За день до прошедшего Рождества, в среду, 24 декабря, в полицейский участок итальянского города Анконы пришло письмо. Бригадир карабинеров Альфредо Тати в то холодное утро думал, естественно, не о счетах за электричество и телефон, которые поступали почему-то в самое неподходящее время, а о предстоявшей ночи с ее весельем — кому, с позволения сказать, весельем, а кому — патрулированием по улицам и вылавливанием пьянчуг и мелких воришек. Анкона была тихим провинциальным городом и становилась еще более провинциальным в праздники — казалось, что жители его просто не в состоянии придумать преступление более серьезное, чем «распитие спиртных напитков на Ратушной площади и разбивание бутылкой произведения искусства XVIII века в виде мраморного мальчика, держащего стрелу в правой руке».

Письмо лежало между счетом за электричество и приглашением на благотворительный концерт местного безголосого тенора, фамилия которого, словно в издевку, почти совпадала с фамилией всемирно известного оперного певца. Счет бригадир положил в верхний ящик стола, приглашение бросил в корзину для бумаг, а оказавшееся между ними письмо вскрыл и начал читать, думая о том, как бы исхитриться и закончить дежурство пораньше.

«Сим извещаю полицейское управление Анконы, что намерен сыграть с представителями карабинеров партию в шахматы, — сказано было в послании, отпечатанном на стандартном матричном принтере. — Ставка — человеческая жизнь. Если выиграю я, то убью любого, кто попадется под руку. Если выиграет полиция, убийство будет предотвращено. Оставляю за собой право выбора цвета фигур и выбираю белый. Мой первый ход: ферзевая пешка d2—d4. Время на обдумывание каждого хода — сутки. Завтра в газете «Городские новости» должно быть опубликовано подписанное господином А. Тати объявление с указанием ответного хода. С уважением…»

Была и подпись, настолько неразборчивая — не подпись, а закорючка анонима.

— О, Господи! — воскликнул Тати. — Рождество еще не началось, а кто-то уже упился вусмерть…

Он протянул было руку, чтобы выбросить в мусорную корзину образчик эпистолярного искусства, но рука сама собой застыла в воздухе; бригадир подумал, что сержанту Дино Донати, любителю юмора и розыгрышей, интересно будет сохранить листок для коллекции, и крикнул:

— Сержант! Зайдите ко мне!

Донати явился, как на пожар. Письмо он прочитал сначала наискосок, потом еще раз — более внимательно. Смеяться, однако, вопреки ожиданиям начальства, не стал, а сказал осторожно:

— И что вы намерены предпринять, шеф?

— Как что? — изумился Тати. — Я думал, тебе это пригодится для коллекции.

— Для шутки это слишком мрачно, — заявил сержант. — А что, если этот псих действительно…

— Псих — это ты, — буркнул Тати и выбросил листок в корзину. — Не хочешь, не надо. Иди тогда, почисть свой карабин.

Шутка была древней, как полицейский участок, и столь же безвкусной. Донати покачал головой и покинул кабинет бригадира.

Не сказал бы, что аэропорт Орли чем-то меня поразил. Психологический эффект: когда слышишь знакомые с детства слова «Лувр», «Нотр-Дам», «Орли», то, измученный ожиданием встречи, предполагаешь испытать шок. А на деле оказывается, что Собор Парижской богоматери вовсе не протыкает своими шпилями небо, здание Лувра куда меньше питерского Эрмитажа, а Орли — вполне стандартный аэропорт, встречал я на своем веку и побольше, и покрасивее — слетайте в Мюнхен или во Франкфурт и сравните сами.

Багажа у меня с собой было немного — чемодан на колесиках и атташе-кейс, который я упаковывал утром самолично; никто мне не помогал, никаких посылок знакомым и, тем более, незнакомым я не принимал; короче говоря, на вопросы смуглых девочек из службы безопасности я мог отвечать со спокойной совестью и потому не очень торопился с ними встретиться тем более что рейс на Тель-Авив регистрировали за стойкой со странным номером 00-а1, не обозначенным ни на одном информационном табло. Не желая показывать своей неосведомленности, я медленно прошел по первому этажу, чемодан катился за мной как собачонка, время от времени совсем по-собачьи повизгивая колесиками на крутых поворотах. Естественно, стойки 00-а1 на первом этаже не было и быть не могло, на втором располагалась таможня и выход на посадку, значит, нужно было спуститься на минус первый этаж, иначе говоря — в подвал. Нормально: если случайно рванет бомба террориста, пусть разнесет сразу все здание, а не только одну его стену.

В подвале шла регистрация на дальневосточные рейсы, Тель-Авивский я обнаружил между Манилой и Сиднеем. Если бы из Орли летали еще и на Марс с Юпитером, израильский рейс непременно поместили бы в район пояса астероидов. Наверное, исключительно из-за изощренного антисемитизма, потому что к проблеме обеспечения безопасности все это, на мой взгляд, не имело ни малейшего отношения.

Регистрация уже подходила к концу, передо мной в очереди стояло человек пятнадцать, и не нашлось ни одного желающего спросить у меня: «Кто последний?» Опрос населения вели две девочки, лишь недавно вышедшие из младенческого возраста. Одна из них, нежно глядя в глаза смуглому молодому марокканскому еврею, интересовалась проблемами секса во Франции — мне, во всяком случае, послышалось: «А та проститутка, она вам ничего лишнего не вкладывала?» Вопрос звучал двусмысленно, но «марокканец» отвечал как солдат на плацу — кратко, громко и непонятно. Вторая девушка только что отпустила с Богом студента-израильтянина и принялась за очередную жертву — это была женщина лет тридцати пяти, яркая блондинка с тонкими чертами лица. На вопросы женщина отвечала медленно, будто обдумывала каждое слово, девушка терпеливо ждала и задавала следующий вопрос, лишь полностью выслушав ответ; разговор, будто жемчуг, нанизывался на тонкую нить, созданную каким-то большим специалистом в службе безопасности.

Я проследил за тем, как женщина, подхватив два тяжелых чемодана (эх, был бы я рядом), перешла к стойкам регистрации и минуту спустя, оставив багаж на ленте транспортера, вышла в боковую дверь — видимо, в зал отправления с его манящими наивного покупателя магазинами «Dutyfree».

— Господин летит в Тель-Авив? — услышал я голос рядом с собой и только тогда понял, что пока я следил за блондинкой, очередь успела рассосаться, и теперь обе девушки из службы безопасности сложили усилия, чтобы обнаружить в моем багаже вожделенную бомбу.

— В Тель-Авив, — сказал я, переводя преданный взгляд с одной девушки на другую. — И багаж я упаковывал сам, никто мне не помогал, никаких посылок мне не передавали, да я бы и сам их не взял, тем более от незнакомых.

После столь исчерпывающей информации девушкам оставалось только налепить на мой чемодан красные бумажки с надписью «security» и отпустить восвояси. Но, по-видимо-му, на каждого пассажира служба безопасности предполагала израсходовать точно определенное количество вопросов, и потому девушки приступили к сеансу психоанализа с другой стороны:

— Господин Амнуэль, вы были в Париже по делам или с частным визитом?

— По делам, — с удовольствием сказал я, вспомнив вчерашний банкет. — Был на международном симпозиуме по историческим проблемам, связанным с торговлей оружием.

— Кто-нибудь еще был на этом симпозиуме из Израиля? Замечательный вопрос, девушки будто читали в моих мыслях.

— Нет, я один представлял нашу страну на этом авторитетном форуме.

Пожалуй, только перед этими девицами я и мог выпендриваться столь беззастенчиво. Впрочем, форум действительно был авторитетным, вот только я попал на него случайно.

— Вы уверены, что в ваше отсутствие никто не прикасался к вашим вещам?

— Никто, — твердо сказал я и понял, что сам дал повод для нового вопроса.

— Но вы оставляли на некоторое время вещи без присмотра?

— Да, — согласился я, — чемодан стоял в моем номере, когда я ходил к портье, чтобы расплатиться. Но это продолжалось минут пять. Собственно говоря, если вы сомневаетесь, давайте-ка я открою чемодан, и мы посмотрим вместе.

— Зачем же? — мило улыбнулась девушка и, заглянув еще раз в мой заграничный паспорт, сказала: — Приятного полета, господин Амнуэль.

Когда с наклейками «security» на чемодане и кейсе я поспешил к стойке регистрации, в зале никого, кроме меня, уже не осталось. Сдав чемодан и подхватив атташе-кейс, я направился в узкий коридор, над которым горел транспарант «выход на посадку».

Вот тут-то и начался мой кошмар.

Полагаю, читатель, не раз летавший по делам, в отпуск или, на худой конец, спасавшийся бегством от кредиторов, прекрасно знаком с общей процедурой: сдав багаж, ты попадаешь в зону паспортного контроля и свободную страну «Duty free», и ни за какие коврижки бдительная служба безопасности не выпустит тебя в общий зал, где в твой багаж могут подсунуть если не бомбу, то пакет с наркотиками — наверняка.

Пройдя по слабо освещенному коридору и не встретив ни одной живой души (мертвые, в виде привидений, тоже не попались, хотя дух чего-то потустороннего явственно присутствовал), я поднялся по эскалатору и остановился, оглушенный гомоном огромного зала регистраций, по которому бродил всего полчаса назад в поисках секции компании «Аркиа». В первый момент мне показалось, что это типичный случай deja vu, сейчас наваждение исчезнет, и «зона свободного шопинга» лишь на не пристальный взгляд окажется похожа на зал ожидания. Этого не произошло: я не обнаружил ни таможенного контроля, ни призывных реклам магазинов — вне всяких сомнений, это был общий зал, где я уже был и в котором мне делать было решительно нечего.

Я подумал, что сунулся не в тот коридор, сейчас меня схватит за плечо бдительный страж порядка и вернет назад по узкому и темному проходу, вовсе, наверное, не предназначенному для пассажиров, и мне опять придется объясняться с милыми девицами, ибо, ясное дело, после моей прогулки по общему залу ожидания красные наклейки на атташе-кейсе не стоили ломаного гроша.

Никто не подошел ко мне, всем было плевать на злостное нарушение порядка, и я решительно не понимал, что же мне теперь делать. Наверное, все же вернуться назад и попытаться найти тот коридор, который действительно вел на посадку. И при этом не смотреть в глаза девушкам, которые, конечно, сразу поймут мой нечаянный проступок.

Я обогнул стойки регистрации американских компаний (вот у кого здесь было почетное место, прямо напротив главного входа) и, найдя знакомый эскалатор, спустился в подвальный этаж. Регистрация на Сидней еще продолжалась, а в зоне «Аркии» было пусто, проход закрыт изящным полосатым шлагбаумом, а коридора с надписью «на посадку» я и вовсе не увидел — он просматривался только со стороны регистрационных стоек. Я попытался разглядеть, куда направляются, оформив багаж, пассажиры австралийского рейса, но и это мне сделать не удалось, потому что толпа была слишком велика, и что происходило у стоек, увидеть было невозможно.

Я поднялся на первый этаж, но теперь, начав уже нервничать, не сумел найти тот коридорчик, которым попал сюда после регистрации. Несколько раз обогнув американскую зону (черт, вот здесь же он был, на этом самом месте!), я каждый раз возвращался к эскалатору, и, в конце концов (до отлета оставалось двадцать минут, и меня уже наверняка начали проклинать стюардессы и службы контроля), опять спустился вниз. Теперь уже и австралийский рейс закончил регистрацию, здесь было пусто, полутемно, бродил уборщик с метлой и совком, выискивая в идеальной чистоте брошенный окурок.

— Эй! — крикнул я. — Где здесь выход на посадку?

Уборщик посмотрел на меня странным взглядом, явно не поняв вопроса, заданного по-английски, но перевести что бы то ни было на французский я бы не сумел даже под дулом пистолета.

— Аэроплан! — сказал я и помахал руками. Чтобы выполнить это упражнение, я поставил кейс на пол, и мне показалось, что уборщик немедленно нацелился метлой с очевидным желанием сгрести чемоданчик в мусорный бак. На лице его, однако, мелькнуло выражение понимания (совсем как у обезьяны, так и не дождавшейся вожделенного банана), и уборщик, тоже зачем-то положив метлу на пол, обеими руками показал мне в сторону эскалатора.

Я вернулся наверх, понимая уже с отчаянием, что ошибка оказалась фатальной, и теперь мне из Орли не улететь никогда. Сознание раздвоилось: одно мое «я» уже прошло паспортный и таможенный контроль и теперь поднималось по трапу в самолет, а второе продолжало движение по кругу, опускаясь в подвал и поднимаясь обратно. Ощущение было не то, чтобы неприятным, но никогда прежде не испытанным — так, вероятно, воспринимают мир шизофреники.

Пересохли губы и заломило в висках. Затылок, в котором еще с утра стучали молоточки (после вчерашнего-то перепоя), вспыхнул алым пламенем. Восемнадцать минут до отлета. Циферблат наручных часов был похож на глобус, по которому перемещалась линия перемены дат, отщелкивая не часы, а дни за днями.

Что делать? Опускаться в подземелье, где за это время могла начаться, например, регистрация рейса «Париж — Ад»? Мне это вовсе не представлялось невероятным. Стоять на месте тоже смысла не имело, да и было опасно для жизни — не знаю почему, но мне воображалось именно так.

Я подхватил кейс, ставший неожиданно тяжелым (неужели мне сунули-таки туда бомбу?), и побрел вдоль американских стоек, трезво отметив краем глаза, что здесь все было как у людей: оставив багаж, пассажиры гуськом направлялись к воротам с надписью < выход на посадку» и эскалатору, поднимавшему счастливцев на недоступный мне второй этаж.

Должно быть, я слишком пристально глазел на американских пассажиров, нарушая их чувство национальной гордости, — ко мне подошел служащий с биркой одной из авиакомпаний и участливо спросил:

— Месье кого-то ищет? Возможно, я могу помочь?

— Да… — протянул я, обрадовавшись звукам английской речи. — Мне нужно на посадку.

— Месье уже зарегистрировал багаж? На какой рейс?

— Да… На Тель-Авив.

— О, — широко улыбнулся служащий. — Пожалуйста, месье, выход на посадку номер три.

Он махнул рукой, и я увидел перед собой цифру 3, горевшую над тем самым выходом, куда с энтузиазмом устремлялась заокеанская привилегированная публика и куда, оказывается, мог пройти и я.

В висках сразу перестало ломить, едва я миновал строгого на вид, но добродушного по сути контролера, одним глазом взглянувшего на мой израильский паспорт и билет.

— О’кей, — сказал он, — поторопитесь, вы можете опоздать на свой рейс.

И эскалатор вознес меня на второй этаж, будто на седьмое небо. Пришлось остановиться у автомата и купить баночку колы — во рту была страшная сухость после пережитого приключения. Опустошив банку, я почувствовал себя человеком: вернулась ясность мысли, и взгляд начал выхватывать детали, на которые я минуту назад не в состоянии был обратить внимание. На табло я нашел номер выхода к рейсу «Аркии» («посадка заканчивается», — сообщала надпись), а сам выход оказался, естественно, в дальнем конце огромного зала, и я поспешил мимо раскрытых ртов магазинов, разрезая своим кейсом, будто тараном ледокола, неподатливую, как арктические торосы, толпу праздношатающихся пассажиров.

Еще минуту спустя я шел по гибкому коридору к самолету, у открытой двери которого меня (меня одного, и никого другого!) ждала стюардесса, и улыбалась она мне одному, потому что я и стоял перед ней один — последний пассажир этого рейса. Как только я вошел в салон, один из членов экипажа начал задраивать дверь.

Мне захотелось прислониться к стене и минуту постоять в задумчивости. Я и представить себе прежде не мог, что нарушение привычного порядка может таким странным образом повлиять на психику. Ну хорошо, в Орли пассажир после регистрации опять попадает в общий зал, а уж оттуда — в зону паспортного контроля. Ну хорошо, непонятно тогда, для чего служба безопасности вынимает из пассажиров душу, если уже после контроля каждый может опять оставить багаж без присмотра и любой случайный террорист непременно положит вам в багаж взрывное устройство с часовым механизмом. Ну хорошо, все это — французская безалаберность, помноженная на еврейскую подозрительность. Но разве это причина впадать в панику и носиться по аэропорту с выпученными глазами и высунутым языком?

— Месье, — сказала стюардесса, — займите, пожалуйста, свое место. Двадцать шестой ряд, у окна справа.

«Аркия» арендовала для своего чартерного рейса небольшой DC-8, четыре кресла в каждом ряду. В моем ряду справа от прохода сидела и читала журнал блондинка, которую я заметил на регистрации. Она подняла на меня взгляд, привстала и произнесла мелодичным голосом сирены:

— Пожалуйста, проходите, ваше место у окна.

Я положил кейс на багажную полку и протиснулся на свое место, ощущая запах дорогих духов. Женщина опустилась в кресло, пристегнулась ремнем и отгородилась от меня журналом.

Завыли турбины.

Два оставшихся до посадки в Бен-Гурионе часа мне пришлось провести рядом с трупом. Пассажирам, сидевшим впереди и позади нашего ряда, отвели другие места, и я бы последовал за ним, но тогда мне пришлось бы перелезать через мертвое тело — не попросишь ведь покойницу подобрать ноги…

Суета закончилась быстро — летчик что-то громко сказал, подняв вверх обе руки, и любопытствующие пассажиры, начавшие было создавать толпу около места происшествия (вы представляете, что такое толкотня в проходе самолета?), вернулись на свои места и глазели издали, вытягивая шеи. Стюардесса быстро протащила свой шкаф с напитками до кухни, в проходе стало свободнее, и лишь после этого по громкой связи командир экипажа обратился к пассажирам с просьбой соблюдать спокойствие и порядок и с вопросом, есть ли на борту врач.

Нашлось сразу два врача, один из которых был, по-моему, самозванцем и вызвался помочь просто для того, чтобы оказаться ближе к месту происшествия. Во всяком случае, именно этот молодой человек лет примерно тридцати объявил, не глядя, причину смерти, едва подойдя к нашему ряду кресел:

— Инсульт, наверное. Она так кричала, бедняга…

Его коллега, старый еврей в вязаной кипе, бросил на молодого человека недоуменный взгляд и свое мнение высказал лишь после того, как осмотрел белки глаз, полость рта и руки покойницы.

— Умерла, — сказал врач на иврите летчику, — трудно сказать отчего. Это не инфаркт. И не инсульт, конечно. Я бы сказал — отравление… Будто змея укусила. Я живу в Текоа, у нас как-то гадюка укусила мальчика… все было так же, только, слава Богу, его удалось спасти…

— Понятно, — пробормотал летчик, хотя наверняка не понял, какое отношение к смерти пассажирки могут иметь змеи, кусающие детей в поселениях.

Стюардесса, бледная, как однопроцентное молоко, принесла непрозрачную пластиковую накидку, и женщину, наконец, прикрыли с головой, окончательно отделив от мира живых. По громкой связи командир объявил, что, несмотря на трагическое происшествие, самолет продолжит полет до аэропорта назначения, куда прибудет через час и сорок пять минут.

— Вы летели вместе? — участливо спросил меня летчик, когда оба врача ретировались, причем, если старый хмурился и что-то шептал под нос, возможно, молитву, то молодой казался разочарованным — он, видимо, надеялся, что к его персоне будет проявлено большее внимание.

— Нет, — я покачал головой и неожиданно обнаружил, что с трудом могу разлепить губы — слова будто приклеились к языку, висели на нем пудовыми гирями. К тому же, во рту опять все пересохло, и не только во рту, но, наверное, во всем мире, потому что цвета стали блеклыми, сухими, пересохло, похоже, даже в глазах — смотреть стало больно, будто лучи света падали не на какие-то там колбочки, а на обнаженные нервы.

Должно быть, я попросил пить (а может, летчик просто решил, что мне плохо), потому что в руке неожиданно обнаружил запотевший стакан с ледяным напитком и выпил содержимое до дна прежде, чем понял, что это с детства ненавидимый томатный сок. Почему-то вспомнилось, что именно томатный сок пила моя соседка за минуту до того, как начались эти страшные конвульсии. Полный бред, конечно, но мне сразу же показалось, что судорога сдавила мне горло, а вдоль позвоночника прошла жаркая волна. Ну вот, теперь и я тоже, — это была даже не мысль, а ощущение, и я выронил стакан в подставленные ладони пилота.

— Вам нехорошо? — задал летчик риторический вопрос и, поскольку ответа, естественно, не получил, то сам же и обратился к стюардессе: — Ревиталь, принеси таблетку нитроглицерина.

— Не нужно. — Томатный сок произвел свое действие на мой мозг, примерно такое, какое оказывает рвотное на пустой желудок — остатки мыслей устремились наружу, превращаясь частично в речь, а частично в зрительные образы. Речь моя обращена была к летчику — похоже, что я сбивчиво рассказывал о том, как это ужасно, когда рядом неожиданно умирает красивая женщина, все это было банально, и летчик, прекрасно понимая, как ему казалось, мое состояние, внимательно слушал, кивая головой. Зрительный же образ, возникший в сознании, был неподвижен и к путаной моей речи не имел никакого отношения.

Я увидел тот последний момент, когда тело женщины перестало выгибаться дугой и опустилось на сидение, а из горла вырвался не хрип даже, а вопль, оборвавшийся на самой высокой ноте, если звук этот, наполненный множеством обертонов ужаса, можно назвать нотой.

Сзади, там где изгиб шеи плавно (и как красиво, Господи) переходил в линию спины, алело небольшое пятнышко крови, и в ранке — это я увидел совершенно отчетливо — торчал тонкий шип.

Обычно возвращение домой из зарубежной поездки — это вечер рассказов, раздача подарков, приподнятое настроение и сожаления о том, что поездка так быстро закончилась, ибо, хотя и верно, что в гостях хорошо, а дома лучше, но еще лучше задержаться в гостях подольше — пока не выгонят.

Я бросил чемодан в гостиной, а кейс запихнул в угол кабинета, между компьютером и стеллажами. Рина еще не вернулась с работы, и я, не найдя в себе сил, чтобы залезть под душ, сумел только раздеться и упасть в полуразобранную постель.

Похоже, что я отключился мгновенно, потому что Роман Бутлер утверждал впоследствии, что звонил мне сразу после того, как получил на свой компьютер доклад Липкина о трагедии на борту самолета и о первых свидетельских показаниях. Увидев знакомую фамилию, Роман сразу набрал мой номер.

Никаких звонков я не слышал, а проснулся оттого, что кто-то топал по комнате и громко дышал мне в ухо.

На самом деле Рина старалась не производить шума и вовсе не дышать.

— Что с тобой? — спросила она, увидев, что я открыл глаза. — Ты стонал во сне. И почему ты бросил чемодан посреди гостиной? Что случилось? Тебя, кстати, Роман ждет уже полчаса.

На вопросы я отвечать не стал, а информацию принял к сведению. Роман наверняка хотел поговорить со мной о той женщине. Голова не болела, но ощущение было таким, будто она распухла и заняла весь объем комнаты: стены и потолок сжали мою черепушку будто клещами. Вставать не хотелось, но лучше было поговорить с Романом сейчас.

— Вид у тебя… — буркнул Бутлер, когда я, умывшись, вышел в гостиную.

— Тебе уже доложили?

— Не только доложили, я курирую дело от управления.

— Значит, это не было простое отравление? Убийство, да?

— Да, — коротко сказал Роман.

— Никогда бы не подумал, что это так на меня подействует, — пожаловался я. — Все-таки, это разные вещи — расследовать преступление по его следам, и самому присутствовать, когда умирает человек…

Я вспомнил мою соседку — она выгнулась и хрипела — и меня опять стало мутить, Роман протянул мне стакан минеральной воды, и я выпил залпом.

— Да, — сказал Роман. — Сильная у тебя воля, Павел. Теперь я понимаю, почему в армии ты служил в тыловых частях.

— Я вообще не служил в армии, ни в российской, ни в израильской, — поправил я.

— По причине умственной недостаточности? — осведомился Роман. — Симулировал или на самом деле?

— Иди ты к черту, — вяло отмахнулся я. Роман хотел вести беседу в нашей обычной иронической манере, но мне сейчас было не до того, чтобы продумывать стиль разговора.

— Хотите поесть? — спросила Рина, выглянув из кухни.

— Нет! — воскликнул я, и Роман удивленно поднял брови.

— Павел, — сказал он. — Пойди поешь, мне нужно, чтобы ты был в форме.

— Какая форма тебя устроит? — пробормотал я. — Пехотная? Или артиллерия?

— Любая, лишь бы ты мог быть мне полезен. Ты сидел рядом с этой женщиной. А взгляд у тебя острый, я-то это знаю.

— Я уже сказал этому… Липкину… все, что видел. И про пятнышко на шее…

— Павел, — терпеливо повторил Роман. — Мне нужно, чтобы ты был в форме. Не было у нее на шее никакого пятнышка, что это тебе в голову пришло?

Должно быть, вид у меня стал еще более глупый, чем прежде, потому что Роман удрученно покачал головой.

А я вспомнил. Вспомнил, что, действительно, никак не мог видеть ни пятна на шее, ни торчавшего из капельки крови шипа, потому что у женщины были длинные волнистые волосы, опускавшиеся до лопаток.

Я коротко вздохнул, сравнивая оба воспоминания и не зная, какому отдать предпочтение.

— Роман, — сказал я, — у этой… у нее были длинные волосы или короткая стрижка?

— Это ты меня спрашиваешь? — удивился Роман.

— Тебя, и ответь прежде, чем станешь делать выводы о моей умственной неполноценности.

— У Айши Ступник, — медленно произнес Роман, не сводя с меня изучающего взгляда, — были светлые волнистые волосы, опускавшиеся ниже шеи. Липкин мне сказал по телефону, что свидетель по фамилии Амнуэль либо не в себе, либо считает полицейских дураками. Я-то понимаю, что справедлива первая версия. Но почему ты все-таки решил, что видел пятнышко, которого видеть не мог?

— Мне показалось…

— Почему тебе показалось именно это?

— Откуда мне знать? — раздраженно сказал я. — В тот момент, скажу тебе честно, я соображал очень туго. Если быть точным, не соображал вообще. Чувствовал я себя отвратительно, перед глазами все плыло. Сейчас, когда ты сказал, я и сам вспомнил, что волосы у женщины были длинные, ниже плеч, я еще в Париже обратил внимание. И вообще…

Я замолчал.

— Что? — спросил Роман.

— Нет, — я покачал головой, и от этого простого движения комната поплыла перед глазами. — Нет, ничего. Просто я понял, как трудно быть объективным свидетелем…

Стрижка была короткой — ровно подрезанные на затылке волосы, и чуть ниже…

— Так вы будете есть? — спросила Рина, еще раз заглянув в гостиную. Увидев выражение моего лица, она демонстративно закрыла дверь и загремела на кухне посудой.

— Есть проблема, — сказал Роман, — поинтереснее, чем противоречия в показаниях свидетеля Амнуэля. У жертвы, видишь ли, имеется алиби на момент смерти.

— У преступника, ты хочешь сказать…

— У жертвы, у этой Айши Ступник.

— Кто из нас плохо себя чувствует, ты или я?

— Оба, — сказал Роман. — Видишь ли, в тот момент, когда Айша Ступник выпила сок и начала дергаться в конвульсиях у тебя на глазах, Айша Ступник выступала по французской телепрограмме TV-5 на глазах у сотен тысяч зрителей.

— Так она умерла или нет?

— А как думаешь ты?

Я вспомнил накрытое пластиковой накидкой тело, лежавшее на трех креслах с откинутыми спинками.

— Умерла, — пробормотал я. — И ее вынесли из самолета на моих глазах…

— Сейчас Айша Ступник в морге больницы Тель-Ха-Шо-мер. И, кстати, чтобы ты знал: на ее теле действительно есть небольшое пятнышко, на котором запеклась капелька крови.

— Так я же…

— Но пятнышко это, — прервал меня Роман, — находится под ее левой лопаткой, вот, в чем штука. Или ты снимал с нее платье, чтобы посмотреть?

— Разве что взглядом, — пробормотал я.

Некоторые авторы в подобных местах обычно пишут: «Ноги у него стали ватными». Ничего не могу сказать о ногах, потому что все мои ощущения сосредоточились в зрении. Я глазами (до сих пор убежден, что руки в этом не участвовали!) вытянул футлярчик из уголка, куда он, по-видимому, сам себя запихнул. Не я же это сделал, на самом деле!

Четыре шипа. Теперь, когда я держал их перед глазами и мог внимательно рассмотреть, они больше напоминали швейные иглы с утолщениями на конце. Каждый шип был длиной сантиметра три. Стояли они в футлярчике не плотно, было место и для пятого.

Того, что остался в шее госпожи Ступник.

Того, что не мог остаться в шее госпожи Ступник, поскольку на самом деле пятнышко находилось под левой лопаткой.

Какая разница, был пятый шип или нет, если передо мной лежали четыре?

Но если есть четыре, должен быть и пятый!

Интересно, что первой моей мыслью была такая: «Нужно забрать пятый шип и выбросить весь комплект». Оценивая здравость этого рассуждения, читатель может составить представление о том, в каком состоянии я находился. Любой нормальный человек подумал бы: «Подсунули!»

Но я-то знал, что никто мне ничего не подсовывал. Девочкам из службы безопасности я говорил чистую правду. В чемодан мне еще могли, пожалуй, подсунуть бомбу, я не запирал его, когда спускался к портье, но кейс с цифровым замком открыть мог только я. За пять минут, что меня не было в номере, кейс могли взломать, но смог бы подобрать шифр за такое короткое время?

Я был уверен в том, что, если отдать футлярчик на дактилоскопическую экспертизу, на нем не найдут никаких пальцевых следов, кроме моих собственных.

Я осторожно положил футлярчик на стол — почему-то подальше от кейса — и отправился на кухню выпить лекарство. Я не мог рассуждать, когда из глаз катились слезы, а запах тления пополам с запахом духов, размешанный на коктейле уличного смога, запечатал ноздри.

Две таблетки акамола, таблетка димедрола, и еще я добавил — видимо, для закрепления эффекта — таблетку аспирина. Запил водой из фильтра и постоял несколько минут, приходя в себя. Сухость во рту не прошла — наверное, это уже на всю жизнь, — но кувалды перестали долбить мне виски. Я сел на пластиковый табурет в самом углу кухни и вытянул ноги, потому что только теперь почувствовал, что они действительно стали-таки ватными.

Итак, противоречие номер четыре. Я видел в ранке на шее госпожи Ступник металлический шип. На самом деле никакого шипа не было, как не было и пятна на шее. Но в моем кейсе находятся другие шипы такого же типа, и есть место для пятого, которого, видимо, не существовало в природе.

О предчувствиях и внутренних предощущениях говорить не стоило; сейчас, когда мозг мой работал наверняка в стрессовом режиме, главное было не поддаваться влиянию отходов его так называемой подкорковой деятельности. Факты и только факты.

Глаза перестали слезиться — таблетки подействовали, а может, просто я заставил себя поверить в их эффективность? За фактами нужно было вернуться в кабинет и осмотреть футлярчик. Не хотелось. Я вовсе не считал, что выжил из ума настолько, что, вернувшись, не обнаружу футлярчика на том месте, куда положил. С другой стороны, если я видел шип там, где его не было, почему бы мне не увидеть еще четыре там, где их быть не могло?..

Я включил чайник и начал ждать, пока закипит вода.

Футляр с шипами в моем кейсе — факт. Шип в шее госпожи Ступник — факт только с моей точки зрения. Будем считать — половинка факта. Другая половинка могла заключаться в том, что в ранке (на шее? под лопаткой?) остался след от укола. Мог шип упасть и затеряться — под креслом, например? И поэтому ни Липкин, ни Роман не упомянули в разговоре со мной о шипе, речь шла только о красноватом пятнышке со следом от укола.

Допустим.

Вода закипела, я положил в большой стакан две ложки растворимого кофе и вышел в гостиную. Телефон стоял не на своем обычном месте, а на диване, ясно, что это сделала Рина, ей не хотелось тянуть трубку, она наверняка одновременно еще что-то делала — надевала туфли, например. Кому она звонила рано утром? Меня сейчас раздражало все, и даже мысль о том, что жена в семь утра звонила неизвестному мне корреспонденту.

Сев на диван и поставив телефон на колени, я все-таки вспомнил, что последней звонила не Рина, а я сам, и, значит, сам же и оставил телефон на необычном месте, где никогда его не оставлял. И раздражаться мне следовало только на самого себя.

Я набрал номер комиссара и немедленно услышал:

— Бутлер.

— Роман, — сказал я, сообщив голосу интонации беспредельного раздумья, — это пятнышко… на шее или под лопаткой, я сейчас не об этом. Если яд ввели с помощью укола, должна была быть игла, верно? Шприц или что-нибудь в таком роде… Вы искали?

— Естественно, — отозвался Роман. — И то, что ты спрашиваешь об этом только сейчас, свидетельствует о твоей усталости больше, чем твои жалобы. Укол был сделан при помощи тонкой иглы. Ничего подобного мы не нашли ни в складках платья, ни в кресле… в общем, нигде. Убийца унес иглу с собой.

— Убийца… Призрак?

— Думай, Павел, думай, — сказал Роман. — Какие призраки? Женщину убили на твоих глазах…

— Мои глаза были закрыты, — пробормотал я.

— Так раскрой их хотя бы сейчас. Думай, Павел…

Корпус исторического факультета всегда казался мне потрепанным старикашкой по сравнению с молодцеватыми зданиями соседних факультетов социологии и медицины. Здания были, вообще говоря, однотипны, но выходящая на северную сторону стена исторического успела странным образом облупиться и выглядела гораздо старше своих тридцати юношеских лет.

Мне показалось, что за неделю моего отсутствия стена облупилась еще больше и постарела на тысячелетие, достигнув почтенного возраста брошенного на съедение ветрам обломка камня со стершейся надписью на старом греческом. Камень лежал перед входом на небольшом постаменте и должен был символизировать смутное течение исторического времени. На меня камень действовал подобно выключателю: заходя в здание, я бросал взгляд на едва различимую надпись, что-то переключалось в мозгах из состояния OFF в состояние ON, и я начинал ощущать себя иным человеком — человеком вне времени. При выходе я опять бросал взгляд на камень, и надпись переключала мое сознание, возвращая к повседневной жизни.

Но, видимо, что-то в моем сознании сегодня было не в порядке, потому что ни камень у входа, ни даже три новых препринта, обнаруженных в стопке полученной за неделю корреспонденции, не смогли отвлечь от мыслей об Айше Ступник. Одна часть моего сознания, поступая независимо, заставила меня в течение получаса излагать коллегам свои французские впечатления, показывать доктору Сильвии Бальцан мой квазианглийский текст, а затем готовить для отправки компьютерную версию моего сообщения. Вторая часть сознания полагала все это суетой и пыталась тщательно в сто тридцать пятый раз вспомнить бедную Айшу Ступник, тоже уже ставшую частью истории еврейского народа.

Мне даже начало казаться, что я видел госпожу Ступник на каких-то заседаниях конференции, что было полной ерундой и помутнением рассудка — подсознание показывало мне эту женщину, стоявшей рядом с профессором Абер-нетти из Римского университета и поддерживавшей его за острый локоток. Будь это на самом деле, профессор немедленно помер бы, поскольку сторонился женщин, как огня, и это известно было всем его коллегам.

Что-то происходило со мной — я не мог управлять собственным воображением.

В библиотеке, куда я отправился, чтобы проглядеть новые номера журналов, меня ожидал еще один неприятный сюрприз. В зале поступлений сидел, уперевшись коленями в стол, господин Арнольд Люкимсон, специалист по оккультным наукам. Он увидел меня, когда я входил в зал, а мои серые клеточки, пребывавшие сегодня в заторможенном состоянии, не успели вовремя развернуть тело и направить его в сторону книжных рядов.

Вообще говоря, Люкимсон был безобидным малым, он приехал из Питера года четыре назад и в Израиле промышлял «оптимизацией кармы». Если говорить по-простому, он выяснял, кем были его клиенты в прежних жизнях и, воздействуя на биополя, выстраивал новые судьбы так, чтобы они не противоречили истинным сущностям. В общем, если в прежней жизни ты был рабом, то не фига тебе сейчас пытаться стать рафинированным интеллигентом. Библиотеку истфака господин Люкимсон начал посещать месяцев семь-восемь назад, видимо, для того, чтобы иметь верное представление о тех эпохах, в которых обитали его клиенты в прежних своих воплощениях. Назвать Люкимсона шарлатаном я не мог — он действительно старался. Но и разговаривать с ним сил не было, вопросы он обычно задавал вполне идиотские, а ответы выслушивал с видом римского патриция, которому раб доложил о том, что нечистоты из выгребной ямы перелились через край и грозят затопить атриум.

Я кивнул в ответ на вежливое приветствие и направился к своему столу, прихватив с полки номер «Трудов Королевского исторического общества». Думал я, впрочем, о том, как отделаться от Люкимсона, когда он (это было совершенно очевидно) задаст свой любимый вопрос о воплощениях душ исторических деятелей.

Я раскрыл журнал и отгородился им от окружающей действительности, а точнее, от господина Люкимсона, который в данный момент эту действительность представлял. В свое время я, единственный, кажется, со всего факультета, имел неосторожность вежливо ответить на вопрос, с которым Люкимсон приставал к любому, кто не успел спастись бегством. Вопрос заключался в том, был ли на самом деле Бен-Иегуда изобретателем нового иврита или он всего лишь аккумулировал и сделал явным развитие языка на протяжении последних тысячелетий. Никто не предупредил меня, что от любого специалиста по оккультным наукам нужно держаться подальше, а сам я опытом общения с этой публикой в то время еще не обладал. И попался как кур в ощип. С тех пор господин экстрасенс не упускал случая загнать меня в угол вопросом, не имевшим ответа. Журнал «Труды Королевского исторического общества» от специалистов по оккультным наукам спасти не мог.

— Вы плохо выглядите, Павел, — участливо сказал Люкимсон, подойдя к моему столику.

— Ничего, спасибо, — ответил я невпопад. По-видимому, сегодня и экстрасенс был не в себе, раз начал разговор не с вопроса о судьбе Ирода Великого, воплощенного в теле Мэрилин Монро.

— Не нужно было принимать столько акамола, в подобных случаях это не помогает, — продолжал Люкимсон, опускаясь на соседний стул.

— Почему вы думаете, что я принимал акамол? — удивился я, ожидая в ответ развесистую клюкву о сужении ауры, которая терпеть не может таблеток.

— Поверьте, Павел, я неплохой диагност, во всяком случае, был им в прежней жизни, — улыбнулся Арнольд. — Я имею в виду мою карьеру врача в Санкт-Петербурге, бывшем Ленинграде. Вы знаете, что русские земские врачи, многие из которых были евреями, как мой дед, умели ставить диагноз, бросив на пациента один-единственный взгляд?

— Какой же диагноз вы у меня определяете? — спросил я заинтересованно. — Люкимсон вел себя нынче нестандартно, я и не знал, что прежде он был врачом, мне почему-то казалось, что в Питере он работал научным сотрудником в каком-нибудь никому не нужном НИИ переработки шила на мыло.

— Вчера вы пережили стресс, — серьезно сказал Люкимсон. — Не знаю, что случилось, но день этот стоил вам пяти лет жизни. Да, — подумав, добавил он, — именно пяти. И вы решили наказать организм химией вместо того, чтобы прибегнуть к естественным методам лечения.

— Да, день был не из приятных, — пробормотал я. — Перелет из Парижа… Я стал плохо переносить самолет.

— Не только, — покачал головой Люкимсон. — Но неважно. Я умею снимать головную боль, хотите?

Собственно, почему бы нет? Голова начала опять болеть еще полчаса назад, когда Сильвия Бальцан обнаружила в моем тексте дюжину стилистических ляпов. Люкимсон вел себя сегодня смирно — было в нем, значит, нечто, действительно свойственное профессии врача. Через несколько минут мы сидели в моем закутке, отгороженном двумя книжными стеллажами от большого кабинета, где, кроме меня, проводили исторические изыскания еще три доктора наук. Хорошо, что никого из них не было на месте, иначе хорош бы я был в их глазах — Люкимсона на факультете знали все и держали за придурка.

— Садитесь поглубже на стул, опустите руки вдоль тела и расслабьтесь, — сказал Люкимсон неожиданно мягким голосом. Точнее, голос этот был окутан в мягкие, обволакивавшие обертона, внутри же ощущался стальной стержень, как у Дель Монако в партии Отелло.

Позднее я сам себе не мог объяснить, почему безропотно выполнял все идиотские указания господина парапсихолога. Расслаблялся и вытягивал руки, закрывал глаза и имитировал сон разной степени глубины и, кажется, даже произносил вслед за Люкимсоном слова какой-то молитвы, не имевшей к каноническим текстам никакого отношения.

Но стало лучше — пришлось согласиться. Боль вытекла из затылка, будто мягкие руки Люкимсона открыли там некую затычку, стекла по спине (я ощущал, как боль опускается по позвоночному столбу, будто по руслу реки) и, на минуту задержавшись в правой коленной чашечке, ушла в пол.

Не сказал бы, что голова стала ясной, но ощущение, будто мозги протерли влажной тряпочкой, осталось.

— Ну вот, — сказал Люкимсон удовлетворенно и посмотрел не на меня, а куда-то чуть поверх. — Аура у вас сразу выпрямилась, а то она была будто продавленная.

Я не стал спорить, потому что промытые серые клеточки немедленно вернулись к внутренней дискуссии о том, кто, как и когда мог убить Айшу Ступник, и каким образом в моем кейсе оказался футлярчик с металлическими шипами. К продавленной ауре все это не могло иметь никакого отношения.

— Ну, не буду мешать, — сказал Люкимсон, проявив удивительное для него чувство такта. — Поберегите собственное биополе хотя бы день-два, чтобы не создавать давления на чакры. Если что, звоните домой, давайте я продиктую вам свой номер…

— Спасибо, — рассеянно сказал я, мысленно рассматривая прозрачный футлярчик, — непременно…

Я спрятал листок с номером телефона в записную книжку, уверенный в том, что, если листочек выпадет, я не стану тратить даже мысленных усилий, чтобы его найти. Экстрасенс ушел, и я своими просветлевшими мозгами мгновенно понял, что сам загнал себя в ситуацию, не имевшую выхода.

Первое: я ни слова не сказал Роману о шипе, торчавшем из ранки на шее Айши. И в данном случае неважно, где эта ранка была на самом деле.

Второе: я не позвонил Роману в тот же момент, когда обнаружил футлярчик с шипами в своем кейсе.

Результат: если я расскажу о шипах сейчас, Роман с полным основанием решит, что Павел Амнуэль стал жертвой собственного воспаленного воображения. Будучи в нетрезвом состоянии после принятия горячительных напитков, к которым организм историка неприспособлен, Павел за каким-то чертом сунул в кейс подобранный где-то футлярчик. Подсознание запомнило это действие и подсказало его в нужный момент и в нужном месте. А точнее — в ненужный момент и в ненужном месте. Поскольку полиция никаких шипов на месте преступления не обнаружила, следовательно…

Следовательно, с шипами мне придется разбираться самому. И прежде всего — вспомнить, действительно ли я не оставлял кейс без присмотра, как я убеждал в том девочек из службы безопасности и в чем еще недавно был убежден сам.

Что я, если поднапрячься, мог вспомнить из событий позавчерашнего вечера и вчерашнего утра?

Атташе-кейс я собирал вчера поутру, с трудом разлепив глаза и очень смутно помня банкет, причем только начало, а все, что происходило после третьей рюмки коньяка, не помня вовсе. Я торопился и, хотя обычно очень аккуратен, бросал в кейс всякую мелочь в дополнение к бумагам, которые просто сгреб со стола и запихал, не разбирая. Что еще? Помню — полиэтиленовый пакетик с мылом, зубной пастой и щеткой. Еще помню — носовой платок, совершенно чистый и сложенный вчетверо. Память моя, безусловно, стала лучше после того, как господин Люкимсон прочистил ауру, чтоб он был здоров. Надо будет попросить, чтобы объяснил, как это делается.

Я бросил взгляд памяти в полный уже кейс, подумал, что с трудом смогу закрыть этот чемоданчик, и…

так, вспоминай дальше…

…пошарив в карманах брюк, достал из правого футлярчик с шипами…

так…

…бросил на груду бумаг и, навалившись на крышку кейса, защелкнул замки.

Вот так-то.

По словам Рины, войдя в квартиру, она услышала мой голос, доносившийся из-за закрытой двери в ванную комнату:

— Ты не могла бы подать мне большое полотенце, то, что в шкафу?

Она высказалась в том духе, что, собираясь мыться, неплохо бы заранее подумать, что потом придется вытираться, но полотенце принесла, обнаружив, что одно уже висит на крючке и, судя по его состоянию, я уже пытался им пользоваться.

Несколько минут спустя я появился в гостиной, причесанный и готовый к исполнению любых супружеских обязанностей. В данный момент от меня требовались лишь подсобные работы — накрыть на стол, нарезать хлеб, ответить на телефонный звонок. По словам Рины, у меня был возбужденный блеск в глазах, но она отнесла это на счет интенсивной умственной деятельности.

Звонил Роман.

— Хорошо, что ты дома, Павел, — сказал Бутлер. — Липкин искал тебя днем, хотел задать несколько дополнительных вопросов. Если ты не возражаешь, мы к тебе заедем.

— Есть новости? Удалось продвинуться? — спросил я, надеясь, что голос мой не отражает мыслей.

Роман хмыкнул и положил трубку. Судя по всему, продвинуться им не удалось.

Шипы я сложил обратно в футлярчик, присоединив к четверке и тот, что обнаружил завернутым в собственный носовой платок, а футлярчик спрятал в брючный карман, предполагая позднее придумать для улики более подходящий тайник.

— Ты ничего не рассказываешь о Париже, — с обидой в голосе сказала Рина, переодевшись в домашнее платье. — Вчера ты был уставший, а сегодня какой-то взвинченный.

— Это из-за женщины, ну, той, в самолете, — пробормотал я.

— Можно подумать, дорогой, что ты впервые сталкиваешься с убийством, — пожала плечами Рина. — Иногда мне кажется, что тебе надо бы бросить кафедру и перейти на работу в криминологический отдел полиции.

— Не берут, — сказал я. — Я не умею отжиматься двадцать раз подряд, а это, как ты понимаешь, главное.

Ответа жены я не расслышал, потому что Рина включила электромясорубку. Мне пришлось открывать дверь самому, и я был уверен, что Бутлер с одного взгляда изобличит во мне если не убийцу, то патологического лжеца. Роман был не один, из-за его плеча выглядывал инспектор Липкин, и, видимо, присутствие коллеги лишило моего соседа присущей ему наблюдательности.

В кабинете нам троим просто не хватило бы места, учитывая, что Роман любит сидеть, вытянув ноги, и мы расположились в гостиной. Рина, выглянув из кухни, предупредила, что накормит всю компанию через полчаса, если у нас есть терпение ждать.

— Спасибо, я не голоден, — вежливо сказал Липкин, а Роман добавил, что даже сытый человек не имеет права отказаться от приглашения отобедать. Было похоже, что Бутлер намерен обосноваться у меня всерьез и надолго.

— Павел, — заявил Роман, заняв свое кресло у окна, — по этому делу ты проходишь как важный свидетель, и, вообще говоря, наш разговор должен быть запротоколирован. Вот я и привел с собой Гая — память у него великолепная, и каждое произнесенное тобой слово он потом запишет.

— Послушать тебя, так я должен сейчас звонить своему адвокату и молчать до его прибытия, — пробормотал я.

— У тебя есть свой адвокат? — с подозрением осведомился Роман.

— Откуда свой адвокат у бедного историка? Это я так, к слову.

— Павел, — начал Липкин, переключив, видимо, свои мозговые клеточки на режим запоминания информации, — вы не могли бы вспомнить, сколько было времени, когда вы впервые увидели Айшу Ступник? Это ведь произошло в зале регистрации, не так ли?

— Так, — согласился я, вспомнив гнетущее впечатление от низкого подвального помещения. — Время было шестнадцать двенадцать, над стойкой регистрации висели электронные часы. Я пришел самым последним, госпожа Ступник была впереди меня примерно на десять человек. Наверняка девушки из службы безопасности могли бы сказать точнее, когда она появилась в аэропорту.

— Они уже сказали, — кивнул Липкин. — Айша Ступник прошла мимо них в шестнадцать ноль пять. Еще вопрос: не обратили ли вы внимание — может быть, кто-нибудь крутился около Айши Ступник в зале регистрации или потом?..

Я обратил внимание пока лишь на то, что Липкин старательно избегал называть бедную женщину госпожой или жертвой или иным определением — Айша Ступник, и точка.

— Нет, — сказал я. — Никто в зале около Айши Ступник не крутился, она стояла одна. Перед ней была компания молодых людей, их было человек пять, израильтяне, похоже, студенты, возвращавшиеся из туристической поездки. А сзади нее стояла супружеская пара — по-моему, французы, лет под шестьдесят.

— Господин и госпожа Шарден, — кивнул Липкин.

— Значит, вы знаете больше меня. Молодежь не обращала на Айшу Ступник никакого внимания, а французы… Не могу сказать, я видел лишь их затылки… А потом, после регистрации Айша Ступник прошла в коридор, и больше я ее не видел, пока не вошел в самолет…

— В самолет вы тоже вошли последним, когда все сидели на местах, — скорее констатировал факт, чем спросил Липкин.

— Да, — коротко сказал я.

Липкин положил на журнальный столик лист бумаги со схемой расположения кресел в салонах самолета DC-8. Около каждого номера была написана фамилия пассажира, место Айши Ступник обведено красным.

— В салоне, — сказал Липкин, — эти молодые ребята сидели впереди, заняв три ряда. Вошли они раньше Айши Ступник и, по словам других пассажиров, до самого момента, когда началась суматоха, занимались только собой. Супруги Шарден летели в первом классе, они вне подозрений. Господин Нахмансон, двадцать седьмой ряд, кресло С, на своем месте не сидел. Господин Этерман, кресло D, по его словам, играл в «тетрис» и не видел ничего вокруг. Даже если это не так, он не мог убить Аишу Ступник, поскольку не вставал со своего места и не пересаживался в кресло С — это подтверждают пассажиры, сидевшие через проход. То же можно сказать о пассажирах двадцать пятого ряда… Места С и D — господин и госпожа Ребиндер, жители Нагарии, ездили в Париж как туристы. С мест вставали несколько раз, чтобы пройти в туалет, но пользовались кабинами, расположенными между салонами первого и бизнес — класса, в хвостовую часть самолета не проходили, и следовательно, за спиной Айши Ступник оказаться не могли.

— Теперь пассажиры, сидевшие через проход, — продолжал Липкин. — Двадцать шестой ряд, наиболее подозрительные места А и В. Спортсмены из Франции Бакаж и Лемонье, летели на соревнования по виндсерфингу в Эйлат. Бортпроводница, которая разносила в это время напитки, утверждает, что оба с мест не вставали, вели друг с другом эмоциональную беседу по-французски. Конечно, они могли сделать что-то перед тем, как Геля Шуб, бортпроводница, появилась в салоне. Но против этого показывают соседи, кресла А и В в двадцать седьмом ряду. Арнольд Бэр, коммерсант из Соединенных Штатов, и Летиция Маковер, туристка из Дании. По их словам, спортсмены с самого момента взлета обсуждали технические детали будущих соревнований и вообще не реагировали на окружающее, бортпроводница трижды спросила их, не хотят ли они выпить. С мест не вставали…

— Гай, — пояснил Роман, прерывая своего коллегу, — хочет доказать, что убить Айшу Ступник не мог никто.

— Кроме меня, — пробормотал я и почувствовал, как мой желудок превратился в кусок льда, только что вынутый из морозильника.

Липкин хмыкнул и бросил на меня быстрый взгляд, а Роман невесело рассмеялся.

— Естественно, Гай включил и тебя в число подозреваемых, — сказал он. — Но еще до того, как я объяснил ему, чем историк Павел Амнуэль отличается от случайного пассажира, Гай пришел к выводу, что и ты не мог причинить вред бедной Айше.

— Д-да? — должно быть, вид у меня был достаточно уморительный, потому что теперь рассмеялся и Липкин, смех у него был трескучим, как пулеметная очередь, и показался мне неискренним. Впрочем, в тот момент даже мягкий свет бра казался мне неискренним, намеренно ярким и подозрительно желтым.

— Безусловно, — подтвердил Роман. — Ранка находится под левой лопаткой госпожи Ступник, а ты сидел справа от нее. Сделать укол мог только человек, стоявший в проходе чуть позади двадцать шестого ряда, или пассажир, сидевший на месте С в двадцать седьмом ряду.

— А это место оставалось пустым, — сказал я, — ив проходе тоже никого не было.

— Именно, — мрачно подтвердил Липкин.

Я закрыл глаза и опять — как в замедленном кино — совершенно четко увидел, как протягиваю левую руку… вонзаю шип в шею Айши Ступник… женщина взрагивает и бросает на меня изумленный взгляд… я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза, но вижу все из-под полуопущенных век… женщина выгибается… и, Боже, все сначала…

— Павел, — сказал Роман, — я понимаю, что эта история выбила тебя из колеи, и твои серые клеточки сегодня не в лучшей форме. Видишь ли, я привел сюда Гая не только для того, чтобы он задал тебе вопросы, которые мог бы и не задавать. Но скорее для того, чтобы информировать тебя о тех фактах, что сейчас известны нам. Подумай. Возможно, ты заметил в самолете что-то, на что сначала не обратил внимания. Мы сейчас в таком положении, что ситуацию может изменить каждая мелочь.

— Мотив, — пробормотал я, — кто бы это ни сделал, у него должен быть мотив.

— Конечно, — согласился Роман. — Насколько нам удалось установить, ни у кого, кто хотя бы в принципе имел возможность уколоть Айшу Ступник, — я имею в виду всех пассажиров, перечисленных Гаем, включая тебя, — мотива для преступления не было ни малейшего. Никто не был знаком с этой женщиной, никто не состоял с ней в родственных или иных отношениях… Не исключены, конечно, сюрпризы, расследование продолжается и здесь, и во Франции, в Штаты тоже посланы запросы… Но это становится все менее вероятным.

— Те, — сказал Липкин, — кто сидел неподалеку от Айши Ступник, не имели мотива, а тот, кто имел мотив, не летел рейсом компании «Аркиа».

— Что? — удивился я. — Был человек, который не летел нашим рейсом?

Вопрос был по меньшей мере идиотским, но Липкин понял, что я хотел спросить, он-то привык иметь дело с идиотскими вопросами и не менее идиотскими ответами. Роман тоже привык к этому, но он впервые слышал идиотский вопрос от меня, и отреагировал достаточно бурно.

— Рина! — крикнул он. — Мы голодны! Все! А твой муж — особенно! В его мозговых клетках острый недостаток кальция.

Рина сдвинула кухонную дверь, за которой оказался накрытый уже стол на четыре персоны, на столе стояло блюдо с мясным соусом, пахло очень аппетитно, и я почувствовал, что меня сейчас стошнит.

— Прошу, — сказала Рина, доставая из холодильника початую бутылку «Хеврона». — Надеюсь, Роман, ты с коллегой не при исполнении?

— При исполнении, — бодро отрапортовал Бутлер, — но это не мешает пропустить рюмочку, поскольку твой муж, Рина, нынче далеко не в лучшей форме, и небольшая порция спиртного ему пойдет на пользу.

— Кстати, — сообщила Рина, пока мы рассаживались за столом, а я, сдерживая тошноту, мелкими глотками пил холодный яблочный сок, — в мозговых клетках нет никакого кальция, чтоб ты знал.

— В мозговых клетках твоего мужа нет сейчас даже извилин, не то что кальция, — отмахнулся Роман.

Липкин от вина отказался, он чувствовал себя не очень уютно, привычный для нас стиль разговора казался ему нарочитым. А я отказался от еды, сославшись на то, что мудрецы тренируют мозг воздержанием.

— В том числе сексуальным, — брякнул Роман, вызвав на лице Рины краску.

Разговор потерял очертания, я через минуту потерял нить, и все, что происходило во время обеда, больше всего напоминало мне театр абсурда, где полицейские пьют с убийцей, а жертва (почему вдруг Рина начала ассоциироваться в моем сознании с Айшей Ступник?) наливает и произносит тосты за здоровье присутствующих.

Ни у кого из тех, кто летел в самолете, не было мотива. У меня его тоже не было.

Ни у кого из тех, кто летел в самолете, не было возможности. Не было и у меня.

И, к тому же, у жертвы было алиби.

А может, и не было ничего? Может, действительно Айша жива и сейчас сидит за нашим столом, наливает всем полусухого вина и произносит тост?..

Я протянул руку, в которой неожиданно оказался острый металлический шип, на конце которого висела желтоватая капелька, и вознил его именно туда, куда и было нужно — под левую лопатку Айши… Рины? Как — под лопатку? Нужно было — в шею…

Голову обхватило стальным обручем, а в виски впились сотни острых шипов, и каждый из них был отравлен…

Я обнаружил, что сижу в салоне на диване, кондиционер включен на полную мощность, Рина склонилась надо мной и растерянно заглядывает мне в глаза, а Роман с Линкиным стоят поодаль и о чем-то тихо переговариваются.

— Черт, — сказал я. — Что было? Я отключился?

— Господи, — воскликнула Рина, — как ты меня напугал!

— Павел, — сказал Роман, — может, вызвать «Скорую»?

— Глупости, — я сел поудобнее, мне показалось, что из затылка вдоль позвоночника стекла к ногам какая-то жидкость, я даже нагнулся, чтобы посмотреть, нет ли на полу лужицы, но там, естественно, было сухо.

— Глупости, — повторил я, — просто никак не могу отойти от позавчерашнего. Господи, ну кто заставлял меня пить этот проклятый коньяк…

— Слаб человек, — облегченно вздохнул Роман и взглядом показал Липкину, что пора уходить, все равно, мол, от Павла сегодня толку не дождешься.

— Погодите, — приказал я. — Еще несколько минут. Я бы хотел иметь всю информацию, чтобы подумать.

— Я помою посуду, — сказала Рина и, выйдя на кухню, закрыла за собой дверь. Она-то знала, что спорить бессмысленно.

Липкин этого не знал и сказал что-то об отдыхе, и завтра, мол, на свежую голову… Роман прервал бормотание коллеги жестом и опустился в кресло.

— Перед обедом, — сказал он и тут же уточнил, — перед нашим обедом, к которому ты не притронулся, Павел, ты задал глупый вопрос. Перевожу его на нормальный язык и отвечаю. Да, у Айши Ступник был во Франции любовник, которого она бросила около месяца назад. Некий Гюстав Мер-же, тоже актер, очень экспрессивный тип. Он, говорят, даже разбил в ее квартире несколько стекол — швырял камни с улицы. Грозился, что убьет Айшу, если она не вернется.

— Такие типы, — вставил Липкин, — чаще всего неопасны.

— Бывают исключения, — не согласился Роман. — Вспомни Хаима Бар-Гиору из Нацерет-илита. Он два месяца угрожал своей бывшей жене, никто не воспринимал его угрозы всерьез, а чем дело кончилось?

— Исключение, подтверждающее правило, — сказал Липкин. — К тому же, какое это имеет значение, если Мер-же не летел рейсом «Аркии» в Тель-Авив?

— А где он находился позавчера после полудня? — спросил я. После того, как из меня вытекла некая невидимая жидкость, я ощущал ясность в мыслях и подозревал, что долго это состояние не продлится. Мне действительно нужна была полная информация, но вовсе не для того, на что рассчитывал Роман.

Я искал мотив.

Собственный мотив — должен же был я знать, почему убил несчастную женщину!

— Мерже и Ступник участвовали в том самом представлении на канале TV-5. После этого между ними произошел крупный разговор на глазах всей студии, Мерже требовал, чтобы Айша уехала с ним в его машине, Айша отказалась, и Мерже полез на стенку. Свидетели утверждают, что он вообразил, будто она собралась к новому любовнику. Айша уехала в такси, а Мерже последовал за ней в своей машине, но в сутолоке отстал и потерял такси из вида.

— Почему вы не сказали мне об этом раньше? — спросил я тоном прокурора, от которого следственная бригада скрыла важные оперативные данные.

— Справка из Сюртэ прибыла сегодня днем, — сказал Роман.

— Значит, — продолжал я рассуждать вслух, — та женщина в студии действительно была Айшей Ступник, ведь не мог Мерже ошибиться, верно? Он-то знал ее лучше кого угодно! И тогда в самолете была…

— В самолете была Айша Ступник, — твердо заявил Липкин. — Все документы в порядке, а на теле есть характерные приметы, которые были у Айши. Например, три коронки, поставленные дантистом Эрдманом в Иерусалиме. Он узнал свою работу и дал соответствующие показания. Шов от операции аппендицита. Шрам на колене, полученный еще в детстве… Это Айша Ступник, никаких сомнений.

— Ну, не могла же она раздвоиться! — воскликнул я. Черт, если бы это действительно произошло, мои собственные поступки, если не приобрели бы обоснование, то, по крайней мере, встали бы в один ряд с иными мистическими событиями того дня.

— Не могла, — согласился Роман. — Женщина не могла раздвоиться. Никто не имел возможности ее убить. Никто в самолете не имел мотива. Мы с Гаем сейчас возвращаемся в Управление, и я решительно не знаю, как вести следствие дальше. Тем более, что главный свидетель и консультант перебрал и находится в нерабочем состоянии…

Спорить я не стал — это была правда.

Я мог бы сказать, что главные улики — прямые улики, мечта полицейского — находятся от Романа в трех шагах… Я мог бы…

Ничего я не мог. Разве что закрыть глаза и подождать, пока Роман с Гаем распрощаются и закроют за собой дверь.

Рина помыла посуду и, как она всегда это делает ровно в девять вечера, позвонила Михаэлю в Ашкелон. Сын уже пятый год вел самостоятельный образ жизни, и Рина не могла с этим смириться. Как мальчик провел день? Довольно ли им начальство на его компьютерной фирме? По-моему, спрашивать нужно было иначе: доволен ли Михаэль своим начальством и не намерен ли в очередной раз менять место работы. Не поссорились ли они опять с Далией? Конечно, поссорились, молодые всегда ссорятся — это нормальный процесс привыкания, и нечего родителям вмешиваться, подливая масла в огонь.

Меня раздражали эти бессмысленные телефонные разговоры, и ровно в девять я обычно удалялся в кабинет и закрывал за собой дверь. Но Рина говорила громко, и сегодня звук ее голоса, произносившего родительские банальности, раздражал больше, чем обычно — мешал сосредоточиться, мешал думать, мешал жить.

Я, конечно, понимал, что воспринимаю окружающее в искаженном виде. Я понимал, что происходящее нелепо и в природе существовать не может. Я не мог убить Айшу Ступник, потому что я никогда ее прежде не знал, я не имел мотива и вообще — я не в состоянии убить человека, даже если этот человек полезет на меня с ножом.

Подсознание способно тасовать информацию как карты и не принимать за реальность то, что ему не нравится. Пример: полчаса назад Роман с Гаем утверждали, что никто в самолете не мог всадить шип под лопатку Айше Ступник. Никто — и Павел Амнуэль в том числе.

У Бутлера с Линкиным были свидетели. У меня улики — пять металлических шипов, на кончике одного из которых застыла капелька желтоватого цвета.

Шипы мне могли подсунуть, чтобы навести полицию на ложный след.

И воспоминания мне могли подсунуть тоже?

К тому же, не могли подсунуть и шипы. Ну хорошо, я еще мог сомневаться, действительно ли не оставлял кейс без присмотра, в конце концов, соображал я в то утро плохо. Но в собственный брючный карман лично я положил новый носовой платок, и никто, кроме меня…

Я вспомнил.

Воспоминание всплыло — это банальное сравнение, но точное: воспоминание именно всплыло на поверхность сознания, сначала появился его кончик, и я ухватился за него, хотя мог бы и отпустить, и тогда воспоминание утонуло бы навсегда или плавало бы где-то под поверхностью сознания, как кит под волнами океана, я видел бы его контуры, не мог бы понять, что меня гнетет, и это было бы еще хуже. Но я позволил всплыть темной массе, и как это обычно бывает, невидимое и нереальное там, в глубине, вытянутое на поверхность оно оказалось четким и однозначным.

Я открываю кейс. Футлярчик с шипами лежит под бумагами. Я открываю крышечку и вытягиваю за тупой конец один из шипов, тот самый, с желтой капелькой. Я достаю из кармана платок, заворачиваю в него шип (на платке остается едва заметное жирное пятнышко) и опускаю платок обратно в карман. Закрываю кейс и…

И иду принимать ванну.

Только ванны мне сейчас не хватало. От одного вида воды, и еще от голоса Рины (почему она так громко говорит по телефону?), мне стало плохо. Голову стянул обруч, а желудок конвульсивно сжался.

Рина уже успела повесить брюки в шкаф, вечно она наводит порядок, не спросясь, нужно теперь копаться в этом барахле… Вот. Конечно, я сначала залез не в тот карман и вытянул ключи от факультетской лаборатории — совсем с памятью стало плохо, я никогда не носил эти ключи в кармане, они могли выпасть и затеряться, а завхоз Амир Датан, прежде чем выдать дубликат, обычно читал длинную нотацию о том, как нужно относиться к собственности, если она принадлежит университету.

Платок лежал в другом кармане, и, когда я его разворачивал, у меня тряслись руки. Может, это все-таки признак паркинсонизма? Ну конечно, у меня началось воспаление мозга со всеми симптомами.

В том числе и сугубо материальными — жирное пятнышко было почти в самой середине платка, там, где я и ожидал его увидеть. Похоже, что, если я на что-то и мог положиться с уверенностью, так это на собственные воспоминания.

Да? Даже тогда, когда воспоминания утверждают, что я воткнул шип в шею бедной женщины, в то время как на самом деле…

Господи, что значит — на самом деле? Что вообще в этом мире происходило на самом деле, а что было вымыслом, подтасовкой, игрой фантазии?

Рина заглянула в кабинет и сказала:

— У Мишки с Далей опять проблема. Никак не решат, какого цвета должны быть стены в детской комнате.

— Пусть сначала обсудят, какого цвета должен быть ребенок, — пробормотал я, закрывая дверцу шкафа. Голову обхватил обруч, желудок — вот дурная привычка! — подпрыгнул, и я опустился в кресло перед компьютером, потому что меня не держали ноги.

— Я вызову «Скорую», — решительно сказала Рина, — ты уже вторые сутки не в себе. Если это отравление, нужно…

— Ничего не нужно, — сказал я, и не могу утверждать, что сказал это достаточно решительно. — Это не отравление. У меня болит голова. Я устал. «Скорая», скажешь тоже… Мне нужно снять боль, и все…

Конечно, если голова будет соображать, я, возможно, и разберусь в этом ребусе, наверняка имевшем решение. Я или не я — вот в чем вопрос.

Этот экстрасенс, как его… Люкимсон, да… утром он легко снял боль, он это умеет. Позвонить… Если бы я еще знал его номер…

Я знал. Утром, временно вернув моей голове способность мыслить, Люкимсон продиктовал свой домашний номер телефона, и я записал его в книжку. Интересно, почему память моя нынче так избирательна — я ведь мог вспомнить этот эпизод раньше и не мучиться; может, он умеет снимать боль и по телефону?

Боже, во что только не начинаешь верить, когда вместо мозга соображаешь желудком, а голова пухнет от голода…

Банкет по случаю окончания симпозиума был не столько скучен, сколько однообразно-предсказуем. Тост председателя оргкомитета профессора Дорфмана. Тост председателя местной организационной группы господина Фабри. Тост представителя французского МИДа месье Акера. Салаты, пиво, знакомства и прощания. Пить я не собирался, никогда не имел к этому склонности.

Когда с двумя бокалами в руках ко мне подошел профессор Саразин и принялся хвалить мое сообщение о поставках оружия в Чечню, я хотел лишь пригубить. Но вино оказалось неожиданно вкусным, и я мелкими глотками осушил бокал.

И только тогда обратил внимание на то, что профессор не один. Рядом с ним стояла женщина — замечательные глаза, светлые короткие волосы. Айша Ступник.

Да?

Профессор представил свою спутницу, но имени я не запомнил. В памяти моей, хотя и починенной господином Лю-кимсоном, все же оставались кое-какие провалы — я не помнил, например, куда делся профессор минуту спустя, потому что внимание было занято женщиной, она пригласила меня танцевать, я не смог отказаться, хотя чувствовал себя предельно глупо — не танцевал уже много лет, да и прежде не был большим любителем.

Она что-то рассказывала мне о себе, но я слушал не текст, а звуки ее голоса, мне было хорошо, как бывает хорошо самцу, на которого внезапно положила глаз красивая самочка. В таких случаях тормоза либо отказывают полностью, либо слабо справляются со своими функциями. Во всяком случае, я понял теперь, что побудило меня в тот вечер пить бокал за бокалом, смешивая вино с коньяком, а коньяк с пивом.

Потом — это я вспомнил точно — мы целовались в каком-то закутке, я ощущал сквозь тонкую ткань платья крепкие груди, прижимался к ним, и все было ясно, ожидание становилось нестерпимым, а вечер — занудным, как бывают занудны все вечера, на которых полторы сотни специалистов изо всех сил стараются не говорить о работе.

Вечер оказался прохладным, но выпил я слишком много, больше для храбрости, и мне было жарко, я снял пиджак, мы шли через парк обнявшись, вышли к круглой площади с фонтаном, и вот здесь произошло то, что послужило мотивом. Поводом. Точнее — причиной.

К нам подошел мужчина лет тридцати с внешностью, настолько неприметной, что даже вспоминая, я не смог выделить ни одной достойной упоминания черты. Улыбаясь моей спутнице, он взял ее под руку, и она сразу оставила меня и пошла за соперником, не оборачиваясь. А я стоял, как идиот, посреди площади, и мелкие брызги, летевшие от фонтана, попадали мне в лицо. Я зверел. Я бросился следом. В иное время я сам бы удивился своему поступку, но в тот вечер я не мог поступить иначе.

Догнать. Отобрать. Увести с собой. Самец обиделся, что у него увели самку.

Я не догнал.

Собственно, я обнаружил, что догонять некого. Видимо, пока я стоял, принимая решение, парочка миновала фонтан и укатила в каком-нибудь автомобиле.

Не могу сказать, что все это вспомнилось абсолютно ясно и я смог выстроить последовательность событий. Вспоминались ощущения, а из ощущений складывались причины. Я вспомнил, что был зол на весь свет, настолько зол, что, попадись в тот момент в руки оружие — лучше всего автомат, — я пошел бы палить направо и налево, как тот американский маньяк, что в одночасье положил человек тридцать только из-за того, что встал утром с левой ноги. Причина злости была очевидна — самец лишился самки и готов мстить. Никогда не замечал за собой подобного качества в характере, мне всегда казалось, что я вообще неспособен на месть — даже с профессором Ури Бецалелем я до сих пор здоровался за руку, хотя именно по его вине (не дал рекомендации, подлец) я в прошлом году не получил повышения к зарплате.

Но тот вечер будто был выдран не из моей, а чьей-то иной жизни. Страсти, что меня обуревали, были, естественно, моими, у меня и сейчас участилось дыхание, и в горле возник комок, а кровь прилила к вискам — и все-таки, я будто видел себя со стороны; ощущения были моими, а зрение чужим, я метался по площади и почему-то не мог найти входа в гостиницу, хотя — зрение-то меня не обманывало — ярко освещенный вход находился буквально в десятке метров…

Я убил бы эту женщину, если бы встретил опять.

Точнее — мог бы убить.

Но это желание совершенно не объясняло простого факта — как в моем кейсе появился футлярчик с шипами, один из которых был отравлен…

Чьи-то пальцы коснулись моего затылка, и воспоминание стерлось, как изображение мелом на доске — осталось только грязное пятно и потеки ощущений, теперь уже казавшихся чужими.

— Вы вспомнили что-то неприятное, — утвердительно сказал Люкимсон, мягкими круговыми движениями массируя мне затылок.

— Да… — произнес я и вовремя прикусил язык, потому что следующей фразой просилось: «Я ее убил, но я хочу вспомнить, где я взял шипы!»

И откуда я мог знать, что Айша Ступник полетит со мной в одном самолете? Более того — в соседнем кресле?

— Голова у вас уже не болит, верно? — спросил Люкимсон. — Голова должна пройти.

Голова действительно не болела. Не болела настолько, что я вообще не чувствовал, есть ли она на плечах. Наверное, нет. Если бы была, я сумел бы, потянув за уже обнаруженную ниточку, вытащить ее и увидеть то, что происходило со мной, когда я все-таки вернулся в гостиницу.

Зачем? Зачем я хочу это вспомнить? Чтобы найти окончательные и однозначные улики против самого себя? Чтобы, наряду с мотивом, я имел бы еще и доказательство преступного замысла? Доказательство того, что я все тщательно обдумал и осуществлял свой план методично и хладнокровно?

Ведь достал же я где-то на ночь глядя футлярчик с шипами.

Не хочу я это вспоминать.

Потому что, если, ко всем прочим доказательствам, я вспомню еще и это, мне останется очень простой выбор. Или пойти к Роману и все рассказать, а за уликами дело не станет.

Или…

— Послушайте, Павел, — беспокойно сказал Люкимсон. — Сейчас вам просто нужно отдохнуть. Все, что я мог сделать с вашим биополем, я сделал. Хотите, проверю рамкой, убедитесь сами?

Я покачал головой. Интересно, как он станет орудовать рамкой — здесь и рук-то развести негде…

— Но ведь она была ца телевидении, — сказал я. — Это уж вовсе ни в какие ворота не лезет!

— Кто? — удивился Люкимсон. — Вы о ком, Павел?

Пришлось прикусить язык еще раз. Интересно, мелькнула мысль, что стал бы делать этот экстрасенс, если бы я рассказал ему сейчас обо всем, что вспомнил благодаря его вмешательству? Пошел бы звонить в полицию? Или молчал бы, благо есть такое понятие, как врачебная тайна? Впрочем, это глупости. Клятву Гиппократа Люкимсон наверняка не давал.

Я должен знать, что было потом. Я наверняка не засну, пока не вспомню. Самое ужасное из всего, что есть на свете — это сомнения. Так сказал Отелло, и был прав, хотя до сих пор у меня не было возможности проверить это утверждение на практике.

— Послушайте, — сказал я, сделав вид, что массаж головы доставляет мне неизъяснимое блаженство, — наверное, вы еще не до конца вправили мне ауру. По-моему, она выпирает вот здесь, — я провел руками в области сердца и желудка.

— Это будет стоить еще пятьдесят шекелей, — неожиданно сухо проговорил Люкимсон и посмотрел на часы, висевшие в простенке. Часы показывали половину первого — действительно, пора было и честь знать. Люкимсон, видимо, решил, что миссию свою выполнил, и теперь я просто хочу получить удовольствие, а за удовольствие нужно платить, это естественно.

Я полез в карман за чековой книжкой, но экстрасенс мягко перехватил мою руку.

— Хорошо, хорошо, — сказал он. — Это ваше решение, но я вовсе не уверен, что оно не повредит вашему здоровью. Видите ли, всякое лекарство хорошо в меру, а потом оно превращается в яд.

— Во что?

— В яд, — повторил Люкимсон. — В собственную противоположность.

— Да, конечно, — пробормотал я. Лекарство его давно уже превратилось в яд — тогда, когда я начал вспоминать тот вечер, и тот банкет, и ту женщину.

— Ну хорошо, — вздохнул Люкимсон и опять демонстративно посмотрел на часы. Похоже, он намерен был повысить плату за обслуживание, включив ночной тариф. — Сядьте удобнее и расслабьтесь…

Итак, по порядку. Сначала — мотив.

Самый что ни на есть банальный — ревность. Отелло в припадке ревности задушил бедную невинную Дездемону, хотя любил ее больше жизни. Дон Хозе зарезал Кармен как курицу, Канио убил Недду, и еще тысячи мужчин, не только в литературе и театре, но и в жизни, отправляли любимых женщин к праотцам. Так что не я первый, не я последний.

Было, конечно, отличие. Я и знаком-то был с этой женщиной… ну, два часа… от силы три. И так вцепился в нее, что, когда она мне изменила (изменила? мы и близки не были!), лишился ума и отправился добывать средство осуществления мести.

Кстати, найти его оказалось довольно просто. Этот момент я, даже под влиянием мощного люкимсоновского биополя, вспомнил очень смутно. Так, обрывочные картины — какая-то полуночная аптека, заспанный провизор с расширенными, будто после приема наркотиков, зрачками; похоже, вид у меня был безумный — во всяком случае, настолько, что, выслушав мою просьбу, аптекарь не стал звонить в полицию; он долго копался в подсобке, вытащил на свет божий бутылечек с какой-то надписью по-французски и долго объяснял, как надо пользоваться содержимым, чтобы, не дай Бог, не причинить кому-нибудь вреда…

Наверное, он решил, что я собрался покончить с собой из-за несчастной любви.

А потом, наверное, была еще эпопея с шипами — этого я уже не помнил совершенно. Точнее, в памяти сохранились и, с помощью люкимсоновских пассов, извлечены были из подсознания, какие-то дворы, склады, какие-то люди, точнее, не люди даже, а только лица, одни лица — без рук, ног и даже без голов. Лица-маски. Лица-символы. Где это было? Я не имел ни малейшего представления. Когда? Ясно, что ночью, но — в котором часу…

Как бы то ни было, в отель я возвратился, совершенно обессиленный, но добившийся своего — в одном кармане у меня лежал пузырек с ядом, в другом — флакончик с шипами. Наверное, даже шарлатаны за хорошую плату способны на чудеса профессионализма. Во всяком случае, все, что происходило в моей комнате после возвращения, я вспомнил отчетливо — в красках, объемно, четко, и главное, мог вызвать картинку опять и опять, чтобы разглядывать новые детали.

Часы показывали три сорок пять. Я задернул занавеси, прежде чем включить свет. Вытащил из карманов и поставил на тумбочку около кровати флакончик и пузырек. Прислушался к себе — не пропало ли желание отомстить изменнице. Нет, она должна была умереть, и именно сегодня, потому что иного случая не представится. Раз уж судьба распорядилась, чтобы мы летели не только в одном самолете, но и в соседних креслах…

«Сама судьба так хочет…» Кто это сказал? Кто-то из классиков. Не Отелло, тот в судьбу не верил, справился сам. Ах да, Германн. У Пушкина или Чайковского? Неважно. Сказал и сказал. Молодец.

Я вытащил из флакончика шип, содрал крышечку с пузыречка, обмакнул кончик шипа в вязкую желтую жидкость, подержал, дожидаясь, когда яд подсохнет, покроет металл тонкой корочкой. Подумал, достал из брючного кармана носовой платок и тщательно — чтобы не выпал — завернул в него шип, готовый к употреблению. Флакончик с остальными шипами бросил в кейс и захлопнул крышку. Пузырек с ядом…

Здесь в памяти опять был провал. Помню, что у меня так схватило виски, что свет люстры под потолком показался вывернутым наизнанку негативом — лучи были черными, а предметы отбрасывали светлые тени. И тошнота… Наверное, тогда это и началось. Реакция на все, что уже произошло? Или я действительно чем-то успел отравиться на банкете?

Кажется, я спустил пузырек в унитаз. Или в мусоропровод? Я уже плохо соображал. Мог даже оставить пузырек на тумбочке. Или не мог? Утром — я был в этом уверен — пузырек мне на глаза не попадался. Исчез. Значит, я от него избавился.

Вот вам и мотив, вот и возможность.

Если бы не отвратительное самочувствие, перемежающаяся потеря памяти — я слышал, что при сильных пищевых отравлениях это бывает, — я и в самолете действовал бы осмотрительнее.

Осмотрительнее — как?

И пусть я, наконец, вспомнил то, что предшествовало отъезду из отеля, это вовсе не избавляло меня от необходимости объяснять иные противоречия. Мотив — да. Но как я это сделал? Уколол Айшу Ступник в шею — как подсказывала память? Или под лопатку — как это утверждали Бутлер с Липкиным? Если память опять сыграла со мной шутку, то она выбрала для этого самый неподходящий момент.

Или, наоборот, — самый подходящий? Память пыталась сохранить для меня остатки душевного равновесия, поскольку лишь это противоречие оставляло мне хоть какую-то лазейку. Для чего? Что было, то было.

И почему я постоянно забываю еще об одном противоречии, даже более серьезном, чем шутки моей памяти. Вторая Айша Ступник. Это ведь — объективная реальность, данная нам в ощущениях и записанная в полицейском протоколе!

А что, если?..

Действительно, если мир вывернулся наизнанку настолько, что я, Павел Амнуэль, историк, профессионал, человек, хотя и увлекающийся, но вполне разумный, если я оказался способен убить женщину, с которой был знаком всего-то часа три-четыре… Почему тогда не допустить другой идеи, пусть фантастической, но вполне реальной в мире, где экстрасенсы лечат ауру ладонями, летающие тарелки опускаются на балконы, а параллельные миры серьезно обсуждаются в научных журналах?..

Я лежал в темноте, мне казалось, что Рина не спит, прислушивается к моему дыханию, и потому я старался не дышать вообще, выглядеть трупом — репетировал роль, которую придется сыграть в недалеком будущем…

«Если все разумные версии оказываются ошибочными, нужно принять ту, которая осталась, даже если она выглядит безумной». Кто это сказал? Холмс? Пуаро? А может, вообще, Альберт Эйнштейн?

Хорошо сказал, главное — верно.

Если версия объясняет все, значит, она не может быть безумной. Она может быть только правильной.

Должно быть, я все-таки уснул — слава Богу, без сновидений.

Я сидел на краю ванны, и, если бы мне сейчас потребовалось изложить на бумаге ощущения приговоренного к смертной казни, я сделал бы это с полным знанием предмета. Я, например, описал бы безразличие, с которым произносил мысленно слово «смерть». Я никогда — в прежней жизни — не понимал, как может человек в здравом уме и твердой памяти преодолеть такой всепоглощающий инстинкт, как инстинкт самосохранения. Для этого нужно впасть в маразм или лишиться рассудка иным способом — как иначе можно удержать себя от того, чтобы вытащить голову из готовой уже петли, выбросить в мусорное ведро шприц с наркотиком или спрятать подальше с глаз долой патроны от пистолета? Мне казалось, что ни один человек не может сказать: «Я сделаю это с собой», — и действительно сделать. Если это происходит, то лишь в тех случаях, когда сознание и подсознание меняются местами, то есть при полной потере разума и иных человеческих качеств. Иначе инстинкт самосохранения не победить.

Теперь я убедился в том, что был неправ. Безусловно, я находился в здравом рассудке. Настолько здравом, что мог сейчас выстроить всю логическую цепочку, описать без противоречий все происходившие события, в которые оказался случайным образом вовлечен. Мне никогда не везло в лотерею. Почему же так странно «повезло» в этой единственной лотерее, выигрыша в которой я никогда не добивался, поскольку даже не знал о его существовании?

Подозревал — может быть. В мире не так уж редко происходят события, которые проще всего объяснить существованием параллельных миров и внезапным их пересечением. Возникает некий канал, нечто происходит в нашем мире — нелогичное с обычной точки зрения, но вполне естественное, если пересеклись два мира. А потом канал закрывается так же неожиданно, как возникает, и все течет своим чередом, лишь в памяти оставляя ощущение неразгаданной загадки, и на страницах газет — отзвук романтической тайны. Читаешь о странных фигурах, появляющихся ночью посреди комнаты, или о странных дисках в небе, или о самопроизвольно передвигающихся предметах, и — не веришь ничему, хотя внутренне допускаешь, что да, так может быть, но — не с тобой.

А когда случается с тобой… Тогда сидишь на краю ванны, держишь в кулаке флакончик с четырьмя шипами — свидетельство еще не прервавшейся связи с иной Вселенной — и спокойно рассуждаешь о том, что теперь нужно придумать иной способ ухода.

Оставаться попросту нельзя. Роман еще несколько часов, может — сутки, будет разрабатывать пустую породу, а потом неизбежно придет к выводу, что, как ни выгораживать непутевого соседа, но убить Айшу Ступник мог он и только он — Павел Амнуэль. Придя к такому выводу, Бутлер и Липкин немедленно обнаружат и все доказательства. Не разберутся в мотивах — я и сам в них не мог разобраться, пока не пришел к фантастической, с точки зрения нормального полицейского, идее о параллельных мирах. Но в любом случае — Амнуэля должны будут арестовать и судить. И осудить, естественно: вот тело, вот подозреваемый, а вот прямые улики. Пожизненное заключение — у нас в Израиле нет смертной казни. Слава Богу…

Слава Богу? Провести в «Абу Кабире» десятки лет среди убийц, наркоманов и арабских террористов? Опозорить жену, сына, коллег?

Я сидел на краю ванны и думал о том, что не мог выронить (из закрытого флакончика?) отравленный шип. Не брала его и Рина — она взяла бы весь флакончик и непременно обратилась бы ко мне с вопросом, что все это означает. Значит, я вытащил шип сам, причем еще до того, как Рина унесла брюки в стирку. Я мог сделать это только тогда, когда вернулся от Люкимсона — до того, как разделся и улегся в постель.

Я не помнил ничего подобного. Память продолжала шалить. Значит, канал, связывающий меня-первого и меня из мира-2, продолжал действовать. Все могло случиться, и нужно было кончать с этим как можно быстрее.

Пока не пришла Рина.

Если нет шипа, придется воспользоваться веревкой. К сожалению, у меня нет и никогда не было огнестрельного оружия. Есть еще всякие домашние яды на кухне, растворители и жидкости для мытья посуды. Но, не зная их действия, пить эту дрянь просто глупо. Быстро не умрешь, одно мучение и без гарантии успеха.

Броситься из окна? Третий этаж, можно переломать ноги и остаться жить.

Веревка. Есть у меня дома нормальная веревка?

Я пустил в ванну воду и подумал, что есть еще один вариант — вскрыть себе вены. И если уж выбирать…

На миг что-то промелькнуло в мыслях, я будто увидел себя со стороны — сидящего на краю ванны, качающего ногой и вслух рассуждающего о том, что эстетичнее — веревка или лезвие. Картинка была нелепой, и я мгновенно понял, как именно ее нелепость способна соединить все элементы мозаики. Но то, что всплыло из подсознания, тут же и исчезло, погрузившись, будто дельфин, показавший на мгновение свою черную блестящую спину.

Что это было? Какая-то новая идея? Сигнал из мира-2? Возможно, я сумел бы разглядеть спину дельфина там, под водой, но…

Зазвонил телефон.

Надо было его отключить, это и теперь не поздно сделать.

Я пошел из ванной, и только тогда подумал о том, о чем должен был подумать еще ночью. Люкимсон. Экстрасенс заставил меня вспомнить то, чего я сам вспомнить был бы не в силах. Он заставил меня разобраться в самом себе и в мире. Но, черт возьми, я не знал, что именно наговорил этому шарлатану, будучи полностью во власти его рук, разминавших мою ауру, или что он там нашел на ее месте! Я мог сказать достаточно для того, чтобы Люкимсон тут же позвонил в полицию, и тогда исчезновение отравленного шипа получает совершенно иное объяснение.

Что я мог сказать (что сказал?) Люкимсону о шипах, Айше Ступник и ранке на шее?

Телефон перестал звонить. А если это был Роман, пожелавший — с подачи экстрасенса — задать мне несколько вопросов? Или Рина — Люкимсон ведь мог сообщить о моих словах не в полицию, а жене. Чтобы она проследила за мной или, по крайней мере, спрятала отравленный шип. Тогда становится понятно, почему утром Рина, не спрося, унесла брюки — она решила, что бельевая корзина это не то место, где я стану их искать в первую очередь…

Я набрал код возврата разговора, решив положить трубку, если на линии окажутся Роман или Рина.

— Алло, — сказал голос экстрасенса, — алло, говорите.

— Арнольд, — мне казалось, что я не сам произношу слова, а кто-то произносит их за меня, — Арнольд, это Павел. Я подумал, что действительно, вы правы, и нам нужно бы встретиться опять…

— Вот видите! — обрадовался Люкимсон, нехорошо обрадовался, неестественно, но сейчас меня это не занимало, я хотел узнать, что говорил ему ночью. — Приезжайте ко мне, у вас все еще нехорошая аура, я ее вижу по телефону, она опять уменьшилась вдвое…

Я слушал этот бред и размышлял о том, какие вопросы и в какой форме должен задать, чтобы Люкимсон не стал отпираться и доложил, кому он пересказал мои слова — полиции или моей жене.

— Да, — сказал я, прервав речь Люкимсона на полуслове, — я сейчас приеду.

— Жду! — с преувеличенным энтузиазмом отозвался экстрасенс.

Доносчик. Теперь мне это было ясно. Мой уход потерял смысл. Я должен был уйти невиновным, иначе — зачем?

А что, собственно, он мог услышать от меня такого, чтобы сообщить в полицию? Он разбудил мою память. Точнее, не мою, хотя и мою тоже. Если я что-то и болтал, то это были сведения о том Париже, где жила Айша Ступник с короткой стрижкой, где отравленные шипы можно приобрести в любой аптеке за полсотни новых франков, и где я — тот я — был настолько безумно влюблен в эту женщину, что имел основательный мотив для убийства. Если Люкимсон сообщил в полицию о том, что его клиент приобрел в Париже отравленный шип, купив его в аптеке на Севастопольском бульваре, экстрасенса наверняка сочли шутником. Если он сообщил о том, что некий Павел Амнуэль убил некую Айшу Ступник, потому что имел с ней в Париже долгую любовную связь, а потом она ему изменила, экстрасенса просто сочли лжецом — уж кому — кому, а Роману было доподлинно известно, что в Париже я оказался впервые и провел там пять дней, и не более того. Это называется — свидетель, не заслуживающий доверия. Мало у полиции иных противоречий, чтобы добавлять к ним еще и придуманные Люкимсоном?

Как бы то ни было, я должен был знать — звонил ли этот человек в полицию, и если да, то что сказал. Ночью он освежил мою память, теперь мне предстоит освежить его.

Я влез в брюки — те, что вытащил из бельевого бака, я к ним как-то привык за последние дни, и не такие уж они были грязные, Рина наверняка спрятала брюки только для того, чтобы я не нашел футлярчик с шипами. Рубашка, босоножки — я одевался механически, обдумывая вопросы, которые стану задавать Люкимсону. Я ему, а не он мне.

Позвонили в дверь.

Я стоял, наклонившись, у обувного ящика, и мне показалось, что звон каменным блоком обрушился на спину, переломив позвоночник. Разогнуться означало — умереть. Ну, собственно, сказал я себе, — ты же этого хотел. Разогнись — и умри.

Выпрямившись и оставшись, естественно, в живых, я заглянул в глазок и увидел широкую физиономию Романа Бутлера. Ну вот и все. Улики собраны, мотив обнаружен, и возможно, Роман даже поверил в параллельный мир.

Открыть?

А что остается? Роман знает, что я дома — я сам сказал ему об этом. К тому же, если он пришел за мной, то наверняка на лестнице вне моего поля зрения стоят двое полицейских, а может, и на улице дежурит кто-нибудь, приглядывая за моими окнами.

Все кончено.

Все было кончено еще вчера. Нет — гораздо раньше, когда я с удовольствием согласился подменить профессора Бар-Леви. Ах, Париж, Париж, я там никогда не был… Никогда? Здесь, в этом Париже — не был, а в том, параллельном?

Я повернул ключ, распахнул дверь и отступил назад, ожидая, что на меня набросятся сразу несколько человек. Роман вошел в салон и закрыл за собой дверь. Ключ не повернул — значит, коллеги появятся чуть позже.

— Как самочувствие? — спросил комиссар, опускаясь в кресло, будто явился на обычную беседу за чашкой кофе. А если — так и есть? Если ему ровно ничего не известно, Люкимсон не сказал ни слова, а шип из флакона просто выпал и валяется сейчас где-то в бельевой корзине?

— Ничего, — пробормотал я.

— Ничего? — подозрительно переспросил Роман, оглядывая меня, будто проводя бесконтактный обыск. — Вид у тебя бледный, ты что, не спал ночь?

Я действительно почти не спал, но какое это имело значение?

— Павел, — Роман приступил, наконец, к делу, а я присел на край дивана, будто находился не в собственной квартире, а в кабинете следователя. — Павел, ты точно уверен, что Айша Ступник не вставала со своего места во время полета?

Наверное, Люкимсон не звонил в полицию, иначе к чему Роману задавать этот вопрос, свидетельствовавший о том, что следствие за прошедшую ночь не сдвинулось с места?

— Как я могу быть уверен, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — если почти все время дремал? Я говорил тебе об этом несколько раз, почему ты спрашиваешь?

— Пытаюсь разобраться в противоречиях. Это дело состоит исключительно из противоречий, и в твоих показаниях их не меньше, чем в прочих.

Проклятый Люкимсон — он таки проговорился. Конечно, он спасал свою шкуру, чтобы не стать укрывателем убийцы.

— О каких противоречиях ты говоришь? — пробормотал я.

— Убийства не совершают без мотива, а здесь его нет в помине. Я уверен — добравшись до мотива, пойму все.

— Мотив — ревность! — заявил я, понимая, что тем самым рою себе могилу. Если Роман уже добрался до идеи альтернативной реальности, он может счесть мои слова признанием.

— Да, ревность… — протянул Роман, бросив на меня быстрый взгляд. — Проблема в том, что любовник Айши не имел ни малейшей возможности ее отравить. Да и не стал бы этого делать — безвредная, совершенно бесхребетная личность, способная максимум на скандал в общественном месте.

Это он обо мне? Несколько дней назад я бы с ним полностью согласился, но теперь-то мы оба знали, что даже бесхребетная личность может убить человека.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я только для того, чтобы не молчать.

— Получил, наконец, полное досье от французов, — сказал Роман, многозначительно посмотрев мне в глаза. — Никакой зацепки, — добавил он, чтобы сбить меня с толка.

Роман думал, что я сам признаюсь и расскажу о мотиве, способе и обстоятельствах? А судья с прокурором тоже должны поверить в версию о параллельном мире? Чтобы их убедить, недостаточно флакончика с шипами и собственного признания преступника. Процесс будет тянуться годы, противоречия будут накапливаться, неужели Роман не представляет, как все это время будет жить Рина? На его месте я дал бы мне возможность…

А может, он это и делает, сидя сейчас передо мной, имея уже все улики и, тем не менее, раскрывая следственные действия, о которых не имел права говорить? Ведь я больше не помогал ему в расследовании, а скорее — наоборот…

Конечно, он пришел, чтобы дать мне понять: улик достаточно. Он пришел, чтобы дать мне шанс справиться самому. Если так, то сейчас он уйдет, сказав напоследок: «Павел, хотя у тебя болит голова, но выводы ты сделать можешь».

— Павел, — сказал Роман, поднимаясь, — я, собственно, заскочил на минуту, чтобы посмотреть, как ты себя чувствуешь. Если голова у тебя варит — думай. Мне нужен мотив. Будет мотив — будет решение.

Я даже не встал, чтобы проводить его до двери.

Отъезжая, я посмотрел вокруг и, конечно, не заметил ничего подозрительного. Роман вполне мог следить за мной из собственного окна — я ведь не проверял, спустился ли он к себе или отправился в Управление. Его машины не было на обычном месте, но это ни о чем не говорило.

На Ибн Гвироль пришлось следить не за зеркальцем заднего вида, а за тем, чтобы какой-нибудь псих не срезал передо мной угол. Психов в Тель-Авиве всегда было больше, чем нормальных водителей. Сегодня я и себя должен был причислить к числу первых.

При дневном свете лестница на этаж экстрасенса выглядела еще более грязной, к тому же, стали видны надписи, нацарапанные на штукатурке. «Смерть арабам», например, и еще — «Бейтар» Иерусалим — козлы».

На звонок долго не отвечали, и я уже подумывал уйти, когда дверь распахнулась рывком, будто стоявший за ней человек опасался нападения и приготовился к защите. Передо мной была худенькая женщина неопределенного возраста — с равным успехом она могла быть женой экстрасенса или его дочерью. Женщина была настолько неприметна, что, по-моему, вообще не обладала аурой. Вот уж действительно, подумал я, врачу — исцелися сам.

— Вы Павел Амнуэль? — спросила женщина голосом, настолько же лишенным живых обертонов, насколько внешность ее лишена была женского обаяния. — Пожалуйста, проходите, муж ждет вас в кабинете.

Значит, все-таки муж. Я прошел мимо женщины, и мне показалось, что на меня дохнуло запахом тления. Это было странное и неприятное ощущение, хотя, скорее всего, вызвано оно было каким-то сортом духов — запахи современной косметики, как мне кажется, вовсе не обязаны вызывать физическое влечение. Откуда она? — подумал я. Внешность, при всей ее неприметности, была неприметной скорее по-вос-точному, чем по-западному. Из Йемена? Из Ирака? Интересно, когда Люкимсон на ней женился — ведь он, кажется, приехал из бывшего Союза всего пять лет назад.

Экстрасенс сидел в своем «будуаре» в том самом кресле, в котором ночью сидел я, направив себе в лицо струю из вентилятора. Глаза его были закрыты, господин Люкимсон медитировал. У его ног лежали в живописном беспорядке сегодняшние газеты — «Едиот ахронот», «Вести» и «Новости недели».

Только сейчас, увидев на первой полосе «Едиот ахронот» крупную цветную фотографию Айши Ступник, я подумал о том, что и мое имя наверняка должно быть упомянуто. Летел рядом, самый главный свидетель. Почему ни один репортер не проявил ко мне никакого интереса? Почему мою квартиру не осадили толпы журналистов, желающих получить интервью? И почему, наконец, я только сейчас, больше суток спустя, подумал об этом?

Я осторожно, чтобы не вывести Люкимсона из состояния тихой задумчивости, подобрал с пола «Вести», но здесь информации было мало, только сообщение о том, что во время перелета из Парижа в Тель-Авив произошло убийство, которое расследуется. Скорее всего, женщина была убита обманутым любовником, летевшим в том же самолете.

«Едиот ахронот» была куда более многословной, но главная версия оказалась той же — по-видимому, русская пресса, как обычно, питалась выжимками из ивритской, и потому читать еще и «Новости недели» не имело смысла. Мое имя нигде не упоминалось, как и имя Романа Бутлера. Расследование вел инспектор Липкин, очень немногословный полицейский, предпочитающий сначала поймать убийцу, а потом изложить журналистам версии, которыми руководствовалось следствие. Так писала «Едиот ахронот», и это было единственное разумное утверждение в статье, занявшей половину газетной полосы. Читать совершенно безумную версию о том, как обманутый любовник пробрался на борт в последний момент, я не стал.

— Павел, это вы, — произнес надтреснутый голос Люкимсона, и экстрасенс, демонстративно кряхтя, выбрался из кресла, встав у окна, чтобы я мог занять освободившееся место. В кресле было жарко, полузакрытые шторы спасали от прямых солнечных лучей, а струи воздуха от вентилятора лишь перемешивали теплоту.

Люкимсон пересел на скамеечку, газеты скомкал и забросил в угол, никак не прокомментировав сообщения об убийстве. Мне оставалось только гадать: если он действительно не связывает мое посещение с убийством в самолете, значит, я ничего предосудительного не сказал нынче ночью; если он что-то знает, но не подает вида, значит, уже сообщил полиции все, что мог, и теперь хочет выпытать у меня детали, неизвестные следствию. Он мог, наконец, будучи экстрасенсом, просто догадаться о том, что я связан с бедной Айшей нитями биополя или какими-то иными — и сделать свои выводы…

Почему он именно перед моим приходом читал газеты с описанием трагедии?

Люкимсон молча смотрел на меня, наклонив голову, будто действительно изучал мое биополе. Взгляд его на мгновение метнулся в сторону книжного стеллажа, и я невольно проследил за ним. В следующее мгновение я почувствовал, что из-под меня уплыло кресло, и я повис в межпланетном пространстве, лишенном воздуха. Я парил в невесомости и не мог вздохнуть. На самом краю второй снизу полки лежал тонкий металлический шип, кончик которого был покрыт засохшей желтоватой корочкой.

Я открыл глаза в белом мире. Что, собственно, изменилось? Я окунулся в черный воздух и всплыл в белой пустоте. Так могло выглядеть христианское Чистилище, если бы там принимали евреев. Скорее всего, я оказался в одной из высших сфирот — я или моя душа?

В белой пустоте возникло движение, и я увидел существо, которое могло быть только ангелом — в белых, естественно, одеждах. Ангел взмахнул крыльями и печально сложил их, потому что в белой пустоте не мог взлететь.

Я не испытывал боли, и это тоже означало, что произошло именно то, что и должно было произойти. Почему-то первой связной мыслью оказался не восторг перед существованием загробной жизни, жизни вечной, а сожаление о том, что теперь я ничего не смогу объяснить Роману. И Рине ничего не смогу объяснить, и Михаэлю, и эти, самые близкие мне люди останутся в убеждении, что я убил человека, и никогда не поймут мотива.

В этом мире, видимо, мысли материализовывались по мере поступления. Я подумал о Романе и увидел его лицо, возникшее в белой пустоте рядом с фигурой ангела. Роман, как и ангел, был в белых одеждах, а чуть в стороне появились Рина с Михаэлем — белые на белом, и лица всех троих были напряжены и беспокойны, но ангел сказал что-то или просто подумал, поскольку в высших сфирот не слово было носителем информации, но мысль, и лица разгладились, а Роман так и вовсе вздохнул с шумом, нарушившим спокойствие белого безмолвия. Вздох Романа был несовместим с миром духовных сфирот, он был слишком материален, и белый мир отверг нас, я услышал другие звуки, какое-то позвякивание, голоса, и запахи возникли — запахи лекарств, смешанные с запахом какого-то дешевого дезодоранта, и, как следствие материализации, тут же дала о себе знать и боль: заныло в висках, закололо в боку, защипало в локтях.

Скосив глаза, я увидел с обеих сторон от себя капельницы, а на белом небе разглядел тонкую трещину, невозможную в мире сфирот.

Больница.

Ну и хорошо. На земле я чувствовал себя более уверенно, чем в мире, в который никогда не верил.

Ангела наверняка зовут Лея или Сара, подумал я, и должность медсестры ей подходит больше.

— Сара, — позвал я, чтобы проверить свои предположения.

— Очнулся, — сказала Сара-Лея мелодичным, хотя совсем и не ангельским голосом, а Роман опять шумно вздохнул, демонстрируя материальность происходящего, и пробормотал:

— Бредит, бедняга…

Пришлось обидеться и продемонстрировать собственную способность оценивать ситуацию.

— Вас зовут Сара? — спросил я девушку.

Она покачала головой и сказала:

— Нет, я Лея.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал я. — Сара или Лея — я так и думал.

Закрыл глаза и заснул.

Вынырнув, я обнаружил, что лежу под капельницей, а, скосив глаза, увидел полицейского, сидевшего на стуле у двери и следившего за мной настороженным взглядом. Уйти в третий раз они мне не дадут — это точно.

Судя по теням в палате, наступил вечер. Может, даже — следующего дня. Как и при прежнем пробуждении у меня ничего не болело, но, в отличие от прошлого раза, я не ощущал и слабости. Напротив, я чувствовал себя отдохнувшим, окрепшим и вполне способным провести с комиссаром Бутлером и инспектором Липкиным разговор, который поставит точку в этом расследовании.

Прыгать за окно у меня больше не было оснований, и я с ужасом подумал о том, что дважды мог это сделать.

Позвать Романа? Наверняка Рина тоже находится где-то поблизости — я мог себе представить, что она пережила за эти дни. Нет, пожалуй, лучше пока сделать вид, что я еще не вполне пришел в себя и продумать линию разговора. Нужно, чтобы не осталось неясностей.

Теперь-то я помнил все: что, где и когда происходило. Осталось единственное противоречие — две Айши Ступник, но и здесь решение должно было быть элементарно простым. И еще остались детали, о которых я не мог догадаться с помощью одних лишь умозаключений.

Вошла Лея-Сара и, улыбнувшись, сказала бодро:

— Как себя чувствуете, Павел?

— Замечательно, — ответил я, — и если вы уберете капельницу, буду чувствовать себя еще лучше.

— Сейчас вас осмотрит доктор Михельсон, он и решит.

Я надеялся, что задержка окажется недолгой, Роман нужен был мне немедленно, я хотел дать ему кое-какие инструкции, в конце концов, цель преступников так и не достигнута, и я просто обязан был обезопасить и себя, и свою работу. Михельсон, судя по его бегающим глазам, был скорее психиатром, чем терапевтом, что и доказал немедленно, начав не с выслушивания пульса и измерения давления, а с совершенно нелепых вопросов, из которых мне на всю жизнь запомнился один: «Любите ли вы куриное мясо в чесночном соусе?» Это было то самое блюдо, от одного вида которого у меня начинались рези в желудке, наверняка этот вопрос появился у уважаемого профессора после консультации с Риной, о чем я немедленно и сообщил.

— Да, — согласился Михельсон. — Ваша жена, Павел, держится молодцом.

— Я тоже буду держаться молодцом, — сказал я, — если вы дадите указание вытащить иглу из моей вены и позовете комиссара Бутлера.

— Снимать капельницу пока рано, — покачал головой доктор. — Отрава из вашего организма выведена, вы сами это ощущаете, но лучше подождать еще часов десять— двенадцать. А комиссара я пришлю.

Что он и сделал минуту спустя.

Роман отпустил полицейского, и тот покинул палату с видимым облегчением.

— Никак нам не удается закончить разговор, — пожаловался я. — То одно, то другое… Что ты сделал с ордером на мой арест?

— Его никогда не было, — сказал Роман, — хотя одно время Липкин был уверен, что я неправ, и что убийцами могут быть и историки.

— О второй Айше Ступник, — сказал я. — На студии были неисправны часы?

— Примитивно мыслишь, Павел, — Роман с облегчением перешел на привычный для наших дискуссий тон.

— При чем здесь часы, если программу видела половина Франции?

— Значит, она шла в записи, а прямой эфир — обман зрителя.

— Конечно.

— Что, к этому убийству оказалась причастна вся телевизионная группа? — удивился я, предвидя ответ.

— Нет, конечно, что ты себе вообразил? Они снимали программу заранее и предпочитали об этом помалкивать даже среди знакомых — ты же знаешь, как распространяются слухи и сплетни, а прямой эфир собирает гораздо большую аудиторию… Когда на студии появился инспектор Даскаль, продюсер программы и ему повесил на уши эту лапшу, он ведь не думал, что дело окажется серьезно. В тот же вечер противоречие было обнаружено, и мне о нем сообщили.

— А ты меня, конечно, проинформировать не мог, — сказал я с упреком, вспомнив, какую роль в моих рассуждениях сыграли две Айши Ступник.

— Во-первых, ты меня об этом больше не спрашивал, — рассудительно произнес Роман, — а во-вторых, какое это имело значение?

Он так и не понял! Интересно, как рассуждал он сам и как, в таком случае, пришел к правильному решению?

Видимо, я задал этот вопрос вслух, потому что Роман положил ногу на ногу, сложил на груди руки и приготовился к долгой, никем не прерываемой речи. Позу эту я хорошо знал, обычно я в таких случаях садился в угол дивана и брал в руки чашку с кофе. Здесь не было дивана, и я не думал, что Лея-Сара позволит мне сейчас пить кофе. Поэтому единственным знаком внимания, который мне удалось изобразить, стало сосредоточенное выражение лица. Должно быть, я перестарался, потому что Роман хмыкнул и заявил, что мне больше идет душевная расслабленность. Дожидаться моей реплики он не стал и приступил к рассказу.

Проснулся я то ли ночью, то ли вечером, а может, и утром — сказать было трудно, потому что шторы на окне были опущены, и в палате горел свет. У постели сидела Рина и читала книгу — ивритский перевод «Сияния» Стивена Кинга.

— Своих ужасов недостаточно, на американские потянуло, — пробормотал я.

Рина опустила книгу на колени и посмотрела на меня воспаленными глазами.

— Неужели Кинг так волнует? — удивился я. — Не можешь оторваться вторые сутки?

Улыбка жены была вымученной, мне захотелось успокоить Рину, поцеловать эти усталые глаза, но я обратил, наконец, внимание на отсутствие капельницы, и вообще это была другая палата, поменьше, без контрольной аппаратуры; кроме тумбочки, здесь стоял небольшой письменный стол, на котором стопкой лежали книги — добровольным дежурным было что читать на неделю вперед. Могли они и поспать — у противоположной стены стоял короткий диванчик.

Я поднялся и опустил ноги с кровати. Никакого ощущения слабости. Бодрости, впрочем, не было тоже, да и откуда ей было взяться?

— Послушай, — сказал я Рине, — я действительно не виноват, что-то они со мной сделали, но теперь все прошло. Мне бы никогда в голову не пришло, что меня могут так вот использовать. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Рина кивнула — неужели вид мужа, сидящего на кровати и голого по пояс, может лишить женщину дара речи? Впрочем, полученные от Михельсона инструкции она усвоила твердо: вместо того, чтобы продлить удовольствие пребывания наедине, Рина нажала на кнопку вызова, и немедленно явились сначала все та же неизменная Лея-Сара (она что, поселилась здесь навеки?), вслед примчался Михельсон, и мне показалось, что в коридоре толпится еще человек десять, желавших посмотреть на преступника-зомби. Роман наверняка был первым в очереди.

Описывать то, что происходило в следующие полчаса, не имеет смысла хотя бы по той причине, что описание нанесло бы ущерб моему мужскому самолюбию. После процедур меня кормили, причем Рина норовила подсунуть очень полезный йогурт, который я терпеть не мог по причине наличия в нем кусочков мороженой вишни. Михельсон говорил без умолку, и все не по делу. Единственной полезной информацией было сообщение о том, что я совершенно здоров, и не далее как через сутки смогу отправиться на все четыре стороны под наблюдение домашнего врача.

— Где Бутлер? — спросил я после того, как закончился то ли завтрак, то ли ужин, хотя интуиция подсказывала, что это мог быть и полдник.

— Здесь я, — сказал Роман, который, оказывается, уже несколько минут стоял в дверях.

— Доктор, — продолжал он, войдя в палату, — нам нужно закончить с Павлом разговор, если медицина не имеет против этого возражений.

— Да, пожалуйста, — Михельсон взял под руку Рину и повел мою жену из палаты с таким видом, будто собирался пригласить ее в ресторан «Мигдаль а — опера». Рина оглянулась беспокойно, и я объяснил ей взглядом, что доктора можно не опасаться. Накормит кошерной пищей и расскажет несколько скабрезных анекдотов, иных врачи просто не признают.

Мы в очередной раз остались с Романом вдвоем, и я очень надеялся, что уж теперь-то ничто и никто не помешает нам поставить все точки над i, чтобы я знал, наконец, с каким грузом мне предстоит прожить оставшуюся жизнь.

— Подвинься, — потребовал я и сел на диван рядом с Романом. — Сначала буду говорить я, а ты слушай. Если ошибусь, поправишь, когда я закончу.

— Давай, — согласился Роман, но энтузиазма в его голосе я не расслышал.

Я был туп и с самого начала понимал все происходившее с точностью до наоборот. У меня было, конечно, оправдание — я находился под действием двух мощных факторов: наркотика и наложенного поверх него гипнотического внушения.

Если разбираться здраво — а сейчас, мне кажется, я уже был на это способен, — все началось год назад, когда я совершенно случайно наткнулся в Интернете на страницу какого-то любителя оружия; в мире, где возможно все, существует и такой вид коллекционирования: господин Бартон Рекс собирал сведения о новейшем вооружении и о том, на полях каких сражений это оружие использовалось впервые. И еще — где это использование оказалось наиболее эффективным, а где закончилось провалом. Бартон Рекс не был альтруистом, на свою интернетовскую страницу он допускал каждого желающего, но только после уплаты ста долларов банковским чеком. Я заплатил, получил пароль и был допущен. Собственно, в те дни меня, как историка, интересовало одно: где, когда и кем были использованы американские переносные ракетные комплексы «Стингер-Xd» — насколько мне было известно, несколько таких «Стингеров» попали к боевикам «Хизбаллы» и стало предметом пристального внимания сначала нашего МИДа, а затем вездесущих израильских газет.

В том, что следы вели в Иран, не сомневался никто. Трудно было сомневаться и в том, что к аятоллам «Стингеры» попали из Соединенных Штатов, миновав не меньше десятка фирм-посредников, каждая из которых, конечно, рисковала — не репутацией, на которую ей было плевать, но возможностью попасть «под колпак» ЦРУ со всеми неприятными для деятельности фирмы последствиями.

На домашней интернетовской странице Бартона Рекса я обнаружил сведения, которые заставили меня отложить начатую уже статью о причинах и следствиях операции «Гроздья гнева». «Стингеры-Xd» прошли испытания в 1992 году, год спустя была продана за рубеж первая партия — при строгом контроле сенатской комиссии по вооружениям. Впервые новая модификация «Стингера» была испробована в боевых условиях во время одной из сомалийских разборок — американские коммандос подбили ракетой вертолет повстанцев.

В строке, где упоминались «Стингеры», оказавшиеся, по сведениям ливанцев, на вооружении боевиков «Хизбаллы», стоял вопросительный знак. Так коллекционер оружия Бартон Рекс выражал свое недоумение — он не знал, какими путями ракеты попали к мусульманским террористам.

После третьего «посещения» домашней страницы Бартона Рекса (каждый просмотр обходился мне в десять долларов, и я старался за предоставленные полчаса выкачать максимум информации) я, как мне казалось, нащупал нить, потянув за которую можно было попытаться выявить цепочку поставщиков.

7 августа 1995 года неподалеку от Сараева хорватские мусульмане подбили ракетой транспортный самолет сил ООН. Машина дотянула до аэродрома, никто не погиб, а экспертиза показала, что «Боинг» был поражен «Стингером» именно этой последней модификации, которая, вроде бы, никак не могла оказаться на вооружении хорватов.

ЦРУ провело расследование, о результатах которого Бартон Рекс не сообщал ничего по естественной причине: никто с ним этими сведениями не поделился.

Вот тогда и возникла у меня идея растянуть эту цепочку, пользуясь только открытой информацией, в том числе и интернетовской. В конце концов, это был вопрос профессиональной чести: чем я хуже аналитиков Лэнгли, которые во времена холодной войны могли черпать из советских газет больше секретных сведений, чем доставляли засланные в СССР разведчики?

Через семь месяцев я, как мне казалось, мог назвать девять звеньев цепи посредников. Оставалось выявить одно, максимум два звена, и тогда я мог бы абсолютно точно начертить маршрут, по которому «Стингеры-Xd» путешествовали из Соединенных Штатов в Боснию. По моим предположениям, после выявления этой цепи не составило бы труда разобраться и в том, как попали новейшие «Стингеры» к боевикам шейха Нуруллы.

Конечно, след вел в Иран, в том смысле, что на всех этапах перепродаж сделки финансировались из Тегерана. Но ни одна ракета не пересекала границ Исламской республики, все проходило через частные фирмы в Европе (Франции и Германии) и Ближнего Востока (ливанские и турецкие).

Именно на этом этапе изучения информации я и обратил внимание на вторичные, если так можно выразиться, результаты действий фирм-посредников. Увлеченный «Стингерами», я не сразу понял, что вовсе не это новейшее оружие приносило фирмам главную прибыль. Бартон Рекс интересовался последними достижениями военной промышленности, а я подпал под влияние, что говорило, конечно, не в мою пользу как о профессионале.

Основным товаром оказалось российское оружие. Оружие, которое попадало на Запад и Ближний Восток по дешевке, по совершенно демпинговым ценам. «Росвооружение» искало рынки сбыта, вело трудные переговоры, проводило маркетинг, а в это время за спиной этой государственной структуры российские производители оружия сбывали товар любому посреднику.

А потом все это откликалось на Кавказе, в Чечне, где дудаевцы сражались с русской армией русским оружием, полученным от западных и ближневосточных поставщиков — и наверняка с ведома американских аналитиков, которые, я был уверен в этом, куда раньше меня размотали эту цепочку. Если я сумел прийти к определенным выводам, потратив свои кровные две сотни долларов, то российский отдел ЦРУ с бюджетом хорошего министерства…

Работа была увлекательной, я ощущал себя не только историком, но и разведчиком-аналитиком, и больше всего гордился тем, что ни разу не обратился за помощью и информацией в наш МИД — наверняка они могли бы мне помочь и наверняка не стали бы этого делать, нашу бюрократию и мнимую секретность я знал хорошо.

А потом подвернулась командировка в Париж, и я не смог отказать себе в удовольствии сделать сообщение на тему «Поставки вооружения чеченской оппозиции».

Эйфория ученого-исследователя: получив результат, стремишься поделиться с коллегами и совершенно не думаешь о том, что кому-то и твой результат, и весь твой интерес именно к этой, тщательно скрываемой, теме, наносят ущерб, и неизбежно возникает необходимость остановить, прервать, не допустить…

Эйфория ученого плюс привычка к демократической открытости — из кабинета ведь даже кровь на полях сражений кажется не такой красной…

Когда доктор Саразин отвел меня к окну, где открывался замечательный вид на Сену и бульвар Сен-Поль, и начал задавать быстрые и заинтересованные вопросы^ я не нашел в этом интересе ничего подозрительного. Но и все свои карты раскрывать, естественно, не стал: не потому, что меня что-то обеспокоило, но, согласитесь, ни один ученый не станет даже ближайшему коллеге излагать все детали неопубликованной еще и даже не вполне законченной работы.

А потом Саразин подошел ко мне на банкете, мы улыбнулись друг другу, мы были друг другу симпатичны, мне и в голову не приходило, что именно Саразина я должен сторониться, и бокал вина из его рук я принял с удовольствием, вино было хорошим, и мы выпили до дна за продолжение сотрудничества.

Где мы были после банкета? Скорее всего, наркотик специфического действия содержался в вине, и меня возили потом к гипнотизеру, который объяснил мне, что я должен делать. Меня снабдили флакончиком с шипами и отвезли в гостиницу. Может быть, даже уложили в постель и пожелали спокойной ночи… Нет, в постель я лег сам, ведь утром — это я помнил (а может, и это воспоминание было навязанным, а не истинным?) — дверь была закрыта изнутри, и ключ торчал в замочной скважине…

Бедная Айша Ступник… Если бы она купила билет на другой рейс или хотя бы на другое место, то осталась бы жива. Но тогда рядом со мной в самолете оказался бы кто-то другой. Женщина? Мужчина? А если — ребенок?

Действительно, если бы в соседнем кресле летел ребенок, сделал бы я то же самое?

То же самое — что?

Честно говоря, прежде, читая в газетах о зомби — людях, поступающих как роботы, выполняющие приказ, — я мало чему верил. Я не встречал зомби на улицах, я не имел с ними дел на работе, о них не рассказывал мне Роман — в его практике зомби тоже не встречались.

Может, мы просто не могли их распознать?

Кем был в эти дни я — с чужой памятью, чужой мотивацией, способный убить, потому что мне было внушено именно такое действие?

Способный ли?

Я не сумел убить Айшу. Я вонзил ей шип уже после того, как бедная женщина ощутила на себе действие введенного заранее яда. Я даже не сумел и в этом случае выполнить задание полностью — вонзить шип в шею, и мои воспоминания как бы раздвоились, создав дополнительную причину для стресса…

Но, черт возьми, неужели они думали, что внушение и наркотик будут действовать до суда, до оглашения приговора? Недели и месяцы? Могло ли быть внушение настолько сильным? А действие наркотика — столь длительным? Мне предъявляли бы улики, я вынужден был бы их принимать, а память подсказывала бы мне — да, ты убийца, и…

Я не выдержал бы этого.

Собственно, я и не выдержал. Я дважды пытался покончить с собой. Не на это ли они рассчитывали?

Почему, в таком случае, они не поступили иначе? Внушили бы мне сразу суицидальное поведение, и я бы бросился под колеса машины, или вскрыл себе вены, или…

Чепуха. Инстинкт самосохранения не позволил бы сделать этого — не помогло бы никакое внушение. Нужно было создать ощущение вины. Нужно было создать четкое понимание того, что жить мне на этом свете нельзя — на самом деле нельзя, потому что я убил. Бедная Айша — она стала не просто случайной жертвой, обвиняющей меня уликой, она еще должна была сформировать в моем подсознании устойчивую и неуклонно растущую суицидальную идею.

Все так.

И если бы не случай, если бы не Люкимсон, честно пытавшийся вывести меня из кризиса… Еще вчера Рина, вернувшись домой, могла бы обнаружить мое тело под окнами квартиры… Мое мертвое тело… Голова в крови… Кровь на асфальте…

Я встряхнул головой, отгоняя видение. Плохо обладать развитым воображением. Слишком четко представляешь себе, что могло бы произойти, если…

Хорошо, что все кончилось.

— Хорошо, что все кончилось, — сказал я.

— Да, — подтвердил Роман. — Действительно, хорошо.

Что-то в его голосе заставило меня посмотреть на комиссара, и мне показалось, что он едва заметно усмехается — так усмехается взрослый, глядя на ребенка, полагающего, что он правильно решил задачу из учебника. Посмотрел бы в ответ…

— Что? — спросил я. — Где ошибка?

— Никакой ошибки, — быстро сказал Роман. — Ты прав. Сейчас Рина принесет твой костюм, и мы поедем домой. В этом деле ты будешь проходить как генеральный свидетель обвинения.

— И меня не станут обвинять по статье < покушение на убийство»?

— Надеюсь, что нет. Ты пытался убить уже убитого, по сути, человека. И не контролировал свои поступки… Вот только статью по тебе опубликовать не придется, уж не обессудь. Этой проблемой займутся другие.

— Мосад? — пробормотал я. — А у них хорошие аналитики?

Роман пожал плечами. Аналитики Мосада его не интересовали — другое ведомство, другие заботы.

Вошла — ворвалась, если быть точным — Рина с большим пакетом, из которого были извлечены мои лучшие брюки и рубашка в полоску. По-моему, Рине сейчас больше всего хотелось броситься мне на шею и приступить к неким действиям, которые Роман охарактеризовал бы как сексуальное домогательство. Хоть что-то приятное должно же быть в этой ситуации — Рина уже давно не смотрела на меня таким взглядом, да и у меня, откровенно говоря, давно — пять лет или больше? — ощущение близости ее тела не вызывало такого острого приступа желания. Роман был лишним, но, по свойственной даже лучшим полицейским тупости, не желал этого понять.

Он так и шел за нами по коридорам — не как добрый сосед, а как конвойный.

— Завтра в девять, — сказал доктор Михельсон, передавая мне пластиковую папочку для больничной кассы, — я жду вас в своем кабинете, нужно будет проделать несколько анализов.

— А это вам, — вторую папочку Михельсон передал Роману. — Здесь полное заключение, для суда вполне достаточно. Если будет нужно — вызовите меня экспертом.

— Непременно, — сказал Роман и подтолкнул меня к выходу.

Домой неслись с сиреной и мигалкой, распугивая водителей.

На планете Земля известный мореплаватель Христофор Колумб открыл Америку.

На Земле-Альфа известный мореплаватель Семафор Колумб проплыл мимо Америки, не заметив ее, и открыл Индию с черного хода (ибо нормальные герои, как известно на Земле-Альфа, всегда идут в обход).

На Земле-Бета-прим Америка открыла известного мореплавателя Христофора Лумумбу.

А тем временем (или не тем?!) на Земле-Зет в кубе дипломированный шаман Акведук Торнадо вызывал демона.

Демон тихо ругался в подпространстве и наружу не выходил.

— Явись! — в сотый раз взывал возмущенный Акведук. — Вылезай, кому сказано!..

— Ангела с два! — огрызался упрямый демон. — Я вылезу, а ты меня опять в «миксер» засунешь!

— Не засуну! — убеждал своего скептично настроенного оппонента вспотевший шаман. — Ей-богу, не засуну… ну явись, посидим, поговорим… Дело у меня к тебе, а?..

Услыхав о «деле», демон нечленораздельно булькнул и перестал подавать признаки жизни.

— Ну ладно! — пригрозил Акведук несговорчивому демону. — Я на тебя, подлеца, найду управу, клянусь призраком моей тети!

Начертал он на полу вторую пентаграмму, кувшин святой воды на всякий случай заготовил и прочел заклинание двадцать восьмого беспорядка.

Существо, возникшее в пятиугольнике, было невелико, в тапочках на босу ногу и со шваброй в передних лапах. Просиявший Акведук простер к нему руку повелительным жестом.

— Как зовут тебя, вызванный мною для устрашения непокорных?! — грозно спросил шаман.

— Манюнчиков, — хмуро отозвались тапочки. — Павел Лаврентьевич.

Фай резко натянул поводок. Геннадий Азарович, прижав к груди начавший было раскачиваться на ремешке транзистор, ускорил шаг и не расслышал фамилию поэта, по имени которого, как уверял ведущий передачи, будет лет через двести называться текущая в данный момент эпоха. В начале прошлого века была эпоха Пушкина, теперь же настала то ли Прыгова, то ли Крыгова. Этой фамилии Безменов никогда раньше не слышал, а зря: плодовитый Крыгов написал уже двадцать тысяч стихотворений и до конца тысячелетия собирался сочинить еще четыре тысячи — чтобы, значит, получилось по одному стиху на каждый из прошедших от начала нового летоисчисления месяцев.

Геннадий Азарович загрустил.

Ну вот, совсем отстал от жизни. А ведь когда-то любил стихи, мог ночь напролет читать понравившейся девушке Блока и Цветаеву. Но так давно это было…

Упрямый Фай, отметившись возле останков поломанной скамейки, потянул хозяина прочь с дорожки. Геннадий Азарович нехотя подчинился: устраивать их ежевечернее с Фаем < перетягивание каната» сегодня ему не хотелось. И получалось, что не заведующий отделом Безменов, без пяти минут доктор физматнаук и без десяти автор эпохального открытия прогуливается с собачкой, а несносный пес таскает хозяина по своим любимым местам, время от времени удовлетворенно задирая лапу над каким-нибудь столбиком или кустиком.

Но на этот раз Файтер рвался познакомиться со случившимся поблизости псом, тоже бультерьером. Владелица пса чем-то напоминала каравеллу: была так же широка и крутобока; позади — высокая корма, спереди — туго надутые паруса живота и грудей. Собачка ее так заинтересовалась Фаем, что каравелла неслась к Безменову на всех парусах.

Поэт между тем начал читать одно из своих стихотворений: «Умерли все: Абай, Абеляр, Аввакум, Август, Авель, Авенариус, Аверченко, Авиценна, Авогадро, Аврелий…»

Геннадий Азарович нехотя выключил старенький «Кварц».

Сука, должно быть. Да еще и с течкой. А Фай не любит, когда его оттаскивают от сук.

— Здравствуйте, — вежливо поклонился Безменов хозяйке. — У вас мальчик или девочка?

В это время предмет симпатии Фая повернулся к кобелю мордой, к Безменову хвостом, и Геннадий Азарович понял, что не ошибся.

— Девочка, — печально ответила пышнотелая женщина. — А у вас, я вижу, мальчик?

— Да, у бультерьеров половые признаки достаточно заметны.

Так же, как и у людей, хотел добавить он, скользнув взглядом по «брамселям» каравеллы. Но не добавил. Прозвучало бы чересчур игриво, а флиртовать с хозяйкой бультерьерки Геннадий Азарович совершенно не хотел. Он знал, что, несмотря на свои сорок пять, все еще нравится женщинам (особенно таким вот, уже вступившим в бальзаковский возраст), но заводить шашни ни с одной из них не собирался. Для этого не хватало ни времени, ни денег, ни, самое главное, желания.

Он теперь даже Фаине, жене, уделял сугубо мужское внимание от случая к случаю. По тем же самым причинам. А еще потому, что Фаина начала к месту и не к месту вставлять фразу: «Мужчина — это тот, у кого есть деньги!». Не к месту — это в присутствии гостей. А к месту… Вспомнить хоть один случай, когда эта фраза из старого анекдота была произнесена Фаиной кстати, Геннадий Азарович не смог.

— Так же, как и у людей! — хихикнула владелица суки. — Вы очень дальновидно поступили, купив кобеля.

Сразу видно, умный человек! — окинула она Безменова взглядом, каким обычно опытный инструктор оценивает экстерьер породистого пса. — А мы вот соблазнились сделать бизнес на щенках — и просчитались.

Собаки закончили процедуру обнюхивания и начали играть, отчаянно мотая короткими, похожими на кошачьи, хвостами.

Люди знакомятся дольше, отметил Геннадий Азаро-вич. Говорим уже пять минут, а имена, заменяющие людям запахи, еще не произнесены.

— Отчего же? За клубного кобеля платят сейчас до тысячи баксов, за суку — пятьсот. Наш, правда, бракованный, за двести уступили, — с ходу выдал он всю необходимую информацию.

Судя по одежде (модные в этом году белые лосины, красивая мохеровая кофта) и украшениям (золото на шее, в ушах и на пальцах обеих рук) дамочка была не ему чета; интересовал ее не мужчина в потертых джинсах и ничем не примечательной майке, а лишь владелец кобеля на предмет возможной вязки. Услышав, что щенок бракованный, каравелла тотчас сменит галс, а Безменов сможет спокойно дослушать передачу.

— И это замечательно, что бракованный! — обрадовалась хоть и не брюлловская, и не блоковская, но все-таки незнакомка. — Ваш кобель может принести денег в три раза больше, чем моя сука при самом удачном раскладе. Если, конечно, он настоящий мужчина, — добавила она, внимательно оглядывая Файтера.

— Смотрите, привязан ли к ошейнику кошелек, набитый деньгами? — усмехнулся Геннадий Азарович. — Моя жена оценивает теперь мужчин только по этому, третичному половому признаку.

— Нет, пытаюсь разглядеть его зубы, — чуть заметно улыбнулась женщина. — Он у вас как, не трус? С другими кобелями не боится драться?

— Нет. Приходится даже в наморднике иногда водить. Недавно одного боксера так покусал… Я имею в виду собаку, а не человека. На людей он пока, тьфу-тьфу-тьфу…

— И замечательно, что покусал! Из него может получиться прекрасный бойцовый пес! Меня, кстати, зовут Розалия Леопольдовна, Розалия Леопольдовна Сидорова, — совсем некстати представилась теперь уже не незнакомка, протягивая руку ладонью вниз. С намеком, значит, на поцелуй руки.

Сделав вид, что намека не понял, Геннадий Азарович представился в ответ и неловко пожал пухлую белую кисть.

— Но вы можете меня звать просто Розой, — ни капельки не обиделась госпожа Сидорова. — Вы ведь не очень любите свою собаку?

— Видеть ненавижу! — честно признался Безменов. — Ее, собственно, жена завела. Но как вы догадались, что — не люблю?

Роза, перехватив поводок другой рукой и откинув со лба крупные завитки роскошных, чуть рыжеватых волос, усмехнулась.

— Для этого не надо быть даже доктором Ватсоном. Ваш пес не считает вас хозяином, это сразу видно. Значит, вы им не занимаетесь. А не занимаетесь, потому что якобы некогда. На самом же деле — потому что не любите. Так?

— Вы проницательны, как Шерлок Холмс.

А эта Розалия Леопольдовна явно не дура. Только вот одевается невпопад. И белые лосины, и мохеровая кофта укрупняют ее и без того пышные формы. С другой стороны, прогулка с собакой — не прием в посольстве…

— И это тоже весьма кстати — нисколько не осудила Роза Геннадия Азаровича за непростительную, с точки зрения Фаины, нелюбовь к животным. — Хотите, устрою вам и вашему псу приличный заработок?

— Приличный заработок дают сейчас только финансовые махинации и контрабанда алкоголя. А я, к сожалению, отношусь к законопослушной части населения.

— Вот именно, что к сожалению!

Роза распутала перехлестнувшиеся поводки, оттянула свою суку от рвущегося к ней Фая.

— Однако в данном случае вы будете перед законом чисты. Разве что налоговая инспекция на вас немножко обидится. Но организаторы этого бизнеса умеют хранить тайну; вы, судя по всему, тоже. Мне продолжать? — со значением спросила госпожа Сидорова. Да, ей вполне шло это обращение — госпожа. Теперь она смотрела на Безменова как на дворнягу, которую по доброте душевной собралась накормить.

Это даже интересно. Что дает ей основание так надменно относиться к незнакомым — а значит, и ко всем — людям? Может, ее муж — министр? Или, бери выше, крупный бизнесмен?

— Торжественно обещаю никому и никогда не рассказывать то, что сейчас от вас услышу! Под салютом всех вождей! — вскинул над головой руку Безменов.

— Даже собственное жене! — подсказала Роза.

— Тем более собственной жене!

— Между прочим, это довольно серьезно. Вы зря надо мною подсмеиваетесь.

— Серьезно — это сколько? И за что?

— От пятисот баксов и выше за каждый выигранный бой. За участие, конечно, меньше. Но на нового бракованного «бульку» хватит.

— Собачьи бои, значит?

— Из вашего… Фая, кажется?

— Полное имя — Файтер. В переводе — боец, истребитель.

— Из вашего Файтера получится отличный бойцовый пес. Уж я-то вижу. Через неделю как раз начнутся отборочные схватки. И если ваш питомец выйдет в финал… Там ставки — не менее двух тысяч баксов. Ну, согласны?

— Вот так, сразу? Собаку… жалко все-таки. Живая тварь…

Две тысячи — это много, очень много. Можно будет купить хороший компьютер и вести расчеты не только на работе, но и дома. Запустить программу на всю ночь — и пусть «Пентиум» потеет. Тогда уже через пару месяцев можно будет напылить настоящие, кондиционные зеркала…

Геннадий Азарович перехватил поводок покороче, наклонился над Фаем, сделал то, что делал очень редко: почесал пса за ухом. Фай блаженно прикрыл глаза и даже к суке перестал рваться.

— Собаки всю жизнь дерутся, — пожала пухлыми плечами Роза, — это их способ жизни. И в отборочных схватках вам ничего не грозит. Ну, покусают немножко… Это в финале бой до победного. Но у вас уже будет тысяча баксов в кармане, хватит на нового пса.

Безменов, решивший было наотрез отказаться, заколебался.

За тысячу баксов тоже можно купить компьютер. Правда, медленный и с короткой памятью, но все же…

— А как с вами связаться, если что?

— Я сама позвоню. Назову только место и время, а вы уж сами решайте, будет вам пес по-настоящему служить или только даром харчи переводить.

Возле ближайшей к «собачьей» дорожке девятиэтажки остановилась черная иномарка, просигналила протяжно и требовательно.

— Ну, мне пора, заторопилась госпожа Сидорова. — Быстренько говорите свои телефоны… И никому ни слова! — напомнила она, внося продиктованные Безменовым цифры в электронную записную книжку. Геннадий Азарович о такой и мечтать не смел.

Придержав рвущегося за сукой пса, Геннадий Азарович дождался, пока Фай успокоится и, отпустив его на длинный поводок, включил приемничек.

Кажется, поэт все еще продолжал читать свое стихотворение:

«Умерли все: Языков, Ясперс, Я-бу-бу, Я-бу-га, Я-зи-зи… — бубнил он что-то нечленораздельное, а потом начал и вовсе подвывать: Я-о-у… Я-э-о… Я-у-ю… Остался я один. Только я остался!» — неожиданно подвел он черту.

Ведущий передачи тоненько заржал. И лишь после этого до Безменова дошел смысл стихотворения.

Ага, значит, все выдающиеся люди умерли. Остался один Крыгов, о чем он громогласно и заявляет. И ведущему это кажется чрезвычайно остроумным. А мне? Почему мне-то не смешно? Неужели действительно, как говорит Ромка, я «устарел»?

Геннадий Азарович не позволил Фаю отметиться возле очередного ориентира и, рискуя порвать поводок, направил-таки пса в угодную себе сторону, к дому.

Ни о каких собачьих боях, конечно, не может быть и речи. Собачье это дело. А было бы заманчиво… Уже через месяц — компьютер. Свой, действительно персональный…

Дабы избавиться от бесплодных мечтаний, Геннадий Азарович увеличил громкость. На междусобойчике, происходившем в студии где-то очень далеко, то ли в Праге, то ли в Лондоне, речь теперь шла об одном из немногих писателей-детективщиков времен застоя Юлии Степанове. Ведущий передачи никак не мог простить Степанову претензий на интеллектуализм. И эти претензии были ведущему столь неприятны, что он назвал недавно умершего писателя подонком.

Тут уж не выдержал даже гениальный поэт.

— О покойниках плохо не говорят, — напомнил он.

— Ну, тогда я беру свои слова обратно, — хохотнул ведущий.

Безменов брезгливо выключил приемник.

Похоже, эти двое только себя и свое ближайшее окружение почитали интеллектуалами и вообще «выразителями мироощущения эпохи». Эпохи Крыгова, то бишь. А на земле нет более противной породы людей, чем живые гении. Причем их мнение о самих себе история почему-то никогда не разделяет.

В мусорном контейнере старушка выбирала из выброшенной кем-то кучи прошлогодней еще кислой капусты съедобные, по ее мнению, горсти и аккуратно укладывала в полиэтиленовый пакетик. Заметив Безменова, она быстро спрятала пакетик в потертую сумку и поспешила прочь.

Геннадий Азарович на секунду замер. Он не был до конца уверен, но, кажется, это была Надежда Григорьевна, первая учительница Нонны.

Ну да, она живет поблизости и уже давно должна быть на пенсии. А получают сейчас пенсионеры известно сколько, только на хлеб и хватает. Такие теперь времена. Этот Крыгов, может, и гениальный поэт, но эпоха ему досталась явно не самая лучшая. Паршивая, прямо скажем, эпоха…

Как сообщает уилмингтонская «Морнинг Стар» (Северная Каролина), в местном оперном театре собаке позволили недолго, хотя и незаконно, послушать «Севильского цирюльника». Стоило псу залаять, хозяйка тут же вывела его из зрительного зала. Администратор Дон Холи уверял, что один из служащих театра разрешил даме взять с собой собаку, поскольку она сказала, что сама немного глуховата, а вот у ее питомца отличный слух, и без него она не может смотреть оперу.

Три часа бегали полицейские за 42-летним Робертом Л. Джонсоном в Маунд-Байоне (Миссисипи), прежде чем сумели арестовать его. На протяжении всей дистанции преступник катил автомобильное колесо, в котором спрятал шесть фунтов (2,7 кг) марихуаны.

«Я впервые вижу такого резвого бегуна с запаской», — сказал начальник полицейского Управления Ричард Кроув. Несколькими месяцами раньше в штате Юта за хранение марихуаны был арестован 18-летний Джермен Береллеза через час после того, как сломался его автомобиль. Он слишком горячо настаивал на том, что должен взять с собой в мотель запасное колесо. Водитель машины техпомощи заподозрил неладное и сообщил в полицию.