Проявляется фрустрация у всех по-разному. У одних она вызывает гнетущее напряжение, у других — агрессивность в поведении, у третьих… третьи уходят в мир грез и фантазий, употребляя алкоголь. Последняя группа — самая распространенная, и когда такое с кем-то случается, в народе говорят: запой. Слово «запой» резало Климову слух (оно почему-то ассоциировалось у него со словом биндюжник), поэтому когда кто-нибудь из коллег, глядя на его помятую физиономию (внешний вид подозрений не вызывал — костюм-тройка, белоснежная рубашка, галстук), справлялся о самочувствии, он обычно отвечал: «У меня, брат, фрустрация». И при этом так грустно и скорбно улыбался, что «брат», думая, что у начальника 2-го отделения 3-го отдела МУРа поехала крыша, спешил поскорее убраться.

…Около часа дня в кабинет Климова ворвался его заместитель майор Смородкин.

— Костя, — сказал он с порога, — Ракитина объявила голодовку — это во-первых… во-вторых, сегодня в шесть вечера кончается срок ее задержания, и мы вынуждены… или шить ей мокрое дело, или отпустить на все четыре стороны! А в-третьих, до тебя добирается ее адвокат…

— Чего он хочет?

— Чтобы мы ее под залог выпустили. В противном случае обещает с помощью газетчиков провести самостоятельное расследование, кричит: «Пусть меня мама больше не увидит, но я докажу, что Ракитина не виновна!»

Климов раскрыл левую тумбу стола, достал из нижнего ящика плоскую, но довольно вместительную фляжку, сделал добрый, с полстакана глоток и, поморщившись, спросил:

— Витя, а ты уверен, что Ракитина в этом деле действительно сбоку-припека?

— Уверен.

— И на чем зиждется твоя уверенность?

— Она — эгоистка. Она любит только себя и деньги, которые к ней плывут, — подумав, сказал Смородкин. — В общем, мотива преступления я не вижу. А раз нет мотива, то нет и преступления. — Он растер всей пятерней лоб и мрачно добавил: — Ее кто-то очень ловко подставил.

— Я тоже так думаю, — согласился Климов. — А следователь как настроен?

— Татьяна Васильевна в панике, — улыбнулся Смородкин. — Она — поклонница таланта Ракитиной, ходила на ее концерты, покупала пластинки и вдруг — убийца!

— В таком случае, почему она дала согласие на ее задержание?

— Пошла на поводу у дежурного опера… — Смородкин взглядом ощупал стены, потолок, придвинул к себе чистый лист бумаги и написал: «Можейко посоветовал».

«Что за чертовщина, — подумал Климов, — как только мы начинаем потрошить сильных мира сего, так на сцене мгновенно появляется следователь по особо важным делам Можейко. Так было в деле Пшеничного — Кариновского, так было в деле Глазова — Добровольского… Случайность это или закономерность? Если закономерность, то дело Маши Ракитиной — лакмусовая бумажка, на которой мы можем проверить лояльность Можейко».

Климов сделал из фляжки еще один глоток, сунул ее в задний карман брюк, указал рукой на дверь, — следуй, мол, за мной, — и вышел в коридор.

— Как фамилия адвоката Ракитиной?

— Спицын.

— Молодой?

— Молодой да ранний.

— Найди его, побеседуй и постарайся очень ненавязчиво убедить в том, что дело это архисложное, запутанное и что ему в одиночку с ним не справиться.

— Он и сам об этом догадывается.

— А чего тогда стращает? На чью помощь рассчитывает? Журналистов?

— Наверное.

— Так объясни ему, что нельзя на правах любителя заниматься вещами, которые требуют высокого профессионализма. Когда он это поймет, втолкуй, что и мы в данный момент не в состоянии раскрутить это дело, ибо со временем туго и людей не хватает.

— Это он уже усек, — кивнул Смородкин. — Он пришел в ужас, когда узнал, что следствие поручено девчонке с четвертого курса юрфака.

— Отлично! — Климов щелкнул пальцами. — Если он такой умный, то бери его за хобот и тащи в агентство «Лучник», внуши, что только Скоков может вычислить и поймать убийцу.

Смородкин оторопел. Скоков — это частное сыскное агентство. Его люди занимались розыском всевозможной сволочи — квартирных аферистов, рыночных мошенников, учредителей банков, обобравших своих клиентов, а затем давших деру в неизвестном направлении, искали канувших, как в воду, бизнесменов, их жен, любовниц, но за убийства, как правило, не брались: статус не позволял.

— Он за это дело не возьмется, — сказал Смородкин. — У него своих забот полон рот.

Климов зашел в туалет, осмотрел кабины и, убедившись, что они свободны, сказал:

— Витя, дело Ракитиной тем хорошо, что его запросто можно расчленить на два. Рассмотрим первое… Восходящая звезда российской эстрады Маша Ракитина звонит в милицию и сообщает, что в ее квартире — убийство. Милиция приезжает, находит труп Володи Слепнева, убитого с близкого расстояния из пистолета с глушителем, а в прихожей, на тумбочке — этот самый пистолет с пальчиками Маши Ракитиной. Дежурный опер молод, горяч, желая отличиться, проводит допрос на месте, с пристрастием и, выяснив, что Ракитина — любовница Слепнева, ставит точку — убийство на почве ревности. Я правильно рассуждаю?

— Небольшой натяг есть, но допустить можно.

— Что тебе не нравится?

Смородкин вытащил из кармана сигареты и задумчиво проговорил:

— Я верю Ракитиной, верю, что она впервые в жизни видела этот пистолет.

— А пальчики?

— Естественная реакция… Человек входит в квартиру, видит на тумбочке пистолет и… побеждает природное любопытство: он берет его в руки и рассматривает. — Смородкин прикурил и, хмыкнув, добавил: — Она же не знала, что в спальне лежит покойник.

— Логично, — кивнул Климов. — А теперь рассмотрим второе дело… Ракитина утверждает, что ее муж Григорий Блонский накануне по делам фирмы уехал в Питер. И по дороге пропал, исчез. Его не видели ни у Смирновых, у которых он обычно останавливается, ни в типографии номер шесть, где он должен был разместить заказ на конверт-обложку нового диска Ракитиной. Так вот, Скоков по заявлению Ракитиной будет заниматься поисками ее пропавшего мужа. — Климов вскинул вверх указательный палец и хитровато прищурился. — А так как все дороги ведут в Рим, то в результате этого поиска обязательно столкнется с тем, кто шлепнул Слепнева. Понял?

Смородкин поморщился.

— Нехорошо как-то получается… Они, значит, будут жилы рвать, а мы… мух ловить?

— А ты за них не огорчайся, — сказал Климов. — Жилы они будут рвать не бесплатно: Маша, чтобы выкрутиться из этой истории, им любые бабки отвалит, а мы… Мы, Витенька, получим прекрасную возможность выяснить, что из себя представляет Можейко… Почему он все время путается под ногами и ставит нам палки в колеса.

— Одним выстрелом — трех зайцев! — восхищенно пробормотал Смородкин. — Это ты в состоянии фрустрации придумал?

— Это я придумал здесь, в туалете! — Климов достал из заднего кармана фляжку, сделал глоток и протянул ее Смородкину. — Вернешь, когда у меня появится возможность думать в кабинете. — Он направился к выходу. В дверях на мгновение задержался и погрозил своему подчиненному указательным пальцем: — Только полную!

Скоков встретил своего ученика с распростертыми объятиями, вышел из-за стола, что уже само по себе было подвигом, похлопал по плечам, помял шею, с улыбкой спросил:

— Говорят, тебе полковника дали, врут иль правда?

— Правда.

— А чего не весел?

— Дело больно запутанное подкинули.

— И ты желаешь посоветоваться?

— Хочу сделать вам предложение.

— Я весь внимание.

Скоков слушал Климова не перебивая, иногда делал в блокноте короткие — из двух-трех слов — записи и украшал их восклицательными или вопросительными знаками. Выслушав, спросил:

— У тебя есть версия?

— Я думаю, что Слепнева, по каким причинам, не знаю, может быть, из ревности, грохнул муж Ракитиной. И смылся, — сказал Климов и, поймав на себе насмешливый взгляд Скокова, добавил: — А что ему еще оставалось делать?

— Если это допустить, то выходит, врет Ракитина, сообщив, что ее муж накануне отбыл в Питер. Когда он ушел из дома?

— По ее словам, в шесть вечера восьмого.

— А Слепнев превратился в труп девятого, примерно за час до прихода Ракитиной. Так?

— Так.

— А пистолет? Зачем он его оставил на месте преступления? Решил подставить свою жену?

— В это мне поверить трудно, — признался Климов.

— В таком случае поехали дальше, — сказал Скоков, сделав очередную пометку в своем блокноте.

— Поехали… — Климов несколько секунд смотрел отрешенным взглядом в какую-то только ему одному видимую точку, затем пригладил ладонью короткий ежик своих волос и сказал: — Ракитина «Вальтер» от «Макарова» отличить не может, а выстрел был профессиональный: пуля влетела Слепневу точно между глаз.

— О чем это говорит?

— Слепнева шлепнул кто-то третий, — сделал вывод Климов.

Скоков улыбнулся и взял трубку совершенно некстати зазвонившего телефона.

— Агентство «Лучник»… Я вас слушаю… Очень приятно… Подъезжайте, буду ждать.

Положив трубку, Скоков откинулся на спинку кресла и, придав голосу вежливые, до предела доверительные нотки — так он обычно разговаривал только с особо опасными преступниками, — сказал:

— Звонил Спицын, адвокат Ракитиной. Желает встретиться… Что ему от меня нужно?

— Чтобы вы нашли мужа Ракитиной.

— Так он подъедет вместе с ней?

— Да.

— Твоя работа?

Климов, словно защищаясь от удара, вскинул руку.

— Семен Тимофеевич, я только выполнил вашу просьбу… Вы сами говорили: «Ребята, ищите мне клиентов!» Вот я и нашел… Богатую, как английская королева, талантливую, как Алла Пугачева. А надобно ей совсем немного: мужа!

— Ты хочешь, чтобы мы работали в паре?

— Я вам помогу, но только с одним условием: я к вам не приходил и ничего не предлагал.

— Значит, ты будешь вести расследование независимо от меня, а когда я выйду на убийцу…

— Семен Тимофеевич, вы опять меня неправильно поняли… — На лице Климова мгновенно отразилась мука человека, загремевшего в ад и воочию увидевшего сковородку, на которой ему предстояло жариться. — Я — пристяжная, был ей и остался.

Полководец сказал: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом», но генерал, возомнивший себя Наполеоном… Такое представить страшно. Это — гибель армии, позор и бесчестье для народа, поэтому признание Климова Скоков мог смело расценить как поступок величайшего мужества, но он слишком хорошо знал своего бывшего подчиненного и на провокацию не поддался. Сказал:

— Костя, когда мне льстят, я всегда задаю себе один и тот же вопрос: чего льстецу от меня надобно? Так что, не темни, выкладывай!

— Семен Тимофеевич, я, можно сказать, под колпаком — телефоны слушают, за каждым моим шагом следят. Поэтому я на некоторое время, а именно на время расследования, хочу создать себе имидж человека, которого можно купить — пьющего, гулящего, вечно безденежного…

— То есть впасть, по-твоему выражению, в состояние фрустрации.

— Именно.

— Зачем тебе это нужно?

— На меня могут клюнуть.

— Кто?

— Да хотя бы Можейко! Ему почему-то очень хочется, чтобы мы это дело закрыли и передали в суд.

— Ты думаешь…

— А здесь и думать нечего, — загорячился Климов. — Можейко — следователь со стажем и должен прекрасно понимать, что выводы дежурного опера — это выводы зарвавшегося жеребенка, которые нельзя принимать всерьез.

— Ты прав, — сказал Скоков. — Значит, за этим делом стоят две силы… Первая желает остановить колесо следственной машины, вторая, которую представляет адвокат Ракитиной, — раскрутить. Это уже кое-что… — Он задумался, и Климов, воспользовавшись возникшей паузой, быстро проговорил:

— Теперь вы понимаете, почему я желаю, чтобы никто не знал, что мы работаем с вами в контакте?

— Понимаю. — Скоков долго молчал, барабаня пальцами по столешнице, затем закурил, что позволял себе в последнее время крайне редко — барахлило сердце, — и, выпустив колечко дыма, спросил: — Смородкин в курсе твоего эксперимента?

— Нет. Все должно быть чисто.

Скоков понимал, на что идет Климов, понимал, что его ожидают сплетни, пересуды за углом, плевки в спину и откровенное презрение товарищей по работе, понимал также, что выдержать такое сможет далеко не каждый, поэтому на какое-то мгновение испытал чувство отцовской гордости за своего ученика и пожелал ему в душе мужества и удачи.

— Хорошо, я принимаю твои условия. — Он медленно встал и пожал Климову руку. — А сейчас сматывайся: я не хочу, чтобы Ракитина и ее адвокат застали нас за чашкой чая.

Маша Ракитина довольно часто выступала на телевидении — пела сольно и в составе своей группы, снималась в клипах, давала интервью, покупая зрителей детской непосредственностью и откровенностью. «Хочу быть богатой, знаменитой, любимой!» Так что имидж, как сейчас говорят, у нее был, публика ее боготворила и многое прощала. Все это Скокову было известно, и он, войдя в кабинет, думал увидеть эдакое длинноногое создание с осиной талией и с грудью Мэрилин Монро, но его глазам предстало совершенно другое существо — обиженная девчонка, готовая вот-вот сорваться в крик и слезы.

«Да, милая, следственный изолятор — не сахар», — посочувствовал ей Скоков. Он кивнул Спицыну — тридцатилетнему франту в светло-сером костюме и темных очках, сел в кресло, неторопливо закурил, испытывая терпение посетителей, и, наконец, остановил взгляд на Ракитиной.

— Я вас слушаю.

— Меня обвиняют в убийстве, — проглотив застрявший в горле ком, хрипло проговорила Ракитина.

Скоков молчал, продолжая пристально рассматривать звезду российской эстрады, и Ракитина, нервно покусывая тонкие, твердо очерченные губы, поведала ему в конце концов историю, которую он уже знал со слов Климова.

— Вот и все, — сказала она, достала из сумочки кружевной платочек, вытерла ладони и посмотрела на Спицына, который, успокаивая ее, многозначительно кивнул — все, мол, правильно, не волнуйся.

— У вас собственное дело? — спросил Скоков.

— Концертная деятельность.

— Группа большая?

— Вадим Решетов — исполнительный директор, пять музыкантов — ударник, труба, саксафон, гитара, аккордеон, мой муж и еще два мальчика, которые занимаются организацией концертов.

— Адвоката нет?

— Мы пользуемся услугами адвокатской конторы Спицына «Горное эхо».

Скоков перевел взгляд на Спицына.

— Вы учредитель этой конторы?

— Мой отец, Станислав Евгеньевич Спицын. — Спицын-младший кончиками пальцев достал из верхнего кармана пиджака визитку, протянул Скокову.

— Спасибо. Когда Ракитина обратилась к вам за помощью?

— Девятого числа, в день убийства.

— И что вы ей посоветовали?

— Вызвать немедленно милицию.

— Вы предпринимали какие-нибудь попытки найти ее мужа?

— Звонили в Петербург, куда он уехал по делам фирмы, но, увы, он там не появлялся.

— А зачем вы его разыскивали? Вы подозреваете…

Спицын, как бы отталкиваясь от невидимой стены, выкинул вперед ладони.

— Не мы — милиция! В голос орет: если не она, значит, он!

— А вы против такой постановки вопроса?

— Естественно.

— Почему?

— Это сделал кто-то третий. Это — заказное убийство. И ментам оно — поперек горла: не умеют они «заказы» раскрывать.

— Это не их вина, это их беда, — вздохнул Скоков, поймал взгляд Ракитиной и, призывая ее к откровенности, как можно мягче улыбнулся. — Маша, вы давно замужем?

— Лет пять-шесть.

— По любви вышли?

— Да.

— А когда пришло разочарование?

Ракитина с вызовом вскинула голову.

— Я его до сих пор люблю.

— Ну, а зачем же тогда…

— Изменять? — помогла Ракитина Скокову. — Я вас правильно поняла?

— Правильно.

— Тогда слушайте… На прошлой неделе я его поймала с девками и сказала: «Отомщу той же монетой!» А он, сволочь, не поверил — рассмеялся. Ну я и отплатила… С его другом. Он на меня давно поглядывал…

— Как зовут друга?

Ракитина на секунду растерялась, метнула короткий, тоскливый взгляд на Спицына, но тут же опомнилась, взяла себя в руки, сжала пальцы в кулачки и уверенно проговорила:

— Володя Слепнев.

— Чем он занимался?

— Понятия не имею.

— Где вы познакомились?

— В казино «Максим».

— Как вы там оказались?

— С мужем.

— Это я понимаю. Меня интересует другое — зачем? Поужинать, потанцевать, сыграть в рулетку?

— Меня попросили спеть.

— В казино?!

Наступило неловкое молчание. Первым нарушил его Скоков. Он резко качнулся вперед, упер кулак в щеку, и в его голосе послышались отцовские нотки.

— Дочка, если хочешь, чтобы я тебе помог, говори правду. Поверь, это в твоих интересах.

Ракитина, словно пловец, собравшийся уйти на глубину, глубоко, всей грудью, вздохнула, резким движением откинула со лба волосы.

— Я привезла ему деньги. Он проигрался, позвонил мне по телефону, и я привезла ему деньги, — повторила она, видя, что ей не верят.

— Неправда! — тихо и очень спокойно проговорил Скоков. — Игроки такого класса, как твой муж и Володя Слепнев, верят друг другу на слово. Так что, никто тебе не звонил и…

Ракитина вознесла руки к небу, хотела было перекреститься, но Скоков остановил ее.

— Бог грешников прощает, я — нет! — Он решительно встал. Поднялась и Ракитина.

— Хорошо. Я скажу: он проиграл меня в карты.

— Вот это другой разговор… — Скоков медленно опустился в кресло. — Садись! И расскажи, как выпуталась из этой истории.

Ракитина неожиданно успокоилась, достала из сумочки пачку «Мальборо» и закурила.

— Когда он мне об этом сказал, я онемела, слова не могла вытолкнуть, как будто током ударило или молнией… Затем спросила: «Навсегда?» А он: «На неделю».

— А в этот раз?

— Тоже на неделю.

— Он действительно уехал в Петербург?

— А вот это я и впрямь не знаю. Может, пьет где-нибудь, а может… играет.

— Где?

Вопрос прозвучал так грозно и резко, что Ракитина чуть не выронила сигарету.

— Скорее всего, у Решетова.

— Это ваш исполнительный директор?

— Да.

— Они что, друзья?

— В школе вместе учились.

Скоков удовлетворенно кивнул, открыл дверцу левой тумбочки шикарного — из красного дерева — стола, выдвинул верхний ящик, достал типовой договор и в графе «клиент обязан выплатить»… вывел цифру с семью нулями.

— Это наш гонорар. Устраивает? — Он протянул бумаги Ракитиной, но она даже не встала.

— Устраивает.

— Тогда распишитесь.

Ракитина подошла к столу, поставила подпись и ледяным голосом спросила:

— Все?

— Нет. — Скоков придвинул к ней телефон. — Позвоните мужу и скажите, что к нему подъедет ваш друг — побеседовать, задать несколько вопросов… Только спокойно, без взаимных оскорблений.

Ракитина кивнула и набрала номер.

— Дарья, ты?.. Здравствуй… Ладно, потом расскажешь… Гриша у вас?.. Спасибо. Я перезвоню чуть позже. — Она разъединилась и набрала следующий номер. — Вадим?.. Позови мне, пожалуйста, Гришу… Тогда передай, что к нему сейчас подъедет мой друг. Зовут его Семен Тимофеевич. Он желает с ним поговорить. Все понял?.. Будь здоров!

Ракитина бросила трубку и, глядя в пространство, проговорила:

— Они на даче. Адрес: Пушкино, Оранжерейный проезд, дом одиннадцать. Я могу быть свободна?

— Если потребуешься, где тебя искать?

— Дома, Семен Тимофеевич. Это по личным вопросам, в случае, так сказать, безысходной тоски, а по всем остальным… — Ракитина указала большим пальцем в сторону безмолвствующего, но с огромным любопытством наблюдающего за всем происходящим Спицына, — обращайтесь вот к этому господину: он обожает решать кроссворды! Всего доброго! — Она подхватила сумочку, стремительно развернулась и выскочила из кабинета.

Журналисты частенько пишут: потомственный сталевар, потомственный рыбак, хирург… отдавая таким образом дань уважения человеку, который, с детства впитав и постигнув все премудрости отцовской науки, достойно и профессионально занимается своим делом, но они сразу же начинают чесать затылок, когда речь заходит о сыне… допустим, артиста. Здесь им на ум приходит только одно: по блату устроили. Ну, а уж если услышат: потомственный игрок… В этом случае они издают звук, похожий на мычание, или вообще немеют, не зная, каким образом прокомментировать данное словосочетание.

Гриша Блонский был потомственный игрок — шесть поколений играли до деда, играл дед, отец. Играли азартно, презрев царские запретные указы, невзирая на чины и занимаемые должности. По воспоминаниям, дед Ильи Григорьевича Блонского помог Коле Некрасову (да-да, уважаемый читатель, тому самому, который писал: «Вчера, в воскресный день, зашел я на Сенную, там били женщину кнутом, крестьянку молодую…») проиграть в карты «Современник», и последний пустился в бега — смотался за границу, долго бедствовал (на стихи и поэмы не проживешь), но к сорока годам отыгрался и стал одним из богатейших людей России — купил имение с померанцевыми рощами, выписал из Англии собак и ружья, увел чужую красавицу-жену, посадил «на вексель» самого министра финансов господина Абаза.

Григорий Ильич Блонский проиграл родовое поместье в Саратовской области и конюшню с дюжиной знаменитых орловских рысаков.

Дед Григория, полковник Добровольческой армии Деникина, при бегстве из Новороссийска проиграл свое место на покидающем порт пароходе и остался в России, о чем впоследствии, правда, никогда не жалел.

Отец, кандидат физико-математических наук, дружил с Игорем Кио, Александровым, Ворониным, Николаем Гутаровым по кличке Бабай, Мариком Рабиновичем и другими известными российскими каталами. По вечерам, после трудов праведных, они собирались у кого-нибудь на квартире и предавались любимому занятию — играли. До рассвета. Однажды Воронин раздел Кио, а потом прошел слух, что сам просадил миллион (зарплата в те времена колебалась от ста двадцати до ста восьмидесяти рублей в месяц) Александрову. Через неделю Блонский по кличке Горе (проигрывая, он всегда причитал: «О горе мне!») обул Александрова и попал под Марика Рабиновича. Последний взял солидный куш, купил машину и поехал кутить в Сочи. По дороге разбился. Поговаривали, что его догнал кто-то из проигравших…

Продолжил славные традиции своего рода и Гриша — не подвел, так сказать, поддержал честь фамилии. Причем слово «не подвел» в данном случае можно с полным на то основанием взять в кавычки, ибо Гриша всегда помнил: главное в жизни — образование и работа, поэтому он пошел по стопам отца — с отличием окончил Автомеханический институт, аспирантуру, а вот применить на практике свои познания, к сожалению, не успел: началась перестройка, и жизнь потекла по совершенно другому руслу. Примерно треть друзей Гриши Блонского умотала за границу — в Германию, Штаты, продав мозги тем, кто знал их истинную стоимость, вторая треть, попав под колеса рыночной экономики, занялась бизнесом и вскоре прогорела, остальные… Остальные просто остались не у дел, ибо делать деньги из тех же денег было тошно и противно.

Остался у разбитого корыта и Гриша — ни друзей, ни работы и ни малейшей перспективы получить в ближайшем будущем какую-либо работу. В груди, как заноза, сидела боль за похороненную государством фундаментальную науку, щеки горели от стыда за правительство, которое с ловкостью шулера сдало карты таким образом, что весь народ, поверив в приватизацию, остался в дураках, а в голове скворчонком стучала единственная мысль: как в таком положении выжить? Стучалась, стучалась и достучалась: «А не сыграть ли в подкидного?» Зря что ли папочка обучил его всевозможным фокусам? Он ведь умеет метить колоду и на свист, и на щуп, и на глаз, умеет заряжать, трещать, передергивать — любая карта ляжет в нужный момент в прикуп. Да и голова у него варит: считает варианты не хуже бездушного компьютера. А обыгрывать есть кого! Нынче скороспелых миллионеров развелось больше, чем поганок в лесу в грибной год. «Так что, дайте в руки мне гармонь…»

— И он взял? — спросил Скоков.

— Взял, — ответил Решетов.

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Лично я веду переговоры с клиентами — умасливаю: ведь если концерт не состоится по нашей вине, то мы обязаны будем выплатить неустойку. А это довольно кругленькая сумма.

— Услугами какого банка пользуетесь?

— «Лира».

— Бухгалтер?

— Маковеева Нина Ивановна.

— Моим сотрудникам, возможно, захочется с ней поговорить, так что предупредите ее…

— Документация у нас в полном порядке. — Решетов пожал плечами. — Но если вы желаете…

— Желаю. — Скоков еще раз внимательно осмотрел «горницу», в которой они сидели, — стены, обитые вагонкой, отливают мягким желтоватым цветом, батареи, работающие от газового отопителя, забраны деревянной решеткой, пол застелен теплым линолеумом «под паркет», окна большие, светлые, а за ними — яблоневый сад… — и подумал, что именно в таком, деревенском доме на свежем воздухе, ему хотелось бы дожить свой век. — А сейчас я хочу побеседовать с Гришей. Проводите меня к нему.

Картинка, которую увидел Скоков, войдя в предбанник, могла бы, пожалуй, поразить воображение любого советского человека: вдребезги пьяный ковбой играет в карты с красивой полуголой девицей — рыжие волосы, зеленые глаза, римский носик, усыпанный замечательными веснушками и большие, налившиеся золотистой спелостью дыни груди. Поразился и Скоков. Но не потому, что никогда ничего подобного не видел, а потому, что его приход проигнорировали — ковбой и полуголая девица, лишь на миг вскинувшая свои зеленые глаза, продолжали самозабвенно резаться в карты.

— Здравствуйте! — сказал Скоков, кашлянув в кулак.

Ковбой — он был в одних джинсах, державшихся на подтяжках, и черной фетровой шляпе — вскинул голову, на удивление легко поднялся и по-гусарски щелкнул босыми пятками.

— Григорий Блонский. А вы, если не ошибаюсь, Семен Тимофеевич Скоков. Верно?

— Верно.

— Присаживайтесь, Семен Тимофеевич. Вот самовар, вот чай… Через пару минут я к вашим услугам.

Скоков отпустил Решетова, прошел к столу и сел на табуретку.

Осторожно сел, ибо всего в каких-нибудь двадцати-тридцати сантиметрах от него пружинисто покачивались груди-дыни.

Девица резким движением головы откинула свалившиеся на лоб волосы, посмотрела на Скокова. Заинтересованно посмотрела, изучающе, как доктор на впервые появившегося в его кабинете пациента.

— Екатерина Матвеевна.

— Бывшая учительница литературы, а ныне — девушка по вызову, — бесстрастно добавил Гриша.

— Почему бывшая? — возразила Екатерина Матвеевна. — Я и сегодня преподаю.

— Простите, что?

— Сексологию.

— А с литературой завязали?

— Маленькая забастовочка: зарплату четвертый месяц не выдают.

— Пика, — сказал Гриша. Они играли в преферанс с болваном.

— Трефа.

— Здесь.

— Бубна.

— Знаете, на что мы играем? — спросил Гриша Скокова.

— Понятия не имею.

— Я хочу, чтобы она преподавала не сексологию, а литературу.

— Врет он все, — улыбнулась Екатерина Матвеевна. — Просто ему понравилось спать со мной. Семь пик!

— Здесь.

— Играй.

Гриша открыл прикуп… Семерка и туз. Масть — пиковая.

— Девять пик.

— Деньги к деньгам идут, — вздохнула Екатерина Матвеевна. — Закрылся?

— И тебя, дочка, закрыл. — Гриша взял ручку, быстро произвел подсчет и торжественно объявил: — Катенька, ты проиграла мне тысячу и одну ночь! А тысяча и одна ночь — это почти три года. Так что, три года ты не имеешь права мне изменять.

— В таком случае все эти три года ты должен меня содержать.

— Кто ж откажется содержать учительницу литературы! — Гриша хлопнул себя ладонью по широкой груди. — А пока… как договорились: раздевайся и — в парилку. Чтобы была чистой, как девственница!

— За это надо выпить!

— Выпьем. — Гриша разлил по стаканам коньяк. — За литературу, подруга!

— За любовь! — Екатерина Матвеевна лукаво подмигнула Скокову, медленными глоточками осушила свой стаканчик, затихла и… Сидела она в джинсах, а встала — голая, прошлась вдоль стола, слегка покачивая бедрами и, распахнув дверь в парную, скрылась, растаяла. Звенел где-то под потолком лишь ее бархатный голосочек:

— Девки, любите меня! Все! Хором!

Гриша хотел было подняться, но Скоков удержал его.

— Не надо. Она специально тебя заводит.

— Вы что, думаете, она мне нравится? — опешил Гриша.

— Думаю, что да.

— Ошибаетесь. Я таким образом искореняю проституцию.

— Блажен, кто верует, — усмехнулся Скоков.

— Я верю.

— А как быть с теми проститутками, которые в шахматы играют?

— Ими пусть Каспаров занимается.

Скоков улыбнулся. Ему нравился этот занозистый парень, и он не скрывал этого.

— Гриша, у тебя, наверное, было очень трудное детство?

— Очень! Я с утра пел: «Взвейтесь кострами синие ночи, мы, пионеры, дети рабочих…» А я — дворянин!

— Несмотря на это я задам тебе несколько вопросов… Слепнев… Что он из себя представляет?

— Я его биографию не изучал.

— Гриша, я повторю то, что уже говорил твоей жене и твоему другу Решетову: если я это дело не раскручу, то на Петровке подставят вас — тебя или твою жену. Устраивает такой вариант?

— Нет.

— Тогда давай без выкрутасов.

— Хорошо. Только я не так уж много знаю, как вы думаете.

— Что я думаю, я скажу тебе в конце разговора.

Гриша скептически хмыкнул и уставился в пол.

— Слепнев — профессиональный катала. Появился он на горизонте около года назад и начал стабильно и планомерно обувать всех подряд — кто под руку попадется. Дошла очередь и до меня. Мы столкнулись с ним в одном грязном катране, куда авторитеты обычно не заглядывают. Меня это насторожило. Впрочем, не только меня — многих, ведь у нас как, авторитеты катают с авторитетами, гусары — гонщики, майданщики работают в ресторанах, поездах дальнего следования, на вокзалах, скверах… А этот — с кем попало и где попало.

Ну ладно, сели мы с ним за стол. Сперва тянули поровну, но потом он стал постепенно перетягивать. В чем дело, думаю, ведь играем-то честно…

— Извини, — перебил Скоков. — Честно… Это как?

Гриша взял колоду, перетасовал, сделал трещотку.

— В очко играете?

— Умею.

Скоков набрал двадцать и остановился. Сказал:

— Хватит.

Гриша добрал две карты, вскрыл их, и Скоков увидел то, что и ожидал увидеть — дама, семерка, туз.

— Очко, — сказал Гриша. — И так будет всегда, если я играю с дилетантом.

— То есть со мной, — озадаченно проговорил Скоков.

Гриша кивнул и вытащил из ящика, который стоял под лавкой, бутылку коньяка.

— Если я играю с дилетантом, то да, я — мошенник. Это даже не игра — честный отъем денег у населения, как говорил небезызвестный вам Остап Бендер. А вот когда за стол садятся два профессионала… Здесь уже ловкость рук и всякие там примочки не помогут. В ход идут другие козыри — умная голова, память, выдержка. — Гриша разлил по стаканам коньяк и задумчиво произнес: — Вот этой самой выдержки мне иногда очень и очень не хватает. — Он сделал глоток, закурил и продолжал: — Так вот, я решил Слепня проверить… Взрезал новую колоду и уже на второй сдаче сделал заклад — положил ему в прикуп семерку и туза. С этими картами он выигрывал, с любыми другими — летел. Он взял прикуп, и я понял, что у него феноменальная память: все пятьдесят четыре рубашки он запоминал с первой раздачи.

Здесь бы мне дураку и остановиться, сказать: «Стоп, Гриша, приехали», но я уже завелся, и он обобрал меня до нитки… Тошно, конечно, но что поделаешь, такова спортивная жизнь: сегодня — пусто, завтра — густо. Собрался я было домой, но… Подкатывает ко мне Машка и спрашивает: «Отыграться хочешь?» «Естественно». «Тогда на меня поставь». Можете такое представить?

— Нет.

— И я не смог. Что к чему я сообразил ровно через неделю, когда она домой притопала… Оказывается, ей этот фрайер очень понравился!

Гриша выпил, закусил колбасой, и Скоков поразился произошедшей в нем перемене: только что еле на ногах держался и вдруг — трезв, как стеклышко. Лишь наркотически блестят глаза да мелко подрагивают кончики длинных, музыкальных пальцев.

«Переживает», — подумал Скоков и, чтобы вернуть разговор в прежнее русло, спросил:

— Она поняла, что ты ее раскусил?

— Не знаю. Скорее всего нет: я дураком притворился.

— Ты ее любишь?

— Она меня устраивает. И я ее. — Гриша махнул рукой. — В общем, с тех пор мы стали друзьями, решив, что глупо разбегаться, когда вопрос стоит о выживании. Вдвоем выжить легче.

— Это верно, — вздохнул Скоков и подумал, что разобраться в чужих семейных отношениях гораздо труднее, чем переплыть в половодье речку — захлебнешься. — В этот раз ситуация повторилась?

— Да. С той лишь разницей, что мы играли у меня дома.

— А где ты его встретил?

— В казино «Максим». Встретил и пригласил домой, надеясь отыграться.

— На что ты рассчитывал? На фарт?

— Фарт — это для идиотов. Просто желание вспыхнуло, азарт захлестнул. — Гриша задумался. — Я недавно перечитывал письма Достоевского, в одном из них автор «Игрока» признался, что он, спустив все до копейки, «буквально испытывал острое чувство оргазма». Наверное, и я был близок к этому…

— Проиграв, ты уехал на дачу к Решетову?

— Да.

— Что дальше?

— Вечером следующего дня меня разыскал Спицын и сообщил, что приключилось у меня дома…

Скоков подлил себе из самовара чайку, задумчиво потер ладонью щеку.

— Почему киллер решил убрать Слепнева именно в твоей квартире? Он что, лучше места не нашел?

— Я сам ломаю голову над этим вопросом — засыпаю и просыпаюсь с ним, а ответить не могу.

— Может, ты насолил кому и тебя решили подставить?

— Нет, я — чистый. Не дрался, не ссорился, даже никого по матушке не посылал.

Скоков качнулся вперед и доверительно прошептал:

— Гриша, ты ведь немножко актер, немножко психолог, поэтому должен знать, что неприязнь бывает и скрытая, тайная, например… как у тебя к Быку.

— А я не общаюсь с ним, и потом моя неприязнь к нему сложилась из-за его отношения к Машке.

— А какие между ними отношения? Расскажи…

Гриша вдруг грязно выругался, хлопнул ладонью по столешнице.

— Так вы думаете, что подставили не меня, а Машку? И что это работа Быка?

— Я просто высказал вслух одну из своих рабочих версий, — пожал плечами Скоков. — А вот насколько она обоснована… это, пожалуй, тебе лучше знать.

— Обоснована, — помолчав, сказал Гриша. — Не буду отрицать: Машка в долгу у Быка. Он помог ей перебраться в Москву: помог с концертами, телевидением, сделал рекламу, имя, но он сделал на ней и бабки. Хорошие бабки! И делает до сих пор.

— Маша платит ему?

— Двадцать процентов с каждого концерта. Он превратил ее в дойную корову!

— Маша не пыталась бунтовать?

— Однажды взбрыкнула, — я ее на это подбил, — но… Удар пришелся в пустоту. Она же не Алла Борисовна, которая может послать Быка за Можай и дальше, она — обыкновенная, а раз обыкновенная — плати! И платит. До сих пор платит!

— Вы документально это можете подтвердить?

Гриша показал кукиш.

— Платежка оформляется как услуги за… организацию концерта, переговоры с телевидением, аренду помещения для репетиций и так далее и тому подобное — не подкопаешься.

— А можно подкопаться?

— При желании все можно.

— Каким образом?

— Когда какая-нибудь певичка отправляется на гастроли…

— Почему «какая-нибудь»? — перебил Скоков.

— А вы думаете он одну Машку доит? У него таких телок — стадо? Он весь шоу-бизнес контролирует!

— Ты не преувеличиваешь?

— Я по математике в школе пятерку имел, — хмыкнул Гриша и, загибая пальцы, принялся перечислять фамилии эстрадных певиц, чье молоко Скалон пил уже многие годы. Закончив перечисление, он сжал пальцы правой руки в кулак и убежденно проговорил: — Эти телки принесли ему целое состояние. Зеленью!

— Допустим, — кивнул Скоков, и лицо его приняло равнодушное, почти скучное выражение — слышал, мол, я эти сказки.

— Вы мне не верите? — купился Гриша.

— Верю. Продолжай.

— Так вот, когда одна из этих телок отправляется на гастроли, то впереди нее летят два качка, которые от имени Быка сообщают директору… ну, допустим, Иркутского концертного объединения условия контракта с этой самой телкой. Условия чудовищны, но бедный директор, как правило, соглашается, ибо в противном случае останется вообще без копейки.

— Ловко! — щелкнул пальцами Скоков.

— А по-моему, примитивно. Это же обыкновенный рэкет.

— А зачем колесо изобретать, коли оно давным-давно существует?

— Это верно. — Гриша печально вздохнул и сделал совершенно неожиданный для Скокова вывод: — Ни хрена у вас не выйдет!

— Это почему же?

— Директор будет молчать — у самого рыло в пуху. А если заговорит, то его «снимут с пробега». Теперь я это понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Скоков положил руки на колени и рывком встал. — Мой тебе наказ: до особого распоряжения на московской квартире не появляйся!

— Здесь сидеть?

— А чем плохо? Телефон есть, банька шикарная, учительница литературы — еще лучше!

— Но у меня дела…

— По делам смотайся. Разрешаю. Как только вернешься — позвони. Договорились?

— Договорились.

Они познакомились лет пятнадцать назад, когда Скалон влип с левыми концертами. Порекомендовал Спицына кто-то из знакомых, сказал: «Лева, позвони вечерком этому парню, пригласи в Дом композиторов и… ты забудешь о своих проблемах». Лев Борисович так и сделал, но когда они встретились и он увидел перед собой средних лет мужчину с простецким лицом и бравыми — а-ля Чапаев — усами, то искренне пожалел о содеянном, подумал: «С таким дураком быстрее сядешь, чем выйдешь». Незнакомец, словно угадав его мысли, безмятежно улыбнулся.

— Не волнуйтесь, мил-человек, адвокат — это актер, но работает он не на публику, а на власть. Вы меня поняли?

— Понял, — озадачился Лев Борисович.

— Прекрасно. А теперь поведайте мне, каким образом вы зарабатываете деньги. Только искренне, ничего не утаивая. Таким образом мне будет легче посадить в калошу тех, кто желает посадить вас. — И рассмеялся: ему, видно, понравился собственный каламбур.

Через два дня Льва Борисовича вызвали на Петровку, и он, сработав под Иванушку-дурачка, поведал следователю о своих злоключениях: «Да, выступал, ибо без общения с людьми, без песен жить не могу. Деньги? Иногда платили, но чаще всего пел за «спасибо». Вот вчера, например, был День учителя, я выступал в родной школе… вечер кончился застольной песней — «Подмосковные вечера»… Нет, петь для народа и от имени народа — это большое счастье!»

До суда дело не дошло. Лев Борисович пригласил Спицына на очередной — внеплановый — концерт и после его окончания, когда они возвращались на машине домой, передал ему конверт.

— Это мой гонорар за этот вечер, — сказал он, улыбаясь своей доброй, широкой улыбкой.

— Хороший гонорар! — Спицын спрятал деньги в карман, глубоко вздохнул и удивительно чистым и нежным голосом пропел: «Широка страна моя родная…»

— «Много в ней полей, лесов и рек»… — подхватил Лев Бо-рисович, разделяя радость новоявленного друга.

— Вы меня неправильно поняли, — рассмеялся Спицын. — Периферию надо загружать, мил-человек, а Москву… Москву оставьте для новогодних огоньков и прочих больших праздников. Тогда и вы будете спать спокойно, и милиция: у нее отпадут вопросы к вам. Вы меня поняли?

Лев Борисович переварил мысль, по достоинству оценил и стал планомерно и настойчиво проводить ее в жизнь.

Через полтора-два года вспаханная почва дала урожай. Теперь начальники периферийных концертных организаций, желая с помпой отметить очередной праздник, звонили не в Гос — концерт, а Скалону, и он относился к таким просьбам, как правило, с отеческой заботой и пониманием — присылал восходящих молодых звезд, открытие которых, конечно же, принадлежало ему, и которые в благодарность за это открытие работали на своего учителя, как говорится, не за страх, а за совесть.

Перестройку Лев Борисович встретил во всеоружии — духовно стойким, прилично упакованным, готовым к схватке с любым врагом. Но чтобы сражаться с открытым забралом, необходимо иметь крепкие тылы — защиту, которую мог организовать только опытный юрист. Лев Борисович мгновенно вспомнил Спицына, позвонил ему, пригласил на обед в Дом композиторов, и, когда они встретились, был приятно удивлен: от простецкого вида и бравых — а-ля Чапаев — усов не осталось и следа. Перед ним стоял седеющий, гладко выбритый господин с умным, насмешливым взглядом и крепкой осанистой фигурой.

— Станислав Евгеньевич, я вас не узнаю! — воскликнул Скалон. — Вы ли это?

— Лев Борисович, — сказал Спицын, — я вам уже говорил, но могу повторить еще раз: адвокат — это актер, который работает на… власть. Власть переменилась, переменился и я.

Лев Борисович развел руками и произнес свою коронную фразу:

— У кого есть мозги, у того они есть!

— По какому вопросу? — спросил Климов.

— Срочному, — сказал Смородкин. — Он к делу Ракитиной свой интерес имеет.

Климов после некоторого колебания позвонил Денисову, и, когда тот снял трубку, как ни в чем не бывало продолжил разговор трехлетней давности.

— Михаил Борисович, я занимаюсь расследованием убийства…

— Я в курсе, — перебил Денисов. — Ты обедал?

— Нет.

— Тогда спускайся в столовую.

Они заняли угловой столик, заставили его тарелками, чтобы никто не подсел, и понимающе улыбнулись друг другу.

— Что тебя интересует? — спросил Денисов.

— Слепнев. За что его могли шлепнуть?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? Я что, ясновидящий?

— У тебя хорошая картотека…

— В моей картотеке в основном игроки старого разлива, а этот — новенький, в больших картах — второй год, так что, извини…

— А что он все-таки мог натворить? — спросил Климов, пропустив извинение мимо ушей.

— Ему про Фому, а он про Ерему… — Денисов доел селедку и принялся за борщ. — Повторяю: меня бросили в большую политику, я «Валентину» раскручиваю.

— По сто сорок седьмой?

— Представь себе.

— Не могу.

— И я не могу. Моя бы воля… я бы эту суку сегодня же освободил, но извести я об этом вкладчиков, и все — к утру ее на куски бы разорвали!

Полковник Денисов был искренен в своем возмущении. Еще бы! Какая-то каракатица, которую и женщиной-то назвать трудно, выступая посредником по продаже автомобилей, да еще в кредит, делает за несколько месяцев такие бабки, что перед ней танцуют самые высокопоставленные чиновники МВД! А он, полковник МУРа Денисов, не в состоянии даже семью прокормить! Ну разве это не чушь?!

Денисов посмотрел на своего собеседника, в глубокой задумчивости сидевшего по другую сторону стола, и неожиданно ему в голову пришла шальная мысль: а не подключить ли к делу Климова? Ведь неважно, кто будет сражаться с противником — он или Климов, важно выиграть это сражение. Выиграть любой ценой!

— Константин Иванович, не хочешь съездить в командировку? — пустил пробный шар Денисов. — Море, солнце, девочки…

— В Турцию? — спросил Климов, думая, что его разыгрывают.

— В Дагомыс. Там состоится деловая встреча российских катал. Повестка дня довольно интересная: организация соревнований по карточным играм.

— Первенство России? Чей клуб лучше? — позволил себе усомниться Климов.

— Абсолютно верно, — кивнул Денисов. — Сегодняшняя Москва — огромный денежный мешок. Поэтому бригады картежников — москвичи, пермяки, екатеринбуржцы, туляки, магаданцы, дальневосточники — поделили ее, родимую, на подконтрольные зоны и бомбят с утра до вечера. Это, так сказать, официальная часть, а неофициальная — передел территории Москвы и борьба гонщиков и прочей картежной шушеры за независимость.

— Кто ж на них посмел наехать? — изумился Климов. — Они ж под вашей крышей работают.

Денисов устало улыбнулся.

— Костя, ты, к сожалению, до сих пор не можешь понять, что наши преступники, впрочем, не только они — правительственные чиновники тоже — народ уникальный. Вместо того чтобы объединиться, помогать друг другу, терпеть сегодня, чтобы обогатиться завтра, они стремятся лишь сию секунду урвать кусок пожирнее. Результат — буйство, стихия, хаос… Воры воруют у воров, авторитеты приговаривают к смерти авторитетов, убийцы убивают убийц. Не избежали драки и картежники. На гонщиков наехали акулы покрупнее — делитесь, мол, но им показали кукиш. И начались разборки… Возможно, Слепнев — жертва одной из этих разборок.

— Это уже горячее, — сказал Климов. — А что я там должен буду делать?

— Ничего. Главное — чтобы ты там был, чтобы тебя заметили и намотали на ус, что мы, — Денисов ткнул себя большим пальцем в грудь, — в курсе событий и без боя своих позиций не сдадим.

— Эффект присутствия…

— Абсолютно верно. Авторитеты должны раз и навсегда понять: чем ближе к закону — тем безопаснее.

— А ты не так прост, Михаил Борисович, — улыбнулся Климов.

— Не проще паровоза. Едешь?

— А кто мне командировку выпишет?

— Ты поедешь неофициально. Завтра и следующий день — выходные. А деньги… Пару лимонов хватит?

«Из общака?» — хотел спросить Климов, но в последний момент, пожалев самолюбие коллеги, передумал, смеясь, ответил:

— Спасибо. Деньги у меня есть.

— Извини, я забыл, что ты вторую зарплату у Скокова получаешь, — поддел Денисов. — А теперь запомни: Ягунин. Глеб Иванович Ягунин. Это фамилия человека, который тебя будет встречать.

Таня сидела за крайним столиком, запрокинув голову, смежив веки, выставив напоказ стройные загорелые ножки, тихая, разомлевшая от солнца и ожидания. Когда подошел Климов, она, не открывая глаз, спросила:

— Вы?

— Я, — ответил Климов. Он сел напротив Тани, окинул взглядом соседние столики — нет ли знакомых оперативников — и сказал: — У меня такое ощущение, что я пришел на свидание с любимой девушкой.

— В таком случае берите шампанское и мороженое! — Таня приоткрыла глаза и улыбнулась откровенно дразнящей, веселой улыбкой — слабо, мол, тебе, полковник, при всем честном народе закрутить служебный роман.

«А почему бы нет? — подумал Климов. — До полного морального падения, которое я нынче изображаю, мне только этого и не хватает». Он встал, подошел к стойке, заказал шампанское и два сливочных пломбира. Наполнив бокалы, спросил:

— Значит, ты согласна быть моей любимой девушкой?

— Климов, я согласилась быть вашей любимой девушкой еще восемь месяцев назад, когда мы впервые встретились, но вы…

— Называй меня, пожалуйста, на «ты».

— Мне это трудно, Климов, но я попробую.

Они выпили. Климов обошел столик и голосом тихим, но исполненным силы и власти, таким голосом обычно отдают приказы, сказал:

— Встань!

Таня медленно поднялась. Он взял ее за плечи, быстро притянул и поцеловал. В губы. При этом ему показалось, что на него смотрит весь мир. Но когда перевел дух, осмотрелся и увидел сосредоточенно жующих и торопливо вышагивающих людей, погруженных в собственные заботы и думы, и убедился, что на него обращают ровно столько же внимания, сколько на прыгающих между столиками воробышков, то ощутил что-то среднее между разочарованием и обидой: как так, он, можно сказать, только что объяснился в любви, а ему даже никто не позавидовал!

— Ты способна на поступок? — спросил Климов.

— Думаю, да.

— Тогда иди домой и собирайся… Я заеду за тобой часа через два, и мы махнем на пару дней в Сочи.

— Это нужно для дела?

— Для моего полного морального разложения, — улыбнулся Климов.

— О чем думаешь, милый?

Красин открыл глаза, поймал на себе взгляд Елены, пытливый, настороженный, и подумал: «У нее не только глаза кошачьи, но и натура — за версту опасность чует».

— О тебе… Басманова.

— Вспомнил, где мы познакомились?

— Вспомнил.

— Расскажи.

— Могу только показать.

— Покажи.

— Там, — махнул рукой Красин. — В среднем ящике письменного стола.

Несколько минут в комнате стояла тишина. Басманова просматривала бумаги Красина, пытаясь отыскать документ, проливающий свет на ее прошлое, а Красин, наблюдая за ней, ждал реакции — как воспримет Басманова сей документ?

«Документ», как и ожидал Красин, особо гневных эмоций не вызвал, а вот его старое удостоверение, в котором черным по белому было писано, что он, Красин, является следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, повергло Басманову в шок.

— Бог мой! — воскликнула она. — Под важняка закатилась! Сама. Как яблочко… — Швырнула удостоверение обратно в ящик, захлопнула его и повернулась лицом к Красину. — Ну и что? Теперь пытать будешь?

— Задам несколько вопросов.

— Задавай!

— Тебе было хорошо со мной?

— О-очень!

— А с Гавриловым?

Басманова налила себе рюмку коньяка.

— Ты что, ревнуешь?

— В каких вы сейчас отношениях?

— Друзья.

— Кто тебе помог устроиться в банк?

— Гаврилов.

— Он что, знаком с директором банка «Лира»?

— Он и есть директор, — удивилась Басманова.

«Вот это удача»! — подумал Красин и, чтобы скрыть улыбку, расползавшуюся по лицу, как кусок масла на горячей сковородке, быстро приподнялся и закурил, окутав себя облаком дыма.

— Почему вы расстались с Гавриловым?

— Мы не расстались — прекратили отношения. А причины… У него семья — двое детей, жена, которую он любит… но дело не только в этом… После убийства Крайникова, Пшеничного, Кариновского он стал совершенно другим человеком — злым, раздражительным… Однажды даже на меня наорал… Ты, говорит, Басманова — ведьма! С кем не переспишь — покойник, на тот свет товарищ отправляется!

— Не беспокойся, — улыбнулся Красин. — Я на тот свет не собираюсь. — Он погасил сигарету. — На столе бумага, ручка… Нарисуй мне телефон Гаврилова… Теперь — свой… А теперь иди ко мне… Мы совершим с тобой еще один «бросок на юг»…

В кабинет Скокова Смородкин влетел, как метеорит в плотные слои атмосферы, но не сгорел, и довольный этим обстоятельством и тем впечатлением, которое он произвел на присутствующих — с неба свалился, — решил это впечатление подогреть.

— Банкуете? — спросил он, улыбаясь своей обычной дурашливо-издевательской улыбкой. — А зря. Я вам принес пренеприятнейшее известие: сегодня утром в своей квартире убит отец Гриши Блонского, кандидат физико-математических наук, заведующий кафедрой Московского Автомеханического института, элитный катала Илья Григорьевич Блонский. — И, выдержав паузу, добавил: — Убийство заказное. Работал профессионал. Позвонил в дверь, сказал: «Телеграмма» и, когда ему открыли, всадил Блонскому между глаз две пули. Затем бросил пистолет и смылся.

— Вот вам и ответный ход, — мрачно процедил Красин.

«Нет, это не ответный ход, — горько усмехнулся Скоков. — Это реакция на мою глупость. Спицын, конечно же, сообщил Скалону, что я беседовал с Гришей Блонским, и Скалон, сволочь, сообразив, кто будет моим следующим собеседником, приказал его убрать. Но чего он испугался? Что я узнаю имена людей, которые проводили с ним время за карточным столом? Если это так, то эти люди — важняк Можейко, прокурор Москвы Красавин, член Госдумы Солодухин — тоже крепко замазаны, и они нужны ему, и на их помощь он рассчитывает».

— Кроме Блонского в квартире во время убийства кто-нибудь был? — спросил Скоков.

— Нет, — сказал Смородкин. — Но когда я позвонил вам, примчался его сын, Гриша Блонский, надавил на меня… В общем, он здесь и желает с вами немедленно поговорить.

— Зови!

В глазах Григория Блонского не было ни злости, ни ненависти, ничего, что могло бы выразить его состояние. Это были глаза сумасшедшего — неподвижные, с расширенными, сухо блестевшими зрачками.

— Садись! — строго сказал Скоков и, когда Блонский выполнил его команду, спросил: — Зачем в Питер мотался?

Глаза Блонского приобрели осмысленное выражение.

— По делам.

— Каким именно?

— Заказал в типографии двадцать пять тысяч колод игральных карт.

— Зачем?

— Как зачем? Бизнес! Их сейчас ни в одном магазине днем с огнем не сыщешь.

— А сбыт наладил?

— Через Роспечать. Конкретно — киоски.

— Навар приличный?

— Мне хватит.

— Ладно, сделаю вид, что поверил, — усмехнулся Скоков. — О чем со мной поговорить хотел?

— Я хочу вам предложить… Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моего отца. Естественно, за хорошее вознаграждение.

— Его уже ищут.

— Кто?

— Официальные власти. — Скоков кивком головы указал на Смородкина, беспокойно расхаживающего по кабинету.

— Виктор Андреевич сказал, чтобы я насчет их возможностей не обольщался — ноль целых две десятых.

— И посоветовал обратиться к нам?

— Да.

— Гриша, он оказал тебе медвежью услугу: ты потратишь свое время и деньги, а результат получишь тот же — нуль.

— Я не могу в это поверить!

— Придется. Заказное убийство — это цепочка посредников… Мы бессильны, Гриша.

— Тогда найдите мне заказчика.

— Заказчика сыскать не сложно. Но что тебе это даст? — Скоков, испытывая душевную неловкость, полез в карман за сигаретами.

— Значит, отказываетесь? — спросил Блонский.

— Отказываюсь, Гриша. Отказываюсь потому, что тебе добра желаю.

— Добра? Вечной бессонницы вы мне желаете! Я психом стану, если не отомщу!

— Вот этого я и боюсь.

Блонский замер и неожиданно тихо рассмеялся.

— Ты чего? — спросил Скоков.

— Поговорку вспомнил, китайскую: «В стране орлов не щелкай клювом». По-китайски она звучит гордо, а вот по-русски ее вообще лучше не произносить. Знаете почему? Потому что в стране дураков орлы не живут. — Блонский резко встал. — Прощайте, Семен Тимофеевич!

— До свидания.

— А я говорю: прощайте!

— Ты хочешь сказать, что мы больше не увидимся?

— Я хочу сказать, что я и без вашей помощи Быку яйца вырежу.

— А при чем здесь Бык?

— Семен Тимофеевич, не валяйте дурака… В прошлую нашу встречу вы сами сказали: «Это работа Быка».

— Я сказал, что это одна из моих рабочих версий.

— Я принял ее.

— Сядь! — рявкнул Скоков, сообразив, что ситуация вышла из-под контроля.

Блонский закурил, демонстративно бросил пачку «Мальборо» на стол и сел, нет, не сел, а развалился в кресле, закинув ногу на ногу.

— Слушаю.

— Ты, Гриша, действительно трудный ребенок.

— Я давно уже не ребенок, — сказал Блонский. — И давайте без этого… — Он покрутил у виска пальцем. — Я вас понимаю даже тогда, когда вы молчите.

— Хорошо, — сказал Скоков. — Дай мне слово, что ты не будешь щелкать клювом, и я возьмусь за это дело.

Блонский мгновенно принял позу, достойную дворянского звания.

— Даю.

Скоков подозвал Яшу Колберга и велел оформить договор.

— В трех экземплярах, — подумав, добавил он. — Денежное вознаграждение… Сколько мы с Ракитиной содрали?

— Много, — хмыкнул Яша.

— Вот и с него столько же сдери, они друг друга стоят. Плюс текущие расходы и… накинь, пожалуй, миллиончиков пять за шантаж, то бишь моральный ущерб. Вы не возражаете, господин Блонский?

— Я дал слово клювом не щелкать, господин полковник, — не остался в долгу Блонский, встал, щелкнул каблуками и отправился вслед за Колбертом в соседнюю комнату.

— Орлята учатся летать, — вынес резюме Скоков. Он вышел из-за стола и принялся мерить кабинет неторопливыми, располагающими к размышлению шагами. Наконец, остановился напротив Смородкина, внимательно изучил его лицо, и Родин понял, что вечный зам где-то прокололся и сейчас за этот прокол будет расплачиваться. Но Смородкин был хитрый мужик — упредил удар.

— Телефонограмма пришла только сегодня утром, — сказал Смородкин. — А паспорт был чистый… Нам даже в голову не могло прийти, что наш Слепнев, убитый в квартире Ракитиной, и погибший в автомобильной катастрофе — совершенно разные люди.

— Моя хата с краю, я ничего не знаю, — чертыхнулся Скоков. — А кто знает? Вы с Климовым освободили Ракитину под залог, даже не установив личность убитого? Кто он?

— НЛО.

— Энлэошники тоже где-то живут.

— Может, он в Москве квартиру приобрел? — высказал предположение Родин.

— Может, и приобрел, — процедил Смородкин. — И не одну, а две. И дачу в придачу. Вот только как ее найти?

— Французы в таких случаях говорят: ищите женщину!

— Будем искать.

В кошачьих глазах Скокова вспыхнули гневные огоньки.

— Витенька, мы ее давно нашли — Маша Ракитина!

— Верно, — обескураженно пробормотал Смородкин.

— А теперь ответь на последний вопрос… Ответишь — угощаю французским коньяком, нет — флаг тебе в руки, барабан на шею и, как говорит начальник Бутырки, вали отсюда с чистой совестью и голой жопой!

— На свободу?

— Нет, дорогой мой, на пенсию тебе еще рано, — рассмеялся Скоков. — А вопрос такой: у кого Ракитина неделю жила на даче, когда Гриша Блонский ее в карты проиграл?

Тойота ждал этого звонка, поэтому, когда его сотовый разразился заливистой трелью соловья и Лев Борисович в своей обычной еврейской манере сообщил, что имеет к нему разговор, то он уже был готов к этому разговору — быстренько собрался и прибыл в адвокатскую контору Спицына «Горное эхо» в точно назначенное время, как и подобает мужику, когда его кличет барин.

— Здравствуйте, Лев Борисович! — сказал он с порога, подобострастно улыбаясь. — Как ваш драгоценный голос?

Скалон посчитал вопрос дерзким, поэтому и ответил дерзко:

— Есть голос — поешь, нет — подпеваешь.

— Вы заговорили афоризмами, — усмехнулся Тойота, усаживаясь в кресло напротив хозяина. — Видно, хорошо продумали предстоящий разговор.

— У кого мозги есть, у того они есть.

— Это верно. Курить можно?

Лев Борисович толчком отправил гостю массивную бронзовую пепельницу.

— Чай? Кофе?

— Чай.

— Правильно. — Лев Борисович включил в сеть электрический самовар, скрестил на груди руки и без всяких предисловий кратко, но с юмором рассказал Вячеславу Ивановичу историю, рассказывать которую ему было стыдно и больно, ибо мало того, что эта история привела его к финансовым затруднениям, но он еще и выглядел в ней последним идиотом — влип, как старый Мендель, который, женившись на молоденькой девчонке, в первую же брачную ночь узнал, что она — далеко не девственница.

— Да, это большой обман, — посочувствовал Тойота. — Но это не трагедия. — Он опустил в стакан пакетик с чаем «Липтон», залил кипятком. — Салтыкова помните? Михаила Евграфовича?.. «Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и в качестве таковых заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и шуточные именуются срамными и не только Историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы». Хорошо сказано. В масть! Вы не находите?

Лев Борисович пошел красными пятнами, но сдержал себя, ответил шутливо:

— «Любите ль вы сыр? — спросили раз ханжу. — Люблю, ответил он, я вкус в нем нахожу». Это для рифмы. А по существу… Я нахожу, что тюрьма пошла вам на пользу: вы читали книги и тренировали память, вы научились мыслить… А если человек мыслит, то он существует. Я рад за вас.

— Жить и существовать — суть две большие разницы, Лев Борисович, и, чтобы это понять, надо, как минимум, отсидеть пару лет в камере-одиночке.

— Вы хотите сказать, что я существую?

— Я хочу сказать, что вы сморозили большую глупость, дав братьям-евреям обвести себя вокруг пальца. А за глупость, дорогой мой, надо платить…

Лев Борисович глянул в окно, за которым в солнечных лучах пылали золотые кресты далекой церкви, мелко перекрестился и выдохнул:

— Сорок процентов.

Тойоту сумма устраивала, но для проформы он решил поторговаться.

— Лев Борисович, в наше время с соседа долг не выбьешь, а здесь — через океан, мотайся туда-сюда…

— Я потому и предлагаю сорок, а не двадцать, — твердо проговорил Скалон. — Срок исполнения — две недели.

— Нереально. Они, небось, бабки в недвижимость вложили, в квартиры, в земельные участки, так что хлопот будет полон рот.

— А вы построже с ними.

— Можно, конечно, и припугнуть, — согласился Тойота. — Да толку что? Думаете, они от страха долларами срать начнут? Ошибаетесь. — Он сделал глоток чая, неторопливо закурил. — У вас на них компры нет?

— Не знаю, можно ли ей воспользоваться… — Скалон задумчиво прошелся по кабинету. — Они вызывали из России одного-двух своих старых приятелей, открывали им личный банковский счет, такой счет иностранцу в Штатах можно открыть по предъявлению действительного паспорта и формы 1-94, подтверждающей законность его пребывания, а затем отправляли в магазин за покупками.

— Имена ребят знаете?

— Вы собираетесь с ними говорить?

— Слушайте, у кого голова болит? — обозлился Тойота. — У меня или у вас?

— Борис Кудрин и Сергей Солодовников. Им принадлежит магазинчик радиотоваров на улице Заморенова, дом два, — сдался Лев Борисович. — Так вот, Боря и Сережа приобретали внушительное количество дорогостоящих товаров — компьютеров, лазерных принтеров, факс-машин и прочей электроники, предъявляли хозяину магазина свои персональные чеки, если последний сомневался, они просили позвонить в банк и убедиться в их кредитоспособности, а после звонка, который убеждал продавца, что все в полном порядке, хлопали друг друга по плечам и смывались.

После десятка таких операций, Боря и Сережа получали свою долю и улетали в Россию. А Воловик и Макашевич осторожно и неторопливо сбывали купленное.

— А счет?

— А счет вечером того же дня ликвидировался. Поэтому чек, который приходил в банк через несколько дней, оплачивать уже было некому. Просто?

— Проще пареной репы.

— Американцев от этой репы до сих пор тошнит! — хлопнул себя по ляжкам Скалон. — Сгодится вам такая информация?

— На черный день и сухарь пригодится. — Тойота допил чай, задумался, и Скалон, воспользовавшись паузой, спросил:

— На какое число вам заказать билет?

— Какой билет? Куда?

— В Америку.

— Зачем?

— Но вы ведь должны с ними поговорить!

— Я здесь с ними поговорю. — Тойота стукнул кулаком по столу. — В вашем кабинете!

— Если можете такое устроить, пожалуйста. Но каким образом? Вы что, умеете перемещать предметы, не прикасаясь к ним?

— Предметы — нет, людей — да.

— Кио! — восхищенно воскликнул Скалон. — Маг! Волшебник?

— Не иронизируйте, Лев Борисович, — охладил его пыл Тойота. — Деньги я вам верну, но…

— Я вас слушаю.

— Вы помните телефон Макашевича? Московский?

— Естественно. Я недавно говорил с его отцом.

— Вы хотели, чтобы он воздействовал на своего сына?

— Да. Но из этого, к сожалению, ничего не вышло. Старый хрен ответил мне, что дети в СССР за своих родителей не отвечают. И наоборот — папы умирают на родине, а дети бегут в Америку и живут своей, самостоятельной, жизнью. В общем, он посоветовал мне разобраться с Францем за круглым столом.

— Понятно, — сказал Тойота, подумал и кивнул на телефон. — Позвоните ему, я хочу слышать его голос.

— Пожалуйста. — Скалон набрал номер, и Тойота мгновенно зафиксировал его в своей памяти.

— Я вас слушаю, — раздался в трубке густой, бодрый бас.

— Здравствуйте, Густав Илларионович! Это я, Лева.

— Здравствуй, Левушка!

— Вы звонили Францу?

— Он сам вчера позвонил… Твои претензии я ему выложил, но он послал меня куда подальше.

— Это вас. А меня?

— Еще дальше. Так что, извини, не слушается он меня больше…

— А по какому поводу он звонил?

— Интересовался здоровьем сына.

— А разве Густав здесь?

— Приезжал на пару дней по делам, в первый же вечер, как водится, выпил с друзьями и попал в автомобильную катастрофу.

— Сильно разбился?

— Ногу сломал.

— Он в больнице?

— Дома лежит.

— Передайте ему привет и… скорейшего выздоровления.

— Спасибо, Левушка!

Скалон положил трубку, усмехнулся.

— Убедились, Вячеслав Иванович?

— Вы меня неправильно поняли, Лев Борисович, — поморщился Тойота. — Я вам сразу поверил, но…

— Наш договор в силе?

— Я вам дал слово, и я его выполню. Всего доброго!

— Желаю удачи!

— К черту! — Тойота махнул рукой и вышел.

Домой Лев Борисович вернулся в приподнятом настроении — большое дело провернул, — но оно у него моментально испортилось после звонка Спицына, который сообщил, что похороны Блонского в четыре и ему, Скалону, желательно было бы там появиться.

— Ты так считаешь? — помолчав, спросил Лев Борисович.

— Я так считаю, — раздраженно повторил Спицын. — Надумаешь поехать — позвони.

Лев Борисович чертыхнулся, принял сто грамм водочки и принялся размышлять: ехать ему на кладбище или воздержаться? Этот, казалось бы, простенький, не стоивший и выеденного яйца вопрос совершенно выбил его из колеи. С одной стороны, он просто обязан проводить своего старого друга, партнера по картам Илюшу Блонского в последний путь, бросить на гроб горсть земли, помянуть рюмкой водки, а с другой… Он ведь действительно пожелал приятелю смерти, когда узнал, что до него может добраться Скоков, но сделал это в сердцах, сгоряча, как частенько бывает с человеком в приступе гнева или бессильной ярости. И на тебе, пожелание сбылось, пригрела Илюшу мать сыра-земля! Ну разве это не чудо? Лев Борисович до того удивился, что почувствовал легкие укоры совести, которые чуть позже — и это второе чудо — переросли прямо-таки в убеждение: он вогнал приятеля в гроб, его заказ! А затем свершилось третье чудо: Льву Борисовичу стало казаться, что и другие так думают — родственники, соседи, знакомые… И он решил переждать этот момент, обойти стороной, в частности, не ездить на кладбище, ибо боялся, что в ответ на чей-нибудь укоризненный, подозрительный взгляд, вспылит, сорвется, наговорит лишнего — как смеете, мол, так думать? Да, он игрок, бизнесмен, банкир, да, он знает, кому и когда дать взятку, умеет привлекать к работе людей из правительственных кругов, да, у него криминальная крыша — Тойота! Ну и что? Тойота гарантирует ему безопасность, а менты… Эти сволочи свою жизнь не могут защитить, а уж чужую — тем более! И после этого вы, козлы драные, имеете право подозревать меня, заслуженного артиста СССР, в убийстве? Вот хрен вам с маслом! Лев Борисович хлопнул левой рукой по согнутой в локте правой и показал невидимым оппонентам, что за хрен он имеет в виду.

Лев Борисович чуть не задохнулся от душившего его праведного гнева и принял — именно во гневе — положительное решение — ехать! Он мгновенно повеселел, позвонил Спицыну.

— Мы едем! — объявил торжественно. — Ты составишь мне компанию?

— Естественно.

— Жду. — Лев Борисович подошел к зеркалу, пригладил волосы и на всю квартиру разнеслось: «Умру ли я, но над могилою гори-сияй мо-оя звезда-а!»

Лев Борисович вошел так, как выходил на сцену: с дружеской ослепительной улыбкой и вытянутыми вперед руками, готовыми обнять весь мир.

— Здравствуйте, Семен Тимофеевич! Вы, конечно, не поверите, но… Я был почему-то уверен, что встречу вас здесь.

— Присаживайтесь, Лев Борисович. Очень рад вас видеть!

— Взаимно! Чем могу быть полезен?

Скоков простодушно, бесхитростно улыбнулся.

— Хочу учинить вам маленький допрос. Вы не против?

— Смотря с чем ваш допрос связан.

— С Блонским. Вы давно с ним знакомы?

— Лет тридцать. Если не больше.

— Встречались часто?

— От случая к случаю.

— Когда виделись последний раз?

— В мае. Мы отмечали его день рожденья.

— Торжественно?

— Традиционно — расписали пульку.

— Кто вам составил компанию?

«Вляпался по собственной дурости, — расстроился Скалон. — А врать бессмысленно — проверит».

— Можейко и Красавин.

— Хорошая команда. — Скоков удовлетворенно кивнул и задумался. — Лев Борисович, Блонский не занимал у вас деньги?

— Вы думаете, что он крупно проигрался и кто-то свел с ним счеты? — спросил Скалон. — Это исключено. Илья был крайне осторожный человек. За свою жизнь он выиграл гораздо больше, чем проиграл. Это редкость. Это не каждому удается.

— А каков ваш баланс?

— Пока в минусах. — Скалон вздохнул и налил себе и Скокову водки. — Семен Тимофеевич, откровенность за откровенность… Почему вас это интересует?

— Потому что я занимаюсь этим делом.

— А наша доблестная милиция…

— Гриша в ней разочаровался и обратился за помощью ко мне.

— Значит, у вас теперь два дела — Ракитиной и…

— Дело Ракитиной, считайте, закрыто.

— Вы нашли…

— Я доказал, что ни Блонский, ни его жена к этому делу не причастны.

— А преступник?

— Преступник в скором времени будет арестован.

— У вас не хватает фактов?

— Лев Борисович, есть вопросы, которые задавать не следует. Не потому, что на них трудно ответить, а потому, что задавая их, вы ставите самого себя в неловкое положение. Например: не изменяет ли вам ваша жена?

— Это вы верно заметили, — согласился Скалон и подумал, что если Скоков действительно сыскал человека, виновного в смерти Слепнева и подозреваемого в убийстве Блонского, то он, Скалон, можно сказать, вышел из воды сухим и должен поставить Скокову памятник. При жизни. Ведь он сберег ему имя, оградил от неприятностей и… возможно, оградит в дальнейшем. Вот кого бы в союзники заиметь! За таким мужиком будешь чувствовать себя надежно и прочно, как за каменной стеной.

— За ваше здоровье, Семен Тимофеевич!

— Спасибо.

Они выпили. Скоков взглянул на часы.

— Я, пожалуй, по-английски удеру, не попрощавшись, так что, если хозяин будет спрашивать…

— Не беспокойтесь, я знаю, что сказать…

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Скоков, тепло простился и очень довольный собой и проделанной работой зашагал к выходу.

Катран — это притон, квартира, небольшой ресторанчик, где круглосуточно идет игра. В такую квартирку вечером можно приехать на велосипеде, а утром уехать на «жигулях». Или, наоборот. Хозяин катрана обязан предоставить играющим все необходимое: помещение, колоды на выбор, чай, курево — сигареты, травку, пьющим — вино и закуску, желающим — девочек. А также поддерживать чистоту и порядок. За это с каждой крупной ставки он имел свою долю и, как правило, за ночь, не напрягаясь, зарабатывал больше, чем многие за месяц.

Именно в такой катран и отправился Алексей Васильевич Тюбиков, покинув квартиру Климова. Катран работал, естественно, нелегально — под крышей ресторана «Семь сорок», веселого, неунывающего заведения с традиционной еврейской кухней, музыкой и песнями, который был расположен в районе когда-то тихого и провинциального, а ныне делового и довольно шумного Перовского рынка. Ресторанчик принадлежал выходцу из Одессы Михаилу Викторовичу Магнеру, мужику умному, хитрому и жестокому. Воровская братва, которая, как известно, клички так просто не навешивает, окрестила его страшным словом — Спрут.

В Москву Михаил Викторович перебрался на волне перестройки — в девяносто первом, купил квартиру для своей многочисленной родни (сам, несмотря на почтенный возраст — сорок шесть лет, был холост и мотался по друзьям), затем — двухэтажный особнячок и начал понемногу обустраиваться: на первом этаже открыл ресторанчик, в котором по вечерам собиралась погулять и поразмышлять о смысле жизни еврейская братия… ну, буквально, со всех районов Москвы — от Маросейки до Малаховки, а на втором — катран, куда были вхожи… Здесь, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление, чтобы читателю было ясно, с кем имел дела Михаил Викторович Магнер…

Иерархия карточных игроков довольна сложна. На вершине лестницы располагаются катранщики. Это — элита, авторитеты, которым играть в общественных местах за падло. Они катают, как правило, на собственных дачах, квартирах и ресторанах, оплачивая через доверенных лиц услуги ментов (чтобы не приставали, а в отдельных случаях — охраняли). И только друг с другом. На эти игры-рауты нередко приглашаются любители острых ощущений — высокие должностные лица, правительственные чиновники, банкиры. Поначалу они выступают в роли наблюдателей, затем желают сыграть по маленькой и… Петля затягивается. Расчет простой — пригодятся…

За катранщиками следуют так называемые гусары. Они работают обычно в поездах дальнего следования, на вокзалах, пляжах, в аэропортах, в общем, их можно встретить везде. Это милые, приятные в общении люди, готовые в любую минуту прийти к вам на помощь, а тем более — скрасить ваш досуг.

Следующая категория шулеров — паковщики. Эти ребята очень опасны. Они «катают в половину», то есть жертва сперва обыгрывается полностью, а затем ей дается возможность отыграться на одну треть и возликовать — «А могло быть и хуже!»

Карты — это деньги, а там, где деньги, есть и прилипалы — ростовщики, перекупщики. Первые дают деньги под процент, вторые — скупают долги и, таким образом предоставляют — тоже небезвозмездно — своеобразную рассрочку уплаты долга. Но тем и другим нужны гарантии, поэтому в карточном мире существуют люди, которые эти гарантии подкрепляют — «жуки», воры в законе. Их слово надежнее любого суда и указа Президента. Кто нарушит его — приговор один: смерть!

Так вот, уважаемый читатель, Михаила Викторовича Магне-ра посещали отнюдь не избранные — все, кто имел отношение к картам: элитные игроки, гусары-гонщики, майданщики, паковщики, ростовщики, «жуки», воры в законе. И со всеми Михаил Викторович был вежлив и обходителен, внимателен и приветлив. Но при необходимости и строг. Строг до жестокости. Что, впрочем, было вполне объяснимо — на иерархической лестнице карточных игроков Михаил Викторович стоял на самой верхней ступеньке, и при разрешении споров, недоразумений, конфликтных ситуаций именно его слово зачастую подводило черту человеческой жизни.

Захаживал к Михаилу Викторовичу на огонек и Леша Тюбиков. Но не для того, чтобы лишний раз пожать руку и выразить свое расположение хозяину, просто катран стал частью его жизни, и он забегал сюда с той же целью, с какой писатели, актеры, архитекторы и многие другие господа не менее престижных профессий посещают свои клубы — выпить, поболтать с приятелями, сыграть партию-другую в деберц или бильярд и вальяжно отвалить на тачке до дома, то есть самоутвердиться, доказать всем и в первую очередь самому себе, что дела идут, контора пишет, братва уважает, бабы любят и жизнь прекрасна и удивительна. Осуждать за это Лешу Тюбикова было нельзя: человек есть человек и ничто человеческое ему не чуждо.

Дедовщина в армии, рост преступности, коррупция в верхних эшелонах власти — это звенья одной, экономической, цепи, лицо страны, отраженное в зеркале. Экономика процветает — в зеркале лицо. Человеческое. Интеллигентное. Экономика развалена — в зеркале морда. Звериная. Клыкастая. Беспощадная. Эту прописную истину Дима Перцов усвоил в Афганистане, когда собственными глазами увидел, во что превратилась некогда могущественная, прекрасно вооруженная и хорошо обученная, дисциплинированная Советская армия, а конкретно — Краснознаменный, орденов Ленина и Суворова II степени мотострелковый полк, в котором ему довелось служить.

Предчувствуя, что дело, скорее всего, кончится цинковым ящиком, офицеры пьянствовали, воровали и мародерствовали, солдаты грабили местных жителей, курили анашу, а накурившись, устраивали драки. Особенно усердствовали старички — солдаты второго года службы. У каждого из них был свой «гарем» — пять-шесть солдат-первогодков, которые выполняли то, что им приказывали. Один, допустим, стирал и заправлял отцу-командиру койку, второй драил за него туалет, третий читал вслух газеты, четвертый… В общем, работенка находилась для всех.

Перцов попал в услужение к ростовчанину Славе Макарову по кличке Макар, красивому племенному бычку — прямо хоть на ВДНХ отправляй!

— Откуда родом? — спросил он, завалившись на койку Перцова после отбоя.

— Москвич.

— О, высокий гость из столицы! — В холодных голубых глазках вспыхнула неприязнь — извечная неприязнь провинциального жителя к обитателю столицы. На чем она зиждется, не знает никто. Может, на зависти? Оттого, что жителям Москвы больше привилегий положено? Или оттого, что по складу ума и характеру москвичи иные, нежели их периферийные российские собратья — истинные, так сказать, русские, кондовые?

— Спортсмен? — задал второй вопрос Макар, похотливо рассматривая загорелую мускулистую фигуру собеседника.

— Любитель, — хмыкнул Перцов. — Восточные единоборства изучал.

— Духи об этом знают?

— Еще нет.

— А что полезного умеешь делать?

Чтобы снять все вопросы, Перцов достал колоду, бросил ее веером, одним движением собрал и показал пару примочек.

— Ловко, — сказал Макар. — Одобряю. Завтра мне травки принесешь. Как это делается, тебе ребятки объяснят. — И пошел, покачиваясь, на свое место.

Перцов приказ проигнорировал. «Обойдешься, — подумал он. — Ты мне ничего не говорил, я ничего не слышал».

Через три дня, ночью, его вырубили ударом табуретки по голове, оттащили в умывальник и жестоко избили. Очухавшись, Дима еле добрался до койки. Следующую ночь он не спал, опасаясь нападения, не сомкнул глаз и вторую ночь, а когда наступила третья, к нему подошел «дед» из Курска Ваня Славин. Сказал:

— Дима, это не люди — суки. Так что смирись, дождись своего часа.

— А когда этот час наступит?

— Сам поймешь, — сказал Славин. — Силенки еще есть?

— Есть.

— Тогда пошли.

— Куда?

— К контрабандистам, — усмехнулся Славин.

Полгода Перцов снабжал Макара травкой и полгода в нем накапливалась, словно вода в отстойнике, бродила и зрела ненависть к этому ядовито-остроумному и жестокому парню, с которым вынужден был вместе спать, есть из одной миски, ходить в разведку, участвовать в боях. Самое смешное, что они вроде бы притерлись друг к другу, да так плотно, что ни один человек, наблюдая за их действиями со стороны, не мог бы сказать, что перед ним — два заклятых врага.

Однажды Макар предложил Перцову покурить. Перцов неожиданно согласился. Согласился не потому, что в нем ослабло чувство ненависти, просто ему захотелось вдруг понять, что испытывает его враг, потягивая анашу. Они вышли из палатки, уединились.

— Держи, — сказал Макар, протягивая Перцову сигаретку. — Вспоминай Москву, девок, которых трахал…

Перцов затянулся. Раз, второй, третий… Приятно закружилась голова, исчезло чувство вины за убитого в бою душмана, провалился куда-то в тартарары омерзительный Макар, а затем сквозь дурман, волнами захлестнувший сознание, появилось лицо любимой девчонки. Он ощутил ее губы, грудь, потянулся к ней и вдруг услышал:

— Поймал сеанс?

Перцов отбросил сигарету, резко встал. Он не мог признаться, что улетел, что полет этот был прекрасен, что он хоть на мгновение отторг его от кошмарной действительности, подарил радость встречи с любимой, покой, счастье, и он с удовольствием продолжил бы этот чудесный полет, но… Эти же чувства, которые несли оправдание содеянному, испытывал и его враг, признаться в этом — значит, простить, простить Дима не мог: ненависть оказалась сильнее.

— Я пойду, — уронил он глухо.

Макар лениво повел рукой — проваливай, мол, дуракам закон не писан.

— А ко мне пришли Рыжего.

— Зачем?

— Отсасывает здорово.

Через три дня Перцов пристрелил Макара…

Они прочесывали дворы, выбивая из кишлака последних душманов, не успевших соединиться с основной группой и уйти в горы. Макар бежал вдоль глухого дувала, как вдруг в одном из промежутков между отдаленными и уже редкими выстрелами услышал едва различимый на слух стон. Он резко притормозил и заглянул во двор.

— Есть кто? — гаркнул Макар, не сводя глаз с небольших подозрительно подслеповатых окон глиняной хибары.

Стон повторился. Макар еще раз внимательно осмотрел двор и в самом дальнем его углу заметил кучу тряпья. Куча шевелилась. Вернее, внутри нее кто-то шевелился. Но кто? Макар, держа на мушке автомата подслеповатые оконца, за которыми могли прятаться не только перепуганные насмерть хозяева, но и застигнутые врасплох бандиты, боком пересек двор, расшвырял сапогом тряпье и увидел… обезображенный труп мужчины. У него были отрезаны уши и выколоты глаза. И отрублены пальцы. А на запястье левой руки, продолжая отсчитывать секунды жизни, как ни в чем не бывало, тикали золотые часы — «Ролекс».

Макар положил на землю автомат, присел на корточки. Опять кто-то застонал, затем скрипнула дверь. Он вскинул голову. В дверном проеме стоял среднего роста мужчина. У него было худощавое, восточного типа лицо и спокойный, может быть, чуть насмешливый взгляд. Секунду-две они смотрели друг другу в глаза. Один — торжествующе, зная, что добыча не уйдет, другой — несколько оторопело, ругая себя последними словами за беспечность: стоило лишь на миг расслабиться, потерять бдительность, контроль за обстановкой и… пожалуйста, получай по заслугам…

Сухо и твердо ударила автоматная очередь. Макар вытаращил глаза, удивленно раскрыл рот: мужчина в дверях, вскинув руки, ткнулся лицом в землю. Не веря в спасение, Макар обернулся и увидел Перцова. Он стоял у ворот и сочувственно улыбался.

— Страшно было?

— Чуть не обоссался, — признался Макар. — С меня бутылка.

— Сейчас обосрешься, — сказал Перцов, меняя магазин. — Часики верни хозяину.

— Себе хочешь взять?

Перцов усмехнулся и нажал на спусковой крючок.

Через два дня Перцова вызвали к командиру батальона. За столом сидел незнакомый подполковник и внимательно просматривал какие-то бумаги в темно-синей папке. Перцов представился, соображая, что бы это могло значить.

— Садитесь! — Подполковник оторвал взгляд от бумаг. — И расскажите мне, пожалуйста, с какой стати вы устроили Макарову самосуд, за что? Только не пытайтесь врать, — строго добавил он. — Я работаю по этому делу второй день, и у меня есть неоспоримые доказательства… Хотите знать какие?

— Да, — ошарашенно пробормотал Перцов, еще не понимая, что этим «да», выдал себя с головой.

— Во-первых, есть заявление Самохина Петра Васильевича. Знаете такого?

— Рыжий из Ленинграда.

— Правильно, — кивнул подполковник. — Рыжий был любовником Макарова, а вы его любовь расстреляли. Он обиделся и накатал на вас заявление, ибо все видел собственными глазами.

— Ну и падла! — выдохнул Перцов.

— Мразь, — согласился подполковник. — Далее. У душмана был израильский автомат «узи», у вас — Калашников. Догадываетесь, какого калибра пульки мы извлекли из груди убитого?

Перцов мрачно кивнул.

— Подведем итог. — Подполковник захлопнул папку. — Итог печальный: преднамеренное убийство. По законам военного времени — вышка. Устраивает?

Греха на себе Перцов, как ни странно, не чувствовал. Не почувствовал он угрозы и в голосе подполковника — так мягко и сочувственно с убийцами не разговаривают. Но что в таком случае ему от него нужно? Признания? Так он признался. Согласен ли он с приговором?

— О содеянном не жалею, — твердо проговорил Перцов. — Гадов надо уничтожать!

Именно такого ответа и ждал подполковник. Два месяца назад ему, работнику КГБ, начальство вменило в обязанность создать сеть секретных агентов для выявления и… физического уничтожения наркоторговцев и прикрывающих их сотрудников МВД. Эта идея родилась в кабинете Андропова, и не с бухты-барахты, а после длительного совещания, на котором один крутой генерал на вопрос председателя: «Почему оперативная работа по борьбе с наркобизнесом зашла в тупик?» — по-военному четко ответил: «Мои ребята вылавливают наркобарыг косяками. Садятся же — единицы: нет законов, суды безмолвствуют, дела рассыпаются, уходят в песок. И так будет продолжаться до тех пор, пока правительство открыто не признает, что наркобизнес — наш враг номер один». «А если не признает?» — спросил Андропов. Генерал хлопнул себя ладонью в грудь. «В таком случае, Юрий Владимирович, чтобы избежать в дальнейшем нареканий, да и вас не подставлять, я буду вынужден отстреливать этих наркобарыг, как зайцев». Ответ был краток: «Не возражаю».

Так спонтанно, и для многих совершенно неожиданно, возникло управление по борьбе с организованной преступностью — управление «В» Третьего Главного управления КГБ. А Дмитрий Перцов стал его секретным агентом. Другого выхода у него не было. Или вышка, или… Он предпочел последнее.

Сексотами люди становятся по разным причинам. Одни, засыпавшись, работают на страхе, другие — чтобы отомстить, третьи — из-за подленького характера: у меня не сложилась жизнь, и ты, паскуда, гнить будешь! Но есть и такие, которые вступают на эту стезю по идейным соображениям — гадов необходимо душить!

Идейный сексот — ценный материал. Секретного сотрудника, который работает не за страх, а за совесть, берегут, ему доверяют, а потому тщательно готовят. Прошел особую подготовку и Дмитрий Перцов. Для начала его упекли в Бутырку, когда следствие по липовым документам закончилось, отправили на зону усиленного режима, чтобы освоился, приобрел связи, стал у ворья и наркобарыг своим человеком. Через полгода выдернули, придумав легенду, что он «купил» свободу, и отправили в учебный центр КГБ…

Перцов стал работать по Средней Азии — Узбекистан, Таджикистан, Киргизия.

Куратор Перцова, им оказался его вербовщик, подполковник КГБ Владимир Владимирович Семенов, сказал:

— Не спеши. Вживайся. Создавай собственную информационную сеть. Помни: информатор не должен знать, что представляет собой какую-то ценность, он просто твой собутыльник, обладающий природной склонностью к сплетням. Его надо только слушать. Аналитическая работа — на потом, когда останешься один. Или придешь с докладом ко мне. Все. С Богом!

К наркоманам Перцов внедрился легко. Он «случайно» встретил во Фрунзе «чалившегося» вместе с ним домушника Фиму Гвоздева по кличке Гвоздь, у которого была твердая криминальная репутация. Гвоздь встрече обрадовался и предложил взять квартиру по наколке. Дело выгорело. Гвоздь привел Перцова на блатхату, представил, колесо завертелось…

Основными потребителями киргизского гашиша были исконно лагерные регионы — Кемерово, Новосибирск, Омск. В те годы гашиш давал более ощутимый доход, чем опий. При правильной постановке дела его можно было получать и копить тоннами. А гнать в Сибирь, в те места, где преобладали лагеря и колонии. Тамошняя братва расплачивалась лесом: досками, брусом, фанерой, — который реализовывался через торговые базы. Полученная сверхприбыль оседала в карманах криминалитета и партийно-хозяйственного актива. Этот процесс назывался отмыванием наркоденег, и в нем по уши сидел вор в законе Мурат Хаджиев, на которого работал друг Перцова Гвоздь. Он и проболтался о времени и месте встречи курьера из Кемерова с барыгой…

План операции был прост. Контора берет курьера, Перцов и его напарник — блатхату. Задача: уничтожить барыгу, изъять деньги и ценности. И — маленький пожар. Для прикрытия.

Куратор выдал ребятам оружие, ампулы с огневой смесью и шприцы с психостимулятором — «винтом».

— С Богом!

Ребята нырнули в машину, подъехали к знакомому дувалу. Затаились. Когда раздался условный сигнал, мигом приставили к стене лестницу-шест и оказались во дворе. Перцов устранил охранника, напарник — собаку. И — в дом.

Барыга не успел опомниться, как получил удар стволом в живот. Ему тут же связали руки, ноги, а на голову натянули полиэтиленовый мешок с ватой, обильно смоченной нашатырным спиртом — немой заговорит!

— Где тайник?

Через двадцать минут барыга сломался. Ребята забрали товар, золото, деньги, разбили зажигательные ампулы и быстренько смылись.

На следующее утро Гвоздь по секрету сообщил Перцову, что «русаки» замочили барыгу, забрали отраву и свалили домой, спалив блатхату. Таким образом, вина за содеянное целиком и полностью легла на плечи «русаков». Авторитеты решили наказать виновных. Для этого дела в Кемерово и Омск отправили группу «исполнителей» — киллеров. Началась междоусобная война — война авторитетов…

Органам МВД и прокуратуре такая война была на руку, и они всячески поддерживали ее — стравливали преступные группировки. Но вскоре авторитеты разобрались, что к чему, поняли, что их уничтожают собственными руками, и приняли меры. В 1990 году воры Средней Азии и Казахстана собрали большой сходняк и постановили: всех, кто будет разделять преступный мир по национальному признаку, убивать. И в зонах, и на свободе. Преступный мир — интернационален!

Факт есть факт, и от него никуда не денешься. Воры оказались гораздо мудрее и проницательнее официальных правителей, и принятое решение помогло занять им в будущем, демократическом, обществе главенствующее положение.

В 1991 году СССР развалился. Республики обрели независимость. В стране начался хаос, полнейшая неразбериха, и в этой неразберихе первыми всплыли на поверхность авторитеты. Они захватили ключевые посты, повели борьбу за чистку кадров. Крестные отцы получили возможность свести счеты с теми, кто им когда-то мешал. Замаливая грехи, им активно помогали многие сотрудники МВД. Одной из первых жертв этого невидимого террора стал куратор группы Перцова подполковник КГБ Владимир Владимирович Семенов. Его машину взорвали на перевале, и он триста метров падал в глубокое ущелье. Перцов и его напарник остались без хозяина.

Как и ожидал Родин, идея Перцова пришлась его коллегам по вкусу. Особенно Климову.

— Гениально! — воскликнул он, вскакивая и возбужденно расхаживая по кабинету. — До того просто, что я не могу поверить… Признайся, ты сам додумался?

— Народ подсказал, — усмехнулся Родин. — А точнее, вкладчики банка «Лира». Они уже организовали инициативную группу, и эта группа, собрав подписи, решила обратиться за помощью в Центробанк!

— А их не пошлют к едрене фене? — спросил Волынский.

— Может, и пошлют, — сказал Климов. — Но задумаются. Верно, Виктор Андреевич?

Губы Красина тронула мудрая, таинственная улыбка будды.

— Костя, толпой надо управлять. Умно. Толково. Грамотно. Как Тойота.

— Тойота уже выпустил вожжи из рук, а мы должны их подхватить — усадить на козлы своего кучера… — Климов, забыв, что минуту назад чуть не послал своего бывшего начальника к чертовой матери, перевел на него взгляд и, примирительно улыбнувшись, прижал ладонь к сердцу. — Семен Тимофеевич, воздействуйте на Скалона, сочините для него такие слова, чтобы душа дрогнула, чтобы он не выдержал и запел…

— Поговорю, — сдался Скоков. — Но не ради тебя, ради Отечества. Спецназовцы еще в твоем подчинении?

— Могу затребовать в любую минуту.

— Борис, — обратился Скоков к Волынскому, — ты ребят в деле проверил… Они сумеют отстоять банк, если на них навалится сотня отпетых головорезов?

— Мы им всыпем по первое число, — ответил за Волынского Яша. — Кишки на турецкий барабан намотаем! Намотаем, Борис Николаевич? — спросил он, сообразив, что зарвался.

— Намотаем, — расхохотался Волынский. Он хотел еще что-то добавить, но его прервал телефонный звонок.

— Слушаю вас, — снял трубку Скоков.

Климов, воспользовавшись паузой, кивнул Колбергу, — следуй, мол, за мной, — и вышел во внутренний дворик.

— Яша, — сказал он, присев на скамейку в беседке, — ты оказал мне медвежью услугу.

— Вы о Татьяне?

— Да. Ты же подставил ее. Можешь себе представить, что с ней будет, если Можейко докопается до истины?

— Истина в том, что она вляпалась в эту историю по собственной инициативе. Я ее с Можейко не знакомил и на аркане к нему не квартиру не тащил — сама пришла. — Яша задрал голову и посмотрел на облака. — А я этой ситуацией воспользовался. Это, во-первых. Во-вторых… Если бы ваша подруга работала в одиночку, то ей бы точно пришел конец. А сейчас она — под охраной.

— Твоей?

— Моей, — кивнул Яша. — Я снял комнату этажом выше. Так что, можете не волноваться: когда она там, я — рядом. Телохранителем, так сказать, работаю.

Климов поморщился.

— Слушай, телохранитель, во-первых, Татьяна не моя подруга, она — следователь. Молодая, еще неопытная, поэтому ее нужно беречь. А во-вторых… В квартире есть телефон?

— Имеется.

— Что ж ты молчал! Я бы его «на кнопку поставил».

— Я его сам слушаю. И все разговоры Можейко записываю. И встречи фиксирую. Пока — ничего интересного. Одни бабы. Косяком плывут.

— Значит, Татьяна у него не единственная?

— Яша, — прервал разговор вышедший на крыльцо Скоков, — у тебя костюм есть?

— Джинсовый.

— Босяк, — сделал вывод Скоков. — Маша Ракитина приглашает нас в концертный зал «Россия»… Забронировала ложу… Среди почетных гостей — Скалон…

— Семен Тимофеевич, не волнуйтесь! — Климов подхватил Яшу под руку. — Через час он будет во фраке и новых штиблетах.

Звук выстрела и короткие гудки в трубке мгновенно побудили полковника к действию. Он словно взорвался и, забыв про больное сердце, спазматические боли в висках, рванулся к окну, с треском распахнул створки.

— Яшка, машину! Волынский, оружие захвати!

Через две минуты они уже летели по улицам Москвы. Больше всех переживал Яша Колберг. Узнав, в чем дело, он понял: если с Татьяной беда, головы ему не сносить.

Дверь и замки были в полном порядке — следы взлома отсутствовали. Но на звонок никто не отозвался.

— Выбивайте! — коротко приказал полковник.

Дверь квартиры Благонравовой, как и большинство дверей московских квартир, открывалась вовнутрь — заходи кому не лень. Волынский выбил ее ударом ноги, ворвался в комнату и… С момента выстрела в квартире ничего не изменилось — свешиваясь со стола, продолжала попискивать телефонная трубка, тускло поблескивая смертоносной сталью, валялся на полу «Макаров», в той же позе — забившись в угол дивана — сидела Татьяна. Но вид у нее был… как у сдуревшей от страха кошки, что, впрочем, было вполне объяснимо: не успела прийти в себя от выстрела, который мог подвести черту жизни, как на голову свалилась новая беда — с жутким грохотом слетела с петель входная дверь и в комнату ворвался бандит с пистолетом в руке. Есть от чего превратиться в дрожащий осиновый лист!

Скоков быстрым круговым движением глаз осмотрел комнату и сразу же засек то, что и следовало засечь профессионалу: конвертик на столе с лаконичной надписью: «Климову». Вскрыл. Прочитал. Глубоко задумался.

— Подождите меня в машине.

Волынский и Колберг без лишних слов покинули квартиру.

— Может, замок починить? — спросил из прихожей Яша.

— Почини, — разрешил Скоков. Он подобрал с пола пистолет, положил на стол, прикрыл газетой. — Кофе есть?

— Есть, — моментально откликнулась Таня.

— Угостишь?

Татьяна выбралась из своей норы и прошмыгнула на кухню.

Надо отдать должное такту полковника. Он ни словом не обмолвился о чуть не свершившейся трагедии — сразу перешел к делу.

— Татьяна, — сказал он, выпив чашечку крепкого кофе, — я сегодня утром подбивал бабки… Надеюсь, ты в курсе, что я выступал в роли, так сказать, адвоката Маши Ракитиной?

— В курсе, — кивнула Таня. — Я закрыла ее дело, и она может… В общем, она свободна.

— И я хочу освободиться — съездить в отпуск, отдохнуть… Но у меня остались кое-какие обязательства перед Климовым, а это значит — и перед тобой.

— Вам меня жалко?

Скоков поморщился, как от зубной боли.

— Танечка, это не то слово. Ты влезла в мужские игры. Жестокие игры! Я хочу тебе помочь.

— Спасибо.

— Спасибо скажешь потом, а сейчас слушай меня внимательно и постарайся понять… Тебе и Климову очень хочется посадить Можейко, вы на этом зациклились, и вьд на этом можете сломать себе шею. Не стоит он этого. Слишком дорогая плата. Его просто надо убрать с дороги. Убрать или раздавить.

— Лучше раздавить. Как червяка.

— Можно и раздавить, — согласился Скоков. — У тебя есть ключ от его конспиративной квартиры?

— Есть. Но он об этом не знает.

— Ты сделала слепок, а Яшка выточил дубликат? — высказал предположение Скоков.

— Да, — покраснела Таня.

— Завтра Можейко встречается с Тойотой. В шесть вечера. Ты должна стать свидетелем этой встречи.

— Чем я объясню свой приход?

— Тем, что он назначил тебе свидание. На шесть тридцать. Будет отказываться, закати ему скандал. А можешь молча уйти. Тойота не дурак, поймет что к чему. И не волнуйся. Ребята тебя подстрахуют. Лады?

— Лады. — Таня покорно склонила голову.

В кармане Скокова заливисто запел сотовый телефон. «Удобная все-таки штука, — подумал полковник, помянув добрым словом Родина, который уговорил его снабдить этими аппаратиками весь мозговой центр «Лучника». — Можно даже из постели парадом командовать».

— Слушаю.

— Семен Тимофеевич, Красин беспокоит… С Гавриловым полный порядок. Он пустил в ход все свои связи и… В общем, сегодня после обеда комиссия из Центробанка нагрянет в банк «Лира».

— Какие у них полномочия?

— Очень большие. Если деньги на месте, то их раздают вкладчикам, исключая, естественно, тех, чьи счета требуют проверки… Вы меня поняли?

— Прекрасно.

— Если же деньги «гуляют» или их просто не хватит, то банк объявляют банкротом. И в том, и в другом случае для известного вам лица это полный крах!

— Что и требовалось доказать. Тебе помощь нужна?

— Необходимо до обеда арестовать Рогова и всю его команду, то есть полностью заменить охрану.

— Соображения есть?

— Я буду ждать Климова в кабинете Гаврилова. Когда он приедет, Гаврилов вызовет Рогова…

— Одобряю. Жди.

Скоков дал отбой и связался с Климовым.

— Костя, операция «Я сегодня до зари встану» началась. Так что бери своих ребят и дуй в банк «Лира». В кабинете Гаврилова тебя будут ждать Красин и Волынский.

— Понял.

— А Смородкина отправь за Коростылевым. Все. Действуй!

Скоков спрятал сотовый в карман и спросил:

— Ты письмо Карнаухова кому-нибудь показывала?

— Начальству, — кивнула Таня.

— Значит, о нем знает и Можейко, — чертыхнулся Скоков. — Замкнутый круг какой-то! У тебя надежный сейф?

— Я об этом как-то не думала.

— Сними с письма копии, а оригинал принеси мне. До моего сейфа они так просто не доберутся.

— Хорошо.

— Яков!

— Я здесь, — возник на пороге Колберг.

— Починил дверь?

— Лучше новой стала.

— Тогда поехали. — Скоков поднялся, выразительно посмотрел на Таню, и она поняла его, выпалила скороговоркой:

— Не волнуйтесь, Семен Тимофеевич, я вас не подведу.

— Надеюсь, — сказал Скоков. — А за советом в следующий раз приходи ко мне. Яшка, — он ткнул пальцем в Колберга, — пока только в любовники годится.

Созданная Тойотой группировка по своей структуре напоминала крупное боевое подразделение, например, дивизию: отдал приказ — и четыре полка, прекрасно обученные, дисциплинированные, вооруженные по последнему слову техники и разбитые в свою очередь на более мелкие подразделения — батальоны, роты, взводы, — моментально приходили в действие. Но разница между группировками — армейской и возглавляемой Тойотой — все-таки была. И довольно существенная. Если в армии взводный подчинялся ротному и всем вышестоящим начальникам вплоть до командира дивизии, то у Тойоты взводный (командир пятерки) подчинялся только ротному. И никому более, ибо в силу конспирации даже духом не ведал, кому подчиняется ротный — цепочка обрывалась. Это был плюс: при любом раскладе Тойота выходил из воды сухим. И одновременно минус: в случае гибели или внезапного и бесследного исчезновения руководителя одной из служб Тойота терял связь и с его подчиненными. Что в конце концов и произошло — Рогов и Коростылев как сквозь землю провалились, и Тойота, лишившись сразу двух пальцев на одной руке, почувствовал себя более, чем скверно: выпал из-под контроля банк, некому отдать приказ о ликвидации Можейко. С этими грустными мыслями он и вошел в кабинет Спрута, который, если выражаться бюрократическим языком государственных чиновников, был его первым заместителем по общим вопросам.

Михаил Викторович беседовал с каким-то молодым человеком, крепким, уверенным в себе и своих возможностях, так по крайней мере показалось Тойоте, ибо возможности парня подтверждал его взгляд, умный, цепкий, моментально оценивающий ситуацию — при появлении гостя он легко поднялся, но не как шестерка — с достоинством и замер, очевидно, ожидая, когда его представят.

— Не помешаю? — спросил Тойота.

«Что-то случилось, — подумал Михаил Викторович. — Без предварительной договоренности, без звонка, нарушив все правила конспирации, Тойота не явился бы. Да и вид у него — на море и обратно…»

— Здравствуй, дорогой! — Михаил Викторович крепко пожал протянутую руку. — Какими судьбами?

— Итальянцы говорят: все дороги ведут в Рим, — улыбнулся Тойота. — Мои друзья — в ресторан «Семь сорок»!

— Они правы: мимо меня не пройдешь и не проедешь. — Михаил Викторович представил Перцова и, поймав вопросительный взгляд Тойоты, пояснил: — Предлагаю, понимаешь, молодому человеку хорошую высокооплачиваемую работу, а он отказывается.

— Дело не в оплате, — мягко возразил Перцов. — Дело в том, что я хочу работать по специальности.

— Какой именно? — проявил интерес Тойота.

Перцов с первого взгляда понял, кто перед ним (фотографию Тойоты ему показывал Родин), но вида не подал, сыграл в просточка, заинтересованного в поддержке незнакомого человека.

— Я — командир взвода разведки.

— Это не профессия, — подумав, сказал Тойота. — Должность.

— … которая определяет профессию, — быстро добавил Перцов. — Я знаю в совершенстве подрывное дело, вожу автомобили всех марок, прилично стреляю, владею холодным оружием.

Тойота рассмеялся, перевел взгляд на Михаила Викторовича.

— Тебе этого мало?

— Он — индивидуалист. Работает без прикрытия и… терпеть не может начальство.

— А кто его любит? — усмехнулся Тойота. Он предложил Перцову закурить и, заметив на тыльной стороне ладони наколку — змея, обвивающая кинжал, спросил: — У тебя были неприятности?

— Из-за начальства, — хмыкнул Михаил Викторович, демонстрируя свою осведомленность. — Сто вторая с применением стрелкового оружия. Освободился по половинке.

Тойота снял очки, и Перцову показалось, что он на минуту заглянул в темные глазницы пистолетных стволов.

— В Афганистане воевал?

— Так точно, — по-военному отчеканил Перцов.

— А кого подрывать собираешься?

— Мне без разницы. Сегодня в кого пальцем ни ткни — мента, чиновника, Президента, не промахнешься: ворье первостатейное? Все под девяноста третью подпадают — вышка!

— Если я тебя правильно понял… ты, так сказать, вольный стрелок идейного направления. Верно?

— Можете называть как угодно — Робин Гудом, народным мстителем, националистом… Меня это не колышет.

Перцов сыграл удачно: Тойота чуть не прослезился, вспомнив, что и его когда-то газетчики окрестили современным Робин Гудом. Спросил, не скрывая интереса:

— Дорого берешь?

— Все зависит от сложности подхода к объекту. В общем, как у летчиков-испытателей: чем опаснее задание, тем выше оплата.

— Если не секрет… Каким образом ты проводишь операцию?

— У меня пиротехники знакомые, — хмыкнул Перцов. — Устраиваю маленькое кино: следую на машине за моим героем и в нужном месте нажимаю кнопочку… На следующий день пресса сообщает: вчера вечером, возвращаясь с работы, взлетел на воздух от радиоуправляемого взрыва банкир… ну, допустим, Иванов, который, по нашим сведениям, был связан с солнцевской группировкой.

— Действительно, как в кино, — задумчиво проговорил Тойота. — А ты себя не переоцениваешь?

— Это вы меня недооцениваете, — возразил Перцов.

— А ты нахал.

— Нахальство — второе счастье.

— Может, ты и прав. — Отбросив сомнения, Тойота достал из бумажника и протянул Перцову фотографию Можейко. Затем придвинул лист бумаги, взял ручку и быстро написал: «Важняк из прокуратуры России. Работал на меня, но ссучился». — Берешься?

— Нет вопросов.

Тойота сжег бумагу, бросил в пепельницу, тщательно растер.

— После публикации в газете придешь к нему, — кивнул на Спрута, взирающего на происходящее с таким же ужасом, с каким смотрят на огонь звери. — Он с тобой и расплатится.

— Договорились, — сказал Перцов, незаметно вогнав за обшивку кресла булавку-микропередатчик.

— Сумма тебя интересует?

— Полет второй степени сложности — двадцать тысяч баксов. Аванс — двадцать пять процентов.

— Наличными?

— Естественно.

Тойота перевел взгляд на Михаила Викторовича, тот понимающе кивнул, открыл сейф, рассчитался.

— Всего доброго! Рад был познакомиться с человеком, которому, как и мне, небезразлична судьба России. — Перцов склонил голову, щелкнул каблуками и скрылся за дверью.

— Славочка, по-моему, он тебя очень лихо подколол, — поджал губы Михаил Викторович.

— Нормальная реакция нормального человека, — поморщился Тойота. — Просто ты, Мишенька, отвык видеть и чувствовать то, что называется патриотизмом, идеей, которую в данный момент пытается свить из воздуха, а затем подсунуть обезглавленному им же народу Борис Николаевич Ельцин.

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав, — вздохнул Михаил Викторович. — У тебя проблемы?

— Большие, Миша. Собирай на завтра сходняк.

— Кого пригласить?

— Сообщаковую братву.

— Причина?

— Соня справляет именины, — ушел от прямого ответа Тойота. — В ресторане «Семь сорок» в одиннадцать вечера. Лады?

— Лады.

— Тогда будь здоров! Я поехал.

— Может, пообедаешь?

— Некогда, Миша. Завтра пообедаем, а заодно и поужинаем — выпьем по соточке под заливную рыбку.

Бархатный сезон… Так называют на юге последние дни лета и начинающейся осени. Солнце уже светит не очень — не сгоришь, но лучи его, теплые и мягкие, как руки женщины, действуют разлагающе — впадаешь в дремоту, тянет в сон.

Заснул под шелест волн и Скоков. Вернее, даже не заснул, а впал в блаженство, ибо впервые за много месяцев напряженной работы почувствовал себя абсолютно свободным человеком — созерцателем, у которого все проблемы решены, а если и не решены, то отодвинуты на неопределенное время.

— Семен Тимофеевич!

Скоков поднял отяжелевшую от солнца голову, посмотрел на Яшу Колберга, только что вынырнувшего из глубин моря, и, проследив за его взглядом, увидел приближающегося к ним нетвердым шагом Гришу Блонского, который здесь, в Дагомысе, возглавлял сборную команду Москвы по карточным играм. Сегодня состоялась заключительная встреча. Москвичи дали бой петербуржцам и, судя по радостной физиономии Блонского и по плетеной корзинке в его руках, доверху набитой фруктами и шампанским, этот бой выиграли. Они и должны были выиграть: вся партия колод, заказанная Блонским в типографии, была заряжена и через Роспечать отправлена в нужные города и регионы. Скоков об этом знал, но… закрыл глаза. А что можно сделать, если за стол садятся два мошенника? Осуждать их так же глупо, как, например… Остапа Бендера, решившего поиметь подпольного миллионера Корейко.

— Ну что? — спросил Скоков, приподнимаясь. — «Рука бойцов колоть устала»?

Блонский бросил на песок корзинку и оглушительно расхохотался.

— Это был расстрел питерских рабочих!

— Силой, значит, взял…

— Умом, Семен Тимофеевич! — усмехнулся Блонский, открывая шампанское и безмятежным взглядом окидывая горизонт. — Один известный американский катала сказал: «У девяноста девяти процентов населения земного шара однажды в жизни вдруг появляется буйное желание сыграть. Наша задача оказаться в этот момент рядом и предоставить им возможность проиграть свои деньги». Ваше здоровье, господа сыщики!

— Спасибо.

Они выпили, и Скоков, подумав, сказал:

— И все-таки я желаю тебе найти более достойное применение своим способностям.

— Утоплюсь! — Блонский быстро разделся и с размаху бросился в теплые волны Черного моря.