Первое письмо пришло душным предгрозовым утром и вызвало большой энтузиазм у трех из четырех членов семьи. Это на удивление короткое письмо было написано тетушкой Отти.

Внезапно зажегся свет в столовой позади меня, и через вторую стеклянную дверь на веранду вышла сонная Мета.

— В ч-чем дело? Вроде кто-то стучал?

В розовой в крапинку пижаме с рюшью, с распущенными светлыми волосами она выглядела очень юной и беззащитной, и я заставила себя спокойно ответить:

— Наверное, птица постучала в стекло. Ложись скорее спать.

Но я была уверена, что никаким птицам не удалось бы нарушить девичий сон Меты. Кто-то стучал в дверь гостиной долго и упорно, и этот кто-то предпочел исчезнуть, чтобы я не смогла его застать здесь. Меня охватило смешанное чувство досады, страха, а также злости на этого любителя играть в прятки. Я заснула лишь тогда, когда темноту за стеклянной дверью сменил серый рассвет.

В четверг было прохладно, по небу скользили быстрые облака. Мета, любившая разнообразие, покатила на велосипеде в лавку за молоком и долго не возвращалась, хотя лавка от нас всего в четырех километрах. Вернулась она запыхавшаяся, возбужденная и выплеснула на меня целый ушат новостей.

— Ну и ну! Подумать только, какая шикарная вилла у старухи Ренман! Отсюда ее не видно из-за лесистого холма, а когда едешь по дороге, этот домище можно хорошо разглядеть.

В голосе Меты звучал восторг, она продолжала рассказывать взахлеб:

— Но ведь у нее и денег куча! Осборн уверяет, что у нее несколько миллионов!

— Кто-кто?

— Осборн. Ему семнадцать. Он что-то вроде ученика фермера в усадьбе Гуннарсонов.

— Это имя или фамилия?

— Ясное дело, имя.

— Бедный парень.

— А по-моему, это отличное имя.

— Вот как? Ну, а сам-то он тоже отличный? Где ты нашла его?

— Он работал в поле. Он… решил немного отдохнуть и поболтать со мной. У него копна рыжих волос и лицо усыпано веснушками. А ростом он длиннющий, намного выше меня. — Она радостно вздохнула. — Работа ему нравится, только по вечерам здесь скучища. Хотя он читает детективы. У него их целая полка. Хозяин у него неплохой, только ужасно жадный. Правда, ему обидно экономить каждые пять эре, когда его миллионерша-сестра купается в деньгах. Я хочу сказать, уж раз она не хочет дать ему ничего, так хотя бы одолжила, так и этого не желает делать. Эта старая ведьма жуткая эгоистка и думает только о себе.

— Ясно. Это Осборн так считает?

Мета отнесла молоко на кухню и принялась готовить обед.

— Знаешь, — сказала она вдруг мечтательно, — мне до смерти охота поглядеть, как выглядит эта вилла внутри.

Ее желание исполнилось в тот же день. Нам позвонила Хедвиг, она передала привет от своей сестры, Адели Ренман.

— Я рассказала ей, что мы вчера познакомились на озере, и она пригласила вас, фру Буре, заглянуть к нам перед ужином, выпить рюмочку.

Я решила, что со мной должна пойти Мета. Ведь она у нас не просто нянька, а член семьи. Помимо того, это приглашение доставило бы ей куда больше удовольствия, чем мне. Мы уложили Малявку в коляску и зашагали по тропинке. Выйдя на проселочную дорогу, мы услышали, что кто-то окликает нас.

Это был Турвальд Бьерне, он явно направлялся туда же, куда и мы. Облаченный в светло-серый блейзер и белые брюки, он выглядел совсем иначе. Его лицо с почти римским орлиным носом казалось мужественным и интеллигентным, за очками в черной оправе я впервые разглядела его голубые, испытующе смотревшие на меня глаза. Его манера вести себя тоже изменилась. Казалось, ему было неловко за вчерашнее дурашливое поведение.

— Вот как, — сказал он со слегка иронической улыбкой, — стало быть, владычица здешних мест уже удостоила вас приглашением.

Мы свернули на дорогу, ведущую к вилле Адели Ренман. Да, в этой усадьбе все было великолепно — идеально подстриженные газоны, ухоженные клумбы, нарядный фасад двухэтажной виллы.

Турвальд не остановился, чтобы позвонить в дверной звонок.

— Дверь здесь всегда открыта, — пояснил он, — можно сразу войти и подняться на второй этаж. — Он заметил, что я смущенно смотрю на детскую коляску, и добавил: — Адель без сомнения восседает на террасе второго этажа. Мы возьмем коляску с собой, так будет удобнее для всех.

Турвальд и Мета понесли коляску и тем самым дали мне возможность хорошенько оглядеться. Из квадратного холла на второй этаж вела лестница с роскошным мягким серо-белым ковром, на втором этаже был такой же холл и такой же ковер. Слева расположился салон в густавианском стиле[6], но Турвальд повел нас не туда, а прямо через холл и большой зал на террасу, тянувшуюся вдоль всего заднего фасада. Выйдя на террасу, я в первую минуту не знала, на чем сосредоточить внимание.

Когда я наконец опомнилась, меня охватила ярость. В три прыжка я оказалась рядом с этим зловещим предметом и три минуты спустя уже стояла в кухне, поставив свой трофей на стол.

Мета вытаращила глаза до того, что они стали круглее глазниц в светящемся черепе.

— Так ведь это кто-то подшутил над нами! Кто-то вырезал череп из тыквы… Ну и дура же я, что испугалась до смерти.

Мета успокоилась, а я, напротив, разволновалась. Кто-то потратил немало времени, превращая безобидную тыкву в отвратительный мертвый череп. Этот кто-то мастерски вырезал мякоть, оставив место для свечки, обе челюсти были сделаны грубо, но вполне правдоподобно. Эта «прелестная головка» была насажена на шест, воткнутый в землю так, чтобы ее было хорошо видно.

«Подшутил», — сказала Мета. Во всяком случае подшутил глупо и зло. Нет, это походило скорее на хорошо спланированное преследование. Кому-то из соседей хочется разозлить или напугать нас. Но почему? Чего он хочет добиться, стуча ночью в дверь террасы и пугая нас этой тыквенной головой? Оба раза я сильно испугалась, потому что прежде всего думала о Мете. Теперь же, поняв, что дело обстоит серьезнее, чем могло показаться вначале, я стала ломать голову над тем, кто был наш таинственный злоумышленник.

Преуспевающий врач с Эстермальма?

Недовольная всем на свете Виви Анн?

Ироничный Йерк Лассас?

А быть может, новый поклонник Меты? Любитель плохих детективов вполне мог отколоть такой номер. Я решила, что на следующий день непременно погляжу на рыжего Осборна, и с этой мыслью заснула.

В пятницу ничего существенного не произошло, за исключением небольшого эпизода после обеда.

Я слонялась без цели по усадьбе и подошла к старой купальне. Из любопытства я ступила на шаткие ступеньки пристани, окруженной зарослями камыша, и осторожно вошла в маленькое дощатое строение, предназначенное для переодевания стыдливых личностей. Когда-то стены купальни были выкрашены в зеленый цвет, но краска почти полностью облезла. Пол купальни на первый взгляд казался прочным, но нездорово коричневый оттенок досок говорил о том, что они прогнили. А вообще-то я, к своему удивлению, обнаружила, что внутри купальни довольно уютно и удобно — широкие скамейки вдоль стен, большой навес, защищавший от солнца.

Я уже было повернулась, чтобы идти назад к берегу, но вдруг замерла на месте, услышав женский голос. Он звучал совсем рядом, и я решила, что говорившая сидела в лодке за стеной купальни.

— Говорю тебе, что я больше не выдержу. Не знаю, как у тебя хватает терпения, но с меня довольно.

Мой благовоспитанный и тактичный отец был бы крайне недоволен, узнав, что его дочь подслушивает чужие разговоры, но я, вспомнив о письме тети Отти, о ночных стуках и черепе с горящими глазами, замерла и продолжала бессовестно подслушивать. Я подозревала, что говорила Виви Анн, но полной уверенности у меня не было, это могла быть и Хедвиг, доведенная до отчаяния, в голосе звучали досада и возмущение.

А с кем она говорила, с мужчиной или женщиной, я разобрать не могла, кто-то отвечал ей тихо и неразборчиво.

Возмущенный голос послышался снова, но либо лодка отплыла от купальни, либо ветер подул сильнее, потому что я услышала лишь обрывки фраз:

— …уж лучше, чем теперь.

— …позволять помыкать собой…

— …если не осмелишься, я все равно сделаю это, и ни ты, и никто другой не помешает мне…

Голоса замерли, и я смело прошла по прогнившему полу купальни к дверям, чтобы поглядеть в щелку, но не увидела ничего, кроме густых зарослей камыша, чем мне и пришлось удовлетвориться.

Вечером за Метой пришел Осборн, но она успела раньше меня рассказать о наших ночных приключениях. Когда я вошла в кухню, он уже с большим энтузиазмом разглядывал тыквенную маску.

Он был долговязый, худой, с большими руками, копной огненно-рыжих волос и застенчивой улыбкой.

— Елки зеленые! — мечтательно вздохнул он. — Вот это да! Увидеть внезапно такую штуковину в темноте!

Его зависть была настолько искренна, что я тут же категорически вычеркнула его из списка подозреваемых и решила сделать его нашим союзником.

— Интересно, — сказала я, — что надо делать, чтобы узнать, кто же это устраивает нам такие сюрпризы. Мне хотелось бы отплатить этой личности той же монетой.

Мои слова явно пришлись юному Осборну по душе. Решить эту загадку ему, видно, хотелось как из спортивного интереса, так и из любви к детективам.

— Если вы хотите, — торжественно предложил он, — я попробую кое-что разведать.

— Прекрасно! — воскликнула Мета. — С чего мы начнем? С тыквы?

Осборн обстоятельно объяснил ей, что у его хозяина тыквы в несколько рядов, и что теперь выяснить, кто свистнул одну штуку, вряд ли удастся. Они вышли из кухни, оживленно обсуждая, с чего начать, а я порадовалась, что у Меты появился долговязый телохранитель.

В эту ночь я спала очень плохо, и, когда настало субботнее утро, я вздохнула с облегчением при мысли о том, что скоро приедет Эйнар.

Я встретила его на автобусной остановке напротив магазина и, пока мы ехали по лесной дороге в Ронсту, размышляла, стоит ли рассказывать ему о наших странных приключениях. Я знала, как сильно он заботится о трех женщинах, и решила не волновать его, умолчала о таинственном стуке и злосчастном черепе, рассказала лишь про свои впечатления о людях, которых ему предстояло встретить в этот день у Адели.

Эйнар усмехнулся:

— Могу представить себе, какое там будет веселье. Кокетливый дантист с орлиным носом, таинственный бездомный странник, не одобряющий хозяйку дома, фермер и фермерша, дочь или младшая сестра, которая любой ценой хочет совершить что-то отчаянное, и мы с тобой, вынужденные делать вид, будто нам их общество очень интересно.

Я засмеялась, но нервное напряжение не отпускало меня. Оно сидело где-то в моем подсознании и в течение вечера несколько раз усиливалось, а к концу ужина меня снова охватил страх.

Вообще-то говоря, все это выглядело как обычный шведский ужин с вареными раками.

Когда мы ровно в восемь вышли в сад, где в сгущавшихся сумерках пестрели георгины и ноготки, воздух был прохладный. По предложению Хедвиг мы взяли с собой Малявку и положили ее спать в роскошной спальне Виви Анн. Мета и ее рыжий обожатель были также приглашены. Мета явилась в ярко-красном платье с тремя нижними юбками, а Осборн, трогательно нарядный, — в синем костюме и пестром галстуке. Адель Ренман порхала с четырьмя нитками жемчуга на шее и кольцом с бриллиантом на пальце, в облегающем голубом шелковом платье цвета ее глаз. Рядом с плотной фигурой Хедвиг, облаченной в цветастое платье, и грузной Йердой она казалась хрупкой пожилой фарфоровой пастушкой. Но Йерда Гуннарсон в простеньком черном платье и грубых дешевых туфлях была такой же непосредственной, веселой и приветливой, как и у себя дома. Я тут же поспешила подойти к ней. Аларик любезно беседовал со стройной Виви Анн в желтом полосатом наряде, а Турвальд и Йерк, один в сером, другой в коричневом костюме, оживленно беседовали с Эйнаром, который явно был красивее и элегантнее их обоих. Вся эта сцена казалась мирной и живописной, как картина.

Едва Хедвиг подала Адели знак, как та весело захлопала в ладоши и пригласила нас на веранду. Мы последовали за ней й замерли от восхищения.

Веранда находилась на первом этаже, как раз под террасой. Окна веранды, украшенные желтыми бумажными фонариками, выходили на озеро. Стол, занимавший почти все пространство, был украшен гроздьями рябины и пучками укропа, а красные раки приглашали гостей поскорее приступить к трапезе.

Все мы и в самом деле проголодались, многие из гостей не ели ничего с самого утра в ожидании ужина. Когда наконец первый рак был положен на тарелку и вино из запотевших бутылок наполнило рюмки, Аларик Гуннарсон вздохнул с облегчением, но Адель ко всеобщему неудовольствию туг же приказала:

— Перед каждой рюмкой положено петь застольную песню!

Мы с мужем переглянулись. Он родом из Бергслагена, где считают, что раков нужно есть по языческому обычаю, без принуждения, кто как желает, и запивать чем и как кому угодно. Но коль скоро он сидел рядом с хозяйкой дома, ему оставалось лишь подчиниться, и он голосом, натренированным в церковном хоре Скуги, зычно пропел:

Все радостно поднесли рюмки к губам, а Турвальд Бьерне с улыбкой положил мне на тарелку сочного рака.

— Симпатичный у тебя муж. И платье на тебе, между прочим, симпатичное. Мне нравятся брюнетки, — он удостоил улыбки и Виви Анн, — и белое им к лицу.

Виски горячей каплей опустилось мне в пищевод, и меня перестал раздражать его развязный ласковый тон. Его светлые волосы приятно пахли туалетной водой, он ловко брал раков с блюда одного за другим холеными загорелыми руками. Меня поразил контраст между его руками и грубыми, узловатыми руками моего соседа — крестьянина. И с наслаждением лакомясь сочной раковой шейкой, я покосилась на маленькие, быстрые, морщинистые руки сидевшей напротив меня Адели, мускулистые руки Эйнара и неторопливые, привыкшие к работе руки Хедвиг. Поймав мой взгляд, Хедвиг со смехом сказала:

— Разве вы не знаете, фру Буре, что сравнивать руки опасно? Это предвещает чью-то смерть…

— Она и без того суеверна, — пошутил Эйнар, — не внушайте ей подобных вещей, Бога ради.

— Женщинам не требуется внушать суеверные предрассудки, — хмыкнул Аларик Гуннарсон, — они рождаются с ними.

Адель, сидевшая напротив меня рядом с Эйнаром, хмыкнула точно так же, как ее брат.

— Ты когда-нибудь видел, что я придаю значение приметам?

На ее вопрос он буркнул себе под нос:

— Нет, чертовскому отродью ни к чему бояться темных сил.

Адель Ренман пила много, не меньше, если не больше Аларика и Йерка. С каждым тостом голос ее становился все более категоричным, под конец она лишь громко отдавала приказания, обращаясь главным образом к Хедвиг, которая с помощью Меты подавала на стол, а иногда и к другим, сидевшим за столом:

— Принеси-ка еще пива, слышишь? Следи лучше за тостером! Открой окно пошире! Что? Комары влетят? Наплевать на комаров! Не видишь, что ли? Не хватает швейцарского сыра! На-режь-ка еще, да побыстрее! А теперь споем «Не пропустить ли мне рюмашку?» и все перейдем на «ты»!

Мы с Эйнаром привыкли к этому в университетской компании и тут же согласились, но Осборн и Мета покосились на его хозяев и громко захихикали. Я с беспокойством подумала, что они, должно быть, перебрали дозу крепкого вина.

Хедвиг сидела довольно далеко от меня, но я видела, что она подавлена. Светло-каштановая копна волос Йерка разлохматилась, он пил, уплетал раков, пел и шутил с Метой, но я не заметила, чтобы он разговаривал с Метой или хозяйкой.

Виви Анн, восседавшая во главе стола визави с хозяйкой дома, была, напротив, необычно разговорчива. Она через голову Йерды болтала с Эйнаром об университетских делах, но иногда смеялась шуткам своей остроумной тетки. Когда Виви Анн смеялась, лицо ее преображалось, она становилась почти хорошенькой. Турвальд оказывал внимание нам обеим.

Пир продолжался. Аларик пил рюмку за рюмкой. Адель требовала все новых застольных песен, и Йерк с Эйнаром с большим энтузиазмом пропели:

Я вдруг почувствовала, что немного опьянела, и сказала себе: «Хватит есть и пить!» Перед тем как вынесли блюда из-под раков, произошел маленький инцидент, показавший, насколько гости напряженно относятся к хозяйке.

Адель вдруг заметила большой бутерброд с аппетитными раками на тарелке Хедвиг и, перекрывая гул голосов захмелевших гостей, крикнула:

— Поглядите-ка, целая гора раковых шеек! М…м…м… Я желаю их съесть, слышишь?

Но не успела Хедвиг ответить, как Йерк Лассас вмешался:

— Она не отдаст своих раков, — спокойно заявил он, — но согласится продать их на аукционе.

Адель скорчила кислую мину, а Хедвиг улыбнулась и сказала:

— Своих раков я не продам, я сама их съем. А вот у Осборна раков осталось куда больше, вот он и продаст их на аукционе.

Тут Адель вдохновилась и включилась в игру. Она предложила двадцать пять эре, я — одну крону. Все стали по очереди повышать ставки, но, когда сумма поднялась до пяти крон, большинство вышло из игры. Только Хедвиг и Эйнар, которые, видно желая порадовать веснушчатого юношу, предложили десять крон.

— Десять пятьдесят, — сказала Адель.

— Одиннадцать! — с вызовом воскликнул Турвальд.

— Двенадцать, — чуть помедлив, предложила Адель.

«Пятнадцать», прозвучавшее из уст Турвальда, явно означало не желание полакомиться сочными раками, а стремление щелкнуть по носу тиранку Адель.

— Двадцать крон, — упрямо отрезала хозяйка.

— Двадцать пять! — встрял Йерк Лассас. Он быстро переглянулся с Виви Анн, избегавшей смотреть на мать.

— Тридцать!

На густо напудренных щеках Адели выступили красные пятна.

— Тридцать пять.

Глаза Осборна округлились. На веранде наступила тишина.

— Сорок, — невнятно пробормотал Йерк.

Адель громко перевела дыхание.

— Сорок пять.

— Пятьдесят, — не уступал Йерк.

— Пятьдесят пять.

Виви Анн, не моргнув, предложила шестьдесят. И борьба продолжалась.

Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто.

Когда Виви Анн провозгласила «сто», в голосе ее звучал триумф, заставивший сидевшую напротив мать обиженно поджать тонкие губы. И, глядя на выражение ее лица, я вспомнила слова тети Отти: «Вообще-то она не злая, просто очень одинокая».

Когда Виви Анн кинулась за своей сумочкой и протянула сотенную Осборну, онемевшему от счастья, напряженная обстановка разрядилась. Мета тоже сияла. Все шутливо поздравили Осборна и пошли мыть руки, испачканные раками, чтобы после насладиться прочими яствами.

Я сунула голову в кухню, где Хедвиг хлопотала вовсю с помощью Йерка.

— О, Господи! Неужели мы еще будем есть?

— Только немного почек с жареными грибами.

Йерк улыбнулся:

— И артишоками. А на десерт будет дыня. И малина. И торт.

Я тихонько застонала и вернулась на веранду. К своему удивлению, я с аппетитом уплела свою порцию жаркого с почками и жареными грибами. А Аларик есть не стал. На вопрос Адели, показалось ли ему это блюдо невкусным, он ответил заплетающимся языком:

— Да нет… вовсе нет. Просто в меня больше не лезет.

— Ты слишком много выпил, — жестко констатировала сестра и съела его порцию.

Мы становились сонными и отяжелевшими. Беседа не клеилась, и я без сожаления покинула компанию на веранде и пошла в красивую комнату Виви Анн, чтобы покормить свою маленькую дочку. Мне захотелось последовать ее примеру: лечь и заснуть.

Однако я подумала, что меня хватятся. Зная, что после ужина все пошли на второй этаж пить кофе, я поднялась туда. Там были Адель, Турвальд, Йерда и Йерк.

Адель предложила мне выйти в темноту на террасу, подышать прохладным воздухом.

— Мы решили подождать с кофе, кто хочет, может пока выпить грога, — она держала во рту турецкую сигарету, а в руке — свой любимый коктейль из джина с кока-колой, — но где все остальные? Йерк, сбегай за ними!

Кто-то позвал Йерду, и с Аделью остались только я и Турвальд.

— Подумать только, Адель, сколько никотина твой организм получает в год из-за этого курения, — стал доказывать ей Турвальд.

— Но ведь я курю сигареты с фильтром…

— Неужели не можешь бросить? Раньше я тоже…

Я думала о своем и смотрела на небо. Мириады звезд вывели на черном небосводе удивительные узоры. Ночь была тихая, безветренная. Озеро блестело, манящее и угрожающее.

Из-за угла дома послышались торопливые шаги. В полосе света, падавшей от веранды, показалась Виви Анн. Ее платье в широкую полоску белело в темноте. Она запрокинула голову и громко крикнула:

— Мама! Мама! Иди сюда скорее!

Она вдруг резко замолчала и, переведя дыхание, продолжала:

— Дяде Аларику плохо! По-моему, он… — И очень медленно добавила: — Да, он точно умирает.

Я должна была ожидать этого. Неясное беспокойство, мучившее меня последние сутки, было своего рода предостережением, предвещало что-то пугающее, роковое. Одна и та же мысль сверлила мозг, словно надтреснутая патефонная пластинка: «Я знала это. Я знала это…»

И все же меня как громом поразило. Я застыла на месте и пересохшими губами прошептала:

— Нет, нет. Не может быть… Только не Аларик…

Турвальд, казалось, был поражен не меньше меня. Но Адель, осушив половину своего бокала, равнодушно сказала:

— Господи Боже! Этого только не хватало!

Спускаясь с лестницы и выходя в сад, она что-то бормотала, вроде того, что ее преследует злая судьба и настырная родня. Мол, они ни капельки не ценят всего, что она для них делает, а если еще вдобавок решили умирать на ее званом ужине, это уж вовсе бессовестно.

С поросшего лесом пригорка, отделявшего владения фру Ренман от дома тети Отти, доносились взволнованные голоса. Аларик Гуннарсон стоял на коленях в брусничнике над пеньком. Его сильно рвало. Йерда тщетно пыталась облегчить его страдания, поддерживая мужа за плечи, гладя его лоб. Виви Анн плакала, а Хедвиг держала в дрожащей руке фонарь, освещавший эту печальную сцену.

— Врача… — всхлипывала Виви Анн, — надо позвать врача…

Адель решительно поднялась на пригорок и подняла брата на ноги. Он стоял и заплетающимся языком бормотал:

— Пош-шла к чертям… Сс-терва…

От него так сильно несло перегаром, что Адель попятилась и презрительно сказала:

— Свинья! Напился как гагарка!

«Как может свинья быть одновременно и гагаркой?» — пронеслось у меня в голове, однако мне было не до шуток.

Йерда Гуннарсон, славная, добродушная Йерда вдруг потеряла самообладание и в ярости закричала золовке в лицо:

— А ну-ка заткнись! Мало зла ты причинила Аларику? Да еще смеешь ругать его, когда он еле жив! Проваливай отсюда, а не то я за себя не ручаюсь!

В этот момент со стороны озера подошли Йерк и Эйнар. Все стали бурно обсуждать, что делать.

— Он умирает, — продолжала всхлипывать Виви Анн, — взгляните на его лицо, он просто позеленел. Да, да, он точно умирает.

Но Хедвиг не пожелала светить ему фонариком в лицо, чтобы убедиться, позеленел ли ее брат. А я начала верить, что Адель права, она уже не тоном превосходства, а спокойно объяснила:

— Он объелся раками и перебрал водки, вот и вся его болезнь.

Турвальд Бьерне пощупал пульс Аларика, что-то тихонько спросил у Йерды и медленно сказал:

— Ясно, что у него слабое пищевое отравление, но не более того. Мы все порядком перебрали.

И он был абсолютно прав. Аларик выпил больше нас всех. Наконец рвота у него прекратилась, всеобщее волнение улеглось, и мы с Эйнаром удалились.

Мы побродили немного по саду, и я сказала, что званый ужин не удался, раз никто не целовал женщин при свете звезд. Но у моего мужа было весьма прозаическое настроение, он заявил, что жаждет выпить кофе, и мы поднялись на второй этаж. Кофейный стол был накрыт в большом зале перед террасой, и я опустилась в роскошное мягкое кресло.

— Как себя чувствует Аларик? — спросила я.

— Он спит в кровати Хедвиг, — поспешила сообщить Виви Анн. — Ах, у меня был просто шок!

Йерк Лассас усмехнулся:

— Девочка, видно, никогда не видела пьяных.

— Ясное дело, видела, — запротестовала Виви Анн, — не такая уж я святая невинность, как ты меня представляешь.

Сидевшие в углу Мета и Осборн захихикали. Был уже двенадцатый час, неудивительно, что они немного устали. Турвальд и Йерда вышли на террасу, а Хедвиг стала наливать кофе в чашки.

— Милая Йерда, оставь свой грог, выпей-ка лучше кофе.

Адель и Йерда не обращались друг к другу, но в целом вели себя корректно. На щеках у Йерды выступил ярко-красный румянец, и я с тревогой подумала о ее высоком давлении.

Эйнар болтал с Метой и Осборном и неожиданно резким тоном спросил:

— Что это за история с мертвым черепом на шесте и ночным стуком в дверь террасы?

Все стали с удивлением расспрашивать меня. Но я предоставила Мете драматическое описание событий и стала с любопытством изучать лица слушателей. Если виновником был не Аларик Гуннарсон, в чем я сильно сомневалась, злоумышленник должен был находиться в числе лиц, распивавших в этот момент кофе и слушавших рассказ Меты.

Слушатели реагировали по-разному, но, насколько я могла судить, вполне естественно.

Виви Анн, Адель и Йерк Лассас иронически посмеивались.

У Хедвиг и Йерды вид был серьезный и слегка взволнованный. Они осуждали злоумышленника, посмевшего напугать юную девушку.

У Эйнара вид был мрачный. Я поняла, Эйнар сердится, что я не рассказала ему о случившемся, и, вздохнув, подумала о том, что получу от него выговор.

Йерк, ухмыляясь, сказал:

— Любопытно было бы взглянуть на эту тыкву.

В темных тролличьих глазах Виви Анн светилось любопытство.

— А вы не… Я хочу сказать, вы не догадываетесь, кто пугал вас?

Мета уже открыла рот, чтобы сказать что-то, но Осборн, понимая, что нужно молчать, наступил ей на ногу и с невинным видом сказал:

— А как нужно вести себя, чтобы узнать?

Вразумительного ответа на этот вопрос никто дать не мог, и постепенно разговор перешел на другую тему. Я чувствовала себя усталой и сонной, а когда мы допили кофе и неутомимая диктаторша Адель приказала всем идти на террасу, я предпочла выйти в сад.

Внезапно я оказалась в компании Йерка. Он стоял возле меня, долговязый и худощавый.

— Пойдем к озеру, — предложил он мне с серьезным видом, — в такой вечер грешно сидеть в доме.

Несмотря на яркие звезды, было очень темно. Каменистая тропа, ведущая к берегу, извивалась серой лентой, спускаясь вниз по склону. Здесь пахло землей, травой и зрелыми плодами, воздух был напоен и влажным летом, и прохладной осенью.

Мы молча шли по пристани — деревянным мосткам с перилами и скамейкой, потом остановились, любуясь белым покрывалом тумана на черной воде Разбойничьего озера.

Йерк зажег сигарету и тихо сказал:

— Август навевает на меня грусть. Повсюду в природе царит такое изобилие, такая гармония, что становится больно от сознания пустоты и бедности собственной души. Это месяц, когда хочется любить, зачать детей, целиком отдаваясь чему-то… Как это говорится в стихотворении? Что-то о том, как быть достойным того, что окружает нас.

Стараясь вспомнить, он процитировал лишь две строчки. Вырванные из контекста, они прозвучали вдвойне многозначительнее и таинственнее:

Несмотря на темноту, я почувствовала, что он смотрит на меня.

— Тебе кажется, что я несу чепуху?

— Вовсе нет, — искренне ответила я, — но ты возбуждаешь мое любопытство. Кто ты? Откуда явился? Чем занимаешься?

К сожалению, я не могла разглядеть выражение его лица.

— Хотел бы я и сам это знать! Кто я? Бездельник и летун… Откуда явился? Из Далекарлии, из Штатов, из Канады. Где я только не был! Чем занимаюсь? Ничем! Абсолютно ничем. — Он засмеялся иронически и добавил: — Так что она права.

— Ты это о ком?

Он вздохнул и покачал головой.

— Забудь это. Я не в форме, настроение поганое, не хочу и тебе его портить. Лучше скажи мне, какого ты мнения о хозяйке дома?

— Об Адели Ренман? На первый взгляд она довольно мерзкая старуха, привыкшая тиранить окружающих. Неужели деньги так сильно повлияли на нее?

— Не-е-ет. Во всяком случае, Аларик утверждает, что она всегда была такой избалованной, капризной, эгоисткой. Говорят, ребенком она была очаровательная, и ее здоровая тщеславная мать обожала ее. И разумеется, когда Адель выросла и вышла замуж за миллионера, лучше она не стала.

Я машинально убила двух или трех комаров и сказала:

— Да уж я ни за что на свете не желала бы оказаться на месте Хедвиг. Не понимаю, почему она давным-давно не бросила свою сестричку?

Йерк поднялся со скамейки и каким-то странным голосом пробормотал:

— Скажи ей это сама, увидишь, какой будет эффект.

Он резко повернулся и пошел в сторону виллы. Я поплелась за ним в растерянных чувствах. В саду перед верандой мы встретили разъяренную Виви Анн.

— Куда вы, черт возьми, запропастились? — злобно прошипела она.

— Прогуливались при луне, флиртовали. Почему бы тебе не заняться тем же? — пошутил он.

На мгновение мне показалось, что она вот-вот ударит его. Но она резко повернулась на тонких каблуках и вошла в дом.

— Мама наверху! — бросила она на ходу через плечо. — Она в ударе, выступает в лучшем виде!

Мы поднялись наверх, и сцена, которая представилась нам в большом зале, как нельзя лучше объяснила саркастическое замечание Виви Анн.

Хедвиг и Эйнар сидели в креслах. Выражение лица Хедвиг было печальное и тревожное, в карих глазах Эйнара я прочла крайнее изумление. У стены, прислонясь к дверному косяку, стоял Осборн. Его рыжие волосы были взъерошены, усыпанные веснушками щеки пылали. Можно было понять, что он шокирован и смущен. Зрелище было поистине ужасное. Адель выделывала высокие прыжки и молотила кулаками воздух перед ним, словно боксер на ринге.

— Ну, давай, давай! — с восторгом кричала она. — Не бойся, бей! Я сумею защититься! Хи-хи-хи! Что, никак боишься? А еще такой большой! Подумай, а вдруг я побью тебя?

Если это и была игра, то она выглядела чудовищным гротеском. Морщинистой шестидесятисемилетней даме в ярко-голубом шелковом платье, с жемчужным ожерельем вовсе не пристало вызывать юношу с загрубелыми руками боксировать с ней, смотреть на это было просто неприятно. Глаза Адели, ненормально темные, с расширенными зрачками, говорили о том, что она не воспринимает происходящее как игру.

Конец этому позорному представлению положил Турвальд Бьерне. Он поднялся по лестнице и с отвращением сказал:

— Да она пьяна…

Он подошел к ней и осторожно, но решительно взял ее за плечо.

— Адель, послушай меня! Аларик и Йерда собираются уходить, и я обещал отвезти их на машине. И вообще пора всем расходиться.

Адель Ренман бросилась ему на шею и с жаром заявила, что мы не должны уходить. Мол, напротив, мы должны остаться до утра, есть сэндвичи, танцевать, устраивать потасовки и петь. Потом она ко всеобщему ужасу фальшиво запела нечто, утверждая, что поет «Марсельезу».

Уход гостей напоминал бегство.

Воскресное утро было мрачное. Погода хмурилась, было душно, как перед грозой. У меня болела голова, к тому же мы с Эйнаром поссорились, что случалось с нами довольно редко. Видно, на нас подействовала неприятная атмосфера на вечере у Адели. О чем бы мы не заговорили, разговор кончался спором.

Я считала, что Турвальд Бьерне очень симпатичный, а Эйнар сказал, что он отвратный и скользкий тип. Я заявила, что, по-моему, поведение захмелевшей Адели было комичным. Эйнар ответил, что не видит в этой сцене ничего комичного, напротив, она его обеспокоила.

После чего он с упреком посмотрел на меня и бросил мне в лицо обвинение:

— Между прочим, ты сама порядком набралась.

— Что? Ты хочешь сказать, что я была пьяна? Это я-то?

— Но ведь ты продолжаешь кормить ребенка грудью и должна вести себя осторожнее.

Я разозлилась и заявила ему, что и без его указаний знаю, как обращаться с дочерью, что она, верно, не пропадет оттого, что ее мать позволила себе выпить сто граммов водки.

Потому мы поменяли тему разговора на не менее жгучую: таинственный посетитель, стучащий в нашу дверь, и череп с горящими глазами на лесном пригорке. Было уже около часа ночи, когда зазвонил телефон. Эйнар с раздражением подошел к черному аппарату тети Отти и поднял трубку.

— Буре слушает… Что? Это Хедвиг? Нет, ничего… Что случилось?

Я увидела, как Эйнар изменился в лице. Сонного вида и недовольства как не бывало.

— А врача вызывали? — с тревогой спросил он. — Да, да, будем у вас через несколько минут.

Он положил трубку и медленно произнес:

— Все утро Адели было очень плохо. Ее мучает рвота и понос. Хедвиг говорит, что ее просто вывернуло наизнанку. Врач, которого им наконец удалось вызвать, будет через полчаса, и она просто не решается оставаться с Аделью одна.

Поспешно накинув на платье кардиган, я вышла в сад. Начиналась гроза, уже накрапывал дождь, и я озябла. Эйнар держал меня за руку и болтал о том о сем, стараясь отвлечь меня от мрачных мыслей:

— Хедвиг — скромная и славная женщина. Но сейчас она была сильно взволнована, она извинялась за то, что побеспокоила нас. Аларика она не хотела звать, он еще не оправился после ночного приступа. У Йерка нет телефона, а Турвальд, видно, отключил его, потому что на звонок не отвечает.

— А Виви Анн? — спросила я и почувствовала, что мой голос слегка дрожит.

Ответ на этот вопрос мы получили, придя на виллу Адели. Виви Анн лежала на диване в зале и, зарыв лицо в подушку, отчаянно рыдала.

— Она умирает, — всхлипывала она, — умирает! О, Боже, что мне делать?

Я поняла, что на ее помощь Хедвиг не может рассчитывать, и через комнату Адели вошла в ее спальню.

Склонившаяся над кроватью Хедвиг выпрямилась и со слезами на глазах прошептала:

— Спасибо, что вы пришли. Так страшно брать на себя ответственность. Но я не знаю… чем облегчить ее страдания.

Без косметики лицо Адели было старое и морщинистое. Кожа приобрела пугающий желтоватый оттенок. Она медленно стонала, внезапно ее тело напряглось в страшной судороге. Руки и ноги посинели, пульс стал частым и слабым, дышать ей становилось все труднее.

Хедвиг протянула ей таз, и ее начало рвать…

Последующий час был сплошным кошмаром. Мы беспомощно смотрели на эту ужасную сцену, слушали стоны и жалобные крики больной и ждали, ждали прихода врача.

Но когда врач наконец переступил порог спальни, чтобы сделать болеутоляющий укол, было уже поздно.

Сердце Адели перестало биться.

Доктор Нильссон заменял местного врача на время отпуска, упландские дороги он знал плохо и по дороге в Ронсту несколько раз терял ориентир, сворачивая не туда, куда надо, и чувствовал себя неловко, оттого что приехал с опозданием. Он даже с некоторым облегчением выслушал Хедвиг, как плохо было ее сестре всю ночь, что вся ванная буквально залита рвотой, понимая, что вряд ли помог бы Адели, явись он на полчаса раньше.

— Судя по всему, это сильное пищевое отравление. Что ела госпожа Ренман?

Эйнар, задававший Хедвиг тот же вопрос, ответил:

— Она ничего не ела со вчерашнего вечера. А за ужином ела раков. Очень много. И еще жаркое из почек с грибами.

Доктор многозначительно кивнул.

— Есть грибы всегда рискованно.

Эти банальные слова, сказанные тихим голосом, произвели удивительный эффект.

Хедвиг Гуннарсон, бледная от усталости, но все же владевшая собой, вдруг разрыдалась.

— Нет, нет, только не грибы… Грибы никак не могли ей повредить.

Я неловко погладила ее жидкие, невыразительного цвета волосы.

— Успокойся, слезами горю не поможешь…

— Ты не понимаешь… Эти грибы… Я сама их собирала. И знаю, что они не ядовиты, могу поклясться. Между прочим, мы все их ели.

Доктор Нильссон пристально посмотрел на нее.

— И никто, кроме нее, не заболел?

Виви Анн, выплакавшая все слезы и в изнеможении лежавшая на диване, подняла голову и сказала:

— Дядя Аларик! Я думала, что он умрет! — И мрачным голосом Кассандры добавила: — Может, он уже умер.

Эйнар рассказал о ночном происшествии, и я поняла, что подозрения доктора о грибах Хедвиг усилились. Я решила вмешаться и задала отвлекающий вопрос:

— А в самом ли деле можно умереть от пищевого отравления? Понимаю, что можно тяжело заболеть, но решила, раз Адель так сильно рвало, вся пища вышла, и она не умрет.

Молодой доктор вздохнул.

— При этом роль могут играть многие факторы, например, степень отравления, состояние организма. Человек с больным сердцем может легко умереть при сильном отравлении. Если сердце у фру Ренман было недостаточно сильное…

Хедвиг вытерла заплаканное лицо и пробормотала:

— У нее несколько раз были сердечные приступы, не очень сильные. Врач сказал, что большой опасности нет.

— Сожалею, но поскольку я ни разу не обследовал пациентку, не могу точно определить причину смерти. Свидетельство о смерти должен будет выписать представитель судебной медицины после вскрытия…

Виви Анн снова истерически зарыдала. Она поднялась с дивана и, откинув с лица растрепанные пряди волос, крикнула:

— Но я не позволю делать вскрытие! Не хочу, чтобы вы… чтобы вы резали ее и… и…

— Милая фрекен Ренман, — возразил доктор, — если хирург режет мертвое тело, человеку отнюдь не хуже, чем во время операции при жизни. А в данном случае, когда есть подозрение на отравление, вскрытие для установления причины смерти необходимо.

Он сделал Виви Анн укол снотворного и дал Хедвиг успокоительные таблетки. Хедвиг поцеловала меня в щеку и горячо поблагодарила нас обоих:

— Вы оба так добры ко мне, прямо-таки как тетя Отти.

Мы молча отправились домой, слишком потрясенные, чтобы облечь свои мысли в слова. Но причиной неприятного ощущения у меня под ложечкой были не ядовитые грибы, не усталость и даже не шок, который я испытала при виде старой одинокой женщины, умирающей страшной смертью, а безотчетный страх, вызванный недавними событиями и злобой на того, кто был их причиной.

Потому что я знала точно: Адель Ренман умерла не из-за пищевого отравления. Да, причиной смерти без сомнения была отравленная пища, но яд попал в нее не случайно, его подмешала рука злоумышленника. У врача же, судя по всему, несмотря на то, что он настаивал на вскрытии, подобного убеждения не было. Я продолжала напряженно думать о случившемся, когда занялась кормлением дочери, которая смеялась и дрыгала ножками.

Решив высказать Эйнару свои подозрения, я спросила:

— Послушай… Ты веришь, что Адель Ренман умерла естественной смертью?

Он удивленно посмотрел на меня и, помедлив, ответил:

— Ты думаешь о письме тети Отти?

— Да, о письме и обо всей обстановке в Ронсте. Что бы этот симпатичный доктор ни говорил, не поверю, будто человек может умереть, съев несвежего рака или пару кусочков ядовитого гриба. Ты видел разницу, Аларика рвало совсем иначе, как-то более… естественно…

— Ты считаешь нормальным напиться до бесчувствия?

— Да, его рвало от спиртного… Ведь он к грибам даже не притронулся.

— Ты в этом уверена? — с удивлением спросил Эйнар.

— Абсолютно. Он поковырял в жарком вилкой и сказал, что и без того объелся. Адель уплела и его порцию.

— Это значит, что она съела в два раза больше грибов, чем все мы, — задумчиво сказал Эйнар.

— Нет, некоторые попросили добавки. Хедвиг принесла еще одно блюдо.

— В самом деле, я это помню. Мне тогда показалось, что я сижу за столом с обжорами.

— Эйнар, это вскрытие… когда оно будет сделано, и что оно может показать?

— Не знаю. Если результат вскрытия не покажет, что причиной смерти послужило воспаление кишечника или склероз сердечных сосудов, или еще что-нибудь в этом роде, а обнаружит наличие каких-либо ядов в желудке или моче, тогда дело этим не кончится. Я позвоню Кристеру, попрошу его разузнать и сообщить нам.

Я тяжело вздохнула и умоляюще посмотрела Эйнару в глаза:

— Я попрошу тебя о большем. Я хочу, чтобы ты уговорил Кристера приехать сюда.

В результате долгого телефонного разговора мы получили его согласие. Мне было немного совестно отрывать Кристера отдел, пользуясь его добрым отношением к Эйнару и ко мне, и заставлять его решать загадку, основанную на моих шатких доводах об убийстве, но я утешала себя тем, что воскресный вечер, проведенный у нас на террасе, будет для него приятнее душного дня в Стокгольме.

В ожидании Кристера мы с Метой состряпали самый роскошный ужин, какой только наши весьма ограниченные запасы могли позволить.

Мету настолько ошеломило известие о смерти фру Ренман, что она посыпала картошку зеленым луком вместо укропа и попыталась запихать дрова в холодильник.

— Просто даже не верится! Ведь вчера она была такая бодрая и веселая, я чувствовала себя в сравнении с ней старой клячей. Йерк шутил, что эта бабка чуть было не соблазнила его, а Оскара она ночью до смерти напугала, вызывая его на бокс, жаль, что я не поглядела на этот цирк.

Чтобы поменять тему, я спросила ее, как у нее дела с Осборном.

— Да ну его, он под конец вечера надулся на меня из-за того, что я слиняла в сад с Тедди…

— С Тедди? А кто такой Тедди?

— Ясное дело, Турвальд. Его прозвали Тедди, потому что его фамилия Бьерне[8]. Правда, остроумно?

Я ответила, мол, бывают прозвища и поостроумнее, и спросила, что она делала в саду с зубным врачом.

— Ах, это было так романтично! — золотисто-карие глаза Меты сверкнули. — Мы гуляли под вишнями, небо было черное, как бархат, а звезды сияли, как драгоценные камни.

— И мокрая трава, и тучи комаров, — засмеялась я, — говори по существу, не пудри мне мозги.

Мета хихикнула и состроила гримасу святой невинности; можно было подумать, что ее пухлые губки были способны лишь пить шоколад гляссе, есть ванильное мороженое и большего греха не знали.

— Не бойся. Да, он целовал меня. Много раз. Если это тебя интересует, — она удовлетворенно вздохнула, — меня в первый раз целовал такой взрослый человек. Как ты думаешь, сколько ему лет?

Я с явно недовольным видом ответила, что он годится в отцы семнадцатилетней девушке. И чуть было не ляпнула, что он может оказаться убийцей-отравителем, но в этот момент увидела в окне черный «Мерседес» Кристера и выбежала в сад, чтобы самым сердечным образом приветствовать его.

Высунув из машины свои длинные ноги, он сразу же спросил, как поживает его крестница. Уже само по себе то, что комиссар криминальной полиции в серых брюках и пиджаке в синюю клетку стоял в саду тети Отти и причесывал свои гладкие, блестящие волосы, помогло мне впервые за последние сутки обрести спокойствие. Я решила, что спешить с рассказом о загадочной смерти Адели Ренман ни к чему, и спокойно продемонстрировала ему последние достижения фрекен Буре, облаченной в белый комбинезончик. Малявка весело дрыгала ногами, пытаясь ухватить палец комиссара, и улыбалась ему беззубым ртом. Красавец-комиссар залюбовался своей крестницей, и я чуть ли не насильно повела его к столу.

— Это самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось видеть. Особенно мне нравятся ее голубые глаза. Они кажутся мне более искренними и умными, чем карие. Что ты на это скажешь, Фея?

Эйнар прореагировал на эту реплику спокойно, но Мета, привыкшая обращаться с ним запанибрата, чуть ли не с тех пор, когда дома в Скуге сама лежала в кроватке и дрыгала ногами в ползунках, радостно ответила на эту колкость, и в продолжение всего обеда они вставляли друг другу шпильки. И лишь когда Мета стала на кухне мыть посуду, и мы уселись в желтой столовой пить кофе, Кристер серьезным тоном сказал:

— Ну, так что здесь стряслось? Давай, Фея, рассказывай все по порядку, важное и мелочи, ничего не опуская. Я слушаю тебя.

И он в самом деле умел слушать. Он пил кофе, чашку за чашкой, и смотрел в окно на верхушки высоких сосен, фиксируя в памяти каждый эпизод, каждую реплику моего рассказа и оценивая степень вероятности моих довольно неубедительных подозрений и предположений.

Когда я закончила рассказ, Кристер неторопливо подвел итог моим словам в своей типичной манере, заставлявшей людей незнакомых недооценивать его при первом разговоре.

— Стало быть, здесь произошел смертельный случай. Ты уверена, что это убийство. И эта уверенность зиждется главным образом на трех обстоятельствах: письмо тети Отти, атмосфера, царившая в доме Адели Ренман, которую, мягко говоря, не любили ни родственники, ни соседи, и дикие приступы рвоты и болей, заключительную фазу которых тебе и Эйнару пришлось увидеть. Разумеется, важным фактором, на который указывала и тетя Отти, является огромное состояние покойной.

К счастью, я захватила с собой последнее письмо тети Отти, и мы смогли проштудировать каждую строчку, все ее указания про плиту, шкафы и цветы в горшках. Кристер прочел второй раз ту часть письма, где она писала о загадках и проблемах, с которыми ей довелось столкнуться в столь спокойной прежде Ронсте: «…странные вещи здесь творятся. Быть может, я просто глупа и склонна все преувеличивать… однако, мне кажется, что по вине ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА тут может произойти страшная катастрофа, хотя эта несчастная дуреха о том не догадывается. Я всегда говорила, что большие деньги не доводят до добра. ЗНАЮ, не будь она столь богата, не было бы у нее такой власти над людьми. Худо, когда от воли одного человека зависит жизнь других. По правде говоря, она вовсе не злая, просто очень одинокая. Мне интересно узнать, что ты об этом думаешь. Хотелось бы, чтобы это было правдой. Тогда все бы уладилось. А вдруг это не так? Что же тогда делать?..»

Кристер старательно набил свою трубку и задумчиво сказал:

— Какая она, эта тетя Отти? Ты можешь ее описать?

— О! — воскликнула я с энтузиазмом. — Это самое славное и доброе существо! Тип женщины, которой следовало бы иметь семью, не меньше пятнадцати детей, которых она бы заботливо растила, а они поверяли бы ей свои секреты…

Характеристика Эйнара была более прозаичная и точная, но тепло в его голосе показало, что он так же любит тетю Отти Юртсберг, как и я.

— Ей шестьдесят восемь, она телефонистка на пенсии. У нее рыжеватые волосы с сединой. Довольно полная. Зимой живет в Упсале в однокомнатной квартире, а ранней весной переселяется в этот дом, который купила двадцать лет назад. Отти его обожает. Она болтлива и добродушна, иногда немного бестолкова, но так сумбурно, как в этом письме, она обычно своих мыслей не выражает. Вообще-то говоря, ее нельзя назвать бестолковой, напротив, она человек умный и надежный.

Кристер пыхнул трубкой.

— А где она находится сейчас? В каком испанском городе? Не знаете? Но ведь это можно узнать. Послать телеграмму…

Но я робко вмешалась:

— Насколько я знаю, она уважает секреты своих друзей, не шлет им телеграмм и не звонит, когда они того не хотят. Придется нам дожидаться ее возвращения и только тогда выяснить, что она имела в виду в своем послании.

Кристер задумался, и никто из нас не посмел помешать ему размышлять. Я принесла еще кофе и, подкрепившись им, он обратился к Эйнару:

— А что ты скажешь? Ты тоже считаешь, что Адель Ренман убита?

— Думаю, еще рано об этом говорить. Однако я согласен с Феей, что расследование провести необходимо. Когда деспотичная и всеми нелюбимая особа, владелица нескольких миллионов, внезапно покидает этот мир столь драматическим образом, это невольно вызывает подозрение.

Я, к своему удовлетворению, поняла, что Кристер уже заподозрил неладное.

— Да, стоит расследовать, — задумчиво сказал он, — однако кто скажет мне, с чего начать? Врач потребовал вскрытия… правильно. Но пройдет немало времени, прежде чем мы получим ответ. И в любом случае я не смогу подключить к этому делу комиссию по расследованию убийств, пока не будет заведено УГОЛОВНОЕ ДЕЛО. А для этого нужно чье-либо официальное заявление. Быть может, кто-нибудь из вас напишет такое заявление?

Я побледнела и покачала головой, и Кристер с печальным видом продолжал:

— Разумеется, я могу остаться здесь ненадолго и посвятить этому делу последнюю неделю своего отпуска, разыгрывая роль частного детектива. Что может быть приятнее! В рабочие будни мне так редко приходится решать криминальные проблемы.

— Бога ради! — взмолилась я. — Я готова взять назад свою просьбу…

— Но я хотел бы знать, как можно расспрашивать людей, не объясняя причину своего интереса.

И тем не менее он уже заинтересовался этим делом. Приход Хедвиг окончательно утвердил его решение заняться им.

На ней было черное платье и, несмотря на загар, лицо ее сильно побледнело. Узнав, что стройный и высокий мужчина, сидевший за кофейным столом, комиссар криминальной полиции, она оживилась и слегка покраснела. Я налила ей кофе, она взяла чашку и сказала:

— Извините, что ворвалась к вам, но я так привыкла приходить к тете Отти, когда мне плохо, что машинально явилась сюда, хотя ее здесь нет. И к тому же… к тому же я должна поговорить с кем-нибудь, чтобы не спятить окончательно.

Она произнесла эти слова столь мрачно и с такой болью, что нам стало не по себе.

— А вы уже в курсе дела, комиссар?

Мы пробормотали, что уже успели рассказать ему о случившемся, и она продолжала, не отводя светлых глаз от Кристера:

— Тогда вы можете понять, что меня мучает. Доктор полагает, что моя сестра умерла от отравления грибным ядом, но, если это так, стало быть, я виновата в ее смерти, ведь это я собирала и готовила грибы. Я… я просто не выдержу… так мучительно ждать результата вскрытия и думать, что это моя вина, что я по ошибке сорвала ядовитый гриб… Мне просто необходимо было с кем-нибудь поделиться своими мыслями, поэтому-то я и пришла сюда. И как… как удачно, что я встретила здесь вас, господин комиссар, ведь вы привыкли распутывать дела посложнее…

Голос ее звучал робко и боязливо, а Кристер отвечал ей так, словно успокаивал испуганного ребенка:

— Вы хотите, чтобы мы вместе с вами проанализировали, что же, собственно говоря, произошло на том званом ужине, могла ли ваша сестра съесть что-нибудь недоброкачественное или ядовитое? И не возражаете, если я буду вести своего рода полицейский допрос?

— Напротив… я буду благодарна, если вы любезно согласитесь помочь мне.

Светло-голубые глаза Хедвиг внезапно Наполнились слезами.

— Давайте вначале поговорим о грибах. — Кристер пыхнул трубкой и дал время Хедвиг собраться с мыслями. — Когда вы их собрали?

— Накануне вечером… стало быть, в пятницу.

— А что это были за грибы?

— Большей частью лисички. Немного сыроежек и рыжиков. Самые обычные.

— И как вы их приготовили?

— Придя домой, я сразу же их очистила и поставила на ночь в кладовку. В субботу вскипятила, и, хотя это были съедобные грибы, вылила отвар. Адель всегда велела это делать. Если бы даже в кастрюлю попал ядовитый гриб, яд, наверно, растворился бы в воде и ушел вместе с ней. Но я гарантирую, что не сорвала ни одного сомнительного гриба. Между прочим, Йерк был со мной, когда я чистила грибы, а уж он-то их большой знаток.

Было ясно, что она не раз повторяла себе все эти слова, выучила всю эту триаду наизусть.

— Да, потом я поджарила эти грибы, смешала их с почками и разложила в обычные фарфоровые розетки, но так как они слишком маленькие, остальное я сложила на блюдо и подала на стол.

— Я полагаю, — сказал Кристер, — что вы хорошенько перемешали жаркое? Если даже в кастрюлю попал ядовитый гриб, трудно предположить, что все его кусочки собрались в розетке Адели Ренман. Она съела больше грибов, чем все остальные?

Хедвиг покачала головой:

— Я сидела так, что не могла видеть ее.

Я вмешалась, сказав, что мы с Эйнаром видели, как Адель, кроме своей порции, съела жаркое из розетки Аларика.

— Но Йерда брала жаркое с блюда не меньше трех раз и Йерк тоже.

Хедвиг кивнула и слабо улыбнулась:

— А больше всех съел Осборн, он опустошил свою розетку, а после накладывал жаркое на большую тарелку и чувствовал себя прекрасно.

— Не был ли у вашей сестры капризный желудок, случались ли с ней прежде пищевые отравления?

— У нее была аллергия на лососину, клубнику и сморчки. Как бы сморчок не вываривали, ей сразу становилось плохо. Поэтому в нашем доме этих продуктов никогда не было. Между прочим, сморчок — весенний гриб, в это время года он не растет… Что же до всего остального, то у нее был прямо-таки лошадиный желудок. Мы с Виви Анн не раз маялись желудком во Франции и в Испании, а Адель продолжала с аппетитом есть и пить.

Мы задумались над словами Хедвиг, а Эйнар вставил:

— Стало быть, ей вряд ли мог повредить несвежий рак.

— Конечно, нет, — подхватила Хедвиг, — про раков и говорить нечего. Адель была капризна в выборе раков, она бы за километр учуяла несвежий. — Она растерянно пожала плечами и пробормотала: — Не понимаю… ничего не могу понять…

Наступила мрачная и неловкая тишина, которую нарушил спокойный голос Кристера:

— Скажите, фрекен Гуннарсон, исключено ли, по вашему мнению, что кто-то намеренно отравил Адель Ренман?

Она почти автоматически ответила на его вопрос:

— Вы хотите сказать, комиссар, что… мою сестру убили?

Казалось, это предположение впервые проникло в ее сознание. Краска постепенно исчезла с ее широкого лица. Она приподнялась с таким видом, словно хотела убежать. И на лице ее отразилось наиболее легко узнаваемое чувство, которое человеку труднее всего преодолеть, — страх.

Опасаясь, что она вот-вот потеряет сознание, Эйнар поспешил подать ей стакан минеральной воды, она выпила воду маленькими глотками, закрыв глаза. Ей стало лучше. Когда же она открыла рот, пришла наша очередь впадать в транс.

— Нет, это вовсе не исключено. Никто из тех, кто знал Адель, не стал бы отрицать, что кто-то мог бы ее убить. Иногда мне самой хотелось это сделать.

В ее голосе не было ненависти, скорее, она просто спокойно констатировала это. И так же спокойно добавила:

— Я понимаю, что это звучит просто ужасно и дико. Но, к сожалению, она вызывала у людей подобные чувства. Понятно, не всегда. Она могла быть очень милой, веселой, гостеприимной и на удивление щедрой, но чаще всего была абсолютно невыносимой.

— Вчера я видела, она вела себя, как диктаторша, как избалованная, невоспитанная девчонка, и удивилась, почему ты до сих пор не уехала от нее, чтобы жить своей жизнью.

Руки Хедвиг дрожали, но она спокойно ответила:

— Если бы я дезертировала, Виви Анн жилось бы еще труднее. К тому же я чувствовала определенную ответственность за Адель. Я переехала к ней, когда она только что овдовела и была тяжело больна. А потом она привыкла, что я всегда рядом с ней. Между прочим, — сказала она со странной иронической гримасой, — я знала, что получу в наследство двести тысяч, и оставалась на своем посту, ведь это деньги немалые.

Подобная откровенность озадачила меня. Быть может, она таким образом хотела скрыть свой страх? И это испугало ее? Вряд ли она испугалась за себя, тогда она не стала бы говорить о своей неприязни к сестре и о наследстве…

Воспользовавшись словоохотливостью Хедвиг, Кристер спросил ее о размере состояния Адели. Но точной суммы Хедвиг не знала.

— Во всяком случае, больше двух миллионов.

— И кроме вашей доли все остальное принадлежит Виви Анн?

— Да, да… — сдержанно ответила Хедвиг.

— А ваш брат… Аларик? Он ничего не получит?

— Не-е-е-ет, вряд ли. Но наверняка сказать не могу.

Тон ее ответов становился все более сдержанным и холодным. Неужели мы близки к разгадке?

Кристер быстро перевел разговор на злополучный ужин:

— Если предположить, пока чисто теоретически, что еда была не просто недоброкачественной, а намеренно отравленной, то история с грибами предстает в ином свете. Была ли у кого-нибудь из гостей возможность положить яд в порцию грибов вашей сестры?

Хедвиг помедлила несколько секунд и вполне логично сказала:

— Была тысяча возможностей подмешать яд в грибы до того, как они попали на стол. Они стояли всю ночь в кладовке. Йерда заглядывала ко мне на кухню, Фея, Виви Анн и Йерк тоже… Сама я хлопотала у плиты и не видела, что делается за моей спиной. Но ведь никто не знал, какая из розеток достанется Адели.

— А кто подавал их на стол?

— Хорошенькая и услужливая няня Феи. Она поставила розетки на поднос и подавала их в произвольном порядке.

— Хедвиг права, — заметил Эйнар, — между прочим, я сам вежливо выбрал розетку и подал ее хозяйке, а потом уже взял одну для себя. И если убийца заранее знал, какая розетка достанется Адели, он был ясновидящий.

Но Кристер не сдавался:

— А в каком порядке вы сидели за столом?

— Я — по левую руку от хозяйки, — пояснил Эйнар, — Йерк Пассас по правую, Аларик Гуннарсон — напротив… Но не думаешь ли ты, что можно сунуть яд в тарелку соседа и никто из присутствующих этого не заметит?

— Не-е-е-ет, — вздохнул Кристер, — хотя меня смущает эта розетка, которую братец Аларик уступил сестре…

Теперь настала моя очередь возражать.

— Мета поставила эту розетку перед ним, он слегка поковырял жаркое вилкой. Но к этому времени он уже так напился, что не смог бы тайком сунуть в еду таблетку или порошок, я бы это заметила. И он вовсе не собирался предлагать Адели съесть его порцию, она сама протянула руку через стол и схватила розетку. Нет, если Адель отравили, то это, без сомнения, случилось, когда мы уже встали из-за стола и разошлись.

— Когда мы пили кофе? — с сомнением спросила Хедвиг. — Но ведь я сама налила ей кофе, и народа в этот момент было много.

Кристер Вийк, единственный из нас, кто никогда не видел Адель Ренман, но хорошо представил ее себе с наших слов, сказал:

— Скорее, ей могли подсыпать яд в бокал. Если не ошибаюсь, она пила коктейль из джина и кока-колы еще до кофе…

Я слегка вздрогнула.

— Да, она ополовинила бокал перед тем, как мы спустились вниз поглядеть на Аларика. Туда еще был подмешан ликер кура-као, зеленый, немыслимого сорта, это был дьявольский напиток даже без примеси яда.

— Кто-нибудь, кроме Адели, пил этот изысканный напиток?

Хедвиг слабо улыбнулась:

— О, нет, остальные были того же мнения, что и Фея. Большинство из нас раньше пробовало этот коктейль в первый и последний раз.

— Значит, было легко отличить бокал Адели с джином, ликером и кока-колой, когда она оставила его?

— Да, он сильно отличался от других по цвету.

— А сколько таких бокалов она выпила в течение вечера?

— Она обычно выпивала только один бокал коктейля, в особенности после того, как пила другое спиртное.

Кристер пристально посмотрел на сине-серые тучи на горизонте и медленно сказал:

— Если Адель Ренман умерла от яда, что еще не доказано, и если яд был у нее в коктейле, что представляется вполне возможным, тогда Фея, очевидно, была свидетельницей убийства…

Я чуть не задохнулась от ужаса и отвращения. Но он безжалостно продолжал:

— Расскажи, что было, когда ты вышла на террасу? В котором часу?

— Ну… я была в комнате Виви Анн. Это было десятичасовое кормление бедной Малявки, я сильно опоздала. Кончила кормить ее в десять минут двенадцатого и сразу поднялась на второй этаж. В большом зале и в соседних комнатах горел свет, и через окна и открытую дверь на террасу мне было видно жемчужное ожерелье Адели и темный напиток в бокале, который она держала в руке. Бокал был полон, я это запомнила, потому что подумала, как бы она не пролила коктейль на свое голубое шелковое платье, ведь она, жестикулируя, велела Йерку позвать всех остальных. Да, там был еще и Турвальд… И Йерда, но она вышла вслед за Йерком, так что мы остались втроем — Адель, я и Турвальд.

— Надо узнать, каким образом она получила этот коктейль. И куда поставила бокал?

— По-моему, на белый столик на террасе. Но точно я не уверена. Ведь ты знаешь, некоторые моменты врезаются в память, а что-то не можешь вспомнить отчетливо.

— В особенности, когда выпьешь лишнее, — бестактно заметил мой муж.

Я проигнорировала его слова и с достоинством сказала:

— Во всяком случае, перед тем, как нам спуститься по лестнице, она поставила бокал, потому что одной рукой взяла меня под руку, а в другой держала сигарету.

— И сколько времени продолжалась суматоха вокруг Алари-ка? Когда Адель вернулась и выпила ожидавший ее коктейль?

Мы с Эйнаром сосредоточенно поглядели друг на друга. Хедвиг машинально взглянула на часы, но никто из нас не мог ответить на этот вопрос. Ведь тогда Хедвиг пошла снова варить кофе, мы с Эйнаром пошли прогуляться по саду и лишь в двенадцать часов все собрались в зале…

Вдруг Хедвиг оживилась.

— Но ведь она именно тогда допила остаток коктейля!

Она торопливо рассказала, что у Адели были свои причуды, например, что она выпивала свой коктейль с джином в два приема.

— Как лекарство. Наверно, так было вкуснее, — Хедвиг печально улыбнулась, — и я помню, что, когда подала ей кофе и попросила отставить бокал, она сначала осушила его до дна.

Кристер задумчиво хмыкнул, а я, как и Хедвиг, оживилась.

— Кто угодно мог отравить коктейль за эти сорок пять минут. Из-за Аларика поднялась такая суматоха, и никто из нас не замечал, что делают остальные.

Кристер вздохнул:

— Боюсь, что Фея права. Определить, что делали присутствовавшие за этот отрезок времени, просто немыслимо. В саду было темно, и вы разбрелись кто куда на сорок пять минут — две тысячи семьсот секунд.

Но в этот невеселый момент к нашему величайшему изумлению на веранде, дверь которой была открыта, прозвучал голос:

— Но после половины двенадцатого никакой убийца не мог прокрасться на террасу. Потому что с этого времени я сидела на диване в зале…

Из-за цветочных гирлянд вынырнула загорелая Мета. Тряхнув светлой гривой волос, она вошла в комнату, и я, глядя на ее красный купальник и распахнутый махровый халатик, поняла, что она собиралась идти купаться, когда вдруг, услышав, о чем мы говорим, решила постоять на веранде и послушать.

Кристер бросил одобрительный, хотя и несколько рассеянный взгляд на ее красивые ноги.

— Прекрасно. Рассказывай!

Оказалось, что ей было о чем рассказать.

— Я потеряла Осборна, мне надоело его искать, и я припарковалась на шикарном диване, что стоит в зале. Знаю железно, что было полдвенадцатого, потому что я стала следить за минутной стрелкой, думая: «Раз он не торопится меня найти, значит не очень-то я ему нужна». Было уже без четверти двенадцать, когда заявилась вдруг фру Ренман. Она весело завопила: «Никак ты сидишь здесь, милочка, одна-одинешенька?» и, просеменив по залу, выскочила на террасу. А потом она снова вошла в зал, держа в руке бокал, наполненный чем-то вроде кока-колы…

— Маргарета, — строго оборвала я ее, — ты все путаешь. Бокал не мог быть полным, ведь я сама видела, что она выпила половину коктейля!

— Вовсе нет, — решительно возразила Мета, — он был полон до краев. Я бы сама не обратила внимания на это, но фру Ренман уставилась на свой бокал и пробормотала что-то вроде: «Я думала, что уже проглотила половину порции» — и хихикнула по поводу этой приятной неожиданности. Она кивнула мне и сказала, что в баре есть кока-кола и я могу ее пить, если захочу. Потом она отпила несколько глотков и пробормотала: «Черт побери, какая горечь». И тут примчался Осборн, а вслед за ним почти разом притащились все.

Глаза Меты сияли от возбуждения, и на недостаток внимания слушателей ей жаловаться не приходилось. Мы поняли, что наша хорошенькая няня разом опрокинула все наши малоубедительные теории о преступных манипуляциях с грибами и обнажила страшную истину. Четверть двенадцатого Адель Ренман оставила недопитый бокал на столике террасы, а через полчаса он оказался наполненным до краев горьким напитком. Учитывая, что на следующий день она скончалась при симптомах, характерных для отравления, мрачное подозрение полностью подтверждалось.

Хедвиг Гуннарсон закрыла лицо руками. Потом, опустив руки и нервно теребя складки платья, прошептала:

— Стало быть, это все-таки убийство… Я не думала…

Она повернулась к Кристеру и рассеянно спросила:

— Что же нам теперь делать?

— Дожидаться результатов вскрытия. Однако вам, фрекен Гуннарсон, нечего беспокоиться о жарком с грибами. Судя по всему, фру Ренман проглотила кое-что опаснее кусочка несъедобного гриба.

— Мне думается, — сказал Эйнар, вынув на секунду трубку изо рта, — что странное поведение Адели в час ночи было вызвано не алкоголем, как мы думали, а ядом. Она была в состоянии экзальтации, шумела, плясала, боксировала и…

— Осборн говорил, что она спятила, — подхватила Мета. — Адель вела себя как боксер, нет, как берсеркер. Если только когда-нибудь были женщины берсеркеры.

— Да, — согласился Эйнар, — я согласен с юным мистером Осборном. Глядя на то, как эта хрупкая дама выпячивала грудь и размахивала кулаками, желая показать свою силу, я тоже подумал о викингах, которые, опьяненные разными ядами, плясали танец берсеркеров.

— Какими ядами?

— Предполагают, что они пили отвар белены. И мухоморов…

— Хватит о грибах… — взмолилась я, и Хедвиг благодарно кивнула мне.

— Но кто же это сделал? — спросила взволнованная Мета, и Хедвиг, вздрогнув, откинулась на спинку стула.

На это Кристер ответил, что говорить об этом рано. Он добавил, что хотел бы осмотреть виллу Ренманов и ее окрестности, на что собравшаяся идти домой Хедвиг ответила, что мы можем прийти к ним в любое время.

Мужчины изъявили желание вначале выпить кофе, и Мета пошла с ними в столовую, а я тем временем покормила дочку. Потом Мета отправилась купаться, а Эйнар с Кристером отправились в усадьбу Ренманов. Когда же Мета вернулась, я тоже поплелась к Ренманам.

Белая вилла казалась заброшенной. Все окна и двери были распахнуты. Я крикнула Хедвиг и Виви Анн, но ответа не последовало. В конце концов Хедвиг отворила калитку и вышла встретить меня. Она двигалась грациозно и энергично, ее широкое лицо было покрыто теплым золотистым загаром. Усталости и мрачного настроения как ни бывало.

Мы уселись на садовые стулья под тенистыми деревьями у фасада виллы. Я вдруг подумала, что впервые нахожусь с Хедвиг наедине. Я украдкой разглядывала ее, пытаясь подытожить все, что знаю о ней.

— Они уже увезли ее в четыре часа, — сказала Хедвиг, — боюсь, что по-настоящему по ней не скорбит даже Виви Анн. Ужасно, не правда ли?

Ее светлые глаза спокойно смотрели на меня, и я, помедлив, ответила:

— Но ведь утром она безутешно рыдала. Разве это не проявление горя?

— Виви Анн на все реагирует немного истерично. Я их ссоры не слышала, но думаю, что они поскандалили серьезнее обычного. Сама понимаешь, каково сознавать, что уже не сможешь сказать «прости», даже если бы и захотела это сделать. Но, по сути дела, я не думаю, что Виви Анн когда-нибудь испытывала теплые чувства к своей матери.

— А сколько лет Виви Анн?

— Двадцать пять.

— Значит, Адели было уже за сорок, когда она родилась?

— Да, и она была желанным ребенком, поверь мне. Отец до сумасшествия обожал ее. Между прочим, Виви Анн его тоже очень любила. Ей было четырнадцать, когда он умер. Мы боялись, что она сама умрет от горя.

— Отчего он умер?

— Погиб в автомобильной катастрофе. Съехал с дороги и разбился о скалу. Умер мгновенно. Адель тоже пострадала, но выжила и пролежала в больнице полгода.

— Тогда-то ты и переехала к ней, не правда ли? А прежде ты жила в усадьбе отца?

Она не обиделась на то, что я пристаю с вопросами.

— Да, я работала в усадьбе до того, как Аларик женился. Ведь наш отец овдовел, и в доме нужны были рабочие руки. Но когда у нас появилась Йерда, я стала как бы лишней. Не то чтобы я не ужилась с ней, она славная, и характер у нее хороший, веселый. Но она такая работящая и расторопная, что взяла на себя все мои обязанности. А я всегда хотела выучиться на медсестру. Тут как раз началась война, и я поступила на работу в госпиталь в Упсале. Работа была мне по душе, но осенью сорок пятого после автокатастрофы мне пришлось переехать в Стокгольм, чтобы ухаживать за Аделью и за Виви Анн. А после… так все и осталось…

— А кто был муж Адели?

— Карл Понтус Ренман, сын старого Понтуса Ренмана, владельца фабрики лесоматериалов, пароходства и еще каких-то прибыльных предприятий.

В ее голосе я уловила презрительный оттенок.

— Ты, верно, была в восторге от своего зятя?

— Во всяком случае, я терпела его в отличие от Аларика. Хотя Ренман был вздорный, высокомерный и еще более бестактный, чем Адель. И оба они обошлись с Алариком по-свински. Они сумели уговорить нашего старого склеротичного отца продать им за бесценок этот кусок усадьбы, хотя это была как раз самая плодородная часть нашей земли. А усадьбу должен был наследовать Аларик. Брат изо всех сил старался помешать этой сделке, не у него ничего не вышло. Они построили здесь эту громадину, которая сюда не вписывается и только раздражает Ала-рика.

— Мне кажется, он вообще легко раздражается, — с улыбкой заметила я.

— Ты права, он в самом деле холерик, — с нежностью сказала она, — но злиться на Адель и ее мужа у него были причины. Услышала бы ты, как она вела себя при разделе имущества после смерти отца! Ты не поверила бы своим ушам. И после этого Аларик возненавидел ее.

Она замолчала, а после откровенно добавила:

— Мне не следовало это рассказывать, ведь если Адель была убита… А он — ее враг. Но ведь вся округа знает, что они враждовали. Кроме того, Аларик никак не мог подняться на террасу и подмешать яд в коктейль, ведь с одиннадцати до половины двенадцатого, когда Мета уселась в зале, его нещадно рвало на пригорке.

Мне показалось, что последняя фразе, принесла ей облегчение. Я хотела бы продолжить этот разговор, но тут появился Кристер и Эйнар, и она стала показывать им сад и виллу.

Мы осмотрели веранду, откуда еще не убрали длинный стол, за которым мы сидели накануне вечером, прошлись по мягким серо-белым коврам, заглушавшим звуки наших шагов, поднялись по лестнице в зал и вышли на террасу. Я показала Кристеру, где сидела Адель с бокалом возле двери в комнату.

— А где вы храните компоненты для ее знаменитого коктейля?

— В баре, в зеленой гостиной.

Хедвиг открыла вторую дверь террасы и провела нас в длинную гостиную со светло-зелеными обоями, давшими комнате название, толстым и пушистым темно-зеленым ковром, темнозелеными оконными альковами и цветочными столиками с бесчисленными сочными зелеными растениями. В одном углу стоял вместительный бар с холодильником, рюмками, бокалами и бутылками в безупречном порядке.

— Когда врач уехал, я все убрала, привела в порядок все комнаты, — извиняющимся голосом сказала Хедвиг, — мне не хотелось, чтобы труп Адели вывозили из неприбранного дома. Не подумала о том, что некоторые предметы не следовало трогать…

Кристер вздохнул. На предложение попробовать какой-нибудь напиток из бара мы, поблагодарив, отказались, попрощались с Хедвиг и пошли прогуляться в вечерних сумерках. Кристер изъявил желание поглядеть на поросший брусничником пригорок, где накануне ночью блевал несчастный Аларик. В брусничнике алели поспевающие ягоды, но вдруг я заметила между стволами красное пятно, ярче брусники.

Красные брюки Меты? Что она делает возле виллы Ренманов?

Я осторожно подошла и замерла от удивления.

Осборн и Мета рылись в печке для сжигания мусора. Они до того были заняты этой работой, что не замечали нас.

Такие мусорные печки были, очевидно, популярны в Ронсте, такая же точно стояла на участке тети Отти возле живой изгороди. Это плита из жести высотой в один метр с круглым брюхом. Внизу у нее дверца, вверху — островерхий колпак. Открыв колпак, в печку бросали мусор, способный гореть, и через равные промежутки времени поджигали так же, как дрова в камине. В данный момент колпак был снят, и Осборн шарил в мусоре длинными руками, а Мета, затаив дыхание, следила за ним.

Хруст веток под ногами Кристера и Эйнара заставил их обоих вздрогнуть и оглянуться с виноватым видом. Но Мета тут же опомнилась и с волнением зашептала:

— Мы ищем остатки тыквы. А нашли, как говорит Осборн, еще кое-что поважнее. Куда ты это дел?

Паренек поднял с земли грязный носовой платок и развернул его. На его ладони лежал странной формы флакончик длиной с дециметр. Он был широкий и плоский, похожий на карманную фляжку. Но флакончик был хрустальный, очень искусной огранки, с пробкой из настоящего золота.

Флакончик был очень изящный, наверняка дорогой и уж во всяком случае сгореть не мог. Ему было никак не место в мусорной печке Адели Ренман.

— О-о-он лежал сверху, — промямлил Осборн, — наверно, его бросили туда прошлой ночью или нынче днем. Н-н-но он ис-с-счез н-н-не-делю тому назад.

— Исчез? Что ты хочешь этим сказать? Чей это флакончик?

— Ясное дело, моего хозяина.

Мы ошалело уставились на него и на флакончик, и он нетерпеливо разъяснил:

— Аларика Гуннарсона. Его украли у него в прошлое воскресенье. Подумать только, как он обрадуется!

Но флакончик Аларика взял Кристер. Он завернул его в новый чистый платок и похвалил Осборна за то, что тот нашел его и предусмотрительно завернул, чтобы сохранить отпечатки пальцев. Кристер попросил также их обоих никому не рассказывать об этой находке. Мы ушли, оставив наедине Мету и Осборна, которые просто лопались от гордости и любопытства.

Дома, в столовой, Кристер осторожно вынул пробку и понюхал пробку и флакончик.

— В нем есть осадок и немного жидкости… Быть может, это вода, но уж точно не спирт.

— Похоже, ты считаешь это важной находкой.

Он отложил флакончик и достал свою трубку.

— Весьма возможно, что он вовсе не имеет отношения к смерти Адели Ренман. Но мы не должны пренебрегать даже самыми слабыми нитями, ведущими к разрешению этой загадки.

— Я считаю, — задумчиво сказал Эйнар, — что у нас набрался целый пучок слабых нитей, беда лишь в том, что они никуда не ведут. Не правда ли?

Он взял у Кристера его записную книжку и быстро написал несколько вопросов:

«Кто стучал в среду ночью в дверь веранды?

Кто сделал маску из тыквы и насадил ее на шест, чтобы напугать Фею и Мету? Для какой цели?

Кто наполнил бокал Адели вечером в субботу между 23.15 и 23.30? В этом случае надо спрашивать не «зачем», а «чем»?

Кто украл хрустальный флакончик Аларика, которым он дорожил? Для чего?

Кто бросил этот флакончик в печку для мусора? Когда и зачем?»

Мы просмотрели этот перечень вопросов, и я добавила:

«Из-за чего поссорились Виви Анн с матерью за день до смерти Адели?»

Удивленные мины мужчин напомнили мне, что я знаю то, о чем им еще не рассказала. И тут я передала им разговор с Хедвиг в саду.

— Вот как, — пробормотал Кристер, — значит, она работала в госпитале.

А Эйнар добавил:

— Видно, Адель Ренман постаралась сделать все, чтобы окружающие ее ненавидели. Подумать только, умерла внезапно, а ее не оплакивает даже единственная дочь.

Тут Кристер в свою очередь потянулся за записной книжкой и ровным неразборчивым почерком приписал:

«Что известно тете Отти обо всем этом?»

Он снова спросил нас, считаем ли мы, что тетя Отти действительно явилась свидетельницей чего-то серьезного. Эйнар ответил, мол, если бы Кристер мог быстро найти ее в Испании, он сам убедился бы, что она весьма наблюдательна, умеет логически рассуждать, и сказанному ею можно вполне доверять. Беда лишь в том, что никто не знает, в какое туристическое агентство она обращалась, и каков маршрут ее поездки.

— Но это групповая поездка?

— Не обязательно. У нее два хобби — эта дача и изучение иностранных языков. Думаю, она специально для этой поездки выучила испанский, чтобы по крайней мере уметь объясниться без переводчика.

Я решительно подняла телефонную трубку и набрала номер Ренманов. Ответила Хедвиг, но о поездке тети Отти ничего определенного она сказать не могла.

— Не-е-ет, не помню, говорила ли она, поедет одна или в группе, — виновато сказала Хедвиг, — мы привыкли поверять ей свои секреты, а не выслушивать ее.

Кристер сел в машину и покатил в Стокгольм, твердо решив провести начало последней недели своего отпуска в поисках шестидесятилетней шведской туристки, путешествующей по Испании.

Позднее, вечером, случилось нечто, хотя и незначительное, но тем не менее поколебавшее мое доверие к словам тети Отти. Я подумала, что с годами она стала слишком забывчива, и полагаться на ее информацию не стоит.

Мы сидели в кухне за холодным ужином, ели селедку с зеленым луком и бутерброды. Эйнар сказал, что недурно было бы сообразить шнапс к селедке.

— Разве тетя Отти не писала тебе что-то по початую бутылку черносмородинной наливки в синем угловом шкафу?

— Да, писала и напомнила про эту бутылку, когда говорила с Метой по телефону. Мол, если с нами что-нибудь стрясется, можем подкрепиться. Видно, она это делала в торжественных случаях или при неприятностях.

Эйнар радостно пошел в гостиную и открыл дверцу синего шкафа в народном стиле.

— Здесь нет никакой бутылки! — разочарованно воскликнул он. — Только рюмки и чашки остинского фарфора. А полка, где могла стоять заветная бутылка, пуста.

К счастью, он под конец нашел эту бутылку в холодильнике. Она была открыта, и вина в ней не хватало примерно на десять сантиметров. Мы решили, что тетя Отти, державшая обычно спиртное в угловом шкафу, решила на этот раз попотчевать нас, столичных жителей, холодным винцом. Однако все же было странно, что ни одна из ее инструкций в письме не сработала.

В письме, которому я придавала столь большое значение…

В понедельник стояла прекрасная погода. Поскольку Кристер должен был вскоре приехать на своей машине, Эйнар взял наш «Опель» и покатил в город.

— Берегите себя, — попросил он, и его карие глаза взглянули вдруг на меня нежно и тревожно, — я постараюсь вернуться как можно скорее.

Я попыталась успокоить его, сказав, что если здесь поблизости и обретается убийца-отравитель, мы не представляем для него никакого интереса.

В три часа дня я надела белый купальник и пошла на пляж. Дул легкий ветерок, светило солнце, поверхность озера сверкала, переливаясь тысячью оттенков. Плавая, я обогнула мыс, отделявший берег нашего участка от берега усадьбы Ренманов, и, услышав, что кто-то, лежащий на понтоне, зовет меня, поплыла туда.

На понтоне загорала в одиночестве Виви Анн. В мокром, облегающем тело купальнике она казалась тощей, словно подросток. Черные как смоль волосы висели спутанными прядями, а обычно капризно надутые губы улыбались. Она весело сказала:

— Тедди поехал в магазин, и мне здесь скучно одной.

Она вытянулась на спине и продолжала:

— Вы были так добры, спасибо, что пришли помочь Хедвиг, когда это случилось с мамой. Подумать только, как быстро… Накануне здоровая, энергичная, властная, а на другой день — мертвая, застывшая как камень, беспомощная.

Я решила, что банальные слова утешения неуместны, и неловко пробормотала:

— Должно быть, очень трудно сознавать, что ее уже нет.

Виви Анн кивнула и ответила:

— Да, я как раз лежу и пытаюсь разобраться в своих чувствах. Мама умерла, а мне кажется, что это сон… Что все это неправда, и что скоро я проснусь. Но хуже всего, что я не знаю, хочу ли проснуться и узнать, что она жива.

Она приподнялась на локте и, глядя на меня, взволнованно продолжала:

— Конечно, без нее будет пусто, ужасно пусто. Дача без нее… квартира в городе… только Хедвиг и я. Это даже трудно представить… Мне уже не хватает ее голоса, жестов, ее бесконечных идей, которые освобождали меня от необходимости что-то придумывать. И все же…

Она села так резко, что большущий понтон закачался.

— И все же было бы нечестно отрицать, что самое сильное чувство во мне — ощущение свободы. Ты понимаешь? Облегчения!

Она резко замолчала, сорвала с глаз очки и вперила в меня взгляд. Глаза у нее были черные, блестящие.

— Ах, ты понятия не имеешь о том, какая она была. Она ела меня поедом. И Хедвиг тоже. У меня не было своей собственной личной жизни. Если мама говорила: «Сейчас мы пойдем в ЭнКо[9] на ланч», двадцатипятилетняя Виви Анн должна была немедленно бросить книжки и тетрадки и накануне экзамена послушно плестись за мамочкой в Эн Ко. Она выбирала для меня одежду, мои, с позволения сказать, развлечения, друзей ее собственного возраста. У меня никогда не было настоящего друга, я не имела права его заводить до тех пор, пока… Ты, наверно, в ужасе от моих слов?

Она заметила, что я восприняла это спокойно и по непонятной причине еще более распалилась:

— Она считала, что нам с Хедвиг живется прекрасно, что мы должны вот так, всю жизнь прозябать рядом с ней. Ее не волновало, что мы просто гнием на корню. Ты бы видела, как она реагировала, когда я сказала, что собираюсь обручиться. Можно было подумать, что она спятила. Но она была в здравом уме. Нормальная мать радуется, когда ее дочь хочет привести в дом хорошего зятя, разве нет?

— Бывает по-разному, — осторожно заметт ла я, — вкус детей не всегда совпадает с вкусом родителей.

Я сказала не «матери», а «родителей», чтобы ввести ее мысли в новое русло.

— О, нет! Папа полюбил бы его! Он понял бы, что я наконец нашла человека, который любит меня и может сделать меня счастливой. Он не стал бы из чисто эгоистических побуждений стараться разлучить нас, мешать мне.

— Кто собирался мешать тебе? — Из воды вынырнула светловолосая голова Турвальда Бьерне. — Доверься мне, и я убью этого негодяя.

Улыбка осветила лицо Виви Анн, сделав его красивее.

— Ясное дело, мама. Кто же еще? Я рассказала Фее о том, как она приняла известие о нашей помолвке.

Он влез на понтон — загорелая фигура в белых плавках, солнечные очки в черной оправе. Я вспомнила нашу встречу несколько дней назад, когда он в присутствии Виви Анн напропалую флиртовал со мной и с Метой. А Мета рассказывала, что он в субботу вечером целовал ее в саду Ренманов. Неудивительно, что Виви Анн строила кислые мины, когда мы шутили о любовных свиданиях под звездным небом. Только это как-то не шло к роли влюбленного жениха.

Но в это утро он был внимателен к Виви Анн и серьезен. Он быстро чмокнул ее в щеку мокрыми губами и изрек:

— Нет худа без добра, гласит мудрая пословица. К глубокой скорби по Адели, безусловно, примешивается ощущение освобождения и радости. Конец нашим тайным встречам и слезам…

Виви Анн села возле жениха, скрестив ноги в позе Будды, и откровенно заявила:

— О глубокой скорби ты вряд ли можешь говорить. Хотя ты наиболее терпимо переносил ее капризы.

— Быть может, потому, что я меньше других общался с ней, дорогая.

Они оба не скрывали своего отношения к покойной, и я сочла уместным задать им несколько вопросов:

— А вы давно познакомились?

Они посмотрели друг на друга, словно спрашивая, сколько времени продолжается их любовь.

— Я приехал сюда летом пятьдесят третьего, — начал Тур-вальд.

— Но тогда ты вовсе не замечал меня, — возразила Виви Анн.

— Да, я по-настоящему заметил тебя в один прекрасный понедельник прошлой зимой.

— На Карлавэген…

— Шел снег, на тебе была шуба из шкуры леопарда, в волосах застряли снежинки…

— Я как раз шла и думала о тебе. И вдруг ты возник передо мной и сказал…

— Давно мы не виделись, пошли в кафе, выпьем по чашке горячего шоколада, поболтаем о солнце, об отпуске в Ронсте…

Смех Виви Анн был такой счастливый, что у меня потеплело на душе.

— Да, а потом мы встречались тысячу раз, прежде чем маме удалось про это узнать. А когда она заставляла меня ехать на Ривьеру, мы договорились, что встретимся в Ронсте в июне, как только я вернусь. Мы встретились в пятницу вечером. Тедди был очарователен, но какой шум ждал меня дома!

— Я склонна согласиться с тем, что ты недавно сказала. Ее реакция была ненормальной. Почему она не радовалась, что у нее появился кандидат в зятья, состоятельный, с хорошим положением, с хорошей внешностью?

Турвальд поклонился, а я продолжала:

— Неженатый, с серьезными намерениями… Однако мне показалось, что она питала к Турвальду неприязнь.

— Не-е-ет, — протянул Турвальд, — я бы сказал, что она вовсе не плохо чувствовала себя в моем обществе. Но в зятья я ей, как видно, никак не подходил.

— Никто не подходил! — заявила Виви Анн. — Потому что зять был ей вообще не нужен. Он был бы ей только помехой. Но теперь она вышла из игры и не сможет больше командовать нами. Я смогу заниматься, чем хочу, выйти за кого хочу, тратить столько денег, сколько хочу…

Я смотрела на нее с любопытством.

— Да, конечно, ты унаследуешь массу денег. И что ты сделаешь с ними?

— Будет платить налоги, — сухо констатировал жених, — не забывай, что мы живем в Швеции.

Но новоиспеченную наследницу мало волновали налоги.

— Я буду путешествовать, — мечтательно сказала она, — с Тедди. Мы поедем в Рим, Афины, Париж, а может, и на Ривьеру. К тому же хватит пить кровь Аларика, я помогу ему. Пусть Йерда поедет отдохнуть и полечиться. Куплю себе щенка… — Темно-карие глаза с тревогой уставились на Турвальда: — Ведь ты говорил, что не имеешь ничего против собак?

Он ласково погладил ее по щеке.

— Малышка, если бы Адель позволила, я давно подарил бы тебе собаку. Какую породу ты предпочитаешь?

Тут мы завели беседу о таксах, терьерах, спаниелях и пуделях. Под конец я решила, что мне пора плыть назад. Турвальд предложил мне осмотреть его дачу, и я обещала прийти позднее.

Глубокое волнение, царившее в комнате, ничуть не уменьшилось оттого, что на сцене появилась, наконец, Виви Анн, вся в белом, тоненькая, как штришок мела. Ее темные волосы были уложены и своевольная челка прикрывала лоб. Она ребячливо присела перед старым юристом.

— А, добрый день! Как, вы, господин адвокат, здесь, в Рон-сте? Хедвиг как раз упоминала о том, что необходимо сообщить о случившемся нашему адвокату. Но это — явно излишне…

Турвальд, выбравшись из кресла, быстро сказал:

— Адвокат Хеймерсон всего лишь минуту назад узнал, что твоя мать умерла. Он ехал к ней, чтобы помочь изменить завещание.

Будущая наследница удивленно вытаращила глаза.

— Боже мой! Значит, на этот раз она приняла решение всерьез!

Заметив Кристера, она представилась ему, понятия не имея, ни кто он такой, ни как его зовут. Протянув руку за сигаретой, она нервно продолжала:

— В субботу мы поссорились. Это была отвратительная ссора, которая закончилась тем, что мама пригрозила лишить меня наследства. А я сказала, что, надеюсь, это всерьез, так как тогда я избавлюсь от каких-либо чувств благодарности и уйду от нее с чистой совестью. Но я никогда бы не подумала, что она осуществит свою угрозу. Она все лето бряцала этой угрозой, как оружием, и…

— Простите меня, фрекен Ренман, — вмешался адвокат и скрипучим голосом добавил: — Если кто-либо утверждает, что абсолютно лишает свое единственное дитя наследства — то это лишь мелодраматическое преувеличение, не имеющее ни малейшего юридического значения. Фру Ренман могла урезать наполовину вашу долю наследства, но никогда не могла бы отнять ту его часть, которая причитается вам по закону. И я уверен, что фру Ренман была осведомлена об этом.

— Да, — возбужденно повторила девушка, — она что-то кричала, что лишит меня наследства, мол, она пустит деньги на пожертвования, спекуляции, на худой конец, швырнет их в Разбойничье озеро куда охотней, чем отдаст мне и Турвальду…

При одной лишь мысли о материнском гневе она задрожала так, что снова выронила зажженную сигарету, и пока Турвальд поднимал ее и бережно усаживал девушку на диван, Кристер Вийк спокойно и безо всяких возражений с чьей-либо стороны взял инициативу в свои руки.

— Давайте выясним все вопросы, — трезво, по-деловому предложил он. — В какое время в субботу у вас, фрекен Ренман, произошло столкновение с фру Ренман?

Ее темно-карие глаза стали огромными от едва сдерживаемой истерики, но она, овладев собой, послушно ответила:

— Где-то до полудня. Пожалуй, в одиннадцать или в двенадцать часов. Во всяком случае, до ланча, потому что мы едим в половине первого, а я сбежала, не поев.

— А когда Адель Ренман позвонила вам, господин адвокат?

— В тот же день. Как раз перед тем, как я в час дня уходил из конторы.

— Что она сказала?

Адвокат Хеймерсон, казалось, взвешивал, насколько ему следует быть откровенным. В конце концов, повернувшись к Виви Анн, он официально спросил:

— Согласны ли вы, фрекен Ренман, чтобы я рассказал все, что могу рассказать?

Тесно прижавшись к Турвальду, она кивнула:

— Да, разумеется.

Выразительно откашлявшись, адвокат сказал:

— Фру Ренман позвонила мне в состоянии чрезвычайного волнения. Она пожелала, чтоб я как можно скорее явился к ней, захватив ныне действующее завещание, чтобы мы вместе составили новое. Я позволил себе задать тактичный вопрос, серьезно ли то, что произошло. «Мое семейство сводит меня с ума, господин адвокат, — заявила она, — но я позабочусь о том, чтоб оно получило как можно меньше денег, с таким трудом и в поте лица заработанных Карлом Понтусом». Сделанное фру Ренман заявление вообще-то было ошибочным, так как скопил это состояние своим трудом никоим образом не покойный супруг фру Ренман, а ее отец, старик-управляющий Ренман.

— А вы уверены, — спросил Кристер, — что она сказала «мое семейство», а не «моя дочь»?

— Абсолютно уверен!

— Можете ли вы в общих чертах сообщить содержание того завещания, которое она решила изменить?

— По этому завещанию двести тысяч крон наличными получает фрекен Хедвиг Гуннарсон, остальное переходит к ее дочери.

— Наличными? Означает ли это?..

— Это означает, что налог на наследство и налог на имущество, оставшееся после смерти фру Ренман, оплачивается из наследства покойной, так что фрекен Гуннарсон получает свои двести тысяч чистыми.

— А сколько остается после этого фрекен Ренман?

— Так сразу я точно определить не могу. Но речь идет о сумме, составляющей примерно два миллиона крон. Хотя, само собой разумеется, издержки на налоги будут неслыханно велики.

— Как вы полагаете, господин адвокат, если бы фру Ренман успела встретиться с вами вчера вечером, какие последствия могли бы иметь место для двух вышеупомянутых особ?

Голос Хеймерсона прозвучал еще более сухо, чем обычно:

— Несколько росчерков пера, и фрекен Гуннарсон была бы лишена наследства. Наследство фрекен Ренман могло бы, как я уже объяснил, сократиться на половину всего состояния. Остальная его часть, по всей вероятности, пошла бы на благотворительные цели.

Настала почти зловещая тишина.

Турвальд прервал ее, как-то странно пробормотав:

— Иными словами, повезло, что она умерла именно тогда, когда собиралась это сделать.

Однако Кристер Вийк весьма почтительно протянул руку пожилому юристу.

— Благодарю вас за справку. Но мы больше не задерживаем вас, господин адвокат. Похоже, будет дождь, а до города довольно далеко.

Он проводил адвоката до самой лестницы. Когда он вернулся, лицо его было сурово. Но первым в наступление пошел Турвальд.

— Мне кажется, комиссар, пора вам прекратить играть с нами в кошки-мышки. Стало быть, она убита?

Виви Анн на диване выпрямилась, как свеча.

— Убита? — резко спросила она. — Боже мой, о чем ты болтаешь? И кто этот парень, который ведет себя так, будто он тут хозяин?

Турвальд бережно обнял ее.

— Он — комиссар уголовной полиции, дорогая! И, если я не ошибаюсь, шеф государственной комиссии по расследованию убийств.

— Но я не понимаю?..

Вынув с отсутствующим видом трубку изо рта, Кристер дружелюбно сказал:

— Тут и понимать особенно нечего… пока что. Фру Ренман явно отравлена, а Хедвиг Гуннарсон обеспокоена, как бы ее не обвинили в том, что она подала на стол ядовитые грибы. Я обещал помочь ей в небольшом расследовании в этом направлении.

— Но почему она мне ни словом не обмолвилась об этом? — И все также возбужденно добавила: — Что вы обнаружили, комиссар? Само собой разумеется, не небрежность Хедвиг.

— Не-е-ет, — протянул Турвальд.

Но он произнес это слово так, что оно заставило нас обоих — и Кристера, и меня — прислушаться.

— Ты, кажется, сомневаешься? В чем дело?

— Давай, выкладывай!

Турвальд уже раскаивался в своей реакции, но был вынужден продолжать.

— Я вспомнил только, что Виви Анн плохо чувствовала себя на днях, когда ела грибы, которые собрали Хедвиг и Йерк. Разве ты не помнишь?

— Да-а, помню, — чуточку неохотно призналась она. — Это случилось в понедельник. На ланч мы ели омлет с грибами. Но это было вовсе не так, как тогда, когда заболела мама; я почувствовала лишь легкое недомогание, прежде чем мы поехали в город, но потом все прошло. Да и вообще позднее вечером у меня начались месячные, а в таких случаях у меня всегда перед этим болит живот.

Кристер жадно дымил трубкой.

— Ну ладно, во всяком случае трудно решить, почему только фру Ренман — или, возможно, господин Гуннарсон и фру Ренман — заболели после приема, на котором подавали раков.

— Они ели из одного и того же блюда, в котором были грибы, — заметил Турвальд, который явно наблюдал тогда за ними.

А между тем он не сидел так близко к Аларику, как я, и я снова заверила его:

— Он и кусочка тушеных грибов не съел. Кроме того, он почувствовал себя плохо сразу же после еды, но Адель стало плохо на другой день.

— Больше подозрений вызывает у нас то, что пила фру Ренман, — объяснил Кристер. — Кто-нибудь из вас видел, кто смешивал ей напитки?

— Вы, комиссар, имеете в виду ее ужасное пойло — джин-ликер-кока-кола-грог?

Виви Анн вздрогнула.

— Я всегда предупреждала ее, что эта смесь будет стоить ей жизни. Но она, разумеется, в это не верила.

— Я стоял рядом с ней, — сказал Турвальд, — когда потом мы поднялись в зеленую гостиную сразу же после праздничного ужина, и тогда она собственноручно смешала свое особое зелье. Йерда и Йерк тоже были при этом, но ни они, ни я не захотели пить грог перед кофе, так что ограничились лишь тем, что смотрели, как пьет Адель. А затем по желанию хозяйки все перешли на террасу.

— Ну, а потом?

— Потом?

Лицо Турвальда с резким орлиным профилем выражало, с одной стороны, готовность помочь, а с другой — непонимание, к чему клонит Кристер.

— Вот именно, я хочу услышать, чем каждый из вас занимался в последующие за этим часы.

Турвальд, казалось, все еще был совершенно сбит с толку.

— Я не могу ничего сказать ни о ком, кроме себя. Я находился на террасе до тех пор, пока мы не помчались вниз, чтобы помочь Аларику.

— Все ли были на террасе?

— М-да. — Турвальд сморщил нос, напряженно пытаясь вспомнить.

— Нет. К нам вышла Фея, но одновременно исчезли Йерк и Йерда… Позднее, когда мы, вероятно, побывали уже внизу на дворе, я был с Алариком до тех пор, пока не прошел самый тяжелый приступ, и тогда Йерда и я отвели его на виллу. Там мы столкнулись с Виви Анн, и, поскольку мне не представилось случая остаться с ней в тот вечер наедине, я вывел ее на террасу.

Как раз около двенадцати мы заглянули в комнату Хедвиг и убедились, что Аларик спит, а потом поплелись на верхний этаж, где Адель уже бушевала из-за того, что Хедвиг не торопился подавать кофе.

— Этот подробный отчет, — спокойно заметил Кристер, — кажется, означает, что доктор Бьерне между одиннадцатью и двенадцатью ни на минуту не оставался один…

— Один? Нет, я не оставался один.

Внезапно он понял, о чем идет речь, и угрожающе воскликнул:

— Послушайте, комиссар! Вы что, пытаетесь инсинуировать?

— Абсолютно ничего я не инсинуирую, и был бы рад, если бы фрекен Ренман точно также пошла бы мне навстречу, как это сделали вы.

Виви Анн, вероятно, также охотно пошла бы ему навстречу, но она оказалась намного худшим и более сумбурным свидетелем, нежели ее жених.

— Чем я занималась с того момента, как мы встали из-за стола, и до тех пор, как собрались в большой комнате выпить кофе? Но откуда мне это знать? — Она беспомощно взглянула на Кристера. — Сначала я была вместе со всеми и убирала со стола, а потом кто-то закричал, что дядя Аларик заболел, и тогда я выбежала на двор, а потом была в доме… и в туалете, и в моей комнате и полюбовалась малышкой Феи, нет, это определенно было уже после кофе… ведь невозможно все упомнить. Потом в конце концов, появились Тедди и Йерда и буквально притащили дядю, а Тедди и я тайком пробрались на веранду, но не спрашивайте меня, в котором часу это было, потому что я понятия не имею…

— Да нет, — сказал Кристер, — я не буду вас мучить. Но взамен расскажите мне кое о чем другом. Что было причиной вашей ссоры с фру Ренман в субботу?

— О, причина была та же самая, из-за которой мы ссорились все лето. На приеме, где подавали раков, она запретила мне «ворковать» с Тедди, а я пришла в ярость и стала кричать, что собираюсь ворковать с ним до конца своей жизни, и если она не разрешит мне выйти за него замуж, то я все равно, черт побери, сделаю это. Я попросила ее привести мне хоть одну-единственную вескую причину того, почему ей не нравится Тедди, но она только болтала: «Конечно, он мне нравится, но он неподходящая партия для моей маленькой невинной девочки». Послушать ее, так он — никому неизвестный жуир с темным прошлым, и у меня было желание наброситься на нее.

Никому неизвестный жуир с бледной улыбкой сказал:

— Я сто раз тебе говорил, чтобы ты не обращала на нее внимания. Спорить с Аделью было гиблое дело, последнее и самое злое слово всегда оставалось за ней.

Кристер с непроницаемым лицом пристально разглядывал Виви Анн.

— Рассказывали ли вы кому-нибудь в тот день о вашей ссоре? О том, что ваша мать грозилась изменить завещание?

Виви Анн открыла было рот, чтобы ответить. Но тут же быстро сжала свои тонкие губы, а выражение лица у нее стало примерно таким же угрюмым, какое я наблюдала у нее во время нашей первой встречи, когда мы загорали на понтоне. Казалось, она совершенно отгородилась от всех нас.

— Нет, я никому об этом не рассказывала, — заявила она, и было совершенно очевидно, что она лжет.

— Да, — согласился Кристер, когда мы брели домой холодным осенним вечером. — Конечно она лгала. Желал бы я быть уверенным в том, что это — единственная ее ложь.

Он казался усталым и подавленным и, желая подбодрить его, я подала к столу бутерброды, бифштекс и смородинную наливку. Между делом я пересказала ему эпизод с бутылкой из-под наливки, которая оказалась вовсе не в синем угловом шкафу, а в холодильнике, и добавила, что Отти, возможно, была не так уж точна в своих сведениях, как мы надеялись.

— Ты не обнаружил никаких ее следов?

— Еще нет. Мы знаем, что она получила визу в испанском посольстве, и я выделил человека, чтобы прочесать все туристические бюро в Стокгольме и Упсале, но нет никакой уверенности, что сможем что-нибудь выяснить.

— Чертова кукла, — вздохнула я. — Нет чтобы вместо Испании отправиться в Люсечиль или в Эрегрунн? Подумать только, что это из-за нас ты совершенно напрасно тратишь неделю своего отпуска?

— Вместо того чтобы получить взамен хорошенькое убийство, ты это имеешь в виду? — Кристер рассмеялся. — Ну да, все равно я вам благодарен. Без убийства не бывает убийцы… а сажать преступников вовсе не так уж приятно, чтобы только об этом и мечтать. Вообще-то я отложил свой отпуск…

Это лаконичное сообщение заставило меня вытаращить глаза.

— Но… но… Стало быть, ты не думаешь, что все это лишь игра воображения? Не считая того, что в истории с этим напитком и завещанием и… есть нечто подозрительное…

— Я не знаю, Фея. Я ничего не знаю. Но начинаю серьезно беспокоиться о том, что дело это еще подозрительнее, чем кажется с первого взгляда. А теперь, дитя мое, я хочу, чтобы ты еще раз прокрутила все, что произошло. У нас впереди ночь и водка на столе, так что торопиться тебе некуда…

Во вторник он исчез, уехав в город раньше чем кто-нибудь, кроме Малявки, успел по-настоящему проснуться. Он вернулся в три часа, как раз в то время, когда прохладный проливной дождь прекратился, а солнце снова засияло, озаряя мокрую траву вокруг дома. Мы пили кофе на веранде, а Кристер рискнул даже посадить на колени свою четырехмесячную крестницу, и все было сплошной розовой идиллией, пока я не покинула их, чтобы принести свое вязание.

Секунду спустя дикий вопль Малявки эхом пронесся над всей округой. Ринувшись на веранду, я обнаружила красную, как пион, малышку и совершенно убитого Кристера.

— Что ты с ней сделал? — строго спросила я. — Уронил ее на пол?

— Ее укусил слепень! — виновато признался он. — Не понимаю, как я его не заметил. Посмотри, у нее на щечке ужасный волдырь! Нельзя смазать его чем-нибудь?

Мета поспешила принести коричневый пузырек.

— Йод. Не слишком ли сильное средство — йод? Во всяком случае, он хорош при укусе осы.

Но острый взгляд Кристера уловил то, что было написано на этикетке бутылочки, и он буквально заревел на испуганную Мету:

— Это не йод, это — йофурол.

— Да… йофу?..

— Это — раствор никотина, — объяснил он чуточку более сдержанно. — Я понятия не имею, как он действует, если его втирают в кожу, но если проглотить хотя бы полмиллилитра, это — смертельно.

Мета чуть не уронила бутылочку:

— Полмиллилитра? Тут написано, что в полной бутылочке пятьдесят миллилитров. Да… она не в своем уме. Зачем тетя Отти поставила такой яд на полке в своей туалетной комнате?

— Она уничтожает им тлей, — сказала я. — Сбегай лучше за салубрином. Но разбавь его хорошенько.

И пока крики Малявки постепенно превращались в легкую икоту, а ее крестный отец вытирал пот со лба, я с любопытством спросила его:

— Послушай, Кристер… как по-твоему, а не могла Адель Ренман принять йофурол?

Но он решительно покачал головой.

— Тогда она тут же скончалась бы… эффект у никотина, можно сказать, мгновенный. Что-то вроде цианистого калия. Симптомы у фру Ренман были другие. Она проснулась утром в воскресенье и почувствовала себя плохо. Ее, разумеется, рвало и у нее был сильный понос, но все-таки это продолжалось несколько часов, прежде чем началась настоящая агония.

Поднявшись, он начал ходить взад и вперед по тесной веранде. Внезапно остановившись прямо передо мной, он пробормотал:

— Хочу нанести визит супружеской паре Гуннарсонов. Ты не придумаешь какой-нибудь предлог, чтобы зайти к ним?

— Можем отнести туда утюг, — предложила я. — Я взяла его довольно давно.

Мы прошли мимо белой виллы Адели Ренман и мимо рыжеволосого Осборна, трудившегося на огороженном участке. В большой кухне крестьянской усадьбы, неописуемо захламленной и по-старинному уютной, нам посчастливилось найти и Йерду, и Аларика, сидевших за кофе. Мы расселись рядом вокруг круглого кухонного стола Йерды и повели оживленную беседу.

— В конце концов ее, Адель, убили, — заявил Аларик, — да, да, зло надо искоренять злом, а болезни порядочных людей на нее, вероятно, не действовали.

— Но, Аларик, — воззвала к нему жена, — нечего болтать пустяки. Не пугай малышку Фею, а что касается комиссара, он ведь, наверняка, решит, что убийца — это ты.

Похоже, она шутила, но шутка эта показалась не такой неожиданной и добродушной, как все остальные: в тоне ее чувствовалась некая напряженность, свидетельствовавшая о том, что она, будучи начеку, не радовалась, а скорее печалилась, быть может даже боялась. Боялась чего? А ее цветущее лицо казалось неестественно пылающим и возбужденным.

Однако Аларик Гуннарсон был и в самом деле восхищен тем, что сестра его так быстро исчезла с лица земли, и он ничуть не заботился о том, чтобы скрыть свое восхищение.

— Так, так, — весело сказал он. — Я не собираюсь обезьянничать и лицемерить, изображая горе, которое совершенно не чувствую, и кто бы ни был этот убийца, я желал бы снять перед ним шляпу.

Кристер с любопытством изучал мускулистую фигуру человека, сидевшего против него.

— Ваша сестра на самом деле была таким исчадием ада, что вы считаете убийство ее не преступлением, а скорее — благодеянием?

Аларик возбужденно фыркнул:

— Исчадием ада? Она была самим дьяволом! Хотите я опишу ее вам? Какая она была и как поступила со мной, со своим единственным братом? Хотите?

— Папочка! — боязливо воззвала Йерда. — Не перестарайся перед чужими людьми…

Но он уже вошел в раж и писал свой, окрашенный годами ненависти к умершей, некролог:

— Она всегда считала себя выше всех, всегда была спесивой и заносчивой, избалованной и злой, насквозь пронизанной злобой. Она была на семь лет старше меня, и когда мы, крошечные мальчонки, болтались во дворе, она дразнила меня и пинала, и сталкивала в озеро… а потом бежала к маме и жаловалась, что это я такой противный. Она была очень красива, это правда, и все, кто ее видел, задыхались от восторга и охали: «Ах, ах, ах, какая очаровательная куколка!» Мама боготворила Адель, ей и пальцем не позволяли шевельнуть, ей дарили все, чего ей хотелось, а хотелось ей немало, ведь она была хитра и всегда умела урвать для себя все, чего хотела.

Он говорил быстро и прерывисто, словно ему было крайне необходимо поспешно излить душу.

— До чего ж я радовался, когда она вышла замуж и убралась из Роисты, но спокойствия хватило ненадолго. В тридцать первом году родилась Виви Анн, и тогда решили, что матери и ребенку полезно жить за городом, и тогда Адель и ее чертов шалопай-муж выклянчили у папы, которому было уже семьдесят и который был уже не в себе, чтоб он продал им часть усадьбы. Часть Роисты, усадьбы, которой триста лет и которая всегда была нераздельной. И к тому же с лучшими пахотными землями, и они даже не заплатили за это ни эре. Но Виви Анн обещала мне, что эти земли перейдут ко мне, как только она получит наследство.

Вскоре выяснилось, что его взаимоотношения с сестрой не ограничиваются лишь несколькими тунландами[10] земли. Продолжение его свидетельства, показавшееся мне значительно более взволнованным, хотя он сам отнесся к нему гораздо спокойнее, касалось завещания их отца.

Будучи единственным сыном, Аларик унаследовал родовую усадьбу. Никаких доходов наличными деньгами не было, но тем не менее Адель и ее весьма состоятельный супруг требовали, чтобы он немедленно выделил части сестер. Аларик влез в долги и ему удалось собрать некоторую сумму, которой все же оказалось недостаточно, и в конце концов они согласились, чтобы он возмещал остаток долга сестрам ежегодными выплатами. Хедвиг оставила свои деньги в усадьбе, а миллионерша Адель все эти годы беспощадно вымогала свою долю…

Он устало провел рукой по намечавшейся лысине и пробормотал:

— Однако хуже всего то, что Йерда не в силах больше надрываться за двоих. Она дошла до того, что вечерами валится с ног от усталости, а я даже не могу отправить ее отдохнуть хотя бы на неделю. Адель же тем временем разгуливает тут и носится со своим сердцем и кровяным давлением. Неужели вас удивляет, что я охотнее увижу в гробу ее, а не мою собственную жену?

Кристер Вийк мало-помалу перевел беседу на ужин с вареными раками и внезапное заболевание Адели.

— Как я слышал, вы, господин Гуннарсон, тоже заболели? Как вы думаете, быть может грибы, которые вы ели, оказались поганками?

Но тут Йерда вырвалась из состояния подавленности и затараторила в своей обычной манере:

— Аларик ни до чего, кроме раков, не дотронулся. Он просто объелся ими. А когда проглотишь тридцать восемь раков, то, верно, не так уж много места останется для грибов или для чего-то другого.

Аларик расхохотался так, что блеснул его золотой зуб в верхней челюсти.

— Вы, господин комиссар, не придавайте большого значения моей болезни ни в коем случае. В виде исключения моя покойная сестра на этот раз была права… я был пьян как свинья. Иногда я бываю таким, когда сильно напьюсь.

Из дальнейших вопросов и ответов выяснилось, что, разумеется, Аларик Гуннарсон субботним вечером между одиннадцатью и четвертью двенадцатого ни на минуту не оставался один. Практически до самой половины двенадцатого он был в окружении всего собравшегося в доме общества, затем Йерда и Турвальд ввели его в дом, потом Йерда сидела в комнате Хедвиг и наблюдала за его самочувствием, пока он не заснул перед самой полуночью.

— Хотя, — сказал Аларик, — перед тем, как свалиться в кровать, я наверняка побывал в туалете.

— Да-да, — подтвердила Йерда, — но я все время ждала тебя у двери. Ты едва мог самостоятельно передвигаться, кутила ты этакий!

Они нежно улыбнулись друг другу. Но у Кристера был в запасе еще один вопрос.

— Правда ли, что вы, господин Гуннарсон, потеряли свой маленький прекрасной работы карманный хрустальный флакончик?

— Нуда, к сожалению, это правда.

Аларик получил этот флакончик по наследству и очень дорожил им. Обычно флакончик стоял на комоде в гостиной, и там же он находился в прошлое воскресенье, когда молодежь собралась у них и все пили кофе. А вечером — исчез.

— Молодежь? А кто же там был?

— Хедвиг и Виви Анн, и Турвальд, и Йерк.

— Кто-нибудь из них мог стащить флакончик?

— Да-а, — ответила Йерда. — Кто угодно мог, пожалуй, это сделать. Но зачем кто-то из этих стал бы это делать?

Кристер не стал ничего объяснять. И вообще, ни слова больше о хрустальном флакончике Аларика не было сказано, пока мы не вернулись в пять часов в дом тети Отти. Там нас ожидало сообщение о том, что Кристеру нужно позвонить в лабораторию судебной медицинской экспертизы.

Он позвонил и стал слушать и записывать то, что ему говорили. Лицо его приобретало все более сконфуженное выражение. И когда он положив наконец телефонную трубку, рассказал мне, в чем дело, я от всего сердца разделила его изумление.

— Анализ содержимого на дне флакончика Аларика ясен. Большая часть — вода… вообще-то вода дождевая, которую, надо понимать, пытались выплеснуть из флакончика в какую-нибудь бочку с водой. Но эти флакончики прополоскать не так-то легко, и там имеются также разбавленные остатки другой жидкости.

— И?..

— Это — грибной яд. И наш лаборант клянется, что речь идет главным образом о сморчках. Но ядовитый сморчок — гриб весенний, а сейчас у нас на дворе уже давно август.

— Яд сморчка в жидкой форме. Весенние сморчки в предосеннем месяце августе…

Еще произнося эти обескураживающие слова, Кристер Вийк снова потянулся к телефону. Мало-помалу я поняла, что тот, кто на этот раз прочитал несколько длинных лекций на другом конце провода, был эксперт по судебной медицине доцент Альгрен. Кристер задавал вопросы и записывал ответы, спорил, и термины, такие, как мускарин, атропин, распад крови и серная кислота постепенно заполняли его крохотную записную книжку. Закончив, он несколько раз кивнул головой и пробормотал:

— Правильно! Все правильно!

Но мне уже надоело то, что я ничего не понимала.

— Что правильно? Неужели Алырен обнаружил яд сморчков в желудке Адели Ренман?

— Нет, все не так-то просто. Во-первых, еще не совсем ясен результат вскрытия, а во-вторых, создается впечатление, что именно яд сморчков чрезвычайно сложно обнаружить в организме человека. Яд состоит из серной кислоты, и только благодаря самым последним достижениям аналитической химии лаборатории удалось установить его наличие в содержимом на самом дне хрустального флакончика. Алырен снова попытался сделать анализ мочи и содержимого желудка теперь, когда ему известно, что надо искать.

— А если — ошибка?

— Это, вероятно, не играет столь большую роль. Серную кислоту обнаружить трудно, но симптомы, который она вызывает, совершенно характерные. От шести до десяти часов после приема начинаются рези в животе, тошнота, боли и рвота, затем — слабый и учащенный пульс, удушье и судороги. Этот яд отравляет кровь, что приводит к распаду красных кровяных телец, и это, в свою очередь, вызывает пожелтение кожи и белков глаз. Аль-грен как раз констатировал такую желтизну у трупа.

Я с содроганием вспомнила устрашающе-желтое лицо умирающей Адели и сказала точь-в-точь, как недавно Кристер:

— Да. Правильно!

Затем в памяти навязчиво всплыла другая картина, и я быстро добавила:

— Но глаза ее были потрясающе странными в субботнюю ночь, когда она собиралась сразиться в бокс с Осборном. Тогда я обратила внимание не на белки ее глаз, а на сами зрачки… расширенные и экзальтированные настолько, что глаза стали неестественно черными. Это тоже из-за яда сморчков?

— Нет, — медленно ответил Кристер, — и максимально расширенные зрачки и похожее на опьянение состояние берсеркера больше напоминает об отравлении атропином. Но лаборант объяснил также и это. Во флакончике Аларика сохранилась, главным образом, серная кислота. Но там был также известный процент мускарина и ядовитого алкалоида, обладающего таким же воздействием, как атропин. И лаборант убежден, что оба эти яда извлечены из других грибов, пользующихся весьма дурной славой, а именно — из оранжевых мухоморов.

— Чем больше фактов я узнаю, тем меньше понимаю, — недовольно сказала я. — Почему нельзя довольствоваться либо сморчками, либо мухоморами? Каждого их них, вероятно, достаточно для того, чтобы лишить людей жизни. Неужели так уж необходимо все осложнять?

— Вероятно, — сухо заметил Кристер, — это человек хотел увериться вдвойне в эффекте своих действий.

— А Хедвиг никогда не упоминала о том, что Йерк Лассас был весьма сведущим знатоком грибов? — добавил он.

— Да-а! Ты думаешь?

— Я думаю, что это как раз тот господин, с которым мне необходимо немного побеседовать. Где он живет?

— Понятия не имею. Но Мета, быть может, знает.

Мета знала лишь, что он жил в домике, принадлежавшем Аларику Гуннарсону, и, стало быть, мы второй раз в один и тот же день проследовали к крестьянской усадьбе.

Кристер сказал Йерде, зачем пришел.

— Значит, вы хотите встретиться с Йерком? — голос Йерды снова обрел присущую ему веселость. — Да, он живет в нашей старой непревзойденной лачуге — через дорогу. Это совсем недалеко отсюда.

— А кто он, собственно говоря, этот Йерк Лассас?

Аларик, стоявший рядом, быстро взглянул на него и коротко ответил:

— Это чертовски славный парень!

— Он из здешних мест?

— Не-ет. Он… он…

Он покосился на жену и она тут же вмешалась с обычной своей разговорчивостью:

— По правде говоря, я здесь — единственная, кому что-нибудь известно о Йерке, но, должна сказать, даже я не так уж много знаю о нем. Дело в том, что я была уже однажды замужем — за братом Йерка. Мы жили в Эльвдалене и Йерк иногда бывал у нас летом. Тогда он ходил в школу и был очень смышленым, прилежным и начитанным, но вместе с тем необузданным и строптивым. Всегда делал то, что считал нужным. Хотя он сдал студенческие экзамены с хорошими оценками, продолжать учебу не захотел, а начал изучать садоводство. Да, затем в тридцать шестом году мой супруг умер, и я снова переселилась в Ронсту, и потеряла мальчика из виду. Но слышала, однако, через наших знакомых в Далекарлии, что он — непоседа и перепробовал множество занятий: работал в газете, писал картины и рубил лес, фотографировал. А позднее, в один прекрасный день подался в Америку. Клянусь, я удивилась, когда он вынырнул здесь на Троицу. Он как раз вернулся домой из Штатов, а родители его, да и все братья и сестры, умерли, и ему надо было где-то пожить, пока он не надумает, как устроить свое будущее. Домик у нас был свободен, так что он смог там приютиться…

— Лучше пусть он там живет, — откровенно и бестактно ввернул Аларик, — чем сдавать эту лачугу какому-нибудь скандалисту-стокгольмцу. — И упрямо повторил: — Йерк — чертовски славный парень!

Но Йерда кое-что добавила к оценке Йерка.

— Да, он славный, ничего не скажешь, но, по правде говоря, никому из нас не знаком, и никто не знает, что он может выкинуть.

— Но ты ведь все-таки не утверждаешь, что, по-твоему, это он убил мою стервозную сестру?

— Этого я не говорила. Только иногда я удивляюсь, не Йерк ли придумал все эти глупости с вызовом духов и мертвыми черепами. Помню, когда он был школьником…

Но Аларик остался глух к ее речам.

— Искусству вырезать мертвые черепа из тыквы я научился еще ребенком, и этим занимались и Адель, да и ты тоже. Потом я научил этому Хедвиг и Виви Анн. Поэтому я не понимаю, почему особенно следует выделять этого беднягу Йерка…

Покинув супружескую чету Гуннарсонов, мы нашли Йерка неподалеку от дороги в небольшой торпарской[11] лачуге с горницей и кухней.

Кристеру пришлось наклонить голову, чтобы пройти в дверь, я боялась, что он ударится головой о потолок. Когда Йерк Лассас, сидевший в черной качалке, встал, чтобы поздороваться с нами, оказалось, что он — сантиметр в сантиметр одного с Кри-стером роста.

Йерк, казалось, не был удивлен нашим визитом. Кристер, со своей стороны, перешел прямо к делу, чего нельзя было сказать о его прежних допросах при ведение этого расследования.

— У нас есть повод подозревать, что фру Ренман намеренно лишили жизни, и мы, разумеется, должны выслушать всех, кто присутствовал в субботу на приеме, где подавали раков.

Серо-карие глаза сидевшего перед ним Йерка были непроницаемы.

— Я беседовал с Хедвиг. И продумал каждую деталь в связи с этими тушеными грибами. Я помогал ей чистить грибы. Я присутствовал на кухне, когда она их готовила и сидел за столом справа от Адели Ренман, когда она ела тушеные грибы. Совершенно исключено, чтобы ей достался вредный или ядовитый гриб.

— Ваше свидетельство представляет наибольшую ценность. — Тон Кристера был вежлив, но серьезен. — И все-таки, господин Лассас, то, что фру Ренман убили с помощью грибного яда, — правда. А если точно — смесью яда мухоморов и сморчков.

— Вы сказали… яда сморчков?

Неужели такое неподдельное замешательство, которое продемонстрировал Йерк, могло быть наигранным?

— Но… но… Ни один из растущих сейчас сморчков не ядовит. А последние сморчки мы собирали еще до Иванова дня.

Внезапно выражение его худощавого лица изменилось. Оно по-прежнему отражало удивление, но это было удивление, смешанное с какой-то неохотой и колебанием.

— Нет, — приглушенно сказал он, — это ведь не может быть… Или же тут, в самом деле, какая-то связь?

Остановив качалку, он наклонился к Кристеру.

— В какой форме она приняла яд? Надеюсь… надеюсь, не в жидкой форме?

— Да!

Этот единственный слог задержался в воздухе и зарядил его напряжением. Затем, глубоко вздохнув, Йерк совершенно неожиданно улыбнулся своей кривой саркастической улыбкой.

— Олл райт! Тогда лучше всего вам арестовать меня. Не за само убийство и не за… как это теперь называется?., не за участие в преступлении, а, наоборот, как подстрекателя и вдохновителя. — Он изо всех сил старался казаться невозмутимым, но заметно было, что он взволнован. — Это было, по правде говоря, глупо с моей стороны, но я был в этом обществе новичком и кое-что наболтал, просто так, чтобы произвести впечатление. Речь зашла о грибах, и Адель заявила, что терпеть не может сморчки, и тогда я сказал, что ничего удивительного в этом нет, поскольку ядовитое вещество, которое извлекается из сморчков через пять минут после кипения очень опасно, и развлек их историей о том, как ребенок, которого угораздило выпить остаток такого отвара, умер, несмотря на все усилия врачей спасти ему жизнь. Затем пошли общие рассуждения на эту тему, и Хедвиг утверждала, что может есть сморчки даже в сыром виде, а я пытался разъяснить, что разные люди по-разному восприимчивы именно к яду сморчков.

— Когда происходила эта беседа?

— В канун Иванова дня, — с несчастным видом сказал Йерк. — Мы все были приглашены к Ренманам, они вернулись в пятницу из Франции, и я впервые встретился с ними. Там была тетя Отти, Турвальд, Йерда и Аларик… Отти заметила: «Как прекрасно, что сморчки в этом году уже кончились», но Виви Анн сказала, что в этот же день видела в лесу целую колонию этих грибов, и я посоветовал ей не обрывать уж точно последние в этом сезоне грибы.

В маленьком домишке несколько минут царила напряженная тишина. Но тут я неуверенно прошептала:

— Стало быть… значит, кто-то пошел и отыскал грибы, замеченные Виви Анн, а потом — совсем просто — появился этот опасный для жизни напиток. Надо было лишь сварить в кастрюле грибы и сохранить отвар!

— И который потом, для пущей верности, приправили декоктом из красных мухоморов.

Кристер угрюмо стиснул зубами трубку.

— Знать бы только хорошенько, встречаются ли оба эти вида грибов одновременно в лесу.

— Нет, — ответил Йерк. — Мухомор — гриб осенний. — Я видел первые ярко-красные шляпки в здешних краях две недели тому назад.

Во мне немедленно проснулись мои хозяйственные наклонности.

— А сморчки нельзя высушить и сохранить в таком виде несколько месяцев?

— Конечно. Но тогда серная кислота испарится от соприкосновения с воздухом. Именно в этом секрет сушки на воздухе. Потом, если в виде редчайшего исключения, приходится сохранять яд, лучше отварить грибы свежими.

Кристер Вийк внимательно, как и я, слушал простые, но компетентные объяснения Йерка. Пустив несколько великолепных кругов дыма, он пробормотал:

— И откуда только у вас все эти познания о грибах… ядовитых и съедобных?

Йерк Лассас пожал плечами.

— Я знаю, хотя и поверхностно, довольно много о довольно многом.

— Сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— И у вас еще нет какой-нибудь постоянной профессии?

— Нет.

— Отчего?

Йерк снова пожал плечами.

— Недостаток выдержки. Авантюризм. Страсть к переменам. Скверный характер. Выбирайте любое, что вам по душе.

— Почему, вернувшись домой, в Швецию, вы поехали в Ронсту?

Мгновение он сидел неподвижно, разглядывая свои руки. Затем, встретив взгляд Кристера, откровенно ответил:

— Йерда — единственная, кто у меня остался из тех, с кем я, в той или иной степени, могу считаться в родстве. Я знал, что она замужем за богатым землевладельцем, и хотел узнать, не одолжат ли они мне деньги. — Нетерпеливым жестом он пригладил взъерошенные светло-каштановые волосы. — Кров над головой у меня есть. Я не совсем без средств. Но того, что у меня есть, мне недостаточно…

— Недостаточно для чего?

— Я… я вбил себе в голову, что покончу с бродяжничеством. Хочу осесть спокойно… здесь, в Швеции. И, как не романтично это звучит, я охотнее всего последую примеру Кандида[12] и буду возделывать свой собственный сад. А тут я узнал, что мой старый учитель-садовник собирается продать сад, приносивший ему доход, и мне надо сколотить пятнадцать-двадцать тысяч, чтобы купить его. Я думал, что удастся взять взаймы в банке, но банки заморозили все кредиты. Да, тогда я поехал сюда. Это была идея, которая ни к чему не привела, потому что я ведь внезапно понял, что у Аларика, видит Бог, нет тысячекроновых бумажек, чтобы одолжить мне. Но где-то мне надо было перекантоваться летом… вот так получилось, что я оказался здесь.

— Не обдумывали ли вы возможность попросить взаймы у состоятельной сестры Аларика?

— У Адели Ренман? — Он задорно улыбнулся. — Это, пожалуй, не тот случай. Она была невосприимчива к моему обаянию. А кроме того, — она слишком деловая женщина для того, чтобы делать столь ненадежные инвестиции.

Кристер попросил его под конец засвидетельствовать, что он делал на приеме, где подавали раков, между одиннадцатью пятнадцатью и одиннадцатью сорока пяти.

Тут он оказался менее уверен в своих высказываниях, но предположил, что примерно в четверть двенадцатого столкнулся с Эйнаром внизу у озера. Затем они вместе прослушали лекцию Аларика об алкоголизме. В половине двенадцатого, а может быть, немного раньше или немного позже, Йерк побывал в туалете в холле нижнего этажа, а остальное время до рокового часа — одиннадцать сорок пять — провел на кухне с Хедвиг.

Я снова вернулась к нашему разговору, когда поздно вечером мы пили кофе перед камином в общей комнате тети Отти.

— Что нам известно? Да нам известно лишь, что Адель Рен-ман оставила свой коктейль на террасе в четверть двенадцатого и что он стоял там без всякого надзора до тех пор, пока Мета не расположилась на диване в большой комнате пятнадцать минут спустя. Но что нам это дает? Ничегошеньки, поскольку каждый из гостей именно эти четверть часа находился в брусничнике, где, разинув рот, слушал Аларика. Йерк и Эйнар, разумеется, с самого начала отсутствовали, но ведь они были вместе, а Виви Анн, вероятно, ушла немного раньше остальных; запомнить все это невозможно, поскольку все постоянно суетились, да и Осборн уходил — однако, все мы там присутствовали.

— Ты в самом деле уверена, что видела это? Ведь было совсем темно.

— Да-а. Я думаю, я ни в чем не могу быть уверена.

Кристер вздохнул.

— Нуда, полностью, пожалуй, не исключено, что покушение могло быть совершено после того, как Мета прикорнула на диване. На террасу можно выйти, минуя большую комнату, а ковры на обеих лестницах в холлах и гостиных, как ты, вероятно, наблюдала, очень толстые и поглощают звуки шагов.

— Да. И почти все побывали в одиночестве в эти пресловутые полчаса. Хедвиг и Виви Анн признались, что так было с ними, да и Йерк — тоже. Турвальд утверждает, будто он составляет исключение, но проверить это — дело безнадежное. А Йерда говорит, что топталась перед туалетом, когда там был Аларик, но откуда нам знать, что это правда?

— А откуда нам знать, был ли Аларик в самом деле в туалете?

— Йерда вряд ли станет лгать даже ради того, чтобы защитить его?

— Да, тех, кто имел возможность приблизиться к коктейлю Адели, слишком много, — сказала я. — И слишком много тех, у кого были веские причины желать избавиться от нее. Аларик — номер один. И Йерда…

— Номер один — Виви Анн, — возразил Кристер. — Ведь это она получит деньги. А кроме того, сможет выйти замуж за того, кого любит.

— Косвенно это касается и Турвальда.

— Хедвиг становится вольна делать то, что захочет, и наследует весьма значительное состояние.

— Ну, а Йерк Лассас?

— У него самые слабые мотивы. Но мы еще в самой начальной стадии расследования. Еще может обнаружиться многое, что в настоящий момент скрыто от нас.

Словно в подтверждение этих мудрых слов вскоре зазвонил телефон. Это был один из криминалистов Кристера, который, прежде чем отправиться домой спать, хотел доложить ему о результатах этого дня.

Кристер медленно положил трубку.

— Вечерняя новость состоит в том, что у нашего добрейшего зубного врача, несмотря на его баснословные прибыли, нет денег, чтобы заплатить налоги. Хотя и говорят, что он живет на широкую ногу, в последнее время он потерял крупные суммы в Сульвалле. Так что его материальное положение все-таки не столь блестяще. Однако о Йерке Лассасе никаких других сведений, кроме тех, что мы уже получили, нет. А о тете Отти ни в одном туристическом бюро ничего не знают.

Он поднялся и стал шагать взад-вперед по комнате.

— Я надеялся… — пробормотал он, но тут же остановился и молча продолжил свое нервозное хождение по комнате.

— Кристер, дорогой, — наконец взмолилась я. — Успокойся наконец и сядь. Адель Ренман не стоит стольких волнений.

Его голубые глаза потемнели и стали озабоченными.

— А тебе никогда не приходило в голову?.. — внезапно выпалил он, но снова прервал самого себя и устало провел рукой по блестящим волосам. — Завтра, — добавил он, — я дам делу официальный ход. То, что во флакончике Аларика обнаружен грибной яд, может прозвучать столь же громко, как результат судебной экспертизы, и я, черт меня побери, не смею больше ждать. А теперь, малышка, я испытываю колоссальную потребность глотнуть воздуха перед тем, как лечь спать. Не совершить ли нам небольшую вечернюю прогулку?

Было половина одиннадцатого. Мета, как всегда, где-то гуляла, а Малявка спала спокойным и глубоким сном. Я открыла дверь на террасу и мы вышли в темноту. Сначала я вообще ничего не видела, но глаза быстро привыкли, и я охотно последовала вниз к берегу за Кристером. Небо было таким же звездным, как в субботнюю ночь, а Млечный Путь отчетливо виден, но он казался бесконечно далеким. Стояло полное безветрие, и было гораздо теплее, чем днем.

— Люблю август, — сказал Кристер. — Запах ранней осени, свежие и прохладные вечера, яблоки, которые вот-вот созреют.

Подумай о дереве, ветви которого клонятся под тяжестью прозрачных плодов! Слюнки у тебя не текут?

— Обжора! А я-то думала, что у тебя назревает лирическое настроение и ты собираешься цитировать Карлфельдта.

— Да, конечно, так и полагается. А почему бы и нет?

Мы уже спустились к берегу. Разбойничье озеро было черным и неподвижным, словно затянутое льдом; я позволила Кристеру поднести зажигалку к моей сигарете и изумленно отметила и то, что я впервые слышу и как он читает стихи, и то, что мне нравится слушать, как он их читает:

Приставив указательный палец к моему подбородку, он приподнял мое лицо так, что смог рассмотреть его, пока он снова бормотал последнюю строку:

Внезапно я судорожно схватила его за руку.

— Тсс! Кто-то разговаривает… Там, в камышах, за купальней. А может, и внутри, в самой купальне?

Несмотря на свой рост, из нас двоих наиболее бесшумно двигался Кристер. Мы крались вдоль берега, балансировали на узких, шатких мостках, которые вывели нас к маленькому прогнившему деревянному домику среди метелок высокого тростника. Кристер пролез в дверь первым, и свет его карманного фонарика быстро убедил нас в том, что четырехугольная комнатка — пуста. Между тем для нас не составило никакого труда различить негромкие голоса по другую сторону дощатой стены, словно что находимся в той же самой гребной лодке, что и говорившие.

— Не смею поверить, — произнес мягкий голос Хедвиг, — что все обошлось. Что я могу свободно быть с тобой. И что нас все-таки не вынудят уступить эти деньги, которые так много значат для нас. Когда в субботу она бесновалась и кричала, что обе мы — Виви Анн и я сошли с ума, и что она и вправду вычеркнет нас из своего завещания, я готова была сдаться. Я рада, слышишь, рада, что все случилось именно так.

— Любимая! — голос Йерка Лассаса звучал молодо, пылко и счастливо. — Не думай сегодня вечером об этих деньгах! Двести тысяч — чертовски много металла и мы превратим большую его часть в морковку, в цветную капусту и в помидоры, но сейчас я горю желанием поговорить с тобой о другом. Видишь ли, я люблю тебя. С деньгами или без денег, ты — та женщина, которая мне нужна, с которой я хочу вместе стариться, с которой хочу иметь сыновей…

— Тогда, — сказала Хедвиг (и я не могла решить — смеется она или плачет), — тогда тебе лучше поторопиться, потому что мне уже, увы, сорок один год…

Внезапно наше шпионство представилось мне подлым и отвратительным. Я повернулась к Кристеру, чтобы предложить ему уйти; он сделал шаг назад, и прогнивший деревянный пол рухнул под его тяжестью. Поднявшийся грохот должен был бы смертельно напугать ничего не подозревавших влюбленных, сидевших в гребной лодке. Выругавшись от всего сердца, Кристер сердито высвободил ногу, выронил карманный фонарик и исчез на мостках, чтобы, по-возможности, как можно меньше вступать в контакт с гребцами. Я подняла с пола белую свечу и, совершенно обессилевшая, опустилась на одну из широких скамеек купальни.

Мало-помалу вокруг воцарилась тишина. Я напряженно прислушивалась, но не различила ни ударов весел, ни голосов, ни малейшего движения — никакого намека на то, что Кристер был где-то по соседству. Сквозь пролом в крыше я разглядела кусочек звездного неба. Неожиданно упала звезда, оставив после себя блестящую полоску на Млечном Пути. Это произошло так быстро, что я не успела ничего загадать.

Явственно ощущая, что августовская ночь, вне защищавших ее стен купальни, — пугающе темна, я опустила глаза. Кристер проделал в полу здоровенную дыру. Схватив лампу, я направила конус света на дыру и осветила темную воду…

И тут я закричала. Я кричала, кричала и кричала — кричала без конца, пока Кристер снова не оказался рядом со мной, не схватил меня в свои объятия, не прижал мое лицо к своему пиджаку и не помешал мне снова увидеть ужасное зрелище там, внизу, в воде… бледное искаженное лицо призрака, которое я сначала приняла за морскую траву, но потом оказалось волосами бедного мертвого существа, волосами длинными и светлыми, как у русалки.

А Кристер утешал меня, успокаивал, говоря, что я должна быть храброй, и когда он повторил это в третий раз, я оцепенела, похолодела — как телом, так и душой. Я была в состоянии лишь крепко вцепиться в него и шептать:

— Только не Мета. Невозможно, чтобы это была Мета. Скажи, что это — не…

Я едва расслышала его слова над моей головой:

— Нет, милое дитя, это — не Мета.

Ослабив судорожную хватку моей руки, державшейся за отворот его пиджака, я напряженно пыталась разглядеть выражение его глаз.

— Но кто? Кристер, тогда кто же это?

— Неужели ты не понимаешь?

— Нет, — чуть не плача, сказала я. — Нет, я вообще ничего не понимаю.

Кристер медленно погладил меня по щеке.

— Кто это может быть, — горестно сказал он, — кто, кроме той, что отгадывала и видела насквозь все, что готовится здесь, в ее мирной Ронсте, и которая даже написала тебе, сообщив, что она уже на пути к разгадке этой тайны.

Мой крик, должно быть, разнесся по всей округе, потому что в ту самую минуту, когда Кристер бережно, но решительно вывел меня на узкие мостки, ведущие от купальни к берегу, с двух сторон послышались вопли: с озера, где Йерк как раз пытался провести лодку сквозь густые заросли камыша, и с суши, откуда быстро приближалась светящаяся точка. За отблеском света, к моему бесконечному облегчению, и, по всей вероятности, также и Кристера, показалась фигура Эйнара.

— Что случилось?

Вопрос прозвучал одновременно — со стороны Йерка и со стороны Эйнара. И Кристер ответил почти гневно:

— Еще одно убийство! Тетя Отти лежит под настилом купальни.

Йерк от волнения налетел штевнем лодки прямо на шаткий причал. Хедвиг жалобно пискнула, а потом безудержно зарыдала. Я вяло удивилась, почему плачет она, а не я, и когда Кристер вернулся в темную, нагоняющую страх деревянную развалюху, я при поддержке Эйнара поплелась вверх по крутому холму в теплый и приветливо освещенный домик тети Отти.

Эйнар снова зажег огонь в гостиной и насильно влил в меня изрядную порцию коньяку. Но ни одно из этих средств не подействовало на мою странную душевную остылость.

Появилась Мета, бледная, с широко открытыми огромными глазами, и по собственной инициативе принялась варить кофе. А через некоторое время в дверь веранды вошел Кристер.

— Я оставил там караулить Хедвиг и Йерка, — сказал он. — Они вряд ли в сговоре друг с другом, а даже если это так, им нет смысла идти на какие-либо хитрости и ухищрения, если мы вдвоем видели труп.

Я слегка вздрогнула, мне не понравилось, что тетю Отти назвали «трупом». Это ее Отти, которая была такой живой и дарила людям столько теплоты.

Кристер дважды позвонил по телефону.

Краткая беседа с государственной полицией в Стокгольме, менее краткая — с местным окружным прокурором… а затем он налил в чайную чашку черный кофе, сваренный Метой. Я, отпивая свой кофе мелкими глотками, изумленно сказала:

— Ты не производишь впечатление человека удивленного… ну этой историей с Отти. Ты предвидел это?

Он покачал головой, тряхнув темными блестящими волосами.

— «Предвидел» — слишком сильно сказано. Если бы я предвидел это, то приказал бы прочесать озеро и леса вокруг еще вчера или ранним утром сегодня. Нет, я надеялся до самого конца, что она в данную минуту действительно распивает вино в Гранаде. Но все эти мелкие детали раздражали меня, а когда стало ясно, что в туристических бюро Упсалы и Стокгольма она не числится среди клиентов, я серьезно встревожился.

— Какие детали ты имеешь в виду?

— Думаю, — сказал Эйнар, что Кристер намекает на ряд мелочей, которые сами по себе не играют никакой существенной роли, но вместе взятые вызывают удивление. Почему она не освободила для тебя несколько ящиков комода и шкаф, как обещала?.. И это — Отти, которая всегда была воплощением заботливости. Почему, вопреки своей привычке, она положила бутылку наливки в холодильник? Кто пил из этой бутылки?

— Да, — поддержал его Кристер. — И можешь добавить еще одну загадку. Куда девался утюг? Здесь, в доме, я уверяю, его нет.

— Это всего лишь мелочи, — недоверчиво сказала я. — И ни одна из них ни в малейшей степени не вызывает тревогу и не кажется таинственной.

Но Мета, сидевшая, съежившись на корточках на подушке перед огнем, энергично закивала белокурой гривой.

— Да, то, что утюг исчез — на самом деле — таинственно. Ведь его нельзя потерять, как теряют пилочку для ногтей. И его не носят с собой, когда едут на пикник или наносят визиты соседям. Но где же он тогда?

Кристер посмотрел сверху вниз в ее золотисто-карие глаза и неохотно пробормотал:

— После вашей находки сегодня вечером я высказал бы предположение… Если тело хотят погрузить в воду, необходим груз, который удерживал бы его внизу.

Меня затрясло, а он быстро продолжал:

— Скажи мне, Мета, ведь это ты беседовала по телефону с тетей Отти в понедельник вечером?

— Да, я. Фея и Эйнар пировали на дне рождения в Вестертор-пе, так что я сидела дома в няньках.

— Когда она позвонила?

— Сразу после восьми. Этот дурацкий сериал о гоночных автомобилях как раз закончился.

— Попробуй вспомнить с точностью до единого слова, что она сказала?

— Да-да, что она сказала? — Мета услужливо сморщила свой гладкий лобик. — Она была разочарована, что Феи не оказалось дома, потому что она хотела лично поговорить либо с Феей, либо с Эйнаром. Тогда я записала номер и пообещала сообщить им его, если она придут не слишком поздно, но они пришли поздно. Да, потом еще она что-то пробормотала: мол, все еще гораздо хуже, чем она предполагала, и что она не знает, как ей быть. И если с нами что-нибудь случится, то бутылка стоит в синем шкафу.

Я в изумлении смотрела на нее.

— Маргарета! Это же совершенно другая версия, а не та, которую ты сообщила мне на следующий день. Почему, какого черта?..

— Ха! — воскликнула эта очаровательная представительница современной молодежи. — Тогда ведь она уже уехала… или я, во всяком случае, считала, что она уехала в Испанию, а зачем тогда огорчать тебя рассказом о том, что она была озабочена и возбуждена?

— Во-от как, — заметил Кристер, — значит, такое у тебя создалось впечатление? Что она «была озабочена и возбуждена»?

— В таком состоянии она была уже, когда писала письмо к Фее, — напомнил Эйнар, — и если она высказалась в своем письме чуточку менее туманно, то мы, возможно, знали бы теперь, за кем нам охотиться.

Он процитировал по памяти:

— «… Странные вещи здесь творятся. Быть может, я просто глупа и склонна все преувеличивать, однако, судя по разговору, который я случайно услышала, мне кажется, что по вине ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА тут может произойти страшная катастрофа, хотя эта несчастная дуреха о том не догадывается…»

— Все это время я представляла себе, — сказала я, — что тот, кто вызовет «страшную катастрофу», был негодяем в этой драме… иными словами — будущим убийцей… а «дурехой», которая ничего не понимала, была Адель Ренман. Ведь затем Отти одним духом выпаливает о всех деньгах Адели.

— А не может ли Адель с таким же успехом быть идентична этому ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ? — поинтересовался Эйнар. — Тогда «дурехой» могла бы быть Виви Анн или Хедвиг, или кто угодно из остальных.

Кристер с отсутствующим видом сунул в рот свою трубку.

— Так, стало быть, фру Ренман вела себя так, что тетя Отти опасалась, как бы она сама не дала повод для катастрофы. Да, почему бы и нет? Тогда беседа, которую Отти довелось подслушать, могла быть со стороны Адели заявлением о том, что она не собирается допустить, чтобы Виви Анн вышла замуж за Турвальда, а также о том, что она не намерена отдать Хедвиг и Йерку двести тысяч и свое благословение, или что у нее нет никаких планов — помочь Йерде и Аларику выйти из-под их вечного экономического прессинга. Но бессвязность письма и содержащиеся в нем намеки настолько туманны, что трудно сделать какие-либо определенные выводы. Я предпочитаю в дальнейшем придерживаться простых и однозначных утверждений в стиле: «Я уезжаю отсюда ранним утром во вторник, и я освобожу для тебя один из шкафов и несколько ящиков комода».

Сжав трубку зубами, он снова поднялся на ноги.

— Проводите меня в комнату и покажите, как выглядели шкафы, когда вы въехали сюда.

— Я, вероятно, не открывала дверцу того шкафа, куда спрятала всякое барахло тети Отти, а теперь поняла, что мне с самого начала следовало бы заметить: тут что-то не так. Эта одежда, — указала я, — и эти блузки и платья висели в совершенном одиночестве в шкафу справа. И посмотрите на них! И одежда и два платья — новенькие с иголочки, но они все-таки измяты, потому что их повесили ужасно небрежно.

Кристер пощупал светло-серое полотняное платье.

— Это, кажется, подходящая одежда для летнего отпуска в Испании.

— Да! — воскликнула Я. — Это касается и туфель, стоявших в правом гардеробе. Там была также пустая дорожная сумка. И ручная сумка тоже. Она из телячьей кожи и вряд ли была в употреблении, но ее я обнаружила зажатой между парой туфель на полу в углу комнаты.

— Странное место для ручной сумки. — Глаза Меты стали круглыми, как шар. — А ты не заглянула в нее?

— Я не роюсь в чужих сумках, — с достоинством ответила я.

— Жаль, что, в виде исключения, ты не отступила от своих принципов, — сказал Кристер. — Потому что если бы ты увидела содержимое этой сумки, то, вероятно, в тот же миг забила бы тревогу.

Он был абсолютно прав. Там лежали не только записная книжка и портмоне, гребень и зеркальце, носовой платок, ключи и солнечные очки, но также паспорт тетушки Отти с испанской визой, квитанция Торгового банка на испанскую валюту, а также целая куча билетов — из Упсалы в Копенгаген, из Копенгагена — в Париж, из Парижа — в Барселону, а также самые разные билеты для поездок в пределах Испании.

Внезапно, усевшись на кровать Меты, я заревела. Милая, славная тетя Отти! В ее планы, само собой, не входило отправиться в страну своей мечты, как какому-нибудь несамостоятельному месту багажа в составе туристической группы! О нет, она смело решилась отправиться в путь одна, чтобы увидеть, услышать и пережить то, чего она желала. А вместо этого получилось так…

Я все еще плакала, когда первая из машин комиссии по расследованию убийств затормозила перед домиком, и криминалисты вместе с фотографами высыпали на лужайку. И пока Кристер препровождал людей, несущих прожекторы, к озеру, кругленький и любезный доктор Альгрен задержался в доме до тех пор, пока не уложил меня в постель и не заметил, что снотворное, которое он мне дал, начало оказывать свое действие.

Я проспала всю ночь, не слыша множества чужих шагов и голосов вблизи. А когда проснулась в среду, было десять часов утра и первая мысль была уже не об ужасных событиях, связанных с тетей Отти, а о пропущенном утреннем кормлении моей крошечной дочери. Но Эйнар, который вряд ли спал этой ночью, с помощью одного доброго многодетного полицейского сварил молочную кашку и впихнул ее Малявке в рот.

Кристер Вийк куда-то исчез, но криминалисты, журналисты и фотографы топали то туда, то сюда под мелким дождем и до умопомрачения пили кофе и ели.

После полудня, за исключением двух криминалистов, исследовавших место преступления, и занятых в спальной тети Отти, домик снова был в нашем распоряжении, и я, наконец-то смогла расспросить Эйнара о том, что произошло.

— Ты сможешь выдержать все подробности? — Его карие глаза нежно и опечаленно наблюдали за мной. — Да, как тебе уже известно, она лежала в воде под полом купальни, для большей надежности крепко привязанная бельевой веревкой к одному из несущих столбов домика. Ноги были перевязаны другой веревкой, а к ней — подвешен утюг.

— Но, — сказала я, совершенно сбитая с толку, — если она была накрепко привязана веревкой к столбу, зачем нужно было грузило, чтобы удерживать ее под водой?

Ночью у нас было множество разговоров на этот счет. Но мы предположили, что убийца первоначально подготовил тело, чтобы утопить его посреди озера. Затем он, вероятно, заметил купальню и решил, что это гораздо более надежный тайник; если дня будут обследовать кошкой, то вполне вероятно, что это маленькое пятнышко в зарослях камыша просто-напросто проглядят.

— Отчего она умерла?

— Чтобы это выяснить, Альгрен произведет сегодня вскрытие. Никаких увечий ей не нанесено. Но есть одно обстоятельство, свидетельствующее о том, что и в этом случае речь идет об отравлении. На ней были чулки, туфли и нижнее белье, но платья не было. И платье мы нашли сегодня в камине для мусора тети Отти. В него были завернуты тряпка для мытья посуды и бутерброд с сыром…

— Бутерброд?..

— Да, обычный черствый бутерброд с ломтиком сыра наверху. Кто-то откусил от него кусочек, не больше.

— Ну, а платье?

— Оно совершенно испачкано. Тетю Отти так сильно рвало, что она не успела прикрыть платье. Тряпка для мытья посуды была еще грязнее. Либо сама Отти, либо кто-то другой воспользовался ею, когда возникла необходимость убрать за ней.

— Снова рвота и грибной яд, — угрюмо сказала я, почувствовав, как горе исчезает, но для того, чтобы смешаться с оздоровительным гневом.

— Да-а. — Голос Эйнара звучал нерешительно. — Но грибной яд действует медленно. Тот, кто заболевает от такого отравления, несмотря на свое дурное самочувствие, имеет еще время и возможность позвонить и позвать на помощь.

Наш разговор прервал Кристер, который вошел в комнату вместе с могучим широкоплечим парнем в сапогах и черном дождевике. Это был окружной полицейский. Он участливо пожал мне руку и сказал с сильным ударением:

— Ну и неразбериха, тут сам черт не возьмет в толк, что произошло. Счастье, что комиссара Вийка… что Кристера угораздило оказаться в Ронсте и неожиданно взяться за расследование.

На это его новый коллега, с которым он перешел на «ты», ответил многозначительным «гм». В отличие от окружного полицейского, Кристер был прекрасно выбрит и безупречно причесан, и, если даже его голубые глаза чуточку потускнели, незаметно было, что он устал.

Сунув голову в комнату, Мета объявила:

— Там околачивается какой-то шикарный тип, говорит, что он — шофер такси. Похоже, у него совесть нечиста.

В комнату вошел нарядный молодой человек в морской фуражке на светлых локонах. Он представился местным водителем маршрутных такси: мол, он слышал в торговой лавке, что полиция ищет контакта с теми, кто видел Отти Юртсберг на прошлой неделе в понедельник или во вторник.

— Видеть ее я не видел, но говорил с ней, и подумал, что, может, вернее всего сообщить об этом деле, ведь я уже тогда решил, что немного странно и вовсе не похоже на фрекен Юртсберг так капризничать…

— Стоп, Алекс, — властно прервал его окружной полицейский, — и давай все по порядку. Когда ты с нею беседовал?

— Да… ведь сначала она позвонила мне в субботу и заказала поездку в Упсалу на вторник на семь часов утра. Сказала, что хочет попасть в город пораньше, потому что у нее куча дел перед ночным поездом в Испанию. И моя жена, которая ныла два года подряд, что хочет в Италию, болтала с ней полчаса. А потом, в понедельник вечером, она позвонила снова и отменила поездку.

Кристер заинтересованно посмотрел на него поверх своей трубки.

— А в котором часу вы беседовали?

— К счастью, я могу абсолютно точно ответить на вопрос, потому что это случилось в ту самую минуту, когда я собирался ехать за гостем торговца в центре города. Было двадцать минут девятого.

— И что она сказала?

— Она сказала: «Я ужасно огорчена, господин Андерссон, но вынуждена изменить свои планы и поехать утром, к сожалению, не смогу».

Я сказал тогда, что для меня это никакой роли не играет, но все-таки, больше из вежливости, поинтересовался, назначим ли мы вместо сегодняшнего утра какое-нибудь другое время. Но тогда она очень расстроенным голосом сказала, что, к сожалению, не знает, поедет ли вообще в Испанию. Я не стал ее расспрашивать, ведь это было ее личное дело, к тому же я торопился и, поблагодарив за звонок, попрощался и положил трубку.

— Создалось ли у вас впечатление, что фрекен Юртсберг нервничает и загнана в тупик?

— Да-а. Да, когда я думаю об этом сейчас, после всего происшедшего, мне кажется, что, вероятно, все так и было. Она говорила словно в каком-то напряженном ожидании, а кроме того, голос ее звучал, как я уже говорил, расстроенно и подавленно.

После того как шофер удалился, Кристер, обратившись к окружному полицейскому, произнес:

— Иди-ка ты домой и вздремни несколько часов. Человек не может жить без сна.

Но самого Кристера Вийка невозможно было заставить соблюдать это мудрое жизненное правило. Удивительно было уже то, что пообедал он относительно спокойно, но как только обед подошел к концу, он решительно сказал:

— Я хотел бы собрать здесь всех этих темных личностей и понаблюдать, как они будут реагировать на все друг перед другом. Всех до одного мы допросили до обеда, но не мешает выжать из них кое-что еще по отдельным вопросам.

Я слегка вздохнула при мысли обо всех тех людях, которые уже толпились в нашем летнем домике, но все-таки послушно позвонила Хедвиг. К моему великому облегчению, она тотчас же предложила нам собраться у нее и Виви Анн.

— Йерк и Турвальд уже здесь, а я пошлю за Алариком и Йердой. Хватит с тебя хлопот, выпавших на твою долю сегодня.

Я выкупала и накормила Малявку, а так как Мета томилась жаждой встретиться с Осборном, мы оставили нашу дочь на нежном попечении постового полицейского.

— Великолепно, — сказала Мета и облачилась в длинные красные брюки. — Расскажу ему немало интересного. Он просто умрет от зависти, это я по себе знаю! Он обещал раздобыть старую байдарку Виви Анн, чтобы покататься немного и поработать веслами.

Я позавидовала Мете, которая в самый разгар этих печальных событий могла находить в них интерес и радоваться перспективе поработать веслами на байдарке. Эйнар, Кристер и я молча проследовали к Ренманам.

Дверь, как всегда, была открыта и серо-белые ковры поглощали звуки наших шагов. Кристер провел нас, указав жестом направление через две гостиные и вывел на балкон. Никто в большом помещении не заметил нас, прежде чем мы вошли с этой неожиданной стороны, где обычно в одиночестве сидела Мета, но поскольку там на диване и вокруг него находилось шесть оживленно разговаривающих людей, этот эксперимент вряд ли что-нибудь доказал.

— Боже мой! — воскликнула Йерда Гуннарсон. — Как вы нас напугали!

На ней было красивое черное платье. Хедвиг также была в черном, Виви Анн облачилась в белоснежное одеяние, а Аларик, Йерк и Турвальд Бьерне надели черные галстуки. Никто прямо ничего не сказал, но у меня появилось ощущение, что таким образом почтили не умершую властительницу виллы Ренманов, а всеобщую любимицу — тетушку Отти.

Кристер расположился посредине кружка и с благодарностью принял чашку кофе, предложенную Хедвиг.

— Я хотел бы, чтобы мы все вместе помогли прояснить поступки тети Отти до того момента, когда ее убили, и одному лишь убийце известно, что тогда произошло…

В красивой комнате наступила тягостная тишина. Все избегали смотреть друг на друга и изо всех сил старались не думать о том, о чем мы, несмотря ни на что, все же думали: «Единственный человек, кому все известно, знающий эту ужасную тайну, — он среди нас. Может, это он протянул мне недавно сахарницу, может, это он или она в данный момент сидит так близко от меня, что я могу коснуться его…»

Голубые глаза Аларика, столь схожие с глазами Адели, блеснули, и он проворчал:

— Давай, начинай! Когда речь идет об Отти, я рад помочь полиции.

Его жена кивнула.

— Да. Не верится, что это правда… Неужели кто-то мог поступить так с тетей Отти, такой замечательной, такой доброй и славной?!

Кристер вытащил бумагу из кармана клетчатого пиджака.

— Сначала я прочитаю вам отрывки из письма, которое Отти Юртсберг написала Фее в субботу четвертого августа.

Я снова выслушала эти смутные, покрытые мраком неизвестности строки о беседе, которая оказалась гораздо серьезнее, чем думает какая-то несчастная дуреха, о катастрофе, которая грядет, о слишком большой власти, которую Адель забрала над окружающими ее людьми, и о чем-то, что, к сожалению, все-таки не было серьезным. И таких внимательных слушателей у Отти, по всей вероятности, никогда при жизни не было.

Виви Анн сжала руки на коленях так, что кончики ее пальцев побелели. Турвальд боязливо косился на нее. Йерк Лассас почти бешено мешал ложечкой в кофейной чашке.

— Многое прояснилось бы, — тягуче произнес Кристер, — если бы кому-нибудь из вас удалось установить, что за беседу угораздило перехватить Отти…

Но никто не произнес ни слова.

Кристер, внимательно изучив верхний листок бумаги, продолжил:

— В понедельник, в восемь часов вечера Отти позвонила к Буре и сказала, что все еще гораздо хуже, чем она предполагала. Я объясню это так: она обнаружила в субботу нечто новое, неизвестное ей до того, как написала письмо.

Хедвиг устремила светлый взгляд на Кристера.

— В субботу вечером и в воскресенье у нее не было шансов что-то обнаружить. Я встретила ее около семи вечера в субботу; она как раз шла к почтовому ящику с письмом в руке. Но потом, по ее словам, она собиралась пойти домой и лечь спать и оставаться в постели все воскресенье, потому что ей немного нездоровилось, а ей вовсе не хотелось начинать свою поездку на юг с великолепной шведской простуды.

Никто даже не видел ее в воскресенье. В понедельник, оказавшийся роковым днем, Хедвиг и Виви Анн отправились после ланча в домик Отти, чтобы попрощаться с ней, прежде чем отправиться на машине в Стокгольм.

— Мы не знали, поздно ли вернемся обратно, — сказала Хедвиг, широкое лицо которой было бледным под загаром. — Виви Анн оставалась у Отти всего лишь несколько минут. Она обняла ее, сказала обычные прощальные фразы, а затем помчалась к Турвальду. Я же сидела там еще некоторое время и болтала с ней.

— О чем?

Бледность лица Хедвиг сменилась внезапным румянцем.

— Ясное дело, болтала больше я, о себе и о Йерке. Пятнадцатый раз по счету обсуждала я вопрос, стоит ли мне изменить Адели, отказаться от денег и выбрать совершенно неизвестное будущее в качестве жены Йерка. А Отти сказала, как часто говорила и прежде, что иметь деньги, пожалуй хорошо, но иметь человека, которого любишь и на которого можешь положиться, еще лучше. Хотя она ведь в то же время жалела Адель. «Ты и я, — говорила она, — по-своему хорошо к ней относимся, а без тебя ей будет ужасно одиноко».

— Какое впечатление производила Отти? Она нервничала? Была подавлена?

— Нет, — заверила Хедвиг. — Скорее наоборот. Она, как ребенок, радовалась поездке.

То же самое отрапортовали супруги Гуннарсон. Речь повела Йерда:

— Она заглянула к нам попрощаться в понедельник около трех часов; она знала, что обычно в это время мы отдыхали за чашечкой кофе. Аларик шутил с ней, уверяя, что испанцы питают слабость к рыжеволосым женщинам, а она подыгрывала ему и обещала вернуться домой на Разбойничье озеро с тореадором и с быком. Ее слова о быке были особенно приятны Аларику. Ну а потом Аларик ушел от нас, и тогда мы больше обсуждали, что она возьмет С собой в путешествие. Она упаковала все уже в понедельник, потому что не хотела делать это в спешке, во вторник утром, когда настанет время отправляться в путь.

Йерда подтвердила, что гардероб тети Отти, взятый в путешествие, состоял как раз из той одежды, которую я нашла со смятыми воротничками в ее правом шкафу. В понедельник, согласно всеобщему дружному свидетельству, на ней было платье в синюю полоску, которое потом оказалось брошенным в камин для мусора.

Около половины седьмого тетя Отти, наконец, нанесла прощальный визит Адели Ренман.

— Адель позвонила мне, — сообщил Турвальд, — и попросила забежать к ней и выпить с ними. — И с ироническим блеском глаз за стеклами очков в черной оправе, он добавил: — Она не жаждала, чтобы я стал ее зятем, но когда речь шла о визитах, я явно великолепно подходил в свойственном мне амплуа молодого человека, умеющего вести беседу. Я пробыл там час, и нам было по-настоящему уютно.

— Адель Ренман намекала, что в тот раз Отти сильно нервничала. У вас сложилось такое же впечатление?

Турвальд огорченно покачал головой.

— Не-ет. Я много размышлял об этом сегодня. Но не припомню, чтоб она была более возбуждена, впрочем, что человек перед дальним заграничным путешествием слегка волнуется. То, что ее угораздило опрокинуть свой стакан на юбку Адели, было несчастной случайностью, и в этом она была виновата также, как и я. И она явилась вовсе не для того, чтобы уговаривать Адель остерегаться; по крайней мере, в моем присутствии. Но она уже пришла туда до того, как я там появился, а когда я удалился, она все еще оставалась на террасе.

— А когда это происходило?

— Без двадцати восемь, быть может, без четверти. Виви Анн обещала зайти ко мне сразу же, как только она и Хедвиг вернутся из города, и я хотел быть дома, чтобы принять ее.

— Отти, должно быть, сразу же ушла, — констатировал Кристер. — В восемь часов она позвонила Буре, а в двадцать минут девятого отказалась от такси. И вот мы снова вернулись к исходному пункту. Что же произошло, вероятнее всего, в понедельник, заставившее Отти отложить свою поездку?

Турвальд попытался найти объяснение:

— Либо она притворялась перед нами всеми — перед Хедвиг, Йердой и Алариком, перед Аделью и мной, или перед некоторыми из нас, — либо сделала свое таинственное открытие после того, как я оставил ее и Адель здесь на вилле без четверти восемь.

— Рамки времени у нас, — пробормотал Кристер, — крайне ограничены.

В этот момент к ним в комнату, топая, ввалился прямо на светлый ковер Адели окружной полицейский в резиновых сапогах и дождевике.

Волосы у него стояли дыбом, он ругался — громогласно и энергично.

— Черт бы побрал этих окаянных ребятишек и баб! Неужели нельзя передать обыкновенное поручение по телефону?! Да нет, где там! Забывают тут же, вот что они делают. Ну да ладно, мальчишке сейчас не больше девяти лет, и в голове у него, пожалуй, ничего, кроме «Стального человека», не держится. Но старушенция-то… Парень-то ей все передал… Но она соблаговолила вспомнить об этом только теперь, когда Отти Юртсберг уже мертва и ее утопили, как кошку… Станет она запоминать всякие мелкие поручения, которые могли бы спасти жизнь несчастной Отти!

— Садись на стул, — сказала Хедвиг, — позволь мне взять твой плащ и расскажи, о чем идет речь.

— О чем идет речь? Я только сейчас узнал, что фрекен Юртсберг звонила мне в восемь часов вечера в понедельник. Но меня не было дома, а когда я вернулся в десять, моя женушка забыла рассказать мне про этот звонок. Так что теперь мы можем воображать до посинения, какую важную вещь обнаружила тетушка Отти, если хотела сообщить об этом окружному полицейскому!

Кристер воспринял такого рода неудачу с величайшим спокойствием.

— Тете Отти не повезло с телефонными звонками. Но если мы даже не подозреваем, что она хотела сказать, картина все равно вырисовывается достаточно ясная, и мы можем составить своего рода предположение. А то что это предположение все больше и больше относится к понедельнику, шестого августа, — совершенно очевидно.

Внезапно повернувшись к Аларику, он поинтересовался:

— Что вы делали между полуднем и вечером того дня?

Аларик Гуннарсон воззрился на него с изумлением, смешанным с чувством оскорбленного достоинства.

— Вы, комиссар, спрашиваете, чем занимается земледелец в будний августовский день? И день еще при столь малой рабочей силе. Да, без дела он не болтается, уверяю… Боюсь, что если я начну перечислять все мои дела, это будет тяжеловато для тонкого слуха жителей большого города…

— Я хотел только выяснить, — невозмутимо настаивал Кристер, — работали ли вы один или, например, вместе с вашей женой или Осборном?!

Аларик задумчиво почесал лысину.

— Давайте посмотрим! Парнишку я отослал на пашни по другую сторону озера и он пробыл там до самого ужина. А после этого он, скорее всего, завалился на кровать и читал одну из своих историй про убийства. Что же до Йерды, то она ужасно плохо чувствовала себя в тот понедельник, и я велел ей сидеть дома и отдыхать.

— Дурень! — сказала Йерда. — Как можно отдыхать, когда спелые вишни гниют на ветвях? Небось сок-то ты не прочь пить, когда он уже выжат!

Ее краснощекое лицо свидетельствовало о безграничной преданности холерическому супругу.

— Но я все же легла в постель в семь часов, раз ты так настаивал.

— А когда, — спросил Кристер, — вернулся домой ваш муж?

— Часов в десять или что-то в этом роде…

— У вас общая спальня?

— Ясное дело!

Йерда весело засмеялась. Аларик снова насупился. Но Кристер перенес свое внимание уже на следующую персону.

Прежде чем высказаться, Турвальд Бьерне попытался поймать взгляд невесты.

Виви Анн уехала в город в половине третьего. А я спустился к озеру и искупался. Был один из немногих солнечных дней и я, лежа на воде, дремал до пяти часов. Затем открыл несколько консервных банок и пообедал. В половине седьмого я подобающим образом оделся и направился к Адели. А без четверти семь снова был дома. Я только успел смешать салат из крабов и достать бутылку стейнвейна из погреба, как явилась Виви Анн. Когда это произошло? Да как сказать…

— Как раз перед половиной девятого, — решительно сказала Хедвиг, — я взглянула на свои ручные часы, как раз, когда высадила ее у калитки Турвальда и подумала, что могу позволить себе завернуть к Йерку, прежде чем поеду домой к Адели.

— И сколько времени вы пробыли у Йерка Лассаса?

— Его… его не было дома. Я довольно долго ждала, с полчаса, а потом уехала.

— Прямо домой?

— Да.

— Вы оставались там до конца вечера?

— Да. Я позвонила тете Отти около девяти, но никто не ответил. Потом я легла и стала читать.

— Вы слышали, когда вернулась Виви Анн?

— Нет, комнаты прекрасно изолированы.

Виви Анн молча просидела почти весь вечер. Но тут она упрямо вскинула свою черноволосую голову троллихи и сказала:

— А, может, и нечего было слышать. Подумать только! Что, если я всю ночь провела у Турвальда?

Ей не удалось никого шокировать в большей степени, чем самого Турвальда. Он покраснел до корней волос и строго перебил ее:

— Но, любимая! Это же расследование обстоятельств убийства. Не запутывай дело без надобности. Ты знаешь не хуже меня, что мы расстались около полуночи.

— Ладно, — тягуче констатировал Кристер. — Остается еще одно алиби. Как прозвучит оно?

Йерк Лассас, по своему обыкновению, пожал плечами.

— Мои часы испортились, и я не удосужился их починить. Если зависишь от ударов часов, наживаешь стресс.

— Йерк! — умоляюще произнесла Хедвиг, и он добавил более любезно:

— Я знаю, что неуместно в данной ситуации говорить о грибах, но я был в лесу и собирал грибы. Я захватил с собой пакет с едой и целый день бродил в чаще до тех пор, пока совсем не стемнело и уже нельзя было увидеть грибы. А вообще-то я был и в доме и пил воду во время ланча в одном месте, которое называется Левста.

— Скажи на милость! — Аларик был явно польщен. — Ведь это две мили[14] отсюда.

Широко расставленные серо-карие глаза Йерка стали серьезными.

— Я в самом деле огорчен, что не попрощался с тетей Отти. Но я все перепутал и решил, что она отчалит в среду. Так что утром во вторник, когда я плыл на лодке, то поднялся к ее домику, но он был так крепко заперт!.. И я подумал, что она уже уехала.

— Заперт? Как так?

— Да-а, если она бывала в доме или на участке, или уходила к кому-либо из соседей, то всегда оставляла двери веранды открытыми. Но тогда, в понедельник, и двери, и окна были закрыты.

— Значит, — задумчиво сказала Хедвиг, — тети Отти в домике не было. Она любит свежий воздух…

Несколько минут все сидели молча.

Вслед за этим последовало крайне драматическое явление Меты и Осборна.

Этот длинный юнец проявил совершенно неожиданно энергию и бесцеремонность, которая пристала бы герою детективных романов, самому Майку Хаммеру. Он сурово протолкнул перед собой в дверь Мету; его рыжие волосы торчали, как швабра, и самым плачевным образом контрастировали с красным цветом джемпера и брюк Меты. Осборн был так возбужден, что начал заикаться.

— Я… я… допросил ее… обо… обо всем. И теперь… теперь она вс… вспомнила одну вещь. О том ужине с вареными раками. Она у… уверяет, что не хочет говорить об этом комиссару, но я думаю, что она обязана сказать.

Вырвавшись из его рук, Мета с гримасой потирала плечо.

— Он зря поднял панику. Ничего мало-мальски важного здесь нет, это точно.

— Позволь нам решить этот вопрос, — Кристер не без труда покончил с проблемами, связанными с тетей Отти, и с вечера понедельника переключился на субботний праздничный ужин, где подавали вареных раков.

— В чем дело?

Мета, что ей несвойственно, выглядела непритворно смущенной.

— Да, ты спрашивал меня всякий раз, не вспомню ли я что-нибудь еще об этом приеме в субботу, кроме того, что я уже рассказывала; как я расположилась здесь на диване и как Адель Ренман промчалась по комнате за своим коктейлем, а потом выпила его прямо у меня на глазах. А я сказала «нет» так твердо, потому что я, в самом деле, ничего не помню. И я уверена, что никакой УБИЙЦА не мог тайком пробраться на террасу между половиной двенадцатого и без четверти двенадцать, так как абсолютно уверена, что никого не видела и никого не слышала на верхнем этаже в то время. Но тут… тут Осборн допросил меня, в шутку, конечно, и вдруг в мозгу у меня что-то щелкнуло.

Возникшая пауза была вызвана тем, что Мете необходимо было перевести дух. Но обнаружилось, что в толпе слушателей царило жуткое напряжение. Виви Анн подвинулась на несколько сантиметров ближе к Турвальду. Хедвиг вспотела так, что на ее верхней губе выступили капельки пота.

Кристер пробормотал тихое:

— Ну?

А Мета покорно ответила:

— Я слышала, что кто-то был в туалете сразу же после половины двенадцатого.

— Ты имеешь в виду в туалете — здесь наверху?

— Да, конечно. Ведь он же рядом с диваном.

— А ты знаешь, кто там был?

— Да-а. То есть я думаю, что знаю. Потому что через несколько минут фру Гуннарсон спросила: «Ты справишься теперь сам? Ну, хорошо, тогда я пойду вниз и постелю тебе кровать!» Так что я считаю, — закончила свою речь несчастная Мета, — что это был господин Гуннарсон.

— Ты не заметила, когда он вышел из туалета?

— Не-ет. Труба гудела, и ничего нельзя было понять.

После того как Мета таким образом изложила свое свидетельство, она с облегчением опустилась на стул на заднем плане. Вместо нее интерес присутствующих сосредоточился на супружеской чете Гуннарсонов.

— Почему вы лгали? — Кристер внимательно разглядывал красную, как пион, Йерду.

— Я боялась.

— Боялись, что убийца — ваш муж?

— Да, — просто сказала она. — Он был пьян и страшно зол на Адель.

— А он разве раньше не бывал таким?

— На этот раз, на самом деле, было хуже, чем всегда. — Она с нежностью поглядела на мужа, который упрямо смотрел в пол. — За неделю до этого он унизился и просил у Адели денег, чтоб я могла поехать куда-нибудь и поправить свое скверное здоровье, но она лишь посмеялась над ним.

Виви Анн протянула свою узенькую руку и погладила Аларика по щеке.

— Смешно! — пронзительно закричала она. — Я знаю, что дядя не мог это сделать. Как вы только можете, тетя, внушать себе такое?

— Милая девочка, — ответила Йерда, — что ты знаешь о том, как тяжела бывает жизнь и как она может довести людей до отчаяния… Но, ясное дело, это было глупо с моей стороны, и больше я этого не думаю. Я говорила с папочкой и верю ему, верю, что Адель убил не он.

А сам Аларик Гуннарсон открыл рот и изрек:

— Я охотно дал бы этой стерве по роже, да так, чтоб она окочурилась, но возиться с ядом и грибным отваром — это не для меня, да я и не смыслю ни черта в этом… А на Отти я бы никогда в жизни не поднял руку.

А когда Кристер стал выпытывать у него правду о посещении верхнего этажа, он дал краткий и вразумительный ответ, который никак не уличил бы его во лжи. Туалет в нижнем этаже был занят, и Йерда проводила его по лестнице наверх. Затем, удовлетворив свою естественную нужду, он спустился вниз, лег в комнате Хедвиг и проспал там до тех пор, пока Турвальд не отвез его домой на машине.

— Ну ладно, — подвел итог Кристер. — Пожалуй, вы, господин Гуннарсон, все-таки в известной степени находитесь под подозрением. Вы — единственный, кто, как теперь известно, был наверху во время этого важного для нас получаса. Вы свободно могли прокрасться тайком через гостиные и выйти на террасу. Также легко для вас было незаметно выбраться из комнаты Хедвиг, чтобы избавиться от опасного хрустального флакончика.

— Какого хрустального флакончика?

Хор голосов, задавших этот вопрос, показал, что слова Кристера были новостью для некоторых из присутствовавших.

— Кто-то украл флакончик у господина Гуннарсона в воскресенье пятого числа. И если бы мы смогли поймать вора, то в его лице арестовали бы и убийцу.

Но подробный допрос, учиненный Кристером по этому пункту, не дал ни малейшего результата. Да, Хедвиг и Йерк, Виви Анн и Турвальд — все были у Гуннарсонов в воскресенье. Но погода была сравнительно неплохая, и они разбрелись кто куда: на кухню, в парадную комнату и на воздух — в беседку. Кроме того, некоторые помогали мыть посуду, сушить и убирать сервиз и серебро в комод, на котором стоял хрустальный флакончик. Между тем никто не рискнул бы поклясться, что он или она видели, что флакончик — на месте.

— Для преступника он был идеален, — заметил Кристер. — Достаточно большой, чтобы вместить грибной отвар, достаточно маленький, чтобы храниться в нагрудном кармане пиджака или в ручной сумочке. — Поднявшись на ноги, он добавил: — Может, ваша память мало-помалу пробудится, также, как память Меты. А где меня найти, вы знаете.

По дороге домой Кристер почти раздраженно задавался вопросом, сколько еще тайн хранит Мета, и сказал ей:

— Никогда не представлял себе, что ты — такая глупая и забывчивая!

Мы буквально рухнули в постель от усталости. Однако никто из нас — даже Кристер — не предполагали, как понадобится нам этой ночью сон. Потому что развязка приближалась гигантскими шагами, а сутки четверга стали длинными и ужасающе напряженными.

Четверг, между тем, начался мирно. Когда я проснулась, светило солнце, а постовой полицейский сидел на воздухе в расстегнутом мундире и прохлаждался. Мета чистила на кухне картошку и, широко раскрыв невинные глаза, отражала возобновившиеся атаки Кристера.

— Но, милый Кристер, что ты пристаешь ко мне?.. Клянусь тебе, это абсолютно то, что она сказала: «Если с нами что-нибудь случится, бутылка стоит в синем шкафу», — так она и сказала. Да, а может: «Если со мной что-нибудь случится» или «Если что-нибудь случится», если ты предпочитаешь эти слова. Нет, у меня не очень-то хорошая память, и я никогда не могла удержать в голове даты, когда все эти шведские короли родились и умерли, а когда начали править государством. Но он об этом ужине, где подавали вареных раков, действительно вспоминать больше нечего. Мы принялись за еду, а потом стали мыть посуду, и я болтала с Хедвиг можно сказать ни о чем, а с Виви Анн — о туши для ресниц, Адель Ренман была немного под мухой, а Тедди целовал меня, а этот чудной Йерк Лассас декламировал стихи — только не спрашивай меня больше ни разу — в котором часу это было, потому что я не знаю, мечтала ли я вместе с Тедди в десять часов сорок восемь минут, а с Йерком — в час ноль пять минут или наоборот.

Кристер сказал:

— Ты безнадежна…

Потом он поехал в город, а Эйе с Малявкой лежали на одеяле на лужайке у тетушки Отти и им было ужасно уютно, я чуточку всплакнула, и на каждое приглашение выкупаться, я окончательно и бесповоротно отвечала «нет». Разбойничье озеро утратило всю свою прелесть.

Кристер вернулся после полудня и в те минуты, когда он не ел и не пил кофе, он бродил по всему участку, погруженный в свои мысли. Он совещался с окружным полицейским и с теми, кто исследовал место преступления, а в шесть часов, когда я кормила на кухне Малявку, он пригласил к себе Виви Анн и заперся с ней в комнате. Я решила, что мою дочку выжили из ее спальни и поместила Малявку в комнатке Меты.

Через час Кристер позвал и меня, и Эйнара, и мы удивленно вошли в гостиную.

Наше удивление еще более возросло, когда на диване перед очагом мы обнаружили Виви Анн; по ее загорелому лицу текли слезы.

— Я полагаю, — тоном доброго дяди сказал Кристер, — что Виви Анн должна извиниться перед Феей.

— Передо мной? — Я непонимающе смотрела на нее.

— Да. Да-да. — Она жутко гримасничала, чтобы сдержать рыдания. — Не понимаю, что на меня нашло. Но я никогда прежде не видела Турвальда вместе с… с другими женщинами, и он так флиртовал с вами, а Мета такая хорошенькая и… и ты, разумеется, тоже, а тут еще кто-то спросил, не жутко ли жить одним, а ты ответила, что если вам станет страшно, вы уедете, и… а я вообще не хотела, чтобы вы жили здесь в Ронсте…

— Ты хочешь сказать, — недоверчиво спросила я, — что именно ты пыталась запугать нас стуками и мертвыми черепами?

Она кивнула, нервно вертя мокрый носовой платок между пальцами.

— Это… это было так глупо с моей стороны. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Кристер сократил сцену примирения, с саркастическим видом вмешавшись в нашу беседу.

— Поскольку теперь мы откровенны друг с другом, как, собственно говоря, обстояло дело с алиби у вашего жениха? Он был у себя дома и готовил салат из крабов, когда вы приехали — как раз до половины девятого?

Она смущенно вытаращила свои темные глаза.

— Да. Да-а. Конечно, он был дома. Как раз, когда я вошла, он был внизу в погребе и принес оттуда бутылку вина. Но это заняло всего несколько минут.

Когда разговор был окончен, она сияюще улыбнулась нам и исчезла по направлению участка Турвальда. А Эйнар пробормотал:

— Странно. Когда она улыбается, то становится почти красивой. А когда плачет с видом растрепы и упрямицы, она вызывает жалость и желание защитить ее. Как ребенка…

— Или котенка, — задумчиво сказала я.

Но я прекрасно понимала, что девушка с ее внешностью и характером вполне могла приревновать Мету. Стоя в дверях, в длинных брюках и свитере с высоким круглым воротником, Мета выглядела так же привлекательно, как девушка с обложки.

— Можно мне прошвырнуться с Осборном?

— Да, только при одном условии, — сказал Кристер. — Если он не выпустит тебя из виду.

Она хихикнула и подняла глаза с черными ресницами на Кристера.

— Он разочарован в тебе. Считает, что ты слишком много болтаешь.

— Та-ак? А что, по его мнению, я должен делать?

— О, ты должен вмонтировать в стены подслушивающие устройства, рычать и охотиться за негодяями с револьвером в руке и вообще пугать их. Ну, пока!

Кристер засмеялся.

— Счастье, что нашего рыжеволосого друга здесь нет, потому что я, в самом деле, хочу теперь немножко порассуждать. Неси кофейник, Фея. А теперь садитесь оба на диван и провентилируем все наши проблемы.

И пока мужчины курили трубки, мы заново обсудили множество хаотических деталей и событий. Кристер начал с рапорта о том, что обнаружил доцент Альгрен при вскрытии тела Отти.

— Важнее всего то, что она примерно неделю пролежала в воде, а это ведь и вправду совпадает со всеми нашими теориями относительно понедельника и о том, что Отти умерла прежде, чем ее труп оказался в озере.

— Откуда ему это известно?

— У утопленника возникают обычно специфические кровотечения, в том числе — в легких и в сердце. Такого рода кровотечений в данном случае не наблюдалось. Альгрен не смог также обнаружить наличие жидкости, появляющейся после того, как человек утонул, в более мелких разветвлениях бронхов и в альвеолах.

— Что же тогда послужило причиной смерти?

— К сожалению, решить это он не смог. Он сохранил содержание желудка и кишечника и послал его в судебно-медицинские учреждения на экспертизу, туда же мы еще раньше послали платье и тряпку для мытья посуды, которые нашли среди мусора. В ожидании результата довольствуемся наблюдением, которое сделал Альгрен. Он обратил внимание на то, что тело целую неделю пролежало в озере; за такое долгое время оно обычно совершенно уничтожается. Это указывает на то, что Отти приняла яд с эффектом консерванта.

— Например?

— Во всяком случае, не грибной яд.

— Йофурол? — предложила я.

— Да, никотин хорошо вписывается в эту картину.

— Полагаю, — сказал Эйнар, — что надежды на отпечатки пальцев нет. Также, как на хрустальном флакончике, на пузырьке с йофуролом, на камине, в котором сжигают мусор?

— На ручки от шкафов или на дорожные сумки…

— Стоп, — вмешалась я. — А были еще сумки, кроме той, что стояла в шкафу? Я ни слова о них не слыхала.

— Одна сумка лежала под кроватью Меты… стало быть, под кроватью Отти. Она была пуста, точно также, как и другая.

Кристер налил себе еще кофе и продолжал:

— Думаю, мы в известных пределах можем восстановить то, что произошло в этом доме в прошлый понедельник вечером. Отти вернулась домой от Адели Ренман самое раннее без четверти восемь, а может и на пятнадцать минут позже. Дорожные сумки, уже упакованные, были готовы к ее отъезду ранним утром следующего дня. Однако Отти обнаружила нечто такое настолько серьезное, что ей пришлось изменить свои дорожные планы. Она тут же позвонила — дважды, один раз — вам, потому что после своего письма считала вас как бы посвященными в эту таинственную историю, и, кроме того, ценила как умных и опытных людей, другой — к окружному полицейскому. Затем, немного поразмыслив, позвонила также шоферу такси и отменила поездку во вторник. Затем, как я догадываюсь, она почувствовала потребность глотнуть крепкого спиртного. Она выбрала бутылку смородинной наливки и приготовила себе бутерброд. Ну, а потом ее начало ужасно рвать.

— Но, — прервала я его, — как ее угораздило принять яд? Если это был йофурол, то, разумеется, он находился совсем близко под рукой на полке в туалетной комнате, но как он попал в наливку или во что-нибудь съеденное ею?

— Вот это, — сказал Кристер, — пока пробел в наших знаниях. Мы не знаем, как было совершено убийство и не знаем даже, когда наступила смерть. Где-то после двадцати минут девятого, это — единственное, чего нам остается придерживаться.

— Хедвиг позвонила около девяти, — напомнил Эйе, — но Отти не отвечала. Не означает ли это, что к тому времени она была мертва?

— Да, абсолютно верно. Но она, естественно, могли и выйти из дома. А вообще-то нельзя исключить возможность и того, что Хедвиг лжет.

Я подумала об Отти, совершенно одинокой здесь, в ее любимом домике, переполненной отчаяния и страха перед раскрытой ею тайной, поднимающей стакан или чашку, содержавшие смертельный яд…

— Это… это… ты думаешь, что это произошло быстро?

— Следы ее ужасающей рвоты свидетельствуют ведь об этом.

— Значит, это не сама Отти сняла с себя грязное платье и сунула его в камин для мусора? — спросил Эйнар.

Но я возразила:

— Отти никогда не выбросила бы одежду, которую легко отстирать с помощью воды и мыла. И она также никогда не втиснула бы свою новую сумку в тесный угол на полке для обуви.

— Нет, — ответил Кристер. — Это наверняка дело рук ее убийцы, который изо всех сил старался стереть по крайней мере наиболее очевидные следы убийства. Все соседи знали, что Отти предоставила свой дом друзьям, и преступник явно получал на время отсрочку, или, иными словами, на то время, пока не кончатся три недели, которые Отти собиралась провести в Испании. Поэтому он вымыл стакан, из которого она пила, поставил наливку в холодильник и распаковал дорожные сумки Отти. Платье, он, вероятно, был вынужден с нее снять, чтобы не запачкаться, когда нес ее тело вниз к озеру.

— Была ли у убийцы гребная лодка? — поинтересовался Эйнар. — И кто в таком случае мог бы воспользоваться такой лодкой?

— Все, — лаконично ответил Кристер. — У Ренманов есть плоскодонка, также как и у Турвальда Бьерне. И Йерк Лассас вечно обретается в старой лодочной лачуге Гуннарсонов.

Мы перешли к обсуждению вопроса о том, кому мог представиться случай отравить Отти.

— Всем, — снова сказал Кристер.

Эйнар согласился с ним.

У Аларика с Йердой и у Йерка не было даже намека на алиби. Хедвиг была одна с той минуты, когда высадила Виви Анн у домика ее жениха. Да и Турвальд фактически в доме не было, когда Виви Анн вернулась из города. Кто знает, был ли он в тот момент в своем погребе или в доме соседки?

— Вы забываете Виви Анн, — сказала я. — Она была в городе до половины девятого, а потом — до полуночи — у Турвальда. А не достаточно ли ей было тех злосчастных минут, пока он спускался в погреб за бутылкой вина, чтобы сбегать туда и обратно в домик Отти…

Кристер вздохнул.

— Ты, в свою очередь, забываешь, что речь идет о яде. А яд можно дать с помощью сотни способов, и при этом совершенно не требуется, чтобы отравитель лично при этом присутствовал. Таблетка, препарированное яблоко, щепотка никотина в кофеварке.

— Сдаюсь, — грустно сказала я. — Хотя кофеварка тут не при чем, потому что в нее была налита свежая вода и это кофе пили мы с Метой, когда приехали в среду.

— Кстати, о кофе…

Выражение лица Кристера было столь умоляющим… и я послушно поднялась, чтобы снова заварить кофе. Когда я вернулась в гостиную, все недавние, столь оживленные дебаты прекратились. Эйнар решал суперкроссворд, а Кристер Вийк погрузился в собственные размышления.

Я взяла вышивание и занялась им до тех пор, когда настало время снова кормить Малявку.

В половине одиннадцатого Эйе, заглянув в комнату, сказал:

— Погода — прекрасная. Пройдемся немного перед сном.

Вечер, бесспорно, был изумительный: темный, звездный и потрясающе теплый. Мы шли рука об руку, не разговаривая, и я постояла даже внизу у берега, восхищаясь красотой бархатисто-черного Разбойничьего озера, стараясь не думать о прошедшей ночи.

Внезапно посреди всей этой черноты на воде Разбойничьего озера скользнул какой-то белый силуэт. Он напомнил о сверкающем белизной лебеде, и зрелище не стало менее волшебным или красивым, когда силуэт этот приблизился настолько, что мы поняли: экипаж этот — элегантное каноэ, а юный всадник-лебедь обернулся белокурой, одетой в белое, девой. Мы зачарованно наблюдали…

И вдруг картина изменилась. Все произошло настолько молниеносно и никто из нас так и не понял: что же такое случилось. Одну лишь минуту держалось на воде это серебристо-белое видение. В следующий миг оно исчезло, поглощенное темной глубиной озера.

Послышался громкий плеск, и Эйнар закричал:

— Она перевернулась вместе с каноэ!

Но Мета была молода, ловка, и искусно плавала, а то, что она очутилась в воде, не должно было вызвать панику ни у нее, ни у других.

Почему же… почему же тогда она так дико закричала?

Закричала, как человек, охваченный животным страхом!

Как человек, охваченный смертельным страхом!

Ее страх передался мне, и я почувствовала, что, если она не перестанет кричать, я потеряю рассудок.

И все-таки стало еще более невыносимо, когда эти ужасные вопли резко прекратились и снова наступила мертвая тишина.

А потом случилось столько всего, и одновременно, и одно за другим.

Как Эйнар стянул с плеч пиджак, выскользнул из ботинок и брюк, не знаю, но не успела я глазом моргнуть, как он был уже далеко в воде.

Со всех сторон слышались взволнованные голоса, Кристер и постовой полицейский сбежали вниз по склону, где-то в зарослях тростника возле купальни заскрипели уключины, еще одна лодка вынырнула из пустоты в нескольких сотнях метров от перевернувшейся гребной лодки, кто-то бросился в воду с причала Турвальда по другую сторону мыса.

И в конце концов… после долгих ужасных секунд — откуда-то из воды до нас донесся голос Эйе:

— Я… я нашел ее. Сюда! Мы здесь…

На темном берегу насквозь промокшие фигуры Эйнара, Турвальда, облаченного лишь в короткие шорты, Йерка в плавках и купальном халате, и неподвижной, потерявшей сознание Меты…

А в разгар всего этого — новый ужасный всплеск, когда, застряв в камышах, Хедвиг, стоя в лодке, пыталась оттолкнуться и высвободить ее, плюхнулась спиной в воду.

Полицейский делал Мете искусственное дыхание. Оглядевшись вокруг, Кристер коротко велел всем разойтись по домам и переодеться в сухое платье, чтобы затем явиться в наш домик. Они неохотно удалились, но лишь после того, как увидели, что Мета открыла глаза и поняли, что она — вне всякой опасности.

Кристер не задавал никаких вопросов, прежде чем ее не уложили в постель на кушетке вблизи от потрескивающих поленьев в очаге гостиной, и не поставили ей чашку горячего чая на столик. Она была бледна и казалась трогательно юной; волосы у нее были мокрые, говоря, она крепко держала меня за руку.

— Это было одноместное каноэ, так что мы гребли по очереди. Осборн остался ждать меня на берегу чуть ниже усадьбы Гуннарсонов. Я проплыла довольно далеко по озеру, а потом повернула обратно этим же путем. Когда я была уже где-то между понтоном и купальней, хотя, разумеется, ближе к берегу, мне показалось, что каноэ застряло, а потом вдруг — сразу перевернулось. Выбраться из такого каноэ довольно хлопотно, но я проделывала такое и раньше и не боялась. Но чтобы так… так…

Остолбенев, она судорожно глотала воздух.

— И вот, стоило мне выбраться оттуда, как пара рук схватила меня за шею и сдавила горло. Я думала… думала, что никогда больше не глотну воздуха. Но я била ногами и барахталась, и, в конце концов, выплыла на поверхность и закричала. И… да… после этого я ничего больше не помню.

— Ты так и не успела заметить, кто на тебя напал?

— Нет, должно быть, он плыл под водой, а потом ухватился за каноэ сзади.

И Эйнар, облачившийся в пижаму и утренний халат, кудрявый после купания, что ему очень шло, сказал, соглашаясь с Метой, что человек, покушавшийся на ее жизнь, должно быть, и удалился под водой; иначе он едва ли избежал бы встречи с Эйе, который, приблизившись к Мете и к каноэ, разоблачил бы его.

И вот все, замешанные в этой драме, стали один за другим входить в гостиную Отти, и им пришлось каждому, по очереди, рассказывать о том, где они находились в тот критический момент.

Сначала прибыли Осборн и Виви Анн. Рыжая шевелюра юноши — единственная, кроме Кристера и моей, явно свидетельствовала о том, что она в последние часы не была в контакте с водной стихией. Он был просто потрясен, и его облегчение при виде того, что Мета жива и здорова казалось наивным и трогательным.

Услыхав ее крик о помощи, он ринулся кратчайшим путем через владения Гуннарсонов и Ренманов, чтобы как можно быстрее добраться до места происшествия. Чуть ниже виллы Адели Ренман он столкнулся с Виви Анн, которая сбегала с веранды к берегу.

— Только я вылезла из ванны, как услышала дикий крик, — сказала Виви Анн. — Но ведь мне необходимо было набросить на себя хоть что-нибудь, прежде чем выяснить, в чем дело.

Она явно спешила. Белая блузка свисала поверх зеленых брюк, она не успела наложить косметику, а волосы ее были сырыми и растрепанными.

Ее жених, появившийся в светло-сером костюме и элегантно повязанном галстуке, также бросил на нее удивленный взгляд.

— Я… я так беспокоилась, — пробормотала Виви Анн. — Я ведь знала, что Хедвиг поплыла в лодке купаться.

Она неловко одернула блузку и провела гребнем по темным спутанным прядям. Турвальд опустился рядом с ней на диван и рассказал, что он, полураздетый, читал, когда до него донесся крик Меты. Он, не раздумывая, поспешил вниз к причалу и прыгнул в озеро.

— Но Эйнар намного опередил меня, — завистливо сказал он, — так что моя роль спасителя мне не удалась.

— А уж я вовсе осрамилась, — заметила с улыбкой Хедвиг. — Я застряла по горло в камышах и никому не принесла пользы.

Переодетая в черное платье, она с готовностью рассказала, что они с Йерком договорились вечером искупаться.

— Вот я и сидела в нашей плоскодонке и ждала, а он все не шел…

В выходном коричневом костюме даже Йерк Лассас выглядел просто безупречно. Он вытянул длинные ноги так, что подошвы его ботинок чуть ли не подпаливало огнем, и потирал руки, согревая их.

— Не моя вина, что я опоздал. Ты ведь сама говорила, что не хочешь находиться поблизости от купальни Отти, и что мы поплывем наискосок через озеро. Я ждал тебя там, а в конце концов, искупался в одиночестве.

Наш друг постовой полицейский тихонько прокрался в комнату и шепнул что-то Кристеру на ухо. Тот задумчиво кивнул. Он расположился на простом деревянном стуле между очагом и дверью на веранду. С этого места он хорошо видел все собравшееся здесь маленькое общество: Осборна и Мету, и меня на кушетке, Эйнара — также на заднем плане, а на диване посреди комнаты — четырех подозреваемых.

Хедвиг и Йерка.

Турвальда и Виви Анн.

Трубки, как обычно, во рту у Кристера не было, а для тех, кто его знает, это — верный признак, что происходит нечто важное.

— Мне только что доложили, что Йерда и Аларик Гуннарсо-ны спокойно спят в своей постели. Да я и без того счел бы крайне неправдоподобным, чтобы кто-то из них некоторое время тому назад посвятил себя подводному плаванию в Разбойничьем озере. И вообще-то я и по другим причинам считал, что не нужно просить их являться сюда сегодня вечером. Не нужно потому, что ни один из них не убивал ни Адель Ренман, ни тетю Отти.

Казалось, все перестали дышать. Но Кристер спокойно продолжал:

— Виновный — один из тех, кто находится в этой комнате. И он — позвольте мне удобства ради употребить местоимение «он» — беспрепятственно свирепствовал здесь достаточно долго. Настало время любым способом остановить его.

Окружной полицейский тихо проскользнул в дверь и, схватив стул, уселся рядом с Эйнаром у письменного стола.

Кристер поздоровался с ним и угрюмо сообщил:

— Кто-то из этих четверых пытался добавить еще одно убийство к предыдущим.

Насколько я понимаю, это может быть любой или любая из них. Пожалуй, Виви Анн Ренман плавает хуже всех и — самая слабая из всех. Кроме того, согласно свидетельству Осборна, она выбежала из виллы, а не со стороны озера. Другие же — все трое — находились на стратегически удобном расстоянии от Меты и каноэ. Хедвиг — в плоскодонке, спрятанной в зарослях камыша, Турвальд — на своем участке, а Йерк — недалеко от каноэ, на озере. Сразу видно, что все трое недавно побывали в воде, остается узнать, чьи пальцы схватили Мету за горло. Сама она, к сожалению, пролить на это свет в данном случае не может.

Мета нервно зашевелилась в постели. Кристер, дружелюбно глядя на нее, сказал:

— Зато ты можешь помочь нам в другом. Если преступник не жаждущий убийства маньяк, то должна быть причина, по которой он в отчаянии пытался убить тебя.

Огромные глаза Меты говорили, что она даже не подозревает, чего добивается Кристер.

— Мета! Подумай немножко. Подобно тете Отти, ты должна знать такое, что может стать опасным для одного человека. До сих пор, очевидно, он чувствовал себя в относительной безопасности, поскольку ты ни о чем не упоминала, но я догадываюсь, что вчера он испугался, когда ты продемонстрировала, как твоя память постепенно пробуждается.

— Но я ничего не знаю. Милый, славный Кристер, поверь мне…

— Была ли ты когда-нибудь с кем-нибудь из этих четырех наедине, когда они по ошибке высказали или совершили нечто, известное лишь одной тебе? С Йерком? С Турвальдом? с Хедвиг?

— Т-только на приеме, где подавали вареных раков. Тогда я побывала наедине немножко с каждым из них. Но я уверяю и клянусь, что я не…

Мета чуть не плакала. Тут Эйнар сделал публично своему другу, которого боготворил, довольно резкое замечание:

— Ты не можешь заставить ее память проснуться. Подсознание не подчиняется никаким приказаниям.

Кристер Вийк, вздохнув, покорился. Он машинально нашарил свою трубку, но зажигать ее не стал.

Мету он больше терзать не стал, а заговорил сам. И состоялся монолог, который мог бы показаться нудным из за большого количества тщательнейшим образом отобранных деталей, если бы мы все время столь интенсивно и болезненно не сознавали, на что он намекает. Я много раз и прежде слышала, как Кристер делал похожие резюме. Он рассказывал о запутанных историях убийств, и я подозревала, что он иногда позволял себе послать своих слушателей по ложному следу, чтобы тем отчетливей подчеркнуть в последнем раунде драматический эффект происшедшего — в ошеломляющей картине разоблачения преступника. Но на этот раз он отказался от всех подобных хитростей. Неприкрашенно, без всяких обиняков он обсуждал то, что произошло здесь, на Разбойничьем озере за несколько волнующих августовских дней.

Так мало-помалу он исключил двух подозреваемых.

А в конце концов неумолимо обличил одного единственного. Убийцу.

Окружной полицейский и Хедвиг вынесли Виви Анн из комнаты, и в эту минуту мы все возненавидели Турвальда Бьерне, и не только за оба этих хладнокровных убийства — тети Отти и Адели Ренман, но и за то, как он поступил с этой молодой женщиной, которую из хитрого расчета назвал своей невестой.

Голос Кристера звучал жестко, когда он сказал:

— Ну, какие вы можете привести доводы или хотите что-либо добавить?

Турвальд вытер лоб ослепительно белым платком, но его лицо с орлиным профилем вовсе не свидетельствовало о поражении, а взгляд за стеклами очков в черной оправе был чуть ли не вызывающим и презрительным.

— Я буду говорить лишь в присутствии адвоката.

— Тогда, — сказал Кристер, — вы вынуждаете меня объяснить то, что еще остается невыясненным.

И, словно Турвальда Бьерне больше не существовало в этой комнате, Кристер отвернулся от него и обратился к остальным. Это движение было столь простым и одновременно столь оскорбительным, что я увидела, как вспыхнуло загорелое лицо Турвальда. С того момента, как Виви Анн покинула диван, а Хедвиг — кресло рядом с ним, он, казалось, также очутился в пустом пространстве, изолировавшем его от всех и от каждого из нас.

— Какие чувства он испытывал? Был ли в ярости оттого, что его перехитрили? Был ли он, несмотря на внешнюю невозмутимость, охвачен страхом и отчаянием? Или же, на самом деле, был столь же холоден и равнодушен, каким казался?

— Две особы, — начал Кристер, — с самой первой минуты разгадали намерения Турвальда Бьерне относительно Виви Анн: Адель и тетя Отти. Адель Ренман решила препятствовать его браку со своей дочерью. По возвращении Ренманов из Франции, в канун Иванова дня, впервые состоялся разговор об этом, и отказ, который Турвальд получил тогда в ответ на свое сватовство, был столь решителен, что он понял: его планы рухнули. Но его материальное положение, долги, не позволяли ему допустить, чтобы деньги Виви Анн уплыли из его рук, и когда Йерк Лассас на другой день прочитал ему великолепную лекцию о ядах, он принял решение.

Взгляд голубых глаз Кристера с явным неодобрением остановился на секунду на лице Йерка.

— Со стороны господина Лассаса на редкость безрассудным и глупым поступком было прочитать лекцию по технике отравления грибами. Но вместе с тем то обстоятельство, что речь как раз шла о яде сморчков, освободила в конце концов его самого от всех моих подозрений. Ведь сморчки, как мы уже упоминали, следует собирать и готовить во время летнего солнцестояния, а в этот период Йерк Лассас не был еще так близко знаком с Хедвиг, чтобы питать какую-либо надежду разделить с ней наследство после смерти фру Ренман.

Однако Турвальд, знакомый с привычными маршрутами прогулок Виви Анн, разыскал последние весенние сморчки и извлек из них яд в соответствии с указаниями Йерка. А то, что он сравнительно долго мешкал, прежде чем употребить свой декокт, объясняется, вероятно, двумя причинами. Отчасти он хотел, чтобы прошло как можно больше времени, и чтобы забыли беседу о сморчках в канун Иванова дня, а отчасти, учитывая симптомы болезни и возможную медицинскую экспертизу, он хотел подгадать, чтобы в тот день, когда ее отравят, Адель ела бы грибы. Но середина лета — не грибной сезон, и поэтому ему пришлось ждать до шестого августа, то есть пока настанет пора лисичек и других осенних грибов.

А потом положение обострилось. В субботу четвертого августа тетушка Отти написала письмо Фее. Самый туманный отрывок из этого письма звучит так: «…судя по разговору, который я случайно услышала, ПО ВИНЕ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА тут может произойти страшная катастрофа, хотя эта несчастная дуреха о том не догадывается…»

Фея наверняка дала правильное истолкование письма, когда позавчера сказала что «ОДИН ЧЕЛОВЕК — должно быть, убийца, а «дуреха» — Адель Ренман. Очевидно, Турвальд снова сцепился с Аделью, затеяв ссору по поводу женитьбы и так ожесточился, что высказал несколько завуалированных, но для Отти абсолютно понятных угроз.

Два дня спустя Отти отправилась к Ренманам с прощальным визитом. Дверь внизу была, как обычно, открыта, она вошла и поднялась на террасу. Моя версия состоит в том, что Адель Ренман удалилась на несколько минут, а Отти стала свидетельницей того, как Турвальд Бьерне вытащил флакончик из своего кармана и что-то налил в стакан Адели. Отти ответила тем, что выплеснула напиток на Адель и каким-то хитроумным способом выкрала этот флакончик. Возможно, Турвальд повесил пиджак на спинку стула. Неудивительно, что она так нервничала и говорила так бессвязно, но Адель тут же обратила на это внимание. Тетя Отти умоляла Адель быть осторожной и поберечь себя; быть более откровенной с ней в присутствии Турвальда она не рискнула.

Мне не надо подчеркивать, что все сведения Турвальда Бьерне, которые он нам привел о том, что произошло тем вечером в понедельник, были явно откорректированы. Он приуменьшил беспокойство тети Отти, он уверял, что пришла она первой, а ушла — последней, между тем, как все, наверняка, было наоборот. Он без всякого риска мог позволить себе солгать, поскольку обе его свидетельницы — мертвы.

В субботу, уже устранив ставшую для него опасной Отти, Турвальд повторил свое покушение на Адель Ренман с большим успехом. Смешав яды, он действовал после этого очень умно и осторожно: он следил за тем, чтоб он сам ни на минуту не оставался один. Он протестовал против того, чтобы к Аларику вызвали врача, чтобы под рукой оказался какой-нибудь специалист, когда начнут проявляться симптомы отравления у Адели. Он заставил все общество прервать пиршество в нужный момент.

Его единственная ошибка заключалась в том, что он швырнул хрустальный флакончик в камин, в котором жгли мусор. Признаюсь, я этого не понимаю. Почему он не подождал и не выкинул бутылочку на следующий день в озеро? Неужели он испугался и на несколько минут потерял голову? Неужели кто-нибудь видел этот флакончик?

Сам Кристер был явно поражен эффектом этих вопросов.

С воплем, прозвучавшим, как стон, Мета поднялась с постели. Светлые волосы, высохшие от тепла камина, обрамляли ее голову, словно какой-то легкомысленный нимб. Выражение вытаращенных карих глаз казалось удивительно растерянным.

— Пресвятой Антоний! Теперь я понимаю. У него было что-то в боковом кармане пиджака, причинившее мне боль, когда мы поцеловались. Я спросила, не коробка ли это от сигарет, и он ответил, что так оно и есть. А совсем недавно уверял, что не курит. Тогда… тогда это верно был — ФЛАКОНЧИК!

Мы машинально устремили свои взгляды на Мету и не заметили, что ее разоблачение стало тем самым оружием, которое пробило брешь в самообладании Турвальда Бьерне. Быть может, он слишком долго боялся, что она вспомнит именно эту маленькую деталь… С перекошенным от злости лицом он внезапно вскочил с дивана и, отшвырнув меня в сторону, бросился на Мету.

Затем все произошло с быстротой молнии. Мета закричала во второй раз в этот вечер, Осборн и Турвальд покатились по полу, и если бы не окружной полицейский, стоявший в дверях и вмешавшийся в драку, думаю, что грубые кулаки юноши изрядно измолотили бы его застигнутого врасплох противника.

— Молодец, здорово! — сказал Кристер, кивнув в сторону Осборна, пока Турвальд, пыхтя, поднимался на четвереньках с пола. Он прижался к стене, его голубые глаза нервно пытались отыскать малейшую возможность выскользнуть из комнаты. Но окружной полицейский и разъяренный Осборн блокировали одну дверь, Кристер и Эйнар охраняли другую. И каким-то образом, по-видимому, сознание этого сразу же вернуло Турвальду часть его прежнего спокойствия. Он поправил очки и светло-серый галстук, вытащил расческу, привел в порядок свои белокурые волнистые волосы и покорно пробормотал:

— Я… я охотно отвечу на вопросы, которые вы, комиссар, пожелаете мне задать. Но… Но, по большому счету, вы вполне верно воссоздали ход событий.

Если даже Кристер Вийк и почувствовал облегчение, он этого не выказал. С незажженной трубкой в зубах он коротко и прямо задавал вопросы, на которые хотел получить ответ.

— То, что вы ухватились за идею Йерка Лассаса об отваре сморчков, мне понятно. Это — простой способ изготовить опасный яд, который было бы трудно обнаружить. Кроме того, вы знали, что у Адели Ренман — аллергия на сморчки. Но почему вы усложнили свой план, добавив красных мухоморов?

— Это была просто причуда. Прогуливаясь в воскресенье, я увидел несколько мухоморов. Я был ужасно зол на Адель после нашей субботней перепалки, когда я сказал, что ей придется раскаяться за свое отношение ко мне. Меня мучила бессонница из-за своих вечных денежных неурядиц. Дело не только в долгах. Я был к тому же кассиром в одном объединении, которое часть моих пациентов основала несколько лет тому назад, и я… я растратил большую часть их денег. Мне было необходимо раздобыть деньги, прежде чем осенью начнется ревизия… У меня был яд сморчков, изготовленный еще в июне, и я решил, что не помешает смешать его со свежим отваром некоторых других ядовитых грибов. Мне попался на глаза хрустальный «жаворонок» Алари-ка и я подумал: «Вот то, что мне нужно». Если сунуть флакончик в боковой карман, это будет похоже на толстый бумажник… Прервав себя, он раздраженно покосился на Мету.

— Я забыл, что флакончик — тверже, а края его — жестче бумажника. И сделал чудовищную ошибку, дав Мете возможность ощутить контуры предмета, который носил на груди. Безусловно, я насмерть перепугался и думал лишь о том, как бы побыстрее отделаться от этого флакончика. Но мне кажется, в спешке я слишком плохо его прополоскал, да и тайник был явно не так уж хорош, как я внушил себе в темноте той ночи.

— Вы в самом деле верили, — спросил Кристер, — что вам удастся справиться и избежать разоблачения?

Турвальд недовольно покачал головой.

— Нет, вероятно, я не верил в это. В глубине души — не верил. С самого понедельника, когда Отти вмешалась в это дело, все пошло вкривь и вкось. Ведь смерть скрыть надолго трудно, и в ту же ночь, когда я вернулся сюда и попытался устроить так, чтобы создалось впечатление, будто она, несмотря на все, уехала в Испанию, я был в таком отчаянии и так нервничал… и сам не знал, что делаю.

— И когда вы вернулись сюда?

— Да. Я… я был здесь, когда она умерла. Она болтала по телефону с шофером Андерссоном, а потом выпила рюмку наливки и несколько минут спустя была уже мертва.

Он поспешил покончить с этой темой и с какой-то лихорадочной горячностью переключился на другие, менее ужасные, подробности.

— Ведь ко мне домой собиралась зайти Виви Анн и я не посмел остаться здесь. Я опустил повсюду занавеси и запер двери, а потом прошел кратчайшим путем наискосок через участок и пробрался задворками в собственный домик через погреб.

— А если бы вы начали рассказ с самого начала? — спокойно предложил Кристер. — Что именно увидела еще раньше вечером тетя Отти у Адели Ренман? Так как, вероятно, решающая сцена разыгралась там?

Губы Турвальда Бьерне мучительно ссохлись. Увлажнив их языком, он утвердительно кивнул.

— Вы, комиссар, уже ухитрились выведать почти всю правду. Я пошел — незванный — к Адели, чтобы в отсутствие Виви Анн заново обсудить нашу проблему. Но Адель была в жутко капризном настроении. Она отказалась вообще что-либо обсуждать, она была надменна и дерзка, а когда под конец приказала мне смешать ей один из ее мерзких коктейлей с кока-колой, я больше не колебался. Флакончик с ядом был в кармане моего пиджака, Адель по-прежнему полулежала в своем кресле на террасе, а я был один рядом с баром в зеленой гостиной. Я тщательно смешал напитки: двадцать пять процентов джина, двадцать пять процентов кока-колы, пять процентов зеленого ликера «кура-као» и пятьдесят процентов грибного яда. Только я заткнул пробкой флакончик, как эта проклятая Отти широкими шагами вошла из густавианской гостиной, где она, предполагаю, стояла и откуда все видела. Я — вздрогнул, флакончик выпал у меня из рук и покатился по мягкому ковру прямо к ногам Отти. И прежде, чем я что-либо сообразил, она подняла его и сунула в свою большую ручную сумку. Затем продефилировала прямо мимо бара и, без единого слова, схватив стакан, вынесла его на террасу. Когда я настолько совладал с собой, что смог последовать за ней, она уже вылила грог на юбку Адели.

— Почему она прямо не сказала Адели, что произошло?

— Этого… этого я, по правде говоря, не знаю… Но у меня создалось впечатление, что она сама была сбита с толку, испугана и не вполне уверена. Во всяком случае, она мало-помалу удалилась, унося мой флакончик из-под яда, а мне показалось, будто я сойду с ума от злобы и страха. Я тут же откланялся, и пока Отти шла более длинным путем по проторенным дорожкам сада, я ринулся наискосок через поросший лесом склон холма, перескочил через живую изгородь и метнулся в домик Отти через открытое окно веранды. Никаких определенных планов у меня не было, и когда я услыхал, что она приближается, я спрятался в ее маленькой туалетной комнате. Да… ну а что произошло потом, вы знаете. Сначала она заперла все двери, а потом вошла в эту самую комнату. Я не мог видеть, чем она там занималась, но я слышал, как она сказала по телефону, что поставила флакончик в синий шкаф. Да, а потом позвонила окружному полицейскому…

— И тогда, — почти дружелюбно произнес Кристер, — вы потеряли голову?

— Да. — Это прозвучало, словно глубокий вздох. — Все играло мне на руку. На полке на уровне моих глаз стоял открытый пузырек с йофуролом. Через некоторое время притащилась Отти с бутылкой наливки и стаканом, который поставила на обеденный стол прямо против туалетной. Она была на кухне, где приготовила себе бутерброд, но как раз когда собиралась его съесть, она передумала и снова исчезла, чтобы позвонить по телефону. И пока она болтала с Андерссоном, мне понадобилось сделать лишь несколько шагов к столу и налить всего несколько капель в стакан с наливкой. Несколько жалких капель…

Он выговорил эти последние слова, своеобразно подчеркивая их.

— Это… это было, пожалуй, не безболезненно, но, во всяком случае, все быстро кончилось.

Он стоял, нервно теребя свою расческу. Но вот он рассеянно сунул ее в левый наружный карман пиджака. Когда же он снова вытащил руку, движения его неожиданно стали целенаправленными и быстрыми, как у ласки. Прежде чем Кристер успел вскочить со стула, он поднес маленькую коричневую бутылочку к губам и проглотил ее содержимое.

Иногда говорят, что преступнику следует претерпеть все то, что вынесла его жертва, но я, увидевшая своими глазами, как убийца тети Отти корчится на полу ее комнаты после отравления никотином, уже никогда больше так не скажу.

Это было ужасно.

Когда жгучая влага потекла в его горло и когда тело скорчилось в судорогах, он закричал как зверь. А когда его стоны наконец стихли, в гробовой тишине из спальной тети Отти послышался совсем иной звук.

То был безутешный плач Виви Анн Ренман…

Снег кружился меж обнаженных стволов деревьев на улице Карлавэген, и я не заметила эту женщину, пока она не оказалась совсем рядом.

Она была в леопардовой шубе, в высокой меховой шапке, и показалась мне еще более худенькой, чем раньше.

— Не может быть… Ну, здравствуй! Как давно…

В течение нескольких секунд в ее темных глазах отразилось и недовольство этой встречей и мрачные воспоминания, которые она пробудила. Потом она вдруг улыбнулась горько-иронической улыбкой и сказала:

— Идем, посидим в кондитерской Берга, попьем кофе и поболтаем…

И за чашкой кофе с венскими булочками беседовать стало так легко и просто. Я сказала Виви Анн, что знаю: она пробыла весь осенний семестр в Париже.

— Я поеду обратно, как только кончатся праздники. Изучаю историю искусства в Сорбонне и с головой ушла в пеструю студенческую жизнь. Они говорят на всех языках, они все разного цвета кожи, у них самые оригинальные взгляды на все — от искусства до политики. Мама упала бы в обморок, повстречайся она с моими новыми друзьями. Но мне с ними хорошо, а без них я попросту не смогла бы пережить эту осень.

Некоторое время она смотрела на кружившиеся за окном снежные хлопья.

— Знаешь, о чем я больше всего думала? Помнишь, мы говорили о том, что мама не совсем нормальна, раз она отказала Тур-вальду и утверждала, что он не подходящая для меня пара? И все-таки права была она… Как всегда.

Два последних слова звучали не агрессивно, а задумчиво и очень печально.

— Можешь ты понять… — продолжала она в том же тоне, — мне тяжелее всего простить ему не то невообразимо ужасное, что он убил двух людей, а… то, что…

— Что?

— То, что он превратил мое первое любовное переживание в фальшь. То, что было подлинным, настоящим, искренним для меня, никогда таковым не было для него.

— Думаю, — медленно произнесла я, — что тут ты ошибаешься. При всей своей самовлюбленности и при всех своих запутанных планах, думаю, он был искренним в своих чувствах к тебе. Он рассказывал мне, что ты затронула такие струны его души, к которым никаким другим женщинам не удавалось прикоснуться. И это, наверняка, было правдой.

Она благодарно посмотрела на меня.

— Как это мило с твоей стороны. Если б я могла внушить себе это, мне стало бы легче. Сама я крепко цеплялась лишь за од-ну-единственную маленькую деталь, которая, во всяком случае, показывала, что он не был готов пожертвовать мной ради своей собственной безопасности. Помнишь, в тот раз, когда комиссар Вийк допрашивал нас о том, что мы делали ночью в понедельник… стало быть, той самой ночью, когда ему пришлось бедную тетю Отти убрать из ее домика и бросить в озеро под купальней?

Я кивнула.

— Сама того не сознавая, я, должно быть, почувствовала: тут что-то неладно и Турвальд нуждается в моей помощи. Я попыталась утверждать, будто провела эту ночь у него дома. Но он почти разозлился и ни за что не пожелал принять алиби, которое я преподнесла ему в подарок.

— Нет, — согласилась я. — Несмотря на все, он не был таким негодяем, чтобы втянуть тебя в свое ужасное преступление.

Быстро смеркалось. Замерзшие и усталые люди поспешно пробегали мимо про тротуару улицы Стурегатен.

Я вспомнила один эпизод, которому так никогда и не нашла объяснения.

— Послушай-ка, Виви Анн! Это ты сидела в гребной лодке перед купальней тети Отти в пятницу накануне приема, на котором подавали вареных раков, и говорила, что с тебя хватит и тебе больше не выдержать?

Виви Анн озабоченно сдвинула черные брови.

— Да-а, думаю, что ты намекаешь на тот разговор, с Хедвиг. Я хотела, чтобы мы вместе выступили против мамы и пригрозили бы ей, что обе бросим ее, если она не изменит своего отношения к Турвальду и Йерку. Но ведь Хедвиг была умнее, чем я, и считала, что нам надо запастись терпением и выждать время.

Отпив глоток остывшего кофе, я пробормотала:

— Долгое время я подозревала Йерка Лассаса. И в этом в значительной степени виновато было поведение Хедвиг. Она смертельно перепугалась, когда Кристер произнес слово «убийство», и в течение всего расследования была в напряженном и нервном состоянии.

Виви Анн скорбно улыбнулась.

— Да, она, казалось, только и делала, что беспокоилась о Йерке, а тетя Йерда боялась, что виновным мог быть дядя Аларик. Единственной — ослепленной и преисполненной доверия — была я.

Чтобы перевести ее мысли на более приятные темы, я спросила, как они все поживают.

— О, все хорошо. Хедвиг и Йерк поженились, ты, вероятно, знаешь об этом? Они по-прежнему живут на нашей вилле в Ронсте и хозяйничают вместе с дядей Алариком в обеих усадьбах. Йерк носится с бредовой идеей о превращении всего нашего участка в коммерческий сад с луком-пореем и огурцами. Тетя лежала в больнице и как следует подлечилась, а теперь она дома и бьет, по ее словам, баклуши, пока другие работают. Они все жутко добры ко мне и, оказалось, что не так уж тяжело вернуться обратно в Ронсту и праздновать Рождество, как я боялась…

Прежде чем мы расстались, она протянула мне руку и откровенно сказала:

— Я рада, что мы немного поболтали… Дома, как ты понимаешь, мы избегаем обсуждать Турвальда и все, что связано с ним. Но прекрасно сознавать, что наконец-то удалось поговорить об этом. Как бы там ни было, замечаешь, что это уже не причиняет такой боли. Когда-нибудь через много лет я, возможно, совершенно освобожусь от нее…

В тот же день, когда Малявка поднялась на шатких ножках в саду и залилась смехом так, что мы смогли восхищенно наблюдать ее два одиноких зубика во рту, я от всей глубины сердца заявила:

— Не-ет… Пусть теперь Кристер сам, без моего участия, занимается своими убийствами. Не хочу больше, чтобы меня впутывали в подобного рода трагедии.

Подняв голову от письменного стола, Эйнар молча улыбнулся:

— Тебе не кажется, любимая, что ты немного несправедлива к Кристеру? Если я правильно помню, это не он потащил тебя в Ронсту, скорее — наоборот. Но это не мешает тому, что такое решение — весьма многообещающее.

Наш разговор прервала Мета, которая в землянично-красном плаще и с почти такими же красными щеками вошла в комнату.

— Я встретила Осборна. Он завязал со своей работой у крестьянина в Ронсте. И отгадайте, что он собирается делать теперь?

Никто из нас отгадать не мог.

— Он собирается плюнуть на школу земледелия и изменить все свои планы на будущее.

Взглянув на нас сверкающим взглядом, она восторженно сказала:

— Он хочет приняться за охоту на воров и других негодяев и убийц, и беседовать с ними, и перевоспитывать их, и сажать их в тюрягу, как бы они не хитрили и не изворачивались. Понимаете, он решил, что станет ПОЛИЦЕЙСКИМ.

Выйдя в тамбур, она начала снимать верхнюю одежду. Затем, сунув белокурую голову в комнату между портьерами, добавила:

— Таким, как Кристер Вийк!

Я заметил их издали. Парень и девушка, молодые, она — лет двадцати, он. чуть постарше. Красивые, сильные. Рюкзаки вздымаются над плечами чудовищными горбами, а им — хоть бы что. Идут легко, упруго, словно и не месили непролазную — после выпавших неделю назад дождей — грязь все пятнадцать верст от станции до Орташева…

Они вынырнули из-за зеленых кулис разросшегося ивняка. Там, на краю старого поля, журчал ручей. Беззаботный, он проложил себе путь прямо поперек заброшенной дороги, не желая знать ни о людях, ни об их заботах… И верно — всем не угодишь.

Я откинул крышку и полез в подпол. Замотанные марлей, там стояли ряды глиняных корчаг с молоком. Наверняка захотят гости дорогие…

Пока вылезал, собирал на стол нехитрое лесное угощение — грибы, соленья, варенья, маринады, мед опять же — те двое подошли к самой избе. Постучались — в дверь, что открывается на улицу, хотя и видели, что не заперто. Городские. Деревенские стучать станут только в сенях, перед тем, как в горницу войти.

Я вышел навстречу — а то ведь иначе так и не зайдут. Был у меня как-то такой случай…

Встретились в полутемных сенях. Летка, остроухая, черная с белой грудью восточноевропейская лайка, за немалые деньги купленная у знакомого охотника из Будогощи, даже головы не повернула к явившимся — мол, не мое это охотничье дело. Полкана прикормил — вот он и пусть тебе сторожит. Я в лесу работаю. Ну и лежи себе, никто тебя голос подавать не заставляет.

Куртки-штормовки на моих гостях самопальные, удобные, потертые — сразу видно, в лесах эта пара не новички, хотя кто их знает, конечно…

— Здравствуйте! — девушка начала. Худенькая, волосы русые кругом сострижены — модная какая-то стрижка, Арафраэль говорил — «градуированное каре» называется. Глаза большие, светло-серые, блеклые. Не встретишь больше на земле Русской синеглазых красавиц. Перевелись. То ли за океан все подались, то ли линзы контактные понадевали.

— И вам здравствовать, — ответил я, стараясь, чтобы мой бас не перешел бы в совсем уж неразборчивое рычание. — Входите, гости дорогие, откушайте, что послано…

— А… спросить можно? — Казалось, девчонка вот-вот поднимет руку, точь-в-точь как первоклашка-отличница. — Кем послано?

Признаюсь, я опешил. Вот это прыть!

— Откушайте, чем Бог послал! — вот как правильно! — Она укоризненно уставились на меня. — Потому как всякое яство — от Него, и радость вся, и жизнь сама…

— Ты из обители будешь, что ли? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Выследили-таки, черноризцы. Выследили — не зря по окрестным болотам осенью лазали туристы какие-то странные, что под гитару не Высоцкого с Визбором, а «духовное» поют… Думали, я не услышу… Хоронились за тремя болотами, за семь верст почти…

— Из обители, — кивнула. Странно — на монашку совершенно не похожа. Да и парень… Бицепсы Ван Дамму впору.

— Ну, и ладно, — я сворачивал опасный разговор. — Входите! А зовут-то вас как, гости дорогие?

— А… Я — Лика, а он, — девчонка мотнула головой, — он у нас Ярослав. Правильно?

— Умгу, — выдавил из себя парень. Разговаривать он явно не желал. И еще — он меня очень боялся. По хорошему боялся, как боится настоящий солдат сильного врага — что и помогает ему, солдату, не лезть на рожон, а драться с умом и толком.

Гостья моя слегка замешкалась, себя называя — то ли уже привыкла в обители к монашескому имени, называть которое не хотела, толи придумала вымышленное… Осторожничают, верят, видно, что если назвать свое подлинное имя, отдаешься во власть его услыхавшего… Ле Гуин, Урсула — или как там тебя?

Вошли в горницу. Лица гостей моих разом, как по команде, обернулись к красному углу — однако на треугольной полке для образов у меня был свален всякий нужный в хозяйстве мелкий инструмент, икон же не было в помине.

Ни он, ни она, похоже, ничуть этому не удивились. Даже не спросили — на что же им, православным, креститься, в дом входя? Парень быстро оглядел все вокруг — цепко, остро, умело; похоже, уже прикидывал, чем и как здесь можно драться, если до этого дело дойдет.

Я усадил их за стол. Перекрестились они (глаз с меня не сводя!), слова свои заветные пошептали — а едят едва-едва. И — видно ведь, что голодные! — а едят мало, словно только что отобедали, а у меня — только из вежливости. И еще — осторожничают. Ярослав этот молоко медленно-медленно тянул, точно боялся — на дне жаба окажется. Помилуйте, что вы, давно время таких шалостей прошло…

Но — все же поели. Мало, мало — но честь хозяину оказали. Я потянулся к пыхтящему самовару.

— Чайку?

— Это можно! — откликнулась Лика. Сама маленькая, русая, лицо округлое, приятное; совсем хороша была бы, — но вот глаза эти блеклые… Ровно у мертвеца, убереги нас силы лесные!

Налил им чайку. Сидим. Молчим. Закон строг — пока гость не насытится и сам говорить не начнет, расспрашивать его невместно.

Ярослав — туча тучей. А Лика эта вроде как ничего, освоилась. Глазками — туда, сюда, по углам, по полкам, по печке…

Но — вот наконец и с чаепитием покончили. Пора уже мне, как Бабе Яге, гостей спрашивать с пристрастием — «дело пытаешь, али отдела лытаешь?»

— Мы, Михаил Андреевич, к вам специально приехали, — Лика о край стола кончиками пальцев оперлась, так, чтобы руки провисли, чтобы напряжение в связках чувствовать — волнуется. — Специально… повидать вас хотели, поговорить… Братия наши в здешних краях бывали, принесли весть… Мы и решились… Отец-настоятель отпустил и благословил…

Вот так так! Это что ж за новые веяния? Совместная у них обитель там, что ли? Верно, отстал я от жизни, отстал…

— Так с чем же пожаловали, гости дорогие? О чем со мной говорить-то можно? Человек я лесной, дикий, который уж год из дебрей своих носа не высовываю…

— Вот про дебри-то мы вас спросить и хотели, — голос у Лики чуть звенит. — Почему у вас такая деревня странная? Все вокруг — и Павлово, и Рокочино, и Дубровка — в развалинах, а в Орташеве все дома как новенькие? Не осели, не покривились, крыши как только что крыты…

— Огороды незаросшие, — внезапно вмешался Ярослав. Голос у него сильный, упругий — приятный голос, — Им бы давным-давно бурьяном покрыться — а тут чистая земля! Вскопанная, взрыхленная — навозу подкинь и можно сажать…

— И поля такие же! — подхватила Лика. — Повсюду они лесом зарастают — а у вас словно под парами стоят. Вот мы и удивились… и братия наша удивилась…

— Так неужто же отец-настоятель ваш так этим заинтересовался, что погнал в эдакую даль?

— Конечно! — выпалила Лика. — Кто знает, может, на этом месте благословение… может, тут подвижник древний жил или даже святой, и теперь заступничает за землю осиротевшую? Как же нам не выяснить?.. Тем более, что обитель наша тут неподалеку, в Пестово… до Кипрени на поезде, а пятнадцать верст — так это ж пустяки!

— А с чего вы решили, что я об этом что-то знать должен?

— Так вы ж здесь живете! — Лика руки перед грудью стиснула молитвенно, вся вперед подалась. — Вы все видите, все знать должны! Вам-то самим — неужели это не интересно?!

Интересно, не интересно… А чего ж тут интересного, если я сам это все и делаю?!

И тут словно бы повело меня что-то! Да сколько ж можно прятаться, следы путать, от каждого шороха вздрагивать?! Сколько можно этим черноризцам в пояс кланяться?! Раньше-то — никого и ничего я не боялся. Забрало не опускал, на медведя с одной рогатиной выходил — и ничего. А монаси эти, божьи заступники… Власти, правда, у них сейчас не в пример больше, чем раньше — глянь-ка, Священный Синод уже и парламент заменил, и президента, а патриарх сам, бывало, в Кантемировскую танковую да Псковскую десантную выезжал, да не с проповедями, а с инспекциями… Инквизицию пока не ввели, но опять же, кто их знает… Раскол-то до сих пор памятен. Правда, хватило у черноризцев ума — не вбивают учение свое в головы паровым молотом, уроки Закона Божьего только для желающих, молитвы опять-же только для них… Никто вроде бы никого не насилует, а народ как-то уж слишком рьяно к храмам потянулся… А разговоры! (Я хоть и в дебрях сижу, а что на свете делается — знаю.) Разговление, неделя страстная, суббота родительская, заутреня, вечерня, а ты в какую обитель, а я такой вклад за упокой сделала, а батюшка вчера на проповеди так про муслимов этих страшно говорил…

Ну да меня это пока не коснулось. И верно — хватит прятаться. А если и двинутся против меня черноризцы всей силой — так давно пора застоявшуюся кровь разогреть. Тем более, что это ж война бескровная…

— Так а что ж домам тем не стоять, коли я сам за ними приглядываю? — Я себе еще чаю налил, откинулся вольно. Мол, нипочем мне все ваши намеки.

— За всей деревней? — У Лики глаза округлились. — Один? А зачем?

— Жду, когда хозяева вернутся. — Я плечами пожал. — Что ж тут странного?

— Да не под силу это одному человеку! — выпалила Лика. — Как так можно? И поля, и огороды — тоже вы?

— Тоже.

Переглянулись они. Ясно, что ни единому слову не поверили.

— Ежели за домом постоянно следить, не запускать — так и трудов-то особых прикладывать не приходится… — я добавил.

Пресеклась беседа. Не ожидали они, верно, что я так просто, в лоб, им все выложу. Интересно, что дальше станут делать.

Лика поднялась первой — судя по всему, она, а не Ярослав, была главной в этой компании.

— Спасибо за хлеб, за соль. Спасибо этому дому, пойдем ко другому…

— Да куда же вы пойдете? Оставайтесь. Горниц у меня две. Не стесните…

— Невместно нам в доме без святого образа ночевать, — мрачно проговорил Ярослав.

Я пожал плечами.

— А по мне крыша над головой есть — и ладно!

— Сказано — не хлебом единым… — насупился было парень, но Лика (она-то, видать, поумнее оказалась) за рукав его дернула — молчи, мол, дурак, все испортишь…

— Спасибо-спасибо, — скороговоркой, — так и сделаем, Михаил Андреевич, не сомневайтесь… Мы тут погулять хотели бы… Рюкзаки вот только бросим — и пойдем… — А сама на меня выжидательно смотрит: не схвачу ли за руку? не начну ль отговаривать?

— Ну, так и отчего же не погулять? — я пожал плечами. — Да только что ж по нашей деревне ходить-то? Два десятка изб пустых, запертых да заколоченных — что в них интересного?

— А вот нам и интересно, как это вы их в сохранности содержите, внутрь не входя? — приняла вызов, молодец, Лика, уважаю. И каким ветром тебя только в невесты Божьи занесло?

— Да вот так и содержу. Когда крышу подлатаю, когда еще что по мелочи сделаю… — Я дразнил ее и она это чувствовала. Ничего-ничего, раз такая смелая — пройдись-ка по деревеньке нашей в сумерках… а то еще на Мохово Болото сходи — там, где Моховый Человек под луной бродит-вздыхает, на судьбу жалуется… Не знаю, поможет тебе тогда молитва твоя, девонька, или нет… Хотя — говорят, что у кого из них вера и вправду есть, так на многое способны.

Вот мы и проверим, на что. Рюкзаки они и вправду во второй горнице оставили — и шасть — шасть на улицу. Ну, мне за ними следить недосуг — по хозяйству дел полно…

По деревне они долго лазали. Все дома, гляди-ка, обошли, ни одного не пропустили. И чего только вынюхивали? Что тут у нас вот так, с наскоку, вынюхать можно?

Я с огородом покончил, топор прихватил, гвоздей там всяких, и прочего — и тоже на улицу. Гости мои как раз перед избой бабки Васюшки застыли. Ну застыли и застыли, мне-то какое дело? А потом смотрю — Лика, не стесняясь, рубаху расстегнула, за крест нательный, с шей его не снимая, взялась — и что-то нараспев тянет, ровно молитву. Ярослав рядом и — клянусь Перуном! — стоял он так, словно в руках автомат держа и поминутно ожидая, что кинется на него кто-то…

Почуяли неладно.

Но да мне-то что, я иду себе, насвистываю, топориком так слегка помахиваю… Далеко до гостей моих было, нипочем бы обычному человеку не разобрать Ликиных слов — а я вот разобрал и, верите ли, нет — пробрало меня от них до самой печенки. Вот ядрена кочерыжка, знает девка свое дело, не зря ее отец-настоятель главной поставил, ко мне отправляя… умный, видать, черноризец, мозги жиром еще не заплыли…

Потому как не имели слова Лики ничего общего ни с «Отче наш», ни с «Богородицей», ни вообще с какой-либо молитвой. Заклятие это было, именем их сильномогучего Бога запечатленное заклятие, изгоняющее бесов. Так вот в чем оно дело-то, значит… Да, смекнули умные головы, что не с хоругвями да святыми образами ко мне в гости ездить надобно, а присылать вот таких… «Верные, не знающие сомнений», — не про таких Стругацкие Аркадий с Борисом писали, да уж больно точно сказано. Потому как Изгоняющий хоть с малейшим сомнением — уже не изгоняющий.

Так что гости у меня оказались и впрямь знатные. «Экзорцисты» по-импортному, «бесов изгоняющие» по русскому строю. И притом из лучших — потому как не требовались ей, Лике сей окаянной, ни молебствования, ни ходы крестные, ни святая вода, ни образа… Ничего, кроме нательного креста да веры ее. И правильно, потому как со всеми другими я бы справился… Ух, молодец же ты, настоятель неведомый, быстро соображаешь, хорошо, толково… Жаль только, нельзя тебя теперь в живых оставлять. Больно много знаешь… или же слишком о многом догадываешься.

Меня завидев, Ярослав качнулся навстречу. И — не шагнул, не прыгнул, а как-то очень плавно, мягко потек навстречу.

— Стойте! Нельзя сюда! — он выбросил руку, то ли стремясь задержать, то ли предупреждая… Я отшвырнул его в сторону — одним ударом, как встарь, как в лихом кулачном бою на льду Волхова, когда сходились Славенский Конец с Плотническим… Хоть и обучен ты, паря, новомодным своим штукам, когда одним пальцем стену бетонную пробивают, а против настоящей силы тебе, видать, еще стоять не приходилось.

Ярослав всхлипнул и осел.

Лика не обернулась — тянула и тянула на одной ноте свое тягучее песнопение; а там, в Васюшкиной избе — я знал — катается сейчас по полу, корчась и тонко визжа от боли, мохнатый серенький клубок, и торчащие руки-ноги бессильно колотятся о доски. И не он один. И в бане, и в овине, и на гумне, — всюду кричат, исходят одному мне слышным воплем те, кто мне помогал. И — кому помогал я. Помогал и оберегал…

Домовой не выдержал. Да и не мудрено: вера в Лике чувствовалась такая, что, казалось, скажи она сейчас, за неимением горы, дальнему лесу: «Иди и встань рядом!» — послушаются деревья, и вся армия лесных хозяев ничего не сможет сделать.

Домовой не выдержал. Он внезапно возник прямо на крыльце, напротив творящей свое дело Изгоняющей: верно, бедняга совсем ополоумел от боли и страха. И — в последнем проблеске уже гасшей жизни увидел меня.

— Спаси-и-и… — только и успел выдавить он, уже охваченный яростным белым пламенем.

Вспарывая душу, по мне хлестнул бич, усаженный острыми шипами. Древняя ярость толкнулась в сердце — впусти, позволь, как раньше, врага — вмах, отомсти, не дай уйти невредимым!

Но я так же очень хорошо знал, что все это сейчас бесполезно.

Меня Лика не замечала. Похоже, она вообще вокруг себя ничего не видела — только тот пылающий круг, в котором с воплями тонули, сгорали, распадаясь невесомым прахом, ненавистные ей демоны…

Я замахнулся. И — тотчас опустил руку. Сила моя не значила здесь ровным счетом ничего. ОН, Белый Христос, охранял своего верного воина лучше любых оберегов.

За моей спиной поднимался Ярослав, поднимался, сплевывая кровь. Не растерянный, не ошарашенный — словно все шло, как он и предвидел. Ярослав, Ярослав… Проклятое имя!

Сейчас, сейчас он вцепится мне в горло. Маски сброшены. Но — этого мальчишку я не боюсь. А вот его спутница…

Крики и в амбаре и возле баньки стихали. А я стоял, бессильно уронив руки, и ничего не мог сделать. Даже если бы я сейчас начал рвать Ярослава на куски — Изгоняющую это бы не остановило. Ее вообще ничего бы не остановило. Только…

Нет! Я же запретил себе даже вспоминать о нем! Должна же эта безумная девчонка остановиться, когда прикончит всех несчастных обитателей Васюшкиной избы! И тогда мы с ней поговорим по-иному.

Я ощутил на плече руку Ярослава.

— С ума сошли вы, что ли?! Ваше счастье, что я не дерусь со стариками!

Глаза у него были совершенно бешеные. Э, братец, слабоват ты, гнев да ярость — не про Христовых воинов…

Лика была по-прежнему внутри тугого, непробиваемого кокона силы, и я повернулся к мальчишке.

— Стариками? — я прищурился. — Еще раз с ног тебя сшибить?

Он дернулся и прежде, что я успел пошевелиться, его кулак врезался мне в подбородок. Я опрокинулся на спину, захрипел…

— Славные у меня ныне гости… Вежливые и обходительные… — я приподнялся на локте.

Он, похоже, растерялся. Бил он по-настоящему, и любому другому этот удар сломал бы челюсть. Парень оказался настоящим мастером. Что ж, отрадно, я все еще на что-то способен. Ярослав, похоже, уверовал, что первый раз не я сбил его наземь, а он сам упал, оступившись… Неплохо, неплохо. Еще не разучился глаза отводить…

— Сказали ж вам — не подходите… — забубнил парень.

Кряхтя, я поднялся.

— Короче. Шмотки свои забирайте — и чтоб духу вашего в деревне не было.

Ярослав вдруг недобро осклабился.

— Думал, не узнаем про бесовские штуки твои?! — прошипел он, брызгая слюной. — С нечистым якшаешься! Ну ничего, влады-ко на тебя управу найдет… если только мы прежде не справимся…

— Парень, да ты, верно, в поезде перебрал. — Я повернулся к нему спиной и пошел прочь. — Рюкзаки ваши я на улицу выставлю.

И тут Лика пришла в себя.

Взгляд ее прожигал. Глаза из бесцветных превратились в ярко-зеленые; беспощадность уже уходила из них, и вместе с ней, казалось, Изгоняющую покидала жизнь.

— Да у вас же бесы в деревне, Михаил Андреевич!..

— Скажи своему спутнику, чтоб ваши вещи забрал. — Я шел дальше.

— Вещи наши забрал? — ее голос звенел. — Вещи забрать нетрудно…

— Ну так и забирайте. И на вашем месте я не стал бы здесь задерживаться.

— Почему же?.. Тут же у вас такое творится!.. Бесы, бесы, вы что, не понимаете?..

— Оставь, Лика, — прохрипел парень. — Все он понимает. Он тут с этими бесами ест-пьет…

— Так вот кто деревню-то держать помогает… — протянула девица. Догадалась наконец-то.

— А с чего это ты взяла? — я взглянул ей прямо в глаза.

— Пока ты изгоняла, он на тебя едва не кинулся, — прошипел Ярослав. — Да только побоялся. Почуял, верно, силу твою…

— Он у тебя, Лика, явно с катушек съехал. — Я равнодушно пожал плечами. — Чудится ему невесть что…

— А вы что же, в бесов не верите? — От возмущения она едва не задохнулась.

— Верю, не верю… мое это дело, девонька. Одним словом, пошел я.

Они остались позади. И я услышал:

— Ну, и ладно. Пошли дальше. Я чувствую, бесовское здесь место. Работы хватит…

Хотел бы я знать, где еще они нашли подобное же место!

«Арафраэль!»

«Здесь. Давно. Смотрю…»

«Мне ее не остановить».

«Это неправда. Ты можешь. И ты остановишь».

«Я не прикоснусь к нему!»

«Да, ты слишком хорошо его спрятал! Что, обидно теперь доставать?»

«Нет. Не обидно. Но… если я достану его…»

«Правильно. Пославший их об этом узнает».

«А ты? Ты ничего не можешь сделать?»

«Против Белого Христа я бессилен, и ты это знаешь. Здесь было последнее место, где мы нашли приют — благодаря тебе. Если оно погибнет, то падем и мы».

Голос у моего собеседника спокоен и ровен — духи не умеют говорить иначе. Даже перед лицом собственной гибели. Впрочем, я до сих пор не знаю, страшит ли она их и что ожидает это племя за порогом их странного земного бытия.

«Так что же делать? Они убивают тех малых, что остались в домах, доверившись мне!»

«То же, что делал и всегда. Один. За всех. Противу всех!»

«Вот уж не знал, что духи знают стихи Цветаевой!» — невольно удивился я.

«А что ж вэтом такого — она ведь давно одна из нас… В Свет ее не взяли, но и Огонь она тоже не заслужила… В общем, или ты достанешь его — или нам конец. Тебе тоже. А если Это случится — кто в Последний Час отроет спрятанное тобой сокровище?»

Я умолк. Возразить на последний аргумент Арафраэля, казалось мне, нечего. И все же надо попытаться…

Неужели ты боишься, ты, от одного имени которого трепетали гордые киевские властители?..

Нет, я должен ее остановить! И пусть никто не в силах предугадать исход схватки. Быть может, Изгоняющая возьмет верх — и тогда тщательно укрытое в болотных мхах сокровище бесполезно и бесцельно проваляется в тайнике еще незнамо сколько столетий, до тех пор, пока не высохнет топь. Все так, но если я не вмешаюсь, эта безумная монашка перебьет всех до единого домовых, банников, овинников, запечников, гуменников, полевых, кикимор и прочих, а потом возьмется за леших с водяными, закончив свой «дранг нах остен» Арафраэлем и его сородичами. И потому я не мог больше мешкать.

«Арафраэль!»

«Ты решился».

«Решился. Доставь мне его. Видишь же, из деревни мне не уйти…»

«Они сразу же заметят меня. И могут связать. Лучше давай я тебя туда вмиг домчу. А уж дальше — ты сам».

«Хорошо! Действуй!»

Я потерял из виду Изгоняющую и ее спутника. Здесь, на дальнем конце деревни, куда эта пара еще не сунулась, не боясь солнечного света, из всех щелей выглядывали искаженные страхом лица. Лица тех, кого я поклялся защищать и оборонять. И теперь пришла пора исполнить клятву.

Мягко толкнула в спину упругая воздушная волна. Разогнавшись над полем, Арафраэль, дух Воздуха, осторожно подхватил меня — и замелькали, сливаясь в сплошной ковер, поля, узкие лесные языки, старые сенные сараи, серые от времени, и, наконец, сплошной, неразрывный лес. Черно-зеленые копья елей пробили легкомысленно шуршащую листву ольшаников и березняков — пройдет время и на этих местах воздвигнутся мрачные и торжественные еловые боры; серовато-бурые мшистые болота, темные замки густо заросших корабельными соснами островин; черные, прозрачные озера среди бескрайних моховых равнин. Сейчас, сейчас… вот уже и приметная раздвоенная береза на самом краю болотного поля…

Удар настиг нас внезапно — словно кинжал убийцы, что разит в темноте проулков, вырвавшись из-под черного, сливающегося с мраком плаща. Была ли это молитва той, что назвалась Ликой, или же она отбросила словесную шелуху и одна только ее Вера привела в действие могучие небесные легионы — мне не дано было узнать. Арафраэль вскрикнул — именно вскрикнул, словно тяжело раненный — в грудь навылет — человек. Мхи рванулись мне навстречу… и спасли, приняв на себя всю мощь земной смертельной тяги.

Лика, Изгоняющая, или как там ее звали на самом деле, дотя-нулась-таки до меня выкованным в горне Белого Христа незримым оружием.

Я стоял по грудь в болоте. Всхлипывая, из толщи мохового одеяла, точно кровь из раны, сочилась бурая жижа. До костей ни с того ни с сего пробрал мороз — верно, от предстоящего. Араф-раэля было не видно и не слышно. Я окликнул его — раз, другой; молчание. Кое-как выбравшись из ямы, я потащился дальше. До заветного укрывища оставалось совсем немного. А в ушах стоял предсмертный стон — там, в брошенном Орташеве, расставался с жизнью еще один из тех, кого Саймак точно и метко (не иначе, сам с ними повстречавшись!) назвал «малым народцем»…

Грудью раздирая мох, я добрался-таки до заветной березы. Остановился. Болезненно корчась, сжалось сердце. Вот он. Здесь, под ногами. Заветное мое сокровище. Мое — и не мое. Отданное мне Судьбой на хранение, когда по всей Руси пылали пожиравшие «идолов» костры, знаменуя небесную победу именуемого среди людей Белым Христом…

Вот он, совсем близко. Протяни руку — и сам Перун ниспошлет тебе силу разящих молний. Сколько раз спасало лежащее в болотной ухоронке русскую землю, уже и не упомнишь. И на берегах Невы, когда семь сотен дружинников Александра Ярославича в прах разнесли семижды более сильное войско, и на чудском прогибавшемся льду, что плавился от лившейся на него человеческой крови, и под Раковором, и в злые годы Ольгердовщины (забыли ее, ох, забыли — а ведь ничем не лучше степной напасти эта была!), и в аду Куликовского Поля, когда ничтожные двенадцать сотен Боброка по-иному повернули ход уже проигранного было сражения, и потом, в черные дни тохтамышева разорения, и после, после, после… Я помню, как, рассеченная, горела броня крестоносных танков под Кубинкой страшным предзимьем сорок первого, и помню лицо того чумазого танкиста, как две капли воды похожего на зарубленного мной под Раковором тевтонца — когда пеший новгородский полк грудью да частоколом копий остановил смертоносный разбег орденской конницы…

И долгие века потом не достававшийся — когда росла страна и штыки ее солдат шли от победы к победе, прославленные от Босфора до Парижа, от Сан-Франциско до Кушки; извлеченный лишь в тот день, когда стало ясно — остановить немецкий танковый клин под Кубинкой спешно стянутые ополченцы (винтовка на пятерых да граната на десяток) уже не смогут.

Русский Меч.

И вот теперь — достать, чтобы спасти доверившихся мне?

Ветер, словно взъярясь от моей нерешительности, бросился вниз, раздирая тело об острые пики елей. Ударил в лицо — словно дал пощечину трусу, все еще надеющемуся, что как-нибудь да уладится…

Нет. Не уладится.

Ну, пришел и наш черед.

Моя рука погрузилась в землю, и зачарованные пласты Великой Матери послушно расступились. Пальцы стиснули горячую — точно она раскалилась от снедавшей Меч ненависти — рукоять.

Идем же.

Раскрылись недра и лесные глубины, и мириады призрачных глаз взглянули мне в душу. Согнешься? Или все-же выступишь против непобедимого противника? И мне почудилось, что одноглазый старик в широкополой шляпе на миг мелькнул передо мной; а за ним — иные… те, что пали.

На деревенской улице я оказался в следующий миг.

Лика, стоя уже перед другим двором, вновь тянула свою жуткую изгоняющую песнь-заклинание; и слух мой вновь обожгли тонкие стоны умирающих младших братьев.

— Стой, именем Сварога!

Меч тускло блестел в моей руке. Неказистый, железный, без всяких украшений, он, тем не менее, нигде не был тронут ржавчиной.

Лика медленно повернулась ко мне. И — меня продрало до костей свирепым морозом ужаса: на лице ее увидел довольную, можно даже сказать — счастливую улыбку. Ярослав куда-то исчез, растворился, сгинул — словно его никогда и не было. Мы остались вдвоем.

— Вот я и у цели. Ты сам вытащил бесовскую железку из тайника! Сам… Всеслав.

В глазах у меня помутилось. Она знала! Знала все с самого начала! Или… или не она?..

— Отдай мне его. Отдай сам. — Она менялась. Дрожали, расплываясь, очертания тонкой девичьей фигурки, и на месте монашенки Лики появлялась совсем иная женщина… Высокая, статная, коронованная нимбом золотистого света, в одеянии белого льна, с прижатым к груди всесильным крестом…

Так вот кого они послали за Мечом!..

— Здравствуй, Хельга. Правда, Лика мне нравилась больше.

— Узнал… — Она усмехнулась. — Лика… она хорошая. А для меня важно сходство не внешнее… Но мы отвлеклись. Так отдашь ли ты его сам?

Я молчал.

Мы никогда не встречались с тобой, Хельга — или, по-русски, Ольга, Ольга Святая, первой принявшая крещение, чей внук стал Равноапостольным… Ты умерла в 969 году от Рождества твоего Белого Христа, ну а я, Всеслдв, жил столетием позже, сойдясь в смертельной схватке с Ярославичами. Ты ушла Наверх — а я остался.

Не так уж сложно избежать и райской тоски, и адской скуки. Нужно лишь ЗНАТЬ.

— Я так и знала, что ты не удержишься и ринешься защищать твоих бесов. — Каменными глыбами падали беспощадные слова. — Это оказалось просто, очень просто… Я пошла на это, потому что один лишь этот меч, меч из глубин времен, когда Титаны еще не были повержены, помогает держаться здесь таящимся врагам рода человеческого. Тот, чье сердце полно любви, просил тебя отдать Меч добровольно.

Наверное, надо было торговаться. Но, как тогда, на истоптанном снегу берега Немизи, когда, спасая войско, шел к целовавшим крест — «не будет тебе никакого вреда!» — Ярославичам, Изяславу, Святославу и Всеволоду, зная уже, что обманут и схватят, не мог отступить я и сейчас. Я, Всеслав. Всеслав Полоцкий, еще в те годы прослывший первым волшебником и ведуном славянской земли…

— Нет. — Я поднял меч. Не на женщину — но на Того, Кто стоял за ней.

Их так и нашли. Немолодой мужчина, единственный, кто жил в брошенной деревне, крепкий парень в брезентовой штормовке, и невзрачная девушка, почему-то облаченная в одеяния из чистейшего белого льна. Раны запеклись, но оружия так и не нашли. Парня и девушку в белом как будто бы зарубили, — как будто бы даже мечом — а в мужчину словно бы ударила молния.

А во многих обителях треснули образа святой Ольги Киевской.

Прошла зима, и на низкой кипренской платформе, когда отошел остановившийся всего на минуту поезд «Москва-Бутырская», остался молодой, подтянутый парень, что не перекрестился, проходя мимо местной церквушки.

В его паспорте стояло имя — Всеслав Брячеславович Полоцкий.

Надо было отыскать Русский Меч.

Рассвет пах обреченностью.

Еще не открывая глаз, Мбете Лакемба, потомственный жрец Лакемба, которого в последние годы упрямо именовали Стариной Лайком, чувствовал тухлый привкус судьбы. Дни предназначения всегда начинаются рассветом, в этом они неотличимы от любых других дней, бессмысленной вереницей бегущих мимо людей, а люди смешно растопыривают руки для ловли ветра и машут вслепую — всегда упуская самое важное. Сквозняк змеей скользнул в дом, неся в зубах кровоточащий обрывок плоти северо-восточного бриза, и соленый запах моря коснулся ноздрей Мбете Лакембы. Другого запаха, не считая тухлятинки судьбы, жрец не знал — единственную в своей жизни дальнюю дорогу, связавшую остров с островом, окруженный рифами Вату-вара с этим испорченным цивилизацией обломком у побережья Южной Каролины, упрямый Лакемба проделал морем. Да, господа мои, морем и никак иначе, хотя западные Мбати-Воины с большими звездами на погонах предлагали беречь время и лететь самолетом. Наверное, вместо звезд им следовало бы разместить на погонах циферблат часов, потому что они всю жизнь боялись потратить время впустую. Неудачники — так они звали тех, чье время просыпалось сквозь пальцы. Удачей же считались латунные звезды, достойная пенсия и жареная индейка; западные Мбати рождались стариками, навытяжку лежа в пеленках, похожих на мундиры, и называли это удачей.

Мбете Лакемба оторвал затылок от деревянного изголовья и, кряхтя, стал подниматься. Большинство береговых фиджийцев к концу жизни было склонно к полноте, и жрец не являлся исключением. Когда-то рослый, плечистый, сейчас Лакемба сутулился под тяжестью лет и удвоившегося веса, а колышущийся бурдюк живота вынуждал двигаться вперевалочку, подобно глупой домашней птице. Впрочем, лицо его оставалось прежним, вытесанным из пористого камня скал Вату-вара — высокие скулы, длинный прямой нос, крупные черты… было странно видеть такое лицо у жирного старика, и местные рыбаки тайком скрещивали пальцы и отводили взгляд, когда им доводилось наткнуться на острогу немигающих черных глаз Старины Лайка. Рыбаки смотрели телевизор и любили своих жен под вопли компакт-проигрывателя, у рыбаков была медицинская страховка и дом, воняющий пластмассой, но в море волны раскачивали лодку, а ночное небо равнодушно взирало сверху на утлые скорлупки, оглашавшие простор дурацким тарахтением, и медицинская страховка казалась чем-то несущественным, вроде муравья на рукаве, а слова Старины Лайка о муссоне пополуночи — гласом пророка перед коленопреклоненными последователями.

Потом рыбаки возвращались домой, и Уитни Хьюстон помогала им любить своих жен, громко жалуясь на одиночество из темницы компакт-проигрывателя.

Стараясь не разбудить матушку, бесформенной кучкой тряпья прикорнувшую в углу у земляной печи, Мбете Лакемба вышел во двор. Посторонний наблюдатель отметил бы бесшумность его ковыляющего шага, удивительную для возраста и телосложения жреца, но до сих пор еще в доме Старины Лайка не водилось посторонних, особенно перед рассветом. Зябко передернувшись, старик снял с веревки высохшую за ночь одежду и принялся натягивать брезентовые штаны с не перестававшими удивлять его карманами на заднице. Эти карманы удивляли жреца много лет подряд, потому что задница нужна здравомыслящему человеку, чтобы на ней сидеть, а не хранить всякую ерунду, сидеть на которой неудобно и даже болезненно, будь ты правильный человек с Вату-вара, ловец удачи в звездных погонах или рыбак, верящий одновременно в приметы и медицинскую страховку.

Пожалуй, гораздо больше стоил удивления тот факт, что штаны Лакембы совершенно не промокли от утренней росы — но это пустяки, если знаешь слова Куру-ндуандуа, зато карманы на заднице…

Почесав волосатое брюхо, радостно перевалившееся через узкий кожаный ремешок, Мбете Лакемба прислонился к изгороди и шумно втянул ноздрями воздух. Нет. Рассвет по-прежнему пах обреченностью. Даже сильнее, чем при пробуждении. Так уже было однажды, когда на родном Вату-вара жрецу пришлось схватиться с двухвостым Змеем Туа-ле-ита, духом Тропы Мертвых, беззаконно утащившим душу не принадлежащего ему правильного человека. Белый священник еще хотел тогда увезти Лакем-бу в госпиталь, он твердил о милосердии, а потом принялся проклинать дураков с кожей цвета шоколада «Согопа», потому что не понимал, как может здоровый детина больше недели лежать неподвижно с холодными руками и ногами, лишь изредка хватая сам себя за горло; а в Туа-ле-иту белый священник не верил, что удивительно для жреца, даже если ты носишь странный воротничок и называешь Отца-Нденгеи то Христом, то Иеговой.

К счастью, матушка Мбете Лакембы не позволила увезти сына в госпиталь св. Магдалины, иначе двухвостый Туа-ле-ита не только заглотал бы украденную душу вместе с жрецом, задохнувшимся под кислородной маской, но и славно повеселился бы среди западных Мбати. Хотя вопли белого священника, распугавшие духов-покровителей, все же не прошли даром: именно через месяц после того, как жрец очнулся на знакомо пахнущем рассвете, забытый островок Вату-вара позарез понадобился звездным погонам для их громких игр. Рассвет был правильным — после забав западных Мбати-Воинов остается выжженный камень, гнилые телята со вздувшимися животами и крысы размером с добрую свинью, радующие своим писком духа Тропы Мертвых.

Но мнения жреца никто не спрашивал, потому что западный Мбати с самой большой звездой и без того втайне порицал расточительность правительства: с его точки зрения было верхом глупости оплачивать переселение «шоколадок» за казенный счет, особенно после того, как им была выплачена двухсотпроцентная компенсация. Так что жители Вату-вара разъехались по Океании, неискренне благодаря доброе чужое правительство, а пароход со смешным названием «Paradise» повез упрямого Мбете Лакембу с его матушкой прочь от скал Вату-вара.

Туда, где горбатые волны Атлантики омывают побережье Южной Каролины, не забывая плеснуть горсть соленых слез и на крбхотную насыпь каменистой земли Стрим-Айленда.

Поступок жреца удивил не только главного западного Мбати, но и односельчан, принадлежавших к одной с Лакембой семье-явусе; но если ты больше недели провалялся в обнимку с двухвостым вором Туа-ле-ита, то удивительно ли, что твое поведение становится странным?

Мбете Лакемба знал, что делает, поднимаясь на борт «Paradise».

Житель города Индианы (Пенсильвания) Дэниел Садерленд решил привести в порядок свой арсенал. Чтобы проверить заряжено ли ружье, он дунул в ствол, да и выстрелил случайно себе в рот. Судя по тому, что неосторожный эксперт остался жив, пули в ружье не оказалось. Спустя несколько дней он с трудом говорил репортерам: «Знаете такую штуку в глотке сзади (язычок)? Так вот у меня ее больше нет».

В зоопарке Сантьяго (Чили) разгоряченный страстью слон Джамбо нечаянно столкнул свою возлюбленную Протеа (зоопарк получил ее в подарок из Южной Африки) в ров, окружающий их вольеру. К счастью, служащие сумели спасти трехтонную слониху с помощью подъемного крана, в то время как их коллеги удерживали взволнованного Джамбо в загоне за проволокой с током, успокаивая его морковкой. Можете себе представить, сколько понадобилось морковки!