо лелеемые Джуголпрошадом. Уже не раз ко мне приходили группами арендаторы, готовые платить высокие налоги и иные щедрые вознаграждения сверх меры, — эти земли плодородны, к тому же совсем рядом озеро, и вырастить хороший урожай не составит большого труда. Но я раз за разом отказывал им.

Только вот долго ли я еще продержусь? Всё чаще из главного управления приходили письма с вопросом, почему я медлю со сдачей в аренду участков у озера Сарасвати. Всё это время я прятался за различными оправданиями и предлогами, но дальше так продолжаться не может. Люди ненасытны, ради пары початков кукурузы и нескольких горстей проса они ни перед чем не остановятся и разрушат это дивное место. Здешние жители особенно невосприимчивы к прекрасному — прелесть деревьев и растений они не понимают, чарующее величие этих мест не видят, они только и умеют, что набивать животы, как животные. Будь мы в другой стране, все эти уголки природы находились бы под защитой закона, охранявшего их для настоящих ценителей красоты, как это было, например, в национальном парке Йосемити в Калифорнии, национальном парке Крюгер в Южной Африке или национальном парке Альберта в Бельгийском Конго. Наши помещики не ценят ландшафты, они знают цену только налогам, арендным счетам и вознаграждениям сверх меры.

Мне было не понять, как в среде всех этих слепцов от рождения мог родиться такой человек, как Джуголпрошад, — только глядя на его опечаленное лицо, я всё это время боролся за неприкосновенность лесов озера Сарасвати.

Долго ли еще я продержусь?

Будь что будет, моя работа тоже уже почти подошла к завершению.

Около трех лет я не ездил в Бенгалию, и временами моя душа тосковала по родным краям. Вся Бенгалия, казалось, была моим домом, в котором меня ожидала со светильником в руке молодая красавица-жена. Эти же неприкаянные, равнодушные, звенящие пустотой просторы и глухие леса, не знающие прикосновения женской руки, назвать своим домом я не мог.

Однажды, сам не знаю почему, мое сердце переполнилось беспричинной радостью. Стояла лунная ночь. Я тут же оседлал коня и отправился к берегам озера Сарасвати — единственному нетронутому уединенному лесному краю, где я мог насладиться этим чувством, ведь в Нарха-Бойхар и Лобтулии лесов не осталось.

Воды озера искрились в свете луны. И если бы только искрились! Падая на водную рябь, лунный свет разбивался на множество серебристых осколков. Тихий одинокий лес окружал озеро с трех сторон, в воде резвилась стая диких красноносок, всюду разливалось сладкое благоухание ночного жасмина, несмотря на то, что был месяц джойштхо, — жасмин цвел тут круглый год.

Я долгое время прогуливался верхом на лошади по берегам озера. Его поверхность была усыпана распустившимися лотосами, а кромка вод у берегов буйно цвела водяным крессом и посаженными Джуголпрошадом паучьими лилиями. Мне предстояло вернуться домой после многолетнего отсутствия; скоро я освобожусь от оков этой одинокой лесной жизни и стану есть приготовленную руками бенгальской женщины еду, ходить по театрам и кино несколько раз в неделю и встречаться с друзьями, которых не видел целую вечность.

Неведомая радость поднялась в моей душе и затопила ее берега. Должно быть, это было причудливое сочетание: возвращение домой после стольких лет, освещаемая лунным светом водная гладь озера и буйство красоты лесных цветов, благоухание дикого ночного жасмина, безмолвие природы, восхитительный диагональный галоп превосходного скакуна, звенящий ветер — всё слилось воедино, будто в каком-то сне! Глубокое, пьянящее чувство радости! Словно вечно юное божество, я неудержимо мчался сквозь границы времен, и никакие преграды были мне не страшны — это движение было моей победной надписью, торжеством моей судьбы и высшим благословением, дарованным мне каким-то милостивым божеством.

Возможно, я больше не вернусь сюда, кто знает, не поджидает ли меня дома скорая смерть. Прощай, озеро Сарасвати! Прощайте, стройные ряды прибрежных деревьев! Прощай, бескрайний лунный лес! Неясными, едва различимыми отзвуками вольной жизни ты будешь являться ко мне в воспоминаниях, когда я буду стоять на шумных улицах Калькутты и думать о тебе; раз за разом в памяти будут всплывать образы посаженных Джуголпрошадом деревьев и растений, зарослей лотоса и паучьих лилий по кромке воды, воркующих в чаще леса за тихими обедами голубей, желтых соцветий колючих кустов барлерии, верениц летящих по голубому небу над твоими синими водами уток и красноносок, следов копыт детеныша лани на мягкой земле вдоль берега, уединенности и глубокого одиночества… Прощай, озеро Сарасвати!

На обратном пути мне встретились небольшие трущобы, выросшие примерно в миле от озера на расчищенном от леса участке земли. Это место называлось Новая Лобтулия, подобно Новому Южному Уэльсу или Нью-Йорку. Поселившиеся здесь семьи, нарубив деревья (поблизости такие высокие не росли — значит, точно принесли из лесов Сарасвати), построили несколько низких хижин с крытыми травой крышами. На влажном крыльце валялись бутылки кокосового или прогорклого горчичного масла со сломанными горлышками, несколько плетеных корзин, медные кувшины и подносы, а также топорик, мотыга и лопата; здесь же ползал смуглый голый ребенок, рядом, словно якша[100], сидела, охраняя свои богатства, полная смуглая женщина с широкими серебряными браслетами на руках. Всё это составляло быт практически всех людей здесь, и не только здесь — это была картина жизни и Ишмаилпура, и Нарха-Бойхар. Я часто размышлял о том, откуда приехали эти люди: им было неведомо, что такое родной, отчий дом, привязанность к своей деревне и соседям; сегодня они жили в лесах Ишмаилпура, завтра переселятся на высокие насыпные острова Мунгера, а послезавтра окажутся в тераях у подножия гор Джойонти — их жизнь была движением, и всё вокруг было их домом.

Услышав знакомый голос, я подъехал ближе и увидел Раджу Панде, сидящего внутри одной из хижин и дискутирующего о вопросах религии. Я спешился, и меня тут же усадили, поприветствовав со всеми почестями. В ответ на мой вопрос Раджу рассказал, что пришел сюда лечить людей народными методами. За визит ему удалось заработать четыре килограмма ячменных зерен и почти восемь пайс. Он был доволен и теперь коротал время за беседой на философские темы в компании местных.

— Садитесь, господин. Помогите нам решить один вопрос. Как вы думаете, существует ли край света? Я вот им говорю, что подобно тому как у неба нет конца и края, так же их нет и у земли. Ведь так же, господин? — обратился ко мне Раджу.

Отправляясь на прогулку, я и не думал, что мне придется столкнуться с таким сложным и важным научным вопросом.

Я знал, что философский ум Раджу всегда занят поисками ответов на сложнейшие вопросы, в разрешении которых он неизменно демонстрирует фундаментальность и оригинальность своей мысли: так, радуга у него вырастала из курганов термитов, звезды на небе были приспешниками Ямы[101], посланными им, чтобы следить за растущим числом людей, и тому подобное.

Я попытался объяснить им всё, что знал об устройстве Земли. В ответ на это Раджу парировал:

— Почему солнце восходит на востоке и заходит на западе? Или вот, из какого океана оно поднимается на рассвете и в каком тонет на закате? Кому-нибудь уже удалось найти ответы на эти вопросы?

Раджу знал санскрит, слыл ученым человеком, и, услышав от него о «поисках ответов», глава семьи вместе со своими домочадцами-гангота уставились на него в благоговении, думая, вероятно, что господин лекарь в пух и прах разбил этого бенгальского бабу, дилетанта-поклонника английских книг.

— Раджу, это обман зрения. Солнце никуда не движется, оно стоит на месте, — ответил я.

Он удивленно посмотрел на меня. Гангота снисходительно заулыбались, а потом и вовсе расхохотались. О Галилей! И вот такие темные невежды бросили тебя в тюрьму.

Оправившись от изумления, Раджу сказал:

— Вы хотите сказать, что бог Сурья не поднимается утром из-за холмов на востоке и не погружается на закате в океан на западе?

— Нет.

— Так написано в английских книгах?

— Да.

Знания придают человеку отвагу. Спокойный, безобидный Раджу, который никогда ни на кого не повышал голос, сказал теперь громко и с чувством:

— Вздор, господин. Один старец-садху из Мунгера однажды побывал в горной пещере на востоке, из которой каждый день бог Сурья поднимается на небо. Ему пришлось очень много пройти, та гора была на самом краю земли. Там внутри, за большим камнем, стояла его небесная колесница. Абы кто разве сможет увидеть такое, господин? Только великие подвижники на это способны. Этот садху принес тогда кусочек той небесной колесницы — такой сверкающий, мой друг Камта́прошад видел его своими глазами.

Завершив свой рассказ, Раджу с гордостью окинул взглядом сидящих вокруг гангота.

После такого внушительного и неопровержимого доказательства восхода солнца из-за горной пещеры на востоке мне не оставалось ничего, кроме как молчать весь остаток вечера.

Однажды я предложил Джуголпрошаду:

— Пойдем поищем новые деревья и растения в горах Мохаликхарупа.

— В тех лесах растет одна лиана, такую больше нигде не найти. Местные называют ее «чи́хор». Давайте поищем ее, — воодушевился он.

Наш путь пролегал через новые поселения Нарха-Бойхар. Все они были названы в честь того или иного местного вождя — Джоллутола, Рупода́штола, Бего́мтола и тому подобное. Отовсюду слышался монотонный стук перемалываемого в ступках ячменя, из глиняных хижин в воздух поднимались кольца дыма, на обочинах дороги резвились, поднимая клубы пыли, нагие смуглые дети.

Северные границы Нарха-Бойхар были по-прежнему покрыты густыми лесами — единственный уголок в две тысячи бигхов этого некогда чарующего лесного края, еще не сданный в аренду. Остальные три четверти уже обзавелись новыми хозяевами. В Лобтулии же от лесов не осталось и следа. Я видел, как сильно опечален от этого Джуголпрошад.

— Пришли гангота и всё порушили, господин. У них ведь нет своих очагов, бездомные кочевники. Сегодня здесь, завтра там. Уничтожили такой лес!

— Это не их вина, Джуголпрошад. Помещикам ведь тоже нужно платить налог государству, не отсчитывать же им его всё время из своего кармана. Они не позволят этим землям пустовать. Это заминдары привели сюда всех этих гангота, в чем же они провинились?

— Господин, не отдавайте им озеро Сарасвати. Мы с таким трудом вырастили там все эти деревья и цветы.

— Это не зависит от моей воли, Джугол. И так столько времени его оберегал, хватит. Как долго я еще продержусь, скажи мне? К тем землям уже давно присматриваются арендаторы.

Вместе с нами поехали несколько сипаев. Не разобравшись толком, о чем мы говорим, они сказали, подбадривая меня:

— Не переживайте, господин. После сбора урожая в месяц чойтро от лесов Сарасвати и кусочка не останется.

Горы Мохаликхарупа были почти в девяти милях от нашей конторы. Из окон своего кабинета я мог видеть их подернутую дымкой полосу. Когда мы добрались до подножия гор, было уже десять часов утра.

Солнце в тот день было особенно прекрасным, а небо необыкновенно голубым. Мне казалось, будто я никогда не видел такого голубого неба. Я задавался вопросом, почему оно порой окрашивалось в такой глубокий голубой цвет, на его фоне даже солнце выглядело иначе, и они пьянили меня, словно крепкий напиток. В лучах солнечного света молодые листья и побеги казались совсем прозрачными. Из-за того, что в Нарха-Бойхар и Лобтулии их гнезда были разрушены, часть лесных птиц оттуда переселилась в леса по берегам озера Сарасвати, другая же их часть нашла прибежище в заповеднике Мохонпура — их щебетание не умолкало ни на мгновение!

Девственный лес. Эта одинокая, непроходимая чаща рождала в душе необыкновенный покой и чувство безграничной свободы: вереницы деревьев, кустарников, лесных цветов, нагроможденных друг на друга камней — где бы ты ни расположился, в укромной тени лениво цветущего дерева чароли или под каким другим деревом, бескрайний и безлюдный лес окутает спокойствием твою утомленную душу.

Мы начали подниматься в горы. Высокие деревья над нашими головами стояли плотной стеной, не давая солнечным лучам пробиться; множество ручьев, больших и малых, устремлялись вниз по склонам, весело журча; крупные листья миробалана и кадамба шелестели на ветру, из леса доносились крики павлинов.

— Джуголпрошад, где лиана чихор? Давай поищем, — спросил я.

Нам пришлось взобраться высоко в горы, прежде чем мы нашли ее. Листья, как у хлопковой розы, толстые, напитанные стебли — изгибаясь под их тяжестью, она обвивала другие деревья. Плоды напоминали стручки бобов — большие, как сандалии из Ка́ттака, и такие же широкие и жесткие, — внутри круглые семена. Мы развели костер из сухих веток и листьев и пожарили их на огне — на вкус совсем как картофель.

Мы поднялись еще выше. Вдалеке виднелся заповедник Мохонпура, на юге неясно вырисовывались земли нашего поместья, чаща по берегам озера Сарасвати и остатки леса в Нарха-Бойхар, а еще дальше — река Коши, протекавшая вдоль восточных границ Мохонпура. С вершины Мохаликхарупа они представляли собой поистине живописный пейзаж.

— Павлин! Вон там, смотрите, господин!

На ветке дерева прямо над нашими головами сидел большой павлин. Один их сипаев навел на него ружье и собирался выстрелить, но я ему запретил.

— Господин, где-то здесь в лесах есть горная пещера. Все стены в ней покрыты рисунками. Никто не знает, сколько им лет. Всё пытаюсь ее найти, — обратился ко мне Джуголпрошад.

Возможно, эти изображения на каменных сводах пещеры нарисованы или вырезаны рукой какого-нибудь доисторического человека — тысячелетние полотна истории человечества, куда они могли нас вмиг перенести, обратив время вспять?

Загоревшись желанием отыскать сокрытую в лесу пещеру и посмотреть на те древние изображения, мы вскоре вышли на нее, но из-за кромешной тьмы внутри не решились войти. Кто знает, что могло поджидать нас там, зайди мы во тьму пещеры! Лучше прийти в другой день, хорошо подготовившись. Сегодня же от этой идеи стоит отказаться, в конце концов, нам совсем не хотелось отдавать свои жизни какой-нибудь страшной ядовитой цепочной гадюке или королевской кобре. В таких местах они водились в избытке.

— Почему бы тебе не посадить в этих лесах новые деревья и цветы? Леса по склонам гор никто вырубать не станет. О Лобтулии можно уже забыть, в отношении озера Сарасвати тоже не стоит питать надежд, — предложил я Джуголпрошаду.

— Вы всё верно говорите, господин. Я тоже так подумал. Но вы ведь не сможете приезжать, мне всё придется делать самому.

— Я буду иногда заглядывать сюда, а ты займись этим.

Мохаликхаруп представлял собой не одну гору, а небольшую цепь невысоких холмов, местами не больше полутора тысяч футов. Они считались предгорьями Гималаев, хотя тераи и настоящие Гималаи были только в ста-ста пятидесяти милях отсюда. Стоя на вершине холмов Мохаликхарупа и глядя на раскинувшиеся внизу равнины, я думал о том, что в далеком прошлом все эти песчаные высокие берега укрывали воды огромного океана. В то время жители пещеры с изображениями были еще семенами, глубоко спящими в замысле истории, а склоны Мохаликхарупа — песчаными берегами, омываемыми водами того древнего океана.

Джуголпрошад показал мне по меньшей мере десять новых видов растений, в лесах внизу такие не растут. Природа гор — совсем другая, даже деревья и цветы здесь иные.

День постепенно клонился к вечеру. Всюду разносился аромат какого-то неведомого лесного цветка, который, казалось, сгущался, подобно опускавшимся на холмы сумеркам. Какое вокруг царило разноголосие: множество птиц — голуби, горные попугаи, птицы-носороги — заливисто щебетали, сидя на ветвях деревьев.

Опасаясь встречи с тигром, мои спутники стали собираться в обратный путь, но мне совсем не хотелось расставаться с расцветающей по мере наступления сумерек красотой этого лесного уголка в уединении гор.

— Господин, здесь водится еще больше тигров, чем в лесах Мохонпура. Даже местные дровосеки спускаются с гор после обеда, и никто никогда не ходит сюда в одиночку. Тут полно и тигров, и кобр — разве не видите сами, какие плотные леса по всему склону! — вразумлял меня Мунешшор Сингх.

Делать было нечего, мы начали спускаться. В просветах между большими листьями кадамба то и дело мерцали Венера и Юпитер.

Однажды я шел по своим делам и увидел на крыльце хижины одного из новых домохозяев школьного учителя Гонори Тевари, поедающего шарики из бобовой муки с листа салового дерева.

— Господин, как поживаете?

— Прекрасно. Ты куда пропал? Давно вернулся? Это твои родственники?

— Нет. Я шел мимо, был уже поздний час, и эти люди пригласили меня к себе. И я уже второй день пользуюсь их гостеприимством. Я не знал их, теперь вот знакомы.

В это время вышел хозяин дома и поприветствовал меня:

— Проходите, садитесь, господин.

— Нет, я лучше постою. Давно арендовал землю?

— Уже пару месяцев как, господин. Но всё никак не могу ее обработать.

Из хижины показалась маленькая девочка, она поднесла Гонори несколько стручков свежего чили и ушла обратно. Он ел шарики из бобовой муки с острым перцем и солью. Для меня было загадкой, как живот долговязого Гонори Тевари мог вместить в себя такое огромное количество еды. Он был настоящим скитальцем. Рядом с ним на крыльце лежали только грязный узелок и тонкий плед — все мирские пожитки Гонори.

— Я сейчас занят, приходи после обеда в контору, — попрощался я.

Вечером Гонори был у нас.

— Где пропадал, Гонори?

— Скитался по деревням в Мунгере. Я во многих побывал.

— А что ты там делал?

— Работал в школах, учил детей.

— Все закрылись?

— Да, господин, продержались не больше пары месяцев. Родители детей не могут заплатить за них.

— Не женился? Сколько тебе сейчас?

— Себя-то прокормить не могу, господин, куда мне жениться? Лет тридцать пять уже.

Даже в этих краях нечасто встретишь настолько бедного человека, как Гонори Тевари. Мне вспомнилось, как однажды он пришел в мою контору без приглашения, чтобы просто поесть рис, когда я только приехал сюда. Наверное, и теперь он давно уже не ел его, довольствуясь бобовой мукой, которой его угощали гангота.

— Гонори, поужинай сегодня у меня. Приготовит Конту Мисро, ты не против?

— Конту из наших брахманов, я и раньше ел его еду. Как я могу быть против? — он расплылся в улыбке от радости.

А потом добавил:

— Раз вы спросили про женитьбу, господин, расскажу вам кое-что. В прошлый шрабон я открыл школу в одной деревне. В ней жила семья тех же брахманов, что и мы. Я жил у них. Мы уже сговорились о свадьбе с их дочерью, и я даже привез из Мунгера красивый жилет, как тут встряли жители той деревни и стали злословить, мол, он же бедный школьный учитель, ни горсти риса, ни дома нет, не отдавайте за него дочь. Свадьба расстроилась, а я ушел из той деревни.

— Ты видел ту девушку? Красивая?

— А как же, очень. Конечно, кто выдаст за меня такую красивую девушку? В самом деле, что у меня есть, скажите?

Я видел, как расстроился Гонори из-за того, что свадьба отменилась. Похоже, девушка пришлась ему по душе.

Мы еще долго просидели за беседой. Из его рассказов я понял, что жизнь не особенно ласкала его: он скитался из деревни в деревню, с трудом зарабатывая на горсть риса, да и то не всегда. Большая часть его жизни прошла с протянутой рукой у порогов гангота.

— И вот, спустя столько времени, я пришел в Лобтулию. Говорят, тут появилось много новых поселений. Это больше не непроходимые леса. Подумал, почему бы не открыть тут школу. Как думаете, получится, господин?

Я тогда подумал, что нужно помочь Гонори. В землях поместья появилось много новых детей, и мой долг позаботиться об их образовании. Посмотрим, что из этого получится.

Необыкновенная лунная ночь. Джуголпрошад и Раджу Панде коротали ее за беседой. Недалеко от конторы выросло небольшое поселение. Один из его жителей тоже к ним присоединился. Вот уже четыре дня как он вместе с семьей перебрался сюда из округа Чхапра.

Мужчина рассказал историю своей жизни: где ему довелось пожить с женой и сыном, сколько лесов по берегам и чащам нарубить, чтобы возвести свои хижины. Где-то они прожили три года, где-то пять, а в одном месте на берегу Коши — даже десять. И нигде удача не улыбалась ему. В этот раз он пришел попытать счастье в Лобтулию.

Жизнь всех этих странников была весьма причудливой. Из разговоров с ними я понял, что они жили не связанной никакими узами, свободной жизнью скитальцев — ни общества, ни очага, ни тоски по дому. Они возводили свои хижины под сводами голубого неба везде: и в лесах, и в плоскогорьях посреди горных цепей, и на одиноких островах рек. Сегодня здесь, завтра там.

Их истории о любви и разлуке, жизни и смерти были для меня в новинку. Но больше всего меня поразила неугасающая надежда этого человека обрести здесь свое счастье.

Мне было сложно понять, на какую удачу он надеялся, обрабатывая каких-то пять или десять бигхов земли в Лобтулии.

Мужчине перевалило за пятьдесят. Его звали Болобхо́дро Шенга́и, из касты земледельцев-кальвар[102] или колу. И даже в таком возрасте он по-прежнему не теряет надежду поймать удачу за хвост.

— Где вы до этого жили, Болобходро? — поинтересовался я.

— На насыпном острове в округе Мунгер, господин. Мы пробыли там два года, а после случился неурожай, и все мои посевы кукурузы полегли. Я понял, что там больше делать нечего. Все стремятся к процветанию в своей жизни. Посмотрим, повезет ли нам в этот раз под покровительством господина.

— Когда я только перебрался сюда, у меня было шесть буйволов, сейчас их десять. Лобтулия — процветающее место, — сказал Раджу Панде.

— Помоги мне купить пару буйволов, Панде-джи. На деньги, вырученные с урожая в этом году, нужно обязательно купить буйволов. Это верная дорога к процветанию.

Гонори слушал их разговор. Затем добавил:

— Верно. Я тоже хочу купить однажды пару буйволов. Мог бы я только где-нибудь осесть…

Леса по склонам гор Мохаликхарупа и холмистая гряда Дхонджори за ними неясно вырисовывались в лунном свете. Холод понемногу усиливался, поэтому мы развели маленький костер и расселись вокруг: Раджу Панде и Джуголпрошад по одну сторону и Болобходро и несколько других новых арендаторов — по другую.

Мне было странно слышать их разговоры о материальном процветании. Их взгляды на благополучие непритязательны и просты — увеличить число голов буйволов с шести до десяти или двенадцати. Сегодняшняя лунная ночь, предоставившая мне возможность узнать о надеждах и стремлениях простого человека в этом крае, окруженном далекими, непроходимыми чащами и цепями гор и холмов, казалась мне необыкновенно таинственной. Разве только ночь? Такими же мне виделись и горы Мохаликхарупа, и гирлянда холмов Дхонджори вдалеке, и вереницы непроходимых лесов по склонам гор.

Только Джуголпрошад не участвовал во всех этих разговорах о мирском. Он пришел в этот мир с душой скитальца, но совсем другого рода — обсуждения земель, буйволов и коров не доставляло ему никакого удовольствия, и он не присоединялся к ним.

— Господин, вы видели, как буйно зацвела гусиная лиана, которую я сажал в лесу на восточном берегу озера Сарасвати? В этом году и паучья лилия по кромке воды удивительно красива. Не хотите прогуляться, полюбоваться ими этой лунной ночью? — спросил он.

Мне было горько: как долго я еще смогу сохранить земли озера Сарасвати, которым Джуголпрошад отдавал столько своих сил? Скоро заросли гусиной лианы и ночного жасмина безвозвратно исчезнут, а на их месте вырастут поля высокой кукурузы и ячменя и плотные ряды соломенных хижин с чарпаи на верандах и лениво жующими корм в куче собственного навоза коровами и буйволами…

В это время пришел учитель Мотукнатх. Сегодня в его школе учили «Мугдхабодху» и грамматику Гуруна́тха Биддени́дхи около пятнадцати учеников, и положение его дел сильно изменилось. Во время прошлого сбора урожая он получил столько пшеницы и кукурузы от семей, которым он проводил пуджи, что ему пришлось даже построить во дворе школы небольшой амбар.

Мокутнатх был ярким примером того, что процветает тот, кто трудится, не зная устали. Процветание! И тут без него никуда.

Своими глазами видел, что именно из-за того, что дела Мотукнатха пошли в гору, ему теперь всюду — почет и уважение. Все те сипаи и служащие моей конторы, которые раньше не удостаивали его своим вниманием, считая сумасшедшим, с тех пор как у него появился амбар, уважают его. Вместе с тем выросло и число его учеников. А от Джуголпрошада и Гонори Тевари все носы воротят. Раджу Панде тоже заслужил уважение у новых поселенцев. Его часто можно увидеть спешащим с лекарской сумкой в руке от одного дома к другому, чтобы проверить пульс ребенка. Но ценность денег Раджу Панде не особенно понимал, куда большую радость ему доставляли проявление уважения и разговоры с больными.

За пару месяцев все земли, начиная с подножия гор Мохаликхарупа и заканчивая северными границами Лобтулии и Нарха-Бойхар, были заселены. Эти участки и раньше сдавались в аренду, но поселений практически не было. В этом же году то и дело приходили новые группы людей, и деревни вырастали чуть ли не за ночь.

Столько самых разных семей. Я видел, как переезжали некоторые из них. Одна семья нагрузила тощую невысокую лошадь постельными принадлежностями, домашней утварью, различного рода латунными подносами и котелками, дровами, изваяниями домашних божеств и глиняной печью. Другая семья усадила на буйволов детей и навьючила животных многочисленными горшками, сломанными лампами и даже плетеными чарпаи. Были и такие, кто шел издалека пешком, неся на спине и плечах детей и пожитки.

Это было пестрое общество: сюда приходили все, начиная от добродетельных, гордых митхильских брахманов и заканчивая людьми из каст гангота и дошад. Я как-то спросил Джуголпрошада:

— Неужели всё это время они не имели своих домов? Откуда идут все эти люди?

— Люди здесь такие. Услышали, что тут земля дешевая, вот и идут одни за другими. Если поймут, что здесь им хорошо, останутся, а нет, соберутся и уйдут в другое место, — он был явно недоволен этим.

— И никто из них не скучает по родительскому дому?

— Нисколько, господин. Они зарабатывают на жизнь, возделывая землю то тут то там. И живут так же: пока урожай хороший, а налоги низкие, они остаются в этом месте.

— А потом?

— А потом ищут новый участок на другом насыпном острове или в лесу и перебираются туда. Таков их жизненный уклад.

В тот день я отправился на измерительные работы к баньяну Грэнт сахиба. Землемер Ашрофи был занят обмером земли, а я наблюдал за ним, сидя на лошади, как в это время заметил Кунту, идущую по дороге в деревню.

Давно уже ее не видел.

— Ашрофи, где сейчас живет Кунта? Давно ее тут не видно.

— Вы не слышали, господин? Она давно тут не живет.

— Что такое?

— Рашбихари Сингх забрал ее к себе. Сказал, мол, ты вдова нашего земляка. Живи у меня.

— Да уж.

— Она прожила там недолго, Рашбихари Сингх говорил ей всякие гадости, и наверняка над ней даже издевались. Видели, в каком она состоянии? До сих пор отойти не может. Вот уже пару месяцев, как сбежала и вернулась обратно. Слышал, Рашбихари Сингх запугивал ее с ножом, а она ему сказала: «Убивай, забери мою жизнь. Но мою честь тебе не забрать».

— Где она сейчас живет?

— Ее приютила семья гангота из Джоллутолы. Около их коровника есть хижина — в ней и живет.

— И как она, справляется? А ее дети?

— Просит милостыню, собирает остатки урожая с полей. Срезает бобовые и пшеницу. Кунта — хорошая девушка, господин. Пусть она и дочь куртизанки, но воспитание у нее — совсем как у девушки из приличного дома. Она никогда не опустится до бесчестного поступка.

Землемерные работы завершились. Теперь здесь будет жить один человек из округа Балия, уже завтра он начнет строить свою хижину. Славе и красоте баньяна Грэнт сахиба тоже был положен конец.

Красное солнце повисло над макушками высоких деревьев по склонам Мохаликхарупа. По небу пролетела в сторону озера Сарасвати стая красноносок. Вот-вот опустятся сумерки.

Мне в голову пришла одна мысль.

Я понимал, что скоро в Лобтулии и Нарха-Бойхар не останется и кусочка свободной земли. Приходят всё новые и новые люди и арендуют участки. Но неужели все те несчастные и обездоленные, долгие годы жившие на этой земле, лишатся ее, только потому что не в состоянии платить налог? Я должен хотя бы в этом помочь этим людям, которых уже успел полюбить.

— Ашрофи, сможешь привести Кунту ко мне завтра утром? Мне нужно с ней поговорить, — обратился я к мужчине.

— Конечно, господин, как скажете.

На следующий день в девять утра Кунта стояла на пороге моего кабинета.

— Как поживаешь, Кунта?

— Всё хорошо, господин, — ответила она, сложив руки в знак приветствия.

— Как твои дети?

— Вашей милостью, господин. Тоже в порядке.

— Сколько уже твоему старшему?

— Восемь лет, господин.

— Он умеет пасти буйволов?

— Кто же доверит это такому маленькому мальчику?

Кунта по-прежнему была красива — несмотря на то что тяготы жизни отложили на ее лице свой отпечаток, оно светилось несгибаемой волей и чистотой.

Это была всё та же Кунта, дочь куртизанки из Каши, сведенная с ума любовью. Свет в лампаде любви этой несчастной женщины до сих пор горел гордо и ярко, возможно, именно поэтому на ее долю выпало столько бед, несчастий, горя и унижений. Она свято хранила честь своей любви.

— Кунта, возьмешь участок земли?

Я не мог понять, услышала ли меня Кунта. Она удивленно переспросила:

— Земли, господин?

— Да, земли. Из нового участка.

Некоторое время Кунта стояла в раздумье, а после ответила:

— Раньше у нас было столько земель. Когда я только приехала сюда. А после, одно за другим, мы всё потеряли. На что мне теперь брать землю, господин?

— Отчего же? Ты не сможешь заплатить аванс?

— Где мне взять деньги? Ночами я брожу по полям, собирая остатки урожая, чтобы днем не нарваться на оскорбление. Я едва набираю полкорзинки бобовых, делаю из них муку и кормлю детей, а сама не ем целыми днями.

Она умолкла и опустила глаза. По ее щекам потекли слезы.

Ашрофи вышел из кабинета. Сердце у него было мягкое, он до сих пор не мог выносить чужого горя.

— Послушай, Кунта, а если тебе не придется платить аванс?

Она подняла свои полные слез глаза и изумленно посмотрела на меня.

Ашрофи поспешно вошел в комнату и замахал перед ней руками:

— Господин хочет дать тебе землю просто так. Ты поняла, сестра?

Я обратился к мужчине:

— Если мы дадим ей землю, как она будет ее обрабатывать, Ашрофи?

— Это не проблема, господин. Наверняка люди сжалятся и дадут ей плуг. Тут столько гангота, кто-нибудь да поделится, и она сможет обработать землю. Я об этом позабочусь.

— Хорошо, сколько стоит дать земли, Ашрофи?

— Сколько посчитаете нужным, господин. Может, десять бигхов?

Я спросил девушку:

— Ну что, Кунта, если дадим тебе десять бигхов земли без аванса, ты сможешь ее обработать и потом заплатить налог в контору? Первые два года тебе не нужно это делать, а вот с третьего будешь платить налог.

Она была явно сбита с толку. Словно до сих пор не могла понять, мы разыгрываем ее или это действительно правда. Лишь повторила в замешательстве:

— Земля! Десять бигхов земли!

Ашрофи ответил за меня:

— Да, господин дает их тебе. Первые два года налог не платишь, а с третьего будешь давать. Ну что, согласна?

Кунта стыдливо посмотрела на меня.

— Господин так милостив… — только и ответила она и разрыдалась.

Я дал знак Ашрофи, и он вывел девушку из кабинета.

Мне нравилось, как преображались с наступлением сумерек новые поселения в Лобтулии. Подернутая легкой дымкой луна, бескрайние, убегающие к горизонту злаковые поля, редкие огни селений вдалеке. Сколько новых людей и семей перебрались в наше поместье в поисках сытой жизни — на месте лесов выросли новые деревни, и началось возделывание земли. Я не знал ни названий этих поселений, ни их жителей. Разбросанные и тут и там, они казались мне загадочными в тусклом свете луны. Такой же непостижимой и подернутой дымкой таинственности, подобно этой туманной лунной ночи, была для меня жизнь населявших их людей. Немного пообщавшись с некоторыми из них, я понял, что их образ жизни и отношение к ней были для меня совершенно в новинку.

Возьмем для начала их отношение к еде. В землях нашего поместья урожай собирают трижды в год: в месяц бхадро — кукурузу, в поуш — бобовые и в бойшакх — пшеницу. Кукурузы рождается не очень много, потому что почвы на большей части участков непригодны для ее выращивания. Урожаи бобовых и пшеницы — богатые, но последней — в два раза меньше. Поэтому основной продукт питания здесь — бобовая мука.

Рис не растет совсем, ни в нашем поместье, ни на государственных землях. Нет подходящих низин для него. А потому люди здесь редко его едят — он считается непозволительной роскошью. Конечно, находится пара гурманов, которые продают пшеницу и бобовые и на вырученные деньги покупают рис, но таких можно по пальцам пересчитать.

Или вот, например, их жилища. Все поселения, что раскинулись на десяти тысячах земель нашего поместья, состояли из хижин, полностью построенных из сахарного тростника; стены некоторых из них были обмазаны глиной. Бамбук в этих краях совсем не рос, поэтому рейки, столбы и опоры в домах делались из стволов и ветвей деревьев, главным образом хурмы и чароли.

О религии и говорить не стоит. Все были индуистами, но почему из тридцати трех миллионов богов они выбрали в качестве своего покровителя именно Ханумана, мне неведомо. В каждом поселении непременно развевался на ветру флаг Ханумана — ему поклонялись, совершая пуджу и обмазывая киноварью. У Рамы и Ситы тоже было некоторое количество почитателей, но любовь в народе к их слуге Хануману несколько заслоняла их величие. Поклонялся ли кто-то Вишну, Шиве, Дурге или Кали, я сомневался, по крайней мере, в нашем поместье их последователей не было.

Совсем забыл, одного почитателя Шивы я всё-таки встретил. Его звали Дрон Маха́то, из касты гангота. Лет десять-двенадцать назад кто-то принес и поставил во дворе конторы прямо под флагом Ханумана небольшой камень. Сипаи изредка обмазывали его киноварью, нет-нет кто-то поливал водой, но большую часть времени на него никто не обращал внимания.

Недалеко от конторы пару месяцев назад образовалось новое поселение. Дрон Махато обосновался там. Ему было не меньше семидесяти лет — таким именем, как у него, детей уже не называют; будь он мальчиком или юношей, его звали бы сегодня До́мон, Лодха́и или Мохара́дж. Прежде же родители стеснялись давать детям такие изысканные, замысловатые имена.

Как бы то ни было, старик Дрон однажды заметил под флагом Ханумана камень, и с тех пор каждое утро, совершив омовение в реке Колболия, приносит оттуда горшочек воды, проливает его сверху на камень, семь раз обходит вокруг по часовой стрелке, восемь раз почтительно склоняется в земном поклоне и только после этого возвращается домой.

Как-то раз я сказал ему:

— Колболия ведь в двух милях отсюда, ты каждый день туда ходишь. Может, лучше будешь приносить воду из небольшого пруда рядом?

— Махадев-джи[103] радуется бегущей воде. Моя жизнь наполняется смыслом от того, что я могу омывать его водой каждый день.

Верующие тоже творят Бога. По всей округе разнеслись слухи, что Дрон Махато совершает пуджу Шиве, и вскоре несколько его почитателей — и мужчины, и женщины — начали приходить во двор конторы поклониться камню. В местных лесах растет какой-то благоухающий вид травы — стоит взять в руки листок или стебель, и от него исходит восхитительный аромат. Чем больше она высыхает, тем насыщеннее становится благоухание. Кто-то принес и посадил эту траву вокруг камня. Однажды Мотукнатх спросил меня:

— Господин, какой-то гангота приходит и совершает омовение Шиве из нашей конторы, это разве хорошо?

— Учитель, насколько я вижу, именно благодаря этому гангота люди и узнали о нем. Ты ведь тут давно, но я еще не замечал, чтобы ты хоть раз подошел к нему с кувшином воды.

Разозлившись, Мотукнатх забыл, с чего начал разговор, и выпалил:

— Никакой это не Шива. Если не освятить его как положено в храме, то от этого поклонения никакого толку нет. Это просто камень.

— Почему ты тогда беспокоишься? Какое тебе дело до того, что кто-то поливает водой простой камень?

С этого момента Дрон Махато стал главным жрецом, совершающим пуджи Шиве в нашей конторе.

В месяц картик в этих краях с большим размахом отмечают чхатх-пуджу. Девушки из разных поселений наряжаются в желтые сари и, распевая песни, группками идут к реке Колболии, чтобы совершить омовение. Весь день повсюду царит праздничное торжество. Всякий, кто идет вечером мимо того или иного поселения, может ощутить аромат готовящихся пирожков-пи́тха. До глубокой ночи на улицах слышны девичьи песни, а также смех и разговоры юношей и девушек. Где некогда глубокими ночами пробегали стада антилоп-нильгау и доносился вой шакалов или кашель тигра (сведущие люди знают, что тигры могут издавать звуки, напоминающие кашель человека), там теперь — обширное поселение, с шумом и песнями гуляющее на празднике.

В вечер чхатх-пуджи я отправился в Джоллутолу — накануне мы со служащими конторы получили приглашение присоединиться к празднованию; и не только оттуда — еще около пятнадцати разных поселений пригласили нас нанести визит.

Сначала мы посетили дом главы Джоллутолы Джо́ллу Махато.

Я заметил, что рядом с его домом до сих пор рос небольшой лес. Во дворе был натянут рваный навес, и Джоллу со всеми почестями расположил нас под ним. Там же сидели на плетеных циновках остальные жители деревни — все в белых дхоти и жилетках.

— К сожалению, вынужден отказаться от угощений. Мне сегодня предстоит посетить еще много мест, — сказал я.

— Вам обязательно нужно отведать хотя бы кусочек сладостей, иначе девушки расстроятся. Они старались, когда готовили угощения, потому что знали, что вы почтите сегодня своим приходом наше скромное жилище, — ответил Джоллу.

Другого выхода не было. Мы сидели втроем — служащий Гоштхо-бабу, я и Раджу Панде. Принесли угощения — несколько пирожков-питха из пшеничной муки и патоки. Каждый — твердый, как толстый кирпич высотой в дюйм; бросив в человека таким пирожком, его, конечно, не убьешь, но нанесешь увечья, наверняка. Сладости покрывали узоры из листьев и лоз, напоминающие похожие рисунки на пирожках-чондропу́ли. Они так и сочились маслом-гхи.

Я не смог оценить по достоинству эти угощения, с таким трудом приготовленные девушками своими руками, — еле одолел небольшой кусочек. В них не было ни сладости, ни вкуса — девушки-гангота совсем не умеют готовить. А Раджу Панде тем временем в мгновение ока слопал с полдюжины этих огромных пирожков, только от добавки отказался — видимо, ему было неловко перед нами.

Из Джоллутолы мы отправились в Лодхаитолу. А затем — в Порботтолу, Бхимдаштолу, Ашрофитолу и Лочхомниятолу. Всюду песни, танцы, музыка и хохот. Сегодня ночью никто не сомкнет глаз, будут ходить по гостям и веселиться.

Мне было приятно, что, какое бы селение мы ни посетили, везде девушки старались порадовать нас своими угощениями. Услышав, что к ним приедет господин управляющий, они, не зная устали, воодушевленно трудились над приготовлением сладостей, пытаясь продемонстрировать всё свое мастерство. Хотя в глубине души я был благодарен им за эту заботу и доброту, но не мог заставить себя похвалить их труды, и мне становилось грустно от этого. В тот вечер нам довелось попробовать угощения даже хуже тех, что подавали в Джоллутоле.

Куда бы мы ни пришли, наряженные в разноцветные сари девушки с интересом наблюдали из своих укромных уголков за трапезой бенгальского бабу и его спутников. Раджу Панде не обидел ни одну из них. Видя, что он преодолел все возможные пределы в поедании сладостей и движется в сторону бесконечности, я бросил подсчет, поэтому не могу сказать, сколько всего он тогда съел.

Да и не только Раджу. Среди гуляющих на празднике гангота нет-нет можно было встретить тех, кто съедал по две дюжины, а иногда и больше, этих твердых, как кирпичи, сладостей. Если не видеть это своими глазами, трудно поверить, что человек может съесть такое в подобном количестве.

Я тогда навестил и Чхонию с Шуротией в Нарха-Бойхар.

Увидев меня, Шуротия побежала мне навстречу.

— Господин, почему вы так поздно? Мы вдвоем с мамой приготовили для вас кучу разных сладостей, а потом сидели и гадали, почему вас всё нет. Заходите, садитесь.

Нокчхеди принял нас всех с почетом.

Видя, как Тулши старается обустроить для нас место, где мы могли бы сесть и отведать угощения, я улыбнулся про себя. Их хижина явно была не предусмотрена для приема гостей.

— Скажи матери забрать сладости. Кто всё это будет есть? — сказал я Шуротии.

— Это как, господин? Вы что, не съедите эти несколько штучек? — удивилась она. — Мы с Чхонией по пятнадцать штук съели. Попробуйте, пожалуйста. Зная, что вы приедете, мать добавила внутрь изюм и молоко, а отец принес из Бхимдаштолы хорошую муку.

Я поступил неправильно, сказав, что не стану есть угощения. Дети здесь целый год с нетерпением ждут дня, когда смогут полакомиться всеми этими сладостями. Это для них такое редкое и долгожданное лакомство. Чтобы порадовать ее, я заставил себя съесть пару штук.

— Замечательные сладости. Я уже поел в гостях в нескольких местах, поэтому больше не смогу, Шуротия. Но обязательно загляну к вам как-нибудь еще.

Я заметил в руках у Раджу небольшую сумку. Он забирал с собой угощения из каждого дома, в котором мы были, — учитывая вес одной сладости, мешок весил не меньше десяти килограммов.

Раджу был доволен.

— Эти сладости не портятся, господин. Мне еще пару дней не придется готовить. Буду есть их.

На следующее утро в контору пришла Кунта и неуверенно опустила передо мной металлический поднос, накрытый куском белой ткани.

— Что там, Кунта?

— Сладости на чхатх-пуджу, господин. Я вчера два раза к вам приходила и возвращалась обратно, — ответила она смущенно.

— Я вчера поздно вернулся, было много приглашений на праздник. Спасибо, ты оставь их, я сегодня поем.

Я поднял ткань и увидел, что на подносе лежат несколько сладостей, немного сахара, два банана, спелый кокос и апельсин.

— О, выглядит очень вкусно!

Она всё, так же тихо и смущенно сказала:

— Господин, поешьте эти угощения, пожалуйста. Я приготовила для вас самые разные, но не смогла накормить горячими.

— Ничего страшного, Кунта. Я всё обязательно съем. На вид просто восхитительно.

Она сложила руки в знак благодарности и вышла.

Однажды ко мне пришел сипай Мунешшор Сингх и сказал:

— Господин, в лесу под деревом лежит на куске порванной ткани какой-то человек. Люди не дают ему войти в поселение и закидывают камнями. Если вы прикажете, я приведу его сюда.

Я удивился, услышав это. День уже клонился к вечеру, вот-вот опустятся сумерки, и хотя стоял месяц картик и еще не холодно, ночью выпадет много росы и под утро станет прохладно. Учитывая всё это, я не мог понять, почему какой-то человек лежит в лесу под деревом, а люди закидывают его камнями.

Я отправился к тому месту и увидел, что по ту сторону от баньяна Грэнт сахиба (его назвали так, потому что около тридцати лет назад землемер по имени Грэнт сахиб — господин Грэнт — разбил под ним палатку, занимаясь разведывательными работами в Лобтулии) в роще под деревом орджун на грязном рваном куске ткани лежит человек. Я не мог хорошо разглядеть его в полумраке зарослей, поэтому спросил:

— Кто там? Ты откуда? Выходи сюда.

Он еле-еле выполз на четвереньках. Ему было за пятьдесят, худощавый, вся одежда грязная и порванная. Выбираясь из зарослей, он неотрывно смотрел на меня полными страха глазами, как у бедного, затравленного животного.

Когда он вышел из полумрака рощи на свет, я увидел на его левой руке и ноге страшные язвы. Наверное, из-за них ему было трудно подняться, после того как сядет или ляжет.

— Господин, именно из-за этих ран его не пускают в деревню. Даже воду не дают, закидывают камнями, прогоняя подальше, — сказал Мунешшор Сингх.

Теперь я понял, почему этой холодной влажной ночью мужчина скрывался в лесу, словно какое-то дикое животное.

— Как тебя зовут? Ты откуда? — спросил я.

Он дрожал от страха, глядя на меня испуганно и беспомощно. За моей спиной стоял сипай Мунешшор Сингх с дубинкой в руке. Должно быть, мужчина думал, что я против того, чтобы он находился в лесу, поэтому привел с собой сипая, чтобы прогнать его.

— Как зовут? Зовут Гиродхарила́л, господин. Из Тинтанги, — ответил он и через несколько мгновений взмолился надломленным, исполненным отчаяния голосом. — Воды, прошу, воды…

Я узнал его. Это был тот самый Гиродхарилал, которого я видел в палатке сборщика налогов Бромха Махато на ярмарке в месяц поуш в прошлом году. Тот же робкий взгляд и кроткое выражение лица. Почему Господь посылает столько испытаний именно на долю бедных, скромных и застенчивых людей? Я велел Мунешшору: «Сходи в контору, приведи нескольких человек, и принесите чарпаи». Он ушел.

— Что случилось, Гиродхарилал? Я тебя знаю. Ты меня не узнаешь? Мы с тобой встречались в палатке Бромха Махато на ярмарке. Не помнишь? Не переживай. Что с тобой? — обратился я к мужчине.

Он горько заплакал. Показывая на свои руки и ноги, Гиродхарилал ответил:

— Господин, я работал в поле и поранился. Эти порезы никак не заживали. Я делал всё, что советовали люди, но раны только дальше росли. Вскоре все стали говорить, мол, у тебя проказа. И вот я уже несколько месяцев так мучаюсь. В деревню войти не дают, кое-как выживаю на милостыню людей. Ночами никто на порог не пускает, я и подумал, что буду тогда жить в лесу.

— Куда ты шел? И как добрался сюда?

Гиродхарилал задыхался. Немного отдышавшись, он сказал:

— Я шел в госпиталь в Пурнии, господин. Сами все эти раны не заживут.

Я не мог не удивиться. Вот что значит воля к жизни! Пурния находилась по меньшей мере в сорока милях от того места, где жил Гиродхарилал. Впереди ряды леса вроде заповедника Мохонпура, кишащего хищными животными, а он преодолевал эти непроходимые чащи и холмы, еле передвигая своими израненными руками и ногами, чтобы добраться до госпиталя в Пурнии!

Принесли чарпаи. Я велел разместить Гиродхарилала в пустующей хижине рядом с жилищами сипаев. Те сначала воспротивились было этой затее из-за страха перед проказой, но я им всё объяснил, и они согласились.

Мне показалось, что Гиродхарилал страшно голодал. Должно быть, он уже давно не ел досыта. Мы дали ему немного горячего молока, и ему стало получше.

Когда я зашел к нему вечером, он уже крепко спал.

На следующий день я послал за нашим местным лекарем Раджу Панде. Тот долго с серьезным видом осматривал раны больного и замерял пульс.

— Ну что, Раджу, справишься, или его нужно отправить в Пурнию? — спросил я.

— Вашими молитвами я уже долгое время занимаюсь этой работой. Его язвы заживут за две недели, — ответил Раджу с обидой в голосе.

Только позже я осознал, что всё-таки стоило отправить Гиродхарилала в госпиталь. Нет, не из-за язв — благодаря травам и кореньям Раджу Панде они начали заживать уже через неделю. Дело было в уходе за больным — никто даже кувшин с водой, из которого он пил, не хотел мыть, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к нему или наносить на язвы мазь.

К тому же у несчастного началась страшная лихорадка.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как послать за Кунтой. Я попросил ее:

— Найди в деревне какую-нибудь девушку-гангота, которая ухаживала бы за ним. Я заплачу.

— Я сама буду, господин. Платить не нужно, — ответила она, не раздумывая.

Кунта была раджпуткой, как она могла ухаживать за больным гангота? Я подумал, что она неправильно меня поняла:

— Нужно кормить его, убирать остатки еды и мыть посуду. Он даже подняться с постели не может. Как ты будешь всё это делать?

— Если вы скажете, что нужно, я всё сделаю. Разве я еще раджпутка, господин? Заботились ли обо мне люди из моей касты? Нет у меня больше касты. Я сделаю всё, что вы скажете.

Благодаря лекарствам Раджу Панде и не знающей устали заботе Кунты Гиродхарилал встал на ноги уже через месяц. Как я ни предлагал, она не взяла за это ни пайсы. Я заметил, что за это время она стала называть Гиродхарилала «отцом».

— Это что же, отец болен, а я за заботу о нем деньги буду брать? Бог ведь наверху есть, — говорила она.

Из всех немногих добрых дел, что я совершил в своей жизни, одним из главных было решение дать добродетельному и кроткому Гиродхарилалу небольшой участок в Лобтулии без аванса.

Однажды я заглянул к нему в гости.

Он своими руками расчистил выделенные ему пять бигхов земли и засеял их пшеницей, а вокруг хижины посадил небольшую рощицу из лаймовых деревьев.

— Для чего тебе столько лаймовых деревьев, Гиродхарилал? — поинтересовался я.

— Господин, это лаймы, из которых делают шербет. Я его очень люблю. Сахара у меня нет, но я смешаю лаймовый сок с коричневым сахаром, и получится замечательный шербет! — в его добрых глазах загорелся огонек радости. — Это хорошие, привитые лаймы! Они дадут богатый урожай. Давно мечтал, что, если у меня будет когда-нибудь свой участок земли, я обязательно выращу на нем хорошие лаймовые деревья для шербета. Сколько раз меня гнали прочь с порога, когда я просил у кого-то лайм. Но это дело прошлое.

Пришло время покинуть эти места. Мне было сложно противиться желанию увидеться с Бханумоти напоследок. Холмистая цепь Дхонджори, словно прекрасное наваждение, овладела моим сердцем… Эти поросшие лесом склоны и лунные ночи…

Я взял с собой Джуголпрошада. Он ехал на лошади сборщика налогов Шодджона Сингха, и, не успели мы даже покинуть пределы нашего поместья, сказал мне:

— Господин, я не смогу ехать на этой лошади. Как только мы заедем в лес, она начнет спотыкаться и упадет, а вместе с ней и я все ноги переломаю. Я сменю лошадь и вернусь.

Я заверил его, что Шодджон Сингх — отличный всадник, он неоднократно ездил на судебные разбирательства в Пурнию на этой лошади, а какой путь до Пурнии — Джуголпрошад и сам прекрасно знал.

Вскоре мы перебрались через реку Каро.

А после — леса, дивные, необыкновенной красоты, глухие леса! Я уже рассказывал, что деревья здесь не раскидывались плотным балдахином над головой — это были рощицы из молодой хурмы, сала, лесного пламени, мадуки и кула. Усеянные камнями и галькой волнистые красноземы то поднимались вверх, то сбегали вниз. На них изредка встречались следы ног диких слонов. И ни одной человеческой души вокруг.

Я вздохнул с облегчением, оставив позади вереницы уродливых, густонаселенных трущоб и поселений и однообразные, серые пахотные земли Лобтулии. Здесь больше нигде не осталось таких лесов.

Около полудня мы проехали две лесные деревушки по пути — Буруди и Кулпал. И почти сразу же редкие рощи сменили густые, высокие леса. Стоял конец месяца картик, дул холодный ветер, и не было и намека на тепло.

Вдалеке ясно вырисовывалась цепь холмов Дхонджори.

С наступлением сумерек мы добрались до конторы. Она принадлежала сборщику налогов в тех лесах из деревьев хурмы, которые наше поместье выкупило на аукционе.

Этот мужчина был мусульманином из округа Шахаба́д. Его звали Абдул Вахе́д. Он тепло нас поприветствовал и сказал:

— Сумерки уже опустились, вы приехали как раз вовремя, господин. В лесах полно тигров.

Одинокая, безлюдная ночь. Ветер шелестит листвой высоких деревьев. После этих слов сборщика налогов я не решился остаться на крыльце конторы. Мы сидели внутри у открытого окна и разговаривали, как вдруг из леса послышался крик какого-то животного.

— Кто это? — спросил я Джугола.

— Всего лишь хурал, то есть волк.

Уже поздно ночью из леса пару раз доносился смех гиен — такой слышишь, и кровь в жилах стынет. Совсем как смех страдающего кашлем — приступы то удушья, то истерического смеха.

На следующий день на рассвете мы отправились в путь и уже около девяти утра приехали в Чокмокитолу, столицу Добру Панны. Бханумоти была вне себя от радости из-за моего неожиданного приезда. Она так и светилась от счастья и не могла сдержать своих чувств.

— Я как раз вчера думала о вас. Почему вы так долго не приезжали?

Бханумоти как будто стала немного выше и стройнее. Ее прекрасное лицо было всё таким же исполненным красоты, а стан тонким.

— Искупаетесь в озере? Какое масло принести, мадуки или горчицы? В этом году после сезона дождей вода в нем так хороша! Пойдемте, сами увидите.

Я заметил еще кое-что: своей чистотой и опрятностью Бханумоти сильно отличалась от простых сантальских женщин — ее простые, но подобранные со вкусом наряды и украшения выдавали в ней девушку благородного происхождения.

Во дворе глиняного дома, на крыльце которого я сидел, повсюду росли высокие деревья асан и орджун. На ветвях асана впереди расселась стая зеленых лесных попугаев и щебетала о чем-то. Было начало зимы, и, хотя день уже разошелся, в воздухе стояла прохлада. Передо мной, меньше чем в полумиле, раскинулась холмистая цепь Дхонджори, узкая тропа сбегала со склонов холма, разделяя его, словно пробор, а вдалеке виднелась цепочка гор округа Гайя, напоминающая хлопья темных туч.

Если бы я только мог арендовать лес из деревьев хурмы и навсегда поселиться в хижине на берегу какого-нибудь горного водопада в тенистой зеленой долине этого спокойного и уединенного лесного края! Лобтулия уже безвозвратно потеряна, но на эти чащи в землях Бханумоти никто посягать не станет. Почвы здесь в основном красные и богатые пиритом, хороший урожай на них не вырастить — будь они плодородны, всех этих лесов уже давно бы не было. Другое дело, если тут вдруг обнаружат медные прииски.

Перед моими глазами замелькали картины: дымовые трубы медных заводов, трамвайные линии, ряды рабочих бараков, грязные канализации, кучи угольной золы, лавки, чайные магазины, дешевое кино («Три анны за дневной сеанс, занимайте места пораньше!»), заведения с местным алкоголем, швейные мастерские, гомеопатические аптеки (малоимущие пациенты там лечатся совершенно бесплатно), образцовые индуистские отели. В три часа дня звенит заводской гудок. Бханумоти выходит с корзиной угля на голове и направляется в сторону базара: «Кому-ууу уг-ляяя? Четыре пайсы за корзинку!»

Бханумоти стояла передо мной, держа чашу с маслом в руках. Пришли и другие домашние. Окружив меня, они все тепло поприветствовали. Затем я увидел дядю Бханумоти, молодого мужчину по имени Джогру. Он шел в нашу сторону, обстругивая ветку какого-то дерева. Заметив меня, Джогру улыбнулся. Мне нравился этот юноша. Он был чем-то похож на раджпута, смуглый и красивый. Из всей их семьи только он и Бханумоти особенно выделялись — одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что они принадлежат к благородному племенному роду.

— Ну что, Джогру? Как там охота? — обратился к нему я.

— Не волнуйтесь, бабу-джи, буду сегодня вас потчевать. Вы кого хотите — дикобразов, зеленых голубей или дикую курицу? — рассмеялся он.

Я вернулся, совершив омовение. Бханумоти принесла мне свое зеркальце (то из Пурнии, что я ей тогда передал) и деревянный гребень, чтобы я мог причесаться.

После обеда я отдыхал у себя в комнате. День уже клонился к закату. Пришла Бханумоти и предложила:

— Бабу-джи, не хотите подняться на холм? Вы же это любите.

Джуголпрошад спал. Когда он проснулся, мы все вместе — я, Джуголпрошад, Бханумоти и ее двенадцатилетняя двоюродная сестра, средняя дочь Джогру Панны, — вышли на прогулку.

Мы прошли полмили и подошли к подножию холма. Виды леса здесь настолько необыкновенны, что захотелось постоять немного и полюбоваться. Куда ни брось взгляд, всюду высокие деревья, балдахины лиан, покрытые галькой русла ручьев, разбросанные тут и там камни разного размера. Спрятавшаяся за лесом и грядами холмов полоска неба стала совсем тонкой. Усыпанная красной галькой тропа перед нами, убегая вверх, скрывалась в чаще леса, чтобы вновь появиться по ту сторону холма. Сухая, безжизненная почва без капли влаги. Русла ручьев тоже практически пусты.

Не успели мы продвинуться вглубь леса по склонам холма, как нас опьянил сладкий аромат какого-то цветка. Знакомое благоухание — поначалу я никак не мог понять, что это, а потом, оглядевшись, увидел, что на склонах растет много деревьев шоптопорна, которые я раньше не замечал. И теперь, в начале зимы, они цветут и источают этот приятный аромат.

Не какие-нибудь несколько деревьев, целая роща из шоптопорна и келикада́мба[104] — не путайте с кадамбой, это другой вид; у него большие, широкие листья, как у тика, и изящные, изогнутые ветви.

Стоя в зарослях цветущей шоптопорны тем прохладным зимним днем и глядя на стройную Бханумоти в цвете юности и сил, я думал, что мне посчастливилось сегодня встретить само воплощение смуглой и прекрасной богини леса — она ведь действительно происходила из царского рода! Эти лесные края, холмы, долины Мичхи и Каро, холмистые цепи Дхонджори по одну сторону и Нава́ды — по другую когда-то были владениями поверженной царской династии, к которой принадлежала эта девушка; сегодня этот древний род потерял всё, не выдержав натиска веяний другой эпохи и цивилизации, и Бханумоти ничем не отличалась от любой другой сантальской девушки. Глядя на нее в эти мгновения, я ясно видел перед своими глазами трагические главы неписаной истории Индии.

Этот вечер, как и многие прекрасные дни, которые мне довелось пережить в своей жизни, ярко теплился в сокровищнице дорогих воспоминаний — такой же сладкий, как сон, и такой же невероятный.

— Пойдем, или вы уже не хотите подниматься наверх? — обратилась ко мне Бханумоти.

— До чего же приятный аромат цветов, правда? Может, посидим тут немного, встретим закат?

— Как пожелаете, бабу-джи. Раз говорите, давайте посидим. Вы сегодня не хотите рассыпать цветы на могиле дедушки? Вы тогда научили, и я теперь каждый день приношу туда цветы. Сейчас вон их сколько в лесу, — ответила она с улыбкой.

Вдалеке, в долине у подножия холмов, красиво изгибаясь, текла на север река Мичхи. Солнце скрылось за едва различимой полосой невысоких гор Навады. Воздух наверху становился всё прохладнее, а благоухание шоптопорны еще гуще. Глубокие тени опустились на поросшие лесом холмы, лесистую долину внизу и хребты гор на том берегу Мичхи.

Бханумоти украсила волосы соцветиями шоптопорны.

— Посидим или поднимемся наверх? — спросила она.

Мы продолжили подниматься, каждый с веткой шоптопорны в руках. Наконец добрались до вершины холма. Вот он, тот старый баньян и древнее царское кладбище под его сводами. Всё вокруг усеяно большими, плоскими каменными плитами, напоминающими те, на которых индийские хозяйки толкут в порошок специи. Бханумоти вместе с сестрой Ни́чхони рассыпали цветы на могиле царя Добру Панны, мы с Джуголпрошадом последовали за ними.

Бханумоти радовалась, совсем как маленькая девочка. Так же по-детски просто и наивно она попросила:

— Постоим здесь немного, бабу-джи? Красиво, правда?

Я сказал себе: «Ну вот и конец. Я больше никогда сюда не вернусь. Не увижу ни это кладбище на вершине холма, ни этот лесной край. Я навсегда прощаюсь с цветущими шоптопорна по склонам Дхонджори и с Бханумоти. Спустя шесть долгих лет жизни в лесу я возвращаюсь в Калькутту, но отчего же чем ближе день отъезда, тем сильнее я привязываюсь к ним и не хочу отпускать?»

Хотел было сказать Бханумоти, что больше не приеду, чтобы услышать, что она скажет в ответ, но что толку от этих слов о пустой, невозможной любви и привязанности?

По мере того как опускался вечер, я всё отчетливее ощущал аромат нового цветка. В лесу вокруг росло много деревьев ночного жасмина. Сумерки становились всё гуще, а ночной воздух, наполненный благоуханием жасмина, еще более сладким. Шоптопорну здесь не встретишь, нужно спуститься ниже. Между тем ветви деревьев засветились огоньками светлячков. Каким свежим, сладким и успокаивающим был воздух! Разве может такой не продлить жизнь?

Мне совсем не хотелось спускаться вниз, но в лесу полно диких животных, к тому же со мной была Бханумоти. Джуголпрошад, вероятно, планировал собрать новые виды растений, чтобы потом посадить их где-нибудь. Он не замечал ничего, кроме незнакомых лиан, цветов и деревьев, — казалось, ничего другого его глаза не видели. Джуголпрошад действительно был сумасшедшим, но совершенно особенным.

История гласит, что Нур-Дхахан[105] привезла из Персии дерево чинар и посадила его в Кашмире. Ее уже давно нет, а весь Кашмир утопает в прекрасных рощах чинара. Джуголпрошада однажды не станет, но даже через сотню лет цветущие по зиме паучьи лилии в водах озера Сарасвати продолжат всё так же наполнять воздух своим ароматом, а в каких-нибудь зарослях будут покачиваться синие соцветия дикой гусиной лианы, напоминающие лапку гуся. Только вот скажет ли кто-то однажды, что именно Джуголпрошад всё это подарил лесам Нарха-Бойхар?

— Узнаете то дерево Танробаро слева? — спросила меня Бханумоти.

Я не узнал в темноте леса это милостивое лесное божество — покровителя диких буйволов. Луна не взошла, это была ночь темной половины месяца.

Мы уже почти спустились с холма и вновь вошли в ту рощу из деревьев шоптопорна. До чего же сладкий и пьянящий аромат!

Я сказал Бханумоти: «Посидим здесь немного».

Спускаясь через какое-то время по этой лесной тропе, я говорил себе: «Лобтулии больше нет, Нарха-Бойхар и Пхулкии тоже, но горы Мохаликхарупа и холмистые леса Дхонджори сохранились. Возможно, придет время, когда люди уже не смогут увидеть леса, всюду останутся лишь пахотные земли и дымоходные трубы текстильных и джутовых фабрик. И тогда они будут отправляться в эти уединенные лесные края как к местам паломничества. Пусть же этот лес останется таким же нетронутым до этого дня».

Вечером мы долго говорили вместе с Джогру Панна и его старшим братом о том, как у них обстоят дела. Деньги ростовщику они так и не вернули, к тому же им пришлось купить в долг двух буйволов, иначе не продержались бы. Раньше торговец-меварец из Гайи покупал у них масло-гхи, но вот уже несколько месяцев он не приезжает — и почти двадцать килограммов масла лежат в ожидании покупателя.

Пришла Бханумоти и села на крыльце в стороне. Джуголпрошад был большим любителем чая, и я знал, что он привез его с собой, но стеснялся попросить горячей воды.

— Бханумоти, не могла бы ты подогреть немного воды для чая? — обратился я к девушке.

Царевна никогда не заваривала чай. Здесь его не пили. Мы объяснили, сколько нужно воды, и вскоре она вернулась с глиняным горшком кипятка, а ее младшая сестра принесла несколько каменных чашек. Я предложил Бханумоти попробовать чай, но она отказалась. Джогру Панна выпил небольшую чашку чая и попросил еще.

После чая все разошлись, осталась только Бханумоти.

— Сколько вы у нас пробудете? В этот раз вы так долго не приезжали. Никуда вас завтра не отпущу. Давайте прогуляемся завтра до водопада Джа́ти, лес там еще страшнее, чем наш. В нем полно диких слонов и лесных павлинов. Чудесное место. Такого на свете больше нет.

Мне стало любопытно, как много Бханумоти знает об этом самом свете, и я спросил:

— Бханумоти, ты когда-нибудь была в городе?

— Нет, бабу-джи.

— Сможешь назвать пару городов?

— Гайя, Мунгер, Патна.

— Ты когда-нибудь слышала о Калькутте?

— Да, бабу-джи.

— А знаешь, где она находится?

— Нет, откуда мне.

— Как называется страна, в которой мы живем?

— Мы живем в округе Гайя.

— Ты слышала когда-нибудь об Индии?

Она покачала головой, ответив, что нет, нигде, кроме Чокмокитолы, она не была, и поинтересовалась, где находится эта Индия.

Спустя некоторое время она сказала:

— Мой дедушка как-то купил буйволицу, она давала много молока — по три литра утром и вечером. В то время мы жили лучше, чем сейчас. Если бы вы приехали к нам тогда, я каждый день кормила бы вас кхоей[106]. Дедушка сам ее готовил. Ах, какая она была сладкая и вкусная! Теперь у нас нет столько молока, и с нами никто не считается, как раньше, — взмахнув рукой, она обвела ею вокруг и гордо добавила: — Знаете, бабу-джи, всё это когда-то было нашим царством. Вся земля. Гонда и санталы, которых вы видели в лесу, нам не ровня. Мы из царского рода гондов. Они — наши подданные и считают нас своими царями.

Мне было и грустно, и немного забавно слышать ее слова. Те, у кого за неуплату долга ростовщик забрал дающих дважды в день молоко буйволов, продолжают гордиться своим царским родом.

— Знаю, какой у вас почтенный род, Бханумоти, — ответил я.

— Слушайте, что было дальше. Нашу буйволицу утащил тигр. Ту, которую дедушка купил.

— Как это случилось?

— Дедушка пошел пасти ее к подножию того холма и сидел под деревом. Вот оттуда тигр ее и утащил.

— Ты когда-нибудь видела тигров?

— Еще бы мне не видеть! — она удивленно вскинула свои черные брови. — Приезжайте зимой в Чокмокитолу и увидите, как тигры утаскивают телят прямо со двора дома.

Бханумоти крикнула:

— Ни́чхни, Ничхни! Иди сюда! — когда ее младшая сестра подошла, она продолжила: — Расскажи бабу-джи, как прошлой зимой по нашему двору ночами разгуливали тигры. Джогру как-то ставил ловушки, но они в них не попались.

Затем она вдруг сказала:

— Ну, хорошо. Бабу-джи, прочтете нам письмо? Нам откуда-то его прислали, а прочесть в этой деревне некому. Ничхни, сходи принеси письмо и приведи дядю Джогру.

Ничхни не смогла найти письмо. Тогда Бханумоти пошла за ним сама и после долгих поисков принесла его мне.

— Давно пришло? — спросил я.

— Месяцев шесть-семь назад. Я его спрятала, чтобы, когда вы приедете, попросить прочитать. Мы ведь никто не умеем. Эй, Ничхни, приведи дядю Джогру и скажи всем, что бабу-джи сейчас прочтет письмо.

Я сидел и читал в свете печи Джуголпрошада непрочитанное письмо шести- или семимесячной давности, окруженный со всех сторон домочадцами, которые пришли его послушать. Оно было написано на хинди и адресовано царю Добру Панне. Какой-то торговец из Патны спрашивал у царя, растут ли здесь леса чернодревесной хурмы, и если да, то как их можно взять в аренду.

Это письмо не имело к ним никакого отношения — лесами с деревьями хурмы они не владели. Знал бы торговец, автор послания, что Добру Панна, хотя и считался царем, ни метра земли не имел за пределами своего дома в Чокмокитоле, точно не стал бы тратиться на отправку письма.

Немного поодаль Джуголпрошад готовил еду на веранде дома. Огонь от его печи немного освещал крыльцо, другая его половина была залита лунным светом, хотя был только третий день темной половины месяца, — тонкий серп луны, выскользнув из-за холмов Дхонджори, виднелся на чистом небе. Впереди полумесяцем раскинулась ее холмистая цепь, слышались смех и разговоры деревенских детей. Какой прекрасной и необыкновенной казалась мне эта ночь в лесной деревне! Даже незатейливые и простые истории Бханумоти доставляли мне такую радость! Я вспомнил те слова о процветании Болобходро.

Чего люди хотят больше — процветания или счастья? Что толку от процветания, если оно не приносит счастья? Я слышал истории о многих людях, которые добились в жизни больших успехов, но упустили свое счастье. Чрезмерная жажда иссушила источники, питавшие их души, — и теперь ничто не приносит им радости, их жизнь однообразна, лишена красок и бессмысленна. Счастье не может найти тропинку в их сердца.

Если бы я мог остаться здесь и жениться на Бханумоти! Она готовила бы еду на залитой лунным светом веранде этого глиняного дома и вот так же рассказывала свои незатейливые, детские истории, а я сидел бы и слушал эту простую и наивную дочь леса, а также вой волков, трубный зов диких слонов, смех шакалов, доносящиеся из лесной чащи до глубокой ночи. Хотя Бханумоти была смуглой, такой стройной и пышущей здоровьем девушки в Бенгалии не встретишь. А ее простой и живой ум, доброта, сострадание и любовь — сколько раз я убеждался в них. Одна только мысль об этом радовала меня. Какой замечательный сон! Что толку от процветания? Пусть процветают Болобходро Шенгаи и Рашбихари Сингх.

Джуголпрошад завершил приготовление ужина и спросил, можно ли его подавать. Семья Бханумоти отличалась безупречным гостеприимством. Овощи в этих краях практически не росли, но Джогру удалось откуда-то принести баклажаны и картофель. Черный маш, мясо птицы, молоко, свежее великолепное масло-гхи из буйволиного молока. В руках Джуголпрошада они превращались в превосходные блюда.

Бханумоти, Джогру, его старший брат, Ничхни — сегодня мы будем ужинать все вместе, я позвал их присоединиться к нам и сесть неподалеку. Они ведь никогда не ели такой еды. И Джуголпрошад будет рад.

Они не согласились — сказали, что сядут есть только после нас.

На следующий день во время прощания Бханумоти сделала то, чего я совсем не ожидал. Она вдруг схватила меня за руку и сказала: «Никуда вас сегодня не отпущу, бабу-джи». Я долго смотрел на нее, не зная, что ответить. У меня защемило сердце.

По ее просьбе я не уехал утром и попрощался с ними только после обеда, навсегда покинув эти места.

Предлагаемый вниманию читателей роман принадлежит перу известного бенгальского писателя Бибхутибху́шона Бондопаддха́я, любимого как в самой Бенгалии, так и за ее пределами.

Бибхутибхушон Бондопаддхай родился 12 сентября 1894 года в деревне Муратипу́р неподалеку от города Канчра́пара Бенгальского президентства Британской Индии в семье Мохано́ндо Бондопаддхая и был самым старшим из пяти детей. О матери писателя практически ничего, за исключением имени — Мринали́ни Де́би, не известно, отец слыл уважаемым в тех краях знатоком языка санскрита и литературы на нем. Взяв за основу древнеиндийские эпические и пуранические сказания, он слагал народные песни-баллады, которые сам же исполнял, за что также снискал всеобщее признание и славу. Для юного Бибхутибхушона отец был всем, именно он привил мальчику любовь к литературе, которая стала делом всей жизни будущего бенгальского классика. Как известно из его воспоминаний, незадолго до смерти отец попросил у Бибхутибхушона виноград. В то время ягода была непозволительной роскошью для их семьи, юноша не смог выполнить последнее желание родителя и за всю свою жизнь не притронулся к винограду.

Когда Бибхутибхушону исполнилось двенадцать лет, он, завершив начальное обучение в местной сельской школе, отправился вместе с отцом в Бонгао́н и был зачислен там в среднюю школу для мальчиков, где занятия велись на английском языке. Для того чтобы он мог учиться в ней, было решено продать серебряный пояс матери. В 1914 году Б. Бондопаддхай, успешно сдав вступительный экзамен, поступил в Колледж имени Лорда Ри́пона в Калькутте (ныне — Колледж имени Шурендрона́тха Бондопаддхая) и спустя два года получил степень ассоциата в области искусств, а в 1918 году — и бакалавра. По настоянию отца своей супруги Го́ури Деби, на которой юноша женился в том же году, он продолжил обучение, поступив в магистратуру и на курсы по праву, однако ее трагическая и скоропостижная смерть при родах не дала этому начинанию осуществиться — убитый горем и движимый нуждой, в 1919 году Б. Бондопаддхай бросил университет и устроился на работу школьным учителем в небольшой деревне Джанги́пара к северо-западу от Калькутты.

С этого момента в жизни писателя начинается длинная череда переездов и смен мест службы, чтобы добыть средства к существованию для своей семьи, — ему довелось побывать во многих городах и поселениях Восточной Бенгалии, Бирмы и юга Бихара, где он работал и школьным учителем, и личным секретарем, и даже управляющим поместья. Представляется, что эти во многом вынужденные поездки в значительной степени способствовали расширению творческих горизонтов и духовных ориентиров Б. Бондопаддхая, питая его природный писательский талант разнообразными картинами жизненной действительности, многие из которых впоследствии нашли отражение в его творчестве. В этом смысле особого упоминания заслуживает шестилетнее пребывание (1924–1930) писателя в округе Бхагалпу́р на юге Бихара, где он управлял обширным имением местного помещика Кхелотчо́ндро Гхо́ша, благоустраивая земли для новых поселений и построек. Жизнь этого уединенного лесного края и непростые судьбы его жителей оказали большое влияние на художественный почерк Б. Бондопаддхая, определив главенство природной тематики и во многом автобиографический характер его творчества. В неразрывном единстве с миром природы живут герои многих его произведений: маленький О́пу и его сестра Дурга из «Песни дороги» (1929), прославившей писателя и ознаменовавшей его приобщение к миру бенгальской литературы (впоследствии, когда Шотто́джит Рай снял в 1955 году свою знаменитую одноименную экранизацию, роман обрел новую жизнь и в мире кинематографа), юноша Шо́нкор из «Лунной горы» (1937), отправившийся на заработки в Африку, безземельные, обедневшие брахманы и низкокастовые гангота из лесистого края южного Бихара, куда молодой Шотточорон из «Однажды в лесу» (1939) поехал для благоустройства земель, жители деревни Панчпо́та на берегу реки Иччха́моти из одноименного романа (1950), за который писатель был посмертно удостоен премии Рабиндраната Тагора в 1951 году.

Последнее десятилетие жизни Б. Бондопаддхая прошло в родной деревне Баракпу́р, куда он переехал вскоре после женитьбы на писательнице Рома́ Деби в 1940 году. В 1947 году у пары родился сын Тарада́ш Бондопаддхай. Всё это время он продолжал писать, вместе с тем преподавая в средней школе в Гопално́горе. Тихое и размеренное течение жизни их семьи прервал неожиданный сердечный удар, унесший жизнь Б. Бондопаддхая в 1950 году.

Человек нелегкой судьбы, плодовитый писатель, чуткий и внимательный созерцатель, в своих произведениях он без прикрас изображал картины жизни простых людей главным образом сельской Индии того времени со всеми их радостями, невзгодами, маленькими победами и поражениями, в этом смысле продолжая традиции реализма, основы которого заложил его известный старший современник Шоротчо́ндро Чоттопаддха́й (1876–1938), и навсегда увековечил свое имя в истории бенгальской литературы.

Роман «Однажды в лесу» был издан в 1939 году и представляет собой историю-покаяние на момент начала повествования уже немолодого бенгальца Шотточорона, который по предложению друга около шестнадцати лет назад отправился в Бихар благоустраивать земли, принадлежавшие его отцу. Поначалу этот дикий и необитаемый лесной край буквально душит Шотточорона, он хочет поскорее уехать оттуда, чтобы не иметь ничего общего ни с лесом, ни с его диковатыми, как он их называет, жителями. Однако по мере того как юноша всё больше узнает лес и его обитателей, он проникается к ним уважением и восхищением: лес щедро делится с ним своими тайнами, каждый раз открывая перед ним новые грани прекрасного, о которых, как частенько признается сам Шотточорон, он никогда не знал; он меняет его образ мыслей и заставляет по-новому взглянуть на привычную действительность. Шотточорон же, движимый необходимостью выполнять свои обязанности управляющего поместьем и обеспечивать его стабильный доход, вынужден нарушить существующую между лесом и человеком многовековую гармонию и расчистить земли для новых поселений и сельскохозяйственных угодий. Своего рода покаянию за этот поступок и посвящено повествование, ведь, как надеется Шотточорон, «если самому признаться в совершенном преступлении, это немного облегчит его тяжесть» (с. 9).

Несущий на себе несомненный отпечаток личного опыта писателя (наблюдение, которое сам Бибхутибхушон Бондопаддхай всячески оспоривал) роман являет собой книгу леса, раскрывающую перед читателями панораму его жизни и целиком и полностью посвященную ему. Лес — центральный и, пожалуй, самый глубокий образ в повествовании — реализуется в семантическом пространстве текста сразу в нескольких аспектах. В первую очередь, это особый мир, живущий по собственным законам и со своим течением времени, и населяющим его жителям не остается ничего, кроме как смириться с этим. Эту особенность леса замечает и сам Шотточорон. Он размышляет:

«Сколько столетий, должно быть, сменили друг друга, а эти леса и холмы всё так же стоят. В далеком прошлом, когда арии преодолели Хайберский проход и вошли в долину пятиречья, эти леса были теми же, что и сейчас. Когда Будда, покинув свою молодую новоиспеченную жену, ночью тайком ушел из дома, эти горные вершины, освещаемые лунным светом, улыбались так же, как и сегодня. Когда поэт Ва́льмики сидел в своей хижине на берегу Та́масы, записывая Рама́яну и вдруг вздрогнул, увидев, как солнце клонится к закату, в темных водах реки отражаются россыпи багровых облаков, а лесные антилопы возвращаются в а́шрам, в этот же час вершины Мохаликхарупа были точно так же окрашены в алый цвет заходящего на западе солнца подобно тому, как они сейчас медленно догорали багровым огнем у меня на глазах. В те далекие дни, когда император Чандрагупта впервые взошел на трон, греческий царь Гелиодор воздвиг колонну, восхваляющую Вишну, царевна Самьюкта повесила на статую Притхвираджа цветочную гирлянду во время сваямвары, несчастный Дара Шукох, потерпев поражение при Самугаре, тайком бежал из Агры в Дели, Господь Чойтонно начал исполнять санкиртаны в доме Шривасы, бенгальцы проиграли битву при Плесси, — густые леса и цепи холмов Мохаликхарупа всё так же возвышались над землей» (с. 126–127).

В этом смысле все рассказанные Шотточороном истории — о едва сводящей концы с концами Кунте, доверчивой и наивной Мончи, обманом увезенной от родных, добродушном и не знающем корысти ростовщике Дхаотале Шаху, талантливом мальчике-танцоре Дхатурии, так и не воплотившем в жизнь свою мечту, милой царевне без царства Бханумоти и справедливом лесном божестве — покровителе диких буйволов Танробаро — лишь мимолетные «однажды», легкой рябью пробегающие по ровной глади океана бытия этого края: пройдут годы, а холмы Мохаликхарупа продолжат всё так же возвышаться над землей.

Особое течение времени в лесу до некоторой степени определяет характер его восприятия и в самом повествовании: хотя в романе содержатся замечания о том, что прошли пара или несколько месяцев, а также дважды упоминается, что минуло три года, выстроить точную хронологию тех или иных событий порой непросто. Что касается времени пребывания в этих краях Шотточорона, то, если верить его подсчетам, он провел там шесть «долгих» лет — как и сам Б. Бондопаддхай когда-то.

В то же время, пожалуй, не будет преувеличением сказать, что лес в романе не просто локус, в котором разворачиваются описываемые события, но настоящий персонаж, деятельный и многоликий, испытывающий героев и подчиняющий их своей воле. Это пленяющая и грозная сила, которая часто персонифицируется, принимая различные обличия.

Неслучайно, пожив какое-то время в лесу, Шотточорон признается: «Проходили дни, и лесная чаща всё больше очаровывала меня. <…> Сколько нарядов и форм сменила эта лесная чаровница, всякий раз представая перед моим зачарованным взором в новом обличье и еще больше пленяя меня. То являлась вечерами, увенчав голову диадемой из невиданных багровых облаков, то приходила в жаркий полуденный зной, приняв облик сводящей с ума Бхайрави, то, обратившись небесной а́псарой, накидывала на плечи сотканную из лунного света вуаль, умащала тело ароматом свежих лесных цветов, украшала грудь гирляндой из звезд и посещала меня глубокими ночами, а иногда становилась грозной Ка́ли и разрубала ночную тьму мечом яркого света созвездия Ориона» (с. 34–35).

Порой глубокое восхищение сменялось неподдельным ужасом, и Шотточорон объяснял: «Мне казалось, что нужно поскорее вернуться в Калькутту, что оставаться здесь не к добру, что завораживающая красота этих лунных ночей подобна сказочной царице ракшасов, которая одурманит меня, завлечет в свои сети и убьет» (с. 111).

Иногда облик этих мест рождал в его душе целую палитру ярких чувств и впечатлений. Шотточорон замечал: «Всякий раз, когда тихими, спокойными вечерами я отправлялся верхом на лошади в бескрайние, убегающие к горизонту, одинокие леса высоких тамарисков и сахарного тростника Лобтулии-Бойхар, их природная красота заставляла мое сердце содрогаться от бесконечных таинственных переживаний: порой она приводила меня в ужас, временами наводила тоску и толкала на глубокие размышления, иногда являлась в сказочных снах, а бывало и так, что оборачивалась болью всех мужчин и женщин на земле. Словно она была высокой безмолвной музыкой. Мерцание звезд служило ей ритмом, лунная ночь — аккомпанементом, стрекотание сверчков — мелодией, а убегающий огненный хвост падающей звезды — тактом» (с. 151).

Обращает на себя внимание и язык, которым юноша описывает окружающий его лес: тягучий, витиеватый и непрозрачный язык описаний Шотточорона, с одной стороны, является дополнительной характеристикой леса, когда практически все средства языка — ритмика, лексика, синтаксис — брошены на то, чтобы, насколько это возможно, полно раскрыть его образ и поддерживать его на протяжении всего повествования. В такие, безусловно, глубоко личные и откровенные моменты сам текст будто уподобляется лесной чаще, позволяя читателю затеряться в цепочках нанизанных друг на друга эпитетов, метафор и сравнений. С другой стороны, поскольку все описания даны нам в восприятии Шотточорона, эта особенность его языкового портрета до некоторой степени является подтверждением того, что лес взял-таки над юношей верх — то, о чем предупреждал его в первые месяцы пребывания в этих краях один из служащих конторы Гоштхо-бабу. Его образ мыслей становится таким же сложным, запутанным и витиеватым, как непроходимая лесная чаща, посреди которой он живет, — к слову, одна из немногих характеристик чуткого созерцателя-мечтателя Шотточорона, крайне неохотно делящегося какими-либо сведениями о себе.

Стоит отметить, что лес подчиняет себе не только юношу, другие герои также испытывают на себе его невидимое, но вполне ощутимое влияние. Так, уже упоминавшийся бенгалец Гоштхо-бабу признается, что не то что домой, даже в Пурнию или Патну поехать по делам больше чем на пару дней не может — душа задыхается от шума и сутолоки города. А по замечанию обедневшего брахмана Раджу Панде, в этих краях жизнь идет своим особым чередом, «веками цветут эти цветы, поют птицы, спускаются на гребне ветра на землю божества», и едва он начинает расчищать топориком лес, как они приходят, отнимают его и «тихонько нашептывают в ухо такие истории, которые уносят прочь все заботы о мирском» (с. 116).

В отличие от юноши, все эти люди по-настоящему принадлежат лесистому краю Лобтулии и Нарха-Бойхар и поколение за поколением живут в гармонии с лесом. Шотточорон же так и остался чужим для этого места, ибо его мир — город и цивилизация. Важно подчеркнуть, что оппозиция «лес/город» (в некоторых случаях «лес/цивилизация»), актуализированная юношей еще в начале повествования, поддерживается и сохраняется главным образом им же вплоть до его завершения. Однако по мере того как он всё ближе знакомится с жизнью леса, меняется лексическое наполнение данных образов: так, «одиночество и безлюдность этого лесного края», тяжелым камнем лежавшие на его груди, сменяются «необъятным привольем», сокрытым вдалеке от цивилизации, а город постепенно превращается из сердца светской жизни, наполненной встречами с друзьями и походами в кино, театры и на песенные вечера, в «городскую клетку», изрезанную лабиринтами асфальтовых дорог и кишащую машинами (с. 25, 98, 178).

Кроме того, посредством данной оппозиции, как представляется, раскрывает себя еще один аспект образа леса, отчасти сопряженный с первыми двумя, а именно его инаковость. Лес, выступая в роли безусловного Другого для юноши, открывает ему через истории своих обитателей маленькие правды жизни такой, какая она есть на самом деле, позволяя ему таким образом лучше познать себя, ведь он же Шотточорон — «следующий истине/за истиной» в переводе с бенгальского языка, и юноша — взлелеянное благородной арийской цивилизацией ее дитя — под конец повествования, кажется, начинает задумывается, так ли много у него поводов задрать нос от гордости за свою принадлежность цивилизованному обществу и так ли цивилизован его мир (и он сам в том числе), как ему казалось раньше.

В конце концов Шотточорон не может ответить на брошенный ему вызов оставаться собой, и чувство раскаяния гложет его даже спустя много лет после возвращения со службы. Он пишет: «Мне довелось узнать не только лес, но и столько самых разных людей. <…> Во мне и сегодня живы воспоминания о многих причудливых течениях жизни, с мягким журчанием струящихся по незнакомым каменистым тропинкам, на которые редко ступает нога городского человека. Но это совсем не радостные воспоминания. Я своими руками разрушил эту нетронутую обитель природы, и лесные божества никогда не простят мне этого» (с. 9). Несмотря на безуспешные попытки найти некоторые точки соприкосновения этих двух противоположных друг другу миров, Шотточорон оказывается неспособным выступить связующим звеном между ними, и сохранение данной оппозиции, пусть даже в несколько перевернутом виде, является до некоторой степени подтверждением этого.

Если говорить о структуре романа, то он, как уже успел заметить читатель, не объединен единым сюжетом, связывающим героев произведения, и, скорее, представляет собой ряд небольших зарисовок, раскрывающих истории жизни того или иного персонажа, с которым Шотточорону довелось познакомиться: иногда эти рассказы умещаются в рамках одной главы или ее части (таковы, например, истории о белой собаке-оборотне, которая, обернувшись девушкой, погубила юного пастуха и лишила рассудка землемера Рамчондро-бабу; или о непризнанном поэте Бенкотешшоре Прошаде; или об умершей в муках от холеры вслед за своим мужем девочке-вдове, которую Шотточорон обрек на голодную смерть, не дав съесть зараженный рис), порой излагаются в нескольких главах (как это было в случае с Кунтой, Мончи, Бханумоти или Дхатурией). Все они, словно разнообразные лоскутки, соединяются друг с другом и образуют пестрое полотно повествования, порождая мир, в котором реальное переплетается с вымышленным и возможно всё. Это не укрывается и от наблюдательного взгляда самого Шотточорона, ведь именно он как искусный сказитель, развлекая читателя своими историями, наделяет их жизнью и заставляет поверить в то, что они действительно произошли. Так, он рассказывает:

«Сколько причудливых историй я услышал от него: о летающих змеях, о живых камнях, о младенцах, разгуливающих по улице, и многие-многие другие. Все они, рассказываемые Гону прямо посреди лесной чащи, казались мне такими захватывающими и таинственными. Конечно, если бы я услышал их где-нибудь в Калькутте, то точно посчитал бы выдумкой и нелепицей. Для каждого рассказа нужна своя атмосфера, его абы где не поведаешь, и лишь настоящие ценители историй знают, насколько прелесть истории зависит от того, где ее рассказывают. <…> все рассказанные Гону истории не были сказками, а действительно произошли с ним самим. Гону смотрел на жизнь иначе, чем все остальные люди. Проведя всю свою жизнь в тесном соседстве с лесом, он стал его самым лучшим знатоком. Его истории нельзя воспринимать как нечто малозначащее, и мне никогда не казалось, что все они являются плодом его воображения» (с. 42–43).

Важно подчеркнуть, что это обстоятельство не распространяется на героев повествования. Данные через призму взглядов и ценностей Шотточорона, они тем не менее не оторваны от действительности и изображены убедительно и правдиво, их черты характера метко схвачены, а поступки мотивированы: так, читатель едва ли усомнится в том, что толкнуло одинокого и не понятого никем мальчика-танцора Дхатурию, так и не попавшего в Калькутту, где его творчество оценили бы по достоинству, на такой страшный шаг; равно как и в том, почему вдова Ракхала-бабу, презрев гордость, тайком выбиралась ночью в поля набрать корзину обломанных початков кукурузы, чтобы прокормить своих детей; и, возможно, даже в чем-то согласится с Болобходро, Раджу Панде и Мотукнатхом, которые в один голос твердили, что материальное процветание — верная дорога к счастью, и не покладая рук трудились, чтобы приумножить свой урожай и поголовье скота. То же справедливо и в отношении картин жизни и быта всех этих людей, которые представлены перед читателем во всей их незатейливой простоте, а порой и неприглядной, ужасающей нищете. В этом смысле роман являет собой один из лучших образцов деревенской прозы в бенгальской литературе.

Что касается самого Шотточорона, то он, как уже отмечалось выше, предпочитает особенно не распространяться о себе, что, впрочем, не умаляет полноту его образа: в его размышлениях можно найти цитаты из санскритской поэзии, яркую палитру сюжетов и образов из индийской мифологии, отсылки к мировой истории и литературе. Кроме того, юноша не только утонченный ценитель красоты лесного края, но и превосходный знаток его богатого растительного мира: в повествовании содержатся упоминания многочисленных видов деревьев и растений, нередко сопровождаемые подробными описаниями, благодаря чему изображаемые им картины становятся красочными и живописными даже для тех читателей, кто мало знакомы с миром индийского леса. Всё это обнаруживает в нем эрудированного молодого человека, не лишенного чувства прекрасного и способности к созерцанию.

Безусловно, идеи и образы романа не исчерпываются подобными краткими замечаниями, и каждый читатель найдет в ткани текста что-то свое, обогатив его сокровищницу смыслов новым пониманием.

Анна — медная монета в Индии, равная ¹/₁₆ части рупии. — Здесь и далее — примечания переводчика.

Имеется в виду Калькуттский окружной колледж, ныне Калькуттский окружной университет.

Тхумри — один из традиционных североиндийских вокальных жанров.

Киртан — групповое религиозное пение мантр.

Сэр Гурудаш Бондопаддхай — известный бенгальский юрист, профессор и первый вице-канцлер-бенгалец Калькуттского университета.

Бигх (бигха) — индийская земельная мера, равная примерно 0,3 акра.

Бабу — труднопереводимое обращение к уважаемому человеку, отчасти аналогично русскому «господину».

Обращение к уважаемому человеку, преимущественно, но не обязательно европейского происхождения.

Сипаи — наемные солдаты в колониальной Индии, набираемые из местного населения.

Митхила — столица полулегендарного древнеиндийского государства Видеха, расположенного на севере современного штата Бихар (Индия) и штата Митхила (Непал).

Тилака — священный знак в индуизме, наносимый на лоб как символ принадлежности к той или иной религиозной традиции.

Джи — уважительная частица.

Меварцы — жители исторической области Мевар на юге индийского штата Раджастхан, одного из самых влиятельных раджпутских княжеств в эпоху Средневековья.

Длится с середины августа по середину сентября по европейскому календарю.

Раджпуты — представители одной из крупнейших этнических групп Индии и Пакистана.

Длится с середины декабря по середину января по европейскому календарю.

Бхайрави — индуистская богиня, супруга бога Бхайравы, гневной ипостаси Шивы.

Апсары — вечно юные и прекрасные девы в индуистской мифологии, небесные танцовщицы, иногда ниспосылаемые на землю, чтобы отвлечь от аскезы отшельников.

Кали — индуистская богиня, воплощающая грозное и разрушительное начало женской энергии-шакти, супруга Шивы.

Холи — индийский новогодний праздник, отмечаемый обычно в феврале-марте. Неотъемлемой частью гуляний во время празднования Холи является посыпание участниками друг друга цветным порошком, из-за чего его также иногда называют фестивалем красок.

Длится с середины февраля по середину марта по европейскому календарю.

Гангота — каста земледельцев, землевладельцев и наемных сельскохозяйственных рабочих, берущая, вероятно, свое название от реки Ганга, по берегам которой многие из них живут.

Имеется в виду марь белая — зерновая культура, широко возделываемая в Северной Индии. В пищу употребляются как семена, так и листья и побеги в вареном виде.

Имеется в виду колоцинт.

Бхуты — низшие демонические существа в индийской мифологии, злые духи-призраки.

Имеется в виду североиндийский палисандр.

Длится с середины марта по середину апреля по европейскому календарю.

Длится с середины января по середину февраля по европейскому календарю.

Длится с середины апреля по середину мая по европейскому календарю.

Длится с середины мая по середину июня по европейскому календарю.

Дхоти — набедренная повязка.

Преты — в индийской мифологии злые и голодные духи умерших, так и не нашедшие покоя. Часто отождествляются с бхутами.

Длится с середины июня по середину июля по европейскому календарю.

Дошад — каста неприкасаемых, распространенная главным образом в Восточной Индии. Представители этой касты являются безземельными сельскохозяйственными рабочими, в прошлом — деревенскими посыльными и сторожами.

Имеется в виду зизифус мавританский.

Пайса — мелкая монета в Индии, равная примерно одной сотой рупии.

Имеется в виду Buchanania cochinchinensis.

Дхенки — традиционное устройство для обрушивания риса и иных зерновых культур, используемое в Непале, Бангладеш и некоторых регионах Индии. Представляет собой деревянный рычаг с молотом на одном конце, опускаемым под тяжестью своего веса в ступу с зерном. За счет многократного повторения этой операции зерна очищаются от шелухи.

«Роза Бакавали» (перс. «Гуль-э-бакавали») — один из популярных североиндийских фольклорных сюжетов о любви царевича Тадж ул-Мулука и пе́ри Бакавали, обладавшей чудодейственной розой, способной вернуть зрение отцу царевича, падишаху Зейн ул-Мулуку.

«Лейли и Маджнун» (араб. «Сведенный с ума Лейлой») — известный фольклорный сюжет о трагической любви арабского юноши Кайса и его возлюбленной Лейли, насильно разлученных родителями. Историей Лейли и Маджнуна вдохновлялись многие поэты, и она стала одним из любимых сюжетов не только в арабской, но и в персидской, узбекской, туркменской, азербайджанской и других литературах.

«Двадцать пять рассказов Веталы» — сборник из сказок на языке санскрите, объединенных общим обрамляющим сюжетом об испытании легендарного царя Викрамадитьи злым духом Веталой.

«Океан любви» (хинди «Прем сагар») — поэма на хинди индийского писателя Лаллу джи Лала (1763–1835), излагающая легенды о боге Кришне.

Санталы — один из народов группы мунда, проживающий главным образом в Восточной и Северо-Восточной Индии.

Джатра — танцевально-музыкальное представление, основанное на различных мифологических и эпических сюжетах и особенно популярное на востоке Индии.

Ракшасы — в индийской мифологии демоны-людоеды, огромные чудовища, причиняющие множество бед.

Длится с середины сентября по середину октября по европейскому календарю.

«Бхагавадгита» — древнеиндийский памятник религиозно-философской мысли, основу которого составляет беседа между богом Кришной и одним из братьев Пандавов Арджуной перед решающей битвой на поле Куру, описанной в эпосе «Махабхарата». Кришна убеждает сомневающегося Арджуну выполнить свой долг воина, не думая о последствиях и не беспокоясь об успехе или неудаче.

Шурджокумар Гудибх Чокроборти (1824–?) — известный индийский врач и ученый, один из первых индийцев, получивших медицинское образование в Англии. Автор ряда научных работ по истории и симптоматике различных заболеваний, активный сторонник широкого просвещения людей в сфере общественного здоровья.

Пулао — одно из популярных блюд индийской кухни, представляет собой тушеный с овощами (реже с мясом) рис.

Имеется в виду Alstonia scholaris.

Имеется в виду Terminalia arjuna.

Имеется в виду Streblus asper.

Имеется в виду Пенджаб (букв. пятиречье).

Ашрам — духовная обитель древних мудрецов и отшельников, располагавшаяся обычно в лесу.

Чандрагупта Маурья (прав. 322–298 до н. э.) — древнеиндийский правитель, основатель династии Маурья, объединившей под своим правлением территорию практически всего Индостана.

Притхвирадж III (1159–1192) — царь из раджпутской династии Чаухан, один из последних индуистских правителей домусульманской Северной Индии. История любви Притхираджа и Самьюкты, дочери его недруга, царя Джайчанда из Каннауджа, сбежавшей с ним из дома отца, является одним из любимых сюжетов в индийской литературе и легла в основу эпической поэмы о нем «Притхвирадж-расо» придворного поэта царя Чанда Бардаи.

Сваямвара — древнеиндийский обычай выбора девушкой жениха, часто сопровождаемый состязаниями за руку избранницы.

Дара Шукох (1615–1659) — старший сын и главный наследник могольского падишаха Шах Джахана. Поражение в битве при Самугаре в 1658 году привело к восхождению на престол его младшего брата Аурангзеба.

Чойтонно, Чайтанья (1486–1534) — основоположник бенгальского вайшнавизма, предполагающего поклонение Радхе и Кришне, в любви которых находит отражение взаимное стремление друг к другу человеческого и божественного.

Оннопурна (бенг. «исполненная пищей») — индуистская богиня еды и плодородия, одна из ипостасей богини Парвати.

Бхаротчондро Рай (1712–1760) — бенгальский поэт и музыкант, автор «Песни о благодарении Онноды». Особенно популярной и любимой бенгальцами является вторая часть поэмы, описывающая историю любви и воссоединения после многочисленных злоключений и испытаний царевича Шундора и прекрасной царевны Бидде.

Бхавабхути (VIII в.) — известный древнеиндийский драматург. Из его произведений до нас дошли только три пьесы — «Малати и Мадхава», «Деяния великого героя» и «Дальнейшая жизнь Рамы», последние две представляют собой драматические обработки сюжета эпоса «Рамаяна». Герой цитирует строку из «Дальнейшей жизни Рамы».

Кришна-экадаши — название одиннадцатого лунного дня убывающей Луны, один из священных дней для индуистов; многие из них соблюдают пост, направляя все свои помыслы на бога Вишну.

Чарака-пуджа — праздник в честь бога Шивы, особенно популярный в индийском штате Западная Бенгалия и Бангладеш. Неотъемлемой частью празднества являются раскачивание на веревках, привязанных к деревянному столбу, хождение по раскаленным углям, прокалывание тела металлическими прутьями и т. д.

Альпона (называемая также ранголи) — один из видов традиционного индийского изобразительного искусства, представляющий собой орнаментальные узоры, наносимые сухим цветным порошком на пол или невысокие дощечки. Созданием узоров альпона, которые, как считается, привлекают счастье и удачу и оберегают от злых сил, как правило, занимаются женщины. Узоры разнообразны и отражают особенности и богатство традиций, обычаев и фольклорных сюжетов того или иного региона.

Имеется в виду Clerodendrum infortunatum.

Шимул, или красный шелковый хлопок. В русскоязычной литературе это дерево более известно под названием «бомбакс».

Индийская кукушка.

Чарпаи представляет собой большую прямоугольную плетеную кровать-топчан, которую ставят обычно во дворах для отдыха на свежем воздухе.

Абир — разноцветный порошок, традиционно используемый в Индии во время празднования Холи.

Дол-Пурнима — религиозный праздник в честь божественной четы Радхи и Кришны, отмечаемый во время празднования Холи в индийских штатах Орисса, Ассам, Трипура, Западная Бенгалия и в Бангладеш.

Талукдар — владелец земельного надела в Северной Индии в феодальный и колониальный периоды.

Гхат — каменный спуск к реке, озеру или какому-либо другому водоему, используемому как место для ритуального омовения или кремации.

Малькаунс и дхрупад — названия раг (принципов построения и организации музыкального полотна) в классической индийской музыке.

Имеется в виду Argya striata из семейства Leiothrichidae.

Имеется в виду Meyna laxiflora.

Имеется в виду Clerodendrum splendens.

Бхатти (ок. VII в.) — древнеиндийский поэт, автор известной грамматической поэмы «Бхаттикавья» (санскр. «Поэма Бхатти»), представляющей собой жизнеописание легендарного правителя Айодхьи Рамы, каждый раздел которой посвящен иллюстрации определенной категории грамматики санскрита.

Рагхувамша (санскр. «Род Рагху») — поэма знаменитого древнеиндийского поэта и драматурга Калидасы (IV–V вв.), повествующая о жизни и подвигах царей из Солнечной династии, в первую очередь Рагху — прадеда уже упоминавшегося царя Рамы.

«Мугдхабодха» (санскр. «Наставления глупца») — санскритская грамматика средневекового индийского грамматиста Вопадевы (XIII в.).

Юдхиштхира и Дурьодхана — герои древнеиндийского эпоса «Махабхарата», двоюродные братья из кланов Пандавов (Юдхиштхира) и Кауравов (Дурьодхана), между которыми в результате междоусобной войны разразилось великое сражение на поле Куру, унесшее жизни целых родов и династий.

Имеется в виду звездное скопление Плеяд.

Арак — крепкий алкогольный напиток, распространенный в странах Востока и изготовляемый путем дистилляции молока с добавлением анисового масла.

Бханг — наркотическая смесь, получаемая из листьев индийской конопли. Полученную пасту могут либо смешивать с молоком и специями для приготовления напитка, либо скатывать в небольшие жевательные шарики.

Хингладж — город в пакистанской провинции Белуджистан, в котором расположен храм Хингладж Мата Мандир — одна из наиболее известных шактипитх (священных мест паломничества) в шактизме.

Субадар (перс. «управляющий субой (провинцией)») — высшая должность в провинциальной администрации Могольской империи. Субадары осуществляли управление провинциями, обладали военными и судебными функциями.

Имеется в виду Британская Ост-Индская компания.

Чхатх-пуджа — индуистский праздник, посвященный богу Солнца Сурье и особенно популярный в Восточной Индии.

Атман — высшее, вечное, неизменное «Я» человека, субъективный дух, соотносимый с Брахманом — абсолютным, объективным духом, первоначалом всего.

Начальные слова четвертого стиха второй главы третьего раздела Мундака упанишады в переводе А. Я. Сыркина.

Гонды — собирательное название для ряда народностей и племен, населяющих главным образом Центральную Индию и говорящих на диалектах языка гонди, входящего в дравидийскую языковую семью.

Биди, или би́ри — небольшие тонкие сигареты ручного производства в Индии.

Махашиваратри — индуистский праздник в честь бога Шивы и его супруги Парвати, отмечается в месяц пхалгун (середина февраля-марта).

Баба (букв. «отец») — уважительное обращение к старцу-аскету.

Макара-санскранти — индуистский праздник, посвященный богу Солнца Сурье и отмечаемый во время перехода солнца в знак Козерога, когда завершается период зимнего солнцестояния и начинает удлиняться световой день.

Джулан-ятра (букв. «праздник качелей») — индуистский праздник, посвященный богу Кришне и его возлюбленной Радхе и отмечаемый в месяц шраван (середина июля-августа). Неотъемлемой частью празднования является исполнение песен и танцев, а также раскачивание наряженных изваяний божественной четы на богато украшенных качелях.

Дхенки — деревянная мельница для риса, позволяющая отделять шелуху от зерен, раньше была распространена в Западной Бенгалии и Непале.

Копалкундола — роман известного бенгальского писателя Бонкимчондро Чоттопаддхая (1838–1894), опубликованный в 1866 году и рассказывающий трагическую историю любви между выросшей в лесной обители отшельника Копалкундоле и городском юноше Нобокумаре.

Сурьма — смесь из сажи, свинца и растительных масел, используемая главным образом женщинами и детьми (реже мужчинами) для подводки глаз в целях защиты от сглаза и воздействия солнца.

Якша — в индийской мифологии лесной дух-охранитель природных сокровищ.

Яма — в индийской мифологии бог смерти.

Кальвар — каста, исторически связанная с производством и продажей спиртных напитков. К началу двадцатого века кальвары постепенно отказались от традиционного занятия и освоили другие виды деятельности: сельское хозяйство, торговлю, государственную службу и т. д.

Махадев — один из эпитетов бога Шивы.

Имеется в виду Mitragyna parvifolia.

Нур-Джахан (1577–1645) — супруга могольского падишаха Джахангира (1569–1627), долгие годы фактически управлявшая империей вместо своего мужа. Отличалась любовью к поэзии и сама писала стихи.

Кхоя, или мава — сгущенное до состояния пасты молоко, является основой для многих десертов.