Километр за километром тянется бесконечно по сибирской тайге узенький, ухабистый, ни к черту не годный тракт. Яков вовсю гонит свой старый, обшарпанный грузовичок, свыкаясь с ним. Он только третьего дня принял его от шофера, из-за болезни перебравшегося на более легкую работу.

Все еще хмурится, злится Яков, вспоминая вчерашний разговор с директором лесозавода Запесочным.

Он вызвал его под вечер. Заводик очень маленький, как промысловая артель, и здесь директор сам часто отдает команды шоферам.

Запесочный никогда не ругается, не выходит из себя, но от его голоса отдает таким холодом, что Яков, попадая в директорский кабинет, чувствует себя скованно и старается побыстрее оттуда уйти.

— Поедете в город за оборудованием, — сказал Запесочный, глядя на зеленое сукно письменного стола. — Выезжайте завтра в пять утра. К ночи вернетесь.

Ничего себе график! До города полтораста километров. А дорога?.. Разве это дорога? Ухабы, ямы, бесконечные повороты, речушки с жалкими мостиками, болотины, где навалены жерди, всякий раз утопающие под тяжестью проходящих машин. Это где-нибудь возле Москвы шутя одолеешь полтыщи километров, но не здесь. Правда, Яков гоняет сломя голову и дорожные невзгоды переносит с бесшабашной легкостью. Он за день проскочит туда и обратно. Но все же — разве можно давать такое задание?

— Вопросов нет?

Лицо Запесочного суховатое, холодно поблескивают роговые очки, сквозь которые никак не разглядишь цвета его глаз.

Зря, пожалуй, пошел Яков на этот завод. На прежней работе начальство попроще и нагрузка не так велика. Вот только окладишко мизерный, из-за этого и уволился. Однако не надо думать, что Яков шибко гонится за деньгой. Петька, дружок, звал его к себе в бригаду слесарей. Соблазнял: «Отбухаю семь часиков — и руки в брюки, нос в карман и хожу, как атаман, а заработок, между прочим, вдвое больше, чем у тебя». Не пошел Яков.

Любит он ездить. Еще в детстве волновали его сладко-грустные гудки пароходов, бойкое бибиканье автомашин, они напоминали ему о далеких, неведомых, чудных краях. И всегда хотелось Якову ездить. Оттого и шофером стал. Оттого и на другую работу не переходит. Когда страшно устанет, измерзнет, измается, ругает он свою шоферскую профессию и клянется бросить ее к черту. Но проходит время, и неспокойная душа Яшкина опять требует бесконечных дорог, дикой тайги, дождей, пурги, новых людей. И опять весело, лихо ему. Любит Яков закусывать в сельских чайных, где дешевизна, все просто и домовито, где можно рассесться как вздумается и похохатывать во все горло. И если дело не торопит, ехать не торопится, потому что все равно его дома никто не ждет.

Якову двадцать пять лет. Он не женат. В поселке слывет за работягу, ухаря, пустомелю и добряка.

…Вдали показались темные деревянные избы, ветряк, жалкая церквенка без колокольни — село. До города оставалось ровно шестьдесят километров. Яков не завтракал, со сна только квасу попил, и сейчас ему хотелось есть. Чайная оказалась закрытой — завтрак закончился, а обед еще не начался. Постучал в дверь, сказал сердито:

— Откройте.

Из-за дверей отозвались еще более сердито:

— Погрохочи-ка, погрохочи, вызову вот сейчас кого надо.

На дверях магазина висел огромный замчище. Яков подумал: у каждого замка, как и у человека, свой вид. Есть замки строго деловые, подобранные; есть светленькие, насмешливые — открой-ка меня попробуй, шиш возьмешь; есть легкомысленные, манящие — пошевели, пошевели гвоздичком или палочкой — весь раскроюсь. Больше всего он не любил вот такие — мрачные замки, один из которых сторожил сейчас вход в магазин.

Яков заехал к дружку, у него в каждой деревне дружки-приятели, но тот, как сказали соседи, косил сено, и на двери висел насмешливый замок — не повезет, так не повезет.

Ему все же удалось купить помидоров. Вынув засохшую краюху хлеба, он сердито ел в кабине, когда подошла к нему девушка с сумочкой. Просунула голову в открытую кабину.

— Вы не из Антипино?

Яков громко жевал, не отвечая.

— Немой, что ли?

— Спрячь голову, а то закрою дверцу и останешься без головы.

Он сказал это грубо и насмешливо, но она не обиделась.

— Послушайте, довезите меня, пожалуйста, до Антипино. А? — Голос у нее был жалкий, просительный.

— Я до города.

— У меня мама очень больная. Утром телеграмму получила. Вот… — Она сунула Якову какую-то бумажку. — Я из Хлызовки. Сперва на грузовике ехала до парома, а потом пешком. Здесь уже часа четыре жду.

На него умоляюще смотрели синие с длинными ресницами глаза.

— У меня срочное задание.

— Я хорошо заплачу́, вы не беспокойтесь. Сейчас достану.

Она стала рыться в сумочке, и Яков видел сейчас только ее пышноволосый затылок.

— А я человек небеспокойный.

Девушка протягивала деньги.

— Халтурой не занимаемся, гражданка.

— Вы человек или не человек?

— Ну-ну, давай дальше, — мрачно произнес Яков и подумал:

«Красивая. Славные все же девки попадаются в деревнях».

— А если человек, то должны сочувствовать.

— Это дело такое. Если я буду всех развозить, кто куда пожелает, то домой никогда не вернусь. Пойди, постой у той вон дороги, кто-нибудь да поедет.

— Я же говорю, что без толку простояла часа четыре. — Помолчала и добавила: — До туда только четырнадцать километров.

Она всхлипнула — и сейчас походила на девочку. «А красивая все же», — опять подумал Яков и неожиданно сказал:

— Ладно, залазь.

Когда они выехали за село и погнали в сторону Антипино по отвратительной проселочной дороге, на которой не было видно следов машин, а только — телег, Яков сказал:

— До тудов, между прочим, восемнадцать километров… — И спросил: — Звать как?

Ее звали Любой. Весной ей минул двадцать один год. Она заведовала сельской библиотекой. Любин отец давно умер, мать работала в колхозе и жила в своем доме совсем одна. К Любе не едет, дом не хочет бросать.

Дорога безлюдна. Грустное жнивье, перелески, копны сена, сороки на березах. Яков мурлычет себе под нос: будучи в хорошем настроении, он всегда что-нибудь мурлычет.

— Я тоже люблю петь песни, — сказала она.

— Ну, песня у меня только одна: Люба, Любушка, Любушка-голубушка…

— Веселитесь?

— Шоферу в наших местах иначе нельзя. Видали, как трясет да качает? Как в преисподней. Если не петь и не смеяться, смертная тоска берет и начинаешь подвывать наподобие волка.

Он шутил, а она не поняла этого и сочувственно вздохнула.

— Есть у меня приятель, тоже шофер. Он всегда мрачнее Ивана Грозного. И чтоб тоску согнать, в каждый рейс по четверти водки берет, веселье нагоняет. А зимой по ведру, зимой, говорит, меньше не получается.

Люба не видела лица шофера, а голос у Якова строгий, деловой, и поверила, но тут же поняв, что он валяет дурака, сердито фыркнула.

Яков покачал головой.

— Не верите? А на дорогах этих всякое случается. На той неделе дамочке одной печенку оторвало.

Он улыбался, поглядывая на нее.

Машина спустилась к речушке и затарахтела по шаткому бревенчатому мостику. Подскакивая на сидении, Люба испуганно прижалась плечом к Якову. Тот обнял ее, сказал:

— Со мной не бойсь!

Он понимал, что она рассердится. Но ему хотелось позлить ее — такой уж у него был характер.

Она отшатнулась, сбрасывая руку со своих плеч, и сказала:

— Не туда положили, на баранку руку положите. Уж лучше бы она сказала что-нибудь другое.

— Хо! Я могу вести машину даже ногами. — Яков засмеялся и погладил локоны девушки.

— Ты что? Ты видать потому и поехал? Как тебе не стыдно? А? Неужели тебе не стыдно?

Лицо ее потемнело, и глаза стали какие-то неприятно холодные. Не трогать бы ее. На него, однако, нашло озорство.

Он прижался к ней плечом. Люба отодвинулась к самой дверце, прошептав: «О, господи!»

Носком ботинка Яков слегка приподнял ее туфель.

— Стой, стой, тебе говорят! — крикнула она и торопливо открыла дверцу кабины: — Я пешком.

— Сдурела? — Он закрыл дверцу кабины и прибавил скорость: — Прыгни-ка, что от тебя останется? И пешком ни к чему. Я не такого сознания человек, чтоб везти да не довезти. Отродясь со мной такого позору не бывало. Так что сиди и держись за меня обеими ручками.

Он подмигнул Любе и, открыв кабину, с самым серьезным видом послал воздушный поцелуй двум молодым женщинам, ехавшим на телеге, чему те страшно удивились.

— На той неделе мой корешок Васька вез одну также вот. Машинешка у него вовсе старая, и дверцы не закрываются. Боялся Васька, чтоб девка из кабины не выпала, при тряске-то это как дважды два получится, и начал он ее рукой поддерживать. А она не поняла того, дура, да и прыг со всего ходу на землю. Растяжение костей получилось. Теперь у нее правая нога на полметра длиннее левой ноги. Представляешь?

Люба будто не слышала.

— А зимой у меня одна из машины прыгнула. На Варваринских болотах дело было. Пока лежала да приходила в себя, волки ей нос отгрызли. А какая красотка была!

Люба закрыла уши платком — «я не слушаю».

По дороге ехал человек в ходке.

— Я выйду, — сказала она. — Это знакомый, он меня довезет.

Яков делал вид, будто хочет остановить машину, но не может.

— Тормоза отказали, окаянная сила, теперь так и будем ездить, покудова горючее есть.

На окраине Антипино, немноголюдной деревеньки, все дома которой, как часто бывает в Сибири, располагались на одной-единственной длинной улице, Яков увидел старуху с ведрами и остановил машину.

— Никак ты, тетка Дуня?

— Кто таков? — старуха прищурилась, разглядывая. — Батюшки, ты Яков?!

— Я, — засиял шофер.

— Опять к нам, варнак пучеглазый?

— Опять.

— Заходи ко мне. Бражкой попотчую. Уж я так благодарила тогда тебя, так уж благодарила. По делам к нам тут?

— Женюсь, тетка Дуня. Вот невесту везу.

До Любы не сразу дошел смысл его фраз, а когда она, почернев от злости, вскочила, чтобы выйти из машины, Яков уже погнал грузовик, крича на ходу:

— Пока, тетка Дуня, навещу тебя уж после медового месяца.

— Вы считаете все это очень умным? — злым шепотом спросила она и подумала: «Чему радуется глупая старуха?»

У тетки Дуни были на то основательные причины. Весной Яков застрял здесь из-за распутицы. Ночевал у тетки Дуни, где мерз страшно, потому что избенка была старая, русская печь грела плохо, а очаг был неисправен. И вот как-то, выпив с горя, начал Яков ремонтировать очаг. Он ничего не смыслил в печном деле, и трезвый ни за что не взялся бы за такую мудреную работу. Утром проснулся со страшной головной болью, ничего не помня, что делал вчера. Бабка подбежала к нему:

— Греет ить.

— Чего греет?

— Да очаг-то, гляди, как греет. Здорово сробил. Мил ты человек! Вставай давай, блинцов спекла. Поешь горяченьких.

Пока жил Яков у бабки, курятник ей сладил, крылечко подремонтировал и еще кое-что сделал по мелочи.

…Он зашел с Любой в дом, стоявший в центре деревни. На самодельной деревянной кровати лежала старая женщина — лицо мертвенно темное, глаза потухшие, неподвижные, дышит с хрипом. Возле кровати сидела девушка в белом халате. Яков помрачнел, он не думал, что женщина так больна.

Люба заплакала, стала торопливо говорить что-то матери и девушке в халате. Яков вышел на улицу и курил возле машины. Настроение у него испортилось. Он сам поражался, как мог позволить себе такое — всю дорогу издевался над девчонкой. Был страшно недоволен собой. Злился, думая, что со своим дурацким характером выглядит перед людьми вовсе не таким, какой на самом деле.

Начали падать редкие крупные дождинки. Запахло влажной пылью. Небо в светлых веселых облаках, неоткуда крупному дождю взяться. А все же вдруг — сыпанет, не выбраться тогда из деревушки.

Яков отбросил папиросу и завел машину. На улицу вышла Люба.

— Ну как? — спросил Яков.

Люба недоверчиво глянула на него и буркнула:

— Врача надо.

Поглядела вдоль пустынной улицы и вдруг совсем другим, умоляющим голосом попросила:

— Послушайте, товарищ шофер. Съездимте, пожалуйста, на шпалозавод за врачом? А? Съездимте, пожалуйста.

— У нее же врач.

— Это фельдшерица. Ничего она, по-моему, не понимает.

Яков поглядел на небо и сказал, подумав:

— Извиняй, не могу. Директор с костями съест меня. И так надо спешить, а то на товарную запоздаю. Вызови колхозную машину через бригадира. Пойдем — помогу.

Люба махнула рукой — «не надо» и быстро пошла по улице, почти побежала, а Яков сидел в кабине и думал, что как-то неславно получается: девку вез — ничего, а вот доктора привезти не хочет… Он открыл дверцу, крикнул:

— Ладно… поехали. Семь бед — один ответ.

— Я договорюсь. Привезут врача.

Яков погнал машину обратно, со страхом посматривая, как чернеет от слабого дождя дорога. Только бы добраться до тракта, не застрять на этой чертовой, не предусмотренной графиком, дороге.

Хотелось сейчас Якову о чем-то добром думать. Ну, к примеру, как спасал он утопающих на студеной, в водоворотах, реке Ишанке, как отдавал последние деньжонки товарищам. Но почему-то вспоминалась все время тетка. Она грозилась костистым кулаком и говорила:

— Варнак ты, Яшка, ей-богу, варнак. Тока я тебя выношу.

А почему, спрашивается, варнак? Он всегда во всем помогает тетке, даже полы моет, и пельмени стряпает, ни одним дурным словом тетку не обозвал. Вся причина — в смешках. Тетка терпеть не может смешков.

И в детстве у него было так. Помнится, шел он вечером домой из школы. Видит: у ворот соседского дома сани стоят, оглоблями на запад. Яшка поворотил сани оглоблями на восток. Кто-то заметил, хоть и темнота была, и сообщил хозяину саней. Отодрали его так, что неделю на стул не садился.

Стало Якову вдруг до слез жаль себя. Люба тоже, видно, возненавидела его за смешки. Он, нахмуренный, — мохнатые брови почти закрыли глаза, — гнал и гнал грузовик по тракту. На товарный двор прибыл в конце рабочего дня. Когда, торопясь, оформил накладную на получение груза, из соседней комнаты позвали:

— Кто там Рожин? Есть Рожин? К телефону.

В трубке что-то гудело, потрескивало, заглушая шум, раздался сердитый голос Запесочного:

— Рожин? Я, признаться, уж не надеялся, что вы сегодня получите груз. Вас видели в деревне Антипино. Что вы там делали?

«Пропал», — с каким-то странным отчаянным равнодушием подумал Яков.

— Что вы там делали, я вас спрашиваю?!

Шутки ради Яков частенько привирал, а когда дело касалось серьезного, говорил только правду. Более того, он терпеть не мог «серьезных» вралей. Сейчас он, однако, немножко соврал, сказав, что девушка прождала на дороге целые сутки и сама была очень больна. Голос у Якова нетвердый, с фальшивинкой. Яков боялся, что директор заметит фальшивинку и скажет: «И плетешь же ты, парень». Но он не заметил.

— Что с матерью этой девушки?

— Лежит. Тяжелая очень. Врача хотели привезти со шпалозавода. Машину искали.

— Как это хотели? Ее не лечили, что ли?

— Не знаю. Я сразу уехал.

— Хм! А почему не привезли врача? Дочку привез, а врача не захотел. Глупей не придумаешь.

Действительно, глупей не придумаешь. Он ошибся в директоре, приняв Запесочного за бездушного формалиста. Ну… Запесочного он еще успеет узнать, а вот Люба так и будет думать, что Яшка — великий нахал, негодяй и ничего более.

А, впрочем, не все ли равно, что будет она думать о нем. Мало ли девок встречаешь по дорогам?

Эти мысли, однако, не утешили Якова, и было у него в тот вечер совсем пакостно на душе.

Тасю Дедову назначили бухгалтером Тархалинского леспромхоза. В отделе кадров сказали ей, что из Тархалы прибыл рабочий Елкин и не сегодня, так завтра должен поехать обратно в леспромхоз.

Тася нашла Елкина в отделе снабжения. Это был приземистый парень с толстым носом и толстыми губами. Он все время улыбался. Улыбка его была недоброй. Тасе всякий раз казалось, что Елкин хочет выпалить что-то ехидное.

В прошлом году приезжал он в контору и почему-то все время обращался только к Тасе. Она забыла фамилию, но лицо и улыбка его сразу вспомнились ей.

Лучше бы, конечно, ехать одной, но не так-то просто добраться до Тархалинского леспромхоза: дороги размыло, а навигация еще не открылась, говорят, в низовьях Оби лед стоит.

Был конец апреля. Где-то на юге уже цвели цветы, а здесь дул студеный пронизывающий ветер, в чащобах и оврагах еще лежал снег, по ночам дороги покрывались игольчато-острой ледяной коркой, и было сумрачно вокруг, неуютно.

До леспромхоза триста двадцать километров, по масштабам сибирским не очень-то большое расстояние.

Они устроились на попутном грузовике: Тася сидела в кабине, а Елкин наверху возле высокого тяжелого ящика, который все время передвигался по кузову, угрожающе погромыхивая.

На втором десятке километров у Таси уже болела голова, и каждый толчок грузовика режущей болью отдавался в мозгу, от запаха бензина мутило и было страшно подумать, как протянет она оставшиеся триста километров. Вся история с переездом казалась ей теперь глупой. Шофер, мужчина с грубым лицом, был мрачен, как черт, и молчал, как немой. А Елкину там, наверху, наверное, совсем худо. Ишь, как отплясывает, постукивает сапожищами-то. Замерз. И она страшно удивилась, услышав, что он поет.

Они выехали перед рассветом и ехали все утро, весь день, сделав лишь одну остановку, чтобы тут же в машине поесть всухомятку.

В сумерки в низине, затопленной водами, машина застряла. За дорогу она много раз застревала, но ее удавалось вытаскивать. А сейчас села намертво, накренившись, как подбитая.

Часа через два мокрые, грязные, обессиленные, шли они по дороге, оставив машину в воде. Тасе казалось, что земля качается, и мучительно хотелось сесть. Блекло-серые цвета ранней северной весны утомляли и раздражали ее. И еще какое-то непонятное чувство овладело Тасей: как будто бы слилась она с этой страшной дорогой и не только ногами, а всем существом своим ощущает, где дорога тверда — танки пройдут, где покрыта скользкой жижей — тоже крепкая земля, а где сверху твердовата вроде бы, однако настораживайся — под тобой трясина.

— Вас Тасей звать? — спросил Елкин. — Мою бабку тоже Таисьей звали. Что-то кислое напоминает.

— Кто напоминает?

— Имя ваше — Тася.

— Глупости.

Елкин подшучивал, и это не нравилось Тасе. Она любила людей серьезных и саму себя тоже держала в строгости.

Пока она отдыхала и просушивала одежду в деревенской избе, Елкин с шофером сходили к председателю колхоза, и из деревни поехал трактор вытаскивать грузовик.

Ужинали в чайной. То был простой деревенский дом с сенями, маленькими оконцами и высоким порогом. Пол скользкий, жара, как в тропиках, и острый запах кислых щей. За столиками сидело человек пять-шесть.

— Все пухнешь, Марья, — сказал Елкин толстозадой, краснощекой буфетчице. — Королевская жизнь у тебя, ядрена твоя палка. В тепле, на дармовом хлебе и работенки почти никакой. Он причмокнул от удовольствия.

— Эх ты, сатана несчастная! — ответила буфетчица. Голос грубый, сердитый, а сама улыбается. — Я ишо за прошлогодние насмешки твои с тобой не рассчиталась.

— Так это же не насмешки. Это же натуральный факт, что ты каждый год по пуду прибываешь.

— А ты чё вешал, поднимал меня?

— Поднимешь тебя. Раз поднимешь, второй раз поясницу не разогнешь.

— Не язык у тебя, а помело.

— И не даром, я тебе скажу…

— Скажи. Договаривай давай.

— Не даром ты, Марья, трех мужьев уморила.

— Что? — у буфетчицы задергалась левая подглазница. — Каких это трех мужьев ты мне приплетаешь? Ты откудов взял этих трех мужьев?

Посмеиваясь и покачиваясь, будто пьяный, Елкин прошел к окну и сказал девушке, сидевшей за столом:

— Не чавкай, некультурно.

— Пошел-ка ты знаешь куда? — девушка опасливо отодвинулась в сторону.

Тася всем своим видом старалась показать, что с Елкиным знакома только официально.

Елкин принес бутылку вина и, стакан за стаканом выпив его, крикнул буфетчице:

— У меня все челюсти свело от твоей кислятины. Несерьезный ты человек, Марья. Серьезные люди спиртом и водкой торгуют.

— Мели Емеля — твоя неделя, — отозвалась буфетчица.

— А языкастый же, прыткий же ты, — сказал длинный и гибкий, как лоза, парень, проходя мимо Елкина.

— Прыткость она, милок, в каждом нормальном человеке есть. И только в дохлятинах прыткости нет.

Парень остановился, проговорил:

— Так, так. Ну, а еще чего скажешь?

— Скажу, что ты молодец. Если ты не молодец, то и свинья не красавица.

— А ну выйдем на улицу, поговорим.

— После ужина давай. На голодный желудок и разговор не разговор.

— Трусишь?

— Я-то!

— Ты-то.

Елкин улыбался и почти дружески смотрел на парня. Тася подивилась его выдержке.

Она сидела, не двигаясь, упершись взглядом в тарелку со щами. За окнами подвывал ветер, и было слышно, как булькает вода, видимо, начался дождь.

В чайную ввалился шофер: весь мокрый, пошатывавшийся от усталости.

— Амба! Намертво сел, дня на три ремонту.

— Значит, надо пить, — махнул рукой Елкин. — Грешно ничего не делать.

— Что верно, то верно.

До чего же много ели они: щи, пельмени, кашу, винегрет, селедку — все без разбора и без конца пили. Ругались: «Черти еловые», «Ядрена твоя палка», «Елки-моталки». Вроде бы цензурно, а слушать противно.

Сидели, пока чайную не закрыли. Перед закрытием хотели взять еще одну бутылку вина, но буфетчица зашумела:

— Хватит. И так четыре бутылки выдули.

На улице была тьма кромешная и лил дождь. Тасины боты наполнились скользкой жижей, мокрая холодная одежда прилипла к телу. Тася вся мелко дрожала.

— Долго, видно, куковать здесь придется, бей его в нос, — с веселым смешком проговорил Елкин.

— Завтра может и не быть дождя, — сказала Тася.

— Дождь-то он может и не будет, а по дороге-то и на тракторе не проберешься. Кумекать надо, лапушка ты моя. — Он попытался обнять ее.

— Куда мы пойдем? — сказал шофер.

Они даже не знали, где будут ночевать.

— Пойдемте в гостиницу, — предложила Тася.

— Какая же здесь гостиница, золотуша ты моя, — хохотнул Елкин.

Они устроились на ночлег на окраине деревни у стариков-колхозников. Тася с любопытством рассматривала древние грубые скамьи, божницу, никогда не виданные ею полати.

Почти, по середине прихожей, служившей одновременно и кухней, стояла железная печка. В ней горели дрова. Труба осатанело гудела и выла. Елкин сушил над печкой рубаху, выпятив голую грудь, густо поросшую черными волосами, и рассказывал, как зимой сунул он кого-то в сугроб — только ноги одни виднелись. Он был не очень пьян, этот Елкин. А шофера развезло, тот дремал, сидя на полене, и Елкин то и дело толкал его в плечо.

— Нехорошо, вы ведете себя. — Тася сказала несмело, почти шепотом, уверенная, что он сгрубит в ответ. Но Елкин засмеялся:

— Глазищи-то какие у ней черные-пречерные. Так и блестят, так и стреляют. Ух!

Спали хозяева дома — старик со старухой. Забылся мертвецким сном на полу на тулупе шофер. Затухла печка. Тася лежала на кровати. Что-то не спалось ей, но она закрывала глаза, показывая, будто засыпает. А Елкин с папиросой в зубах терся возле и, видимо, стараясь казаться умным и вежливым, говорил:

— Что касательно полезности наших мест в отношении здоровья, то глядеть на это следует с положительной стороны. Люди у нас крепкие по здоровью, а особенно по нервности, и в этом сто очков вставят всяким там городским гаврикам и очкарикам. Особенно если на выносливость дело станет.

О, боже, как он надоел ей. Глаза прилипчивые, нос смешной — кривой, толстый, подбородок тяжелый, квадратный, губы оттопыренные.

— Оставьте же вы меня! — чуть не плача проговорила Тася.

Когда он вышел во двор, она вскочила с постели и залезла на печь. Хотела забраться на полати да что-то устрашилась. На печи валялось пар пять валенок и рваная одежонка. Кое-как примостившись и чувствуя странный покой и уют, она задремала.

Временами ей казалось, что кто-то входит в избу, выходит из нее, ругается, гремит опрокинутыми ведрами. И просыпаясь, вглядываясь в немую тьму избы, не могла понять — во сне чудились ей эти звуки или она слышала их наяву. А потом уже было явно нереальное. Будто сидит она в чайной с дружком своим бывшим, который на ее подруге женился. Он любовные слова говорит, прощения просит и вдруг грубо дергает ее за руку «Эй, ты!»

— Эй, ты, соседка, вставай давай! — слышит она голос Елкина.

Елкин стоит возле печи. Он в полушубке, сапогах и шапке. По избе ходит старуха-хозяйка и что-то бормочет себе под нос. Окна закрыты чернотой ночи.

— Сейчас катер пойдет. Почти до места допрет. Одевайсь живо, слышь!

Еле передвигая ноги, на ходу засыпая, бредет она вслед за Елкиным по вязкой грязи, проваливаясь в ямы и канавы. Берег реки обрывист, далеко внизу, как в бездне, светятся огоньки катера, создавая над водой синеватое сияние.

На катере везде наложены ящики, а между ними спят вповалку, храпя, мужчины и женщины — негде ногой ступить.

— Эй, золотце самоварное, — Елкин пнул в спину толстого мужика. — Освободи-ка место для дамочки.

— Ты чё делаешь? — завопил мужик неожиданно визгливым бабьим голосом. — Ты чё пинаешься?

— Освободи, говорю, будь вежлив, а то возьму вот за загривок и в воду.

— Да это что за люди такие? Что за дерьмо такое, господи прости. Эй, кто здесь есть?! Матросы!

— Не троньте его, бога ради, — сказала Тася.

— Ишь разжирел, — сердито ворчал Елкин. — На его бы месте мы вдвоем улеглись.

Они пристроились у борта на ветру. Тася обмотала шею полотенцем, а ноги вместе с ботами укутала халатом и старым платьем. Сжалась. Думала невесело, что плыть придется всю ночь, все утро, почти до обеда. Хоть бы дождя не было.

Катер шел ходко, в свете огней катера грустно поблескивала вода, дегтярная чернота неба, придавившая землю, была матовой. Чуть проглядывались возвышения на берегу, и нельзя было понять, то ли деревья это, то ли дома, то ли холмы.

Тася засыпала сидя. Елкин что-то говорил ей, смеялся, размахивая руками. Вот он грубо хлопнул ее по плечу, толкнул сапогом:

— Интеллигенция.

Тася не хочет улыбаться, а улыбается, лишь бы он оставил ее в покое, дал бы поспать. Так хочется спать. А уж в леспромхозе, там она будет другой.

Ночи не было конца. Тася то и дело просыпалась и, сжимаясь от холода, вновь засыпала. В бок ей упиралось что-то острое, но не было сил встать и устроиться лучше. Елкин спал, запрокинув голову, и было слышно, как с присвистом храпит он.

Лишь на рассвете заснула она беспробудным сном смертельно усталого человека.

…Она не могла потом рассказать подробно, как все это произошло. Все было словно в дурном сне, будто в бреду. Что-то со страшной силой ударило ее в спину, и она куда-то полетела, слыша оглушающий пронзительный скрежет металла и хруст ломаемого дерева. Ледяная вода вмиг поглотила ее. Захлебываясь, Тася взмахнула руками и вынырнула. Река несла ее, ударяя волнами, тесная намокшая одежда и обувь тянули ко дну. Сзади кричали истошно нечеловеческими голосами мужчины и женщины. Тася не умела хорошо плавать и от страха и холода тоже что-то кричала. Было уже немного светло, и накрапывал дождь.

— Таисья! — услышала она надсадный, прерывистый голос Елкина. — Таисья!

Он плыл слева от нее, держа спасательный круг, и как-то странно подгибал шею и дергал головой.

— Н-на! — он бросил круг. Тася ухватилась за него. Повернулась к Елкину, но того не было на воде.

На рассвете, когда все пассажиры крепко спали и клевал носом штурман, катер на повороте реки столкнулся с самоходной баржей, груженной строевым лесом. Удар был страшен: баржей пробило корпус катера, люди, разместившиеся наверху, попадали в воду, и многих ранило.

Тело Елкина выловили днем неводом. Вызванный из ближайшего поселка врач осмотрел труп и сказал, что Елкина ранило в спину, ударило чем-то в голову, и ему было трудно держаться на воде.

Он лежал на берегу. Перед отъездом (к месту катастрофы подогнали два катера) Тася подошла к Елкину, постояла, поглядела и, стремительно наклонившись, поцеловала его холодную, все еще мокрую голову.

Мамка Петькина ушла на ферму. Она телятницей в колхозе работает. Петька достал чугун со щами, поел и, прибрав со стола, стал размышлять, что делать дальше. Всякой работы у него — прорва: надо наколоть дровишек и натаскать в избу, подмести во дворе и накормить корову, свинью и собаку. Да еще уроки выучить. Да еще подбить сапоги, а то они уже давно каши просят.

Размышлял он секунды три-четыре. И, накинув пальтишко, нахлобучив на лоб шапку, у которой одно ухо было надорвано и нелепо торчало, побежал вприпрыжку на улицу.

Постучал в окошко соседней избы.

— Вить, подь-ка сюда!

Из ворот выскочил мальчишка с заспанным лицом.

— Чего?

— Планер запускать пошли.

— Какой планер?

— А вот увидишь…

Мальчишки похожи друг на друга: низкорослые оба, широколицые, лупоглазые.

Было сумеречно, с озер налетал холодный, пахнущий сыростью, тяжелый ветер. В домах зажигались огни.

Петька вынес из сеней самодельный планер.

Планер был большой — с полметра длиной. С крыльями, с кабиной, с хвостом — все чин-чином. Петька мастерил его восемь дней. И пока мастерил, Витьке — ни гу-гу. Удивить хотел. Страсть как любит Петька удивлять дружка, глядеть, как тот таращит от изумления глаза и бормочет: «Гляди, опять чего выдумал!»

Много разных штуковин сладил Петька. По всей избе, амбару и двору разбросаны корабли, автоматы, пистолеты, самокаты, луки, змейки. В углу сеней лежит ракета, сделанная Петькой из трубы от старой печки. Это неудачная конструкция. При запуске отказали все механизмы ракеты, и она не поднялась даже на сантиметр. Ракетостроение — пока что непосильное для Петьки дело. А вот планер вроде бы получился. Красавец! Так и поблескивает серебристой покраской. До этого никогда не видывал Петька планер, ни настоящий, ни игрушечный. По книжке все делал. Наудачу.

Витька в таких делах не мастак. Помочь дружку поможет, а сам ничего не делает. С ленцой парнишка. Но хоть и с ленцой, а дружок хороший.

— Сейчас вот запустим.

— У-у, какой тяжелющий! — присвистнул Витька. — Как ты его?..

— А у меня резина есть. — Петька вытащил из кармана пальто два резиновых жгута, соединенных проволокой. — Во!

Они перелезли в огород. Привязали к забору концы резиновых жгутов.

— Все! Давай теперь подцепим планер, растянем резину эту и опустим, — проговорил Петька, дрожа от напряженного ожидания. — И полетит.

— А если он в окошко?.. Криульнет — и в окошко.

— Нет, поди.

— А если он улетит и не найдем?

Петька не ответил.

Посвистывал ветер в пряслах. Делая сердитые гримасы и сопя, Петька растянул резиновые жгуты и, охнув, пустил планер навстречу ветру. Планер взметнулся к небу, на секунду как бы замер в воздухе и… полетел на землю, кувыркаясь. Но до земли не долетел. На проводе повис. Одно крыло за провод зацепилось, другое о столб оперлось. А хвост — вверху.

— Давай собьем. — Витька схватил ком земли.

— Не-не, попортишь.

Петька приволок толстую, сучковатую жердь и начал отцеплять планер. Но тот что-то не отцеплялся.

— Стукани по проводу, — посоветовал Витька.

Жердь тяжеленная. Так качнулась в сторону, что Петька едва удержал ее. Удержал и ударил по проводу. Но слишком здорово. Провод порвался, просвистел над головами мальчишек. Планер свалился на землю, одно крыло у него сломалось.

Ребята оцепенели и стояли молча, скользя взглядами по порванному проводу.

— Ух, что теперь будет, — поежился Витька. — А мне уж домой пора, мамка оладьи печь собиралась.

— Трус!

— Чего?

— Трус, говорю.

— Мне в сам-деле надо оладьи есть. — Переминаясь с ноги на ногу, Витька поглядывал на двухэтажный дом в конце квартала, где была контора совхоза.

В конторе погас свет. Оттуда стали выходить люди, громко, сердито хлопала дверь. Размахивая руками и шмыгая носом, подбежала конторская уборщица Петровна.

— Аха! — закричала она. — Вот они, голубчики! Ох и влетит же вам!

— Я пошел, а то мамка ругаться будет, — сказал Витька. — Она шибко ругается, когда меня долго нету.

— Стой! — оранула Петровна. — Стой вот тута, возле меня. А вот и сам Кузьма Семеныч. Идет вон. Ой, куды-то не туды пошел. Кузьма Семеныч, подьте-ка сюды! Подьте-ка скорее сюды. Скорее! Ох и окаянные вы, разокаянные!

Лицо у директора совхоза угрюмое, глаза озабоченные.

— Они? — директор показал в сторону ребятишек.

— Они, Кузьма Семеныч, ей-богу, они. А за главного вот этот. — Петровна ткнула пальцем в пуговицу Петькиного пальто.

Петьке захотелось щелкнуть по пальцу Петровны, но он сдержался.

— Жердиной вон энтой провод-то оборвали. Специяльно жердину откудов-то приволокли. И каждый раз так. Давеча на конек чертовщину каку-то прицепил. Во-на! Мать не видела.

Придя из школы, Петька залез на крышу амбара и прибил самодельный ветроуказатель. Мать не будет его ругать. Разве что выдумщиком обзовет. Она тогда ругает Петьку, когда он бездельничает.

— Что у вас тут? — Кузьма Семенович присел на корточки.

— Планер, — ответил Петька.

— Сами делали?

— Сами.

— Так! — крякнул директор, о чем-то раздумывая. — Так.

— За волосья их оттаскайте, за волосья, Кузьма Семеныч.

— Подожди, Петровна.

— На той неделе они чуть кошку не задавили Пелагеину. Каланчу каку-то строили.

— Свалилась каланча-то? — спросил Кузьма Семенович.

— Аха! — просиял Петька. — Повалилась чего-то. А кошка как раз бежала мимо.

— На тополь у колодца забирался за каким-то чемором. Все пузо себе исцарапал. И летом вот как-то…

— Корпусу планера надо делать длиннее, — сказал Кузьма Семенович. — И крылья, думается мне, должны быть приподняты спереди.

Петровна с недоумением глядела на директора.

— А жердь надо было взять тонкую, легкую. И отцеплять легонько, неторопливо.

Закурив, он повернулся к уборщице.

— Ты не очень завтра протапливай печи, Петровна. Метеорологи обещали потепление.

И пошел.

— Петь, давай в прятки поиграем, — крикнул Витька.

А Петьке хотелось прыгать от радости: хороший у них директор, понятливый такой.

Паровоз загудел. За окном вагона мелькали темные деревянные домики, потом поезд врезался в плотную кучу светлых многоэтажных зданий и выскочил на широкую открытую станцию.

В вагоне стало шумно. Рыжий парень в клетчатой тенниске надоедливо толкал Степана чемоданом и говорил со смехом:

— Жми, братцы, жми!

Степану было радостно и почему-то немного грустно.

Он долго стоял на привокзальной площади. Когда-то здесь был сквер с фонтаном, забросанный бумажками, хлебными корками. Под кустами стояли кособокие скамейки, на которых пассажиры закусывали, выпивали и даже спали. Сейчас о сквере не было и помину.

На площади блестели автомашины. У вокзала расхаживали голуби.

— А хорош город летним утром, — сказал рыжий парень, подойдя к Степану. — Особенно если солнышко пригревает и на улицах много девичьих мордашек. Красивые девушки сильно украшают город. Как вы находите?

В другое время Степан охотно поддержал бы этот разговор, но сейчас ему хотелось побыть одному. Пробормотав: «Да уж не обезображивают, конечно», он быстрой, уверенной походкой старожила пошел через площадь.

В гостинице Степан занял койку, выпил в буфете воды и вышел на улицу. У нового пятиэтажного дома, расположенного наискось древней постройки с заколоченной дверью и выбитыми окнами, он остановился. Поглядел вокруг, подошел к двум высоким тополям, растущим возле дома, и задумался.

…Это случилось четыре года назад. Степан работал тогда заведующим производством промысловой артели «Первое мая», которая ремонтировала квартиры, изготовляла столы, табуретки, тумбочки и всякую другую мебель. Выдвинул его на эту должность председатель артели Кошелев. И, надо сказать, Степан стоил того. Он был хорошим столяром и организовать людей на какое-либо дело умел. Правда, знаний недоставало, но зато энергии было хоть отбавляй.

Он подружился с Кошелевым и частенько приходил к нему на квартиру. Выпивали. Когда Степан, захмелев, пел громким «козлиным» тенором заунывную песню или лихо отбивал «Яблочко», Кошелев говорил с восторгом:

— Молодец! И это умеешь.

Выпивки становились все более частыми. Сперва Степан пил красное, «за компанию». А потом, к удивлению своему, стал выпивать за раз пол-литра водки. К винцу потянуло. Вечером, уходя домой, думал: «Только опохмелюсь, чтоб голова не шибко болела». Но за одной стопкой опрокидывал другую и вновь напивался. Выходил на работу с похмелья. Был раздражителен, вял. Дела пошли худо. А Кошелев успокаивал:

— План вытянем, не бойся. Можешь на меня надеяться.

И посмеивался. Он вообще был странным человеком. Когда сильно хмелел, приносил из кладовки деревянный метр и, показывая руками расстояние от одного до семидесяти сантиметров, говорил:

— Я тебя, милуха, просветить хочу. Слушай да набирайся разуму. Будем считать, что в эту вот мерку укладываются так называемые нормальные отношения между людьми — хорошая работа, приличное поведение в семье, общественных местах и так далее. Сюда же относится все то, что осуждается обществом, но не является уголовно наказуемым: стремление поменьше поработать и побольше заработать, втереть очки начальству, поблудить втайне от жены и прочее в этом духе. Выше цифры семьдесят идут дела, за которые снимают с работы, привлекают к товарищескому суду, а на отрезке с девяноста до ста сантиметров садят в тюрьму. Так вот, милый Степа, надо свободно разгуливать на всех семидесяти сантиметрах, лишь изредка, когда это выгодно, перешагивать цифру семьдесят и никогда не приближаться к цифре девяносто.

— Что, что? Расскажите-ка снова, — попросил Степан.

Кошелев повторил свои слова.

Степан возмутился:

— Слушайте, что вы говорите?!

— Эх, молодо-зелено! — смеялся Кошелев. — Молодо-зелено. Ничего-то ты не понимаешь, дурашка. Давай-ка лучше спляши.

Кошелев выпивал за вечер до литра водки и уходил в спальню не пошатываясь. Но однажды его развезло. Он сидел, наклонив голову над столом, и, противно выпячивая тонкие губы, выкрикивал заплетающимся языком:

— А знаешь, что без меня ты ничтожество? Нуль без палочки! Завпроизводством. А кто тебя выдвинул? Кто? Я! А почему? Ты знаешь? Потому, что ты безропотен. Да, безропотен. С тобой мне легко.

К несчастью, Степан в тот вечер тоже был изрядно пьян и буйно настроен. Он обругал Кошелева и назвал гадюкой. Тот схватил Степана за грудки и, надо сказать, довольно крепко. Степан отшатнулся, но руки противника держали его. Тогда Степан ударил Кошелева по уху и сбил его с ног.

И все бы обошлось миром, но подскочила со скалкой теща Кошелева. На шум прибежали соседи, они позвали милиционера.

Степан был осужден.

И помнит он хорошо: когда его вывели из суда, бросились в глаза ему вот эти тополя… Ветер понуро раскачивал их листья, они будто сочувствовали Степану.

…Переулок кривой, узкий. Посредине — пыльная ухабистая дорога, по краям дощатый тротуар. В центре переулка высокий глухой забор из досок, из-за которых выпячивается железная крыша с трубой. Забор зеленый, крыша красная. Над трубой железный петух.

У ворот крепкий деревянный настил. Степан вошел в калитку и отпрянул назад. Натягивая ошейник, стараясь дотянуться до человека, глухо гавкала собака.

«Другая, та была поменьше и не такая злая, — подумал Степан. — И веранду какую большую построили, черти».

От забора тянулись удивительно ровненькие грядки, в пышной зелени виднелись крупные спелые помидоры и огурцы. Таким огород выглядел и несколько лет назад. Здесь было все, что растет на огородах, даже цветная капуста, салат и петрушка.

В глубине двора стоял пятистенный дом с резными раскрашенными ставнями. За ним виднелся яблоневый сад. От калитки вела к дому дорога, выложенная битым кирпичом.

Степан заметил на задней изгороди колючую проволоку и подумал: «Как в тюрьме».

На крыльцо вышел пожилой крепкого сложения мужчина в синей рубахе навыпуск. Он был взлохмачен и смотрел угрюмо.

Собака рвалась с цепи.

— Здравствуйте, Лука Елизарович!

Степан улыбался во все лицо. Лука Елизарович помедлил несколько секунд и сказал небрежно:

— Здравствуй!

— Вы не забыли меня?

— Забыть, положим, не забыл. Что скажешь?

— Пришел вот… Давненько не был.

— Давненько! А мы по тебе, откровенно скажу, не шибко соскучились.

Степан перестал улыбаться.

— Я же ведь вежливо…

— Да и я стараюсь вежливенько. Нечего нам с тобой, Поляков, в прятки играть. Ты же ведь не ко мне пришел. Какие-такие у меня и у тебя общие точки соединения? А сестры дома нету. Так что бывай здоров! А то у меня и без тебя дел по горло.

— Где она?

— Уехала. Далеко и надолго. Совсем из города уехала.

Степан подошел вплотную к крыльцу и проговорил тихо и упрямо:

— Мне надо поговорить с Лизой, слышите? Я перед ней ни в чем не виновен.

— Еще бы!.. — протянул Лука Елизарович. — Так бы я и разрешил тебе виноватым перед ней сделаться.

Он стал поправлять половичок, разостланный на крыльце, перекладывать с места на место ведро, коромысло, галоши, показывая этим, что гость его не интересует.

— Я сейчас не пью, — сказал Степан. — И зарабатываю хорошо. Даже в вечернюю школу поступил учиться. Читаю… и все такое.

— Лизу ты все же не трогай. Она скоро должна выйти замуж. Не к чему девку расстраивать. Ей сейчас не до тебя, да и жениху неприятно. А он, жених-то, по всем статьям подходящий парень и хочет видеть невесту в полном своем приличии.

— Неправда! Вот уж по каждому вашему слову чувствую, что неправда. Зачем вы неправду говорите?

— Ну, может, и не выдаем еще. Только тебя это не должно касаться. Тебе-то чего от Лизки надо? Объятий да поцелуйчиков? Или я ошибаюсь — хошь осчастливить ее, с собой увезти в холодное общежитие с клопами. К уголовникам в компанию. Куда как здорово будет! Умом-то не берешь, так хоть нахальством.

— Эх, вы! — покачал головой Степан. Его все больше и больше разбирала злоба, но он старался держаться. — Все у вас как-то не так, как у людей. Раньше вы меня тоже не любили, но говорили со мной как с человеком.

— Старею. Грубею. Ну, у меня нет времени балясы точить. Ходить сюда я тебе запрещаю. Ступай! Плотнее прикрой калитку.

— Где Лиза и когда придет? — крикнул Степан, выйдя из себя. — Ты слышишь?!

— Не кричи, — медленно и тихо проговорил Лука Елизарович. — Здесь мой дом, здесь никто не смеет на меня кричать. Выйдешь на улицу и упражняйся себе, пока милиция не подойдет.

— А и шкура же ты!

— Потише!

— Я и не думал, что ты такая поганая шкура!

Лука Елизарович казался совершенно спокойным. Только перестал смотреть на Степана. Спустившись с крыльца, он неторопливо и деловито пошел к собаке.

— Ах, дрянь! — бормотнул Степан и бросился к калитке.

Коротко и угрожающе звякнула щеколда, спущенная с цепи собака, рыча, тяжело ударила лапами в калитку.

— Ах, дрянь! — снова сказал Степан и посмотрел на руку, которая дрожала. «Соврал бы потом, что от хулигана оборонялся и потому собаку спустил, — подумал он. — Такие-то вот добропорядочные скоты всегда из воды сухими выходят».

Лука Елизарович напомнил ему чем-то Кошелева.

Он долго ходил по переулку, ожидая Лизу. Старик из ближнего дома сказал ему, что она по-прежнему работает на судостроительном заводе и приходит в пятом часу. Стрелка часов пододвинулась к пяти, а Лизы все не было.

Степан выкурил три папиросы подряд и начал считать шаги. Ему уже казалось, что он проглядел, когда Лиза вошла в калитку и от того все больше и больше хмурился. Какая-то старая тетка, просунув голову между цветами на окне, подозрительно поглядывала на Степана. Беспрерывное хождение по переулку становилось нелепым. Степан вышел на соседнюю улицу, остановился у магазина и немного спустя услышал возглас:

— Батеньки, кого вижу!

Возле Степана стоял нагруженный свертками Николай Маркелович Романов, исполнявший в артели обязанности бригадира штукатуров. Это был строгий старик. Парни и девушки, которыми Романов командовал, в шутку прозвали его Николаем Третьим.

— Ну, где пришвартовался? Как работаешь?

Степан сказал, что живет на Крайнем Севере, почти у Карского моря. Устроился столяром. Работа нравится. К Первому мая Почетную грамоту дали. И вообще дела идут полным порядком.

— Столяр ты, Степа, стоющий. Что говорить. Артельку-то нашу ликвидировали. Слыхал? Через год после того как тебя…

— Посадили.

— Да. А Кошелева выгнали с работы еще раньше. Злоупотребления какие-то у него нашли. Шуму было! Судить хотели, да не стали чего-то. В Казахстан, говорят, перебрался. А я в строительно-монтажном управлении. Четырнадцать месяцев осталось до пенсии. Многие наши артельские на мебельную подались.

— Завтра пойду к ним. Я ведь переписываюсь с ребятами.

— Слушай, Степа, говорят в тюрьме-то поблажки стали. Постели, как в доме отдыха, и все такое.

— Не больно-то…

Старику хотелось основательно поговорить обо всем. Он вынул кисет, потому что, как известно, без курева и беседа не беседа, но в это время мимо них прошла белокурая девушка. Степан изменился в лице.

— М-да, — крякнул старик и заторопился. — Ну, я пошел, помидоры поливать надо. Так ты заходи в СМУ. А то, может, домой заглянешь. Мичурина, одиннадцать.

Степан подбежал к девушке и сказал:

— Здравствуй, Лиза!

Она вздрогнула и побледнела.

— Здравствуй, — повторил он и жалко улыбнулся.

Лиза смотрела на него с любопытством и некоторым испугом.

Он отметил, что она почти не изменилась за эти годы. Те же чистые глаза, так же по-монашески гладко причесаны волосы. Только похудела немного и в губах некоторая суровость обозначилась.

— Приехал вот… Не ждала, наверно. Раньше не мог. Поработать хоть немножко надо было. А езды досюда с пересадкой почти четверо суток. Ты чего не отвечала на письма? Нынче я только одну открытку от тебя получил, в январе. И все. Я уж и ребят просил разузнать о тебе. Но они ничего толком не ответили. Только намекнули, что, мол, она, по всему видно, паренька завела. Может, и в самом деле парень есть и я зря приехал?

«Не тот он, — думала Лиза. — Что-то новое в нем, хорошее или плохое, еще не знаю, но есть что-то новое». — «Молчит, значит, в самом деле завела дружка», — мелькнуло в голове Степана, и он нахмурился. «Нет, тот же, тот!» — решила она.

— Ты не хочешь ответить?

— Мне неинтересно знать, что думают твои дружки.

— Это, Лиза, не ответ.

— Ну, что ж, могла и завести. Я ведь с тобой не венчалась!

Он вздохнул.

— Слушай, Лиза. Ты ведь знаешь, что всегда нравилась мне. Но я только потом понял, какая ты… Верь не верь, а на Севере у меня все думки были только о тебе. Прямо любопытно.

— Что тебе любопытно?

— Да, вот это… И теперь вот ехал и представлял, как мы с тобой встретимся.

— Ну?

— Не так все, казалось, будет.

Хмыкнув, она порывалась сказать что-то резкое, но передумала, вздохнула и спокойно заговорила:

— А как? Как бы тебе хотелось, чтоб встреча была? Ты вспомни только… Я бегала за тобой и ждала, все ждала, дура, когда ты позовешь меня куда-нибудь погулять. Совсем девчонкой была. А ты приходил пьяный, как сам говорил «на взводе». Хвастался, что девушки за тобой бегают. А я, дура, переживала… Смешно теперь, а было… Прямо смешно. А помнишь, незадолго перед тем, как тебя посадили, как ты обозвал меня?

Она посмотрела на него в упор.

Он молчал, и Лиза добавила:

— Ведь чепуха какая-то была. Даже вспоминать не хочется…

«А все же она хорошая, — подумал Степан. — Глаза-то какие усталые. Оказывается, изменилась… Не та совсем Лизка, которую обижал постоянно».

— Письма писала, но тебя жалеючи. Не хочу врать.

— Жалеючи?

— Да. Хорошо, что брат не догадывался, а то бы он выгнал меня из дому.

— О брате твоем особый разговор. А я вел себя так, потому что пил. А сейчас я не пью. Бросил, совсем и окончательно. Вот чесн-слово. Мне бы поговорить с тобой, Лиз. Пойдем, пройдемся. Или, может, в кино сходим? Заодно и поужинаем где-нибудь. А? Лиз? — он взял ее за руку.

Она осторожно высвободила руку.

— Ну, говори, что у тебя!

Он хотел сказать, что твердо намерен забрать ее с собой на Север, так как не может жить без нее. Но Лиза смотрела холодно, и говорить расхотелось.

Они стояли молча минуты две. Потом она спросила, видимо, пожалев его:

— Надолго приехал?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Дня-то три пробуду.

— И обратно на Север?

— Обратно.

— Поживи. Город посмотри, давно не был.

Степан понял, что она не поедет с ним.

— Ну, пойдем, хоть до калитки я тебя провожу.

— Проводи.

Он прожил в городе четыре дня. Побывал у приятелей, заходил в строительно-монтажное управление к Романову. И каждый день поджидал у завода Лизу, но увидеть ее ему удалось только раз. Оказывается, она выходила не через центральную проходную.

В тот день Лиза была грустна. Мало говорила. Задала ему несколько незначительных вопросов: какая погода на Севере, долго ли ехал на пароходе и на поезде. Потом спросила:

— А с жильем как устроился?

Зимой Степан жил в общежитии, а к лету ему дали комнату. Лиза поинтересовалась, в какую сторону окна у комнаты. И добавила, улыбнувшись:

— Хотя ведь у вас круглый год зима, полярные ночи и вьюги. Так что все равно куда окна.

Разговор обрадовал Степана. Но Лиза тут же сказала:

— Одному-то и комнаты вполне достаточно.

Они помолчали.

— Сперва-то, как тебя увезли, и поревела ж я, — проговорила она задумчиво.

Он предложил:

— Давай сходим в городской сад или возле реки побродим. Надо же нам в конце концов потолковать по-человечески.

Она отказалась.

В гостинице Степан долго припоминал разговор с девушкой. Соседей по комнате не было. Где-то далеко внизу слышались приглушенные голоса. Думалось легко. Постепенно он пришел к выводу, что надо еще раз и обстоятельно поговорить с ней.

Вечером Степан больше часа ходил по переулку, где жила Лиза, и никак не решался зайти во двор. Ему все казалось, что Лиза вот-вот выйдет из калитки, но она не выходила. За изгородью бегала на цепи собака. Изредка накрапывал мелкий редкий дождь. Было хмуро, как осенью, и в переулке не показывалось ни одной души.

Степан купил в магазине папирос, и когда снова зашел в переулок, калитка у Лизиного дома была открыта. Во дворе стояла старуха в залатанной кофте. Из кармана кофты торчала длинная тряпка. Сзади старухи виднелась синяя рубаха Луки Елизаровича. На секунду Степан почувствовал в ногах противную дрожь. Сплюнув, он зашагал нарочито громко и широко.

— А мне, если хошь, совсем не жаль ее, — донесся до Степана хрипловатый, насмешливый голос Луки Елизаровича. — Пущай каждый день лупит ее. Чего не смотрела, за кого выходила?

«Дрянь какая… — мысленно обругал Луку Елизаровича Степан. — А еще думает, что он лучше других».

Ночью Степан писал письмо Лизе. В письме он был откровеннее и не стеснялся сказать, как он крепко любит ее и хорошо о ней думает. Интересно: ему почему-то все время вспоминалась прежняя Лиза, с которой он когда-то дружил, а не теперешняя с холодноватыми глазами и строгими губами.

В конце письма Степан написал:

Письмо он послал на завод.

Степан толкался у входа в вокзал, посматривая на говорливую беспокойную привокзальную публику, и все ждал и не мог дождаться Лизы. В последнюю встречу она сказала: «Я любила тебя и ненавидела». Это Степану было непонятно. Сам он только любил. А уж если кого ненавидел, то ненавидел крепко, безо всякой любви.

Прибыл поезд, на котором должен был ехать Степан. Пассажиры валом повалили к перрону. Степан отступил к вокзальной стене, не зная, что ему делать — ждать еще или идти. Пожалуй, уже пора идти. Ладно, он напишет ей из дому. В отпуск приедет на следующий год. А что, собственно, изменится? Она вовсе отвыкнет от него. И не ехать нельзя. Неприятностей от начальства не оберешься.

Степан стоял курил, чувствуя, как в нем нарастает что-то нехорошее, враждебное к Лизе. Он мысленно спорил с ней: «Не хочешь — не надо. Обойдемся и без тебя, и без твоего милого братца».

Вспомнил, как в первые дни знакомства они с Лизой сидели на завалинке, а на них смотрел огромный месяц. Было совсем светло. И тени, как от солнца. Сейчас ему казалось, что он встречался с Лизой только при луне. Нелепость. Почему только при луне? Но что каждый раз они просиживали до ночи — это факт. И просиживали как-то незаметно. Лиза всякий раз пугливо вскакивала со скамейки, охала и бежала к своим воротам. А у ворот непременно останавливалась, стояла некоторое время, откинув голову, закусывая губы и тяжело переводя дыхание.

Степан торопливо закурил и поправил кепку, решив идти.

— Хо, старый знакомый! — закричал откуда-то появившийся рыжий парень, с которым Степан приехал в город. — Почему такой убийственно скучный вид. Кругом столько красивых девичьих мордашек. И совсем рядом пивной киоск. Только пиво продают теплое, дьяволы!

— Слушай, друг, кати отсюда!

— Настроение не то, понимаю, — миролюбиво проговорил парень, но тут же повысил голос: — Ты смотри у меня!..

Степан не слушал его. Он увидел Лизу и, подхватив чемодан, побежал ей навстречу. Она была без вещей и шла по площади легкой походкой отдыхающего человека.

— Не поедешь? — спросил Степан.

— Сейчас нет. Да и как бы я смогла за сутки уволиться, что ты в самом деле. От брата едва-едва убежала. Вздумал еще один сарайчик построить. Так я вроде подручного.

Он был грустен, пока она не подала ему бумажку.

— Здесь размер валенок, которые я ношу. У вас на Севере в туфлях не очень-то разгуляешься. А у меня валенок нет, и в магазинах наших почему-то не продают. Купи, только черные.

…Поезд шел все быстрее и быстрее, Степану показалось, что он увидел верхушки высоких тополей возле пятиэтажного дома. Паровоз дал прощальный гудок, и город остался позади.

Осень в этот год выдалась скверная — дождливая, холодная. Сегодня днем дождь вроде бы поутих, а под вечер опять разошелся. И был он какой-то противный — частый и мелкий, как пыль.

Михаил Константинович шел с работы не спеша, подняв воротник плаща и натянув на голову кепку.

Он пересек кривую безлюдную улочку. На столбе возле склада промысловой артели ночью и днем горела одинокая лампочка. Сейчас, в вечерних сумерках, она бросала на улицу слабый синеватый свет, от которого слегка поблескивала лужа под крышей склада. Эта блестящая лужа почему-то казалась глубокой. Михаил Константинович усмехнулся и тяжелым сапогом разбил зеркальную лужу. В ней было всего несколько сантиметров глубины.

Ворота открылись без скрипа, щеколда коротко и жалобно звякнула. Отряхнув плащ и кепку, он вошел в темный дом.

— Что же это вы, хозяева, свет не зажигаете? Совсем вас размокропогодило.

— Да мне казалось, что еще светло, — послышался из кухни голос жены. — Пашка, включи-ка!

Последнюю фразу она произнесла грубовато, тоном приказа.

Из горницы выскочил мальчик и, включив свет, убежал.

— Намочило? — встревоженно спросила жена.

— Что ж поделаешь…

— Сейчас будешь ужинать?

— Да нет, дай хоть обсохнуть. Пока газеты почитаю. Какая сегодня пришла?

— Обе.

— Хорошо. Налей-ка в умывальник побольше…

Пока Михаил Константинович умывался, жена рассказывала ему, что прохудилась крыша сеней и залило пол.

«Что ж это я? Прошел и не заметил», — с удивлением подумал он.

— Я сегодня морковь сняла. Тоже намокла вся. Сейчас только капуста осталась.

— И охота тебе в такую погоду с огородом возиться?

— А кто его знает, когда вёдро-то будет.

Он прошел в горницу, взял газету и лег на диван. Сидевший у окна тощий белобрысый мальчишка взглянул на него, встал и пошел в прихожую. В руках у мальчишки была книжка «Индийские сказки».

— Рубаху зашей ему, — сказал Михаил Константинович жене. — Да, пожалуй, пора и новую купить.

— Мне уж надоело зашивать, — раздраженно ответила женщина. — Все на нем как на ножах. Где это тебя угораздило порвать?

— Не знаю, — тихо и хмуро отозвался мальчик.

— Как это ты не знаешь? Порвал и не знаешь где? Неживой, что ли? Завтра материалу куплю и сошью тебе новую рубаху. Смотри, чтоб берег.

Ярко светила матовая лампочка под красным матерчатым абажуром. За окном протяжно и жалобно свистел ветер, и капли дождя постукивали в стекла. По стеклам катились маленькие бойкие ручейки. Они наскакивали одна на другую, смешивались. Их нагоняли новые ручейки, и не было им конца. Казалось, что за окном стучит, шуршит и вздыхает что-то живое, угрюмое и большое. Оттого что на улице бушевала непогода, в доме было так уютно.

Михаил Константинович на минуту оторвался от газеты: по радио передавали грустную мелодию Чайковского. У двери что-то шебаршило. Неожиданно раздался голос жены:

— Ты куда?

— На улицу. Похожу…

— Какая улица в такую погоду? Учи уроки.

— Я выучил.

— Еще раз повтори.

— Хорошо, — согласился мальчик. Послышался монотонный мальчишеский говорок. Пашка читал вслух учебник.

— Сядь нормально, не кособенься, — снова раздался недовольный голос жены.

«Пилит и пилит без конца мальчонку», — подумал Михаил Константинович и, поднявшись с дивана, сказал:

— Что это за шум у вас?

— Да так, ничего, — отозвалась жена.

Она сидела у печки и, низко нагнувшись, пришивала пуговицы к пальто. В ее фигуре и движениях чувствовалась усталость. Мальчик склонился над столом, поставив локти на клеенку. Вот он, услышав шаги Михаила Константиновича, поднял голову, посмотрел на него и чуть-чуть подался назад. Боже, что это были за глаза! Испуганные, виноватые, глаза бездомной загнанной собаки. Он присматривался к движению губ и бровей мужчины, к каждой черточке его лица. В глазах мальчика были недоверие и ожидание. Михаил Константинович снова сел на диван, но читать больше не хотелось.

Закрыв лицо руками, Михаил Константинович думал. Он думал, что еще никто никогда не смотрел на него так недоверчиво, как этот маленький человек. Он всегда был уверен, что достоин доверия. А так ли? Если бы это были глаза взрослого, им можно было бы и не поверить. Ребенок же искренен, он весь на виду.

«Так нельзя, — подумал Михаил Константинович. — Все должно быть по-другому. Да, по-другому…»

История его взаимоотношений с мальчиком была не так уж сложна, хотя, конечно, и не так проста.

Все началось в дни войны. Михаил Константинович уехал на фронт, оставив дома жену и маленького сына Владимира. Как водится, переписывались. Он изредка присылал понемногу денег, — где сержанту больше найти? Жена работала на заводе, в отделе технического контроля. Все шло вроде бы хорошо. Но зимой сорок пятого года он вдруг перестал получать письма. Это его огорчало, но не особенно удивляло: полк не стоял на одном месте, все солдаты и офицеры получали письма с задержками. Но когда после памятного праздника Победы письма опять пошли, Михаил Константинович уловил в них что-то тревожное, нерадостное. Он было насторожился. Но потом успокоился, — кто живет без тревог?

Демобилизовали его только через полтора года после окончания войны. Ехал он домой, как все солдаты, очень довольный. День был тогда почти такой же, как вот сегодня, — дождливый, холодный. Михаил Константинович бодро прошагал по городу в расстегнутой шинельке, с чемоданом. В чемодане вместе с простенькими солдатскими вещичками лежало бархатное платье, купленное жене в Риге, и немецкая губная гармошка для сына. Но когда он подошел к воротам и посмотрел на темные окна, у него екнуло сердце в предчувствии чего-то тяжелого, неотвратимого.

Он вбежал в избу, и первое, что увидел, была люлька. Она медленно качалась: сверху вниз, сверху вниз. Возле люльки на скамье, загораживая окно, сидела жена.

Что было дальше, лучше не вспоминать. Озверев, он несколько раз наотмашь ударил ее и выскочил на улицу. Разорвал бархатное платье на клочки и бросил у ворот.

Две ночи он провел в доме заезжих. Пил и дебоширил. На третьи сутки его выселили оттуда. Родных у Михаила Константиновича в городе не было, они жили далеко в районе; одного друга убили на фронте, другой еще не вернулся домой. С неделю он прожил у знакомого рабочего. Пил, но уже не шумел, не ругался. А потом вовсе утих и пришел домой. И только тут он увидел своего шестилетнего сынишку Володьку. Когда Михаил Константинович уходил на фронт, Володька был совсем махонький и учился ходить.

Зимой его неродного сына Пашку жена увезла в село к теще. Там Пашка рос, две зимы учился в школе. Нынешним летом теща умерла, и его привезли сюда. Михаил Константинович, как ему казалось, неплохо относился к пасынку. За все время он ни разу не ругал его, не сказал ему грубого слова. Но, странное дело, Пашка больше боялся своего неродного отца, чем матери, хотя та постоянно ругала его и давала подзатыльники. Мальчишка прямо-таки трепетал перед отчимом. Видимо, люди уже посвятили его в кое-какие тайны. В девятилетнем детском мозгу все было туманно, неясно. Четко обрисовывалась только одна мысль: человек, которого он называет папой, не родной ему. Он, этот хмурый дядя, очень обижен на Пашку и на мать, и от него можно ждать всего.

Михаил Константинович иногда незаметно для мальчика вглядывался в него. Пашка казался ему красивым: всегда немного грустный, с мягкими приятными чертами лица и большими серыми глазами. Только бледен очень, в щеках, как говорят, ни кровинки. И не весел, всегда медлителен.

Михаил Константинович сколько раз думал: как было бы хорошо, если бы Пашка родился до их брака с женой, а не тогда, когда он был на фронте и нетерпеливо ждал возвращения к семье. Тогда бы Пашка был ему как родной сын. А сейчас у него не хватало сил, чтобы приласкать его. Он понимал, что мальчик тут ни при чем. Но это была, так сказать, теоретическая сторона дела, а практическая?.. У Пашки был нос с горбинкой, такой же, как у техника Кравцова, который лет пять назад неизвестно куда уехал из города. И высокий Пашкин лоб тоже напоминал лоб Кравцова.

Жаль, что нет дома Володи. Он уехал в соседний город, учится там в рыбопромышленном техникуме. Тоже нашла на парня причуда — «Поеду в рыбный». Если бы Володя был дома, Пашке было бы легче. Мальчишки, даже разные по возрасту, всегда найдут общее дело и общий разговор.

Из прихожей доносился голос жены:

— У людей пятерки да четверки, а у тебя все тройки да тройки. Или уж ты ничего не соображаешь, что ли? Почему ты так плохо учишься?

Видимо, она была сегодня сильно не в духе. Пашка отвечал тихо, с натугой, будто у него было что-то в горле:

— Не знаю. Я не знаю.

— Почему это ты не знаешь? Ты не можешь не знать.

«Все как-то не так у нас», — подумал Михаил Константинович.

Чтобы остановить неприятный разговор, он громко сказал:

— Слушай, Зина, надо бы Володе посылку послать.

— Да, я уж думала об этом. — В голосе жены все еще слышались грубоватые нотки. — Давай пошлем. Что-нибудь из съестного и, может быть, из зимней одежды.

— Да зачем из одежды? Будет похолоднее — съезжу и отвезу. Что-нибудь постряпай ему: пирожков сладких или печенюшек. Сгущенного молока купи, он любит его. И конфет еще купи. В магазине у моста я видел, понимаешь, красивые коробки с конфетами. На коробке дед-мороз нарисован. Знаешь, приятно что-то получить из дому.

— Конечно.

— Может, завтра пошлешь?

— Ладно.

Михаил Константинович взял журнал «Здоровье» и уже в который раз стал его просматривать. Опять появились мысли о Пашке. Почему он такой пришибленный? Было бы лучше, если бы он был подвижным, беспокойным. Михаил Константинович думал: все складывается так, что из Пашки должен вырасти буян. Но ведь трудные условия не только вырабатывают протест, но и подавляют ребенка. А может, здесь сказалось влияние тещи, старухи смирной и набожной? Все было как-то непонятно и неприятно.

— Нелепо, нелепо, — бормотал он про себя, — надо что-то делать…

Он отложил, журнал, взял старинную книгу, пожелтевшую и смятую, которую читал еще до войны. В ней описывалась жизнь богатого дома. На рисунке во всю страницу был изображен грабитель, пробравшийся в дом. В руках у грабителя длинный пистолет. Глаза маленькие, острые, как у зверька.

Михаил Константинович вздрогнул, когда неожиданно услышал над ухом встревоженный голос жены и почувствовал на плече прикосновение ее руки.

— Пашка куда-то запропастился. Вышел — и нету. Ты чего испугался?

— Да так. Вот смотрел картинку, и ты тут как раз… Когда он вышел?

— Сразу же после нашего разговора с тобой. Ух, дрянной парнишка! Придется пойти поискать.

Она пришла минут через двадцать. Тяжело дыша, села на табуретку возле печи и сказала сердитым голосом, в котором, однако, проскальзывала некоторая тревога:

— Нету нигде. Ну, я отучу его! Будет спрашиваться, когда пойдет.

— Хватит! — оборвал ее муж.

Он быстро оделся и вышел на крыльцо. Крикнул:

— Па-а-шка! Где ты? Па-а-шка!

Стучал дождь о железную кровлю. Потоки воды, скатываясь с крыши, хлестали по луже возле крыльца. Вода в луже булькала, будто всхлипывала.

Михаил Константинович открыл ворота. В лицо с силой ударил дождь, холодный и частый. Что-то коротко и надсадно свистело, — наверное, провода. Небо было совершенно черное, сырое и угрюмое. Он никогда не думал, что небо может быть таким угрюмым.

Улица казалась вымершей. На ней мерцали только два мутных огонька. Окна многих домов закрыты ставнями, у других безжизненно чернеют стекла.

«Скорей всего из-за конфет он, — подумал Михаил Константинович. — Все ничего, а когда услыхал, что другому — конфеты, а ему — шиш, не вытерпел».

По всей дороге и полянкам лужи, лужи. То и дело попадаются ямы, наполненные водой, которые в хорошую погоду совсем незаметны. Когда ступаешь в яму, вода летит вверх, под плащ.

«В темноте грязь не так страшна, как днем, — снова подумал Михаил Константинович. — Удивительное дело: человек не живет одной мыслью, помимо главной, всегда появляются какие-то мелкие, побочные мыслишки».

Он прошел с полквартала и остановился посреди дороги. Куда идти? Друзей Пашка еще не завел. Необщительный, скрытный, он и не мог быстро завести друзей.

К нему иногда бегал соседский мальчишка Петька. В Петькином доме горел огонь. Михаил Константинович пересек улицу и постучал в окно приземистого домика. В комнате задвигались тени. Раздвинулась занавеска, и показалась хмурая мужская физиономия.

— Пашки нашего у вас нет?

— Нету. Заходи, Константиныч.

Михаил Константинович снова вышел на середину улицы. Куда же идти? Где-то же должен он быть. А вдруг?.. Нет, невероятно, он не может пойти на самоубийство. Невероятно! Это не то. Не то! Пусть ему тяжело в семье, но при чем тут жизнь? Хотя в представлении такого маленького семья — это вся жизнь…

Он метнулся было к калитке, решив оглядеть двор, но потом повернул обратно и пошел по улице. Смотрел на ворота чужих домов, завалинки, амбары, заборы. Ничего живого.

Вот из переулка вышел человек. Маленький, в таком же коротком пальтишке, как у Пашки. Михаил Константинович побежал ему навстречу. Человек остановился и сквозь уменьшающуюся дождевую завесу стал стремительно вырастать. Тьфу, чертовщина! Это был мужчина и вовсе не в коротком, а в длинном пальто.

— Мальчика не видели? Маленького мальчика.

— Мальчика? Нет, не видел. Напугал же ты меня, едят тебя мухи.

Михаил Константинович вдруг почувствовал необычайную усталость. Вспомнил, что Пашкино пальто лежит дома, нет только фуражки.

Он прошел два квартала, постоял, раздумывая, не повернуть ли обратно, и двинулся дальше. Мокрые штаны прилипали к коленям. Неприятно холодели от влажного плаща плечи и спина. Вода стекала с фуражки на лицо. Михаил Константинович отплевывался. Капли, большие, холодные, попадали под рубашку и, будто что-то живое, медленно скатывались по груди.

Он увидел его совсем неожиданно, у длинного деревянного здания, где размещался склад промысловой артели. Пашка сидел на земле, прислонившись спиною к бревнам. На голые синеватые ноги его, похожие на ноги покойника, падали с крыши темные, будто металлические, струйки воды, чуть-чуть освещенные болтающимся на столбе электрическим фонарем. Пашка редко и тихо всхлипывал и в такт всхлипываниям слегка подергивался всем телом.

— Пойдем домой, — тихо сказал мужчина. — Пойдем.

Они медленно шли по улице, два человека — большой и маленький.

— Ты, брат, прости меня, — говорил мужчина. — Я ведь не злой человек, а уж вот как-то так получилось. Скверно, одним словом…

Он говорил и говорил, а сбоку молча плелся мальчонка, слушал и все вздыхал.

Поезд пришел перед рассветом. Элла с трудом добралась до автовокзала. Там ей сказали, что тракт закрыт из-за распутицы. Действительно, на улице творилось бог знает что: беспрерывно лил дождь, было холодно и грязно.

Элла до вечера просидела на окраине города, дожидаясь случайной машины. Мимо проезжали на лошадях, проходили пешие, а машины не показывались. Она совсем отчаялась, и, когда увидела маленький «газик» с самодельным деревянным кузовом, у нее вдруг захолонуло сердце — испугалась, что не возьмут.

«Газик» довольно бойко катил по грязи.

— Стой! — закричала она, выбегая на тракт. — Остановитесь, что вы в сам-деле!..

— Чего кричишь? — угрюмо отозвался шофер, открыв дверцу. — Куда едешь?

— В Раздолинское.

— Залазь.

Шофер был взлохмачен, небрит и смотрел мрачно. К его грязной телогрейке пристали хлебные крошки.

Кроме шофера в машине сидели два парня. Один высокий, с расстегнутым воротом и сдвинутой на затылок кепке с поломанным козырьком. С красивого лица его не сходило насмешливое выражение. Он бесцеремонно разглядывал Эллу. Она думала, что парень уступит ей место рядом с шофером, но он показал на заднее сиденье:

— Туда!

Второй пассажир был плечист и толст. Он занимал много места, и Элла кое-как примостилась. Откинувшись на спинку сиденья, она вздохнула и улыбнулась, довольная, что все в конце концов закончилось благополучно.

— В самом Раздолинском живете иль где? — спросил высокий парень, повернувшись к Элле и улыбаясь.

— Нет. Еду на работу устраиваться. Я торгово-кулинарную школу закончила. В воскресенье у нас выпускной вечер был. И вот… еду.

— Так вы что, в торговле свирепствовать будете?

— Поваром. И не свирепствовать, а работать.

— Ну, не тужите, ребята! С голоду не подохнем, — повара захватили. А он главней продуктов. Повара-то, которые торгово-кулинарную школу закончили, из лаптей щи варят. Слыхали? Да еще и вкусные. Сам как-то пробовал.

— Не говорите глупостей, — нахохлилась Элла.

— Не видать ей теперь Раздолинского, — заговорил толстый парень, — с собой увезем. Повара нам, ой, как нужны. Особенно выученные. В нашем-то деле главное пожрать поплотнее да повкуснее. Квартиркой вас обеспечим. Замуж выдадим. Вот хотя бы за Сережку. Он у нас первейший парень в селе. Самый сильный, самый ленивый и выпить не дурак.

— Золотые твои слова, Микола.

— Прекратите говорить пошлости, — рассердилась Элла. — Слушать это вовсе неинтересно.

— А женушка у тебя будет с характером.

— Не говори, Микола. Ноне все такие пошли. Недаром дед Маркел не женится. «Холоштому-то, грит, куды шпокойнее». На той неделе я его у ворот бабки Болдычихи повстречал. «Ты чего, — спрашиваю, — старый греховодник, к чужим бабкам заглядываешь?» — «Коромышло купил. В чельпо-то не рождобудишша. А у ей штарые жапаши». — «А ты знаешь, — говорю я ему, — что вчерась Петрович Болдычин чуть насмерть не забил этим самым коромыслом одного командировочного, который чаек с бабкой попивал?» — «Пошто меня бить? Я мужик бешполежнай». — «А Петрович не будет разбирать твою полезность, шибанет — и поминай как звали. Не заявляйся, когда хозяин за порог вышел. Он ведь зверь зверем в ревности». — «Пучь-ка шамово раштреляют». — «А какая тебе польза от этого? — говорю я Маркелу. — Да и не расстреляют. Указ такой вышел, по которому разрешают бить чем попадя мужиков, если они к чужим бабам заходят». Маркел сперва не поверил: «Неправду, грит, шкаживашь». А потом шепчет: «Шнешу я назад шволочное коромышло». — «Зачем, говорю, уносить? В эту порочку как раз Петрович может подойти и захватит тебя. Тикай быстрей. А дома покрась коромысло красной краской. В городе красные коромысла продают. Тогда твой Петрович ничего не заметит». В субботу вечером гляжу: идет Маркел, и на плече у него красное коромысло.

Никола громко хохотал. Губы шофера растянулись в улыбке. Элла подняла воротник пальтишка, зевнула в кулачок и сказала:

— Рассказывают не знаю чего. Какие-то неинтересные глупости.

— Слушай, Микола, нас, кажется, оскорбляют, — сказал Сергей нарочито строго.

— А мы рассердиться можем. Рассердимся и ссадим тех, кто нас оскорбляет. Это нам раз плюнуть. На улице-то что делается. Батюшки!

Элла невольно глянула на дорогу. Крупные капли дождя падали и падали на грязную, всю в лужах землю. Машина качалась, как на волнах, поворачиваясь то вправо, то влево, мотор громко, надсадно гудел.

— А попробуй-ка сейчас останься один в лесу. В эту страшную-то непогодушку. И ночь скоро. Даже у такого храбреца, как Сережка, и то разрыв сердца произойдет.

— Ага! У меня один раз уже было такое.

— Эх и трепачи вы, как я погляжу, — отозвался шофер, посмеиваясь, и на секунду повернулся к девушке. — Вы с ними ухо держите востро. Я их давно знаю, дьяволов.

Потом он спросил:

— Что так далеко забираетесь? В городе-то небось лучше бы…

— Я на целину попросилась.

— Это хорошо. Если всерьез, конечно. А то в июне к нам в райцентр артисты приезжали. Выступили в Доме культуры и обратно в город направились. Сели в автобус и говорят: «Ну вот и на целине побывали».

— Скажите, а у вас в целинных поселках люди больше в палатках живут или как? А столовые в домах или палатках?

— Чего, чего?

— Подожди, дай мне ответить, — перебил шофера Сергей, махнув на него рукой. — А то смотри, скажу твоей женке, что много с девками разговариваешь. Она тя научит, как Петрович Болдычин командировочного. Вопрос задан законный. Палатки? Есть, конечно, но только для девушек, которые покрасивше. А так как красивых девчат у нас шибко много, то и палатки большие, с трехэтажными койками.

— На третий этаж подсаживают кулинаров, — добавил Никола.

— Брешут они всё, зубоскалы, — засмеялся шофер. — Нету у нас никаких палаток и не было. Зачем они? Домов хватает.

Желая показать, что она хочет разговаривать только с шофером, Элла спросила деловито:

— Как вы думаете, к утру я приеду?

— По сухой-то дороге в полночь в Раздолинском были бы. А сейчас — не знаю. Может, не одну, а две ночи шариться будем. Земля-то как болото, утонуть вместе с машиной можно.

Последние слова шофера привели Эллу в уныние. Ей стали еще более неприятны громкий смех Сергея и Николы, едучий дым от их папирос. А курили они беспрерывно.

Никола рассказывал анекдоты, то и дело вставляя остренькие словечки: «И вот тут, понимаешь, ядрена-матрена…»

Элла бормотнула было «И совсем, совсем это неинтересно, даже наоборот», но Сергей и Никола не обратили на нее никакого внимания. Тогда девушка спрятала уши в воротник пальто и нахохлилась, как наседка на яйцах. Она сидела не шевелясь, только переводила сердитые глазки с одного на другого и думала: «Какой ужасный народ. Боже, за что такое наказание!»

Наконец парни угомонились. Они сидели молча, слегка покачиваясь и подскакивая.

Приближалась невеселая ночь. Деревья и кусты стояли сплошной темной стеной, трудно разобрать, где что. И лишь небо впереди, у горизонта, радовало — оно было ярко-синим с длинной грязно-серой полоской. Тянуло сыростью, грибами и прелью.

Машина, врезаясь в грязь, шарахаясь из стороны в сторону, медленно шла в нескольких метрах от тракта. На тракт, невыносимо грязный, шофер заезжать боялся. «Газик» спустился в ложбину и пересек стремительный, тревожно булькающий поток воды. И тут же людей откинуло на спинки сидений — машина поднималась на косогор.

Шофер включил фары, и вмиг исчезло ярко-синее небо с грязно-серой полоской. Машина огибала буреломы, овраги, похожие в свете фар на бездны, пересекала, а иногда объезжала лужи, казавшиеся Элле глубокими и таинственными. Шофер уверенно крутил баранку, и было удивительно, как мог он так легко ориентироваться в этом хаосе.

Так продолжалось долго, очень долго. Элла иногда засыпала, но только на миг, и каждый раз видела какой-нибудь тревожный сон. Голова отяжелела. В затылке появлялась порой короткая режущая боль. А потом Эллу стало тошнить, она наклонилась и обхватила руками голову. Тошнота была легкая, но неотступная. Нестерпимо хотелось лечь. Последние три дня у Эллы все шло как-то необычно, кувырком: она совсем мало спала, нервничала, ела наскоро, всухомятку и когда придется. Девушка представила себе тихие комнаты в отцовском доме, где так тепло и уютно, и незаметно смахнула слезы рукавом пальто.

Она нашарила в кармане конфету и съела. Думала, будет полегче, но ошиблась: во рту стало противно сухо и захотелось пить.

«Газик» сильно тряхнуло. Элла стукнулась о потолок кабины. Мотор затих, стало слышно, как где-то сзади течет ручеек. Потом мотор зачихал и наконец загудел ровно и сильно. Машина подалась назад, ударилась обо что-то, подалась вперед и снова ударилась.

Шофер походил возле машины, что-то оттащил, бормотнул про себя что-то и влез запачканный грязью, неожиданно осунувшийся и обеспокоенный.

«Газик» снова попятился назад и остановился: колеса провертывались, обдавая кузов тяжелыми комьями грязи. Машина раскачивалась — вперед-назад, вперед-назад.

— Сели? — спросил Сергей, как показалось Элле, веселым голосом.

— Вроде бы.

Все трое парней вышли из машины. Под их сапогами громко чавкала грязь. «Кажется, в яму попали», — подумала Элла, и от этой мысли ей стало совсем тоскливо.

Парни натаскали деревьев и веток, а потом долго укладывали их под машину. С силой нажимая на стартер и делая злые гримасы, шофер завел мотор. Сергей и Никола стали толкать машину.

Вовсю ревел мотор, шумно отдувались и кряхтели Сергей с Николой, а машина прочно сидела в яме.

— Основательно влипли, леший ее бери, — сказал Сергей.

— Да уж, язви ее в душу, — отозвался Никола.

Говорили они эти сердитые слова, к удивлению Эллы, очень спокойно, будто приглашали: «Пойдем, что ли, чайку попьем».

Элла легла на сиденье. Ей казалось, что она все еще едет и машина трясет ее и подбрасывает. Это было странное и неприятное чувство. Голову кружило, и Элла боялась пошевелиться.

— Что с вами? — спросил шофер, наклоняясь над ней. — Девка-то наша, кажись, заболела. Слышь, ребята?!

В машину просунули головы Сергей и Никола. На широкий и ровный лоб Сергея свисали мокрые слипшиеся волосы. Лицо Николы в пятнах грязи казалось будто нарочно разрисованным.

Парни пощупали влажными холодными руками Эллин лоб и сказали, что «есть температурка». Потом снова стали ходить вокруг машины, оглядывать ее. Будто откуда-то издалека доносились их голоса:

— Не было печали, так черти накачали.

— Уж не беременная ли?

— Незаметно вроде бы.

— Съела, наверное, чё-нибудь не то.

— Мишка Пузик, шофер из «Хлебороба», как-то консервов поел и отравился. С неделю на койке валялся.

— Я думаю, Микола, что он еще славно отделался.

Они обстукали заднее колесо, поговорили о чем-то вполголоса, и Сергей влез в машину.

— Тут вот какая штука… С машиной, понимаете ли, длинная канитель. Может, мы ее и скоро вытащим, а может, и до утра проваландаемся. Так что надо вам идти с нами в деревню. Там и подлечитесь. А то ведь в дороге умрешь и отпеть будет некому.

Дождь перестал. Тайга казалась неподвижной и угрюмой. Было необычайно тихо. Но вот на той стороне тракта тяжело булькнуло. Элла на секунду прислушалась и уловила далекое грустное журчание ручейка. Где-то за лесом неожиданно залаяла собака — басовито, нехотя. И от этого лая Элле стало веселее.

Шофер лег в машине «всхрапнуть». Сергей, Никола и Элла пошли возле тракта в том же направлении, в котором двигался «газик». Потом они свернули в кустарник. Сергей сказал, что это проселочная дорога, а Элла не замечала никакой дороги: везде были мокрые кусты, высокая трава прилипала к ногам и мешала идти. Попадались лужи и ямы, хотя в темноте вся земля казалась ровной, сухой и шагать было совсем не страшно.

Сергей держал Эллу за руку и вел ее за собой, как ребенка.

— Сейчас будет речушка, — сказал он и добавил с затаенной усмешкой: — И вам придется полежать у меня на руках. Может, неохота? Тогда искупайтесь в ледяной водичке. Так сказать, на выбор.

Между кустами несся куда-то бурлящий поток воды. Он был широк и походил на горную реку.

— Может, еще и сплаваем, Серега.

— Чего на свете не бывает, Микола.

Сняв сапоги и брюки, громко охая, пошел через поток Никола. Сергей подхватил Эллу на руки и, сопя, тоже зашагал по воде.

Уже у противоположного берега Сергей споткнулся и упал, брызги воды попали Элле на руки и лицо, намокло пальто.

Входя в кусты, он сказал, приблизив к ее лицу свое лицо:

— Тонюсенькая какая да легонькая. Застынешь в Сибири-то. Видишь, какие здесь ванны принимать приходится.

— Отпустите!

Элла отвернулась и попыталась освободиться от рук, которые держали ее. Нахал, как он смеет! Но Сергей еще сильнее прижал ее к себе.

— Не торопись!

Снова забулькала вода. Это была не речка, а озеро или огромная лужа.

Он поставил Эллу на землю и проговорил тихо, с легкой насмешкой и пренебрежением:

— Очень ты мне нужна.

Она почувствовала, что краснеет. В самом деле, почему она решила, что этот парень заглядывается на нее?..

В деревне они вошли в первый попавшийся дом. Какой-то глубокой древностью повеяло на Эллу. Дом был ветх, с покосившимся полом, большущей русской печью, полатями, высоким порогом и маленькими оконцами. У стены стояла скамейка с резною спинкой. На стене висела керосиновая лампа.

Хозяйка, длинная тощая старуха с толстым носом, даже не спросила, кто такие пришельцы, только поинтересовалась, куда едут, и сказала громким басом:

— Дохторов в нашей деревне нету. Уж как ее лечить — не знаю.

Эллу положили на кровать, на удивительно мягкую перину, какой ей нигде не приходилось видеть, и укрыли одеялом. Сергей затопил железную печку и заставил Эллу выпить стакан горячего молока.

Никола растянулся на лавке, а Сергей, сев на полено и просушивая над печкой одежду, завел обстоятельный, как и подобает в таких случаях, разговор с хозяйкой:

— Что же это у вас медика нет? А если рожать кому иль, скажем, заворот кишок? Может, хоть бабка какая-нибудь знахарством занимается?

— По всей деревне только одна бабка — это я и есь. А я так тебя подлечу, что и ноги-то с постели пыдымать не будешь.

Она засмеялась, сотрясаясь всем телом и поджимая морщинистые губы.

— Скоро тут не тока что дохторов, а вобче никого не будет.

— Как это?

— А Тобол выживат. Весной на лодках плаваим, а в огородах, считай, до пол-лета вода стоит. Четыре дома и осталося только. Все в Новую Михайловку перебрались. Скоро и мы с сынком…

Эллу стало знобить. Все тело от ног до головы пробирала частая неуемная дрожь. Сергей и хозяйка положили на больную пальтишко, тулуп и еще что-то. Стало тяжело. Элла съежилась, высунула, из-под одеяла голову и, чувствуя наступление легкой благодатной теплоты, слушала бабкин глухой басок:

— Наша-то деревня шибко старая. Сколько людей прожило тут жись свою. Когда Колчака угоняли, страшная стрельба у нас была. Особо возле церкви. А когда колхоз появился и кулаков ссылать куда-то стали, у церкви-то высоконький мосток сделали, и все туды на собрания сходилися. С мостка того мужики речи говорили. Шибко, помню, ругались. Мой кум Яков Данилыч, покойник, до того однажды в азарт вошел, что с мостка свалился и рубаху ну чисто надвое распластал. Встал и обеими-то половинками рубахи как пальтом запахиватся, чтоб пуп не было видно.

— Не жалей, бабка, — усмехнулся Сергей. — Вместо одной старой деревни десять новых построим.

— Да я чего… Я так. Посмотри-ка девку-то.

У Эллы опять кружилась голова, ее затошнило. Догадливая бабка быстро подставила к кровати таз. Сергей стал надевать сапоги.

— Ты куда, Серега?

— На кудыкину гору. Слыхал о такой? В Новую Михайловку.

Бабка подала Элле стакан воды. Зубы у девушки звонко постукивали о стекло.

Никола схватил с шеста кринку и, облив молоком штаны, подскочил к Элле. «Боже, какой неуклюжий», — подумала Элла.

— Она уже улыбается, — обрадовался Никола, — а выпьет кринку и вовсе хохотать будет. — Он обернулся к Сергею. — Вместе, что ли, пойдем?

Сергей махнул рукой — жест, который обозначал примерно следующее: брось, один схожу. Надвинув кепку на лоб, так что сломанный козырек прикрыл правую бровь, и тяжело вздохнув, Сергей вышел на улицу.

— Сколько до этой самой Новой Михайловки километров? — спросила Элла у бабки.

— Четырнадцать, ну, а в грязищу-то, почитай, и все тридцать наберутся. У нас тут так.

Сергей возвратился под утро. За окном раздался окрик: «Тпрру, тпрру!» В сенях тяжело застучали сапоги. Холодный ветер ворвался в избу.

Над Эллой наклонилась широколицая женщина в белом халате и спросила участливо:

— Ну, как мы себя чувствуем?

Было совсем светло, когда Элла проснулась. Ходики показывали тридцать пять восьмого.

Гремя ухватом возле печки, бабка сообщила, что парни ушли к машине и обещали вернуться. Фельдшерица уехала еще под утро.

— Ну как, поправилась?

— Ничего… Часы верно идут?

— Кто их знает. Идут и идут.

Элла пошла к тракту по той же проселочной дороге, по которой вчера они втроем добирались до Старой Михайловки. Бурливого потока воды, где Сергей чуть не уронил Эллу, уже не было, текла мелконькая — курам перебродить — речушка. По жнивью возле тракта ехал гусеничный трактор и тащил за собой на канате «газик». За «газиком» бежал Сергей и что-то кричал. Увидев Эллу, он замахал рукой. Когда трактор остановился и стал приглушенно фыркать, Элла услышала:

— Айда в машину!

И вот «газик» снова бойко бежит возле тракта. Подсохшая, загустевшая за ночь грязь с ожесточение ем бьет по кузову.

— Как здоровье? — спрашивает шофер. Сам он выглядел помятым, оброс бородой и смотрел еще более угрюмо, чем вчера.

— Сегодня мы в норме, — ответил за Эллу Сергей. — Вот только не знаем, выкушали утречком что-нибудь или нет.

Элла хотела сказать: «И вовсе неостроумно», но вместо этого улыбнулась.

— Нет, не ела. Старуха предлагала, а я не стала.

— Вы допустили страшную ошибку, я вам скажу. Но она поправима. Микола, дай-ка мешок.

Сергей выложил на газету хлеб, огурцы и яйца.

— Может, чемодан подать? — предложил Никола.

Элла мотнула головой:

— Не надо.

— Мы уж с ней запросто, по-семейному, — Сергей подал девушке перочинный ножик.

— А соседка-то у тебя сегодня совсем тихая.

— Выучка, Микола. У меня строго. По утрам порка. Армейским ремнем. Себя кормлю сырым мясом, а ее растительной пищей.

Лоб у Сергея был перевязан. Бинт загрязнился и сползал на брови, оголяя засохшую рану.

— К чужой жене вздумал ночью присоседиться, — усмехнулся Никола. — И вот к чему это привело. Сколько раз я предупреждал…

— Правда твоя, Микола.

— Да скажите вы серьезно, — стала сердиться Элла.

— Из-за вас человек потерпел. Шибко торопливо сунулся в какие-то сени. Лоб пострадал, но и сени, говорят, не устояли.

Элла ела с большим аппетитом. Ее локоть касался локтя Сергея. И она, к удивлению своему, замечала, что это прикосновение приятно ей.

— Так же бы вы здорово работали, как балагурите, болтуны иванычи, — сказала она со смехом.

— Это вы зря, — сурово проговорил шофер. — Совсем даже напрасно. Трактористы они у нас — дай бог каждому. Хошь — на тракторе, хошь — на комбайне.

— Коля, замри! — недовольно выпалил Сергей и, чуть помедлив, добавил: — А то мы щас с Миколой лопнем от важности. — Повернувшись к Элле, он сказал, улыбаясь: — Не могу, понимаешь, когда меня хвалют. Стыдобища берет, аж сквозь землю провалился б… И сам не знаю, от чё. А Микола вот ничего, не возражает, тока сопит завсегда.

Элла ела, а парни говорили о совхозе, в котором работали, о всходах озимых, о запасных частях к тракторам и о многом другом, о чем девушка пока еще имела весьма смутное представление. Из разговора она поняла, что Сергей и Никола возвращались с областного совещания механизаторов.

Машина нырнула в густой сосняк. Здесь почва была песчаная, и ровный как стрела тракт казался почти сухим. Ехать было легко.

Далеко впереди стали вырастать над трактом дома, каланча, церковенка без креста, и «газик» неожиданно выскочил в поле.

— Раздолинское, — сказал Никола. — Прощайся, Серега, с невестой. А мы отвернемся.

Они снова начали подшучивать друг над другом и над Эллой. Громко смеялись. А прощались серьезно: пожали руки, пожелали всего доброго. Через минуту машина исчезла за поворотом улицы.

Элла смотрела на дорогу, и ей было почему-то обидно. Она думала, что начиналось что-то большое, особенное, и никак не ожидала, что все закончится так обычно.