„ПРОЗА СИБИРИ" №1 1995 г.
литературно-художественный журнал
„Выбор предоставлен писателю“
Владислав Крапивин. Золотое колечко на границе тьмы
Юрий Магалиф. В те еще годы
Татьяна Мушат. Сказка для трехлетнего внука
Кир Булычев. Роковая свадьба
Геннадий Прашкевич. Адское пламя
Валерий Генкин. Дневник доктора Затуловского
Александр Бирюков. Север. Любовь. Работа
Михаил Лезинский. Литературные заметки
Наталья Зольникова. Сибирские писатели-староверы XX века
О. Симеон. Познание от твари Творца и Управителя вселенныя
Афанасий Герасимов. О конце света
Учредитель — Издательство „Пасман и Шувалов". Лицензия на издательскую деятельность ЛР № 062514 от 15 апреля 1993 года.
Художник — Сергей Мосиенко
Компьютерный набор — Кожухова Е.
Корректор — Филонова Л.
Сдано в набор 02.10.95. Подписано в печать 17.01.96. Бумага кн. журн. Тираж 5000.
Издательство „Пасман и Шувалов"
630090, Новосибирск, Красный проспект, 38
Отпечатано в 4 типографии РАН
г. Новосибирск, 77, ул. Станиславского, 25.
created by mezinskiy
К сему: согласие сотрудничать с журналом ПРОЗА СИБИРИ дали — Николай Александров (Москва), Виктор Астафьев (Красноярск), Виталий Бабенко (Москва), Андрей Балабуха (Санкт-Петербург), Александр Бирюков (Магадан), Кир Булычев (Москва), Владимир Войнович (Москва—Мюнхен), Евгений Войскунский (Москва), Николай Гацунаев (Москва), Ульяна Глебова (Новосибирск), Георгий Гуревич (Москва), Алексей Декельбаум (Омск), Сергей Другаль (Екатеринбург), Евгений Евтушенко (Москва), Андрей Измайлов (Санкт-Петербург), Александр Кабаков (Москва), Александр Казанцев (Томск), Илья Картушин (Новосибирск), Виктор Колупаев (Томск), Василий Коньяков (Новосибирск), Галина Корнилова (Москва), Владислав Крапивин (Екатеринбург), Андрей Лазарчук (Красноярск), Святослав Логинов (Санкт-Петербург), Юрий Магалиф (Новосибирск), Вадим Макшеев (Томск), Анатолий Никульков (Новосибирск), Вильям Озолин (Барнаул), Евгений Пинаев (Екатеринбург), Валентин Распутин (Иркутск), Александр Рубан (Томск), Вячеслав Рыбаков (Санкт-Петербург), Марк Сергеев (Иркутск), Роман Солнцев (Красноярск), Андрей Столяров (Санкт-Петербург), Борис Стругацкий (Санкт-Петербург), Михаил Успенский (Красноярск), Александр Чуманов (Арамиль), Вадим Шефнер (Санкт-Петербург), Борис Штерн (Киев), Татьяна Янушевич (Новосибирск).
Работы этих писателей, как, естественно, и тех, с кем еще ведутся переговоры, составят будущие номера нашего журнала.
РЕДАКЦИЯ:
Геннадий Прашкевич (главный редактор)
Замира Ибрагимова
Владимир Клименко
Многое в жизни из того, что я задумывал, не сбылось. Впрочем, так, наверное, у большинства людей... Очень многое не сбывалось. Но какой смысл жаловаться на судьбу? Во-первых, чаще всего сам был виноват, а во-вторых... кое-что все-таки исполнилось.
Прежде всего — о главном. С детства я мечтал писать книжки, и вот — пишу. Хорошо или плохо, не мне судить. Но раз их читают, значит, что-то получается...
С самых ранних лет я хотел, чтобы рядом со мной всегда был отряд влюбленных в море и паруса друзей-мальчишей — таких, для которых я и стал сочинять свои рассказы и повести. Как хотел, так и вышло. Больше тридцати лет я командовал отрядом юных моряков и мушкетеров. И не было у меня товарищей вернее, чем эти ребята.
Годы были беспокойные, суматошные, стремительные и часто тревожные. Но я об этом не жалею. Не жалею и о том, что в жизненной круговерти не нажил богатства; да и не мечтал об этом.
Но вот чего мне хотелось со студенческих бездомных времен: чтобы когда-нибудь появилась у меня своя комната. Рабочий кабинет. И чтобы там было много интересных книг. В том числе и старинных, редких, в потрескавшейся коже тяжелых переплетов. Таких книг, где рассказывается о давних плаваниях к далеким берегам. А еще — чтобы в комнате этой висели картины с морем и парусами. И желтые от времени, пятнистые от соленых брызг морские карты. И чтобы тикали в тишине корабельные часы. И блестели бы тусклым металлом штурманские инструменты. И стояла бы крупная, мастерски сделанная модель парусного корабля!
Теперь такая комната у меня есть. И метровая модель голландского флейта „Арабелла" стоит на широком подоконнике. Кстати, флейт — это
Крапивин Владислав Петрович (род. в 1938 г.) — известный писатель, автор книг „В ночь большого прилива", „Голубятня на желтой поляне", „Возвращение клипера „Кречет", „Колыбельная для брата", „Застава на Якорном поле", „Мальчик со шпагой", „Синий город на Садовой" и многих других. Живет в Екатеринбурге.
нечто среднее между старинным талионом и фрегатом. Его построил мой хороший знакомый, Георгий Александрович Архипов. Он много лет был флотским офицером, а после отставки учил ребят мастерить модели...
Окно в моей комнате смотрит на запад с небольшим отклонением к югу. Выражаясь по-морскому, на вест-тень-зюйд.
По вечерам, когда я лежу на диване (а я люблю лежать на диване и не боюсь в этом признаться), „Арабелла" целиком видна на фоне позднего неба.
Небо, в зависимости от погоды и календаря, бывает разным. Летом — светлое, с негаснущим закатом, осенью и весной — черное, с блестящими гвоздиками звезд и дрожащим огоньком Юпитера. Зимой — чаще всего тускло-серое, с холодной дымкой, в которой растворяется отражение снега и городских огней.
Иногда „Арабелла" белеет на фоне ночного сумрака или пасмурных туч. А порой флейт со всем своим кружевом рангоута и такелажа темнеет на розовых, просвеченных закатным солнцем облаках...
Больше всего мне нравится чистое небо весны и лета, в котором переливается Венера. Стеньги и реи, ванты и штаги „Арабеллы" чернеют особым „приключенческим" узором, в который, кажется, вплетены целые сюжеты Стивенсона и Конрада.
В такие моменты я мысленно отбрасываю переплет рамы — чтобы не мешал — и представляю, что корабль большой и настоящий. Будто он зашел в тихую бухту какого-то острова и отдыхает после штормового пути.
Мне вспоминаются стихи, которые я сочинял в десятом классе и записывал в тетрадку с нарисованным на синей бумажной обложке клипером.
Вахта на „Арабелле", видимо, и вправду спит. И, пользуясь этим, пробирается на корабль незванный посетитель.
Он слишком хитер, чтобы двигаться по палубе. Он крадется по рангоуту и снастям. Сначала, появившись из-за отвесной скалы (кромки окна), он усаживается на левом ноке фор-марса-рея. Потом, путаясь в топенантах, перебирается на правый нок и оттуда по булиням, по наклонному грот-стень-штагу начинает ползти к салингу грот-мачты. Осторожно ползет, с остановками, чтобы перевести дыхание и оглянуться...
Это желтый тоненький месяц. Месяц-мальчишка. Он и ведет себя, как замирающий от любопытства третьеклассник. Начитался Жюля Верна и теперь проник на корабль, чтобы вдохнуть запах просмоленных тросов и продутой океанскими ветрами парусины.
Ему и боязно и страсть как интересно. Только бы никто не заметил... Если сейчас закряхтеть (как спящий на палубе матрос) или громко кашлянуть — ух как стрельнет он прочь! Спрячется за кромку утеса или вон за то волокнистое облачко. И будет долго сидеть там с колотящимся сердцем. А потом не выдержит, выглянет...
Но я не буду пугать любопытного месячонка. И он это знает. Потому что, по правде говоря, все это игра. Мы заняты ей уже не первый раз. Ведь каждые четыре недели, в пору новолуния, маленький месяц появляется у меня в окне и мы встречаемся, как давние приятели. Потому что такие мы и есть.
Нам хорошо друг с другой...
Путь через чащу корабельных снастей занимает у месяца немало времени. Но вот, наконец, посидев на кормовом флагштоке, месяц прыгает с клотика и повисает в пустоте (мне кажется даже, что при этом он дурашливо дрыгает невидимыми ножками).
Я выставляю перед собой растопыренную ладонь, и месяц присаживается сначала на мой мизинец, потом на безымянный палец и так далее. Я шевелю головой и рукой, месяц прыгает с пальца на палец и (чудится мне) тихонько переливчато смеется. Я кладу на левое поднятое колено правую ступню, чтобы месяц мог отдохнуть у меня на большом пальце ноги. И он отдыхает. Но потом соскальзывает и крадется вправо. Я ловлю его в колечко из пальцев. Месячонок делает вид, что испугался, но потом с насмешливым хихиканьем ускользает опять.
И все ближе, ближе к правому краю окна...
Ничего не поделаешь. Мы притворяемся самостоятельными и свободными, а на самом деле живем в неуклонном подчинении космическим законам, которые двигают и время, и небесные тела, и людей.
— До завтра, малыш.
Вообще-то я знаю, что это совсем не малыш, а круглая, ноздреватая громадная Луна. Однако есть у нее волшебная возможность — через каждые двадцать девять суток превращаться в ребятенка. Я отчаянно завидую: вот бы мне так! Ну, пусть не раз в четыре недели, а хотя бы раз в году! Пусть не на несколько дней, а на пару часов! Чтобы сбросить груз хворей и унылых взрослых забот, пробежаться по заросшим лютиками переулкам, по лебеде и белоцвету солнечных пустырей, с разбега бесстрашно окунуться в речную глубину и ощутить себя легким, вольным, настоящим.
Увы, я могу теперь делать это только в сказках, которые сочиняю для нынешних мальчишек и девчонок. Тоже неплохо, конечно. Иногда кажется, что и по правде стал десятилетним. Но все-таки, все-таки...
Месяц пропал за краем шторы. Завтра, послезавтра он будет появляться снова, а затем располнеет и станет светить уже в другой части неба.
Полная Луна подымается на востоке, из моего окна вечером ее не видать. Но бывает, что во второй половине ночи я просыпаюсь и вижу, как сквозь оснастку „Арабеллы" бьют голубоватые лучи. Вся комната ими освещена. Блестит позолота на корешках книг. Дрожат зайчики на медных кольцах компасов и подзорных труб. Сияет блик на лаке звездного глобуса. А на полу — растянувшийся отпечаток парусного корабля.
Я слышал от разных людей, что яркий лунный свет вызывает у них тревогу, чувство беззащитности. И что он даже вреден для здоровья. Не знаю. У меня не так. Я люблю полную свежую Луну. Мне кажется, что свет ее добрый, что есть в нем радостное волшебство и даже особое, чуть ощутимое ласковое тепло.
Яркий пятнисто-белый шар выкатывается из-за кромки грот-марселя.
— Привет, красавица, — шепотом говорю я.
Луна вовсю улыбается знакомым, совершенно человеческим лицом.
Когда мы познакомились, она сияла так же.
Мое первое воспоминание о Луне уходит в ту пору детства, где сны, сказки и явь сплетены в один хрупкий узор. Опасно что-то трогать, разделять, выяснять — хитрый рисунок рассыплется и сотрется в памяти...
Мне было, видимо, около двух лет. Была зима (искрились на стеклах веточки мороза). Несмотря на это, мама, папа и я спали на полу. Позже я слышал объяснение, что старинная кованая кровать родителей в ту пору требовала ремонта и пришлось класть матрацы прямо на пол. А моя плетеная люлька-коляска в ту пору стала мне мала, поэтому мама укладывала меня с собой.
То, что мы лежали именно на полу, помню отчетливо. Окно виднелось в непривычном ракурсе — высоко надо мной. В нем я различал на фоне зеленоватого, с бегучими облаками неба голые ветки тополя и верхнюю часть ворот со столбом, украшенным снеговой шапкой.
Все это я видел сквозь дрему. Дрема была необычная. В ней присутствовало ожидание неизбежного и неприятного события. Скоро здесь, в сумраке, появится сосед дядя Рича (Ричард Васильевич). Он придет, чтобы съесть меня.
Непонятно, откуда я это знал. Но знал точно. Кем-то было это назначено, предсказано, обусловлено с такой обязательностью, что не имело смысла сопротивляться, прятаться и хныкать. Не имело смысла даже бояться. Поэтому страха у меня не было, хотя я понимал, что после съедения перестану существовать. Никуда от этого не денешься. И я ждал дядю Ричу с той же зябкой покорностью, с какой обычно ждал вызванного на дом врача. Врач — это неизбежная тетенька в белом халате, которая будет тебя раздевать, ощупывать, прижимать к голому телу холодную твердую штуку с длинными резиновыми жгутами. И все это нехорошо, неловко, но спорить бесполезно. И реветь бесполезно......
Надо сказать, что сосед дядя Рича вовсе не был злодеем. Наоборот, это был добрейший человек. Правда, внешность у него была странноватая. Дядя Рича ходил на костылях, а сквозь потертый пиджак у него на спине выпирал острый горб. Болезнь ног и горб появились у него в детстве, когда он сильно разбился на катке. Несмотря на такую дяди Ричину внешность, я его ничуть не боялся. И он ко мне относился прекрасно. Часто звал в гости, в свою комнату, где полно было всяких светящихся и гудящих штук. Дядя Рича работал на радиостанции, а дома ремонтировал и мастерил аппаратуру. В то военное время иметь приемники запрещалось, но у дяди Ричи было, видимо, особое разрешение. В комнате у него восхитительно пахло горелыми проводами и канифолью от паяльника. Правда порою из таинственных аппаратов летели такие трескучие разряды, что я спешил улизнуть домой. И все же у дяди Ричи было интересно...
В том, что он должен меня съесть, дядя Рича был не виноват. Непонятная сила, которая предназначила мне такой конец, с той же властностью определила дядю Ричу в людоеды. Это от него ничуть не зависело. Я на дядю Ричу не обижался и был даже доволен, что съесть меня именно он. С незнакомым иметь дело было бы гораздо неприятнее.
Мама и папа, кажется, даже не догадывались о том, что скоро произойдет. Пошептались и уснули. И я притворился, что сплю. Может, спящего дядя Рича есть не станет? Но понимал, что надежда эта беспочвенна.
И вот дядя Рича бесшумно проскользнул в щель приоткрытой двери. На четвереньках. Словно тень громадного паука. Ох... все-таки немного страшно.
Он посопел, повздыхал, устраиваясь рядом со мной, прилаживась... И вот откусил у меня бок.
Было совсем не больно. Словно тело мое стало мягкой глиной и от этой глины отхватили кусок круглыми деревянными щипцами. Я хныкнул, но еле слышно, для порядка.
— Тихо, тихо.. — прошептал дядя Рича и съел мое плечо. Вместе с рукой. Потом другое плечо. Ногу.
Я ощущал в себе нарастающую легкость и... нарастающий страх. Потому что понял: ведь вот-вот он съест и мою голову. И тогда я перестану видеть, слышать, дышать... Перестану быть!
Не хочу я! С какой стати?! В конце концов, я не его, не дяди Ричин, а мамин и папин! Почему они спят и не прогонят дядю Ричу? Это и не он вовсе, а незнакомое чудовище!
Я заколотил бы руками и ногами, но они были уже съедены. И оставалось только завопить во весь голос!
Но крика не получилось. Потому что не было уже груди, в которую набирают воздух. Я беззвучно открывал рот, и мама с папой не слышали меня.
Зато мой беззвучный крик, мой ужас услышала... Луна!
Да-да, она услышала! Стремительно выскочила из бегучей тучи и засияла изо всех сил! С такой пронзительной яркостью, что дядя Рича (или не он, а чудовище?) моментально исчез. И у меня опять появилось тело. И я радостно задергал ногами-руками. Так, что мама сонно сказала:
— Не егози, спи, пожалуйста...
Я затих, но спать не стал.
Я смотрел на Луну. Она была высоко надо мной, и я видел ее потому, что лежал на полу. Навзничь. Я благодарно улыбался Луне, а она смеялась. И я впервые тогда увидел, что лицо у нее — как у человека.
Лунные лучи высвечивали всю комнату — словно голубое солнце — и не осталось тут места ни для каких ночных страхов.
С этим ощущением тихого веселья и полной безопасности я и уснул.
С той поры в течение нескольких лет (пока мы жили в доме на улице Герцена) у меня в зимние вечера было любимое занятие: сидеть у окошка и смотреть на круглую Луну.
Безоблачное небо при полнолунии было темно-зеленым, а Луна казалась маленькой, как мячик, но удивительно яркой.
Я не только любовался Луной. Я еще и... что? Играл? Нет, дело было серьезнее, чем игра. Этакое тихое колдовство с замиранием в душе. И с опасением, что поступаю я, кажется, не совсем честно. Ведь я втягивал Луну в странные события, не спросив ее согласия. Но очень уж хотелось... Короче говоря, я переселял Луну к себе домой.
Вот как это происходило.
Я с минуту пристально смотрел на белый, сияющий в высоте шарик, потом быстро переводил взгляд в темный угол. Четкий (только уже не белый, а зеленый) отпечаток ночного светила оставался у меня в глазах и повисал на фоне бугристой потрескавшейся штукатурки. Это была все та же Луна. Только висела она не в далеком небе, а здесь, в двух шагах от меня, и потому казалась величиной не с мячик, а с рыбью чешуйку.
Я не удивлялся такому превращению. Мне давно было известно, что вещи большие, но далекие, кажутся маленькими, хотя, конечно, я не слыхал таких выражений, как „оптический эффект" и „угловое зрение". Мало того, я в свои три-четыре года (а возможно и позже) был уверен, что предмет, который удаляется от меня, делается меньше не только в моих глазах, но и на самом деле. А если приближается, то по правде растет. Например, кобыла Зорька, которая привозила в соседний магазин (хлебный распределитель, как тогда говорили) фанерный фургончик с буханками, была сперва размером с котенка — когда показывалась в конце квартала. А потом росла, росла. Это вырастание было, безусловно, результатом движения — по направлению ко мне. И на движение требовалось время.
А если далекий предмет перенести к себе вплотную мгновенно?! Я догадывался, чувствовал, верил, что тогда он не успеет вырасти! Самолет, летящий под облаками, окажется размером с галку — таким, каким видится с земли. И его можно будет подержать в ладонях (что я и проделал потом в одной из своих сказок). Кобыла Зорька — живая, но крошечная — будет катать свою повозку по столу (хотя, конечно, жаль, что буханки уменьшатся тоже).
А белую красавицу башню-колокольню, которая виднелась над забором, я мог бы поставить на подоконник и выстроить вокруг нее город из кусочков кирпича, костяшек домино и кубиков...
Думаю, что это было детское, инстинктивное нащупывание каких-то космических закономерностей, вроде теории относительности. Возможно, между детскими фантазиями и парадоксами многомерных пространств существует что-то общее.
Но, к сожалению, я не знал способа мгновенно перемещать предметы в пространстве (и не знаю до сих пор). Но мысленно-то я это делать мог! Про мое воображение взрослые говорили:
— Оно у этого ребенка совершенно необузданное!
Порою сам я не мог отличить, где выдумка, а где правда. Впрочем, наверно, любой, кто помнит свое детство, может сказать про себя то же самое.
И я строил на подоконнике город с колокольней и перенесенными из дальних кварталов домиками. Распрягал на столе и кормил хлебными крошками ласковую губастую Зорьку. Выпускал из ладоней жужжащие, с тонкими крыльями и колесами-лапками самолетики.
Таким же образом я добыл себе замечательную игрушку — маленький, но настоящий мотоцикл.
Этот мотоцикл кто-то ненадолго оставил у нас на дворе, у калитки, и я взглядом перенес его на подоконник. И здесь он сделался размером с электрический утюг.
Я взял этот мотоцикл — черный, лаковый, с блестящими никелированными выхлопными трубами, тугими рубчатыми шинами (каждая величиной с калач-сушку, которые мама иногда получала по каким-то дополнительным талонам). Был мотоцикл тяжелый, от него пахло эмалевой краской и резиной.
Я долго и радостно играл с ним на теплых от солнца половицах, а потом поставил на этажерку — рядом с ватным дедом Морозом и темно-зеленым керамическим пограничником. Никто из взрослых мотоцикл не замечал, но я-то видел его всегда. Все лето и осень. Только перед Новым годом мотоцикл исчез. Вместе с дедом Морозом. Я подозревал, что сказочный дед укатил на мотоцикле в свой заснеженный лес готовить новогодний праздник...
Но я отвлекся. Я ведь начал рассказывать о крошечной Луне, перенесенной с зимнего неба в комнату.
Я понимал, что вижу световой отпечаток, но в то же время всей душой верил — это настоящая Луна. Та же самая, что в небе. Не такая же, а именно
Пока лунная чешуйка в глазах не потускнела, я „поселял" ее в каком-нибудь укромном уголке: в-щели на штукатурке, в углу с паутиной или за картиной, изображавшей двух охотничьих собак.
Устроив на жительство одну Луну-малютку, я добывал с неба другую, третью, четвертую... И в конце концов оказалось, что много маленьких Лун живет в тайных закутках* нашей комнаты.
Да, их было не меньше двух десятков, и в то же время — я отчетливо осознавал это — они были одной Луной. Той самой, что светила в небе. Здесь, видимо, опять просыпалась в детском сознании догадка о диалектичности мира. О том, что один предмет может существовать в разных пространствах и во множестве всяких вариантов...
Поселившись в комнате, эти Луны-чешуйки старались потом не попадаться мне на глаза, хитро прятались. Но я знал: стоит всем заснуть, как они выбираются на потолок и устраивают иллюминацию.
А днем они иногда шебуршали в щелях, за картиной и среди занавесок, будто всякие сверчки-тараканы. Перешептывались. И не только между собой, но и с другими жильцами укромных уголков. С усатым черным жуком, живущим за печкой (я его слегка боялся). С бумажным голубем, улетевшим на верхний выступ дымохода и прижившимся там. С заскочившими на карниз солнечными бликами. С рыжим пятном на штукатурке — оно было похоже на котенка, вылизывающего лапу. А чаще всего — с разноцветной буквой Э.
Об этой букве особая речь.
К трем годам я уже знал весь алфавит, и буква Э нравилась мне больше других. Своим характером нравилась. Была она почти что Е, но наоборот. И эта наоборотистость в ней ощущалась постоянно: в том, как она высовывает язык и поддразнивает всех: „Э-э-э...“ Меня роднило с буквой Э то, что я также дразнил иногда старших брата и сестру и соседа Лешку Шалимова — племянника дяди Ричи.
Та буква, которая жила у нас в доме, родилась на свет из стекла и солнечного луча.
На этажерке (рядом с пограничником) стояла прозрачная коробочка без крышки. Этакая безделушка. Углы и ножки у нее были медные, а стенки из толстого стекла со скошенными краями. Эти скосы как бы образовывали грани кристалла. Я любил разглядывать сквозь коробочку все окружающее. Мир делался зыбким, разбивался на многослойные картинки, окруженные радужным ореолом. Сплошная сказка!
Интересно было и ловить стеклянной коробочкой солнце. Сидишь на подоконнике и пускаешь по комнате зайчиков. Зайчики тоже получались разноцветные, радужные. Стайками носились вокруг лампочки, по застекленному портрету писателя Фурманова, по коврику с лебедями и балеринами, что висел над кроватью моей сестры Людмилы. Плясали на круглой печке, отпрыгивали от никелированного чайника и забытой на столе фаянсовой сахарницы.
Однажды среди этих зайчиков и появилась буква Э. Тоже летучая, многоцветная, размером с мою ладонь. С острым трепещущим язычком. Я засмеялся, прыгнул с подоконника. Зайчики мигом пропали, буква Э тоже. Но не так быстро, как зайчики. Задержалась чуть-чуть, словно поджидала меня. Я подбежал к стене, но буква Э скользнула под коврик. А дальше... Дальше — то ли было это на самом деле, то ли. почудилось — буква Э принялась, как бабочка, носиться по комнате, по кухне, по коридору. Я за ней — то со смехом, то с замиранием. Она пряталась, я заглядывал в углы, за двери, под одежду на вешалке.
— Что ты носишься как угорелый! — возмущалась моя старшая сестра. Она любила меня, но считала своим долгом воспитывать.
— Я ищу!
— Что ищешь?
— Э-э!..
— Вот я скажу маме, что ты опять дразнишься!
— Да не дразнюсь я! Правда Э-э!
— Давно не стоял в углу?
Вот и объясни что-нибудь им, большим!
Иногда, например, оказывалось, что наша главная комната и проходная комнатка, где жил дядя Боря, и длинная кухня с русской печью — это станции метро. Я видел метро на картинках и был уверен, что оно все состоит из красивых, вытянутых в длину станций, которые переходят одна в другую. И вот в такой „метровский" коридор превращалась внутренность нашего дома.
— Что тебя гоняет нелегкая туда-сюда? Не можешь посидеть на одном месте!
А я, конечно, не мог. Я был головной вагон подземного поезда и с пыхтеньем (чуф-чуф-чуф), с топотом и дерганьем локтями рысцой двигался взад-вперед — от стены с висячим зеркалом до двери, ведущей в холодные сени. И совершенно отчетливо видел над головой овальные светящиеся плафоны станции-туннеля.
А взрослые не видели...
Да, играть в такие игры было удобнее, когда все уходили на работу и в школу для старших, которая называлась техникум. Оставшись, один, я мог быть и поездом, и самолетом, и стальным непобедимым танком... И охотиться за буквой Э!
Эх, каким весельем и азартом брызгала эта игра! Буква Э летала, прыгала, плясала у меня под носом, удирала от погони, потом опять крутилась у самых рук. Иногда мне удавалось накрыть ее ладонью, и я даже чувствовал кожей живое щекотанье. Но тут же буква Э ускользала и пряталась в недоступной щели.
...Потом игры стали реже. Но буква Э меня не забывала. Случалось, что усаживалась на потолке или косяке и часами наблюдала за мной: как играю, как читаю, как сижу у окошка и думаю про жизнь.
Потом эта радужная моя подружка исчезла неизвестно куда. Но помнил я ее лет до семи, до школы. Затем забыл. И вспомнил года через четыре — увидавши сказочный сон.
Это было начало то ли сорок девятого, то ли пятидесятого года. Я жил тогда на улице Нагорной. Улица была вполне деревенская, тянулась по краю глубокого лога, на дне которого журчала речка Тюменка. Стоял хрустящий, с запахом уютного печного дыма январь.
Отшумели уже новогодние утренники и домашние рождественские посиделки, закончились каникулы. Но праздник не ушел совсем. Кое-где в освещенных окнах по-прежнему видны были украшенные елки. Взрослые поговаривали, что неплохо было бы отметить и старый Новый год. А за ним вскоре — Крещенье. „Святки-то ишшо не кончились", — говорила тетя Тася, хозяйка дома, где мы снимали две комнаты. Она, тетя Тася, знала и чтила все церковные праздники и соблюдала все приметы. Перед Рождеством, когда, как известно еще из Гоголя, носится по улицам нечистая сила, тетя Тася чертила угольком на карнизах окна крестики — чтобы никакие бесы, ведьмы и прочие обитатели преисподней не просочились в дом и не испортили праздник. Мама, я и даже отчим с увлечением ей помогали.
О том, что Святки еще не кончились, вспомнил однажды и Шурка Куншер, мой тогдашний приятель. Это был сын адвоката, с которым дружил отчим. Однажды отчим взял меня к Куншерам в гости, там я и подружился с Шуркой и его двоюродным братом Вадимом. Вадим был на год старше меня, вполне рассудительный. Шурка — на год меня младше, вполне интеллигентное дитя, но в то же время — этакий веснушчатый бес. Он-то и предложил мне и Вадиму однажды вечером пойти по домам „славить". Или, выражаясь по-гоголевски, колядовать.
В те времена городская окраина Затюменка во многом жила еще старыми деревенскими обычаями, тридцать три года революционной власти не смогли искоренить их совсем. И в моей душе традиции Рождества, Вербного воскресенья и Пасхи вполне уживались с героическим сознанием юного барабанщика. Так что никаких идеологических сомнений у меня не возникло. Я только сказал:
— Вроде бы уже не время, Рождество-то прошло.
Но Шурка почти что словами тети Таси возразил:
— Святки еще не кончились. Значит, имеем право.
То, что соблюдение православных обычаев Шурке Куншеру вроде бы не к лицу, не пришло в голову никому — ни самому инициатору этого дела, ни мне с Вадимом.
— Идем! — решил Вадим.
Я малость колебался — из-за своей стеснительности — но и отступать было неловко.
Шурка облачился в какой-то овчинный малахай и глубокий черный колпак с прорезями для глаз. Вадим надел картонную маску зайца и — поверх пальто — разношенный отцовский свитер. Я пошел без всякого маскарада: потому что здесь, на Ямской, в десяти кварталах от моего дома, едва ли могли встретиться знакомые.
Вадим взял с собой балалайку. Играть он не умел, только отбивал на струнах ритм, когда мы исполняли свой единственный концертный номер. К старым обрядам этот номер отношения не имел. Мы вдохновенно голосили:
В трех домах нас встретили вполне доброжелательно. С пониманием, так сказать. В четвертом мы, как выразился Вадим, „накололись".
Хозяин был, вроде, ничего, добродушный такой дядька в залатанной гимнастерке. Но вместе с ним оказалась тетка с оч-чень строгим характером. Худосочная, носатая, похожая на вредную бухгалтершу в конторе отчима.
Нет, она не ругала нас, узнав о цели визита. Но сперва попыталась выяснить наши фамилии, а потом принялась объяснять, какой непоправимый вред наносят религиозные праздники делу социалистического строительства и успешному завершению послевоенной пятилетки.
Время от времени она прерывала лекцию и задумчиво обращалась к хозяину:
— Интересно, чьи это все-таки дети? Ну, мальчик без маски — он не здешний. А у этих двоих голоса, по-моему, знакомые...
— А хрен их знает, — доброжелательно отзывался дядька в гимнастерке. — Пацаны, а „Каховку" вы петь умеете?
Нам, однако, было не до „Каховки". Рвануть бы! Но не хватало решимости. Вернее, общей договоренности, чтобы враз. Мы топтались на кухне и что-то мямлили.
— А родители знают о таком вашем развлечении?
— Не, мы сами, — пробубнил я.
— Вы должны чистосердечно рассказать им про все. И обещать, что больше так поступать не станете.
Мы закивали — так, мол, и сделаем — и спиной вперед выкатились из дома.
На улице Шурик выдохнул:
— Это жена Андрея Мироновича, папиного знакомого. Какая холера занесла ее сюда? Она живет на улице Семакова.
— Думаешь, не узнала тебя? — спросил я.
— Шиш ей!
— Пора заканчивать гастроли, — решил Вадим. — И так вон чего насобирали.
В трех предыдущих домах нас одарили двумя пригоршнями карамели, кульком печенья и куском свежего рыбного пирога.
Сейчас мы топали по скрипучей, синей от сумерек улице, сосали карамель и зажевывали пирогом с нельмой. Настроение опять круто шло вверх. Через пять минут мы уже хохотали, вспоминая носатую „лекторшу". Вадим балалайкой сшибал с веток рябин густую изморозь, балалайка весело гудела.
В конце улицы светился розовый закат, а над ним висел рогатый месяц.
— Домой пора, — вздохнул я.
— Ну, пока...
Но ощущения, что день закончен, у меня не было. Сейчас приду домой, схвачу санки и побегу кататься в лог. Там на склонах много знакомых мальчишек и девчонок. В том числе и Ленка из соседнего дома, у которой всегда выбиваются из-под шапки бело-золотистые волосы. Я ее звал „Цаца-Ляга“. Это не обидное прозвище. Скорее наоборот: сокращенное от „Царевна-Лягушка“.
Так все и было в тот вечер!
Я катался, пока штаны не покрылись на коленках ледяной коркой. А месяц поднялся высоко над крышами и светил очень ярко. Когда я шел домой и волок за собой санки, окошки светились как на рождественских открытках, которые в сорок пятом году присылал мне из Германии отец. И сугробы мерцали под светом месяца. И пахло дымом из труб. А дома ждал ужин: восхитительная вареная картошка, горячая, но с ледяной приправой из тертого мороженого молока.
А еще ждала книжка из серии „Библиотека приключений", с потершейся позолотой рамки на переплете — „Затерянный мир“...
А когда я наконец уснул на своем широком сундуке, укрытый поверх одеяла маминым старым пальто, мне и приснился тот сон.
Я снова видел нашу улицу Нагорную, но она была не такая. Более сказочно светились окошки. Более празднично искрились крыши и сугробы. Посреди дороги была сделана гора, ребята съезжали с нее на санях и долго мчались по накатанным колеям в дальний конец улицы. А там, в зеленом небе, низко над печными трубами с дымом, похожим на кошачьи хвосты, как раз и горел тот волшебный месяц.
Такой, какого наяву никогда не бывает.
Во-первых, он был громадный. В сто или в тыщу раз больше обычного. Во-вторых, он был живой!
Нет-нет, ни пухлогубого рта, ни хитрого глаза под нависшей бровью у этого месяца не было. Но острый кончик нижнего рога у него шевелился. Месяц словно поддразнивал нас — не обидно, а для веселья.
А еще был у месяца нос. Не привычный нос-валенок с разлапистой ноздрей, а... что-то необычное. Нос был похож на большущую рукоятку от деревянной толкушки, которой растирают картофельное пюре. Такой же длинный, с набалдашником, с точеными ободками. Он торчал точно посередине золотой лунной дуги. И все вместе это было как буква Э!
Я не очень удивился, но ужасно обрадовался! Сразу вспомнил и узнал подружку своего дошкольного детства. Буква перестала быть радужной, сделалась желто-светящейся, несказанно выросла, но все равно это была она!
С ощущением вновь обретенной сказки я и катался с горы в течение всего длинного сна.
Да и сон ли это был? Может быть, просто продолжение того славного январского вечера? Может быть, и в самом деле есть где-то мир с такой вот ласково заснеженной улицей, над которой светит яркий месяц — громадина с золоченым носом-рукояткой?
По правде говоря, я знаю, что есть...
Я уже упоминал, что в памяти о раннем детстве действительность перемешана со сказками. Явь — с удивительными снами. Порой сны эти помнятся ярче реальных событий и будней. И теперь я думаю иногда: „А, может,
Может, и правда я однажды гладил поверхность Луны руками?
Луна в тот момент представляла плоский, стоящий вертикально круг высотой с двухэтажный дом. Круг этот располагался в темном пустом (но не страшном) пространстве. Сделан он был, судя по всему, из пергаментной бумаги, натянутой на громадный обруч. У нижней кромки обруча торчал балкончик. Узкий, с перильцами из металлических трубок — словно на пароходе, который я видел в кино.
Вот на этом балкончике я и оказался. И твердо знал, что я — рядом с самой настоящей Луной, хотя она и оказалась немного не такой, как виделась снизу, из нашего окна.
Я ласково и осторожно, с ощущением сбывшейся сказки, касался Луны ладонью. Сухая слабо натянутая бумага прогибалась и похрустывала. Круг Луны излучал мягкие фосфорические лучи. То ли его просвечивали насквозь невидимые лампы, то ли он светился сам по себе.
Свечение это напоминало об экране в таинственной мгле кинозала. Конечно, о черно-белом (про цветное кино я тогда даже не слыхал). Только сероватые тени лунного диска были неподвижны. А в его свете была чуть ощутимая снисходительная доброта.
Я не знал, как оказался здесь, на высоте. И нимало не тревожился о том, как попаду домой. Единственным чувством было, пожалуй, спокойное счастье — от того, что мечта исполнилась: я на Луне. Балкончик — он ведь тоже часть Луны. И не было никакого сомнения, что все это — на самом деле. Потому что вполне по-настоящему лицо мне согревало несильное (как от протопленной накануне печи) тепло лунного излучения. А трубчатое железо перил холодило ладони. А при случайном взгляде на ноги я видел, как искрятся пряжки моих новеньких сандалий...
И в то же время это была, конечно, сказка. Сказка фосфорического света.
Фосфорический свет с той поры всегда завораживал меня. Даже в самой малой дозе. Примагничивал и словно приближал к лунному чуду. Помню, как старший брат подарил мне черный жестяной циферблат. Сказал, что от самолетных часов.
— С истребителя! — Он думал, что именно эта военная деталь взволнует мое воображение. Однако меня взволновали выпуклые белые числа. Они светились в темноте!
Я вставал на колени перед кроватью, накидывал на голову и плечи мамину телогрейку и замирал, глядя на зеленовато горящие цифры. Они таинственно расплывались в душном, пахнущем старой ватой пространстве. Пространство это постепенно расширялось, цифры уносились в подлунную даль.
С точки зрения взрослых, мое занятие было пустяковым развлечением. А для меня — таинством, уходом в неземной мир.
Этот мир то и дело напоминал о себе: то наяву — заглянувшим в окно месяцем, то во сне — очередным сказочным событием, где мне снова околдовывал душу фосфорический свет.
Один такой сон я видел много раз. Он стал частью моего детского бытия. Это были лунные женщины.
Представьте себе полутемную комнату, а за окном — зеленоватое лунное небо (ставни почему-то не закрыты). Самой Луны не видать, но чувствуется: она где-то рядом. И не просто так висит в небе, а задумала какое-то действо.
И вот, подтверждая мое предчувствие, появляются в окне светящиеся фигуры. Плоские. Они будто вырезаны из той бумаги, которую трогал я на лунном круге. Это женщины в длинных платьях и остро торчащих платках. С коромыслами на плечах. Женщины мерно, друг за дружкой вдут через темный двор. Светящиеся ведра качаются в такт шагам. Тяжело качаются — явно не пустые. Идут женщины долго, вереница длинная. Такой вот бесшумный, полный какого-то тайного смысла фильм. Я и не пытаюсь разгадать этот смысл. Просто смотрю. Понимаю, что так надо. Луне надо. Это часть ей одной ведомого волшебства...
Часто видел я и другой сон — разноцветный и праздничный. Будто сижу вечером на подоконнике, а в небе — что-то невообразимое. В сказочной тишине висит там желтая Луна, громадная, словно круглый стол... Но не она сейчас главная. Главные — звезды. Они сильно приблизились к Земле и видно, что это большие неровные камни. Формы у них никакой, но как они светятся! Голубые, сиреневые, пунцовые, розовые, зеленые — всех расцветок и оттенков! Окруженные мягким золотистым ореолом, переливчатые, с огненными змейками на изломанных гранях.
Я сижу замерев, растворяюсь в этом тихом пиршестве света и красок.
Жаль только, что ночная сказка быстро кончается. Настает утро, двор освещается Солнцем (ранним, рыжеватым), а Луна и звезды гаснут.
Но не исчезают!
Они остаются на прежних местах, только теперь это камни, похожие на обожженную глину. А Луна — такой же красно-глиняный выпуклый круг (потом я узнал, что этот цвет называется „терракота").
Я смотрю на остывшие звезды и Луну с ощущением потери и с пониманием, что ничего уже тут не сделаешь: утро не остановишь, ночь не вернешь. Одна только надежда: может быть, следующей ночью волшебное горение светил повторится. А эти комки запекшейся красной глины, этот потрескавшийся кирпичный шар мне скучны и ненужны...
И все же остывшая терракотовая Луна один раз притянула меня: я на ней побывал. Сам не знаю, почему.
Мне приснилось, что я лежу навзничь среди громадного, ровного, покрытого красноватым песком пространства. На первый взгляд могло показаться, что здесь земная пустыня. Но я точно знал — это Луна. Тем более, что в пустыне жарко, а тут свежо, зябко даже. Надо мной густо-синее небо (потом я узнал, что такого над Луной не бывает, но подумал: „Это смотря над какой. Над моей бывает"). В небе подымается надо мной пустое здание из желтого кирпича. Сколько этажей — не помню, но оно гораздо выше самого высокого в Тюмени дома, четырехэтажного Горсовета на улице Республики (кстати; такого же песочно-желтого).
Плоский, без украшений, дом этот совершенно пуст. Я знаю это. И вся Луна пуста. Никого, кроме меня, на всем громадном небесном теле. Как я сюда попал, зачем лежу вот так, мне неведомо. Нет во мне ни страха, ни волнения, ни любопытства. Есть только спокойное понимание: я на Луне; надо мной — небо; передо мной — большой дом... И лишь глубоко, на самом донышке сознания прячется догадка, что в том желтом здании — какая-то тайна. Очень большая и очень древняя.
Сон, казалось бы, без всякой радости, даже слегка зловещий, но я до сих пор вспоминаю его по-хорошему. Он тоже частичка моего детства — не менее важная, чем реальные события тех дней. И чем я старше, тем больше растет уверенность: я и в самом деле лежал когда-то на терракотовой планете и смотрел на высокое многооконное строение, желтеющее в густой синеве. Помню, что его ярко освещало солнце, но стекла не блестели. Возможно, их не было совсем...
В самые ранние годы я знал от старших, что Луна — это громадный шар, почти такой же необъятный, как Земля (и, может быть, там тоже есть люди). И вполне верил в это — особенно когда Луна казалась большущей и выпуклой. Но такое мое знание до поры оставалось чисто теоретическим. Наряду с ним существовали и другие. Луна — это золотой мячик, прыгающий среди быстрых облаков и окрашивающий зимнее небо в зеленый цвет. Это, как вы помните, и плоский светящийся круг с балкончиком. Это и крошечные чешуйки, прячущиеся в щелях и паутинных углах... Кроме того, не всегда Луна была круглой. Иногда она становилась рогатым месяцем — тем, что робко желтел над черными крышами в закатном небе, и тем глазастым и носатым, что был на картинках про Конька-Горбунка и про Руслана. И тем позолоченным картонным, что висел среди пахучих елочных веток в сказочный новогодний вечер... И все они были настоящие! Да!
Меня ничуть не удивляло, что Луна может проявлять себя в разных видах и лицах, причем иногда — в нескольких одновременно. И когда я, четырехлетний, вырезал тупыми ножницами из клетчатого тетрадного листка кривой полумесяц (чтобы подвесить к потолку на нитке), я был уверен, что творю настоящую Луну.
Кстати, месяц мне нравился больше, чем круглая Луна. Он был привычнее, ближе по характеру, понятнее. Ну, прямо как приятель из соседнего дома. Этакий озорной мальчишка. И в то же время — волшебный. Ведь в каждой сказке он обязательно подмигивал с неба своим хитрым глазом...
Больше всех сказок мне нравилась та, что про старика, который выдал своих дочерей за Солнце, за Ветер и за Месяц. Ее рассказывал мне дядя Боря.
Про своего дядюшку, маминого брата Бориса Петровича, писал я уже не раз. Он для меня остался навсегда не просто родным и любимым человеком, а частью самой моей жизни, моего детства.
Он умер в день Весеннего равноденствия, 22 марта, в восемьдесят девятом году. Умер неожиданно, словно бы случайно. Занемог, отправился в больницу, там оказалась нужна пустяковая операция. Прошла она благополучно. Но на следующий день дядя Боря уснул на больничной койке и не проснулся.
За двое суток до смерти, ничего не предвидя и радуясь весне, он в своем дневнике написал нехитрые стихи. В них говорилось, что через несколько дней часы переводятся на летнее время. Это была его последняя запись.
А вообще записей у него множество.
Последние десять лет дядя Боря страдал почти полной глухотой. Слуховым аппаратом он не пользовался — от этой электроники у него болела голова. С окружающими говорить ему было трудно. И дядя Боря завел себе собеседника, который был терпелив, необидчив и понятлив. Дневник.
Дядя Боря писал дневник в стихах. Поскольку до последнего дня дядюшка мой не разучился радоваться жизни, каждая мелочь зажигала в нем огонек вдохновения: и удачно купленные (после двухчасового стояния в очереди) апельсины, и солнечный блеск в сосульках, и теплый дождик, и занимательная статья в газете. Много стихов о хоккеистах, футболистах и фигуристах, ибо дядя Боря был истовым болельщиком. Не обойден вниманием и ни один космический запуск с семьдесят седьмого по восемьдесят восьмой год.
Вечный труженик, был дядюшка патриотом родной Вятской земли, а так же — Сибири, где проработал не один десяток лет. И города Тюмени, в котором прожил полвека. А диссидентом он не был и посему добросовестно отмечал в своих поэтических тетрадях все праздники краснознаменной эпохи — от Дня Парижской Коммуны до Дня Конституции... А среди рифмованных календарных заметок — вдруг пронзительные и чистые воспоминания о голодном, но солнечном детстве полудеревенского-полугородского мальчишки в начале двадцатого века. О друзьях, о родных, которых давно нет. О том, как подростком он вдвоем с приятелем сбежал в Москву и прожил в столице две недели, впервые познав радости и печали столичной самостоятельной жизни. О войне, о трудармии, служба в которой кончилась чудовищной дистрофией — еле выжил... Это все, конечно, не только в стихах...
Когда дяди Бори не стало, один молодой журналист написал для „Тюменского комсомольца" некролог. Дядя Боря любил эту газету, ибо всегда был юн душой. „Он не был знаменитым человеком, но его доброта и интеллигентность сделали бы честь любому из сильных мира сего“, — писал автор некролога.
Некролог набрали и заверстали, но в последний момент редактор выкинул его из номера. Счел, что Борис Петрович Печенкин — слишком мелкая фигура. Ведь и в самом деле — должности плановика и сметчика, на которых мой дядюшка с довоенных времен трудился в строительных организациях Тюмени, были далеко не номенклатурными...
О том, том, что дядя Боря умер, я узнал в Москве— был там в командировке. На похороны не успел. Приехал на могилу только летом, когда сквозь сухой песок осевшего холмика торчали редкие травинки. На недалеком Червишевском тракте тяжело гудели дизеля...
Тетя Надя, вдова дяди Бори, отдала мне все дневники. В „Спорттоварах", что были неподалеку, пришлось купить специальный рюкзак. Я погрузил в него три десятка рукописных томов, сшитых из общих тетрадей.
Уезжал я поздно. Когда шел на вокзал, над крышами висела круглая Луна. Ее пересекали полоски прозрачных облаков. Луна была желтая и спокойная. Она светила так же, как и в древние времена и как будет светить в те времена, когда не останется памяти о нас. Что ей была моя печаль, что ей мой глухой дядюшка, скончавшийся в тому же на восемьдесят втором году жизни, без всяких трагедий, легко и спокойно, дай Бог так каждому. Но рюкзак мне казался тяжелым (да и был таким), словно я нес за спиной всю дяди Борину жизнь.
...Может быть, на той Дороге, на которую мы все уходим в конце концов и где надеемся найти и встретить тех, кого любили раньше, я пойду с таким же рюкзаком. И однажды на обочине, под вечным тополем, увижу опять дощатый приземистый дом, где в тесной комнате с круглой печкой навсегда поселился дядя Боря. Стены комнаты оклеены цирковыми афишами, стучат ходики с подвешенными к гире для пущей тяжести плоскогубцами, в голландской печи с приоткрытой дверцей гудит огонь — так, что в гитаре на- стене рождается легкое эхо. Дядя Боря — еще совсем не старый, почти без морщин — чистит над закопченным чугунком картошку. Он явно меня ждал — поглядывает без удивления и хитровато, в точности как в те субботние вечера, когда я мальчишкой приходил к нему в гости и просился остаться ночевать...
А в комнате знакомо пахнет вымытым полом и березовыми дровами. Комната почти такая же, как в моем детстве. И так же смотрит в окошко рогатый месяц. Ему-то, в отличие от равнодушной желтой Луны, есть дело и до дяди Бори, и до меня. Ведь именно и именно о нем — хитроумном улыбчивом и носатом Месяце — рассказывал дядя Боря сказку.
...В этой сказке меня мало волновал старик, его дочери и два их мужа — Солнце и Ветер. Но Месяц!.. Я словно наяву видел, как он повис над приземистой банькой, в которой парится старик, вытянул длинную-длинную фосфорическую руку и сунул палец в приоткрытую дверь.
И тесный сумрак, в котором кряхтел и возился дед, наполнился зеленоватым неземным светом.
И вот в голове у меня, пятилетнего, созрел план: сотворить сказку самому и удивить дядю Борю!
Для выполнения плана требовались три момента: светящийся палец, отсутствие лишних людей в квартире и темнота в жилище дядюшки.
Я уже упоминал, что жил дядя Боря в проходной каморке между общей кухней и нашими двумя комнатами. В ту пору он вернулся из госпиталя, куда его, еле живого, направили из трудармии. Был дядя Боря очень худ и слаб. Часами лежал на железной крытой потертым коричневым одеялом койке (от одеяла всегда пахло табаком).
Через „дядиборину" каютку днем и ночью ходило множество народа: и наше семейство, и разные квартиранты, которые часто снимали у нас одну из комнат. И приятели брата, и многочисленные поклонники сестрицы... Дядю Борю старались не беспокоить: если он спал, ступали на цыпочках, свет не включали. В свою очередь дядюшка ни на кого не обижался, к жизненным неудобствам относился философски. Лишь на одно досадовал: дверь в нашу комнату (где то и дело шум и яркий свет) часто отходила от косяка. Ее закроют, а она, подождав, с ехидным скрипом вновь отъезжает, оставляя широкую щель.
То и дело вставать и прикрывать зловредную дверь ослабевшему дядюшке было трудно. И он придумал простой выход: привязал к дверной ручке веревку. Едва раздавался скрип шарниров, дядя Боря — дерг! — и все в порядке.
По вечерам дядя Боря обычно лежал без света. Так что одно из условий моей сказки было обеспечено.
Темнело рано, мама, брат с сестрой и квартиранты возвращались домой, когда за окнами стояла ночь. Поэтому помехи со стороны взрослых я не боялся.
А что касается светящегося пальца, я решил пожертвовать для этого дела „истребительским“ циферблатом. Тупым ножиком соскоблил с чисел на бумажку фосфорическую краску, левый указательный палец натер липкой вареной картофелиной и собрал на него весь добытый порошок. С замиранием в душе выключил электричество. Палец неярко, но заметно выступил из тьмы... Ура!
Я снова включил лампу, повертел перед ней палец, чтобы краска вобрала в себя побольше света. Затем опять щелкнул выключателем. Наступивший мрак был вполне сказочным, даже страшноватым. В нем что-то таинственно потрескивало. Ну и хорошо, так даже интереснее!
В каморке дяди Бори было темно, слышалось похрапывание. Это ничего! Дядюшка спит чутко. Я постучу о косяк, а потом громко продекламирую Пушкина:
и суну в щель палец. Спросонок дядя Боря удивится еще больше.
Я осторожно приоткрыл скрипучую дверь.
— Месяц, месяц, мой дру... ай! Ай-я-я-а-а!
Дядюшка, услыхав сквозь сон дверной скрип, машинально дернул веревку.
...К счастью, дернул не очень сильно, и ревел я недолго. Но первые полминуты выл от души. Перепуганный дядя Боря, как в лучшие дни молодости, резво слетел с кровати, схватил меня в охапку:
— Что с тобой?!
— Па-алец!.. Прижа-а-ал!..
— Ох ты, горе мое! Надо холодной водой.
— Не на-адо! Свет смоется!
— Какой еще свет?
Когда все выяснилось, дядя Боря в утешение мне начал горячо восхищаться моей выдумкой.
— А ведь и в самом деле светится! Ну точно как месяц! Если бы я не дернул, а сперва посмотрел, обязательно решил бы, что лунный палец торчит...
Потом он все же уговорил меня сделать холодный компресс. И краска, конечно, смылась.
— Ничего, — успокоил дядя Боря. — Палец у тебя и так будто лампочка. Вон какой распухший, розовый. — Убедившись, что сустав у меня цел и большой беды нет, он опять обрел привычную склонность к юмору.
Я, почуяв насмешку, надулся. Но дядя Боря усадил меня на кровать и начал рассказывать, какой забавный и совершенно живой месяц показывали в фильме „Веселые ребята".
— Появилась надпись: „Прошел месяц", и по экрану шагает месяц собственной персоной. Улыбается, ручками машет, колпачком покачивает. А потом: „Прошло много месяцев" — и тут они уже вдвоем с круглой Луною. Идут под ручку.
Так я впервые услышал про знаменитую кинокомедию. Дядя Боря, увлекшись, рассказывал мне про нашествие колхозного стада на павильон „Черный лебедь", про приключения бывшего пастуха Кости в концертном зале и про восхитительную драку на репетиции ансамбля „Дружба". Я хохотал, забыв про ноющую боль в пальце, а настоящий золотой месяц глядел в морозное окошко и веселился вместе с нами...
А где-то через неделю „Веселые ребята" в очередной раз появились на экране кинотеатра „Темп" и мы с дядей Борей пошли на дневной сеанс. И хохотали вместе с остальными зрителями весь фильм напролет. А в месяц, лихо маршировавший по экрану, я просто влюбился. Он был в точности тот самый, из моих сказок!
И песенка его — бодрая и в то же время чуточку грустная — запомнилась навсегда:
.. .И месяц пролетел. И еще один. И у нас в комнате, которая по старинке называлась „спальня", поселились новые жильцы-квартиранты. Дядя Сережа — капитан-танкист из какой-то резервной части, его жена (не помню, как звали) и шестилетняя дочка Люда.
Эта страничка детства связана у меня с „ночной" мелодией. Нет, уже не с песенкой месяца, а с другой:
В ту пору как раз вышел фильм „Два бойца“, и песня про темную ночь стала буквально частью тогдашней жизни. И девочка Люда тоже напевала все время:
Хорошая была девочка (в отличие от своей скандальной мамы-капитанши). Иногда она поддевала меня напоминанием, что старше на целый год, но делала это без большого ехидства и не часто. В основном жили мы мирно, играли дружно.
Эту худенькую, рыжеватую, стриженную под мальчика подружку мне, наверно, сама судьба послала.
Как бы я жил один дома в ту холодную бесконечно длинную зиму? Дядя Боря или спал или уходил куда-то. Остальных взрослых дома не было с утра до вечера. Сосед Лешка Шалимов — полдня в школе, а полдня — на улице с дружками. Я слышал сквозь двойные стекла их веселые вопли... А меня гулять не пускали.
Дело в том, что от долгого холода (не хватало дров), от скудного пайка и от всякого неуюта военного времени появилась у меня болезнь с неизвестным мне раньше названием „ревматизм". От ревматизма этого болело все внутри, но самое главное — распухали ноги и руки. При ходьбе боль тупо толкала меня в пятки, словно в них засели деревянные шарики. Валенки с трудом налезали на разбухшие ступни. А хуже всего было с руками. Пальцы раздувались так, что натянутая кожа делалась темно-розовой и блестящей. Словно каждый палец мне старательно придавили дверью — и не так, как дядя Боря, а изо всех сил.
Я помнил дяди Борины слова о лампочке и, укрывшись с головой, всерьез пытался рассмотреть: не светятся ли мои распухшие пальцы? Нет, не светились. Зато Лешка Шалимов, бывало, приводил с улицы приятелей — специально, чтобы показать мои руки. Я демонстрировал их охотно. Мальчишки смотрели с уважительным сочувствием и покачивали головами. А Вовчик Сазонов сказал:
— Ты совсем как военнораненый. Может даже гангрена случится.
Вечером я с гордостью передал это рассуждение про „ган-гре-ну“ маме и Людмиле. А они почему-то рассердились. Сестра заявила, что незачем пускать с улицы в дом всяких хулиганов. Хотя всем было известно, что Вовчик никакой не хулиган, а самый воспитанный мальчик в квартале, юный скрипач и сын известного хирурга, начальника госпиталя. Того самого, который помог устроить в больницу моего брата Сережу.
Сережа работал на оборонном химическом заводе, „глотнул там какой-то дряни" (противогаз оказался дырявый), слег со всякими воспалениями-осложнениями, а потом и с параличом ног. Его — с незнакомым исхудавшим лицом, закутанного в одеяло — увезли в больницу на санках. Мама и сестра плакали. Я не плакал и гордился: Сережа был почти что раненый. Ведь он пострадал, когда делал начинку для снарядов, чтобы бить фашистов.
Вернулся Сережа месяца через два или три — вылечили его. А меня ревматизм не оставлял до пятого класса. В сильные холода просыпалась в ступнях знакомая боль, а пальцы каждую зиму и весну обязательно припухали. Не так сильно, как раньше, но заметно.
Помню такой случай. В марте сорок восьмого мы в комнате у моего приятеля Вовки Покрасова играли в подкидного дурака — ребята и взрослые, вперемежку. И там была тетя Сима Петрова, мать рыжего Тольки. Шел во время игры разговор „про жизнь". Про то, что после недавней отмены хлебных карточек стало наконец-то полегче: хлеба теперь сколько хочешь, да и продукты кой-какие появились в магазинах. Я солидно вставил фразу, что „теперь, конечно, жить можно, а то ведь страх вспомнить, как столько лет брюхо сводило от голода". И добавил:
— Еще в том году все ходили отощавшие.
Тетя Сима глянула неприязненно:
— Уж не ты ли у нас был отощавший? Новый-то папаша твой, поди, каждый день литерные пайки получал, большой начальник. Вон у тебя, у отощавшего, пальцы-то какие пухлые.
Все неловко примолкли: знали, отчего у меня такие пальцы. Знали и то, что мой отчим Артур Сергеевич никакой не начальник, а мелкий служащий в конторе охотничьего общества. Зарплата у него была что-то около восьмисот рублей — по тем временам совсем чахлая. На эту зарплату да еще на триста рублей, которые для меня присылал из Белоруссии отец, мы и жили.
Я тете Симе ничего не ответил. Молча выложил на стол два туза, два короля и даму и, столь победно окончив игру, ушел в комнату дяди Бори. Он слышал через дверь весь разговор и сказал мне:
— Плюнь на нее. Она ни про кого в жизни хорошего слова не сказала, такая уж натура.
И я плюнул. Мысленно, конечно. И даже не стал ссориться с Толькой: он-то не виноват, что у него такая мамаша...
Но я сильно забежал вперед. Ведь начал-то рассказывать о себе, о пятилетием.
Пальцы в ту пору у меня болели ровной ноющей болью, и я к ней притерпелся. Научился даже ловко держать ложку и карандаш, хотя суставы были „негнучие“. В общем, жил. Но скучно было взаперти. И вот появилась Люда!
Конечно, лучше бы мальчишка... Можно было бы устраивать военные развлечения: строить из стульев танки и самолеты, развертывать партизанские бои и громко орать фронтовые песни:
Или:
Но Люду ратные подвиги не увлекали. Она не хотела быть ни санитаркой, ни даже командиром батареи. Мягко, но настойчиво втянула она меня в старую, как мир, игру под названием „Дом“.
На широких подоконниках устраивали мы „квартиру". Из кубиков и дощечек мастерили мебель. Застилали игрушечные постели цветными лоскутками. Расставляли по самодельным столикам „посуду" — цветные кусочки разбитых чашек и тарелок. Из „настоящего" кукольного хозяйства была у нас только жестяная печка-плита. („Не вздумайте ее разжигать!"— каждое утро предупреждали нас взрослые. Мы и „не вздумывали").
Когда „квартира" была готова, в нее въезжали жильцы. С Людиной стороны — целлулоидный пупсик Малыш, тряпичный щенок Жучка, две крохотные куколки Тома и Зина, и фаянсовый лягушонок Ляга. С моей — сделанный из папье-маше пионер Ваня, кукла Катя (мама сшила ее из старого чулка), тряпичный заяц, которого так и звали — Заяц (но ни в коем случае не Зайка), и маленький мраморный кролик. Вообще-то кролик принадлежал Людмиле, но я присвоил его.
У сестры же я конфисковал еще одну очень полезную для игры вещь: зеркальце в деревянной овальной рамке и с выдвижным ящичком внизу. Очень похоже на трюмо, только в сто раз меньше.
Все жильцы кукольной квартиры жили полнокровной жизнью: ели, спали, ходили в детский сад, в школу и на работу, купались в консервных банках, иногда ссорились, после мирились и дружно играли. Тех, кто не слушался, Люда ставила в угол, а иногда и шлепала. Она была довольно строгая мама. Я за виноватых заступался.
— Если будешь им во всем потакать, знаешь, кем они вырастут? — грозно спрашивала Люда. Совсем, как ее мать дядю Сережу.
Этому налаженному быту не грозили ни фашисты, ни бандиты из шайки „Черная кошка", ни домоуправша по фамилии Устюжанина (которая то и дело приходила к жильцам выяснить что-то насчет бумажек по названию „жировки"). Наш игрушечный дом надежно охранял бессменный часовой. Это был сделанный из керамики и покрытый темно-зеленой краской боец-пограничник. Ростом мне до колена. В твердом тулупе до пят, незыблемый и несокрушимый, как памятник. Руками в могучих рукавицах он опирался о винтовочный ствол и, повернув налево голову, строго смотрел из-под козырька звездной буденовки.
Этого красноармейца купили в те дни, когда я родился. Он вполне соответствовал официальным вкусам и настроениям того времени — эпохи суконных шишкастых шлемов и песни „Если завтра война, если завтра в поход". (Какие еще были признаки и символы у тех давних лет, я узнал, конечно, много позже). Впрочем, не было мне дела до символов. Просто случилось так, что Пограничник стал моей первой игрушкой. Даже более ранней, чем Заяц.
И вот теперь Пограничник охранял наш с Людой дом. Днем и ночью. А дни и ночи сменялись в нашей игре часто, не то что наяву.
— Дети, пора в детский сад! Дети, пора ужинать и спать!
Чтобы отличить ночь от светлого времени суток, мы ставили на подоконник ящичек, который так и назывался — „Ночь". Это был кузов игрушечного грузовичка. В нем лежала волокнистая темно-серая вата. Среди волокон, как среди ночных облаков, блестел вырезанный из фольги полумесяц. И были рассыпаны по вате „звезды" — из той же фольги скатанные шарики.
Фольгу для звезд и месяца дала Люда. Ее отец получил однажды шоколад в своем офицерском пайке (Люда и меня угостила коричневой восхитительно-сладкой долькой). А вату для ночных облаков добывал я, вытаскивал ее через дырку, прожженную в старой телогрейке, которая висела на крючке у двери. В этой одежде ходили в сарай за дровами, на помойку и по всяким другим надобностям. Была она тощая, поэтому вату я вытаскивал осторожно, мелкими порциями.
Однажды мне показалось, что „ночные облака" в дощатом кузовке чересчур слежались и потеряли должный вид. Поэтому отправился на охоту. На сей раз не повезло — за преступным дерганьем ваты застала меня старшая сестрица.
— Вы только посмотрите на него! Скоро всей семье не в чем будет на двор выйти, а он последнюю одежду терзает! — Людмила в ту пору была склонна к излишнему драматизму, поскольку давно не получала писем с фронта от любезного сердцу одноклассника Юры.
Я на всякий случай ударился в рев: безотказное средство обороны.
— Он еще и гудит как паровоз! Вот подожди, придет мама!..
В наружную дверь постучали. Но эта была не мама. Пришел... отец!
Он пришел с вокзала.
Наверно, взрослые знали, что отец должен приехать в отпуск. Но я никакого ожидания не помню. Помню другое: появление отца в тот момент показалось мне чудом из чудес. Он словно специально явился избавить меня от нагоняя!
...Это был не первый приезд отца из армии. Весной сорок второго он закончил командирские курсы в Сарапуле, и его отпустили на пару суток домой — перед отправкой на фронт. Я, хотя и кроха был, кое-что помню. Отец появился в шинели рядового красноармейца и в пилотке с зеленой звездочкой. Жесткая покоробленная шинель пахла мокрым сукном. Гимнастерка была слишком широка. Хлопчатобумажные галифе походили на два мешка, а ноги ниже колен казались чересчур тонкими. Отец носил тяжелые ботинки и обмотки из широких брезентовых лент.
С этими обмотками по утрам была морока. Запомнилось, как папа сидит на кровати и, что-то шепча, закручивает вокруг ноги грубый черный бинт, который вырывается из пальцев. Я стою рядом, на краю постели, грудью лег на отцовское плечо, и трогаю пальцем эмалевый „кубик“ на отложном воротнике гимнастерки.
Этот одинокий красный квадратик на зеленой, „полевой" петлице был знаком отличия младшего лейтенанта.
Впрочем, отец уточнил потом, что он даже не младший лейтенант, а „интендант какого-то там низшего ранга. Так сказать, тыловая служба".
А для какой еще военной профессии был годен сорокалетний учитель, не державший до той поры в руках никакого оружия (разве что луки и стрелы, которые мастерил в детстве?) Сугубо мирный человек, чей главный интерес в жизни составляли проблемы славянских языков, он был известен среди школьников и студентов тем, что никогда не повышал голоса. Самым страшным его ругательством было польское выражение „пся крэв“, доставшееся ему от предков из Речи Посполитой. Да и эту „собачью кровь" он выговаривал лишь в критические минуты и виноватым полушепотом.
„Тыловая служба" отца оказалась очень близкой от передовой. Иногда так близко, что и не разберешь: где тыл, а где фронт. Уже после войны, в минуты откровенности, отец признавался, что несколько раз „только рука Господня “ спасала его от гибели. Но говорил об этом он редко. Чаще же военную свою жизнь вспоминал он довольно иронически. В том числе и встречу с маршалом Рокоссовским.
Маршал инспектировал хозяйственные службы, а отец в тот момент усмотрел у своих подчиненных какой-то непорядок. И выдал в сердцах привычное „пся крэв“.
Маршал живо обернулся:
— Поляк?
Отцу куда деваться? Подтвердил, что „так точно, товарищ маршал, поляк", хотя это было правдой лишь наполовину.
Поляк-маршал обрадованно заговорил на родном языке и полуполяк-интендант довольно бойко отвечал ему.
— И побеседовали мы вполне светски, — усмехался отец. — А через некоторое время вдруг указ: наградить лейтенанта Крапивина Петра Федоровича орденом Красной звезды. (Интендантские звания тогда, видимо, уже отменили).
— Явно порадел командующий единокровному тыловику, — вздыхал отец.
Но я уже знал в то время, что между беседой с маршалом и указом было немало „переделок", в которые попадал отец. В том числе и прорыв из окружения со штабом танковой бригады.
— Ну да, было однажды, — признавался отец. — Я даже пострелял тогда из своего „ТТ“. В ту сторону, где, по мнению командования, находился противник. Теоретически не исключено, что моя пуля зацепила какого-нибудь фрица...
В тот, во второй раз, отец приехал в отпуск после госпиталя. Он попал туда после жестокой контузии, которая приравнивалась к ранению, о чем и свидетельствовала красная ленточка на отцовской гимнастерке.
Теперь отец выглядел вполне по-офицерски: в кожаных сапогах, в ладной шинели с командирским ремнем и С лейтенантскими погонами (правда, к моему огорчению, зелеными, а не золотыми и даже не серебряными). Жаль только, не было пистолета.
— Забрали, когда в госпиталь попал, — объяснил мне папа. — А я перед поездкой не стал просить обратно. Зачем он в тылу? Вдруг потеряю — голову снимут.
Зато привез он большую кирзовую сумку со всяким добром. Сумка была похожа на ту, в которой почтальонка Тоня носила письма и газеты. Но брат Сергей, сведущий в военных делах, объяснил, что это ранец немецкого сапера. Трофейный.
Из ранца отец вытащил немецкую офицерскую шинель — голубоватого сукна и с алюминиевыми пуговицами (вроде тех, какие нынче пришивают к мальчишечьей школьной форме). В пальто, сшитом из этой шинели, сестра ходила потом несколько послевоенных лет...
Потом появились на столе две буханки белого хлеба, колбаса, консервы, кулек с конфетами-помадками и несколько вафельных полотенец для маминого хозяйства. А мне достался шоколад „Спорт“. На глянцевой обертке был напечатан лыжник-солдат с красными погонами, бегущий среди заснеженных елок. (Красные погоны были нарисованы ради красоты, по уставу в полевых условиях полагались зеленые — так мне объяснил Сережа).
Под оберткой оказалась, конечно, фольга. Значит, будут новые звезды...
Сколько дней пробыл отец дома и чем занимался, я забыл. Помню только, что однажды он сел со мной рядышком и стал спрашивать, учусь ли я читать.
Что значит „учусь"! Я схватил с этажерки „Сказки Пушкина" и начал — строфу за строфой...
— Э, да ты, небось, наизусть шпаришь, — догадался папа. — А ну-ка почитай это вот. — И взял со стола газету.
С газетной заметкой было посложнее. Но все же я довольно бодро прочитал сообщение Совинформбюро: сколько при очередном наступлении Красной армии сбито фашистских самолетов, сожжено танков, захвачено трофеев, взято в плен немецких солдат... По-моему, отец остался доволен.
А грустный вечер отцовского отъезда я запомнил хорошо. Мама и Сергей ушли провожать папу на вокзал. Хворый дядя Боря затих в своей каморке. Люду мать за что-то отругала и не выпускала из комнаты.
Лампочка под потолком светила в полнакала (или мне так казалось?). На стуле у окна стоял забытый трофейный ранец. Пустой. Я стал шарить в нем: не найдется ли за подкладкой выпавшая из кулька конфетка (такое однажды уже случилось). От ранца сильно пахло кирзовыми сапогами, конфетки в нем не нашлось, но я нащупал бумажную ленточку. Она оказалась черно-красно-белой, и на ней был напечатан длиннокрылый орел с вывернутой шеей и свастикой в лапах...
В кукольной квартире был беспорядок. Я прибирался, уложил кукол и зверят. Выдвинул на середину ящичек, в котором была „ночь". Серебристый месяц зарылся в вату, а звезды поблескивали.
От замороженного окна дуло, по стеклу скребся ветер.
Детское мое сердце чуяло: там, куда уехал папа, тоже пули свистят по степи. А когда окончится война, неизвестно... Что если почтальонка Тоня однажды в своей кирзовой сумке принесет не отцовское письмо, а... Вон уже скольким ребятам, что живут по соседству, принесли такие бумажки. Тольке Петрову, Галке Лагуновой, Семке Левитину...
Я мотнул головой. Я не хотел, чтобы звезды мерцали тускло. Тряхнул кузов грузовичка. Вытащил из ватных волокон и разгладил месяц. При нем стало веселее. Ладошкой стер пыль с Пограничника и попрочнее поставил его на краю подоконника. Чтобы охранял наш дом, нашу судьбу от всякого зла!
Тихо было. Только ветер царапал ледяные узоры да звенела в лампочке накаленная нить. Тряпичный заяц по имени Заяц понимающе смотрел на меня нарисованными глазами из-за края лоскутного одеяла.
...Куда потом подевался Заяц, я не знаю. Надеюсь, что он, как знаменитый олимпийский Миша, „возвратился в свой сказочный лес“. А керамический Пограничник по-прежнему живет у меня. Все такой же строгий и бессонный, стоит он на полке электрокамина. А у его ног притулился другой друг детства — маленький мраморный кролик. Иногда я беру кролика в ладони, и кажется, что в каменном тельце бьется живое сердечко.
А посреди полки — зеркальце, которое когда-то украшало нашу с Людой квартиру на подоконнике. Это старинная вещь. Она была старинной даже во времена моего детства. Зеркальце в тридцатые годы подарила моей сестре — тогда еще маленькой девочке Миле — соседка, мать Лешки Шалимова. А у Шалимовых оно было с „бабушкиных времен". Когда-то оно с другим таким же зеркальцем на пару стояло на дамском письменном столике...
Справа от зеркальца — еще один старинный предмет: в рамке из карельской березы плотная коричневая фотография. На ней — худой мужчина в старомодном сюртуке и строгая. женщина в платье со стоячим воротничком. На коленях у женщины — годовалое дитя в кружевном платьице. Это мой папа...
Женщина — моя бабушка, Текла Войцеховская, до конца гордившаяся своим шляхетским происхождением. Мужчина — дед, адвокат Федор Антонович. Я о нем ничего не знаю. Да и отец знал о нем немного. Дед умер от чахотки, когда сынку Петеньке было всего полтора года. Наверно, уже тогда, в фотомастерской польского города Пултуска, дед знал о близком конце. Иначе зачем бы сделал на обороте снимка надпись: „Моему дорогому сыну Пете на добрую память отъ папы. Ф. А. Крапивинъ"?..
Почему-то моя память об отце часто переплетается с воспоминаниями о всяких лунных историях...
Одно из таких воспоминаний — Луна, похожая на оторванное ухо.
Отца демобилизовали в начале сорок шестого года. Он приехал в Тюмень в феврале, когда уже начинало по-весеннему синеть небо.
Что-то не клеилось в нашей послевоенной семейной жизни, это понимал даже я, первоклассник. У мамы появился знакомый, Артур Сергеевич, который потом стал моим отчимом. Для отца это, конечно, не было секретом. Тем не менее, он уговаривал маму и меня ехать с ним в белорусский город Гродно. Говорил, что тянут его родные места, память о детстве. Потом стало ясно, что не только память детства его туда тянула: была там и другая жена. Не представляю, как бы сложилась жизнь, если бы мы и вправду уехали. Но однажды Артур Сергеевич явился к нам домой, и они с отцом решительно, по-мужски выяснили все обстоятельства. После этого, конечно, ни о каком отъезде речь не шла.
Мама была мне гораздо ближе, чем отец. Во время родительских споров я всегда был на маминой стороне. Но и отца я любил. И даже в те нелегкие дни перепадали мне крохи радости от того, что папа — вот он, рядом.
Такой радостью были и фильм „Золотой ключик", на который мы вместе однажды ходили.
Возвращались поздно, уже стемнело.
По дороге мне вспоминалась хорошая, хотя и грустноватая песенка папы Карло:
Ключом золотым отпирают
Заветную дверцу в стене.
Но где отыскать этот ключик, Никто не рассказывал мне...
Я молчал, папа молчал.
Когда мы пришли на наш просторный двор, с крыльца сбежала соседская девочка Тамара Лазарчук. Она явно приходила к Лешке Шалимову, у них была „любовь"
Тамара сказала на бегу:
— Здрасте, Петр Федорович.
— Здравствуй, девочка...
Я подумал с гордостью: „Папы так давно не было дома, а его все равно помнят..." И еще подумал: „А скоро он уедет в Гродно..."
Защипало в глазах, я вскинул лицо, чтобы удержать слезинки. Над крышей- висела тускловато-желтая Луна.
Это был не месяц, но и не полный круг, а так, полнота на две трети. И мне вдруг показалось, что Луна похожа на оторванное ухо великана!
Да-да! Именно так! На громадное немытое ухо!
Это открытие настолько ошеломило меня, что слезинка тут же высохли и забылись. Я сказал папе:
— Оторванное ухо!
— Что, сынок? — рассеянно отозвался он.
Я не стал повторять, папе было явно не до меня. Однако про себя я повторил это много раз. Даже хихикнул.
Так и запомнился тот миг. Моя рука в теплой ладони отца, под ногами скрипит снежок, от крыльца тянется черная тень. Томкины шаги стихают за калиткой, а в зеленом небе — оторванное ухо великана.
Эту „литературную находку" я запомнил навсегда. И однажды использовал ее в студенческие годы, когда писал очерк для университетской газеты. Про целину.
.. .Здесь память уносит меня почти на двенадцать лет вперед, в хакасскую степь.
Было это в пятьдесят седьмом году. В начале осени я, как и все студенты, вкалывал на сельхозработах. Нас тогда отправили на целину, в Красноярский край. По комсомольским путевкам. Считалось, что мы добровольцы, хотя я не помню, чтобы кто-то спрашивал нашего согласия. Впрочем, никто из нас и не спорил. Во-первых, себе дороже. Во-вторых, целина так целина, посмотрим новые места...
Места были интересные. Насколько я помню, километрах в ста от Абакана. Районный центр назывался Москва, а ближнее село — Бородино. Эти исторические названия служили, естественно, темой для всяческого зубоскальства: мол, судьба нашей студенческой братии будет такой же, как у армии Бонапарта.
Впрочем, у полевого стана, куда я попал, название было не историческое, а вполне местное, хакасское — Карасук. Это был ток для зерна — два длинных навеса над утрамбованными площадками и тесная мазанка под плоской, поросшей бурьяном крышей. В мазанке — жилое помещение с нарами и кухня с печкой-плитой.
Стояло неподалеку и еще одно строение — покосившаяся дощатая будочка — сами понимаете, для чего. Двери у будочки не было. Поэтому, когда ты устраивался в ней поразмышлять о будущем, то должен был напевать или насвистывать — место, мол, занято. Эти частые музыкальные упражнения поддерживали в нас положительное мировосприятие — бодрое и лирическое.
Такому ощущению способствовал и пейзаж. Кругом лежала волнистая степь с торчащими камнями — возможно, это были древние идолы. По крайней мере, стояли камни не просто так — они огораживали невысокие курганы. Прямоугольники этих курганов там и тут зеленели среди спелых хлебов, распахивать их было запрещено.
Вдали поднимались невысокие горы — отроги Саян. Одна гора — длинная, с частыми камнями на округлой вершине — была похожа на припавшего к земле динозавра с гребнем на спине. Про себя я именовал эту гору „Хребет большого ящера , но предлагать такое название для обиходного пользования не решался, чтобы не быть уличенным в излишнем пристрастии к экзотике.
Пятьдесят седьмой год, насколько я помню, был отмечен какой-то особой солнечной и магнитной активностью’. По крайней мере, этим объяснялись довольно яркие северные сияния, которые по ночам вставали над горами. Местные жители говорили, что в прежние времена такого не было и что все это не к добру.
А однажды мы видели комету. Небольшую, но с ясно различимым, задранным к зениту хвостом. Она висела среди густых звезд, когда мы большой, но притихшей от усталости компанией возвращались в Карасук с верховьев Енисея. Река была километрах в двадцати от нашего стана. Мы, выпросив у начальства выходной день, ушли туда утром, а обратно двигались уже во тьме. И заплутали в ночной степи. Комета придавала всему происходящему зловещий оттенок. Сияние то взмахивало крыльями, то гасло, и тогда тьма начинала казаться совсем уж космической...
К счастью, знакомый пастух и его сынишка, ночевавшие с отарой неподалеку от Карасука, на крыше мазанки зажгли керосиновую лампу. На этот уютный, родной такой маячок мы и вышли.
В степи и на склонах гор цвели в ту пору, в августе, удивительные ромашки — не белые и не желтые, какие привык я видеть в родных краях, а синие и лиловые. Чудеса! Незнакомый край, Хакасия...
До Бородина было не меньше десятка километров. У горизонта белела мазанка такого же, как у нас, полевого стана (в нем обитала соседняя студенческая бригада). А ближе — никакого жилья. По вечерам на окружающий мир опускалась такая тишина, что в ней чудилось что-то инопланетное. Казалось, стоит перейти через ближайший взгорок и увидишь в распадке приземлившийся в синие ромашки, освещенный закатом марсианский корабль. ..
На полевом стане Карасук нас оказалось десять человек. Восемь студентов-химиков: двое парней и шесть девчонок, а с ними два второкурсника с факультета журналистики. Михаил Папин и я.
Почему так случилось, почему Михаил и я оказались оторваны от родной братии журфака, дело темное. До сих пор я подозреваю тут недостойные происки одного нашего активиста (ныне весьма почтенного литератора). Скорее всего, Папин не устраивал этого славного лидера и его сторонников как „излишне сознательный товарищ". Действительно, Миша был чересчур положительный, старше всех нас, член партии и так далее... А меня, судя по всему, расценивали как личность, склонную более к мечтаниям и литературным упражнениям, нежели к полевым работам. Ну и „сплавили".
Кстати, потом я об этом не жалел. С химиками я и Миша зажили душа в душу.
Спали мы в одном помещении: справа от двери были девчоночьи нары, слева — наши, „мужские". Их разделял узкий проход — от двери до оконца. Из одеял были сделаны на нарах занавески...
Сейчас вспоминаю и думаю: вот ведь удивительное было время. Совсем иные нравы. С одной стороны — шестеро симпатичных девчонок, с другой — четверо здоровых ребят, и — ничего такого. Никаких попыток нарушить суверенность девичьей территории. По-моему, даже и мыслей всерьез об этом не было. Самое большее, что допускалось, это кое-какие шуточки. По тогдашним меркам — с „намеками", а по нынешним понятиям — совершенно детсадовские.
Соблюдая нормы нравственности, девицы завешивали свой альков чрезвычайно плотно. У нас же было для этой цели всего два куцых одеяла, между ними оставалась широченная щель.
Нас выручил совхозный парторг. Он развозил по отдаленным бригадам наглядную агитацию и привез нам плакат. Это была обтянутая кумачом деревянная рама — шириной полметра и высотой метра полтора. На кумаче белилами был начертан призыв по-коммунистически отнестись к уборке урожая. Это сооружение парторг укрепил на стене мазанки. Но едва он укатил на своем пропыленном газике, как Миша, Валерка, Шурик и я втащили плакат внутрь и приладили над нарами, заслонив „межодеяльную“ брешь.
Однако приехавший с очередной проверкой парторг усмотрел в такой „красоте" неуважение к партийной и советской пропаганде и демонстративно водрузил лозунг на прежнее место.
С тех пор так и повелось: мы закрывали плакатом дыру, а представитель партийной власти приезжал и упорно возвращал его на стену. Молча и сокрушенно. Впрочем, иногда вздыхал:
— Чему вас в ваших университетах учат?
Это был в общем неплохой дядька. Этакий персонаж из „колхозного“ фильма — с озабоченным лицом и выгоревшими на солнце брезентовыми сапогами. В парусиновом пиджаке, пыльных галифе и мятой фетровой шляпе. Убежденный, что занят важным делом.
Мы ему пытались доказать, что читать призыв и проникаться его боевой сущностью можно и в помещении, где плакат, помимо воспитательного назначения, выполняет еще и важную бытовую функцию, удваивая тем свою пользу. Но парторг, укоризненно покачивая шляпой, снова тащил раму с кумачом наружу, ще, кроме нас, лозунг могли читать лишь любопытные суслики и безразличная к общественной жизни кобыла Галка.
Об этой Галке особая речь.
В первые дни нашей степной жизни Галку привел на стан совхозный бригадир Василий Васильич.
— Вообще-то она, можно сказать, уже списанная, — сообщил Васильич. — Дохлого здоровья и ленивого нрава, так что после уборочной кампании пойдет на колбасу. Ну, а пока пущай потрудится на студентов.
Лошадь была нужна, чтобы ездить за письмами и продуктами в Бородино, возить воду, ну и дрова, конечно.
Миша, правда, выразил опасение, что на такой дохлятине далеко не уедешь. Но выбора не было. Мы — городские жители — скоро обрели сноровку в обращении с этой медлительной животиной. Научились запрягать, стреноживать, кормить и поить.
Досады на обиженную жизнью Галку мы не чувствовали. Наоборот, жалели ее. Ведь несчастная кобыла доживала последние недели. Сочувствуя бедняге, мы ее баловали, кормили „от пуза“, тем более, что овса и пшеницы на току хватало, а неподалеку стояли стога. И... случилось чудо. От ласки, сытой еды и беззаботной жизни Галка ожила и помолодела. Через месяц стала гладкой, упитанной и бодрой. И Васильич, однажды с удивлением оглядев кобылу, как незнакомую, вынес резолюцию, что „мясокомбинат ее теперь хрен дождется, пускай эта гужевая единица еще поработает на советское сельское хозяйство, чтоб его..."
Отъевшаяся Галка вновь ощутила вкус к жизни. Выпрашивала сахар, весело брыкалась, когда ее запрягали, и дурашливо фыркала на щенка Родьку, который приходил к нам в гости от пастухов. А если она ленилась теперь, то не от равнодушия ко всему на свете, а по свойству характера.
Этот характер она показала мне однажды, когда мы с нею остались в степи вдвоем.
В тот раз все парни кинули жребий — кому ехать в Бородино. Выпало мне. Гордясь умением, запряг я Галку, постелил в телегу побольше соломы и приготовился к приятной поездке.
Сперва все шло хорошо, Галка шагала с нормальной для коняги скоростью. Но где-то на полпути стала изображать утомление. То еле бредет, то совсем встанет.
— Нет, ты не мустанговой породы, не царица прерий, — укорил я ее. — Гляди, достукаешься опять до путевки в колбасный цех.
Галка и ухом не повела. То есть нет, ухом как раз повела, но конечностями шевелить перестала вовсе. Этак я опоздаю во все конторы, а домой и к ночи не вернусь!
— Будешь ты двигаться, Росинантова теща?!
„Не-а“, — мотнула она головой.
Вожжи были короткие, я не мог дотянуться их концом до кобыльего зада. Дорога шла среди выращенной на силос недозрелой кукурузы. Я соскочил с телеги, вырвал длинный стебель и, выразительно помахивая им, пошел к Галке. Она покосилась и... рысью дернула вперед. От меня!
— Стой, волчья сыть! — Я кинулся следом. Галка, видя в моей руке карающий кукурузный бич, наддала ходу. Я тоже. Она еще.
Я проклял белый свет и остановился. Тогда и хитрая животина встала. И ехидно косилась на меня. Я двинулся к ней. Она — в галоп.
— Ну, подожди, четвероногое. Поймаю, будет тебе...
Галка мотнула хвостом: „Сперва поймай".
— Откормили тебя на мою голову!
Я сделал еще несколько попыток догнать эту мерзавку и наконец сообразил: бросил кукурузный стебель. Поднял руки:
— Смотри, скотина, я безоружный.
И Галка снисходительно дождалась меня. Но после этого опять побрела в ритме похоронной клячи.
Я вытянул из петель брючный ремень, прицелился и от души вытянул кожаным концом по лоснящемуся крупу.
Вот тут-то Галка показала, на что она способна! Пустилась так, что я едва не вылетел из телеги. И до самого Бородина не сбавляла рыси.
Я привязал Галку у почты, забрал там пачку писем и газет. Потом завернул в сельмаг и завел с продавщицей Мариной деликатный разговор насчет того самого товара. Сперва Марина клялась, что „ничего такого нет, потому что во время уборки запрещено, а про студентов упреждали особо".
— Ну, Мариночка! У Валерки же день рождения. Ты же всегда такая добрая...
— Ох, будет мне из-за вас... На, смотри, только вот такое. Мужики ругают, говорят, что шибко сладкое... — И дала мне четыре бутылки мандаринового ликера.
Этот ликер мы в тот же вечер выдули в честь валеркиных именин. Девчонки почти не пили, и на каждого из нас, парней, пришлось почти по бутылке объемом ноль семьдесят пять. Сладкая цитрусовая жидкость, несмотря на крепкие градусы, пилась легко. В полночь приехал на мотоцикле бригадир Васильич, у него была четвертинка, и он братски поделился этим запасом. Последние капли уложили нас наповал.
А утром как плыла и качалась под нами земля, как просилось наружу все нутро, как бухала и взрывалась адской болью распухшая голова!
Хорошо еще, что с ночи накатил проливной дождь. Ни одна машина не могла добраться до нас по скользким дорогам — ни зерно привезти на ток, ни забрать нашу компанию на турнепсовое поле. Мы, раздетые по пояс, выбирались из мазанки, упирались ладонями в стену и подставляли спины и головы под спасительные струи.
Девицы подавали из дверей язвительные реплики, а Галка иронически поглядывала на нас из-под навеса, не забывая опускать морду в торбу с овсом...
Ну ладно, а при чем тут Луна? — может спросить дотошный читатель. Уж если ты, уважаемый автор, взялся развивать „лунную тематику", то не уходи в сторону.
Я стараюсь не уходить, но воспоминания часто отвлекают то на одно, то на другое.
А Луна здесь при том, что в ту пору она после долгого новолуния набрала наконец силу и — круглая, белая, удивительно большая — сияла над хакасской степью с необыкновенной, прямо космической силой.
Она смотрела с зеленого неба в наше квадратное, с переплетом крест-накрест, оконце. Чтобы полюбоваться ею, девчонки и мы откидывали одеяльные занавеси.
В такие ночи тянет на мистические разговоры. А посреди пустой степи, где много таинственных курганов, — особенно.
Про курганы ходили среди местных жителей всякие легенды: о мертвецах, кладах и бродячих духах. Была в их числе легенда про белого коня. Шурик слышал ее от какой-то бородинской старухи и однажды лунной ночью пересказал нам.
Речь шла о том, как в древние времена хоронили какого-то князя и по обычаю хотели закопать на его могиле коня, но жеребец вырвался и ускакал в степь. Вот с тех пор в полнолуние и является людям. Кому явится — тот уже не жилец на этом свете.
Девчонки повизгивали, притворяясь испуганными.
Валерка деловито спросил:
— А этот конь, он дух или по-прежнему пребывает во плоти?
— Не знаю, — сказал Шурик. — Какая разница?
— Для нас никакой, а вот для Галки... Если во плоти, то явится он к ней в такую вот ночь, и совхозное поголовье может пополниться жеребеночком.
Девочка Таня, самая строгая из всех „химичек“, сказала, что Валерка циник. Всегда испортит поэтический настрой. Тот возразил, что белый жеребеночек — сплошная поэзия.
— Подойдет ласковый, глянет в окошко: дайте корочку хлебца, девочки...
— А-а-а! — хором завопили девицы. Потому что в этот миг посеребренная луной конская морда и правда показалась в окне.
Хотите верьте, хотите нет, но за окном на самом деле стоял белый конь. Причем, не жеребеночек, а вполне взрослый.
Когда мы, четверо парней в трусах и майках, выскочили под холодное лунное небо древней степи, белый, как лебедь, призрак встретил нас дружелюбным пофыркиванием. Убедившись, то от призрака вполне по-земному пахнет конским потом, погладили мы его жесткие бока, потрепали гриву. Затем отвели пришельца под навес и привязали рядом с Галкой. Та отнеслась к данному факту положительно, ей чужды были мистические настроения.
Вернувшись, мы сообщили, что конь пришел не просто так. Он, якобы, признался нам, что по приказу своего помершего хозяина ищет среди приезжих девиц красавицу, чтобы унести ее в потусторонний мир, в супруги древнему князю. Девчонки опять начали повизгивать.
— А вы-то чего волнуетесь? — спросил „циник" Валерка. — Вам же объяснили: нужна красавица.
Наши подруги швырнули в нас подушками. Плакат с патриотическим призывом полетел на пол. Мы покаянно заорали, что сдаемся, но, конечно, спать уже никому не хотелось. Отдавая дань лунной степной экзотике, мы спели „Караван".
Исполняется эта песня так. Хор сдержанно и ритмично повторяет:
А солист тонким голосом муэдзина выводит на восточный мотив:
Далее речь идет о втором верблюде, о третьем, и так далее, до бесконечности.
Солистом был Шурик. Помимо слов о караване, он, импровизируя, вставлял всяческую абракадабру и от смеха мы валились на соломенные тюфяки, а
Я спохватился, что, вспоминая о целине, совсем не пишу о работе. Читатель может подумать, что мы там в основном валяли дурака. А на самом деле вкалывали мы крепко. И на обработке зерна, и на полях с кормами, и на закладке силоса. Там я, кстати, единственный раз в жизни ездил верхом: управлял сонной кобылой (вроде нашей Галки), которая копытами трамбовала силос в траншее. Это брюхатое животное с наброшенным на спину ватником вместо седла ничуть не походило на скакуна, но я чувствовал себя героем прерий...
Больше всего работы было с хлебом.
В первые дни на ток привезли веялки, зернопульт и несколько машин соломы. Этой соломой следовало заново застелить крыши двух навесов. На помощь приехала бригада моих однокурсников-журналистов с соседнего полевого стана.
„Кровельная" работа оказалась труднее, чем думалось, но, наконец, рыжий Боря Тимохин, этой работой под жарким августовским солнцем явно тяготившийся, заявил, что обе крыши в полном порядке.
— Даже тропический ливень не пробьет!
Здравомыслящий Слава (будущий известный литератор) возразил, что нам доверено ответственное дело и закончить оное должны мы достойно.
— И нечего про ливень трепаться, когда еще дыры в крыше.
— Дыры? Да я на этом навесе могу лезгинку сплясать!
— Не надо, Боря, — внушительно сказал Слава.
Но легкомысленный Тимохин высоко подпрыгнул и... исчез!
Секунду были мы в оторопи. А после, мешая друг другу, кинулись вниз по приставной лестнице. И с ужасом гадали про себя: что же увидим? Бренные останки или покалеченного, но живого Борю?
Мы не увидели никого. Под навесом было пусто. Мистика да и только! С новой оторопелостью уставились мы друг на друга. И лишь тогда услышали негромкий, как бы нерешительный стон.
Боря висел, вцепившись в перекладину под кровлей. И качал тощими, вылезшими из мятых штанин ногами.
От бориных башмаков до утрамбованной площадки было метров пять. Не мало, но и не смертельно. Мы встали в круг и с язвительностью принялись обсуждать создавшуюся ситуацию.
— Ловите меня, сукины дети! — стонал Боря.
Но мы сочли, что ловить столь тяжелое и костлявое туловище — значит, нарушать технику безопасности. Безответственный Тимохин нашел то, что искал, и жесткая посадка должна была стать закономерной расплатой за самомнение.
Аида Прыгунова, занимавшаяся в парашютной секции, стала подробно объяснять Бореньке, как ему следует сгруппироваться и поджать ноги в момент приземления.
— Главное, не стукнись копчиком...
— Боюсь! — стонал Боря.
Но тут на его счастье раздался гул мотора и под навес лихо вкатил самосвал с овсом. Затормозив, он вывалил кучу шелковистого золотого зерна прямо под Борю. И Тимохин облегченно разжал пальцы.
Этот самосвал оказался первой ласточкой грядущего урожая. Вскоре на нас хлынул настоящий хлебный поток: овес и пшеница. Веялки буквально захлебывались, зернопульт, швыряя в воздух струю зерна, выл, как доисторический зверь. Мы вкалывали с утра до вечера, махая железными совками, похожими на разрезанные пополам длинные ведра. Четыре такта: замах, качок вперед — и плица врезается в зерно; опять замах — с полным совком — и бросок. Зерно летит в пасть веялки или на транспортер зернопульта. Вентиляторы веялок с шумом выметают мякину. А зернопульт швыряет зерно на дальний край тока и шелуха сама застревает в воздухе. И липнет к потным лицам и голым спинам. Взмах — зерно из груды, взмах — бросок... И ночью, во сне, это бесконечное четырехтактное качание мотает, мотает тебя. А утром гудят руки и стонет спина, но надо вставать. Без дураков, без халтуры. Потому что это —
Впрочем, он не только о лозунгах заботился.
Однажды мы позволили себе слабость: решили поваляться на нарах после обеда, который сварила нам чудесная повариха, второкурсница химфака Ася. Мы умяли похлебку и кашу, а потом с четверть часа переваривали обед в горизонтальном положении. Пока не услышали, как взвыл зернопульт... Гурьбой высыпали мы из мазанки.
На току дружно махали плицами шофер грузовика, наш славный парторг, приехавший на этом же грузовике, и молоденький лейтенант-милиционер. Это был здешний участковый, — завернул к нам, объезжая на мотоцикле вверенные ему обширные территории.
Никто не упрекнул нас ни словечком. „Понимаем, умаялись ребята..." И это оказалось действенней всяких лозунгов: мы похватали плицы. Ведь если не успеешь освободить ток от привезенного зерна — застрянут на подходе следующие машины.
Машины ни разу не задержались из-за нас. И Бородинский совхоз из весьма средненьких выбрался чуть ли не в передовые. Недаром директор, осетин по национальности, при прощании сердечно сказал:
— Дорогие товарищи! Мы вас с огромной радостью встречали, а теперь с огромной радостью провожаем...
Последние слова можно было истолковать по-всякому, но мы простили симпатичному директору некоторые нелады с русским языком. Он был искренне благодарен нам, и мы дружно аплодировали ему.
Уезжали мы из Хакасии победителями. С приличным заработком, с золотисто-зелеными значками „Целина 1957", с бархатными знаменами, завоеванными в трудовых соревнованиях. Знамена эти были развешаны по вагону и выполняли двойную функцию: во-первых, как торжественное украшение, во-вторых, как портьеры, за которыми укрывались на верхних полках девицы, когда им надо было переодеться...
Заикаясь от тряски, голосили патефоны, купленные в сельмагах перед дорогой. А громкое радио то и дело сообщало, над какими городами пролетает только что запущенный первый в мире искусственный спутник Земли. И спутник весело сигналил из космоса: бип-бип-бип...
Да, ехали домой мы совсем не так, как в Хакасию. Туда-то, на работу, нас везли в эшелоне, как новобранцев. И кормили в солдатских столовых на железнодорожных воинских площадках. Эшелон подолгу стоял на глухих разъездах. Студенческая братия выпрыгивала из теплушек и разбредалась по окрестностям. На посадку сзывали пионерским горном, но никто не торопился.
Бывало, глянешь вдоль товарняка, а в воздухе — словно горсть гороха. Так густо летали перед вагонами волейбольные мячи.
Потом, наконец:
— Давай, по вагонам! А то придется по шпалам...
И дурашливая дорожная песня:
Но я слишком рано подошел к концу. Не рассказал о главном. О некоей сказочности, которая порою чудилась в тех местах. Об особом настроении, когда ждешь чего-то необычного.
Ведь недаром в редкие свободные часы' ухитрялся я там писать свою первую фантастическую повесть „Страна Синей чайки“. Я писал ее и в мазанке при керосиновой лампе, и среди травы, когда забредал в глухой распадок, и даже в тряском кузове грузовика. Это были неровные строчки в красной толстой тетрадке, которую в начале того лета подарил мне дядя Боря.
Повесть я так и не закончил.» Но она осталась со мной, как частичка тогдашней беспокойной степной жизни. И с той поры я вот уже четвертый десяток лет пишу только в общих тетрадях. Карандашом или шариковой ручкой. Сочинять за пишущей машинкой я так и не научился. Не говоря уж о всяких компьютерах-принтерах и прочей современной электронике. Мне всегда казалось, что живое слово должна переносить на бумагу живая рука. Труд литератора это как труд скульптора, где без чуткой руки не обойтись. Конечно, не все с этим согласятся...
Я снова возвращаюсь в целинную степь.
Как мы танцевали по ночам на утрамбованном току, когда с него свезено зерно!
Не все ночи были лунные, иногда опускалась кромешная тьма. И подружившийся с нами шофер Миша включал фары своего трехтонного раздолбанного „ЗИСа“. Дребезжал, извергая мелодию, жестяной крошечный патефончик — мы купили его вскладчину в сельской лавке.
По-моему, это было заключительное произведение механического граммофонного искусства. Последняя модель. В ту пору уже входили в быт электропроигрыватели. А эти маленькие, размером чуть больше толстого учебника политэкономии, ящички со складной мембраной, миниатюрным диском и ручкой для завода были выпущены к тогдашнему Фестивалю молодежи и студентов в Москве. Наверно, для того, чтобы означенная молодежь могла прямо на улицах крутить пластинки с песнями о борьбе за мир.
Не знаю, так ли было в столице, а мы крутили. Правда, не марш борцов с атомной бомбой и не „Гимн демократической молодежи", а единственную у нас пластинку с популярными мелодиями. На одной стороне была какая-то полька, а на другой легкомысленная песенка про любовь. Я запомнил две первые строчки:
Или что-то в этом роде.
Мы заводили то польку, то песенку, и плясали в свете фар. Наверно издалека это напоминало стаю слетевшейся на свет мошкары.
Кстати, пружина вскоре лопнула, не выдержав интенсивной эксплуатации. Но мы наловчились вертеть диск с пластинкой пальцем. По очереди. С нужной скоростью. Правда, порой скорость сбивалась, и тогда певица басила, как Шаляпин, а полька переходила в траурный марш, но виновный тут же спохватывался: шаляпинское пение взлетало мальчишечьим дискантом, а похоронная мелодия взрывалась карнавальной пляской.
...Кстати, совсем недавно, в конце девяносто третьего года, я увидел в антикварном магазине такой патефончик-лилипут. Знакомый, с фестивальным значком на жестяной коричневой крышке. И не выдержал — выскреб карманы в память о молодости: стоила машинка не меньше, чем приличный современный электрофон.
Вертеть пластинку пальцем не пришлось, пружинный двигатель оказался в исправности. И металлическая коробочка с неожиданной громкостью выбросила в пространство старую песенку:
Теперь я на этой милой сердцу игрушке кручу иногда пластинки своей студенческой юности. Хотя есть у меня и нормальная стерео-установка. Впрочем, есть и большой патефон того времени, когда я был дошкольником, а папа приезжал с войны в отпуск. Но для этого патефона, как и для нынешнего стерео — свои пластинки.
...Танцы на ночном току не могли продолжаться подолгу: Миша берег аккумуляторы. !
— Как сядут — никуда завтра не уедем.
Он был славный паренек, этот Миша, почти наш ровесник — только что вернулся из армии. Он лихо катал нас на своем драндулете с дощатым кузовом. От Бородина до Карасука дорога шла по взгорьям, и мы, стоя в кузове, колотили в крышу кабины и вопили:
— Миша! Сделай невесомость!
Машина на полной скорости взлетала на очередной взгорок и ухала вниз. На миг мы теряли опору — повисали над кузовом в натуральной, „обмирательной“ невесомости. Жаль, что лишь на миг.
— Миша, еще!
— Тачка рассыплется!
— Ну и черт с ней! — хохотали мы.
Однажды мы возвращались из села на стан уже в темноте. Я, Миша Папин, Шурик и Валерка. Лихие парни степей, „карасукины дети“.
— Миша, давай!
ЗИС вылетел из-за бугра, завис на секунду в пустоте, а перед нами открылась ширь ночной осенней степи.
Степь была в огнях. Там и тут, от горизонта до горизонта шли комбайны — самоходные и на буксире у тракторов, с грузовиками у бункеров. На каждом агрегате — не меньше десятка лучистых белых огней. А кое-где мерцали рубиновые стоп-сигналы. И все это двигалось, гудело, стрекотало. Жило...
„Ночной блуждающий город“, — написал я потом (сейчас понимаю, что излишне красиво).
А над этим блуждающим городом висела невозмутимая, большая, желто-розовая Луна. Полная на две трети. Впрочем, невозмутимость ее была напускной. На самом деле Луна явно прислушивалась к непривычному земному гулу. Вот тут-то я и вспомнил „оторванное ухо“ великана...
Потом в своем студенческом очерке о романтике целинного бытия я написал:
„. ..А над этой россыпью огней, над степью, живущей бессонной трудовой жизнью, висела крупная, спокойная, похожая на оторванное ухо Луна".
Очерк на кафедре журналистики понравился и был напечатан в многотиражке „Уральский университет". Но редактор газеты, многоуважаемый и многоопытный Зиновий Абрамович Янтовский не одобрил „оторванное ухо“.
— Оно вносит диссонанс в общую романтическую картину.
Я пытался спорить: мол, ироническая деталь нужна для противовеса излишнему пафосу. Но Зиновий Абрамович был неумолим и „ухо“ вычеркнул.
В утешение себе, я потом вставил этот „лунный образ" в две или три своих повести. А лет через двадцать после университета на каком-то творческом семинаре в Союзе писателей напомнил Зиновию Абрамовичу о нашем давнем споре.
— Ну, если бы я знал тогда, что имею дело с будущим прозаиком всесоюзного масштаба, — сказал он, — разве бы поднялась у меня рука...
Это меня утешило. Несмотря на иронические искорки в глазах моего старого наставника.
...Но, Боже мой, куда может занести автора цепь воспоминаний, если он не придерживается заранее выстроенного сюжета!
Ведь начал-то я главу с вечера на тюменском дворе, когда возвращался с отцом из кино. И когда похожая на оторванное ухо Луна светила над нашим домом номер пятьдесят девять на улице Герцена. И когда у меня, несмотря на эту Луну и недавно увиденный фильм, не исчезло грустное предчувствие.
Я знал, что папа скоро уедет.
И он уехал.
И в следующий раз я увидел его только через два года.
В ту пору мы с мамой, отчимом и маленьким братишкой жили уже на улице Нагорной, на краю лога.
В нынешнее время лог засажен тополями, а тогда склоны его были голыми. И эти склоны, и крутые берега Туры недалеко от впадения Тюменки были раем для любителей лыж. Особенно те склоны и обрывы, где сходились два больших деревянных моста — через лог и через Туру. Куда ни глянь, всюду лыжники: мальчишки, солдаты местного гарнизона, спортсмены в разноцветных свитерах.
А на расчищенном льду Туры со скрежетом и стуком гоняли клюшками плетеные мячики ужасно ловкие хоккеисты.
Как сейчас вижу этот олимпийский праздник — в морозной дымке, под оранжевым закатом, среди нависших снежных круч, над которыми темнеют купола и башни Троицкого монастыря.
Можно было с косогора стремительно съехать на лед, к застывшим, укутанным в снег катерам. А можно было забраться аж до Краеведческого музея и неторопливо катить на лыж^х-коротышках сперва по улице Республики, потом свернуть в пролом изгороди к берегу и ехать до моста, а там, сделав вираж у насыпи, выехать на спуск, ведущий к самой реке. Общий путь получался, наверно, с полкилометра...
Однажды я после долгих лыжных приключений оттаивал и сушил у печки обледенелые штаны и ватник. И тут пришел дядя Боря. Вполголоса и почему-то виновато сказал маме:
— Леля, Петя приехал.
Мама странно выпрямилась, опустила руки. Потом выговорила отчужденно:
— Ну и что?
— Славика хочет увидеть.
Началась суета, меня нарядили как на школьный утренник. А сам я в тот момент никаких особых чувств не испытывал. Кроме радостной догадки, что по причине отцовского приезда можно будет прогулять пару школьных дней.
Отец остановился у дяди Бори — они всегда были большими приятелями. Но вскоре перебрался в гостиницу „Заря“ — в проходной каморке было тесно и неловко. Однако он каждый день приходил к дяде Боре, чтобы увидеться со мной. Я с Нагорной приезжал туда на автобусе утром, а домой возвращался совсем поздно. А иногда оставался у дяди Бори ночевать — чтобы не тащиться через полгорода в темноте и холоде.
Мы с папой , ходили в кино и в музей, гуляли по улицам, обедали в столовой рядом со старинным рестораном „Сибирь". Папа расспрашивал меня о школьных делах, о книжках, которые читаю, о друзьях-приятелях. Об отчиме и о моем маленьком брате он деликатно вопросов не задавал. Иногда рассказывал о детстве в Вильнюсе и о том, как он со своей мамой эвакуировался потом в Вятку — началась Первая мировая война. В Вятке еще до революции он и познакомился с девочкой Лелей — это была моя будущая мама. А еще он хвалил мои стихи, которые я сочинил в честь недавнего тридцатилетия Октябрьской революции.
Но мне казалось, что при этом отец смотрит на меня из какого-то далека, слегка отрешенно. Словно хочет что-то вспомнить. Может быть, то время, когда он приезжал к нам не в добротном штатском пальто, а в лейтенантской шинели? Тогда было тревожно, и все же... хорошо. Лучше, чем сейчас.
— Папа, а помнишь, у меня был тряпичный заяц?
— Н-нет... Нет, сыночка, не помню. А что, хороший был зайчик?
— Ну... для меня хороший... Он однажды сидел на подоконнике и примерз к стеклу. А я разревелся, жалко стало...
— А где он теперь?
— Не знаю. Не помню.
Отец не все дни напролет был со мною. Иногда надолго уходил по всяким своим делам: в институт, где работал до войны, в библиотеку. А еще — в суд. Там готовилось к слушанию бракоразводное дело. Об этом даже объявление появилось в „Тюменской правде". Такое тогда было правило: хочешь разводиться — давай извещение в газете. Отец хотел. В прошлый раз они с мамой оформить развод не успели, и вот теперь он приехал специально.
Когда отец уходил куда-то без меня, я не спешил от дяди Бори домой. Здесь, на улице Герцена, все было привычное, родное: и двор с громадным тополем, и давно знакомые мальчишки, и соседи Шалимовы за дяди Бориной стенкой.
А в комнатах, где раньше жили мы с мамой, сестрой Милой и братом Сережей, поселилось теперь шумное семейство Покрасовых. Среди них был Вовка, мой ровесник. Тихий такой, покладистый парнишка. Мы с ним подружились.
По вечерам Вовка и я вели разговоры, сидя у горящей печки, или играли в „Воздушный бой". Отец подарил мне большую коробку с картой, фишками и латунными самолетиками. Увлекательная была игра.
Но гораздо больше нравился мне другой отцовский подарок: большой красно-синий мяч в шелковой сетке.
Раньше никогда у меня не было громадного разноцветного мяча. Я лишь мечтал о таком, когда видел у кого-нибудь из ребят. Но и те мячи, которые я видел, были не совсем такие. Тяжелые, с толстой резиновой оболочкой. А этот оказался легонький, чувствовалось, что резина его тонкая, как у волейбольной камеры. Мяч звенел, ударяясь о стены и мебель. Красная половина его была чуть больше синей, раздутая такая — даже трещинки на краске. Но эта неровность делала мяч еще больше симпатичным. Он был живой и веселый. В нем для меня как бы сосредоточилась радость тех дней.
Мы с Вовкой часто перекидывались мячом через весь дом — от наружной кухонной двери через дяди Борину комнатку и жилище Покрасовых. Но никто из взрослых — ни дядя Боря, ни его частые гости (студент Володя Шалимов с гитарой и приятелями), ни многочисленные вовкины тетушки и сестры, ни отец его — отставной капитан третьего ранга Михаил Мартыныч (часто бывавший навеселе) — ни разу не прикрикнул на нас. Мы с Вовкой и взрослые жили, конечно, в одном пространстве, но в то же время как бы в разных измерениях, и никто не мешал друг другу. Даже если мяч задевал и раскачивал лампочку, на это почти не обращали внимания.
Я так полюбил этот мяч, что, уходя к себе на Нагорную, всегда брал его с собой. А потом нес обратно к дяде Боре.
...Наконец состоялся суд. Меня на заседание не взяли. И,„делить" меня на суде родители не стали, хотя отец хотел, чтобы я поехал к нему, Судья — пожилая женщина — мудро посоветовала:
— Не надо сейчас дергать мальчика. Пусть пока все будет как есть. А подрастет — сам выберет.
На том и порешили.
Требовать с отца алименты мама не стала. Он и без того обещал помогать мне. И посылал деньги до той поры, пока я сам от них не отказался, защитив университетский диплом...
Через день после суда отец собрался в обратную дорогу.
Мне было не то, чтобы грустно, а как-то смутно на душе. Мама гладила мне рубашку, чтобы я на прощанье предстал перед отцом в приличном виде. 36
Я, дожидаясь, когда отпустят меня на улицу Герцена, рассеянно кидал в стену мячом.
Мяч неунывающе звенел.
— Не стучи, Леську разбудишь, — сказала мама.
— Ага... — и я кинул мяч последний раз. Он ударился о косяк, отскочил в угол к табурету. И грохнул!
Потом оказалось, что из ножки табурета торчал острый кончик гвоздя, чуть заметный.
Взрыв был такой, что Леська проснулся и заревел.
Но что был младенческий плач братишки по сравнению с моими слезами!
Сначала я заплакал негромко. Присел на карточки, и слезы закапали на резиновую красно-синюю тряпицу со сморщенной, шелушащейся краской. Но при первых словах мамы, которая спешила утешить меня, рыдания рванулись неудержимо.
Мама сначала просто стояла надо мной, потом подняла, усадила рядом с собой на кровать, прижала.
— Ну, успокойся, маленький...
Но горе сотрясало меня.
И мама поняла, конечно, что дело не только в гибели мяча. Это были слезы от несправедливости жизни, от неласковой судьбы, которая разорвала семью. Слезы об отце, которого я, оказывается, очень люблю и с которым сегодня вечером расстанусь неизвестно насколько...
Пришедший с работы на обед отчим сумрачно успокаивал за фанерной перегородкой Леську.
Когда я, наконец, притих, мама сказала:
— Ну, если хочешь, ты ведь можешь поехать с папой. Еще не поздно...
На миг заманчивость новой жизни и радость, что не надо расставаться с отцом, позвали меня в дорогу.
— Ладно, — всхлипнул я...
Разумеется, я не уехал.
Через полчаса тоска поулеглась, а расставание с мамой показалось страшнее всех несчастий. Я успокоился, умылся и вырезал из лопнувшего мяча узкие полоски. Две себе и две Вовке — для рогаток.
Вечером я и дядя Боря проводили отца на вокзал. Отец поцеловал меня. Чуть проступившая к вечеру щетина знакомо кольнула мне лицо.
Поезд ушел. Было холодно. Вскрикивали и шипели паровозы. Освещенный станционными прожекторами пар светился, как низкие фантастические облака. Большой пунцовый полумесяц среди этих облаков был похож на край двухцветного мяча, если тот повернуть к себе одной третью красного бока.
— Домой пойдешь? — спросил дядя Боря. — Или ко мне?
— К тебе.
...И это стало как бы возвращением в старый дом, где прошло мое детство. С той поры, где бы я ни жил, я всегда оставался мальчишкой с улицы Герцена. И в душе остаюсь им сейчас.
Конечно, не мог я там проводить все время — ведь была школа, были всякие домашние дела на Нагорной. Но в субботу после уроков я обязательно отправлялся к дяде Боре и домой возвращался лишь в воскресенье вечером.
Ночевал я на тощей подстилке из старых телогреек, которые дядя Боря стелил на колченогий стол. Укрывался дядюшкиным потертым пальто. А иногда мы с Вовкой спали у них в комнате, прямо на полу, на вытертой шкуре белого медведя, которую отставной моряк Михаил Мартыныч привез после войны откуда-то с севера. Нравы тогда были простые, о комфорте никто не заботился, и Покрасовых не удивляло, почему у них то и дело пасется чужой мальчишка.
А когда пришло лето, я почти что совсем перебрался „на родину“.
Наша компания — Вовка, Амир Рашидов, Толька Петров, Саня Пятериков и еще разные ребята из ближних домов — никогда не скучала. Часто с нами объединялись и мальчишки постарше — Лешка Шалимов и его друзья. Занятий хватало: то футбол в сквере у цирка, то купание в Туре, под обрывами, то городки и „штандер“, то партизанская „войнушка", то „сыщики-разбойники “...
Игры иногда заканчивались лишь к полуночи. Все окрестные улицы, скверы и дворы были наши — бегай, кричи, прячься, сражайся на палках, гоняй старый футбольный мяч. Летние ночи — они даже и не ночи были, а так, негаснущие вечера. И Луна, встававшая над тюменскими улицами, поэтому никогда не могла набрать полную яркость. Висела надутая и дымчато-розовая.
Мы с Вовкой соглашались, что Луна очень похожа на мяч, которым играли мы зимой (Вовка о нем тоже вспоминал с любовью и сожалением). Если, конечно, мяч этот повернут к нам полностью красным боком...
Но иногда мы смотрели на Луну более серьезно.
Один раз наша компания, утомленная беготней и шумными играми, забралась на крышу двухэтажного сарая. Мы лежали животами на теплом железе крутого ската, и снисходило на нас умиротворение.
Город утихал, только где-то звенела гитара, да из близкого цирка доносился приглушенный оркестровый марш. Небо стало сиреневым. В него из-за купола цирка выкатился пятнистый розовый шар. На сей раз — удивительно большой. Уж не вздумал ли он приблизиться к Земле вплотную и устроить столкновение?
Мы поглядывали на Луну с уважением и опаской. Теперь она совсем не похожа была на мяч.
— Сразу видно, что небесное тело, — почтительно сказал Вовка Покрасов.
О небесных телах мне было известно с самых ранних лет. Еще до того, как я научился складывать буквы в слоги, я знал, что Солнце — огромный огненный шар, в тыщу раз больше Земли, которая тоже шар.
— И Луна — шар. Почти такая же планета, как Земля, только чуть поменьше. То есть не совсем планета, но... в общем, это неважно, — объясняла мне сестра. Говорила она очень ласково, словно опасалась, что меня ужаснут космические масштабы.
Но меня эти масштабы не пугали. Так же, как не пугал и тот факт, что глубоко под нами, на той стороне Земли люди ходят вниз головой. Чего тут бояться? Ходят же мухи по потолку и не падают.
Но, принимая на веру космическую картину устройства мира, я воспринимал ее отрешенно. Ну да, ну ясно, что Луна — большущий шар. Недаром же я во сне (или не во сне?) побывал на ее поверхности. И понятно, что пятна, которые делают лунное лицо человеческим, на самом деле — горы и равнины. Но это лишь одно из проявлений лунной природы. А было и множество других проявлений. Сказочных, но не менее настоящих, чем научные. Была по правде и круглолицая живая Луна из книжки про медведя, объевшегося медом, и хитрый носатый полумесяц, и луны-чешуйки, и месяц-кораблик из песенки. Все это без противоречий укладывалось в моем сознании. Все бывает, все правда!
И лишь на шестом году жизни „космическая механика" околдовала меня сильнее, чем сказки.
Это случилось, когда брат Сережа „в натуре" объяснил мне, как оно все происходит — с помощью лампы и двух глиняных шариков на нитках.
Все он мне показал! И как Земля ходит вокруг Солнца, а Луна вокруг Земли. И как день сменяется ночью. Открылась мне наконец и самая главная тайна: отчего Луна кажется то круглой, как сковорода, то рогатым полумесяцем.
Все оказалось так просто!
Но эта простота ничуть не принизила величия и таинственности космоса. Наоборот! Я оказался как бы внутри тайны, сделался посвященным.
Нитки подрагивали в пальцах брата, шарики тихо вращались, керосиновая лампа (специально зажженная для опыта) чуть потрескивала. Сережа тихо дышал рядом со мной. Мне казалось, что это дышит сама Вселенная.
— .. .А теперь смотри, как получится солнечное затмение.
Брат не просто так затеял урок астрономии. Вскоре и правда ожидалось затмение Солнца. Насколько я помню, это грядущее событие волновало всех жителей нашего двора — и ребят, и взрослых. О нем говорили не меньше, чем о фронтовых сводках и якобы обещанном повышении хлебной нормы.
И вот оно наступило. Был безоблачный летний день. Все обитатели квартала, кто был не на работе, вышли из своих дворов, встали у калиток. Почему-то казалось, что наблюдать затмение на улице вместе с соседями интереснее и удобнее. Словно совершалось какое-то общее ритуальное действо.
Смотрели на Солнце сквозь закопченные на свечках стекла. Начальный срок затмения был известен до минуты, но все уже задолго до того разглядывали наше милое дневное светило.
И я разглядывал.
Солнце сквозь черную, как густая ночь, пелену проступало желтым кружком. Похожим на новый пятак.
Было слегка страшновато и очень интересно.
Рядом оказались Лешка Шалимов и Вовчик Сазонов.
— Славик, ты неправильно держишь стекло, — доброжелательно сказал Лешка. — Надо закопченной стороной к себе, иначе в стекле глаз отражается, мешает глядеть.
Это он правильно заметил. Отражение глаза и правда слегка мешало. Я послушно перевернул большой черный кусок стекла.
— Держи ближе, лучше будет видно, — и Лешка придвинул стекло вплотную к моему носу.
— Началось, началось... — зашелестело по улице.
Что началось? Где? Я вгляделся изо всех сил. И увидел, что солнечный диск снизу и сбоку словно кто-то надкусил. И черный полукруг „укуса“ медленно рос.
И вот тогда-то я отчетливо понял, поверил, почувствовал, что в самом деле там, в ужасной дали между Солнцем и Землей, движется громадный черный шар Луны!
Страх и восторг сотрясли меня крупным ознобом. Я впервые в жизни видел
Да, было в этом что-то и зловещее, и очень привлекательное. Но привлекательного больше. Скоро я убедил себя, что ничего страшного не случится, Луна спокойненько пройдет мимо Солнца и на Землю вернется обычная жизнь — с ее очередями за хлебом, сводками Совинформбюро и криками тети Симы из окна: „Анатолий! А ну марш домой, нечистая сила!"
И хотелось теперь, чтобы это небесное представление не кончалось подольше. Мне казалось даже, что я на каком-то балконе посреди черного вселенского пространства, и кто-то громадный медленно двигает передо мной на нитях космические шары...
Затмение было неполным. Солнце превратилось в тонкий желтый полумесяц (ну, почти как лунный), затем полумесяц этот стал расти, и скоро вернулся на Землю прежний сияющий день.
Зрители расходились как после киносеанса. Мальчишки подходили ко мне, почему-то хихикали и переглядывались. Только дома я понял причину их веселья. Сестра сказала:
— Господи, что с твоим носом?
— Что?
— В зеркало посмотри!
Я посмотрел. На конце носа был пятачок сажи. Такой же густо-черный, как Луна, недавно закрывавшая солнце. И краешек чистой кожи сиял рядом с этой чернотой золотистым полумесяцем.
Сразу стала понятной недавняя лешкина заботливость!
Но я на соседа Лешку решил не обижаться. Вымыть нос — долгое ли дело? А сегодня вечером я зайду к Лешке в гости, и мы вдвоем посмеемся над этой шуткой. Потому что Лешка — он в общем-то вовсе не вредный. Иногда поддразнивает, но иногда и заступается за меня, если кто-нибудь пристанет на улице. И дарит интересные вещи: то старинный пятак, то кораблик из сосновой коры, то самодельную жестяную медаль, на которой гвоздем выцарапано: „За отвагу“.
Дома у Шалимовых очень интересно. На стенах карты и картинки с кораблями, на подоконниках рассыпанный „конструктор", на тумбочке граммофон с широченной трубой. И везде электрические приборы, с которыми возится дядя Рича. И полный шкаф интересных книг...
В тот вечер — одно к одному — я у Лешки вновь столкнулся с Луной и космосом. Увидел валявшуюся на кровати книжку. Жюль Верн, „Из пушки на Луну“. Схватил, начал листать.
Читать такую „взрослую" книгу было мне еще трудно, однако уже тогда я знал: такие вот книжки с узорчатой золоченой рамкой и надписью „Библиотека приключений" — самые интересные на свете. И, конечно, я их когда-нибудь прочту. А пока я разглядывал рисунки и читал подписи. А Лешка (довольный, что я не злюсь на фокус с закопченным стеклом) рассказывал мне, о чем в книжке речь.
Я волновался:
— И что? Снаряд попал прямо на Луну?
— Не попал. Облетел вокруг нее, и они вернулись на Землю.
— Не разбились?
— He-а. Плюхнулись в океан и ни фига им не сделалось.
— Жалко, что на Луну не попали.
— Ну, ничего. Война кончится, и люди по правде на Луну полетят.
— В снаряде?
— Нет, в специальном лунолете. Вроде дирижабля. Только он не газом накачан, а заряжен ракетами. Они одна за другой взрываются и толкают лунолет в безвоздушном пространстве. Вот, смотри. — Лешка протянул мне журнал, на обложке которого был изображен похожий на серебристый огурец корабль с желтыми иллюминаторами. Вокруг горели звезды, а в верхнем углу обложки светился лунный диск, усыпанный кольцевыми кратерами.
— Сперва ученые полетят, а потом каждый сможет, кто захочет, — разъяснил Лешка. — На экскурсию.
— На... что?
— Ну, как в музей, чтобы поглядеть.
— И мы сможем полететь?
— А чего ж. Если билеты будут не шибко дорогие.
— Леш... — вдруг выговорил я. — Знаешь что? А я уже был на Луне. — Ты?! Во сне?
— Конечно, — снисходительно сказал я. — А ты думал, что по правде?
Лешка мигнул и... не стал ехидничать. Спросил серьезно:
— Ну и как там?
Я вздохнул:
— Никак. Я мало чего разглядел. Кругом песок такой, будто порошок из кирпича. Наверно, поэтому Луна кажется иногда такой красной.
...Вот и сейчас, когда мы с Вовкой Покрасовым лежали рядышком на крыше, Луна была кирпично-красной. Может, из-за своего песка, а может, потому, что так освещало ее пунцовое закатное солнце. Пятна на ней выступали очень отчетливо. Мне вдруг показалось, что они напоминают присевшего на задние лапы зайца.
Может быть, тряпичный заяц, который когда-то жил у меня, а потом пропал, улетел на Луну?
„Папа, помнишь, у меня был тряпичный заяц?..“
Нет, все-таки мысли в самом деле могут передаваться от человека к человеку. Вовка вдруг спросил вполголоса:
— Слав, а отец пишет?
— Пишет... Иногда.
— Зовет?
— Ну... Иногда.
— Поедешь?
— Ну... Когда-нибудь...
К отцу в Белоруссию приехал я лишь после восьмого класса, в пятьдесят третьем году. Отец звал меня перебраться к нему на жительство совсем, но я выговорил условие — поживу у него летом, осмотрюсь „как и что“ и тогда уж решу окончательно.
Это было мое первое путешествие на поезде. И вообще первая дальняя дорога. До той поры я не выбирался из Тюмени дальше окрестных сел — на охоту с отчимом или в пионерский лагерь у деревни Падерино.
И вдруг — за тридевять земель, один!
Впрочем, до Казани у меня оказался хороший попутчик, мой одноклассник Юрка Елисеев. Он по каким-то семейным обстоятельствам год прожил в Тюмени, а теперь возвращался к родителям в Ульяновск.
В классе мы с Юркой общались мало, он водился с ребятами постарше и был опытнее меня во многих житейских вопросах. Но, встретившись в поезде, мы обрадовались друг другу. Тем более, что оказались в одном купе.
В том же купе ехали на работу в Белгород две подружки — выпускницы тюменского пединститута. Держались они со мной и Юркой по-свойски, угощали всякой домашней снедью, разрешили называть себя на ты и лишь иногда с деланой строгостью поджимали губы:
— Молодые люди! Не забывайте все-таки, что мы учительницы! — Это, если мы слишком резвились и в шуточках своих выходили из рамок.
В ту пору пассажирский поезд от Тюмени до матушки-столицы пилил аж трое суток. Мама тревожилась, отпуская меня. Недавно объявлена была знаменитая „бериевская" амнистия и ходили слухи, что железные дороги наводнены выпущенными на свободу урками и рецидивистами.
— Не выходите из вагона, не отпирайте дверь купе посторонним!
— Ладно, ладно, мам...
Вопреки опасениям, путешествие протекало гладко и мирно. Ни одного уголовника мы так и не увидели. Старомодный, досками обшитый зеленый вагон трясся на стыках и переваливался с боку на бок. Двери, в том числе и наружные, в нем не запирались. Мы с Юркой целыми часами сидели в тамбуре, свесив наружу ноги (знала бы мама!). Ни проводники, ни пассажиры не обращали на это никакого внимания.
Встречный воздух теребил наши потрепанные штанины, мимо проплывали поросшие мышиным горохом и ромашками косогоры. Надвигались и уходили назад пахнувшие мятой сумрачные леса. Белоголовые ребятишки на солнечных лужайках и дощатых платформах серьезно и старательно махали нам ладошками. А мы — им. Иногда мы швыряли недоеденные помидоры в пробегавшие мимо столбы и, случалось, попадали. В общем, веселились.
Но не только веселились. Вели и серьезные разговоры. Жизнь-то, она только начиналась, и всяких тем для обсуждения подбрасывала немало.
Говорил больше Юрка. Мягко, ненавязчиво, с этаким чуть приблатненным юморком. Он был не прочь поведать о своих похождениях с приятелями и об успехах у юных представительниц женского пола. Впрочем, если смотреть с нынешних позиций, рассказы были весьма невинны. Я слушал с должной долей дружеского участия, кивал со сдержанным достоинством: понятно, мол, да, знакомая ситуация. А вагон: трюх-трюх, стук-стук. Так и достукали до Казани. Помолчали на теплом вечернем перроне, сдержанно тряхнули друг другу руки, и Юрка исчез в сумерках.
И я враз, с острой тоской понял, что для меня он исчез навсегда.
Сядет Юрка на пароход, доплывет до своего Ульяновска и останется там на долгие годы. И едва ли когда-нибудь жизнь сведет нас...
Была в моей тоске не только печаль по Юрке, а еще и горечь вообще. Потому что впервые так безоговорочно открылась передо мной грустная истина: бывают в жизни расставания навеки. Сегодня случилось первое, а сколько их будет впереди!
До полуночи я стоял в тряском коридоре, прижимаясь лицом к стеклу. За окном пролетали темные деревья, сливались в сплошной мрак. Лишь редко-редко мелькали во мраке огоньки. Будто светляки. Это почему-то приносила утешение.
На другой день был я молчалив и сумрачен — к большой тревоге моих участливых спутниц Кати и Лены. Я не поддерживал их разговоров, на вопросы отзывался вялыми пустыми словами. Потому что какой смысл продолжать знакомство, если и с этими славными девушками завтра я тоже расстанусь навсегда?
Лишь вечером печаль оставила меня. Ее прогнала неожиданная сказка.
Сказка словно тонким пером с тушью была нарисована впереди на горизонте, на фоне высокого рыже-алого заката. Причудливые крыши, башни, кружевные деревья, купола и колокольни. Это открылся перед нами древний Муром. Я аж дышать перестал при виде такого чуда.
А над чудом, у верхней границы заката висел неяркий желтый месяц. Тот же самый, какой я тысячу раз видел над крышами и тополями милой моему сердцу Тюмени. Он, мой дружок, словно нарочно поспешил сюда, чтобы шепнуть: „Ты не один“.
И все это — панорама былинного города, размах заката и родной, как братишка, месяц — разом сняли с моей души тяжесть, Я тихо возликовал, вспомнив о радостях, которые меня ждали. Столько нового впереди! Москва, Белоруссия... И встреча с отцом, которого я не видел пять лет! И много других встреч и событий! А через месяц-полтора я вернусь домой. Это была тоже радость, от которой заранее теплела душа. Я уже знал, что не останусь в новых краях, окажись там хоть настоящий рай. Да и не может быть рая там, где нет мамы, маленького брата Леськи, дяди Бори, приятелей с улицы Герцена, белой колокольни над церковью-библиотекой и заросших обрывов над Турой...
А еще в Тюмени оставался Гошка Кимранов. Мой одноклассник и самый верный, самый надежный друг. С ним сошлись мы полгода назад и с той поры не мыслили жизни друг без друга. Он, как и я, писал стихи, был без ума от Гоголя и Джека Лондона и мечтал о морских путях-дорогах. Мы друг перед другом распахивали души.
Куда же я без Гошки-то?
Да, путешествия хороши еще и тем, что из них возвращаются в свой дом и к своим друзьям...
Утром на Казанском вокзале меня встретил отец. Три дня мы прожили в Москве, а потом уехали в Бобруйск: в ту пору отец преподавал там в пединституте.
Бобруйск показался мне во многом походим на Тюмень. Те же деревянные одноэтажные улицы и зеленые дворы. Такая же, как у нас водная станция с вышкой, открытым бассейном и лодочными причалами. Совсем такой же, как над Турою, скрипучий мост через Березину.
Правда, сама Березина была помельче нашей Туры. По ней не ходили пароходы, и местные мальчишки говорили, что в жаркое время реку можно даже перейти вброд, если знать место. Впрочем, сам я не пытался.
Самое непривычное — это был для меня говор бобруйских жителей — с этаким акцентом еврейского местечка. Отец над этим акцентом посмеивался, но я, человек со стороны, замечал и в его правильной „филологической“ речи здешние интонации. А уж о его жене Елизавете Дмитриевне (то есть моей мачехе) и о моей сводной шестилетней сестренке Тане и говорить нечего: они были совершенно местные обитатели.
Кстати, мачеха встретила меня ласково, но со скрытой настороженностью. Эта настороженность исчезла, когда стало ясно, что я ни за какие коврижки не соглашусь остаться здесь дольше, чем до сентября.
— Нет-нет, мне совсем здесь неплохо, но...
В ответ мачеха с деланым огорчением разводила руками.
Сестра Танька часто досаждала мне излишней липучестью и требованиями играть с ней в ее девчоночьи игры. Поэтому я при любой возможности старался улизнуть из дома.
Бродил по городу.
Не было в Бобруйске старинных церквей и похожего на кремль монастыря, зато стояла недалеко от берега красная кирпичная крепость с полукруглыми бастионами. Лишь потом я узнал, что построена она не так давно, в начале прошлого века, и знаменита тем, что в ней сидели после восстания некоторые декабристы. А в то время мне казалось, что крепость — это бывший средневековый замок польских магнатов и что в подземельях (которые там, безусловно, есть) можно отыскать рыцарские доспехи. Более поздняя история — недавняя война с немцами и даже тот факт, что неподалеку от этих мест когда-то едва не попал в плен к казакам Наполеон — мое тогдашнее романтическое воображение не волновала.
Я — босой, нестриженый, в мятых хлопчатобумажных штанах с „пузырями" на коленях и в полинялой ковбойке, этакий неухоженный пацан начала пятидесятых годов — часто ходил мимо крепости на песчаный берег Березины купаться и загорать. Ходил один. Мальчишек-приятелей в Бобруйске я не нашел.
Отец жил в одноэтажном доме, где было три или четыре квартиры. Дом стоял в глубине двора, засеянного оранжевыми настурциями (их едковатый запах помню до сих пор). В том же дворе был еще один дом, и в нем обитали два мальчика моих лет — Фимка и Боря.
Белобрысый, костлявый и быстроглазый Фимка оказался личностью вредной и агрессивной. В первые же дни, во время пустяшной перекидки волейбольным мячиком на дворе, он из-за какой-то мелочи придрался ко мне и нагло предложил „стыкнуться". Деваться было некуда. Но ни опытом драк, ни нахрапистостью я не отличался и в этом поединке, прямо скажем, оказался не на высоте. Фимка же после этого ходил гоголем и при встречах цедил:
— Гуляй до папиного крыльца, сибиряк, бо опять натряхаю пыль с ушей...
— Не натряхай, смотри, себе чего в штаны, — говорил я, но рядом не задерживался. А потом утешал себя, что все это глупо, и что в таком возрасте смешно выяснять отношения с помощью кулаков. Не пятиклассники же!
К счастью, скоро Фимка уехал в пионерский лагерь.
А Боря был скучный и тихий мальчик, то и дело окликаемый со двора своей мамой:
— Бора, иди уже домой, почитай лучше книжку или помоги маме вынимать косточки з вишен!
И Боря шел. О подземелье в крепости, о плавании на лодке по Березине или даже о простом купанье с ним и речь заводить не стоило.
С отцом я виделся главным образом по вечерам. Днем он уходил в институт, где шли приемные экзамены, или сидел над своей диссертацией, а к концу дня уставал. Полсотни лет уже было все-таки, да и здоровье так себе.
О всяких важных вещах: о прошлой жизни, о семейных делах, о моих планах на будущее, о политике и о любимых книгах — мы много разговаривали в первые дни после встречи, еще в Москве. А теперь... Вроде все уже сказано-пересказано, чего воду в ступе толочь? А о пустяках болтать не получалось.
Я ощущал в глубине души скованность, сумрачную неловкость. И отец об этом, кажется, догадывался.
Была у меня и обида, оставившая след.
Это случилось в Москве.
Мы жили в общежитии белорусского полпредства, в комнате на четырех человек. Одним из соседей оказался круглый рослый дядька с холеным лицом и седоватым ежиком. Этакий чин из какого-то республиканского треста. Даже странно, что столь сановная фигура проживает в скромном общежитии, а не в гостиничном номере.
Уезжал из Москвы этот „чин“ раньше нас. Упаковывая пузатый желтый чемодан, радовался, что сумел купить редкую цветную фотопленку. Показывал нам, хвастался, довольно вертел в пальцах, прежде чем уложил в чемоданную утробу. Потом спохватился, что надо еще купить в дорогу колбасу, и ушел.
Ушел и отец — на какой-то расположенный неподалеку книжный склад, где можно было раздобыть новую книгу о новгородских берестяных грамотах.
Я остался один, лежал на кровати, читал в свежем „Огоньке", как храбрые северно-корейские воины громят американских агрессоров.
„Чин“ явился. С ним пришел и другой наш сосед — скромный, запыленный какой-то мужичок, председатель колхоза из-под Гомеля. „Чин“ стал заталкивать в чемодан колбасу. И вдруг:
— А где же пленка? А? — И оглянулся.
Председатель ничего не понял. Я продолжал читать „Огонек". Какое мне дело до забот этого бюрократа? Я его с первого взгляда невзлюбил.
Он подошел, двумя пальцами отодвинул от моего лица журнал.
— Ты не видел мою фотопленку?
— Вы же положили ее в чемодан.
— Ну да, ну да. А теперь ее там нет.
— А я-то при чем?
— Но ты же
— Ну и что? — Я сел на кровати.
— Может быть, ты и потом
— Вы что! Думаете, это я ее взял?!
— Я ничего не думаю. Но ты
— Да зачем она мне! — Я почувствовал, какой у меня тонкий, невольно виноватый голос. — У меня и аппарата нет! Я вообще этим делом не занимаюсь.
— Но все-таки поищи!
— Идите вы знаете куда! — рявкнул я, собрав силы.
— А я вот за ухо!
— Только попробуйте!
— Может, мне в милицию пойти?
— Идите хоть в... — Я сдержался все-таки. Председатель сидел на своей кровати и сочувственно смотрел на меня очень синими глазами, окруженными сеткой морщинок.
„Чин“ повернулся ко мне обширным задом, начал остервенело убирать с кровати постель, чтобы сдать кастелянше. Рванул из-под чемодана одеяло... Зеленая коробочка скатилась на половицы.
— Да вот твоя пленка, — выдохнул председатель. — Сам, небось, мимо чемодана сунул.
— Не знаю, не знаю... Главное, что нашлась, — он обрадованно схватил пленку.
— Другой бы извинился, — сказал я сановному заду.
— За что? — Он даже не обернулся. — За то, что она в кровати нашлась?
— Может, вы думаете, что я стащил, а потом подбросил? — осенило меня.
— Не знаю, не знаю...
Я понял, что сейчас разревусь, как первоклассник. И чтобы не случилось такого позора, сказал:
— Шкура буржуйская!
Одними губами сказал. Но, кажется, он услышал.
Оглянулся, налился помидорной краской...
Тут как раз вошел отец.
— Папа! Этот вот... гражданин заявил, будто я украл у него фотопленку! И будто потом подбросил!
— Да ничего такого! Помилуйте! Просто просил мальчика помочь поискать!
— А кто говорил: в милицию?!
Если бы отец хоть что-то сказал „чину“!.. Пусть хоть как-то отругал его своим интеллигентным тенорком!.. Но он только растерянно посмотрел на всех по очереди, пожал плечами. И... протянул мне книгу:
— Смотри, какую редкость я раздобыл.
А потом... потом он, как ни в чем не бывало, попрощался с „чином“, когда тот отправился на вокзал.
— Зачем ты ему руку-то подал? — возмутился я, когда мы остались вдвоем (председатель тихо ушел).
— Ну а как же? Есть правила вежливости...
— Он же гад!
— Ну как ты смеешь так говорить про взрослого!
— Сразу видно, что ты учитель, — горько сказал я.
— И... Что здесь плохого? — Отец как-то обмяк.
— То, что любой учитель считает: всякий взрослый всегда прав, а школьник — никогда.
— Ну уж, не преувеличивай, — не совсем натурально засмеялся отец. — Вставай-ка. Мы ведь хотели пойти в Третьяковскую галерею...
Вот и все. Ну и ладно! Это бы я простил и забыл. Но... Уже после, прокручивая в памяти тот случай, я вдруг понял: отец думал, что я и
А в самом деле, что он знал про своего почти незнакомого сына?
Последний раз перед этой встречей он видел меня лопоухим третьеклассником, да и то недолго, почти мельком. А сейчас приехал тощий подросток с колючим нравом, с привычкой обо всем судить ершисто и по-своему.
Кто он, этот четырнадцатилетний лохматый мальчишка? Что у него на уме? Какие привычки, какие желания? Не слишком ли мало интеллигентности, не слишком ли заметны уличные замашки? А это самомнение и самоуверенность высказываний о незыблемых истинах! Лев Толстой, видите ли, скучный писатель! „Вечера на хуторе" Гоголя в сто раз интереснее, чем „Война и мир“. А еще лучше — Марк Твен и Джек Лондон! А из русских писателей самый хороший — Паустовский!.. Как это не классик? Классичнее всех!
И это сын преподавателя русской словесности!
...Трещинка от той московской обиды зажила далеко не сразу. Уже потом она заросла, когда я стал взрослым, и мы с отцом сделались гораздо ближе. А там, в Бобруйске, я часто был одинок.
Время я проводил то на пляже, то на водной станции, где брал по отцовскому паспорту лодку, то просто на незнакомых улицах. В кино ходил, бродил по шумному рынку (здесь, как и на тюменском базаре, пахло овощами, сеном и конским навозом). Лишь к загадочной крепости подступиться не мог: вокруг проволока, „Забороненая зона"...
Так прошло недели три. По вечерам я крутил ручку настройки отцовского приемника „Балтика". Мир жил бурно и тревожно. Американские агрессоры и их приспешники строили козни против социалистического лагеря. Был разоблачен, лишен всех наград и званий и арестован коварный злодей, английский шпион Лаврентий Берия. Северная Корея наращивала успехи в войне с подлыми захватчиками. Об этом вещали станции на всех радиоволнах. Но я мечтал поймать местную станцию далекой Тюмени. Услышать хоть что-то о родном городе. Хотя бы знакомые названия улиц и кинотеатров. Узнать, какая там погода... Но ни разу не удалось. Я не знал, на какой частоте выходит в эфир Тюменский радиоузел.
А потом я забыл о приемнике. Перестал скучать. Потому что появился человек, в котором я почувствовал близкую душу.
В соседней квартире жил коллега отца, профессор пединститута. С женой и двумя дочками. Старшей было шестнадцать лет. Этакая выпускница средней школы, мнящая себя взрослой особой. Ко мне она относилась с полнейшим безразличием и лишь рассеянно здоровалась при встречах. Младшую я до поры до времени не видел, она гостила где-то у родственников. А потом она появилась — девочка Маша. На сестру свою совершенно не похожая.
Мы познакомились утром на дворе — удивительно легко, без всякой заминки. Она сидела на крыльце и щурилась на солнце. Я неожиданно для себя сказал ей как давней знакомой:
— Здравствуй.
Она улыбнулась. Без удивления.
— Здравствуй.
— Ты Маша, да?
— Да. А ты сын Петра Федоровича?
Я кивнул.
Маша поудобнее села на ступеньке, натянула на облупленные коленки пестренький ситцевый подол, призналась доверчиво:
— Я так рада, что наконец приехала. Ужасно соскучилась по дому.
Во мне вмиг проснулась ответная доверчивость:
— Я тоже соскучился. По своему... — И сел рядом. Мы помолчали — понимающе, без неловкости.
Ей было около тринадцати лет, но она еще не успела превратиться в нескладного девчоночьего подростка. По виду будто пятиклассница. Курносая, светлоглазая, с большим редкозубым ртом. Никакого намека на красоту. Вот только волосы... Почти белые, но с отливом золотистого овса, пушистые и легкие. Остриженные чуть повыше плеч, они разлетались при каждом движении. Бывало сидим рядышком, а летучие паутинки щекочут мне ухо...
С той поры многое переменилось для меня в городе Бобруйске. Дни я большей частью по-прежнему проводил одиноко и бестолково, но с утра уже меня грела мысль о вечере. Когда мы с Машей сядем на крыльце или скамейке (подальшей от взрослых, которые тоже выбирались на двор подышать прохладой) и начнем свои разговоры.
Была Маша девочка добрая, со сдержанно-ласковым характером, и, главное, всегда меня понимала. И слушать умела — доверчиво и внимательно. И разговор поддерживала так, что тек он нестеснительно, и с интересом для нас обоих. Впрочем, больше говорил я. Душа моя оттаивала от недавней неприкаянности. Я рассказывал о Тюмени, о друзьях-приятелях, о пароходах на Туре, о старинных склепах со скелетами, которые мы нашли под разрушенной церковью на речном обрыве; о зловредной классной руководительнице Таисии Вадимовне, видевшей во мне лютого врага, (впрочем, взаимно); о друге Гошке... Показывал коллекцию старинных монет, которую привез с собой.
А потом я наконец прочитал Маше и кое-какие свои стихи из заветной тетради. В стихах ничего не было о любви (разве что про любовь к природе, к родным местам и парусным кораблям, которых я никогда не видел). Но тем не менее в самом этом поступке, в чтении стихов девочке с пушистыми волосами, было что-то вроде тайного признания...
В общем, старая, как мир, сцена: мальчик и девочка в сумерках сидят рядышком в уединении и полушепотом ведут долгую беседу. Сильно пахнет настурциями. Светится за кустами желтое окно. А над крышей висит розоватый запрокинувшийся полумесяц.
Глядя на эту светлую половинку Луны, я вспоминал, что со времени моего приезда прошло уже больше четырех недель. Скоро и домой...
Однажды в кинотеатре, что стоял в конце улицы Советской, недалеко от спуска к Березине, я посмотрел старый фильм с Игорем Ильинским — „Праздник святого Йоргена“. И вечером рассказал об этой уморительной комедии Маше. Она с готовностью смеялась, когда я изображал калеку-жулика на костылях („Моя бедная мама уронила меня с двенадцатого этажа!"), а потом вздохнула:
— Жалко, что я не видела.
— Дак это кино и завтра будет! Пойдем!
— Ты ведь уже смотрел.
— Его сколько хочешь смотреть можно!
Это была правда. Но была и другая правда: главное, что вдвоем! И эту мою правду Маша, конечно, учуяла.
Собираясь в кино, она принарядилась. Надела клетчатую, взрослого фасона юбку, новенькие тугие чулки, лаковые туфельки и шелковую белую кофточку. Волосы перехватила желтой лентой. Я почистил пыльные свои полуботинки, надел чистую ковбойку и даже попытался выгладить потрепанные брюки.
День выдался пасмурный, зябкий, оба мы ежились без курток, но храбро уверяли друг друга, что ничуть не холодно.
Впрочем, в кинотеатре и правда было тепло. Даже душновато. Но когда мы отхохотали положенные полтора часа и вышли наружу, озноб нас тряхнул с новой силой.
— Ой... Славик, поедем на автобусе, а то закоченеем!
— У меня ни копейки.
— У меня есть мелочь. Бежим!
И мы помчались к остановке.
Не повезло. Когда перебегали улицу, Маша твердой своей туфлей зацепилась за торчащий из мостовой булыжник. Бряк на четвереньки! И сразу — слезинки на ресницах!
Я ухватил ее под мышки.
— Вставай. Сильно стукнулась?
— Не знаю. Наверно... — Теперь она стояла, согнувшись и держась за колено.
— Ну-ка, убери руки.
Она отпустила колено, выпрямилась. Губы дрожали. Чулок оказался порван, рубчатая материя намокла, в разрыве виднелось красное и блестящее.
— Промыть надо, — сказал я. Она виновато вздохнула:
— Ага...
К счастью, поблизости была колонка, а в кармане у меня лежал чистый, нетронутый платок. Я помог Маше сесть на валявшийся у запертого киоска ящик, сбегал до колонки, вернулся с мокрым платком. Маша все с той же виноватой улыбкой сидела, вытянув пораненную ногу.
— Отцепи чулок, — сказал я деловито и сумрачно. За хмуростью прятал я страх, что Маша догадается о моей внутренней дрожи. Потому что двигали мною не только медицинские причины, но и защекотавшее вдруг душу тайное чувство. Этакое сладкое и стыдливое замирание.
Нет, она, кажется, не догадалась. Послушно подобрала кромку клетчатой юбки, отстегнула от чулка блестящий зажим розовой резинки и, морщась, потянула чулок вниз. Я — все с тем же скрытым замиранием, но плотно — взял ее ногу снизу, под коленкой. Ладонью ощутил две тонкие птичьи косточки и дрожащую под кожей жилку. В этой хрупкости, в этом дрожании мне почудились и доверчивость, и боль, и надежда, что я эту боль успокою. У меня даже дыхание сбилось. Я кашлянул и сипло сказал:
— Потерпи, это быстро...
Выжал воду на колено, смыл кровь.
— Ну, вот. Не бойся, ты не глубоко рассадила. Сильно болит?
— Не... Только я крови испугалась. А ты не боишься крови?
— Вот еще! Я в прошлом году в лагере санинструктором был. Знаешь, сколько навидался всякого!
Я говорил правду. В начале смены вожатый Костя взвалил на меня эту должность, когда прежняя „лекарша", Томка Румянцева, натурально грохнулась в обморок при виде чьей-то разрезанной стеклом пятки. Я сперва упирался, знал, что будут дразнить: „Санитарка — звать Тамарка". Но Костя сказал:
— Мужик ты или тоже нервная барышня? Полевая медицина — дело суровое.
Дело, однако, оказалось не суровым. Серьезными травмами занималась лагерный врач Капитолина Павловна, а моими пациентами была в основном гвалтливая малышня с шишками на лбу и пустяковыми ссадинами. Я мазал повизгивающих октябрят зеленкой, не различая мальчишек и девчонок, и не испытывал ничего, кроме слегка брезгливой жалости.
Зато сейчас я мучился от нежности и преступного (как мне казалось) желания подольше ощущать биение теплой тоненькой жилки. Но это — внутри. А снаружи по-прежнему оставался я деловитым санинструктором. Выпрямился, оглянулся, усмотрел у ближнего забора подорожники (в точности, как у нас в Тюмени). Сорвал, протер влажным платком лист, приложил к Машиному колену. Потом сам натянул и пристегнул чулок. Маша тихо ойкнула.
— Что? Больно?
— Не... Пальцы мокрые... — шепнула она. У меня, кажется, алели уши.
— Ничего, — бормотнул я. — Не простудишься. Вставай... Идти можешь?
— Конечно. Уже не болит... почти.
И мы благополучно добрались до остановки и поехали домой на автобусе. И болтали опять про кино и про всякие другие дела, как ни в чем не бывало. И, конечно, Маша не знала, что меня томит желание: пусть бы она в скором времени разбила при мне и вторую коленку. Я понимал, что желание это подлое: ведь ей будет больно!.. Но пусть только чуть-чуть... Лишь бы все повторилось вновь... Отныне я всегда буду носить в кармане чистый платок...
Дальше этого мои греховные помыслы не шли. Во всем, что казалось женского пола, был я тогда сущее дитя. И в жизни, и в мечтах. Правда, рассуждения Юрки Елисеева в вагоне слушал я с бывалым видом, но это было сплошное лицемерие. Лишь весною следующего года стал я видеть иногда сны, которые стыдливо называл про себя „пляжными". Сюжеты этих снов нередко выходили за рамки чисто пляжной тематики. Причем так выходили, что я просыпался с колотящимся сердцем, с бусинками пота на лбу и горле, и со страхом, что кто-нибудь может подсмотреть и подслушать мои запретные видения. Однако девицы, являвшиеся в этих снах, всегда были старше меня, а Машу я не видел ни разу. В памяти она осталась как одна из последних страничек моего детства — светлых, незамутненных проблемами и чувствами приближающейся взрослости...
Кстати, как я вспомнил потом, была Маша похожа на мою давнюю-давнюю привязанность — четвероклассницу Ленку, которая когда-то жила на улице Нагорной и которую я звал Цаца-Ляга...
Расстался я с Машей легко. С печалью, конечно, однако без горечи. Как говорится, печаль моя была светла. Не то, что при прощании с Юркой Елисеевым в Казани. Во-первых, я надеялся, что расстаемся мы не навсегда — приеду следующим летом. Во-вторых, в глубине души я понимал: бывают в жизни моменты,. которые не надо продлевать. Лучше просто сохранить их в памяти на всю жизнь.
Мы, конечно, обменялись адресами, но так ни разу и не написали друг другу. Видимо, по причине чисто ребячьей лени. В редких письмах отцу я передавал „соседской Маше“ приветы, но скоро отец переехал в Минск, и я в Бобруйске больше не был никогда. Где-то ты теперь, девочка Маша с пушистыми волосами и нерешительной редкозубой улыбкой?
Впрочем, и тощий пацан Славка, где он?
...Отец на поезде проводил меня до Минска и там, как эстафету, передал меня знакомому доценту по фамилии Левкович. Тот собирался в Москву и обещал посадить меня на тюменский поезд.
В Минске пришлось задержаться на сутки, и ночь я провел у Левковичей. Отец вечером уехал, мне в чужом доме взгрустнулось, и Левкович, чтобы развлечь меня, показал двенадцатикратный большущий бинокль. В сумерках я сидел у раскрытого окна, разглядывал смутно различимые дома, светящиеся окна, пробегающие машины и силуэт лютеранской кирхи, что стоит недалеко от вокзала.
Вот тут-то и выкатилась в небо круглая в полном своем объеме тл сиянии Луна.
И я навел на нее бинокль.
Странно, что в прежние времена не приходило мне в голову посмотреть на Луну в бинокль.
В давние годы, когда мы жили на Смоленской, у отчима был монокуляр (точнее, половинка полевого бинокля). Забравшись на невысокую крышу, я разглядывал в него окрестные дворы и огороды. Ну, прямо капитан на корабельном мостике. Засиживался на теплом тесовом скате иногда до вечера. Но на месяц, повисавший над закатом, или на выпуклый диск, розовевший в сиреневых сумерках, не навел объектив ни разу. И я, и все знакомые ребята были почему-то уверены, что земные бинокли до небесных тел „не достают". Для астрономии годятся только специальные телескопы! Эта наивная убежденность на несколько лет задержала мое более близкое знакомство с луной. Точнее, с Луной, с космическим объектом.
Теперь же я от нечего делать навел бинокль на знакомый лунный лик... и отшатнулся!
Громадный желтый шар, весь в оспинах и шрамах, стремительно накатил на меня из тьмы.
И первая мысль была: „Вот это да! Показать бы Маше!“ И даже почудилось, что рядом — теплое дыхание и пушистые волосы, щекочущие мне ухо. Я не стал прогонять это ощущение. И так, будто вдвоем с Машей, разглядывал ноздреватый лунный глобус, повисший над нами в жутковатой невесомости.
Были прекрасно видны горные цепи, темные равнины, а главное — кольцевые кратеры всевозможных размеров. Ими испещрена была вся освещенная солнцем неземная поверхность. Я попытался сосчитать их, но где там!
Особенно нравилось мне (умиляло даже) крошечное ровное колечко в самом низу лунного шара. Словно аккуратное гнездо для оси — если какой-нибудь космический великан и вправду вздумает превратить Луну в исполинский глобус...
Наконец, утомленная моим любопытством Луна спряталась за деревьями, а я улегся на скрипучий диван — с ощущением, что в жизни моей случилось что-то важное. Может быть, даже перелом какой-то.
Дальнейшее путешествие запомнилось мне плохо. Совершенно забыл своих попутчиков. Зато опять же прекрасно помню тугой мяч Луны, который скакал по верхушкам елок, стараясь не отстать от поезда. Я смотрел на него, лежа на нижней полке тряского плацкартного вагона. Небо в окне было зеленым, елки — черными, мяч — золотым.
Я думал о том, что дома, в Тюмени, еще застану пору полнолуния. У соседа-охотника дяди Миши попрошу бинокль, и мы с Гошкой будем разглядывать лунные кратеры. И я буду рассказывать Гошке про все, что случилось со мной за эти полтора месяца. И про Машу. Между друзьями какие секреты!
Так все и случилось.
Но теперь я вспоминаю об этом без радости, потому что наша с Гошкой дружба оказалась короткой.
Наверное была она чересчур бурной и даже сентиментальной. Вся израсходовалась на внешнюю „горячесть“, а запаса прочности не накопила. И осенью Гошка меня предал.
Все случилось из-за „Таисьюшки" — нашей классной руководительницы. У меня и в восьмом классе с ней мира не было, а в девятом началась сущая война.
Таисия Вадимовна была особа с острым ромбовидным лицом, круглыми птичьими глазами, пронзительным голосом и без всякого тормоза в своем истеричном характере. К тому же отличалась она изрядной дремучестью. Рассказывая про „Войну и мир“, заявляла, что царь Александр боялся Кутузова, который мог, якобы, поднять народное восстание против крепостничества. Декламируя „Онегина", вместо „дэнди“ говорила „данду“ (помните: „Как dandy лондонский одет...“).
Класс наш, изучавший немецкий язык и английского не нюхавший, послушно повторял это „данду“. Я же, знавший „Онегина" с самой юной поры, так и не решился поправить нашу наставницу, за что казню себя до сих пор.
Впрочем, боялся я не учительского гнева, а того, что одноклассники опять сочтут меня „шибко грамотным". По другим же вопросам я с нашей милой Таисией Вадимовной многократно схватывался не на жизнь, а на смерть. Мы с ней то и дело „лаялись", как было тогда принято говорить.
Чаще всего стычки случались из-за ее безудержного хамства. Если Таисьюшка начинала кого-нибудь ругать, то доходила до визга и вежливых выражений не искала. И почти каждую свою яростную филиппику заканчивала любимой фразой:
— Не нравится в школе — документы в зубы и мосты мостить!
Я педагогического хамства не терпел с первого класса и потому не раз высказывал нашей классной, что „мосты мостить" должны не школьники, а учителя, которые имеют лишь орать и лупить указкой по столу. А если она в мой адрес начинала сыпать совсем уж „непарламентские" слова, уходил из класса, хлопнув дверью.
Когда-то должно это было кончиться. И вот однажды Таисия Вадимовна в запале стала давать устную характеристику не только мне, но заодно — маме и отчиму, который по ее словам был „непросыхающий пьяница". Я очередной раз грохнул дверью и пошел к завучу.
Запахло крупной разборкой, педсоветом и скандальным классным собранием. На поддержку класса я не очень рассчитывал, ребята откровенно „припухали" перед грозной наставницей. Но Гошка-то безусловно должен был защитить меня! И перед лицом школьного начальства подтвердить не дрогнув, как Таисьюшка поносила всю мою родню. И незадолго до собрания сказал я об этом Гошке — так, между прочим, потому что в общем-то не сомневался в друге.
Случилось это, как помнится, в раздевалке школьного спортзала, мы там задержались вдвоем.
Гошка вдруг отвел глаза.
— Ну, вообще-то да... Только, понимаешь, я точно не помню, как она говорила такое... Орала что-то, я не разобрал...
— Гошка! — выдохнул я. — Да ты что!
— Ну, я правда не помню.
Я опустил руки. Плевать на Таисьюшку, плевать на все эти скандалы, но ведь рушилось самое святое — та мужская дружба, которую я в своем понимании возводил на нерушимый постамент рыцарства.
— Гошка! Но ты же сам возмущался! Ты же...
— Ну да. Когда ты рассказывал... Но я в самом деле не слышал. Или забыл...
— Подлец! — сказал я с шекспировским драматизмом. И закатил бывшему другу оплеуху.
Гошка был сильнее и мог бы без большого труда излупить меня до крови. Но он только дернулся и бормотнул опять:
— Ну, если я не помню...
И ушел из раздевалки.
Вмиг стало мне тошно и стыдно за свою пошлую театральность. Кинуться следом? Но... Ведь все равно он — предал.
И я стоял, ужасаясь непрочности земного мира. Как стремительно погибло все: и уверенность в „дружбе до гроба", и стихи, которые читали друг другу; и тайны, о которых говорили горячим шепотом, когда ночевали у Гошки на деревенском сеновале; и мечты о книге, которую собирались писать вместе; и... А на Земле все шло почему-то по-прежнему... Привычно и равнодушно дребезжал в коридоре звонок.
Я даже не запомнил, как прошло классное собрание. Было мне все равно. Впрочем, знаю, что Таисия Вадимовна схлопотала от директора выговор, а меня сочли виноватым лишь в „некоторой несдержанности". Но в наших отношениях с классной руководительницей это ничего не изменило.
Кончилось тем, что я свалился с несколькими болезнями подряд, которые завершились воспалением легких и больничной палатой. Болел я, надо сказать, хотя и долго, но без всяких там тяжелых приступов. И радовался, что можно не ходить в осточертевшую школу.
Из больницы я вышел весной. В школе пропустил часть второй и всю третью четверть. Поэтому с легким сердцем объявил дома, что все равно теперь класс не догоню и лучше опять стану заниматься в девятом с нового учебного года.
И до сих пор не жалею о таком решении. Все стало в сентябре по-иному, словно пришел в другую школу. Нашлись и новые друзья, и учительница по литературе была теперь прекрасная — не в пример Таисьюшке с ее „данду". И после первых же сочинений был я возведен в „литературные лидеры". А с классной руководительницей Надеждой Герасимовной мы остались друзьями до сих пор, хотя уже сорок лет прошло.
И в том новом классе стал я забывать Гошку.
Он, правда, несколько раз приходил ко мне, пытался помириться. И я не таил на него зла. Даже понимал его кое в чем. Жил он без отца, с матерью, которая работала уборщицей, с несколькими малолетними братьями. Надо было ему во что бы то ни стало кончить школу, а склока с учительским начальством могла очень повредить ему на экзаменах. Был он в житейском плане умудреннее, чем я. Может, потому и не ответил на оплеуху. Или просто пожалел меня. И я даже виноватость чувствовал за ту „сцену из рыцарских времен" в раздевалке.
Но как бы то ни было, а сцена эта положила между нами рубеж и переступить его я не мог. И простить Гошку до конца не мог.
До сих пор иногда грустно, хотя, казалось бы, дела давно минувших дней. Впрочем, так ли уж давно минувших? Луна, по крайней мере, светит в точности, как в те вечера...
Но не хочется мне кончать эту повесть рассказом о грустных событиях. И я возвращаюсь в детство, в тот год, когда мне было двенадцать лет. В один обыкновенный январский день.
Недавно закончились каникулы. Все праздники миновали, а впереди еще не меньше двух месяцев сплошной учебы. То есть бесконечность. К тому же сломались лыжи, теперь не покатаешься. На новые лыжи денег, конечно, нет. Те, что прислал отец, ушли на продукты. Мама не работает, сидит с Леськой, которого не берут в детский сад, у отчима зарплата — кот наплакал. Кроме того, он (отчим, а не кот) приносит ее не всю, зарплату эту. Всегда у него то „заем“, то „подоходный налог". А сам каждый вечер приходит поддатый, придирается к маме и ко мне... В такой вот унылости начинался у меня тот январский день. Пасмурный, не холодный, но какой-то промозглый.
Учились мы, шестиклассники, во вторую смену, с двух часов.
Год назад наше семейство переехало на улицу Грибоедова, и меня записали в школу номер двадцать пять. Ничего школа. И ребят в ней оказалось много знакомых (потому что улица Герцена неподалеку), и многие учителя знали по прежней работе моего отца. Помнили и Сергея с Людмилой — отличников.
Я, в отличие от старших брата и сестры, отличником не был. Наоборот. В прошлом году схлопотал даже переэкзаменовку по математике. И сейчас у меня с математикой были крупные нелады. Шагая в школу, я размышлял, что, если Мария Дмитриевна сегодня вызовет, „пара" неминуема. А вызовет наверняка — в этой четверти она меня еще не спрашивала.
С улицы Грибоедова я' свернул на Смоленскую. Снег был серый, небо серое, настроение — само собой. И вот тогда-то в этой серости мелькнул золотой проблеск.
У забора в сугробе торчала выброшенная елка. Сухая, наполовину осыпавшаяся, с тусклыми серебристыми нитками порванной мишуры. А среди веток — словно солнечный зайчик.
Я пригляделся. Нет, не солнечный, а лунный! Там висела забытая елочная игрушка — позолоченный картонный месяц. Носатый, глазастый, улыбчивый. Давний знакомый, герой моих сказок.
Он был ростом с мизинец.
Я сдернул варежку, полез сквозь сухие иголки и спас месяц от одиночества. Положил его на ладонь. От него словно тепло пошло. По руке, по мне по всему. И жизнь стала светлее. Появилось настроение, похожее на тихую улыбку. Я осторожно надел варежку.
Но маленький месяц недолго жил в моей варежке.
На углу Смоленской и Первомайской, у деревянной начальной школы номер двадцать шесть, я увидел понурого пацаненка. Класса из второго или третьего. В лопоухой шапке, в большом (наверное, от старшего брата) пальто, с потрепанным портфелем на веревочке через плечо. В разлапистых подшитых валенках. Этакий Филиппок. Он потерянно топтался у школьной калитки.
Мне показалось, что лицо у мальчишки замурзанное и с полосками от слез. Неприятности, видать...
Я глянул мельком и хотел пройти мимо. Потому что мало ли у кого в школьной жизни неприятности. Что тут поделаешь? Но на миг мы с мальчишкой встретились глазами. И у него в зрачках мелькнуло что-то такое... Ну, вроде как несмелая просьба о сочувствии.
Я остановился. Снисходительно, с высоты своих шести классов спросил: — Опоздал, что ли?
Он ковырнул валенком затоптанный снег. Засопел и глаза — вниз.
— Не пускают?
— Ага...
Был в ту пору в школах такой идиотский обычай: если опоздаешь, тебя не впускают в школу до следующей перемены. А потом, естественно, волокут к завучу. В начальных школах вторая смена начиналась раньше, чем у нас, и здесь, в двадцать шестой, уже шли уроки. Ясно, что несчастный Филиппок не успел к звонку — и вот...
Но ведь он же малыш еще! А на улице... Ну, мороза, конечно, нет, но и не лето. Пойти бы мне, забарабанить в дверь: „Какое вы имеете право держать на холоде человека! “
Нет, на такую шумную акцию протеста я тогда не был способен. Это потом уже меня — взрослого — не раз обвиняли в попытках развала советской педагогической системы, когда я заступался за ребят перед школьным начальством. А в шестом классе я еще не набрался такой наглости.
Я сделал другое. Вынул позолоченный месяц, сдернул с мальчишки дырявую рукавичку. Вложил свою находку в его влажную ладошку. Шепнул:
— Держи.
Мальчишка глянул из-под шапки, мигнул. Сжал кулачок. А я пошел, жалея уже об этом секундном и даже непонятном для себя самого движении души. Зачем отдал месячонка? Ведь он был явно мой!I Сама судьба послала его мне из давней сказки. На счастье. А я отдал его первому встречному. Теперь уж точно не миновать беды.,.
Сзади послышались шлепающие шаги, частое дыхание. Это Филиппок догнал меня, взял за рукав. Глянул снизу вверх из-под нахлобученной шапки. Рожица неумытая, а глаза блестящие. Он сказал шепотом, но внятно:
— Большое спасибо.
Это — явно вопреки уличной мальчишечьей этике. Такая воспитанность была совершенно не в ходу.. Мальчишке следовало (если даже он и был благодарен) молча посопеть, пожать плечами, а, возможно, и буркнуть вслед:
— Чокнутый, наверное...
А он — вот как!
— На здоровье, — промямлил я растерянно. И лишь тогда вспомнил, что я — старший. — Ладно, катись в школу. А то и на второй урок опоздаешь.
— Ага! — Он опять блеснул глазами, весело и хитровато. И большущими своими валенками зашлепал к школьной калитке.
А я двинулся к своей школе, и не было больше сомнения и дурацких предчувствий. Наоборот, казалось теперь, что мой подарок — добрая жертва судьбе. Может быть, картонный месяц и правда принесет удачу — и малышу, и мне.
И правильно казалось.
Во-первых, день стал ярче, облака рассеялись, глянуло в классные комнаты солнце.
Во-вторых, Мария Дмитриевна никого не спрашивала, а дала нам самостоятельную работу, которую ухитрилась проверить у всех тут же, в конце урока. Работа оказалась легкая, и я получил четверку с минусом (минус — за помарки).
В-третьих, на русском языке раздали тетради со вчерашним диктантом и оказалось, что у меня пятерка.
А самое главное — объявили, что „немец" — наш грозный Вильгельм Яковлевич Цвиккер — заболел и шестого урока не будет.
Значит, их нынче всего четыре!
Потому что пятый — рисование, а это вовсе даже и не урок, а сплошная радость!
В учителе рисования Александре Павловиче Митинском души не чаяли все поколения школьников. Даже довоенные. Мне об этом рассказывали Сергей и Людмила.
Полный, высокий, лысоватый, с круглым добродушным лицом, он казался нам воплощением радости. И всепрощения. Не помню, чтобы он кому-то поставил двойку, повысил голос или выставил из класса развеселившееся сверх меры чадо. А надо сказать, на уроках Александра Павловича мы не блистали дисциплиной. Были там постоянный смех и болтовня.
Впрочем, и рисовали охотно. Умел Александр Павлович даже скучное срисовывание кувшинов и гипсовых фигур подать как дело весьма азартное. А еще больше нравилось нам, когда он предлагал:
— Сегодня рисуйте что хотите, развивайте воображение.
Мои рисунки Александр Павлович весьма одобрял — особенно фрегаты и бриги с полными парусами и хитрой путаницей такелажа.
Шуточки наши, подчас весьма вольные, сносил с несокрушимым терпением, разговаривал как с равными и, случалось, на переменах угощал помидорами из собственного огорода.
Был Александр Павлович Митинский известным в Тюмени художником, устраивал свои выставки. А на уроках не раз, посмеиваясь, говорил:
— Вот выберу время, возьмусь за большое полотно. Напишу портрет девочки-отличницы на фоне цветущих яблонь. Будет называться „Весна нашей жизни". Отвезу в Москву. Тогда уж точно заработаю Сталинскую премию.
— Зачем девчонку рисовать! — возмущались мы. — Лучше пацана! Вы же в мужской школе работаете!
— Ха! Пацана! Да кто же мне даст премию за таких пиратов! Посмотрите на себя!
— Не-е! Мы хорошие!
Александр Павлович не спорил: конечно, хорошие. Но для премии этого мало. Требованиям, которые предлагает живописным полотнам метод социалистического реализма, мы все равно не соответствовуем.
— Знаете, что такое социалистический реализм?
— Не-е! Мы еще не проходили!
— Это когда мальчик умытый, причесанный, с пятерочным дневником под мышкой смотрит в светлую даль. А вы куда смотрите?
— На вас, Александр Палыч!
— Ну, это ничего, это тоже можно. Но лучше смотрите на вазу. Вы ведь ее рисуете, а не меня.
В тот день, о котором я пишу, Александр Павлович снова разрешил нам рисовать что душа пожелает (еще одна удача!), а сам начал показывать свои акварели. Главным образом пейзажи.
— ...А вот это я написал совсем недавно. Недалеко от дома, на Ямской улице. Зимний вечер, новолуние. Видели когда-нибудь такой месяц?
Над заснеженными крышами еще не совсем растаял закат. А высоко в сиреневом небе висел пепельный круг, опоясанный тонким и очень ярким полумесяцем.
Конечно, мы такое видели! По крайней мере, я видел! Не раз! Серый, слегка проступающий в морозном небе диск — это темная Луна. А месяц — ее вызолоченный солнцем край!
И опять коснулась меня зимняя лунная сказка — пахнущая сугробами и волшебством.
.. .А потом было продолжение сказки наяву. Когда я шел домой, вечернее, уже угасшее небо совсем очистилось от облаков. Кусался морозец, загорались звезды и светил над черным кружевом тополей тот самый месяц — опоясавший пепельно-серую круглую Луну.
И стало мне так хорошо, что даже домой идти расхотелось. Шагать бы так и шагать по вечерней улице, пока впереди не увидишь какое-нибудь чудо...
Чуда я не увидел, но под скрип валенок легко, словно сами собой, сложились стихи:
Сперва были эти четыре строчки. А уж после, в феврале, когда я опять увидел такой месяц, придумалось окончание:
Потому что и в самом деле угадывалось в воздухе дыхание близкого марта.
Летом девяносто первого года я с младшим сыном Алешкой на несколько дней приехал в Тюмень — повидать друзей, побродить по знакомым местам.
Однажды мы оказались на берегу Андреевского озера, в гостях у морского скаутского отряда. Ребята попросили в соседнем яхт-клубе большую яхту типа „Солинг“ — для нашей прогулки по озеру. С нами пошли на яхте молодой начальник парусной базы Юра и его жена Марина.
Алешка — человек в парусном деле опытный, яхтенный рулевой — завладел румпелем, а мы втроем болтали о том, о сем, вспоминали общих знакомых.
— Вы в какой школе учились? — спросила Марина.
— В разных. А начиная с пятого класса — в двадцать пятой, на Первомайской.
— Тогда вы, может быть, знали учителя рисования Митинского!
— Александра Паловича! Да Боже ж ты мой! Кто же его не знал? У него и мои брат с сестрой учились! И с отцом моим они были приятели!
— А я — его внучка.
Ну что тут скажешь! В самом деле „тесен мир“.
Александра Павловича давно уже не было в живых. Мы вздохнули, вспомнив замечательного учителя и замечательного деда. Я рассказал, как в пятьдесят шестом году, перед самым окончанием школы, я помогал Александру Павловичу развешивать в областном музее работы для выставки. Вернее, мы втроем помогали — я и мои друзья Валерка и Юрий...
— Особенно много у Александра Павловича было миниатюр. Он их называл открытками. Яркие такие, глаза разбегались.
Внучка Марина задумчиво кивала. Громко журчала кильватерная струя. Ветер подналег на парус, и Алешка от руля напомнил нам, матросам, что надо не зевать, а откренивать яхту.
Осенью от Марины и Юры пришло письмо. В нем оказались две „открытки" — акварельные миниатюры Александра Павловича Митинского. Одна — совсем давняя, двадцать четвертого года. На ней сказочный русский городок. Вторая написана в пятьдесят шестом. Зимнее село Ивлево... Я их застеклил в одной общей рамке и повесил рядом с камином, где стоит глиняный Пограничник, мраморный кролик, старинное зеркальце и фотографии отца с его родителями.
На акварели с заснеженным селом Ивлевом уютно светятся окошки.
Очень хочется написать, что над крышами висит знакомый месяц. Но правда есть правда: месяца там нет. Видимо, еще не взошел.
...Зато натуральный месяц — вот он, опять появился в окне. Я смотрю на него, лежа на диване. За стеклами угасает закат, и месячонок — тонкий, недавно родившийся — опять крадется от мачты к мачте стоящего на подоконнике фрегата. По повадкам — ну, в точности как рыжий котенок Макс, который прокрадывается в дверь и опасается, что его могут шугануть из комнаты.
Но я не прогоняю ни Макса, ни тем более мальчонку-месяц. Я придвигаю месяц взглядом и сажаю на ладонь. И вдруг ощущаю тяжесть лунного яблока, которое почти все еще в тени, но все тут, внутри месяца.
Конечно, я знаю, что Луна — не у меня в ладони, а в черной глубине Вселенной. Громадное космическое тело. Известно мне и то, что она уже отснята спутниками со всех сторон, и что по ней не раз ходили люди.
Ну и пусть. От этого Луна не стала менее волшебной и менее таинственной. Подумаешь, несколько прогулок! Матушку-Землю мы топчем не один миллион лет, а все еще не разгадали многих ее тайн. Тем более — спутница нашей Земли. Она пока еще сплошная тайна. И что бы там ни говорили астрономы и физики — нет атмосферы, безжизненная поверхность — я уверен, что когда-нибудь люди отыщут на лунной пыли следы неземных существ — селенитов. А может быть, где-то на лунной равнине кирпичного цвета стоит и многоэтажный пустой дом из желтых кирпичей. Тот, перед которым я лежал однажды на холодном песке. Интересно все-таки: кто его построил и что там внутри?..
Но дело даже не в селенитах и не в космонавтах. Просто Луна остается добрым светилом моего детства. Таким же, как в давние сороковые годы. И мальчишка-месяц — по-прежнему мой приятель, участник ребячьих игр. Вот так... Уж этого-то никто у меня не отберет.
А давай-ка мы посмотрим друг на друга поближе!
Я поднимаюсь с дивана. Беру раздвижную подзорную трубу — медную, тяжелую, девятнадцатого века. Высовываю ее в открытую форточку. Оптика старая, от ярких предметов отбрасывает радужные блики. Вот и вокруг увеличенного в тридцать раз месяца — ореол. И все же месяц виден прекрасно. Выпуклый край у него очень четкий, в крошечных зубчиках горных вершин. Розоватая щека — в оспинах и веснушках. Внутренний край размыт. Это лунное утро, граница света и тьмы.
У самой этой границы, еще в тени, я вижу крошечное золотое кольцо.
Понятно, что это такое. Горизонтальные солнечные лучи еще не достигли темной равнины, однако уже высветили гребень кольцевого лунного кратера.
Кратер громаден. Там, на Луне, его горные зубцы горят необъятной солнечной короной. А с Земли корона эта кажется светлым колечком.
Как волшебный перстенек.
Надень его на мизинец, поверни против часовой стрелки, и опять окажешься в том мире, где на немощеной улице — теплая бархатистая пыль, где в кинотеатре „Темп“ идет трофейный фильм „Королевские пираты", а на круглых тумбах висят цирковые афиши с извещением о матче-реванше французской борьбы между известными силачами с громкими именами — Хаджи-Мурат и Франк Гуд.
Конечно, в мире этом — не только радости. В нем полно тревог, несчастий и забот. И все-таки он светел, потому что молод. Впереди у него еще много долгих лет. А значит — и много надежд.
Лешка Шалимов, сидя на завалинке, надувает велосипедным насосом латаный-перелатаный футбольный мяч. Дядя Боря вышел покурить на крыльцо. А в открытом окне патефон играет знакомое танго из фильма „Петер" со знаменитой актрисой Франческой Гааль...
Чистота-а!.. Ах, ну и чистота!.. Похлеще стационарной! Там гражданин докторша каждый день марлевой салфеточкой проводит по плинтусам, по филенкам и подоконникам; за каждой пылинкой гоняются, начальства трусят; берегись, санитарочка — в случае промашки на общие работы мигом загремишь, коньки на морозе отбросишь запросто!.. А здесь кого бояться? Здесь кто за пылинками гоняется? Уж не сам ли гражданин майор Шуриков? Что, ему делать больше нечего?.. Эх, какой порядочек! В плевательнице ни одного „бычка“; светлая водичка застыла в белом кружочке. И, как раз, посредине лампочка отражается: будто глаз в камерном „волчке" смотрит внимательно... Ах, ты! — лампочка-то, все-таки, известкой забрызгана: когда потолок белили, замарали и не вытерли. Нет, ребята, не та здесь больница, не тот стационар...
Зато — тишина... Кашлянуть боязно. Там, за дверью — дежурный; что он там, сдох, что ли? Тихо... И не вспомнить даже: когда было так тихо? Подумать только — пять лет все на людях, в шуме, в гомоне, в ночном храпе, в скрипе дверей, в скрипе тачек, в собачьем лае, в конвойных окриках. Миллион отвратительных звуков на свете... А тут — хорошо. Как хорошо! Тихо-тихо...
Сколько здесь предметов? Считаем по пальцам: эмалированная плевательница — раз, деревянная скамья — два, коврик из половинки байкового одеяла — три, лампочка под потолком... Дверь, обитая клеенкой коричневой. Ручка дверная медная — начищенная, похожая на знак вопроса...
Все-таки, зачем меня Шуриков вызвал? Что ему надо?
Погоди-ка, а вдруг решили дать расконвойку? Виташинского тоже вот так же вызывали, а после расконвоировали: на объект ходит теперь не в партии, а по обочине дороги; да еще хвастается, что скоро ему, паразиту-придурку, в город разрешат поехать за радиолампами. Ушлый тип, начальству приемники мастырит — приспособился, многих вольных взял на этот крючок... Говорят, даже самого Шурикова... Приемники-то запрещено теперь иметь — с первых дней войны отобрали; а инженер Виташинский мастырит втихую, для начальства... Вдруг и меня тоже хотят расконвоировать? А что? — у него полная десятка, а у меня только шесть лет. Вполне могут дать пропуск на вольное хождение.
Мамочка! Увидела бы ты меня на улице! Как пойду по тротуару в сапогах!.. Если меня за вахту выпустят — расшибусь, а сапоги достану! Кирзовые, солдатские!..
— Войдите, Ставин!
Шуриков неслышно и внезапно распахнул дверь. Он стоял на пороге и улыбался приветливо.
Вот, значит, он какой, этот майор Шуриков: невысокий, толстенький; щеки к подбородку мешочками свисают; на курносом носике круглые роговые очки. Брюки, гимнастерка чуть поношенные, и выглядит Шуриков простенько, по-домашнему. А сапоги-то у него хромовые... нет, шевровые сапожки, мягонькие.
В кабинете темно. Толстые шторы на окнах. Только настольная лампа бьет в стекла на зеленом сукне. Свет отражается в очках майора и едва мерцает на новеньких погонах.
Что же ему надо от меня, этому Шурикову? Хочет расконвоировать? А зачем? О чем будет спрашивать? Что буду отвечать?
— Садитесь, Ставин. Присаживайтесь. Располагайтесь.
В кабинете два кресла: одно в самом углу, за столом; другое — новенькое — с этой стороны стола. Ну, и конечно, посредине комнаты — простейший древнетрестовский стул. Господи, сколько раз на таких вот стульях!..
— Садитесь, Ставин... Да нет, не сюда, не сюда... Вы к столу присаживайтесь. Прошу в кресло, к столу... Запросто!
Это похуже. Когда сидишь на стуле посреди комнаты („ладони рук должны неподвижно лежать на коленях") — тогда все ясно, что к чему... А кресло напружинилось, клеенка на нем скользкая.
— Как живете, Ставин? Давно хотел познакомиться с вами, да некогда все. Курите, пожалуйста.
Ага. Так уж везде. Как это у Багрицкого? — „А штабной имел к допросу старую привычку — предлагает папиросу, зажигает спичку..." Профессионал. Что же ему надо? Подбирается, как змей.
— Мне говорили, что вы замечательный музыкант, трубач? Учились специально?
— Нет, я учился в оптико-механическом. У нас там был духовой оркестр; маленько наловчился.
— Ни разу не видел вас на концертах лагерной самодеятельности.
— Не положено. Говорят, инструкция есть такая: контрикам разрешается играть только на малом барабане в оркестре народных инструментов.
— Что вы! Ха-ха! Здорово! Не знал, первый раз слышу. А если, к примеру, в шумовом оркестре? На бутылках или на пиле?
— Не положено. Нельзя нам в шумовом играть. Только в народном. На малом барабане.
— Не слышал я о такой инструкции. Ах ты, черт — придумают же! Да ведь сколько их существует, этих самых инструкций, — особенно в лагере; разве все перечитаешь? Ничего, я поговорю с начальником КВЧ — думаю, разрешит он вам играть на трубе.
— Спасибо.
— Вы сказали, Ставин, „контрикам" — то есть, осужденным за контрреволюционную деятельность. Это же неправильно. Ну, какой вы контрреволюционер? Просто — мальчишка. У вас какая статья?
— У меня нет статьи. У меня — „Особое совещание". Без суда.
— И за что же вас, такого молодого? Я ведь не знаю.
Шалит Шуриков. Все-то он знает: „Дело" лежит у него в ящике стола. Играет начальничек. Это уж старые номера — сколько уж раз начальники вскидывали ручки: „Ах, расскажите, за что же вас запихали в эту сумку?"
— За фамилию.
— Не понял. Можно конкретнее?
— Наша настоящая фамилия — Сталины. Прадед был доменщиком или сталеваром; будто бы с него пошло... В тридцатом году отец изменил фамилию — он печатал в журналах фельетоны, частушки всякие — рабкором был. Ну, и неудобно показалось ему подписываться таким великим именем. А только все равно... Через восемь лет посадили нас обоих — отца и меня. Шпионаж шили, диверсию, террор... Все отпало. Осталось — фамилия. Следователь сказал, что мы будто потому ее переменили, что презираем. Идиот какой! Вот, честное слово, мамой клянусь — я всегда гордился, что Он взял нашу фамилию!
— Не горячитесь. Вам сколько лет?
— Двадцать второго года рождения.
— Двадцать один... С отцом переписываетесь?
— Он умер на этапе. В бухте Ногаева. До Колымы не довезли...
— Умер? Может быть, ошибка?.. Откуда это известно?
— Мне его товарищ рассказал.
— Какой товарищ?
— Заключенный Берг. Инженер-конструктор. Знаете?
— Кто же его не знает? Как же!.. Берг. Великий, мудрый Берг! А что он вам еще рассказывал?
Осторожно! Внимание!
— Больше ничего и не рассказывал.
— А все-таки?
— Ну... как отец умирал. И все.
— Все?.. Бросьте, Ставин! И даже про Колыму не рассказывал?
— Про Колыму рассказывал, конечно. Говорит: „счастье твое, что в Сибири оставили11. Там на Колыме произвол: убивают почем зря — и конвоиры, и бытовики-уголовники. Да вы и сами, гражданин начальник, наверное слыхали?..
— Честно говоря, слыхал. Доходит кое-что. Ну, у нас, в Новосибирске, разумеется, другая жизнь, а?
— Еще бы! За пять лет я только один раз видел, как человека убили. Цыганенок. Малолетка. Проигрался в карты, его и пришили. Как раз во время пляски... Нет, здесь хорошо.
— Теперь во всех лагерях хорошо. И на Колыме, и на Печоре. Времена переменились. Война идет. Самое главное теперь — сохранить контингент. Такова задача. А про коров Берг не рассказывал?
— Про каких коров?
— Про голландских. Про мировую рекордистку „Красавицу Эльзу“?
Сволочь Шуриков. Все знает. Кто-то стучит ему...Ладно, тут ничего особенного...
— Ах, про Эльзу? Рассказывал, кажется. Он, когда в Америку ездил, то через Голландию проезжал, и там видел выставку коров. А больше ничего... Я, вообще, с Бергом мало разговаривал.
— Значит, кроме смерти отца и выставки коров, заключенный Берг ничего вам не сообщал?
— Ничего. То есть, — вот, про Колыму...
Какое скользкое кресло. Все скатываешься куда-то в сторону.
— У нас с вами, Ставин, разговор простой, дружеский. Беседуем неофициально. И вы в лагере не до старости. И на фронт, наверное, хочется. Ну, по-честному, хочется на фронт?
— Еще бы!.. Да ведь и мечтать нечего. Не пустят — контрик.
— Ну, сегодня еще не пустят. А завтра, может быть, и призовут. Тут ведь и наше слово будет не лишним... На фронт надо идти здоровым, а вы вон в какой обуви ходите! Вижу, что нет у вас приличных сапог. Такому красивому парню гулять в кордовых лаптях — это как-то, знаете ли... В сапогах и на работе лучше. Правильно говорю?
— У нас в бригаде только двое в сапогах. Остальные — кто в чем: кто в чунях, кто, вроде меня, в „четезе“.
— Вот видите — сапоги очень даже кстати. Я знаю: вы в бригаде бетонщиков. Норму перевыполняете. Я все о вас знаю, Ставин... Или — почти все. Конечно, есть такое, о чем я и знать бы не хотел! Например, эта ваша дружба с Бергом. Он вдвое старше вас. Человек избалованный жизнью, испорченный. В заграничных командировках всякого навидался. Развращенный капитализмом человек. Ну, язык-то у него здорово подвешен: говорит — заслушаешься!
— Два института кончил. С академиками был знаком. И — с Кировым, с Орджоникидзе.
— Да, специалист... А как в лагере-то приспособился! Главный консультант строительства! Ему, придурку, отдельную комнату в бараке выделили; на простынях спит. Ну, что скажете?
Зачем спорить с Шуриковым — он, все равно, останется прав. Не надо, не надо спорить в Шуриковым.
— Да, Берг, действительно, нормально живет, не по-лагерному... Разрешите папиросочку, гражданин начальник?
Легкий табачок — не то что самосад! — щекочет горло, заполняет всю грудь, душит. И голова кружится, кружится... А ведь давно мы папиросочек не куривали... Внимание! Майор Шуриков встал из-за стола, прошелся по кабинету: сейчас будет главный вопрос — это всегда у них так... Спокойно! Держаться непринужденно: сбросить пепел мизинцем, взять с чернильницы бронзовую крышку с орлом, рассмотреть ее как следует... Спокойно!..
Двое беседуют в полумраке. Неторопливо, негромко. Два человека в небольшой комнате, как на необитаемом острове. Оба русские, советские. У обоих тысячи одинаковых желаний: чтобы скорее война кончилась, чтобы ночью спалось хорошо, чтобы скорее лето, чтобы... Что еще?.. Оба одинаково хотят есть? Оба одинаково хотят пройтись по улице в сапогах?.. Что еще сейчас между ними общего? Ни-че-го!.. Двое советских — на разных островах. Между ними тишина, как океан. За дверью дежурный стрелок и плевательница, как волчок камерный. Двое курят неторопливо и говорят как бы небрежно — так, между прочим... А мозг работает, как перегретый мотор.
Ну, Шуриков, начинай. Ваш ход, гражданин начальник.
— Ах, да! Между прочим, Ставин...
Вот-вот... Знает дело Шуриков! Все главные вопросы начинаются с „между прочим".
— Между прочим, Ставин, у вас хорошая память? Не припомните ли один ерундовский случай. Мелочь, сущая мелочь, но хотелось бы уточнить. Где-то в середине сентября... Ах, да — шестнадцатого сентября сорок первого года... Вы тогда содержались еще в пересыльной тюрьме... Помните?
— Пересылку-то? Конечно, помню.
— А вот, этот день... точнее — вечер? Вас конвоировали на четвертый километр разгружать вагоны с цементом...
— Помню. А что?
— Кажется, дождь шел...
— Еще какой! Вредительство, гражданин начальник! Я даже хотел жалобу написать куда-нибудь, а нарядчик сказал „заткнись!" Представляете: весь день дождь хлещет, как из ведра, а они придумали цемент разгружать. Прямо в лужи! Мешки рваные, цемент сыплется. А когда почти все выгрузили — тут уж такой ливень саданул — даже охрана не выдержала, под навес кинулась вместе с собаками! Вот какой ливень! Сколько народных денег, наверное, пропало... Ведь четыре пульмановских вагона, гражданин начальник! Хоть бы брезентом прикрыли.
— Согласен. Черт знает, что такое!.. А когда ливень саданул — вы где находились, где спасались? Помните?
— Под вагоном, на рельсах сидели.
— Все там сидели?
—Почему? Кто принимал внизу мешки — те на рельсах; а кто подавал сверху — те в вагонах остались.
— Ну, и...
— Что?
— Ну, и чем же вы там занимались, под вагоном? Дождь лил как из ведра, так?..
Глядите-ка, все знает гражданин начальничек!
— Чем занимались?.. Не помню... Сидели, трепались о всякой ерунде.
— Ас кем именно трепались?
— Ну, разве сейчас вспомнишь!
— Ставин! Разговор у нас прямой. О чем трепались и с кем трепались?
— Честное слово, не помню! Полтора года прошло... Бытовики — они в вагоне сидели — конвой дразнили. А мы под вагоном смеялись...
— А еще?
— Больше ничего.
— На ваших глазах, Ставин, провокатор вел гитлеровскую пропаганду, а вы, значит — ничего?..
— Пропаганду?.. Сумерки были, а под вагоном и вовсе темновато. Ничего я там не видел и не слышал.
— Не желаете говорить? Ладно, я вам напомню. Вот, документ. Слушайте: „...а рядом с заключенным Ставиным сидел заключенный Берг и говорил, что у Гитлера очень сильные танки, которые совсем не из фанеры сделанные, как до войны в кино показывали. И наша песня „Любимый город может спать спокойно" — дурацкая песня". Был такой разговор, Ставин?
Ах, вот оно что! Вот, значит, в чем дело! Если сказать „был"?.. Если сказать „Не был“?.. В капкан лезу. В капкан, в ловушку... И сволочь же ты, Шуриков!
— Ну, что вы так долго копаетесь, Ставин? Это же мелочь. Чепуха. Был — не был... Вы, конечно, вспомнили этот разговор, и мне хочется, чтобы вы честно подтвердили его. Каждый гражданин обязан помогать советской контрразведке, так что бояться тут нечего... Нам, разумеется, и без вас известны многочисленные факты антисоветской агитации со стороны Берга. И мне, в общем, безразлично — подтвердите вы тот разговор или нет. Мне-то безразлично, а вот вам, заключенный Ставин... Понимаете меня?
Чертово кресло! Скользко на нем — можно на пол съехать. Надо сесть прямо и не ерзать... Грубо Шуриков работает, грубо. Грубо, но наверняка. Даже холодок по брюху прошелся — страшно. Думал, что после „Крестов" и „Шпалерки" больше уж нечего бояться — все позади; сиди себе и отбывай срок. И вот — снова замаячило... Помню, помню, как Берг говорил о немецких танках. И о песне „дурацкой" помню. Помню все, что сам говорил тогда Бергу. А потом, когда пришли с цемента, Берг в сортире шепнул: „Ты, дружок, заткни свой язычок в задний проход — здесь кругом глаза и уши, и многим желательно на чужом хрене в рай проехать". А ну как Шуриков достанет из стола еще одну такую паскудную бумагу и в точности повторит, что я говорил Бергу там, под вагоном?.. Сейчас охотятся на Берга: его срок к концу подходит, а выпускать не хочется — в лагере такие специалисты вот как нужны! Крупнейший инженер!.. На него охота. А я — мелкая шушера... Он-то еще, может, и выкрутится. А меня, в случае чего — в мешок и на Колыму. А, все равно, Берга поймают! И так, и так поймают. Со мной или без меня. Поймают...
— Долго думаете, Ставин. Надоело.
— Не понимаю, гражданин начальник, чего вы хотите? И без меня все знаете: был такой разговор или не был.
— Моя работа аккуратная, Ставин. Я знаю все. Но мне нужно, чтобы вы подтвердили. Документ нужен. Для точности.
— Разрешите пересесть на стул, кресло какое-то... Я уж и не помню...
— Курите.
— Накурился... Ну, допустим, я подтверждаю. Что тогда?
— Тогда — молодец. Правильно понимаете жизнь. Тогда — сапожки кирзовые!.. Я знал, что вы хоть и молодой, но смышленный. Соображаете, что к чему... Подтверждаете, значит?.. Ну и подписывайтесь... вот здесь... И еще вот здесь, внизу страницы...
— Где еще?
—Хватит. Больше не требуется. Все.
— Разрешите быть свободным?
— Идите, Ставин. Не задерживаю. Понадобитесь — вызовем.
Дверь отворяется и закрывается бесшумно. Все здесь смазано — и дверь, и допросы. Из угла глядит проклятая плевательница. Еще одна дверь — полуоткрытая; за нею дежурный дремлет, надвинув ушанку на глаза.
Нет, нет — не хочу! Страшно — и так, и так... Стукачом стал. Удавиться впору.
На крыльце ветренно. Из трубы санпропускника низко стелется серый вонючий дым. Снег грязный.
Берг сам виноват: зачем говорил со мной о войне — я же еще пацан, а он со мной, как с равным. Отца моего знал? И что с того? Мало ли кто кого знал!
— Эй! Как тебя? Ставин, чи как? Бумажку забыл!
— Какую? Спасибо, гражданин дежурный!
„Начальнику лагпункта.
Работающий на бетонных работах заключенный Ставин обратился с жалобой на невыдачу ему надлежащей спецодежды. Прошу отдать распоряжение вещскладу о выдаче таковой з/к Ставину. А именно: 1 (одну) пару сапог кирзовых.
Шур..."
Улыбка — естественное выражение лица Лины Артюшкиной. Как будто она все время говорит: „Ну-у, стоит ли огорчаться, когда жизнь, в общем-то, не так уж плоха".
Лина — худенькая-прехуденькая. Острый носик красноватый, а губы слегка синеватые. Все заключенные догадываются, что живется ей — ой-ой-ой! До самой июльской жары щеголяет она в зеленом зимнем пальто, на котором заметно прибавляются новые штопочки. В сильные морозы это круглогодичное пальтишко перепоясано широким армейским ремнем — память о муже-фронтовике. От него полтора года нет никаких вестей. Когда начинаются разговоры о фронте, Лина перестает улыбаться, и лицо ее сразу же делается испуганным и некрасивым.
В жару Лина надевает розовое сатиновое платье и носит с собой немыслимой твердости брезентовый дождевик.
Артюшкиной лет тридцать. А солидности никакой. Не хочется называть ее „гражданин инспектор"; когда поблизости нет других вольнонаемных, заключенные обращаются к ней запросто: „Лина". И редко кто разговаривает с нею серьезно. Впрочем, какой тут серьез: от инспектора культурно-воспитательной части жизнь огромного лагеря не зависит... А после ее ухода мужчины всегда думают о своем доме, о жене, о детях. Становится как-то совестно, что вот они такие выносливые, жилистые сидят тут вдали от бомбежек, от очередей, а жены там... с рваными, как у Лины мозолями: „Ой, мы с мамой вчера дрова кололи — нам целых два кубометра выделили — осиновые, сырые, конечно... но ведь высохнут! Только бы перезимовать, верно? А фрица-то мы уже сломали! Вот я вам сейчас расскажу последнюю сводку..."
— Вы, пожалуйста, подождите, начальник скоро придет. Грейтесь — смотрите, как печка пылает. Уголек такой хороший попался...
Ставин прислонился к стене, расстегнул ватный бушлат.
Лина Артюшкина аккуратно макает кисточку в склянку с „зеленкой" — выпросила в медсанчасти — малюет на листе бумаги страшенного „крокодила".
— А что же ваши художники? — спрашивает Ставин.
— Их не допросишься. Картмазов пишет портрет начальника Сиблага, а Никонов — таблички на кабинеты... Вы умеете рисовать крокодилов?
— Дайте попробую.
— О! У вас прекрасно получается! А теперь возьмите карандаш — нарисуйте пятнадцать лодырей-отказчиков.
— Пятнадцать?
— А что?
— Много.
— Не вышли на работу сегодня. Это мое упущение — не смогла их уговорить. Не знаю, что делать? Посадят их в карцер — триста граммов хлеба и вода — они же ослабнут вовсе. И без того, все опухшие. Нет, плохо мы заботимся о сохранности рабочего контингента.
— Не поместятся они.
— В карцере?
— На этом листе. Слишком громадный крокодил получился; а сюда еще пятнадцать фигурок надо...
— Ну, как—нибудь, а?.. А стихи сочинять вы умеете?
— Пробовал на воле — давно. Здравствуйте, гражданин начальник!
— Здорово! Продолжайте, продолжайте... Крепко! Говорю, толковый „Крокодил" будет, злой. Правильно... Продолжайте!.. Капитолина Петровна... Товарищ инспектор, вам нужно будет заново переписать эти акты об отказчиках. Я же вам указывал, что нужно в такой последовательности: „Мы, нижеподписавшиеся — начальник производственно-технической части, начальник медико-санитарной части, начальник культурно-воспитательной части..." А вы меня раньше медиков написали. Нескромно. Прошу переписать. Все пятнадцать актов.
— У нас с бумагой плохо, товарищ лейтенант.
— На такое дело нужно бумагу приберегать... А как ваша фамилия, художник?
— Ставин. Я не художник. Я бетонщик.
— Норму выполняете?
— На сто двадцать пять.
— Почему сегодня не на объекте?
— Оставлен в зоне по распоряжению гражданина майора Шурикова.
— А... Понятно, понятно... Гм...
— Я ему заявление написал насчет обуви. Никак не мог добиться сапог, а работаю на бетоне... И вот — видите?
— Новые! Товарищ майор очень отзывчивый, чуткий товарищ... В каком бараке живете, Ставин?
— В двенадцатом.
— Ко мне у вас дело? Или просто так?
— Насчет самодеятельности. Я на трубе могу...
— Инструкция вам известна?
— Известна.
— Ну вот...
Лина Артюшкина не улыбается. Она стоит возле стола и смотрит на стриженый затылок Ставина.
— У вас на темени две завитушки, — тихо говорит она. — Это к счастью.
— Пятнадцатый отказчик готов! — Ставин разгибает спину, кладет на стол карандаш. — Значит, нельзя, гражданин начальник?
— Не положено. Инструкция.
— А майор Шуриков ничего не говорил вам обо мне?
— Пока что не говорил.
— Разрешите идти, гражданин начальник? — Ставин застегнул бушлат. — До свидания, гражданин инспектор!
— Спасибо, Ставин! — успела крикнуть Лина. — Замечательный „Крокодил“ вышел, верно?
Лейтенант не отвечал. Он смотрел в окно на нескладную высокую фигуру Ставина, который шел по двору, оглядываясь — рассматривал на снегу следы от своих новеньких кирзачей.
— Неплохой „Крокодил"! — вздохнул наконец начальник культурновоспитательной части. — Д вывешивать не разрешаю. Узнают, кто его рисовал — неприятностей не оберешься... Вы, Капитолина Петровна, на нашей работе недавно, вы их не знаете, этих, из пятнадцатого барака. Политическую бдительность развивать нужно.
— А инженер Берг?
— Что — Берг?
— Работает на такой ответственной должности: завод строит. Руководит, консультирует.
— То завод, а то идеология. Тут, знаете, как навредить можно!.. Не спорьте: „Крокодил" вывешивать не будем. Разорвите его. Только аккуратно — на обратной стороне писать можно: вот вам и бумага для актов... Улыбочки не вижу, товарищ Артюшкина!
Очень тесно, жарко, накурено. Воздух сплошь состоит из старого дыма, который слежался, расслоился и набряк.
— Откройте форточку, — попросил судья и желтыми дрожащими пальцами стал скручивать новую цыгарку.
Судьи и народные заседатели плотно прижались друг к другу. Перед ними, на маленьком столике две стопы серых папок. Слева — уже прошедшие дела; справа — те, что предстоит еще рассмотреть. Посредине, перед судьей — дело Берга.
Секретарь суда — толстенькая рыженькая девчушка с удивительно розовыми руками; она прилежно пишет, торопится, не поспевает — служит в суде совсем недавно, и так боится, что ее выгонят с этой первой в ее жизни работы. Если Выгонят — ужас! — дома совсем нечего будет есть. И еще: ей всегда немного страшно во время суда. Не от того страшно, что судят преступников — раз преступники, значит, так им и надо. А от того страшно, что судья Иван Михайлович во время процесса часто делается сам не свой — как-то неестественно морщится; голос его начинает трещать, повизгивать, а на иссохших щеках проступают красные паутинки.
Сегодня с утра выездная сессия рассмотрела уже четырнадцать дел. До вечера — еще три дела! Самых сложных.
— А если в следующий раз не найдете более просторной комнаты, мы сюда не приедем, так и знайте! — кричит судья коменданту лагпункта. — Для вас это, может быть, вполне приличный кабинет, а для суда — конура! Хоть в этом можно уважать судью?.. Да откройте же форточку пошире!.. Свидетель Ставин, вы знакомы с подсудимым Бергом?
— Я?.. Знаком... Конечно.
Поймав взгляд Берга, Ставин коротко кивает ему.
Бергу приятно смотреть на розовые локти секретарши; давным-давно не видел такую здоровенькую девчонку.
— Где познакомились? Когда?
— Мы случайно на пересылке вместе оказались. Это еще в самом начале войны было... Он как-то услышал мою фамилию, подошел и сказал, что знал на Колыме моего отца. Они там дружили. Сказал, что отец умер у него на руках.
Судья, подперев ладонью подбородок, внимательно разглядывает стоящего перед ним молодого человека.
„Гадина... — думает судья. — Прохвост... Откуда такие берутся? Конечно, спасает свою шкуру, мерзавец...“
Лицо у Ставина продолговатое; возле губ юношеский прыщик. Большие серые глаза глядят испуганно.
— Ну-ну!.. Рассказывайте дальше, свидетель. Вы, конечно, подтверждаете показания, данные вами на предварительном следствии?
— Какое предварительное?.. Я не знаю...
Берг воспринимает не смысл слов, а тон, каким Ставин их произносит. Берг поворачивает голову и с интересом начинает слушать свидетеля.
— Свидетель Ставин, не отрывайте у. суда время. Давали показания об антисоветской агитации подсудимого Берга?
— Мы просто беседовали с гражданином майором. Он просто спрашивал меня, вот и все...
— Спрашивал или допрашивал?
— Какая разница?.. Ну, сначала мы разговаривали о всяком... Вообще-то, я там, конечно, подписывал... Только я даже и не думал, что... Нет, я добровольно подписывал! Верно, гражданин начальник?
Майор Шуриков скромно присел на диванчике возле самой двери, за спиной старика-конвоира.
Берг, сидя, наклоняется вперед, слегка отодвигает плечом конвоира и в упор глядит на Шурикова.
Шуриков чистит ногти обломанной спичкой.
— „Я подписывал!" — передразнивает судья, гримасничая. — Здесь сказано,с предельной ясностью: „В моем присутствии Берг активно восхвалял гитлеровскую армию, сомневался в возможности нашей скорой победы над коварным врагом и вел пораженческую агитацию, выражавшуюся в том, что высоко оценивал боевую мощь фашистских танков. Кроме того, Берг восхвалял продуктивность капиталистического сельского хозяйства. Например, голландская корова Красавица Эльза..." В общем, тут все в таком вот духе. Подписывали вы это, Ставин?
— Не знаю... То есть, там же стоит моя подпись. Значит...
— Значит, вы понимаете, свидетель Ставин... — судья старается говорить как можно спокойнее, но пальцы резко постукивают по бумагам. — Вы понимаете, что эти ваши показания могут повлиять на судьбу человека, на руках которого умер ваш отец?
— Видите ли, — объясняет Ставин, — я тут сижу по постановлению Особого Совещания, и на суде никогда раньше не был... Видите ли, меня приговорили без суда... Я не мог себе представить, что те вопросы, которые гражданин майор...
— Ты мне тут ваньку не валяй! — судья вдруг озверел и кулаком стучит по столу. — Отвечайте суду: давали показания на предварительном следствии? Добровольно?
— Да.
— Еще раз спрашиваю: добровольно?
— Да... Понимаете, гражданин судья, — Ставин озирается; он ищет поддержку у окружающих, но никто не глядит на него. — Ведь тут же нет ничего такого... Ну, сидели мы во время дождика и болтали про войну; и он сказал, что у немцев сильные танки... Что ж тут такого — по-моему, врага надо оценивать по-настоящему. И про коров тоже... Он ведь не говорил, что Красавица Эльза лучше наших советских; он говорил, что она дает много молока. Вот что он говорил.
— Подсудимый, есть вопросы к свидетелю?
— Есть.
Берг вскакивает, как раскрученная пружина. Маленький, с приплюснутым носом, он похож на боксера в легчайшем весе. Две недели заключения в подземном изоляторе даром не прошли — лицо пожелтело, веки опухли, покраснели. Он одергивает черную телогрейку, расправляет плечи. Всем корпусом поворачивается к Ставину: у Берга, вообще такая манера — разговаривать, глядя прямо в лицо.
— Скажите, свидетель, кто, кроме вас, присутствовал при этих моих разговорах о танках?
— Не помню... Рядом, конечно, кто-то сидел... Нет, не помню.
— А, может быть, кроме нас с вами там никого и не было?
— Может быть. Не знаю.
— Ни одного человека не можете припомнить?
— Сейчас не могу.
— А когда я рассказывал о моих заграничных командировках — слышал это кто-нибудь, кроме вас?
— Там, кажется... Нет, не помню.
— Плохая же у вас память, Ставин! — вмешивается судья.
— Да, наверное...
—Больше нет у меня вопросов! — Берг плюхается на свою скамейку.
Судья перешептывается с членами суда. Один из них — мужчина с изуродованной верхней губой, с яркими нашивками за ранение и контузию, спрашивает:
— Скажите, товарищ... то есть, свидетель: обвиняемый, то есть, инженер Берг рассказывал вам еще что-нибудь о своих заграничных приключениях?
— Да, конечно! Он рассказывал, как его товарищ Орджоникидзе... Ну, в общем, нарком Орджоникидзе командировал в Америку. И там подсудимый Берг работал на разных работах — от простого крановщика до главного инженера, включительно. Практиковался там. И так здорово напрактиковался, что американцы предложили ему остаться там насовсем. Громадную зарплату предлагали.
— Ну-ну...
— А он сказал, что согласен остаться в Америке при одном условии.
— При каком же?
— Вы послушайте! При таком условии, чтобы там была Октябрьская революция. Здорово он их разыграл, верно?
— Садитесь, свидетель. Подсудимый, вам предоставляется слово для защиты. '
Берг встал. Теперь у него вид был смертельно усталый. Помолчал, поскреб пятерней давно не бритую щеку, и как будто в атаку бросился. Заговорил быстро, пронзительно, от волнения подчеркивая букву „ч“.
— Ччепуха, ччепуха! Все ложь, ложь и ложь! Ниччего, никому я не рассказывал ни про Америку, ни про коров, ни про танки. Это все служебные выдумки майора Шурикова. Все придумано от первого до последнего слова. Придумано, как видите, плохо и, простите, глупо! Почему против меня выставлен только один свидетель? Почему вы приняли к производству это дело, гражданин судья? Это же чепуха!.. Можно, конечно, спросить: а для чего это сделано? Разве у нас с майором Шуриковым личные счеты?.. Нет у меня с ним личных счетов и быть не может. Я инженер, технический консультант огромного строительства, имеющего оборонное значение, а Шуриков... Ну, вы сами, наверное, знаете кто такой Шуриков. Придумано это для того, чтобы задержать меня в лагере. Шурикову сверху дали такую команду, вот он и старается. Но плохо старается. Отвратительно работает. Хотя бы двух свидетелей выставил. Так ведь не нашел двух!.. А, скорее всего, второго свидетеля вы, гражданин начальник оперативно-чекистской части, не желаете выставить напоказ. Бережете своих сексотов — кадры свои оберегаете, так?.. Но если против меня свидетельствует один-единственный неразумный щенок сопливый, которого чем-то подкупили, то я утверждаю: все его показания, от первого до последнего слова — ложь! Ложь, клевета и провокация!.. И, кроме того, вредительство. Да, я заключенный, но я строю здесь важнейший объект. А Шуриков снял меня с работы, посадил в следственный изолятор на том, дескать, основании, что начальником строительного треста является мой бывший студент. Дескать, я вступаю в недозволенные отношения с вольнонаемным. Это не просто клевета — это форменное безобразие! Это вредит общему делу нашей скорейшей победы над врагом, над фашизмом. Все! Я кончил, гражданин судья.
Берг закашлялся; стал утирать рот рукавом телогрейки.
— Суд остается для совещания. Прошу освободить помещение! — объявил судья.
— Сейчас, сейчас... Секундочку! — пискнула секретарша. — Вот, только допишу последние слова...
И даже забрызгала чернилами написанное.
С одной стороны, конечно, липкая история. Но, с другой стороны — красота: уже третий раз оставляют в зоне! Отдыхай зэка Ставин от виброрейки. А в бригаде, наверное, думают... Пусть думают — вслух никто не скажет, о таких вещах громко не говорят. Пусть думают. Я-то ведь не стукач, и ни в чем не виноват. Хоть у самого Берга спросите — он объяснил бы, что я ничего такого не сделал. Тут кто-то другой сработал. Вот, хоть убей, не могу вспомнить: кто там еще сидел под вагоном, рядом с нами?.. Берг назвал меня сопливым щенком — пусть! Он свою шкуру спасал, от нового срока уходил — тут ругай кого хочешь самыми распоследними словами!..
Третий раз оставляют в зоне. Гуляй, Ставин, береги свое драгоценное. Нарядчик объявил: „По распоряжению культурно-воспитательной части". В бригаде кто-то усмехнулся, гад!..
А, действительно, почему меня в КВЧ вызвали?
В клубе неприбрано. Занавес оборван. „Задник" прямо на стене писан: речка, лебеди плавают, рожь желтеет, самолеты летают. Чеховского „Медведя“ в такой декорации играли. И вечно тут нетоплено. Известка на стенах сырая — посинела, облупилась.
— Фамилия?
— Ставин.
— Барак?
— Двенадцатый.
— Топай к начальнику. Кличет.
Не забыть бы подстрелить у начальника старую газетку — курить не из чего. А уж если две — одну бригадиру в подарочек.
Табличка новая: „Начальник КВЧ“. Все буквы разноцветные — старался художник-подхалим.
— Разрешите?.. Вы меня вызывали?
— Заключенный Ставин? Вызывал.
А это и не начальник КВЧ. Это какой-то не наш, не лагерный. Совсем молодой парень; может, чуть постарше меня. Гимнастерка из синей „диагонали“. Огромнейшая шевелюра — пишет человек, наклонил голову, лица не видать.
— Я пригласил вас... Я вызвал вас, заключенный Ставин, чтобы побеседовать относительно вашего возмутительного поведения.
Голос у парня ломкий — то низкий, то высокий. И любопытно было бы узнать, почему этот добрый молодец в тылу сидит, а не на передовой?
— Вы — новый начальник культурно-воспитательной части?
— Я? Да вы что?.. Я помощник прокурора по надзору. Разве вам не объяснили?
— Нет, в зоне оставили по распоряжению начальника КВЧ.
— Да-да, это я так попросил. Ведь для вас удобнее?.. Итак, заключенный Ставин, догадываетесь, за какие такие дела вами интересуется прокуратура?
— Не догадываюсь.
— А мы вот знаем... Следствие — наука точная... Месяц тому назад вы давали показания в суде. Припоминаете? Или вы так часто даете фальшивые показания, что уже забыли?.. По делу заключенного Берга, вспомнили?
— Почему фальшивые? Я ничего...
— Помолчите, заключенный Ставин! Надеюсь, вам суд разъяснил, что за дачу за-ве-до-мо ложных показаний к вам может быть применена санкция, предусматривающая лишение свободы сроком до двух лет. Говорил вам судья?
— Это каждому известно.
— Почему же вы потянули на суде такую явную липу? Про танки, про корову Елизавету?
— „Красавица Эльза“ ее звали.
— Неважно. Мы теперь прекрасно понимаем, как вами было состряпано это грязное дело. Не воображайте, что мы такие идиоты и ни о чем не догадываемся. Следствие — наука точная.
— Здорово! Как же я состряпал это дело?
— А вот вы сами нам об этом расскажете.
— Нечего мне рассказывать.
— Запираешься, сволочь?
— Меня вызвал к себе майор Шуриков и сказал, чтобы я там подписал. И все дело.
— Ка-акой ребеночек! Агу-агу-агусеньки!.. А совесть у тебя имеется? Ты же молодой парень — на фронте такие, как ты, кровь проливают за Родину. Про Зою слышал? Про капитана Гастелло слышал? Про панфиловцев читал?.. Нет, я вижу — слабовато у вас тут поставлена агитационно-массовая работа. Твои сверстники кровь проливают, а ты тут сидишь себе, как в сберкассе, на всем готовом и подлую карьеру делаешь! Не сметь спихивать на майора Шурикова, заключенный Ставин! Майор Шуриков наш испытанный работник, и мы не дадим клеветать на него!
— Да ведь сам Берг на суде говорил...
— Что он говорил?.. Прочтите, прочтите, что говорил на суде заключенный Берг! Тут все написано. Читайте.
Круглые школьные буковки; все строчки валятся вниз слева направо — очень уж спешила рыженькая секретарша, а Берг говорил так быстро....
„Ничего я не рассказывал." Это придумал плохо и глупо. У нас нет личных счетов. (Густо зачеркнуто)... дали такую команду задержать. Против меня неразумный щенок. Клевета и вредительство. Меня сняли с работы, где начальником мой студент".
— Все! Щенок — это вы, заключенный Ставин.
— Но ведь Берг говорил про Шурикова.
— Слушай, парень, ты Шурикова оставь. И брось темнить. Сейчас не тридцать седьмой!.. И клеветать на товарищей, одетых в военную форму, мы тебе не позволим... А хочешь, расскажу, как было? Я тебе в точности все расскажу!
— В натуре?
— Не улыбайся. Вот как было. Вы наверняка просили у Берга, чтобы он вас перевел с бетона куда-нибудь в контору. Чтобы ручки поберечь: как же, музыкант, трубач! Тачку вам катать несподручно: интеллигенция!
— Давай дальше.
— А Берг вам отказал. И тогда вы, заключенный Ставин, пошли к майору Шурикову и оклеветали инженера по злости. Что в башку пришло, то и понесли. А майор у нас человек простодушный — поверил на слово... Счастье, что судья попался опытный, старый.
— Берга оправдали? Не может быть!..
— Берга отсюда этапировали — может, в Караганду, может, на Колыму, не знаю... А дело его направлено в Особое Совещание. Там решат. А Шурикова в обиду не дадим, так и знайте!
— А что от меня надо?
— Вас могут вызвать для нового допроса ... кто-нибудь из Областной прокуратуры. Так я советую вам чистосердечно признаться, что вы оклеветали заключенного Берга из корыстных побуждений. Имейте в виду, заключенный Ставин, если вы и впредь будете давать такие лживые и неуверенные показания, то...
Виброрейка такой инструмент: два метра обыкновенного рельса, на нем — электрический мотор с эксцентриком; эксцентрик крутится, рельс трясется мелкой дрожью. По бокам рельса приварены два длинных толстых прута, как оглобли — за них нужно тащить виброрейку. Тащить не по ровному — по бетонной щебенке. Рейка трясется, давит на щебень — он оседает в цементной жиже. После такой трамбовки получается ровный бетонный пол.
Работа — ничего, не пыльная. Силенка требуется, конечно. А так, чтобы думать, мозги утомлять — ни-ни! И процент всегда хороший получается — девятьсот граммов пайки отдай, начальник, не греши! Ударную кашу тоже отдай! Еще бы: целый день в таком грохоте, а руки... После работы, пока с объекта до зоны идешь — пальцы все время трясутся, как под током.
А работать интересно! Пол получается, как биллиардный стол, только с блеском! Эту виброрейку не дурак придумал. Конечно, сил она забирает до чертиков, но, все-таки, механизм, аппарат. Интересно!
— Ставин!.. Ставин!.. Я вас ищу!.. Да выключите мотор — ничего не слышно!..
Ставин кладет наземь стальные оглобли, вырубает рубильник. Сжимает и разжимает пальцы.
— Привет, гражданин инспектор! — подает он руку Лине Артюшкиной и на всякий случай озирается: рукопожатие с вольняшками категорически запрещено.
— Отдохните немного, Ставин.
— А бригадир?
— Он разрешит. Кузнецов! Александр Николаевич, пожалуйста, отпустите Ставина со мной минут на двадцать. Он мне поможет „Боевой листок" повесить.
— Аккурат на двадцать, Лина. Бетон стынет... Слышь, Ставин?
— Я знаю, Александр Николаевич. Не тревожьтесь.
— Хороший у вас бригадир, — говорит Лина. — Солидный.
— Председателем колхоза был. Орденоносец.
— Сразу видно. Солидный.
— В гражданскую партизанил... Между прочим, не матерится.
— Хороший, хороший. Вам повезло.
Вокруг стройка. Длинные кирпичные корпуса выросли в березовой роще. И розовые корни деревьев разорваны глубокими магистральными траншеями. Рядом со штабелем сырых досок торчат желтые цветы одуванчиков. Зеленая травка на взгорочке припудрена известкой.
После железного воя виброрейки все вокруг кажется тихим. Ноги разъезжаются в грязи и жидкой глине. Нагретая солнцем листва пахнет волей. Такой волей!..
— У вас шаг очень широкий, — говорит Лина. — Вы вот какой высоченный да молодой. А я маленькая и старая.
— Где же „Боевой листок"?
— В конторке у прораба. Дело не в „Листке"...
— Опять?
— Честное слово, Ставин — последний раз!
— Мне-то не жалко. Мне даже наоборот...
— Нет-нет, я понимаю — это неудобно, даже неприлично с моей стороны. Но хочется, чтобы было лучше, верно? А лейтенант не разрешает. Уж я его просила, просила. „Не положено!" — и весь разговор... Но сегодня, во-первых, такое событие! А, во-вторых, у меня для вас — маленький сюрприз.
— Какое событие?
— Да что вы! Потрясающие дела! Каменщики из триста сорок пятой бригады Иванов, Боровой и Федотов опять дали двести пятьдесят процентов! Красота?
— Без туфты?
— Конечно! Какой здесь может быть обман — все замерено.
— Молодчики. Должны им сбросить по годику.
— Ну, и надо строчки две-три... Вот тетрадка, карандаш. Сядем за трансформаторной будкой, там солнышко. А?.. Вы только не обижайтесь...
— Помолчите... помолчите... Сейчас...
Лина Артюшкина замирает. Она комкает свой неподатливый брезентовый дождевик, прижимает его к груди и, щурясь, смотрит на высокое небо. Солнце греет ее худенькие, незагорелые руки.
А Ставин глядит на темный, точно вырезанный, силуэт караульной вышки; там замер человек с винтовкой — лица его не видно отсюда, но винтовочка молнией посверкивает на солнце. Человек на вышке... Ему, наверное, тоже домой хочется.
— Пишите, гражданин инспектор!
— Уже?.. Не может быть! Талантливый вы...
— Записывайте: „Мы стоим, как и всегда стояли, на победной вахте трудовой! Двести пятьдесят процентов дали Иванов, Федотов, Боровой!" Годится?
— Еще как! Спасибочки вам, Ставин! И про вахту трудовую складно получилось... Спасибо! Так выручили!..
— А сюрприз?
Артюшкина вдруг становится серьезной.
— Хорошо... Только это очень большой секрет. Не проболтайтесь. Я вчера письмо получила. Неожиданно... Знаете от кого? Ни за что не догадаетесь! От Берга!.. Странно. Мы с ним почти не были знакомы. Он все подшучивал надо мною. И я его побаивалась: он такой умный, такой деловой, а я перед ним дура дурой. И вдруг — замечательное письмо... Он теперь на Печоре. Ему три года добавили... А не унывает! Вот характер! Письмо веселое. Кланяется вам и просит, чтобы я о вас позаботилась, не давала в обиду.-.. Вы с ним дружили?
— Были знакомы.
— Пишет: „Его легко сбить с панталыку"... А что такое „панталык"?
— Не знаю.
— Целый день все думаю о Берге. Почти не разговаривали, и вдруг написал... Мы с мамой ни от кого теперь писем не получаем. Вы расскажите о нем поподробнее.
— Я с ним тоже мало разговаривал.
— А я, можно сказать, совсем его не знаю... Хорошо бы посылочку ему собрать. Он что любит? Я ему сало пошлю. Он любит сало? Можно будет что-нибудь сменять на сало... Бегите, Ставин, — бригадир рассердится. Спасибо за стихи! И молчите про письмо!
Александр Николаевич соскреб стеклышком на своей фанерке вчерашние записи и уже выводил против фамилии бригадников новые цифры.
— Нажимай, нажимай, Ставин, — сказал он, покосившись на кучу бетона. — Живее планируй!
— Какой гад увел мою лопату?
Лопатой орудовал Доронин — он в другом конце цеха тоже планировал щебенку.
— Тебе что, сука, одной лопаты мало?
— Не серчай, Ставин. Ну, взял твою лопатку — эко горе! У моей рукоятка треснула... А вот, глянь-ка: я солидольчику расстарался для твоих сапогов — вон на щепочке лежит. Ты помажь головки; голяшки не трогай, они кирзовые, им смазка ни к чему. А головки-то поласкай солидольчиком... Ты помажь пока, а я свое допланирую и отдам лопатку.
— Хитрый Митрий!
— А без хитрости подохнешь. Тут, сам знаешь, каждый каждого объехать норовит. А мы по-честному: я тебе солидольчику, ты мне лопатку.
— Па-а-аберегись! — с визгом и лязгом в цех въехали шесть вагонеток с бетоном. • - '
— Чего они там на бетонном с глузду зъихалы? До поверки какой-нибудь час, а чахоточные гонят и гонят вагонетки!
Бетонный завод — за рабочей зоной. Там вкалывают вольняшки и солдаты стройбата. Кто-то пустил слух, что это такие солдаты, которых по состоянию здоровья на фронт не берут.
— Налетай, хлопчики! — крикнул бригадир, и сам, первый, побежал к вагонеткам с лопатой.
Были бы вагонетки опрокидывающиеся! Нет, зэки для таких мордой не вышли.
Вся бригада набросилась на бетон. Четко стучат лопаты о железные борта вагонеток. Скорей, скорей! Еще — навалить на тачки, еще — развезти по цеху, еще — распланировать и утрамбовать виброрейками... Скорей, скорей! Времени почти не остается — вот-вот звонок на поверку.
Все посбрасывали ватники. Суетятся. Смешно как-то, по-медвежьи, косолапо переступают в своих кордовых чунях, под которыми зиму и лето напялены ватные чулки.
По бетонному полу прокинуты доски-трапы. Уже одна за другой застонали тачки. Худосочные руки растопырены и натянуты, словно гужи; каждый работяга прет что лошадь, гоня тачку с доски на доску — в самые дальние углы цеха.
А цех — громадина. Сами строили, сами меряли: девяносто метров в длину и сорок в ширину. Сейчас здесь зябко — сквознячок посвистывает. А, не до этого: скорей! Давай-давай! Да что ты, дьявол, крутишься, как кожа на пальце! Споткнулся — отвали в сторону, не мешайся со своей тачкой!
Вагонетки выпихнули из цеха, и они своим ходом покатились за зону. На передней вагонетке бригадир вывел мелом „Шабаш“ — дескать, больше бетона не шлите.
Эх, еще парочку тачек в свой угол! Когда все вот так дружно берутся, то работается очень даже весело. И всегда в такую минуту мама вспоминается: „Ты у нас слабенький, неврастеничный". Видела бы ты, сколько мне сейчас бетона поднавалили — доски у тачки выгнулись. Ничего, дюжим. Пайку полную получаем!
Лина Артюшкина... Ах ты, дело-то какое: она чуть-чуть на маму смахивает. И смех очень похожий.
— Скорей, скорей!
Навстречу с пустой тачкой Мчится Батька — полный землячок: мы с ним оба с Выборгской стороны — мужик совсем молодой, а бороду отпустил чуть не до пупа. Пустая тачка громыхает, какая-то щепочка цепляется за спицы колеса — словно бы пулемет строчит. ■
— За Родину! За Сталина! — кричит Батька и взбрыкивает ногами, как конь.
— За кого? — кричу я в ответ, будто не расслышав.
И тогда во всю гулкую, звенящую пустоту цеха Батька орет:
— Эй, бригадир! Ставин предлагает кричать: „За Родину, за Ставина!"
— Заткнись, Скиба! — обрывает Александр Николаевич; он такие опасные шуточки смерть как не любит.
— А ей Богу! — с хохотом разевает Батька свое мохнатое хайло. — Я кричал „За Сталина!", а он спрашивает „за кого?" Правда, век свободы не видать!
Никто не смеется. Все вкалывают.
Доронин свое распланировал и включил виброрейку. Потом спохватился, принес мою лопату. Принес и с интересом посмотрел на меня. Он что — всерьез поверил Батьке?
Подойти и дать Батьке по морде? Будет так: он здоровее меня — это раз; все подумают, что я в самом деле крикнул такой лозунг — это два.
...Щебенка с трудом лезет на лопату. Ух, елочки-палочки, сколько еще надо распланировать! Поясница ноет, ноги гудят... Подбираем бетон снизу, с края кучи — швыряем подальше, но не очень далеко. На земляных такая работа считается перекидкой, и ее отдельно запроцентовать можно. А здесь почему-то аккордно — разгрузка вагонеток, развозка на тачках, планировка, трамбовка — процентуют с квадратного метра готового пола.
...И я же ничего не сказал. Я только спросил: „За кого?2 А Шуриков спросит: „Вы что, глухой?" — Нет, не глухой. „Не знаете нашего священного лозунга?" — Знаю. „Выходит, смеетесь над ним?“ — Я не смеюсь. „Не ври, сволочь, у Берга врать научился..." И — в подземный изолятор... Да-а, с этим шутить нечего. И Доронин внимательно поглядывает. Почему?.. Серенький такой мужичок; кажется, из баптистов. В зоне его не слышно и не видно; по вечерам бегает куда-то из барака. Куда? Молиться?.. „Каждый каждого объехать норовит...“ Ах, черт, как же это я раньше не замечал!.. „За Родину, за Ставина!..“ — что за это могут дать? Трешка — меньше не бывает. А остался всего-то годик... И еще три в довесок?.. Боюсь Шурикова. Боюсь, боюсь Шурикова...
Разбросал последнюю кучу бетона... Вон, в том месте неровно будет — туда еще лопату подкинуть... Пол — загляденье, любо-дорого! Заревела виброрейка — загрохотало железо о камень. Завыла виброрейка, затряслась. Почему-то тяжело сегодня таскать эту дуру... Сволочи, сволочи!.. Боюсь Шурикова.
Что же это я — по одному месту пятый раз таскаюсь? Щебенка давно уже осела, жидкий* раствор сверху выступил...
Бригадир крутит рукой — поторапливайся, хлопчики! До звонка минут десять осталось — солнце совсем снизилось и сквозь окна заливает огнем железные фермы; в цехе посветлело, стало как на празднике. Хороший цех. Интересно, что же в нем будут делать? Кто говорит — самолетные моторы, кто говорит — танки. Спросить бы у Берга — он точно знал... Наш цех, мой цех! Наш завод! Мы пришли сюда еще той зимой, снег был по пояс. Отбрасывали снег, оттаивали землю, ковыряли ее кайлами да зубилами. Рыли траншеи, бутили фундаменты,.. Незаметно, незаметно, а четырнадцать цехов поставили. Вот этими ручками! А полы забетонируем и уйдем отсюда. Совсем уйдем.
Виброрейка упирается. А ну, родимая, вот сюда... и еще сюда... А теперь еще разик по этому месту... и по этому... Стой! Хорошая мысль пришла...
Там, где жидкий раствор еще не схватился, где гладенько сияет, как масло и даже отражает солнце, — там я нагибаюсь, растопыриваю пятерню и аккуратно вдавливаю ее в сырой пол. А под этим выдавливаю пальцем: „Ставин. 1943“. У самой стенки — никто сразу и не заметит. А уже к завтрашнему утру раствор схватится намертво. Будет память обо мне... и что бы со мной ни случилось — хоть еще трешку влепят по новой, хоть в карцере сгноят — здесь обо мне память навсегда.
Сейчас, бригадир! Вот последний кусочек утрамбую... На завтра останется метров пятьдесят. Завтра все сделаю. А потом, гражданин майор Шуриков, сажайте еще хоть на десять лет! „Ставин. 1943“.
.. .Что такое? ну-у га-ады! В цех опять въехали вагонетки с бетоном.
Виброрейки смолкли, как по команде.
И в тот же момент вдалеке раздались редкие удары по рельсе. Звонок на поверку. Конец работе.
Никто не смотрит на вагонетки. Все накинули телогрейки и пошли из цеха. У вахты, под березками уже копошилась небольшая толпа — это из одиннадцатого цеха, они всегда за полчаса до звонка шабашат; сходит им с рук такое дело.
Никто из нас не смотрит на вагонетки.
— Неправильно это! — вдруг говорит Батька, досадно матерится и возвращается в цех.
Я тоже матерюсь. Я тоже бегу за лопатой.
— Виноват, хлопчики! — признается бригадир. — Не надо было мне пустые вагонетки тогда отправлять. Простите, не учел...
А вагонетки-то не полные! Значив, чахоточные последнее подчистили — правильно, не пропадать же добру.
И опять: скорей, скорей! Если бетон оставить в вагонетках до завтра — его потом и кувалдой не вышибешь.
У вахты уже вся партия собралась. Орут, торопят.
Похлопывая веточкой по сапогу, подошел сюда начальник конвоя — ему тоже не терпится. Пришел, покрутился возле нас — подался обратно.
— Эй, начальничек! — крикнул кто-то. — Поиграй с тачечкой!
— Иди ты!.. — послал его начальник конвоя и улыбнулся.
Сегодня конвой хороший — понимает, что к чему.
Скорей! Скорей!
Из вагонеток все выкинули. Лежит бетон серой кучей.
— А-а-а! — завопили мы, не сговариваясь.
И давай грузить тачки. Пропадет же до завтра бетон. Нам, конечно, не больше всех надо. Нам, вроде бы, все равно — был звонок, и наше дело сейчас строиться на поверку; за бетон пусть вольняшки отвечают, начальники... Но — жалко: стройка-то наша, собственная. Что у нас, кроме этого, собственного? Своего? Ничего, только стройка.
И снова тачки скрипят по трапам.
И снова завывают виброрейки.
— Давайте, хлопчики! Давайте, родненькие!
Не торопитесь, Александр Николаевич, — надо все по совести сделать...
Руки одеревенели, пальцы отекли до синевы.
Работаю не хуже других. Сам знаю — хорошо работаю, стыдиться нечего... А вот Шурикова боюсь. Боюсь Шурикова! Как подумаю о сегодняшней глупости — виброрейка спотыкается, через крохотный камешек не перетащить рельсу... Боюсь, боюсь... Очень боюсь! Шуриков не забыл про меня — он мне тот суд с радостью припомнит.
А пусть припоминает. Пусть. И чего это я психую?.. Ведь работаю-то хорошо! Можно сказать, отлично работаю...
Шабаш! Теперь законно — шабаш!.. Чуть подправил лопатой; счистил раствор с мотора и с рельсы.
Ноги дрожат, как после поноса.
Вся бригада — еле-еле — потащилась на поверку.
Еще пять километров до лагеря топать.
Батька толканул меня в плечо: „За Родину! За Ста!..“
Валий, валяй, Скиба, — ничего не боюсь.
Солнце спустилось за рощу, и полторы тысячи работяг стоят в тени.
За открытыми воротами лают кобели.
— Перва пятерка, выходи!.. Втора пятерка!.. Третя!.. Четверта!.. Пята!..
Жил-был однажды мальчик. Он очень хотел летать. Хотел сверху посмотреть, как все красиво. Но он не умел летать. Он умел бегать, прыгать, даже через веревочку, как большие девочки, а вот летать не мог.
Он видел, что многие летают. Бабочки, например. Как-то раз поймал мальчик красивую красно-желто-черную бабочку и попросил, чтобы она повозила его на своих больших крылышках. Бабочка согласилась. Она была очень добрая. Но не успел мальчик забраться к ней на крылья, как вся пыльца с крылышек осыпалась, и бабочка не смогла даже взлететь.
— Отнеси меня на травку, — попросила она. — А я скажу, кто может тебе помочь. Попроси стрекозу. У нее крылья больше.
Поймал мальчик стрекозу. Крылья у нее были большие, прозрачные, жесткие и, наверное, сильные. И попросил ее, чтобы та повозила его на своих крыльях. Но не успел он забраться на них, как одно крыло хрустнуло и поломалось. Стрекоза взглянула на мальчика, не оборачиваясь, потому что она могла смотреть вокруг, не оборачиваясь, и сказала:
— Трудно помочь твоему горю, но я хочу, чтобы ты отнес меня вон к тому красивому цветку. Может, он меня вылечит. А ты к птице ступай со своей просьбой.
Не мог мальчик поймать птицу. Как ни старался, не получалось. Он даже научился просыпаться и вставать рано-рано и выходить из дома, когда на траве еще лежит блестящая роса и все птицы вокруг громко поют, радуясь солнцу. И вот однажды к нему подлетела очень красивая птичка с красной грудкой и спросила, почему он такой грустный, когда вокруг так весело.
— Потому, что я хочу летать, как ты.
— Ты не можешь. У тебя нет крыльев.
— А ты повози Меня на своих крыльях, пожалуйста.
— Нет, нет, ты очень тяжелый... Ты сделаешь мне больно, не нарочно, конечно. Но постой, постой... Я слышала, что люди могут научиться летать. Да, я определенно слышала это... У людей нет крыльев, но у них есть большой ум. Они могут всему научиться. Или придумать что-нибудь интересное. Разве ты не видел громадных железных птиц, которых придумал человек? Вот я, как ни стараюсь, не понимаю, почему они летают — крыльями не машут, а летят. А человек понимает. Потому что у него есть большой ум... И у тебя есть ум, хоть и нет крыльев. Учись и всему научишься... даже летать. Конечно, даже летать... А земля сверху такая красивая...
Старый седой Алтай был совсем старый. Он уже разлюбил суету и шум и стоял, суровый и одинокий, посыпанный снегом и удрученный думами. Две его дочки — Бия и Катунь — убежали из отчего дома, но им стало тяжело жить поодиночке, и они слились в могучую реку Обь. Обь, хоть и была могучая, тоже скучала одна и расселила на своем берегу город. Вот это и есть мой Город.
У Города не было далекого прошлого. Он не стоял на больших караванных путях. Оковы декабристов не бряцали по его трактам. Да и телячьи вагоны с заключенными проходили мимо, заворачивая, в основном, в Казахстан. Его время пришло во Вторую мировую. Здесь разместился интеллект страны. Правда, после войны интеллект потянулся обратно, по столицам, но кое-что от него осталось.
Нас приняли в институт, которого еще, по настоящему-то, и не было, и сказали: „Вот, стройте себе институт и учитесь в нем. Не забудьте, вас ждут в колхозах. И забудьте про развлечения — только в свободное время". Учителя приходили на занятия прямо из цехов, со строек и с полигонов в куртках, заляпанных машинным маслом, в сапогах с пылью новых дорог. Пожилым майорам, усталым от строевой службы, впервые приходилось с мелом в руках разбираться в схемах станций наведения.
Сложно молодому понять, что он несчастен или обделен, когда он счастлив уже тем, что молод. Потому так прекрасна молодость. И так опасна.
Тоскливо пахла вечерняя полынь. Хотелось домой, в тепло, и жареной картошки. Правда, молоко с хлебом, которое нам привозили к ужину, было
тоже совсем не плохо, да и колхозный сарай с нарами, куда несколько дней назад поселили нашу студенческую группу, уже успел стать чем-то вроде дома.
Хуже было с руками. Ладошки опухли и кровоточили. Ногти пообломались, а стричь их было очень больно, потому что пальцы тоже опухли. Нас поставили на легкую женскую работу. Каждый день, с утра и до сумерек мы вручную убирали просо. Совсем вручную. Даже без серпов. Мы вставали в ряд и шли шаг за шагом, каждый по своей дорожке, выдирая с корнями стебли и складывая их в небольшие снопики. Бескрайнее просяное поле постепенно лысело, просвечивая черным. К вечеру начинало ломить спину, но больше всего болели руки. Кто-то догадался обматывать их тряпками или надевать на руки носки.
День ото дня все раньше подкрадывались сумерки, укорачивая рабочее время и принося с собой тоскливый запах полыни.
В первые же дни было решено сделать для деревенских концерт. Репетировали вечерами. И это было очень кстати, потому что помогало забыть, что ноет спина и некуда пристроить отяжелевшие руки. В нашей студенческой группе был свой дирижер, он же аккомпаниатор. Но как аккомпаниатор-пианист он оказался не у дел по причине отсутствия в деревне инструмента, и хор решил петь а-капелла.
Один парень и я не умели петь а-капелла. По правде говоря, мы не умели петь никак, и все портили. Наконец, дирижер выгнал нас из хора. Песни, помаленьку, начали складываться. А мы сидели в уголке за большой русской печкой, протопленной еще по утру, но все еще хранившей застарелый хлебный дух и тепло, и грустили, хоть и старались не показать этого. Очень одиноко было сидеть за печкой и чувствовать себя оторванным от поющих, а заодно и от дома и, вообще, от всего мира. И совсем еще малознакомый парень пришел к нам за печку и дал самое вкусное, что у него нашлось — зубчик чеснока. Конфет не было на сотни миль в округе.
Старый колхозный клуб едва вместил желающих посмотреть концерт студентов. Единственная маленькая лампочка выхватывала лица только сидящих под ней, прятала в темноте бревенчатые стены клуба и делала темноту еще темнее.
Это было очень давно, еще в дотелевизионную эру. Слушатели сидели в шубах и шапках. Они тихо сидели и терпеливо ждали чуда. Им многое пришлось повидать в жизни и все пережить, но никогда еще не доводилось им увидеть чуда. В их деревне чудес не бывало. А уехать из деревни и посмотреть, что творится в других местах, они не имели права.
Тогда, много лет назад, чудом для них были мы — молодые парни и девушки, поющие о счастливом будущем в этом нетопленном, темном клубе, затерянном Богом и людьми в безразлично злобном мире, лишенном чудес.
Старенькая динамомашина надсадно тянула бесконечный ремень. Тусклая лампочка под крышей очерчивала обитаемое пространство, огораживая его чернотой сентябрьской ночи. Колхозный ток — дощатая крыша на четырех столбах — стоял посреди поля между небом и землей. Мохнатые холодные звезды лезли через щели в крыше, а, заодно, и со всех четырех сторон. Чуть подмораживало.
Нас на току было четверо. Работали парами по часу на клейтоне — провеивали зерно. Один крутил ручку, другой засыпал зерно. Чистое зерно тонкой струйкой сочилось в небольшую кучку, а гора непровеянного не убавлялась. Плица с хрустом вонзалась в гору, но стоило поднять плицу, как в образовавшуюся ямку быстро натекало еще больше, чем было.
Ночь, сопровождаемая всхлипами старой техники, тянулась бесконечно. Вдруг все стихло. Сломался движок. Тьма вползла под крышу. В ожидании неизвестно чего мы легли на уже холодное зерно. Лежать становилось мучением. А если уйти, то, пожалуй, не засчитают трудодень. Значит, работать? Ну и черт с ними, с трудоднями. Нам все равно никто ничего не платит!
Первой пошла самая маленькая из нас. Визгливо шумно заработал впотьмах клейтон. Мы не видели ее. Мы не смотрели друг на друга. Но завтра будет день, завтра обязательно будет день, и кто-то обязательно заглянет мне в глаза. Значит, работать.
— Слава, Славочка! Ну помоги! Слава!
— А самолет летит
Да все кругом, кругом,
А в нем летчик сидит
Да с золотым зубом.
— Славка!
— С золотым зубом
Да мне не парочка,
Он — кулацкий сын,
Я — пролетарочка.
— Да ты что, не слышишь, что ли? Славка!
— Ну, чего вам?
— Иди сюда, мы не знаем, что делать.
— Вы что, сдурели? Вы же, поди, голые?
— Ну и что? Здесь ничего не видно — темно и пар. Где воду брать? Куда лить? Иди, покажи, а?
— Ну, черт с вами. Только, чур, не визжать и с дороги уйдите.
Баня по-черному таила свои секреты. Надо было суметь остаться чистым и не собрать банным веником всю сажу, которая свисала с потолка жирными нитями. Надо было постараться не задохнуться мокрой гарью. Или, хотя бы, просто набрать воды из кадки ковшом с накалившейся ручкой.
Мы звали на помощь, скорее чтобы убедиться, что мир снаружи еще существует, и что Славка, самый флегматичный парень из группы, живой и невредимый сидит там, где его оставили — на порожке предбанника, и, вообще, все на своих местах, хотя и не видно ничего в мокром, угарном пару ночной деревенской бани.
— А вот слабо тебе пойти в магазин и купить бутылку?
— Да ничего не слабо.
— Слабо, слабо, точно знаю.
— Ну хочешь, сегодня же и пойду?
— Давай, давай...
И вот он, я и свидетели спора идем в сельпо за водкой. Прилавок деревенского магазина, может, и не был многоцветен, но завораживал сочетаниями: мыло, селедка, водка, спички, папиросы Беломор, валенки, мужские трусы, книги. Шло то далекое, почти легендарное время, когда водку можно было спокойно купить в магазине за рубль шестьдесят две. Не в длинной очереди по талонам, не у ночного таксиста из багажника, а просто в сельпо.
И когда мы вывалились толпой на высокое магазинное крылечко, зажимая в еще холодных от страха и смущения руках приобретенную бутылку, следом за нами размеренным шагом вышел деревенский парень с бутылкой, открыл ее тут же, на крылечке, стукнув ладонью по дну, запрокинул голову, задрал бутылку, вылил в себя всю водку, не прерываясь, выбросил пустую бутылку через плечо, не оборачиваясь, тем же размеренным шагом спустился с крыльца и ушел.
Наше учение только начиналось. Этот наглядный урок казался верхом совершенства.
Это была еще не любовь, но что-то очень похожее на нее. Стоял погожий день поздней осени. Неряшливые мокрые поля ждали снега, а вместо него выглянуло солнце, окрасив все вокруг неожиданной радостью. Темно-синие рваные тучи засветились нежно-розовым. Пролетели утки запоздалым, нестройным караваном, все время сбиваясь в кучку.
Мы копнили солому. Надо было собрать небольшой стог, потом парень, самый ловкий и умелый, забирался наверх, а каждый из нас подавал ему солому на вилах. Он ее раскладывал, как надо, уминал, вершил стог и скатывался с него на зависть нам. Так вот, вопреки всякой очередности, солому парень брал первой у нее, и каждый раз первой у нее. И если разрешал покататься с еще незавершенного стога, то, прежде всего, разрешал ей.
Да, это было очень похоже на любовь.
Все, как по правде
Ни до, ни после я не бегала так быстро. Мы давно уже свернули с дороги. Ночь была лунной — на дороге, как на ладони. Поля, перелески, опять поля, какие-то кусты, похоже, малина... Я бы давно свалилась, если бы кто-нибудь из парней не хватал меня время от времени за руку и не тащил за собой. Наконец, и парни выдохлись. Мы все свалились ничком в какие-то поросшие травой кочки, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя. Покров, сплетенный из лунных бликов и длинных теней, был явно ненадежным.
А началось все так спокойно. В деревне были танцы. Пошли и мы. Танцы как танцы — гармонист играет, девчата танцуют, парни стоят. То ли наши парни неудачно пригласили кого-то из деревенских девчат, то ли деревенские — наших, не знаю, но все случилось очень быстро, и я услыхала: „Бежим!“ И мы побежали.
Хорошо, что убежали, и что спрятались — хорошо. А потом еще долго лежали, прислушиваясь к ночным шорохам. Луна обманным светом заливала поля. Холодало. Видно, к рассвету. Страх еще жил клубочком где-то в пупке. Что ни говори, а, и правда, страшно, когда за тобой гонятся. Да еще с ножом. Но не лежать же здесь до зари... Пора уходить.
Лекцию конспектировали только двое-трое сидящих за первым столом. В общем-то, этого было вполне достаточно для истории и для экзаменов. Преподаватель очень оживленно что-то бубнил себе под нос, время от времени оборачиваясь лицом к аудитории, а, в основном, стоял к ней затылком и рисовал картинки непосредственно перед собой, потом все стирал, отступал на шаг вправо или влево и начинал рисовать снова прямо перед собой, затем опять стирал и так далее. В результате, желающим смотреть и слушать всегда были видны чистая часть доски и затылок обращающегося к ней лектора.
Но аудитория не скучала. Ее захлестывала морская стихия. Вокруг тонули и всплывали корабли величиной в одну, две, три и четыре клеточки. Морской бой кипел страстями. Жалко, но нам никто не объяснил тогда, да, может, тогда бы мы и не поняли этого, что роторы и дивиргенции, возникшие в разгоряченном мозгу Максвелла, это тоже страсти, потому что, может, и нет никаких роторов в природе, а есть только жгучее желание объяснить ее сложности. Правда, если „приравнять к нулю“, как предложил наш майор на своей лекции, то, может, все и образуется.
Парни держались стайкой. Предстоял медосмотр перед обязательной военной службой. Никому не хотелось идти к врачу первым, хоть это и был всего лишь окулист.
И вот в эту минутку затишья с улицы прибежал опоздавший — высокий, красивый парень, начисто лишенный чувства юмора.
— А что, пора идти?
— Конечно, только ты остался. Мы уже все были.
— Раздеваться?
— Да, совсем. И трусы снимать.
Не заподозрив подвоха, парень разделся и в чем мать родила зашел в кабинет к окулисту — женщине.
— В чем проблема? — спросила она, не подняв глаз от стола и не заметив, как застыли руки медсестры, перебиравшей картотеку.
— Ни в чем, — резво ответил парень.
И тут врач взглянула на него. Ее лицо перекосилось то ли от гнева, то ли от смеха, но дальше слов: „Безобразие! Безобразие!"— свидетели не стали слушать. Мало ли как обернется дело. Все передвинулись к соседней двери с надписью „Дерматолог".
Зал взорвался аплодисментами, и певцу пришлось повторить этот вальс несколько раз. В то время слушателей не баловали музыкой. Эфир был по-прежнему чист, как поцелуй ребенка — ни битлов, ни бардов, никого, кроме признанных классиков.
— Ребята, вы хоть понимаете, что вы поете? — спросили в Обкоме культуры.
— Да, конечно, почему же... Хотя, собственно,...
— Вы понимаете, что вы поете эротику?
— Не может быть!? А что это?
— Не ломайте дурочку. Песня не пойдет.
Институтский оркестр готовился к Московскому фестивалю молодежи. С точки зрения исполнителей и преданных слушателей самодеятельная песня была коронным номером. Может, они и были правы, наверное даже, были, но на фестиваль поехали представители Обкома культуры.
Шел конец марта и зачет по лыжам. Снег уже сильно подтаял, осел, почернел, кое-где на кочках просвечивала земля. Томительный запах талого снега и прелых листьев забирал последние силы.
Снег налипал на деревянные лыжи, до которых никогда не дотрагивалась ни одна мазь, лыжи намокли и гирями висели на ногах. Трехкилометровая дистанция казалась убийственной. Мне казалось, что я бегу, но получалось,
как во сне, — бежишь и ни с места. Как бы я ни старалась, бабуля, которая торопко шла по тропинке рядом, все время опережала меня. Тропинка и лыжня то сходились, то расходились, но бабуля всегда была впереди.
— Да что ж ты, дитятко, так распалилась-то. Ты сбрось-ка деревяшки да и беги напрямки.
А тут еще и лошадь с санями проехала, окончательно испортив лыжню. Хорошо бы напрямки... Так зачет же...
— Прохор, давай! Давай, Прохор! Поливай их! Дава-а-а-й!
Зал ревел от соучастия и восторга. По баскетбольному полю носилась девчонка — плоская, длиннорукая, быстрая, хваткая, ну чистый Прохор-шустряк на какой-нибудь пивной точке, например. Только здесь в дефиците был мяч, не пиво, и она, Прохор, распасовывала его так толково и красиво, что все невольно болели за ее команду, хотя ее команда была нашим противником в сегодняшней игре Новосибирск—Ташкент.
Новосибирский женский баскетбол вошел в Высшую лигу с институтского двора. Не сразу, конечно. В наше время все только начиналось — любимый тренер, друзья-болельщики, неогороженная площадка, бесконечные вечера, переходящие в ночь со светлым, слегка подсиненным небом, и мяч висит в нем, как черная луна. А желтую луну почти и не видно, как, порой, в яркий солнечный день, когда она выходит на небосклон, перепутав свое расписание. Большие победы, их горечь, тяжесть, слава — все это еще ждало впереди.
А теперь вот — институтская команда в Высшей лиге, мы — уже в болельщиках, вокруг, по-прежнему, друзья, и все молоды, как когда-то. И, как когда-то, бескорыстна любовь к спорту. Пусть продлятся эти мгновения...
— Прохор! Дава-а-а-й!
Давай представим, что твой дед был принцем, а я — принцессой. И мы нашли друг друга. И у нас была свадьба. А тебя еще не было, совсем нигде не было, даже в воздухе. Ты уж прости, пожалуйста.
Я — белое платье, осиная талия, голые руки, глубокое декольте, прическа от парикмахера.
Он — темный костюм, белая рубашка, темный галстук, прямой взгляд мужчины, решившегося на подвиг или на плаху.
Все вокруг кричат: „Горько! Горько!", — заставляя целоваться на виду у всех. Прекрасная музыка то возносит к небесам, то осторожно опускает на землю, а потом еще дарит танцы. Вокруг опять кричат: „Горько!", потому что вокруг друзья и им нравится смотреть на нас, целующихся.
Но все в природе идет своим чередом. Пришел и рассвет, и загасил праздник. Начиналась нормальная жизнь — труд, преодоление, общение, недоговоренности, нечастые праздники, частые будни. Насколько бы нам было легче тогда, если бы мы знали, что у нас будешь ты, наш милый малыш, которому так интересно слушать о том, что с нами было. Все, что было — это путь к тебе.
Жил-был однажды мальчик. Он очень хотел знать, как это так удивительно устроено все вокруг. Почему, например, камень летит-летит, а потом падает? А солнце висит на небе целый день и не падает, но к ночи куда-то уходит. Почему так умно двигаются его собственные ноги и руки — бегут, куда надо, берут, что надо и крепко держат? Да мало ли вопросов вокруг? Одни сплошные вопросы...
И вот решил мальчик учиться, чтобы разобраться со всем этим. Подрос он и поехал в Москву-столицу, сдал все экзамены на „отлично", а его в Университет не приняли. Вот идет он грустный-прегрустный по красивой аллее большого парка, а навстречу ему, откуда ни возьмись, маленький такой, совсем сгорбленный дедушка. Глаза у дедушки тоже грустные, а лицо доброе. Остановился и спрашивает: „И откуда ты такой будешь, молодой человек? Из Сибири, говоришь... И мама-папа у тебя есть? Мама, говоришь... Послушай теперь, что я тебе скажу, молодой человек. Поезжай-ка ты домой, к своей маме, ей без тебя плохо. А учиться и в Сибири можно. Жизнь всему научит." Сказал все это дедушка и исчез, как его и не было.
Вернулся взрослый мальчик домой, начал учиться, работать, а заодно придумывать всякие интересные машины. Он не очень-то и придумывал, а только смотрел, как в природе устроено. Одна его машина была совсем, как паук. Она могла ходить по земле и по стенке, и по потолку, и как паук муху, держала в своих „лапах “ металлический шарик и быстро-быстро стачивала его своими стальными зубами.
Вырос мальчик во взрослого мужчину. Очень изменился. А мир вокруг как был, так и остался из одних вопросов. Почему, например, человек должен стариться? Так хорошо быть всегда молодым...
Август завершался солидно, как в старые времена. Листва еще не пожелтела, но помутнела и пожухла, зато небо было бирюзовым, нежным, а по нему плыли облака пастельных тонов.
В понедельник Удалов возвращался с садового участка, вез сумку огурцов, два кабачка, банку собственноручно засоленных помидоров. Еще на конечной автобус заполнился такими же огородниками, у рынка многие сошли, вместо них втекал городской, в основном молодой народ. Этот народ не обращал внимания на прелести августа и не хотел единения с природой, он хотел единения друг с дружкой.
Мускулистый от щиколоток до шеи парень ограждал свою спутницу ,от других пассажиров. Девица ему досталась фарфоровая, ясноглазая, вроде бы задумчивая,’ хотя ясно было, что задумываться ей нечем.
В годы удаловской молодости таких девиц еще не рожали и не разводили. Главной частью девицы были ноги, сооружения архитектурной ценности, соединявшие пол автобуса с подолом короткой туники. На них можно было вешать дощечку: „Памятник архитектуры конца XX века. Охраняется собственниками“. Над ногами, на уровне удаловского подбородка, начинались прочие детали тела — талия, наглая грудь, рвущая тесную одежду, а потом нечто розовое, голубое и золотистое.
Удалова покачнуло на девицу и парень на него зарычал. Он был коротко стрижен и наверное при стрижке ему отрезали затылок, но обошлось без кровотечения, там была сплошная кость.
Автобус остановился у парка. Парень подтолкнул девицу, та спрыгнула с подножки, пошатнулась на своих колоннах, но устояла. Парень тут же подхватил ее за талию, прижал к себе. Так они и ушли.
Удалов сошел на следующей остановке.
Навстречу шагал соседский Гаврилов, — на глазах вырос, два раза уже развелся. Так быстро бежит время. Было бы преувеличением назвать Колю
Гаврилова умственно отсталым, но у него в жизни было одно желание — доставлять себе постоянное удовольствие. Это сужало его горизонты.
Сейчас Гаврилов получал удовольствие. Даже усы шевелились. Он вел под руку длинноногую блондинку. В ее прозрачных голубых глазах отражалось небо. Удалов представил ее на освещенной сцене с лентой через плечо: „Мисс Кандалакша".
Где-то Удалов эту блондинку уже видел.
Ага, в автобусе.- Только на ней должна быть другая надпись. Что-то о памятнике архитектуры. Когда же она успела перебежать к Гаврилову от мускулистого парня?
При виде Удалова Гаврилов покрепче прижал к себе блондинку, а та потерлась грудью о плечо кавалера. Красиво потерлась. У нее все получалось красиво.
Наверное она — близняшка той, что была в автобусе...
Удалов хотел было свернуть во двор, тут его внимание привлекло зрелище, куда необычней прежнего.
По той стороне гулял старик Ложкин, древний пенсионер районного значения, на поводке он вел тигра средних размеров. Тигр был настоящий — иначе бы не разбегались с его пути нечаянные кошки и собаки. Удалов хотел было поздороваться, но раздумал, потому что понимал, что если Ложкин отзовется своим пронзительным голосом, тигр обязательно сорвется с поводка и набросится на Удалова. Так что Удалов обратил взор к облакам и принялся бочком, бочком продвигаться к воротам дома № 16.
И тут пронзительный голос Ложкина все же догнал Корнелия Ивановича.
— Куси его! — кричал Ложкин. — Пришел Удалову конец!
Удалов оглянулся и в ужасе присел. Потому что тигр был готов к прыжку.
Длинное, осиное тело хищника прижалось животом к пыльному асфальту, глаза сузились, пасть была чуть приоткрыта, чтобы розовому языку сподручнее облизывать клыки. Тигр усмехался. Тигр уже представлял себе, как он разорвет пополам тело Корнелия Ивановича.
— Ты что, охренел, что ли, сосед? — послышался голос с неба. Словно архангел Гавриил затрубил в медные трубы.
И в самом деле — сверху пришло спасение.
Ксения, супруга Удалова спускалась оттуда, медленно и неотвратимо.
Радость спасенного Удалова была столь велика, что он не сразу сообразил, каким же образом его жена научилась летать, причем не махая руками, так как в руках у нее были сумки с покупками.
Ксения опустилась как раз между тигром и мужем.
— Кыш! — приказала она ужасному хищнику.
Тигр пополз задом наперед, стараясь спрятаться за Ложкина.
— Ксения, — сказал Ложкин. — Ты неправа. Я же только пошутить хотел.
— Он сожрать меня хотел, — сказал Удалов. Он увидел, наконец, как летает его жена — оказывается у нее на спине был прикреплен небольшой пропеллер. Где-то он читал о таком средстве. Но где, забыл.
— Найдется на тебя правый суд, наперсник разврата, — сказала Ксения.
— Но кто же мог подумать, что он испугается?
— Мой Корнелий возвращается с приусадебного участка, — сообщила Ксения. — Мой Корнелий не совсем в курсе, как у нас развиваются события. Ты что, не заметил? Его же неделю как не было.
Тигр лежал за Ложкиным, отвернувшись к стене.
— Пошли, — приказала Ксения мужу.
Корнелий пошел за женой. Он не оборачивался, хотя тигр мог и прыгнуть. Но тигр не прыгнул. И Ложкин больше не смеялся. Ксению он побаивался. Да кто Ксению не побаивается?
Во дворе никого не было. Перед дверью Ксения загнула руку назад, отстегнула пропеллер. Не дожидаясь вопроса, пояснила:
— Называется — Малыш Карлсон.
— Ага! — вспомнил Удалов. — Не страшно?
— Третий день летаю. Привыкла. Удобно. Сумки таскать не надо. Только дома, разувшись, Удалов Собрался с духом и спросил жену: — Докладывай, Ксения, что без меня происходило?
— Да как тебе сказать...
Удалов прошел на кухню за женой. Там стояла новая машина — кухонный комбайн, а, может быть, соковыжималка.
— Это еще что такое? — спросил Удалов.
— А ты руки мой, не спрашивай, — ответила Ксения резко, словно чувствовала себя виноватой.
— Это же наверно бешеных денег стоит, — сказал Удалов.
Ксения не ответила. Она открыла отверстие сверху этой хромированной машины, которая размером была чуть побольше среднего размера кастрюли. Кинула внутрь несколько нечищеных картофелин. Машина уютно заурчала.
— Иди, иди, — сказала Ксения, — мойся.
Удалов не шел, смотрел на кухонный комбайн,
В нижней части кастрюли распахнулась стенка и изнутри выехали одна за другой две тарелки с супом. Суп был наваристый, густой, от него пахло мясом.
— Когда ты руки, наконец, вымоешь! — закричала Ксения и Удалов пошел в ванную, ломая себе голову над тем, где в кастрюле скрывались другие продукты.
— Я видел, — сказал он, возвратясь, — что ты клала картофель.
— Остальное синтезировалось, — ответила Ксения.
— И мясо?
— И мясо.
— Из картошки?
— Конечно из картошки! Не из капусты же!
Ксения даже покраснела от гнева. Вот-вот сорвется с орбиты.
Удалов поспешил сменить тон.
— Ксюша, — попросил он. — Ты мне расскажи, если можешь, что в городе случилось, пока меня не было?
Ксения посмотрела на мужа недоверчиво. Почему не сражается? Почему не укоряет за траты?
— Меня многое удивляет, Ксюша, — продолжал в том же духе Удалов. — Наличие девушек, тигров и пропеллеров. А вот теперь и эта... картофелечистка.
Ксения подобрела. Пошла в прихожую, принесла оттуда газету „Гусляр-ское знамя". Подчеркнула заметку ногтем:
— На, смотри.
Удалов прочел объявление.
— Этого быть не может! — воскликнул Удалов. — Путешествие в будущее недопустимо!
— Почему же недопустимо? — спросила Ксения.
— Потому что будущего еще нет. Куда ты полетишь?
— Они лучше знают. Организаторы.
— Что-то ты путаешь, Ксения.
— Корнелий, не раздражай меня. То тебе расскажи, то ты верить не желаешь. А что я по небу летаю, это нормально? А бабы надувные — это нормально? А тигр надувной — это нормально?
— Как надувные? — такого удара Корнелий вынести не смог. Пошатываясь он покинул квартиру и пошел к соседу, профессору Минцу, за консультацией. Ксения его не удерживала.
Минц сидел дома, решал головоломку — как сложить из тысячи кусочков латиноамериканский пейзаж. Третьи сутки сидел, не разгибаясь.
— Лев Христофорович, — позвал его Удалов, войдя в незапертую дверь. — Что происходит? Дайте мне объяснение.
Минц кивнул, но внимание его оставалось прикованным к облачному небу на головоломке. В пальцах он держал кусочек облака и примерял его к разным местам.
— Лев Христофорович, — продолжал Удалов. — Вы знаете, что в нашем городе шоп-туры в будущее продают?
— Да, читал, — ответил Минц. — Но это антинаучно. В будущее путешествовать нельзя. В прошлое — пожалуйста. В будущее — нельзя.
И он положил на место кусочек облака.
— Но если нельзя, — сказал Удалов, — тогда почему надувные существа? И вообще, разве это возможно, я сам видел как они обнимались.
Другой может бы и не понял Удалова, но Минц умел читать в душах между строк.
— Меня это тоже смутило, — сказал Минц. — Я наблюдал. И твоя жена на базар сегодня летала. А девушки производят впечатление, но уж про Ложкина с тигром я и не говорю.
— Нельзя город на неделю оставить! — рассердился Удалов. — Совершенно распустились. А не может это оказаться провокацией?
— И чьей же провокацией, коллега?
— Есть враги у свободной России.
— И они нам надувных женщин подсовывают?
— Вот именно!
— Говорят, много предметов оттуда привезли. На площади Землепроходцев толкучка образовалась.
— Ты думаешь, что Ксения там побывала?
— На шоп-тур она вряд ли бы стала тратиться.
— Не стала бы, — согласился Удалов.
— И у Ложкина лишних ста долларов не найдется. Зато на толкучке товары оттуда недорого отдают.
Удалов в очередной раз подивился Льву Христофоровичу. Вроде бы сидит дома, складывает головоломку, но его мысль вырывается вольной птицей и парит над городом, заглядывая в его укромные уголки.
— Честно говоря, я ждал твоего приезда, Корнелий, — сказал профессор. — Не хотел ничего делать, не посоветовавшись с тобой. Вот собрался позвонить президенту Академии наук...
— А чем он поможет?
— Меня смущает то, — ответил Минц, — что ни по телевизору, ни в центральных газетах нет ни слова о путешествии в будущее. Можно предположить, что окошко туда открыто только здесь, в Гусляре. Вот я и хотел получить подтверждение из Москвы, был ли сигнал прижать средства массовой информации или в самом деле великий Гусляр опять оказался в гордом одиночестве?
— Лев Христофорович, — ответил на это Удалов. — Разве в прошлые годы мы с тобой звонили за советом и указаниями в Москву? Мы сами шли в поход, мы сами штурмовали бастионы науки и решали жгучие загадки. А решив, докладывали!
— Предлагаешь тряхнуть стариной?
— Предлагаю сначала самим разобраться. А вдруг это чей-то розыгрыш? Теперь такая молодежь пошла, что вполне может выпустить на улицу компьютерные иллюзии. А ты позвонишь в Москву и окажешься в дураках перед руководством Академии.
Глаза Минца сверкнули. Он приподнялся, отодвинул от себя доску с головоломкой, но тут его внимание вернулось к южноамериканскому пейзажу.
— Нет, — сказал он. — Сначала надо сложить.
— Профессор! — воскликнул Удалов. — Ты с ума сошел! Какая еще головоломка? Речь идет о судьбе человечества!
Минц взял кусочек картона и принялся прикладывать его к рисунку.
— Ты слышишь меня? — спросил Удалов.
— Я слышу, — ответил Минц. — И знаю, что путешествие в будущее невозможно.
— Тогда я пойду один, -г- сказал Удалов.
Он был опечален поведением друга. Минц заметно постарел и в разговоре сбивался на мелочи.
Выйдя во двор, Удалов услышал сзади тяжелую поступь Минца.
— Не беги так, Корнелий, — окликнул он Удалова. — В мои годы приходится быть солидным. Да и ты не мальчик.
Удалов улыбнулся. Нет, его друг еще не окончательно потерян для науки и человечества. Странная и подозрительная история с шоп-туром в будущее обязательно найдет объяснение.
Они вышли на улицу.
— Куда сначала? — спросил Удалов. — В туристическое агентство? В Голден гууз?
— Гуси подождут, — ответил Минц.
— Какие гуси?
— Учиться надо, Корнелий! Сколько раз я тебе говорил об этом! Учти — название фирмы английское и означает оно „Золотой гусь“. Это тебе не кажется подозрительным?
— Может быть, — неопределенно ответил Удалов. Конечно, английское название для гуслярской фирмы подозрительно, но сегодня уже не настолько, чтобы бежать в райотдел.
Минц повел Корнелия на площадь Землепроходцев, где по его сведениям располагалась толкучка товаров из светлого будущего.
Они шли быстро, но все равно опоздали.
Площадь была почти пуста, лишь у гостиных рядов таился в прохладной тени мужик в приличном костюме, при красном галстуке, но в сапогах. Сбоку стоял большой полосатый баул. С другой стороны, принимая красивые позы, возвышались две девицы — те самые. У ног лежал крокодил. Несколько мальчишек глазели на крокодила, а пенсионер Пупыкин норовил заглянуть девушкам под туники, чем их веселил.
— Вы из будущего? — спросил Удалов.
— А что, не видно? Только сегодня вернулись. Товар свежий, — ответил мужик. — Купи телку. У меня последний автобус в Столбики уходит.
— Я сам куплю, — сказал Удалов. — Завтра отправлюсь в будущее и куплю.
— Блондинок там уже не осталось, — уверенно сказал мужик. — Там только брюнетки. Блондинок еще вчера разобрали.
— Послушай, сто тысяч дам, — взвыл пенсионер Пупыкин.
— Она мне самому в двести обошлась, — отмахнулся мужик. — Бывают же такие скопидомы!
Пупыкин ткнул дрожащим пальцем в бедро девушки. Та взвизгнула и отпрянула.
— А крокодилы почем? — спросил Удалов.
— Крокодилов по полсотни отдаю. А вы животными интересуетесь? У меня слон есть, недорого. Если у вас огородный участок, то оказывает большую помощь. Хотите посмотреть?
— Хочу, — сказал Удалов и огляделся: где же мужик прячет слона.
Мужик вытащил из полосатой сумки темный шарик размером с теннисный мяч.
— Посторонись! — велел он зрителям.
Все послушно отшатнулись.
Мужик уронил мячик на землю, щелкнул пальцами и тогда возникло дрожание воздуха. Оно сгустилось и посерело. Потом оказалось, что над толпой возвышается средних размеров слон, очень грустный, малоподвижный, лишь кончик хобота лениво покачивается над упавшей на землю надувной девушкой, которая не успела или не сообразила отскочить.
Пупыкин и Удалов кинулись поднимать девушку, хотя конечно же опасались слона. Но мужик потянул слона за хобот, тот легко и послушно отошел в сторону и встал справа от крокодила. Тут же налетели мухи и стали виться вокруг, думали, что слон настоящий, кровяной.
— Ну что, берешь слона? — спросил мужик.
— И почем у вас теперь слоны? — спросил Минц.
— Триста тысяч, за такие деньги вы теперь курицу не купите.
К ним спешил милиционер.
— Граждане, граждане! — укоризненно кричал он, — ну что же мне с вас штраф, что ли, брать? Сказано же, что рынок закрыт, а слонов не разрешается.
Мужик щелкнул пальцами, слон растворился в воздухе и покатился мячиком под ноги Минца.
И правда, — сказал мужик. — Последний автобус уйдет, я до Столбиков не доберусь.
— Сто двадцать, — сказал Пупыкин. Он вытащил из кармана пачку банкнот и тряс ими перед носом мужика.
— Эх, себе в убыток торгую! — закручинился мужик, но деньги взял и стал пересчитывать, словно это играло роль. А Пупыкин начал метаться между двумя одинаковыми девушками, не зная, какую выбрать.
— Быстрее соображай, пенсионер, — сказал мужик. — Ты левую бери, она постарше.
— Вы уж скажете! — обиделась левая девушка. — Сам вы старый!
Мужик засмеялся и щелкнул пальцами. Ненужная девушка превратилась в мячик.
— Мне тоже упакуйте, — потребовал Пупыкин. — Я же не могу прийти домой в такой сомнительной кампании.
— Это дело пустяковое, отец. Но ты сам учись. Теперь за тебя ее ликвидировать некому.
Мужик показал Пупыкину как щелкнуть пальцами. Удалов тайком тоже щелкнул и, сам того не желая, превратил в мячик чужого крокодила. Пупыкин побежал прочь, пошатываясь на кривых ножках. Ручки он прижимал к сердцу, так как заветный мячик лежал во внутреннем кармане пиджака.
Негромко матерясь, мужик застегнул сумку на молнию и поспешил к автобусу.
В начале бывшего Маратовского стоял голубой двухэтажный барак. Над одной из дверей была прикноплена картонка с надписью „Голден гууз“.
Молодая женщина с невыразительным длинным лицом с ярко нарисованными губами сидела за ученическим столом. При виде посетителей она негостеприимно сказала:
— А я уж закрываться хотела. Вы насчет круиза?
— Мы хотели бы побывать в будущем, — сказал профессор Минц. — Согласно объявлению.
Женщина громко вздохнула, словно всхлипнула. Затем на ее лице появился проблеск надежды.
— Паспорта с собой? — спросила она.
— Нет. А можно без паспорта? — ласково спросил Удалов.
— Ну подумайте, пожилой человек, а такую ахинею несет! Вы же отправляетесь за рубеж, мы за вас гарантируем своим карманом. Вам известно, что в будущее допускаются лишь лица с гуслярской пропиской?
— А из района можно? — спросил Удалов, вспомнив мужика.
— Из района можно. Попрошу завтра к десяти. Паспорт, сто долларов наличными, одеться прилично, но скромно. Вот список товаров, допущенных к провозу.
Женщина протянула Удалову отпечатанный на машинке лист бумаги.
— А теперь идите, — сказала она. — Мы закрываемся.
Вернувшись домой (Удалов увязался за другом), Минц все же позвонил президенту Академии наук.
Президент как раз возвращался в резиденцию и принял вызов из машины по радиотелефону.
— Толя, — сказал Минц. — Здравствуй, тебя Лев Минц беспокоит.
— Узнаю, узнаю, беспокойное сердце, взволнованный голос старого учителя! Что вас сегодня тревожит, коллега?
— Скажи мне, Толя, только честно, — попросил Минц, — путешествие в будущее возможно?
— Теоретически?
— И практически.
— Вряд ли, — сказал президент Академии, — а что, у вас получилось?
— Значит, ты ничего не знаешь?
— А что я должен знать?
— А то, что у нас в Великом Гусляре, туристическая контора организует туры в будущее.
— Смешно, — сказал президент. Но голос у него был серьезный.
— Причем это не просто туры, — сказал Минц. — Это шоп-туры. Понимаешь?
— Теперь уже с трудом, — признался президент.
— Я сегодня наблюдал, какие товары привозят из будущего мои односельчане. И это впечатляет.
— Ты меня пугаешь, Лев.
— Толя, неужели в других городах это явление не наблюдается?
— Не только в других городах, но и в других странах. Нигде в мире не зафиксировано перемещение в будущее.
— Провокация?
— Но чья? Кому выгодно отправлять в будущее жителей Великого Гусляра?
— Вот и мы сомневаемся, — произнес Минц.
— Что за товары? — спросил президент.
— Странный набор. Надувные женщины...
— С какой целью?
— Может, с эротической.
— Для мастурбации?
— Прости, Толя, но они такие убедительные, что даже разговаривают. Кроме того, в нашем городе появились надувные слоны и тигры.
— Прости, но это какой-то детский сад.
— Индивидуальные средства для полетов под кодовым названием „малыш Карлсон“.
— Кухонные комбайны, которые превращают картошку в мясо, — подсказал стоявший рядом Удалов.
— Кухонные комбайны, — повторил Минц. — И многое другое, о чем мы еще не успели узнать.
— Ясно, — сказал президент. — А что нужно противной стороне?
— Молодец, — одобрил вопрос президента Минц. — Нас тут снабдили списком вещей, которые рекомендуется брать с собой в шоп-туры для обменных операций. Погоди, погоди... фрукты и овощи свежие, кедровые орешки... ткани хлопчатобумажные и шелковые... не вру я! Слушай, не перебивай... драгоценные и полудрагоценные камни, янтарь, нефрит, агат... хорошо, пойдем дальше: книги с иллюстрациями в хорошем состоянии, выпуска до 1945 года, изделия из натурального меха... Да тут больше ста позиций!
— Любопытно, — заметил президент. — Судя по твоему чтению, практически каждый житель города, независимо от его богатства, может набрать дома материалов для шопа... для бартера! Лев, ты должен будешь сделать для меня лично и для науки одну вещь...
— Не надо подробностей. Я все понял. Завтра с утра мы с моим другом Корнелием Ивановичем Удаловым берем паспорта и отправляемся.
— Какова стоимость путевки?
— Не надо, Толя, на науку у нас дают скудно.
— На науку — скудно, а на разведку — сколько надо. Во внешней разведке у меня есть один академик.
— По сто долларов, — сказал Минц, чуть усмехнувшись, и Удалов мысленно захлопал в ладоши: „Ай, да Минц! Ай, молодец!“
— Двести долларов перевожу сегодня телеграфом. Тебе и товарищу Удалову. Завтра жду от тебя звонка. На всякий случай с утра будем держать в боевой готовности парашютную бригаду.
— Только не это! — взмолился Минц. — Мы же не знаем, кого испугаем и во сколько это нам обойдется.
— В зависимости от твоего доклада, Лева, — согласился президент. — Россия не забудет твоего подвига.
— Пока еще я жив, — скромно ответил Минц.
Он попрощался с президентом и объяснил Удалову, что был у того научным руководителем кандидатской диссертации. Много лет назад...
Вечером Удалов снова отведал пищи из кухонного комбайна.
На этот раз Ксения набрала на кнопках рагу из зайца в бургундском вине и омаров под майонезом. И все из той же картошки.
Омары Удалову понравились. Он взял у Ксении пропеллер, попробовал полетать по квартире, ушиб голову о люстру, к счастью люстра осталась цела. Удалов упал, но не огорчился. Только сказал:
— К максимкиному приезду спрячь эту штуку.
Ксения не ответила, но поняла, что Удалов беспокоится, как бы „малыш Карлсон" не попал в руки внуку, который пока отдыхает с родителями на острове Кипр.
Удалов долго не засыпал, сидел у окна. По улице брели парочки, возвращались из парка. Удалову казалось, что многие девицы не настоящие, а надувные. Но из-за плохого освещения он не был уверен в своих наблюдениях.
Ксения мирно спала, русские женщины быстрее мужчин привыкают к необычностям судьбы. Ну где бы вы увидели в Европе чтобы женщина на шестом десятке, купив на толкучке пропеллер, стала летать с ним над городом? А у нас это бывает.
Взгляд Удалова упал на хозяйственную сумку, которую Ксения собрала ему в шоп-тур. Когда она узнала, что Удалов отправляется в будущее с государственным заданием и на государственные деньги, как бы в командировку, она обрадовалась и надавала ему поручений. Оказывается Ксения знала о состоянии рынка будущего, ей была известна конъюнктура и курс тамошнего рубля. Она еще и не побывала там, может и не побывает, но знает, что будущее дается человеку лишь однажды и ты обязан использовать свой шанс так, чтобы не было стыдно перед внуками и правнуками нашими...
Удалов старался запомнить инструкции жены, но голова была переполнена информацией и потому он мало что запомнил. Даже бумажку затерял. А Ксения так старалась: сложила в сумку отрез крепдешина, палехскую шкатулку, хохломские ложки, пепельницу из малахита, янтарные бусы и множество вещей, которые вовсе не нужны дома, но выбрасывать их грешно.
Заснул Удалов перед рассветом и во сне летал вместе со своим бородатым внуком над золотыми нивами светлого будущего.
Минц вышел с портфелем.
— Боюсь, — сказал он, — что у меня никуда не годный бартер.
— Я поделюсь, — обещал Удалов.
Перед агентством „Голден гууз“ было людно. Отправляли группу. Вчерашняя женщина проверяла сумки, а нервный кавказец Георгий, сидевший в конторе, собирал деньги и шустро прятал их в сейф. На паспорта Минца и Удалова он взглянул мельком, словно они его на самом деле не интересовали.
— На улице ожидай, — говорил каждому кавказец. — На улице ожидай.
Получилось словно песня.
Выходя они столкнулись с Мишей Стендалем.
Миша Стендаль — сотрудник гуслярской газеты „Гуслярское знамя“, раньше органа горкома, а теперь — владение коллектива редакции из шести человек во главе с товарищем Малюжкиным.
Миша склонился к уху Удалова и громко прошептал:
— Никому ни слова. Я выполняю редакционное задание.
— Слушаюсь, — ответил Удалов.
— Миша! — воскликнул Минц. — А вы что здесь делаете?
— Конспирация! — прошептал Удалов. — Он тоже на задании.
Женщина со скучным лицом появилась рядом, хотела о чем-то спросить, но Минц ее опередил:
— В какой год вы намерены нас отправить?
— В отдаленное будущее! — ответила женщина так, словно ее обидели.
— А год вам неизвестен?
— Говорят, что лет через сто, — сказала женщина. — Точнее меня не информировали. И попрошу на улицу, на построение!
На улице, у дверей в агентство, женщина выстроила всех шоп-туристов. Одиннадцать человек. Два или три лица Удалову были знакомы, но не более того.
Женщина прошла вдоль строя.
— Участники шоп-тура, — сообщила она, — должны строго соблюдать правила поведения в чужом обществе. Запрещается вступать в разговоры с жителями будущего, навязывать им свои товары и услуги за пределами вещевого рынка. Любая попытка остаться в будущем или продлить срок своего тура будет наказываться денежным штрафом в десятикратном размере. Всем ясно?
— Простите, — сказал профессор Минц, вытирая платком вдруг взопревшую лысину, — а в десятикратном размере от чего?
— От максимума, — ответила женщина.
Алый рот ее совершал куда больше движений, чем следовало или было необходимо.
Кавказец выглянул из дверей и сказал:
— Можно запускать, Чикита.
— Может быть вы знаете, в какой год нас отправляют? — спросил у него Минц.
— Главное, — ответил кавказец, — живым вернуться, не заблудиться. Будешь слушаться, вернешься живой и богатый.
Удалов тем временем смотрел на своих спутников. Семь мужчин, четыре женщины. Женщины все деловые и профессиональные на вид. Это было видно по джинсам и тугим объемистым сумкам. Из мужчин трое были молоды,
Миша Стендаль в расцвете сил, а трое, включая Удалова и Минца, клонились к закату жизни.
Больше разглядеть Удалов не успел. Их быстро погнали по полутемному коридору, кавказец возглавлял шествие, а длиннолицая дама его замыкала. Потом в глаза ударил свет — они оказались в зале, похожем на актовый, зал типовой школы. В углу были свалены стулья. Они были покрыты красным ситцем с выцветшими белыми буквами лозунгов.
Посреди зала стоял автобус Павловского завода. Кавказец занял место за рулем, женщина подталкивала, торопила туристов, повторяя, что времени в обрез, если опоздаем, придется возвращаться не солоно...
Обшивка с сидений была сорвана, некоторые сели на пружины, другие на голую фанеру.
— Крепче держитесь, — приказал кавказец.
Чикита с красным ртом прошла к двери зала, возле которой находился выключатель. Она повернула его и свет в зале погас. Стало почти совсем темно. Автобус взревел и начал покачиваться. Поехали. Иногда его подбрасывало на колдобинах.
Удалов с трудом удерживался на сидении, так что вглядываться в темноту не было возможности.
Затем стало светло, даже ярко. Оказалось, автобус выехал на залитый солнцем луг. Ласковое солнце катилось по серому небу. Пели птицы, хотя в августе они у нас обычно молчат, подводят итоги лету.
— Вылезаем! — приказал кавказец.
Женщина с длинным лицом ждала их внизу, снаружи. От этого создавалось ощущение какого-то розыгрыша, дурной шутки. Правда перемену в окружающем пейзаже объяснить было нелегко.
— Скорее, товарищи, скорее, господа! — звала женщина. — Мы теряем драгоценное время.
— Корнелий, запоминайте, все запоминайте! — прошипел Минц.
— Говорят, американским шпионам выдают кинокамеры размером с горошину, — сказал Миша Стендаль. — Жалко,' что я не шпион.
Туристы, волоча сумки, поспешили за женщиной по зеленому полу искусственной лужайки. Солнце пекло немилосердно. Чикита и Георгий надели белые панамки. За углом забора началась улица. Улица была чистой, широкой, дома были скучными, почти без окон. По мостовой неслись закрытые машины неизвестной конструкции, по тротуарам шли люди в широкополых шляпах, длинных плащах или халатах и блестящих перчатках.
Удалов рассматривал этих людей, жителей отдаленного будущего, но жители не обращали на него никакого внимания.
Минц тут же совершил проступок.
Он обратился к встречному жителю будущего и спросил:
— Вы не скажете мне, какой сегодня у нас год?
— Две тысячи девяносто шестой, — ответил житель и прошел не останавливаясь.
— Ах, товарищ Минц, я этого от вас не ожидала! — воскликнула Чикита, скривив красные губы. — Не отворачивайтесь, не прячьте глаза! Если виноваты, нужно уметь признать свою вину. Притормозите, Минц! Вы пойдете последним и пускай вам достанется на вещевом рынке самый плохой столик. Вы поняли? Осадите!
— Девушка! — рассердился Удалов, видя каким унижениям подвергается профессор. — Вы знаете, с кем разговариваете?
— И с кем же?
— С мировой величиной! С профессором! Без пяти минут лауреатом Нобелевской премии.
— Ху-ха, — ответила Чикита. — Эти пять минут грозят затянуться в вечность. Здесь нет профессоров. Если поехал в шоп-тур, значит ты не лауреат Шнобелевской премии, а рядовой шоп-турист. И прошу вас, гражданин Удалов, зарубить это себе на носу. Или мгновенно вылетите отсюда и плакали ваши сто баксов.
— Корнелий! — предостерег друга Минц. — Я не обижаюсь.
Минц тщательно подмигивал, но Удалов уже завелся и никак не мог понять, к чему его призывают.
Для жителей светлого будущего эта сцена представляла интерес. По крайней мере наконец-то шоп-туристы привлекли к себе внимание прохожих. Но реакция на взгляд Удалова была странная и неадекватная.
— Ах, — воскликнула какая-то женщина, укрытая широким зонтом и темными стрекозиными очками. — Какой мужчина! Какая страсть!
Минц потянулся к женщине:
— Вы имели в виду меня?
— Нет, вашего дружка. Лысенького. Который озона не боится.
— Почему его следует бояться? — спросил Минц.
Никита втиснулась между профессором и дамой, теснила профессора к толпе туристов, умудрялась при этом топать ногами и издавать неприятные хрюкающие звуки, столь свойственные некоторым дамам, состоящим при должности.
— Запрещено! Запрещено задавать вопросы! — шипела Никита. — Вы что, хотите, чтобы всю программу нам прикрыли? Вы не представляете, с каким трудом мы на этот контракт вышли! И никто раньше вопросов не задавал. Сказано — не задавать, и не задавали. А вы почему задаете?
— Потому что я любознательный.
— Без пяти минут любознательный! — съязвила Никита, которой к тому времени удалось оттеснить Минца внутрь группы. По ее знаку остальные шоп-туристы взяли Минца и Удалова в кольцо, чтобы скрыть от встречных и облегчить экзекуцию.
— Но почему нельзя спрашивать? — вел арьергардный бой Удалов.
— А потому, что сейчас ты про год спрашиваешь, а потом спросишь, чего нельзя!
— А чего нельзя?
— Нельзя узнавать, будет война или не будет, когда ты помрешь и какой смертью...
— Но вы же сами в проспекте обещали нам могилы показать!
— Там проведена соответствующая подготовка. Там все схвачено. А вот самодеятельности мы не допустим.
— Не допустим, — поддержал Никиту Георгий.
Впрочем и туристы были солидарны с начальством, потому что, конечно же, приехали сюда не из-за места на кладбище, а за товаром.
— И какая вам радость, — сказала уже спокойнее Никита, чувствуя, что бунт на борту утихает, — какая радость узнать, что помрете через три дня?
— Почему я умру через три дня? — заинтересовался Минц.
— Да не вы, Минц, а обыкновенный без пяти минут человек!
Но Минц закручинился и, отойдя на последнее место в группе, опустил голову, словно услышал смертный приговор. Удалов счел необходимым ободрить его.
— Крепись, друг, наша кукушка еще продолжает куковать, — сказал он. Постепенно Минц успокоился и в группе восстановился темп движения. Встречные люди на шоп-туристов не смотрели.
— Я их понимаю, — сказал Минц. — Мы им надоели. Если путешествие во времени такое обычное дело, что здесь уже проводят шоп-туры, значит, местные жители видели туристов тысячами!
— Минц, разговорчики! — прикрикнула Чикита.
— По-моему, она старшиной служила, — сказал Удалов.
Кавказец свернул на грязную улицу. Здесь дома сдвинулись тесно, кое-где через улицу тянулись какие-то провода и шнуры. Наполовину надутый слон сидел, прислонившись к стене дома. Внезапно перед туристами открылась небольшая площадь. Площадь была пуста, на ней стояло несколько пустых столиков, словно в летнем кафе, из которого украли стулья.
— Можете расхватывать столики, — сказала Чикита. — И раскладывайте свое барахло.
По площади слонялись три человека в униформе, видимо, полиция. Удалову захотелось спрятаться или сдаться властям. Но полицейские не обратили на него внимания. Они шли вдоль столов, глядя, что выкладывают на них туристы. Полицейские были, подобно прочим прохожим, одеты в длинные, до земли, плащи, на головах — широкие шляпы конусом, закрывающие не только голову, но и плечи. Чикита побежала за ними, отставая на два шага.
Некоторые предметы полицейские брали в руки, разглядывали, проверяли приборчиками, прикрепленными к их пальцам. Один полицейский схватил с крайнего стола нечто небольшое и сказал:
— Конфисковывается.
— Как конфисковывается? — возмутилась кряжистая владелица в желтом берете. — Это же в списке было! В прошлый раз вы разрешали.
— Выдать компенсацию, — сказал полицейский семенившей за ним красногубой Никите.
— Будет сделано, — живо откликнулась та. Потом погрозила кулаком шумевшей туристке.
Удалов разложил свой товар на шатучем столике. Минц смог подложить в общий котел лишь янтарные запонки и банку белых маринованных грибов.
Стемнело, сверху посыпался дождик, теплый, вялый, пахнущий дешевым шампунем.
— Накройсь! — кричала Чикита, — дождик опасный для здоровья!
Никто не испугался, но стали доставать кепки и береты. Удалов накрылся носовым платком.
Когда проверка и раскладка завершилась, появились и покупатели.
Покупали в основном мужчины, одетые в различного рода форменные мундиры. Были они деловиты, словно пришли не на базар, а на тактические учения. Впрочем, обнаружилось, что и наши туристы тоже готовы к такому разговору и знают не только о товарах, которые можно получить, но и их ценность. Так что споров и не возникало.
За шелковый халат с драконами, который Ксения и не носила, Удалову сразу предложили надувную девушку — на выбор три мячика разных цветов.
Ему стало любопытно. Не то, чтобы он хотел получить девицу — вы же представляете, что бы случилось, если бы он привел такую домой — но все же сама возможность обзавестись юной красавицей интриговала. Может Ксении пригодится помощница на кухне?
— Посмотреть можно? — спросил он.
Покупатель бросил мячики на землю, из них, как в сказке, выросло три брюнетки, все три полногрудые, кучерявые, с ямочками на щеках.
Они одинаково улыбались Удалову.
Одежды на брюнетках почти не было — так, нечто вроде купальников цыганского образца.
Конечно, Удалов хотел получить брюнетку. Он все же был мужчиной. Конечно, он немного завидовал холостяку Пупыкину, который отнес домой мячик и играет теперь им в меру своих сил. Но брюнетку брать нельзя. Ни в коем случае. Ксения не оценит его заботы о домашнем хозяйстве.
Удалов краем глаза уловил усмешку, посетившую лицо его друга и неожиданно для себя спросил бравого покупателя при погонах и в полумаске.
— А мужчины у вас есть?
— Такие же? — удивился покупатель. — Зачем вам? Кому они нужны?
— О, нет! — хором воскликнули брюнетки и полезли к Удалову обниматься. — Мы лучше! — уверяли они. — Не нужны тебе мальчики, наш повелитель. От наших мальчиков проку нет.
— Эй! — крикнул покупатель своему однополчанину, который торговался возле столика, где держали оборону две гуслярские женщины. — У тебя тринадцатого-бис не найдется?
Тут Удалов увидел, что возле того столика стоит полный юноша в одних трусиках. Гуслярка критически осматривала его.
— Нет! — остановил покупателя Удалов. — Это я так, узнать хотел. Мне бы лучше чего-нибудь из животного мира.
— А мы? — спросила брюнетка. Она нежно погладила Удалова по руке: — Хочешь, я тебя искусаю?
— Богом прошу, — обратился Удалов к покупателю. — Убери их, а то соблазнюсь.
— Соблазнись.
— Нельзя. Жена убьет. У нас с этим строго.
— Почему строго? — покупатель так удивился, что в мгновение ока превратил галдящих девиц в черные мячики. И так ловко, что мячики подпрыгнули по очереди ему в руки. Рассовывая их по карманам френча, покупатель повторил вопрос: — Почему строго?
— Да потому, что ревнует! Не поверите, шестой десяток разменяла, а все равно ревнует. Ей кажется, что я еще ой-ой-ой!
— А вы уже не ой-ой-ой? — спросил покупатель.
— Свое, в основном, отлетал, — признался Удалов.
— Господин! — окликнул покупателя Миша Стендаль. — Вы ко мне не подойдете?
— Сейчас, минутку, — ответил тот. Шелковый халат притягивал его как магнит. — А удава вы не желаете? Есть крупный удав, очень красивой расцветки. Последний экземпляр наблюдается в лондонском зоопарке.
Удалов не успел ответить, как услышал сверху голос:
— Так все еще ревнует Ксения?
Он поднял голову.
На фоне серого неба летали отдельные горожане, пользуясь пропеллерами системы Карлсон. Одна из женщин, летевшая, подобрав плащ, помахала Удалову рукой. И исчезла за коньком крыши.
Покупатель в форме забыл об удаве. Он вытащил из кармана портативную рацию и начал в нее что-то шептать.
Буквально через четыре секунды над площадью возник полицейский, сидевший на реактивном стуле. Полицейский принялся барражировать на небольшой высоте.
— Чего вы испугались? — спросил Удалов.
— Да поймите вы, чудак-человек, — задушевно заговорил покупатель. — Нельзя нашим людям с вами общаться. Каждая минута пребывания вас здесь ставит под угрозу нашу цивилизацию. Что если вы повредитесь или погибнете? Что за судьба ждет тогда ваших внуков. Если бы не крайняя нужда, неужели бы вас сюда пустили? . / .
— А кто со мной разговаривал?
— Наверное кто-то из правнуков. Мы проверим и примем строгие меры. Нехорошо приставать к нашим гостям. Так вам нужен удав?
— Возьмем удава? — спросил Удалов.
— А что ты с ним будешь делать? — удивился Минц. — Кого мы с тобой собираемся душить?
— Вместо собаки пускай дом охраняет. Тихо, стремительно, — предположил Удалов.
— Ох, загадит он тебе квартиру, — предупредил Минц.
— Обижаете, — сказал покупатель. — Удав тоже синтетический. У нас окружающий мир больше не гадит.
Удалов отдал халат, а Минц пристал к покупателю с расспросами разведывательного характера:
— И давно у вас путешественники во времени появились?
— Да уж вторую неделю привлекаем, — ответил покупатель.
— А раньше не было?
— Раньше думали, что без вас обойдемся.
— А теперь поняли?
— К сожалению.
— Почему у вас такое население скучное?
— Это наши проблемы, — отрезал покупатель. Почему-то отвечать на этот вопрос ему не хотелось.
— Не только ваши проблемы, — возразил Минц. — По сути дела вы — наши потомки. Не чужие люди.
— Я сам, может, приезжий. От вас, товарищ Минц, я не происходил. — И покупатель зашагал прочь.
— Мне нужен настоящий информант, — сказал Минц шепотом. — Пока что я не вижу в этом логики. А ты?
— Эй! — окликнул уходящего покупателя Удалов, желая помочь профессору. — Скажите, вас Америка случайно не покорила?
— Это еще почему? — удивился покупатель.
— Ну, может быть, покорила вас Америка и теперь через вас хочет нас покорить.
— И что же она будет тогда с вами делать? — отозвался другой покупатель, пожилой, с заостренной бородкой и в черных очках. Под расстегнутым плащем блестели рядами золотые пуговицы.
— Угнетать, — сказал Удалов, — высасывать соки.
— А что, в вашем времени этим Заняться некому? — спросил старик.
— У нас армия еще держится, — сказал Удалов.
Старик предложил Удалову купить у него старую конусообразную шляпу. Сказал, что очень помогает от озоновых дыр. Удалов сказал, что в его Гусляре дыр пока не замечено.
— Не сегодня—завтра пробьются, — пообещал старик. — А дальше все посыплется, как карточный домик.
Старику хотелось приобрести у Корнелия палехскую шкатулку и потому он отдал ему синий мячик. Этот мячик умел превращаться в палатку с теплым надувным матрасом и подушкой. Идеальное средство отдохнуть на рыбалке.
Тем временем центр событий переместился к Мише Стендалю. А так как его столик стоял совсем рядом, то Удалов был в курсе дел.
Миша принес с собой бочонок меда, но отдавать дешево его не намеревался. Уже несколько человек подходили к нему, предлагали животных, технику и девушек, но Миша сказал, что ему требуется флаер, то есть летательный аппарат из фантастического фильма.
К его меду приценивались разные люди, но флаера они предложить не могли, может и не было у них флаеров. И тут к Мише подошла пожилая женщина, скромно одетая, в резиновом платке. Она сказала, что мед ей нужен как лекарство, но флаера у нее отродясь не было, единственное, чем она может пожертвовать, это своей служанкой. Она вынула из сумочки очередной мячик и тот, стукнувшись о мостовую, превратился в скромного вида девушку. Она была не столь красива и длиннонога, как те близняшки, что уже шастали по Великому Гусляру, но ее тихое очарование не осталось незамеченным Удаловым.
— Вот это совсем другое дело, — сказал Удалов. — Такую и я бы взял... в служанки.
Миша хлопал голубыми глазами. Снял очки, протер их. Девушка глядела на него робко и преданно.
— Боюсь, что он провалит редакционное задание, — сказал Минц.
— Интересно, а каким оно было? Неужели он обещал Малюжкину самолет привезти?
Пожилая женщина, которая намеревалась расстаться со служанкой, была сообразительна. Она перехватила загоревшиеся взгляды молодых людей.
— Ах, — сказала она, — Галочка мне все равно как дочка. Конечно, я только пошутила, что с ней расстанусь.
— Я готов отдать вам бочонок меда! — воскликнул Миша.
По площади прокатился изумленный гул. За бочонок можно было получить трех девиц.
— Вашего меда не хватит на один ноготок Галочки, — произнесла подлая старуха.
И не успел Стендаль возразить, как старуха жестко и решительно щелькнула пальцами. Галочка ахнула и превратилась в мячик. Стендаль ринулся было за мячиком, но мячик отпрыгнул от него и покатился к владелице.
— Но, может быть, вы возьмете что-нибудь еще? — взмолился Стендаль.
— Ах, что мне у тебя взять, молодой человек? — спросила старуха. — Нечем тебе меня, старую, соблазнить.
— Но у меня есть оренбургский платок из чистой шерсти. В обручальное кольцо продевается без труда.
— Мало! — рявкнула старуха.
— А вот моржовый клык с вырезанным на нем узором охоты на полярных медведей в исполнении неизвестного чукотского мастера.
— Ах, оставьте! — и старуха пошла прочь.
— Погодите!
Тут в дело вмешался Минц. Он подбежал к Стендалю и схватил его за рукав.
— Миша, — сказал он, — эта женщина более тебя заинтересована в сделке. Не спеши и не суетись.
— А если она уйдет домой? — Мишу колотила дрожь, он был смертельно бледен.
— Потерпи. Поверь моему опыту. Она сама вернется, если ты не будешь ее умолять.
Старуха дошла до конца рынка, остановилась и посмотрела на Мишу через плечо. Миша тянулся к ней, но Минц крепко держал его.
Старуха остановилась в нерешительности, но не возвращалась. Тут появился один из милиционеров, только переодетый в штатское. Удалов узнал его по родинке на правой ноздре. Переодетый милиционер сказал Стендалю:
— Могу помочь.
— Сколько? — спросил Минц, не отпуская Стендаля.
— Моржовый клык, — ответил милиционер. — Собираю с детства моржовые клыки.
— Согласен! — воскликнул Стендаль раньше, чем профессор успел его остановить.
— Эй, гражданка Стендаль! — воскликнул милиционер. — Пожалуйте назад.
К счастью она не заметила, как пошатнулся Миша, услышав свою фамилию.
— Ничего страшного, — успокаивал его Минц, — одна из твоих правнучек окажется деловой старухой. Это — жизнь, это — судьба.
Старуха резво подбежала к Стендалю и, словно все было оговорено заранее, схватила бочонок с медом, кинула в Стендаля мячиком, а милиционер унес моржовый клык, расписанный охотничьими сценами из жизни чукчей.
— Ну что ж, давай, возвращай красотку к жизни, — сказал Удалов, видя, как робеет, все еще дрожит Миша Стендаль. — Пальцами сможешь щелкнуть?
С другой стороны, где за столиком стоял человек с лицом отставного полковника ДОСААФ, донесся хриплый голос:
— Если бы не возраст, сам бы женился, и всем посоветовал. Это же надо жену иметь, которую можно двумя пальцами на полку отправить. А когда соскучился по компании или проголодался, тут же вернуть домой!
— Это неэтично, — отозвалась женщина, стоявшая еще дальше. — Мы вам не мячики, чтобы в кармане носить.
— Так то ж игрушка надувная! — откликнулся бритый парень в черной майке. — А нам, русским людям, подавай женщину мясную, потную, энергичную.
В этой дискуссии никто не заметил, как Стендаль щелкнул пальцами и служанка Галочка материализовалась рядом с ним. Не только материализовалась, но вступила в разговор, так как явно отличалась умом и бойкостью от красавиц, которых завезли в Гусляры из прошлых шоп-туров.
— А вы мне скажите, — напала она на торговку, — чем я хуже вас? Или грудь моя не такая упругая, или бедра мои не покаты, или ноги мои не прямые, как у скаковой лошадки?
Торговка была толстой, корявой, неухоженной женщиной и потому она сразу обиделась.
— Кукла надувная, за десять копеек! — возопила она. — Вы только поглядите, люди добрые, кто на меня нападает? Кто меня, мать двоих детей, оскорбляет при людях? Ты хоть знаешь, что такое ребенок?
— Если мой будущий муж или возлюбленный захочет, — скромно возразила Галочка, — я немедленно рожу ему наследника.
— Синтетического! — догадалась торговка. — Пластмассового!
Галочка отвернулась от противницы и положила руку на плечо Мише:
— Миша, не слушай наветов. В нашем времени все равны. Неважно, как человек произошел на свет, главное, чтобы он был хорошим человеком! Ты понимаешь меня?
— Еще как понимаю, — ответил Миша.
Галочка потянулась к щеке Миши и ласково, нежно поцеловала его.
Миша даже побледнел от счастья.
— И если ты хочешь, — прошептала надувная девушка так громко, что весь рынок слышал, — то пойдем со мной в трехзвездочный отель „Гусь“, потому что я страстно мечтаю тебя любить и радовать!
Девушка часто дышала.
Миша позволил себя увести. Минц пытался было окликнуть его, но Удалов сказал:
— Пускай идет. Его счастье или его беда. Он взрослый. Вышел из комсомольского возраста.
Торговка громко хохотала вслед возлюбленным, слала проклятия, к ней подошел местный милиционер и предупредил о правилах поведения на общественных рынках. Торговка замолчала.
— Она свое дома возьмет, — сказал Удалов.
Местный народ лениво заходил на маленький рынок, лениво бродил от столика к столику, люди кое-что брали. Милиционеры, те, что проверяли сначала товары, теперь уже все переоделись. Ходили как покупатели, как бы направляли действие, помогали вести, то есть, обмен.
Удалов находился под впечатлением, что по выходе с площади покупатели сдавали покупки и, переодевшись, возвращались.
Удалов выменял себе зонтик, который в собранном виде становился меньше грецкого ореха, у Минца хорошо ушел однотомник Белинского, издания начала века с золотым тиснением по переплету. Стендаль не возвращался, интересно, куда его потащила страстная надувная кукла?
Минц упорно заговаривал с покупателями и вообще зеваками из будущего, но люди отвечали ему односложно, словно побаивались гостя или собственного начальства. Но тем не менее даже скупые ответы представляли для лазутчика интерес.
— Скажите пожалуйста, какой у вас общественный строй? — слышал Удалов голос профессора. '
— Свободный, — отвечал один покупатель.
— Демократический, — отвечал второй.
— Меня он устраивает, — говорил третий. — Другого нам не предлагают.
— Сколько было мировых войн? — спрашивал Минц.
— Не помню, — с туманной улыбкой отвечал полицейский в штатском.
Бритый молодой парень долго выбирал себе подругу, наконец ему понравилась губастая, глазастая, рыжая, курчавая, — он тут же поспешил с купленной подругой в гостиницу.
Без пяти два на площади появился полицейский командир. За ним двигалась повозка, нагруженная разного цвета и размера мячиками и шариками. К повозке была прибита вывеска „Ликвидационная комиссия".
За повозкой вереницей шествовали полицейские, переодетые покупателями. Командир загребал с повозки несколько мячиков, вываливал их на стол продавцу, в обмен решительно забирал привезенный товар. Все молчали Во-первых, с местной полицией не спорят, это закон шоп-туриста, во-вторых, каждый понимал, что обмен получается в пользу гостей. Десять мячиков — это десять солидных предметов из далекого будущего. Каждый можно толкнуть дома долларов за тридцать как минимум. Поездка окупилась. А если отвезти товар в Москву...
Вываливая на столик мячики, командир говорил каждому продавцу:
— Благодарим за визит. Попрошу в гостиницу, где вас ждет вкусный обед с прохладительными напитками.
Туристы потянулись к автобусу. Они оживленно беседовали и сговаривались в гостинице обменяться товарами, если кому чего не подходит.
Чикита уже ждала в автобусе.
— После обеда полчаса личного времени, — сообщила она, — затем экскурсия на кладбище. Для всех желающих.
— Зачем? — не понял Минц.
— Ознакомиться со своим захоронением и захоронениями ближайших родственников и соседей.
Удалов закручинился. Ему не хотелось смотреть на свою могилу, но и отказаться от визита он не посмел.
— У нас не хватает двух молодых людей, — сказал Минц. — Они ушли в гостиницу.
— Ничего с ними не случится, — равнодушно ответила Чикита. — Здесь нет преступности. Последнее изнасилование имело место полвека назад.
Обед оказался сытным, но скучным, недосоленым и совершенно неперченым. Прохладительные напитки были теплыми, чай тоже теплым.
Потом они поднялись в двойной номер. Удалов вывалил мячики и шарики на кровать.
— Может, не стоит их сейчас надувать? — спросил Минц. — Если тебе достался слон, то получится трагедия. Потолки здесь непрочные.
— Но на зонтик я могу полюбоваться? — спросил Удалов. — Он же из другой серии.
— Любуйся, — согласился Минц.
Удалов стал рассматривать шарики в надежде угадать, какой из них содержит в сложенном виде зонтик. Даже легонько мял шарики руками. Шарики были тяжелыми, словно сделанными из каучука.
Под дверь комнаты въехал листочек бумаги.
— Смотри, — сказал Корнелий. — Выходят на связь. Может это Миша Стендаль просит помощи.
— Осторожнее, — предупредил Минц. — Мы в чужой стране.
— В своей, — возразил Удалов. — Но изменившейся со временем.
— И мы знаем о ней мало, как будто находимся в Бангладеш, — сказал Минц.
— Так посмотрим? — Удалов сделал шаг к листку бумаги.
— Бери, — согласился Минц. — И читай вслух.
Сам он отошел к окну и стал выглядывать наружу. Но что увидишь с шестого этажа кроме рано облетевшего парка и пролетающих «ад землей индивидуальных средств передвижения?
Удалов подобрал листок.
— „За умеренное вознаграждение, — прочел он вслух, — могу выдать важные тайны. Если согласны, то на кладбище у могилы Корнелия Удалова буду стоять за деревом. Доброжелатель”.
— Ох, не нравится мне это,, — сказал Удалов, в сердцах отбрасывая листок, который полетел над кроватью и приземлился в руки Минцу. — И на кладбище я идти не хотел. Какого черта мне смотреть на свою могилу. Мазохизм какой-то! Ну кто в наши дни смотрит на свои могилы? Я у родной мамы на могиле скоро год как не был!
— А я пойду, — сказал Минц. — Я думал убежать от них, пройти по улицам, заглянуть тайком в библиотеку. Для этого и шляпу выменял. Чтобы от них не отличаться. Но боюсь, что моя акция обречена на провал, так как мы окружены агентами и переодетыми полицейскими. Теперь же у меня появилась надежда. Что у тебя осталось из ценных вещей?
— Янтарное ожерелье, — сказал Удалов. — Я его припрятал.
— А у меня... — Минц залез двумя пальцами в верхний карман пиджака. — Где же мамино колечко? Ага, здесь! И царская десятка! Думаю, этого хватит, чтобы узнать все, что нужно.
— Иди без меня, — упрямился Удалов. — Мне еще пожить хочется.
Но, конечно же, Минц его уговорил. Да и есть в каждом человеке любопытство перед лицом собственной смерти. Скажите мне, хочу ли я узнать, какого числа и какого года помру, я закричу: ни в коем случае! подарите мне неизвестность! А тебе скажут: а подглядеть хочешь? Ты ничего не ответишь, но, внутренне содрогаясь, пойдешь и станешь подглядывать в замочную скважину...
Удалов сказал себе, что только дойдет до кладбища, погуляет там, посмотрит на могилы соседей — может даже им поклонится, хотя и это не очень красиво. Живут твои соседи, зла против тебя не таят, а ты цветок несешь к ним на могилу...
Вошел кавказский человек Георгий и велел начинать спецэкскурсию. Удалов положил в карман мячик с зонтиком и спустился вниз.
Остальные тоже стояли у автобуса, были они настроены мрачно, бледны и смущены неправильностью своего поведения перед лицом вечности. А когда подошла Чикита с длинным лицом, неся девять букетиков из искусственных цветов и раздала их, все взяли букетики со смущением.
— А где Стендаль? — спросил Удалов. — С ним все в порядке?
— А что может быть не в порядке с молодым человеком, который купается в море любви? — искренне ответила Чикита.
— А когда выкупается? — спросил Минц.
— Присоединится к группе в установленный срок.
Залезли в автобус.
Минц велел внимательно смотреть по сторонам в пользу Академии наук, но Удалов смотреть забывал, потому что мысли возвращались к скорой встрече с собственной кончиной.
Дорога на кладбище вела через городские окраины. Они были различными. Кое-где сохранились старые гуслярские дома — ведь сто лет для хорошего дома — срок небольшой. Кое-где поднимались дома новые, но странно, они производили впечатление заброшенных. И народа было немного, и дети не шалили на детских площадках. Может быть* подумал Удалов, эти люди развезли с утра малышей по детским садикам, а сами углубились в созидательный труд?
Минц впился глазами в окно автобуса и непрестанно что-то шептал верхнему карману пиджака, в котором прятал минидиктофон японской работы.
Большую лужайку подстригала машина. За то время, пока проезжали мимо, Удалов успел полюбоваться тем, как она ровно стрижет травы, складывает сено в кубики, а кубики завязывает в пластиковые пакеты. Удалов хотел похвалить машину, но не успел, увидел, что на следующем газоне стоит такая же машина, но сломанная. Из ее выходного отверстия до половины высунулся куб сена. Сено пожелтело, как пожелтели и кубы, разбросанные по газону. Некому было их собирать.
— Только не сжата полоска одна... — сообщил Удалов.
— По моим наблюдениям, — сказал Лев Христофорович, — наш с тобой родной городок значительно вырос за последние сто лет, но затем пришел в упадок.
— Вы тоже так думаете?
— Посмотри на дорожки. Лишайники между плит. Взгляни на стены домов. Когда их красили в последний раз? Обрати внимание на детскую площадку — она заросла крапивой. Сомнений нет — эта цивилизация переживает упадок.
— Но как же тогда их достижения? — спросил Удалов.
— Достижения... а ты уверен, что это достижения современные, а не успехи вчерашнего дня?
Удалов не был уверен.
Автобус остановился у ворот кладбища. Ворота были приоткрыты. Туристам велели слезать и расписаться в книжечке кавказца. Каждый должен будет возместить агенству „Голден гууз“ десять долларов в рублевом эквиваленте за посещение кладбища и ознакомление с родными могилами.
Расписывались без споров, каждый думал: „Черта с два я тебе отдам эти деньги, грабитель проклятый!"
У ворот стоял сторож в черном фраке и конической шляпе.
— Из какого года прибыли, граждане? — спросил он, блеснув глазом из-под конической шляпы.
— Разве не видишь? — озлобилась Чикита, задергав красными губами. — Плановая группа.
— В списке нету, — сказал сторож.
— А разве не всем сюда можно входить? — спросил Удалов.
По дорожке навстречу шла местная семья, все в шляпах, очках, с корзинками опят.
— Как грибы, попадаются? — спросил отставник.
Местные поспешили прочь напрямик, сквозь кусты.
— Чего они? — удивился отставник.
— Испугались разоблачения, — объяснил сторож. — Грибы у нас остались только ядовитые. Их преступники собирают... чтобы от лишних ртов избавляться. — Он, наконец, нашел что-то в своей книге: — Туристы из прошлого только в организованном порядке в составе групп с сопровождающими... — Оказывается, он отыскал в своей черной потрепанной книге именно группу из Великого Гусляра образца 1996 года. Правда, что удивило Удалова — отыскал он ее не в конце, а где-то в недрах книги — и до и после их списка шли другие фамилии, другие группы. Можно было подумать, что гуслярцев в книгу записали заранее. Минц тоже обратил на это внимание.
— Возможно, все предопределено, — сказал он тихо, — только мы с тобой остаемся лопухами.
Столь крепкое словцо для Минца —исключение. Но он тоже оказался взволнован и если бы...
— Если бы не встреча с информантом, — произнес он грустно, — никогда бы на кладбище не поперся.
Эти слова примирили с ним Удалова.
Первой шла Чикита. Она повторяла:
— Участок тридцать четыре и далее до тридцать восьмого, второй поворот налево, а оттуда направо до большой аллеи.
К счастью, день был приятным, не жарким, солнце катилось к закату, золотые косые лучи резали редкую жухлую листву и замирали на верхушках крестов и звезд. Сначала от запустения и подурневшей природы, кладбище показалось Удалову незнакомым, но оказалось — это свое, родное, городское кладбище, засеянное предками, только бестолково разросшееся за последние сто лет.
Через двадцать минут они перешли к погребениям начала двадцать первого века.
Здесь стояли мертвые дубы и чуть живые осинки.
Но в целом царило пренебрежение к покойникам, словно некому было заходить сюда с цветами или просто посидеть... Удалов миновал ряд незнакомых могил и вдруг ощутил болезненный удар молнии!
Он стоял над небольшой каменной, серой, гранитной плитой. На ней
было вырезано имя:
„Удалов Максим Корнелиевич".
А чуть дальше — как взгляд метнулся! — словно за грибами пошел Удалов, чуть дальше рядом две могилы:
„Удалова Ксения Сергеевна".
„Ложкин Николай".
Нет, тут я должен быть!
А неподалеку кто-то завопил как изрезанный — это был отставной полковник ДОСААФ.
— Брат мой! — кричал он. — Братишка Василий!. На кого ты меня оставил!
Этот крик заставил Удалова отрезветь и прийти в себя.
Ничего особенного, сказал он себе. На самом деле Ксения жива и я к ней вернусь... Но где же место моего погребения? Что случилось со мной?
— Простите, — Минц обратился к сторожу. — Вы не посмотрите в своем списке, есть ли здесь моя могила? Меня зовут Минцем, профессор Минц Лев Христофорович.
— Не может быть! — откликнулся сторож. — Неужели мне довелось лично лицезреть нашего знаменитого земляка? Разрешите пожать вашу руку!
Сторож снял коническую шляпу и склонился к руке Минца. Тот смутился, руку вырвал, вдруг испугавшись, что сторож вздумает ее поцеловать.
— Ну как можно! — отвечал он, багровея. — Я же обыкновенный естествоиспытатель. Ничем не более великий, чем Павлов или Менделеев.
На звук взволнованного голоса шоп-туристы оборачивались, отрываясь от поиска собственных могил.
Удалов с торжеством смотрел на Никиту. Никита молча кривила красные губы. На нее произвели впечатления слова сторожа.
— О, нет! — громыхал сторож. — Берите выше! Не скромничайте! Вы — наш родной Фарадей!
— Еще чего не хватало! — почему-то обиделся Минц. — Только не Фарадей. Если вам хочется меня обязательно сравнивать, ну возьмите, к примеру, Гумбольдта или Аристотеля.
Минц знал себе цену.
Тут Минц осекся, понял, что стал центром внимания современников, и полушепотом спросил:
— Так где же мое погребение?
— В Пантеоне. Разумеется, в Московском Пантеоне! — сообщил сторож. — Не здесь же, на этом заброшенном провинциальном кладбище...
— А я? — спросил Удалов.
— А вы кто, простите, будете?
— Удалов Корнелий Иванович.
Сторож принялся водить пальцем по странице, перевернул... И Удалов вдруг воспылал странной тщеславной надеждой: сейчас сторож сообщит, что захоронения Корнелия Удалова на этом кладбище не наблюдается, а похоронен он в Галактическом центре в районе звезды Сириус, как ведущий специалист Вселенной по межпланетным сообщениям. И разве не так? Разве он не положил жизнь ради дружбы разных цивилизаций?
— Есть Удалов Корнелий Иванович, — обрадовался сторож. — Вон там, за кустами должен пребывать. Вы пошуруйте палочкой.
Удалов огорчился. Не с чего было огорчаться, а огорчился.
Он продрался сквозь кусты и увидел свою могилу.
— А когда я умер? — крикнул он сторожу.
— Ну как вам не стыдно об этом спрашивать? — откликнулся тот. — Мы же все даты заклеили, как только узнали, что путешествие во времени к нам открыто. Неужели мы имеем право выступать в роли господа бога?
И тут Удалов понял, что сторож не лжет — под фамилией была наклейка, замазанная под цвет плиты.
Тут не выдержали нервы у полковника. Он тоже догадался, что самую жгучую тайну от него скрывают — потому рванулся к своему скромному, с красной звездой над профилем, черномраморному памятнику и стал сдирать ногтями наклейку. Но начал не с той стороны — слева. Из-за этого показались даты его рождения, а узнать о смерти турист не успел. Из-за кустов выскочили два милиционера. Скорее всего, таились там в ожидании подобного инцидента. Полковнику заломили руки назад не грубо, но уверенно, и потащили к выходу. Полковник сопротивлялся. Как военный человек по призванию, он догадывался, что сражение проиграно, но сдаваться не любил.
Остальные, уже насмотревшись на свои могилы, стояли пассивными свидетелями. Минц прошептал Удалову:
— Пошли, самое время потеряться.
И они согласно шагнули в кусты.
Их исчезновения не сразу хватились — внимание отвлекал полковник.
Минц с Удаловым сначала быстро шли по тропинке, потом Минц углядел проход в кустах, за старым монументом, с детства знакомым Удалову, только сильно одряхлевшим, который принадлежал жене купца Якимова. Собственный же монумент Якимова был снесен еще в тридцатые годы XX века.
— Ты думаешь, он нас найдет? — спросил Удалов.
— Он должен за нами наблюдать.
— Я и наблюдаю, — сказал кладбищенский сторож. Как-то он успел их обогнать и спрятаться за кустом. — Времени у нас в обрез. Показывайте, что можете предложить. Я ведь страшно продажный.
Минц и Удалов показали остатки сокровищ.
— Мало, — сказал сторож. — Пиджаки тоже отдадите.
— Если ваш рассказ нас заинтересует, — сказал Минц.
— А как же иначе? — удивился старый сторож. — Я же головой рискую. Они присели за памятником так, чтобы их не видно было с дорожки.
Сторож рассматривал трофеи, но отвечал охотно. Хотя неизвестно, насколько правдиво и насколько исчерпывающе.
Первый вопрос Минца прозвучал для Удалова странно:
— Когда появились путешествия во времени, кто их устроил и кому они нужны?
— Путешествия во времени существуют только в городе Великий Гусляр, — ответил сторож, — начались путешествия на той неделе, и не сегодня-завтра их прикроют. А устроили их наши городские власти.
— Почему? Почему их прикроют?
— Потому что путешествия во времени категорически запрещены и если бы не крайняя нужда, наш город никогда бы не пошел на нарушение вселенского запрета.
— Но путешествовать в будущее нельзя! — повысил голос Минц.
Сторож прижал палец к губам и ответил шепотом:
— А кто сказал, что это путешествия в будущее?
— Я. Потому что еще вчера я жил за сто лет от вас.
— Чепуха. Эти путешествия организованы нами, проводятся нами, значит они — путешествия из будущего в прошлое, что, как известно, и теоретически и практически возможно и даже широко практиковалось в городе Великий Гусляр.
— Значит, они нам только кажутся путешествиями в будущее, — произнес Минц. — Славно придумано.
— Так и доложите своему другу президенту Академии наук, — заметил сторож, чуть усмехаясь.
— А вы откуда знаете, что мы дружим?
— Из библиотеки, — смиренно ответил кладбищенский сторож. — Из вашей желтой и продажной прессы. Со страниц ваших газет, сообщивших о якобы имевших место в Великом Гусляре контактов с будущим. Но, учтите, что вы будете разоблачены и поставлены на место.
— В это я верю, — сказал Минц. — Так зачем вам нужны путешествия во времени? Зачем было устраивать эти шоп-туры?
— Объясняю, — усталым голосом произнес сторож. Он снял темные очки и его лицо показалось Удалову знакомым.
— Не смотрите на меня так, — сказал сторож. — Вы помните председателя Белосельского? Считается, что мы с ним очень похожи. Я прихожусь ему правнучатым племянником.
— Верно, — воскликнул Удалов. Он обрадовался, словно встретил знакомого в пустыне американского универмага.
— Вы нам нужны для компенсации. Неизвестно, дадут ли плоды наши усилия, но должен сказать, что наша попытка — отчаянная попытка. Мы рискуем всем. Наш город могут попросту закрыть... и будут правы.
На глазах сторож изменился. Не сторож это был, а государственный муж, который печется о судьбе своей земли.
— Продолжайте, — добрым голосом ободрил Белосельского профессор.
— Граждане предки, подумайте, что же вы, неразумные, жадные и грязные, наделали с нашей родимой Землей! — голос сторожа дрогнул. — И хуже всего досталось моей родине. Большевики гнали план и воровали, капиталисты и новые русские воровали и хапали, русский чиновник получал взятки за то, что дозволял хапать и уничтожать... Америка или Германия спохватились, развели зеленых, начали бороться... Они сейчас почти все восстановили. Если не считать озоновых дыр — нашего общего несчастья! Да парникового эффекта вкупе с ядерной зимой. Вы меня понимаете?
Удалов воздержался от комментариев, хотя кое-что понял, а Минц энергично кивал головой — он-то понял все.
— Мы не только забыли о естественных продуктах, о натуральной пище, мы — генетические обломки прошлого. Вы видели, насколько равнодушны ко всему мои немногочисленные современники? Когда инициативная группа Великого Гусляра в составе... — тут Белосельский вытащил из кармана плаща смятую бумажку и начал зачитывать список инициативной группы, — в составе Белосельского, Ираклия Удалова, Теодора Стендаля, Хосе-Марии Ложкиной и других граждан решилась на нарушение закона о временных путешествиях исключительно для того, чтобы обеспечить единовременное снабжение Великого Гусляра натуральными продуктами и генофондом, мы понимали, на что идем!
Сторож замолчал, а Удалов подумал: никогда мне не увидеть этого самого Ираклия Удалова. Почему Ираклия? Неужели кто-то из его потомков на грузинке женится?
— Почему Ираклий? — спросил Корнелий.
— Не отвлекайтесь, — сказал сторож. — Откуда мне знать, почему Ираклий? Пробыл шесть лет в плену на Кавказе, вернулся Ираклием. Мы не задаем лишних вопросов.
— Значит, понадобились натуральные продукты? — спросил Минц.
— Я рассказал все, что мог.
— И генофонд?
— Больше я говорить не вправе.
— И долго это будет продолжаться?
— Завтра закрываем.
— Неужели так удачно. Получили все, что хотели?
— Энергии не хватает.
— А еще дальше в будущее можно заглянуть?
— Нет. Там загородка.
— Энергии нет?
— Не знаю. Ведь путешествия в будущее невозможны, а оттуда никакого привета. Живем в полной неизвестности...
— Вам можно только посочувствовать, — сказал Минц. — Возьмите ваш гонорар, — он протянул сторожу колечко и монетку.
— Спасибо, не надо. Все ваши товары после окончания тура свозятся централизованно в наш горсовет. У вас же в покупателях состоят только сотрудники местных органов.
— И вы не допускаете жителей?
— Зачем им это? Они получают свой паек.
— А эти... Агентство „Голден гууз“... Тоже ваши? — спросил Удалов.
— Нет, это настоящие посредники, корыстные люди, не более того.
— Значит, ваш эксперимент подошел к концу? — спросил Минц.
— Вы совершенно правы. Это тоже будет небезынтересно узнать господину президенту Академии наук и всему вашему военно-промышленному комплексу, который, Лев Христофорович, после вашего необдуманного звонка в Москву скоро сутки как стоит на ушах и не знает — чего ему ждать, то ли третьей мировой войны, то ли всеобщего и полного разоружения.
— Но этого не произойдет?
— Ни того, ни другого. Все это — наши проблемы. Хоть и не мы их придумали.
Удалов старался не слушать голосов и шуршания в кустах. Шум приближался с разных сторон. Видно их хватились и искали.
— Минц, — сказал он профессору, — задавай последний вопрос и будем сдаваться — нас уже почти настигли.
Минц улыбнулся... Сторож напялил черные очки и стал похож на навозную муху.
— Были ли вы до конца искренни с нами? — задал Минц свой последний вопрос.
— Почти__— неопределенно ответил сторож,, — остались мелкие детали.
— Такие ли уж мелкие?
Сторож рассмеялся:
— Все они поместятся в моей конической шляпе!
На смех из-за памятников выпрыгнули полицейские. При виде сторожа вытянулись во фрунт и первый из них сказал:
— Простите, гражданин председатель, мы искали сбежавших шоп-туристов из прошлого.
— Ничего страшного, — с доброй .улыбкой ответил кладбищенский сторож. — Получайте моих милых гостей, пускай отдыхают и возвращаются к себе домой. Удовлетворенными и обеспеченными. Синтетическим товаром. К сожалению, мы не смогли сохранить многие дары природы, но в имитации природы мы достигли больших высот. Все у нас имеется в копиях. Практически все. Иначе бы не выжить...
Сторож грустно усмехнулся, а милиционеры стояли вокруг в скорбном молчании.
* * *
С кладбища заехали в гостиницу за молодыми людьми.
Те вышли усталые, но довольные, как туристы после выходного дня. Их спутницы — рыжая хохотушка лысого бритого парня и очаровательная скромница Миши Стендаля шли радом, как стреноженные и усмиренные кобылки. Радом и на полшага сзади. Очень выразительно.
Остальные туристы встретили их шутками, но шутки были незлыми, потому что все были удовлетворены путешествием.
Автобус провожал кладбищенский сторож, переодевшийся в форму, и несколько покупателей в штатском, в том числе бабушка, расставшаяся со своей служанкой Галочкой.
Кавказец сидел за рулем. Чикита уселась на свободное место радом с Удаловым и принялась красить губы.
— Устали? — спросил он сочувственно.
— Сегодня день был спокойный, — ответила женщина, — без скандала.
— А в финансовом отношении вы довольны?
— Финансами мы никогда не довольны. Но здесь по крайней мере обходимся без Налогового управления.
Удалов смотрел на Стендаля и Галочку. Они сидели по ту сторону прохода, нежно обнявшись. Стендаль учил Галочку петь песню о желтой подводной лодке. Галочка во всем слушалась его. Как грустно сознавать, подумал Удалов, что она — всего-навсего надувная копия человека. И Мише никогда на ней не жениться.
— И надолго у вас контракт? — спросил Минц у Чикиты из агентства „Голден гууз“.
— Завтра кончается, — призналась женщина. — А жалко. Я сама бы кое-что себе приобрела,, но с вами разве успеешь? Столько времени на кладбище потеряли!
— Это посещение не вы придумали?
— Это ихний генерал придумал, который сторожем на кладбище служит. Тот, с которым вы в кустах шептались. Я думаю, что он нарочно вас в укромное место заманил, чтобы пошептаться.
— А вы раньше на кладбище были?
— Вчера. Осваивали площадку, марафет наводили, даты заклеивали.
Удалов вздохнул. Не хотел спрашивать, но язык сам спросил:
— Вы случайно не заметили, в каком году я умру?
— Не присматривалась, — ответила Никита.
— Разумеется, — с облегчением согласился Удалов. Зачем к чужим могилам присматриваться?
Все было неправильно. И сторож в чине генерала, и тайные беседы под сенью памятника Якимовой от неутешных детей, и выдача товаров перед обедом — словно кто-то хотел сказать: ну, поторговались, а теперь сворачивайте свои игрушки, берите, что есть и отправляйтесь домой.
Минц, сидевший сзади, вздохнул так тяжело, что звук донесся до Удалова.
— Тоже так думаешь? — спросил Удалов, обернувшись.
— Как и ты, — подтвердил Минц.
— И что скажешь президенту?
— Посоветую ему не вмешиваться, — сказал Минц. — Чувствую, что наш поезд ушел.
— А что он про шляпу говорил?
— Его слова требуют внимательного анализа, — ответил Минц.
Отставник запел песню „Все выше и выше и выше стремим мы полет наших крыл" .Песня была бравая, военная, может даже довоенная.
Некоторые стали подпевать. Кавказец Георгий, который сидел за рулем, тоже стал подпевать, но на грузинском языке.
Сошли у агентства. Было уже темно.
* * *
Удалова охватила тревога.
Нечто чуждое, как при инопланетном вторжении, присутствовало в воздухе Великого Гусляра. Пошатывались тени за заборами и кустами, пробежала собака служебной масти, далеко-далеко послышался шум танкового мотора... Когда Удалов с Минцем отошли от агентства шагов на пятьдесят и распрощались на углу с отставником и бритым парнем, который увлекал к своему ложу рыженькую девицу, в щель штакетника блеснул фонарь, уперся лучом в лицо Удалову, переметнулся к Минцу.
— Сдаемся, — сказал Удалов. — Конечно же, сдаемся. Желательно получить пощаду.
— Получите, — засмеялся президент Академии наук, выходя из-за фонарного столба. Он был в маскхалате, на голове фуражка с государственным орлом. — Как дела, орлы? А то нас тут комары зажрали.
— У вас машина есть? — спросил Минц.
Из кустов и из-за забора послышался смех. Возможно, давно уже президенту Академии наук не задавали такого нетактичного вопроса.
— Я бы хотел сначала задержаться на минутку здесь, — строго сказал президент.
— Зачем, Толя? — спросил Минц. — Мне уже все ясно.
— Мне хотелось бы сначала изолировать всех, кто там побывал, и особенно организаторов.
— Организаторы ничего не знают, — ответил Минц. — Работали на проценте. Туристы тем более не виноваты.
— Надо изъять товары, — просто сказал президент. — Мы привезли сюда комплекс экспресс-лабораторий.
— Погоди до завтра, Толя, — попросил Минц.
— Ты можешь ошибаться, Лев, а мне уже три раза из Минобороны звонили, правительство покоя не дает.
— Если ты веришь в мою гениальность, — скромно сказал Минц, — то придется тебе отозвать своих омоновцев. Пускай отдыхают.
Президент заскрипел зубами.
Потом сказал:
— Выходите, молодцы.
Из разных щелей и укрытий выскочили молодцы в черных чулках на рожах и в бронежилетах.
Из-за церкви Параскевы-Пятницы выехал бронетранспортер, в который попрыгали черные чулки, а президент Академии наук рывком втащил Минца в джип „чироки“, который выскочил из недавно выкопанного блиндажа.
— Мы вдвоем с товарищем, — решительно сказал Минц.
— Товарищ погуляет, — ответил президент. — Есть вопросы, которые я не имею права обсуждать даже с лучшими твоими друзьями.
Минц успел высунуться из дверцы и крикнуть Удалову:
— Побеседуй с Мишем Стендалем. Это обязательно! Не упусти Мишу Стендаля. Потом мне доложишь впечатление.
Удалову хотелось домой. Он устал путешествовать на автобусе времени, стоять на базаре и глядеть на собственную могилу с заклеенной датой. Он хотел домой, хотел присесть на лавочку посреди двора и посмотреть, что таится в тех мячиках и шариках, которые ему подсунула полиция будущего.
Но Удалов не стал возражать. Если Минц просит, да еще так сильно просит, значит беседа с Мишей Стендалем может открыть глаза на какие-то важные тайны, о которых Удалов в простоте своей не додумался.
Так что Удалов с тоской поглядел как уносятся по улице задние огоньки машины и стал ждать.
И ждать пришлось совсем недолго. Через минуту вышел Стендаль. Он вел под руку робеющую Галочку.
— Что за шум? — спросил он.
— Академия наук нами интересуется, — ответил Удалов.
Это Стендаля не удивило и не испугало. Словно Академия наук давно уже должна была заинтересоваться шоп-турами.
— А мы задержались, — сказал Стендаль. — Мы в подъезде целовались.
— Я не могла оторваться, — призналась Галочка. — Мужчины вашего .времени — это просто открытие!
— Простите, конечно, — сказал Удалов. — Но мне давно хочется спросить: вот у вас много разных... извините, надувных женщин и животных. Вас что, в компьютерах выводят или как?
— Или как, — лукаво улыбнулась Галочка. — Честно скажу, все у нас по-честному, все копируется. И даже моя копия где-то живет.
— Но можно сделать много копий?
— Разве это так важно?
— Это неважно, — поддержал Галочку Миша. — Я полюбил одну женщину. Только одну. Я ее обнимаю. Я на ней завтра намерен жениться. .
— О, нет! — вырвалось у Корнелия. — Нельзя же так!
— Почему? — спросила Галочка и голос ее зазвенел как лист кровельного железа.
— Ну потому, что вы ненастоящая! Вы надувная... Вы кукла, в конце концов!
— А вам не приходило в голову, гражданин Удалов, — сказала Галочка, — что вы тоже надувная кукла. Как вас надули при советской власти, так и забыли выпустить воздух после ее конца.
— Галочка! — упрекнул невесту Миша.
— Две недели или двадцать лет как Галочка, — ответила надувная девушка из будущего. — И цену человеческой натуре знаю. Вы бы только посмотрели, что у нас ваши мужчины расхватывали — бесплатных девушек! Потому что все вы стремитесь к дешевым удовольствиям. Если не удасться затащить во двор слона или бегемота, то дайте мне крокодила! Но учтите, что крокодилы кусаются, а мы, надувные куклы, можем подарить страстные ласки, а можем дать пощечину или даже рубануть топором по черепу. Не верите — проверьте! Вы забываете, мой дорогой Корнелий Иванович...
Откуда она знает, как меня зовут? Неужели это все Миша? Глупый, глупый Миша, ты попал в руки к провокаторше из будущего.
— Не отворачивайтесь, Корнелий Иванович! Я и мои подруги — детища высокой цивилизации, не вашему пещерному уровню чета. Даже в копиях мы дадим сто очков вперед самой раскрасивой вашей красавице! И учтите, ваш Миша будет со мной счастлив и я рожу ему немало детей — сколько он захочет. У меня внутри все для этого предусмотрено.
— Вот так-то, Корнелий Иванович, — сказал Миша. — Приглашаю вас завтра на свадьбу.
— Миша!
— Вот именно. Из агентства я позвонил Марии Тихоновне, нашей директорше загса домой. Она сказала, что к двенадцати нас ждет.
— Не может быть, — удивился Удалов. — Должен быть проверочный срок!
— Мария Тихоновна меня уже пятнадцать лет мечтает на ком-нибудь женить и образумить. Станет ли она рисковать проверочным сроком?
— А документы?
— А документы существуют для того, чтобы их исправлять.
— Адье, — сказала Галочка и умудрилась лизнуть Удалова в щечку. Язык у нее оказался в меру шершавым и в меру мокрым... А черт их знает, может и рожать будут... породу нам улучшат.
— Мы в вашем Гусляре породу улучшим! — крикнула Галочка, обернувшись на ходу. ;—Хватит рожать кривоногих!
— Это у кого кривоногие? — произнес Удалов.
Подумал: у Максимки ноги как ноги, и вообще, у них в семье никто не жаловался. Может, коротковаты немного...
Удалов пошел домой.
У Минца горел свет. Перед подъездом в кустах таилось два воина в черных чулках на рожах, но Удалов не стал их замечать. Только сказал им:
— Спокойной ночи, ребята.
Те кашлянули в ответ, в разговор вступать им было не положено.
Удалов пошел спать — все равно в темноте трофеи на дворе не испытаешь. А завтра могут и конфисковать. Так что Удалов тщательно запрятал шарики и мячики в нижний ящик максимкиного письменного стола, которым сын ни разу не пользовался с тех пор, как кончил школу.
На столе стояла тарелка, кружка простокваши и лежала записка:
„Котлеты в холодильнике. Ушибла ногу о колокольню. К.“
Удалов решил было, что жена пошутила. Когда ложился, Ксения заворочалась, забормотала во сне. Он спросил:
— Ас ногой что?
— Хотела напрямик полететь в молочный, — сонно ответила Ксения. — Не рассчитала. Хоть не упала и то слава богу.
— И то слава богу, — согласился с Ксенией Корнелий.
В доме царила тишина, во всем мире царила тишина, только слышно было как далеко и таинственно прогреваются танковые моторы, как дышат в кустах и на крыше сотрудники Академии наук, а снизу, из кабинета Минца, доносятся голоса. Идет совещание...
Утром все обошлось.
Минцу каким-то образом удалось уговорить президента и сотрудников покинуть город, или затаиться так, что их не стало слышно и видно.
Правда, Удалов проспал и если техника двигалась по улицам до десяти утра, он мог ее пропустить.
В одиннадцать он встал, покормился из кухонного комбайна, к которому уже стал привыкать, потом спустился к Минцу, рассказать и послушать.
Минц встретил его в халате. Он тоже не спал ночью, уговаривал президента потерпеть, не принимать мер, потому что сегодня вот-вот все должно решиться.
Минц спросил:
— Что же ты свои трофеи из будущего не притащил? Может, испытаем?
— Не хотел при Ксении. А вдруг там девушка?
— Если девушка, отдашь Ксении, пускай на рынок снесет.
— Стыдно девушками торговать. Среди них такие интеллигентные встречаются! — возразил Удалов.
И Удалов рассказал Минцу о вчерашней беседе с Мишей и о приглашении на свадьбу.
— Во сколько? — встревожился Минц.
— В двенадцать.
— Тогда я предлагаю тебе, Корнелий, не спешить с игрушками и трофеями. Сходим на свадьбу, посмотрим, как она пройдет. У меня с ней связаны особые ожидания.
— Черный костюм надевать? — спросил Удалов.
— Не думаю. Мише, наверное, будет приятнее, если свадьба пройдет в непринужденной обстановке.
Так, не переодевшись, они пошли к загсу, чтобы присутствовать на торжестве.
Удалову ясно было , что Минц не случайно повел его на свадьбу. Эта свадьба была связана с тайнами и ночными перемещениями войск в районе Гусляра. Поэтому он спросил напрямик:
— Лев, что вы решили с президентом?
— По моим расчетам через час все утрясется, — сказал Минц. — И если я прав, то все наши попытки воспользоваться путешествием во времени в интересах государства или человечества бессмысленны.
— Не понимаю.
— А вот дойдем до загса, поймешь.
Они дошли до государственного особняка без десяти двенадцать, чуть раньше новобрачных.
Вскоре появились и новобрачные. Галочка была в белом платье и очень хороша. Только бледная и синяки под глазами — видно возлюбленные спешили провести генеральную репетицию любви. Жених немного пошатывался. За ним шел кудрявый редактор „Гуслярского знамени" Малюжкин, который и отправил Стендаля в счастливую командировку, а также секретарша редакции Эльвира, которая с трудом сдерживала слезы и желание растерзать заморскую невесту.
Вдруг с другой стороны переулка появилась иная процессия.
Шел бритый парень, его рыжая подружка из будущего, их мамаша, отец, друзья, только не было, естественно, родителей невесты. За ними медленно следовал слон с нарисованными на боках белилами двумя обручальными кольцами.
Послышался рев мотора. Обогнав процессию, приехал Николай Гаврилов, бывший подросток из дома шестнадцать. Он привез свою невесту на мотоцикле. За мотоциклом бежала мать Гаврилова, которая была недовольна очередным браком сына, потому что после очередного развода приходилось оставлять бывшей жене одну из комнат или покупать кооператив. Из-за этого Гавриловы жили в постоянной бедности.
Итак, к двенадцати часам накопилось три пары.
Если кроме Удалова и Минца (не говоря о женихах) кто-то и знал, что эти невесты вовсе не люди, а надувной синтетический товар из будущего, никто и виду не подавал.
К загсу подошла Мария Тихоновна, яркая блондинка неопределенного возраста, разговорчивая и доброжелательная.
— Ого! — воскликнула она. — У нас большой день! Полна горница людей!
Улица заполнялась народом. С обеих концов подтягивались зрители, привлеченные слухами и пересудами.
В толпе зевак Удалов увидел и президента Академии наук, переодетого цыганкой, а также двух его охранников, изображавших негритянскую правительственную делегацию.
Значит, все же подглядывают, хоть и затаились. Впрочем, так и надо.
Мария Тихоновна сняла замок с дверей, зашла первой, остальным велела ждать в приемной, а пока заполнять анкеты.
Все расселись за столы и принялись писать.
Правда, как выяснилось, невестам пришлось придумывать фамилии, но это сделали быстро и с шутками. Только мать Гаврилова плакала. То ли от предчувствия, что скоро придется снова разменивать квартиру, то ли огорчилась тем, что молодежь в шутку придумала невесте фамилию Рабинович.
Невесты заразительно смеялись. Галочка шутила, а у обеих Эльвир шутки не получались и они смеялись просто так.
Кого-то послали за шампанским, кто-то спохватился, что нет цветов и нарвали золотых шаров в саду у Савичей, за что заплатили крикливой Ванде в долларах и взяли ее в свидетельницы.
В помещение загса набилось человек тридцать.
Подошел торжественный момент, когда анкеты сданы, взносы уплачены, в зале наступает момент тишины и даже перешептывания смолкают.
Три пары стояли перед столом регистраторши Марии Тихоновны.
Часы показывали без минуты час.
— Сегодня выдающийся день в жизни Великого Гусляра, граждане, — сказала Мария Тихоновна. — Сразу три очаровательные пары подошли к моему так называемому алтарю... — тут она смутилась, потому что в наши дни шутки с религией вряд ли уместны, и добавила: — хотя я надеюсь, что после гражданской церемонии вы обвенчаетесь и церковным браком.
По душно набитому помещению пронеслось шуршание голосов согласных с ней гостей и новобрачных.
— Но закон есть закон! — продолжала Мария Тихоновна. — И я попрошу подходить ко мне пары по алфавиту. Первыми к столу подойдите Гаврилов с гражданкой Рабинович, и их свидетели.
Мать Гаврилова продолжала тихо плакать.
Но потянулась за свидетелями.
Профессор Минц вытащил видеокамеру и снимал церемонию. Камера была японская, маленькая, но профессиональная. Точно такой же камерой снимал и президент Академии в образе цыганки. Только он стоял в другой точке зала.
Слон сунул хобот в открытое окно и затрубил „Свадебный марш“ Мендельсона. Никогда еще Удалову не приходилось слышать, как трубят слоны. Звук был утробным, но музыкальным. Все засмеялись, от души благодаря слона за участие в церемонии.
— По доброй ли воле вы вступаете в брак? — спросила Мария Тихоновна у Гаврилова и длинноногой красавицы.
— По доброй, — сказал Гаврилов.
— Ой, по доброй! — воскликнула красавица Рабинович. — Вы не представляете, вы просто не представляете, как он умеет меня любить!
В задних рядах кто-то хихикнул. Стало уже так душно, что хотелось скорее перейти в просторную церковь или за свадебный стол.
— Тогда я вас попрошу поставить свои подписи под этим документом, — попросила Мария Тихоновна, широко улыбаясь.
Гаврилов предоставил право сделать это своей невесте.
— А можно я сразу напишу — Гаврилова? — спросила та.
Часы над головой Марии Тихоновны, которые занимали теперь место часто сменявших друг дружку портретов разных государственных деятелей прошлого, пробили один раз.
И тут девушка Рабинович, такая красивая и воздушная, сказала:
— Ах, мне дурно... не надо...
И на глазах она стала съеживаться, уменьшаться, но не так как раньше, когда надувная девушка превращалась в мячик, а как-то более грустно и натуралистично — из нее словно и на самом деле выпускали воздух, оставляя лишь шкурку. А нет ничего более ничтожного и прискорбного, чем шкурка красивой девушки ростом в метр восемьдесят.
— Ты что, погоди! — закричал Гаврилов. — Да вы здесь все с ума посходили!
Расталкивая зрителей Минц рванулся к девушке, но не помогал, а только снимал эту трагедию на пленку.
— Мама! — закричал Гаврилов. — Верни мне невесту. Я люблю ее!
— Не надо было выбирать девушку с такой фамилией, — ответила мама, глядя в пол. Она была человеком старых реакционных взглядов.
Миша Стендаль, заподозрив неладное, вцепился в руку своей невесты и крикнул ей:
— Бежим отсюда!
— Куда бежать? — зарыдала невеста. — Мы с тобой жертвы гадкой политики!
И дрожащим пальчиком она показала на вторую длинноногую блондинку — невесту, которая покорно упала и превратилась в тряпочку с белыми волосами. Лишь ее туфли, купленные утром в Гусляре, да белое подвенечное платье, вытащенное из семейного шкафа, остались нетронутыми этим ужасным превращением.
Ноги бритого жениха подкосились и он упал на колени перед своей несбывшейся женой.
Этого и следовало ожидать, думал Удалов. Наверно и Минц догадался о том, что все подарки из будущего — не более как фикция. Они получили от нас то, что хотели, и не пожелали делиться с прошлым слишком передовыми для него технологиями. Ясный исторический эгоизм, можно сказать цинизм, столь свойственный любой развитой цивилизации. Но почему я, со всем моим житейским и космическим опытом, при всем моем незаурядном уме так и не смог догадаться, что же надо от нас будущему? В чем беда нашего времени? Мы — время неопределенности. Мы не знаем, от чего избавились и не знаем, к какому берегу пристать. Даже не исключено, что к берегу, от которого мы отплыли, нас тянет еще сильнее, чем в открытое бурное море. Мы и в будущее отправлялись, клюнув на привычное название шоп-туризм, что значит — можно обарахлиться. А чем обарахляться, мы и не знали, не думали об этом. И решали -проблемы по мере их поступления. Подкинули нам девиц, взяли девиц и стали придумывать — к какой койке их приспособить. Пожертвовали нам слона, взяли слона. Даже с будущим мы общаемся на авось. Так заслуживаем ли мы снисхождения? Ведь даже я, человек в принципе честный и бескорыстный, так и не удосужился проверить, что хранится в шариках и мячиках, полученных в будущем; Я откладывал эту процедуру, якобы боясь, что там окажется слон и крокодил и он повредит мне мебель и обстановку, хотя никто не мешал мне выйти для испытаний во двор. На самом-то деле я боялся неожиданности. Я боялся получить девушку или женщину средних лет, в которую я влюблюсь или которая влюбится в меня, я боялся получить какие-нибудь роковые яйца или нечто невообразимое, что принесет нашей планете чесотку или кариес. Но почему я должен ждать чесотку от собственных внуков? Ведь летала надо мной на рынке родственница, ведь вошел в комиссию мой правнук! Зачем он станет делать нам гадости? Гадостей он не сделает, но и помогать не будет. Мы, русские люди, предками только гордимся.
Удалов задумался глубоко и, как всегда, не во время. Пока он витал в облаках, погибла и Галочка — чего и следовало ожидать. Затем из-за окна донеслись крики и те, кто были ближе к окну и смогли выглянуть наружу, сообщили, что даже могучий слон превратился в серую шкуру. И ребятишки начали резать шкуру и растаскивать по домам, но тут, как Удалов узнал потом, из-за угла выскочили люди в черных чулках на рожах и унесли шкуру слона в свой танк, который таился в кустах.
Ну что ж, вздохнул Удалов, стараясь не слушать страшных криков и причитаний толпы. Он решил увести рыдающего Мишу Стендаля, который только что потерял счастье и смысл жизни.
Он сделал шаг к корреспонденту и даже протянул руку, но сказать ничего не успел.
— О, боже! — раздался чей-то возглас.
Но возгласом не остановишь неизбежности.
Миша Стендаль начал съеживаться, уменьшаться и через несколько секунд обнаружилось, что Удалов смотрит на лежащий возле его ног вполне приличный черный костюм, рубашку, галстук. Десантники из окружения президента уже прибежали с лопаткой и ванной-носилками для переноски сильно кровоточащих тел. На эти носилки они положили одежду Миши, Гаврилова и бритого жениха — из чего следует догадаться, что пока Удалов глазел на гибель Миши Стендаля, остальные женихи тоже исчезли.
— Это выше моего понимания, — сказал Удалов. — Куда выше.
Вокруг выли, кричали и ругались родственники. Требовали прокурора и намеревались жаловаться в газету.
Удалов же пробился к Минцу, который как раз кончил снимать свой фильм. Он засунул камеру в сумку, что висела на плече и пошел к президенту, который тоже закончил съемки и отступал, пробиваясь сквозь толпу к выходу. Путь ему прокладывали могучие десантники с носилками-ваннами, в которых было на удивление мало жидкости — лишь одежда да пустые оболочки бывших молодоженов.
А когда все вышли на улицу, то Удалов увидел, что теперь и оболочки постепенно начали исчезать, словно испарялись. И хоть президент приказал взять на анализ одежду погибших, ясно было, что он не надеется и этим поживиться ради науки.
— Пленку отдашь? — спросил президент, когда они уже стояли на свободе под августовским, одновременно жгучим и прохладным солнцем.
— Сам сначала просмотрю, — сказал Минц.
— Только копий не снимать, — приказал президент.
— Ты думаешь, что все забудется?
— И скоро, — ответил президент.
Он снял черный лохматый парик и вытер им потное лицо.
— Мы, русские, ленивы и нелюбопытны, как сказал наш славный поэт.
— А как же матери? — вмешался Удалов. — Друзья, родственники! Я так наивно поверил кладбищенскому сторожу, что они не желают нам зла...
— Никто не желает нам зла! — крикнул Минц. — Неужели ты ничего не понял?
— Я понял, что произошло убийство! — громко возразил Удалов.
— Тише, тише, — постарался успокоить друзей президент Академии. Голос его звучал глухо, потому что он стаскивал через голову цыганскую юбку. — Трагедия — тоже понятие субъективное. Минцу кажется, что трагедии нет, а Удалову кажется, что трагедия есть. Я же, как истинный ученый и государственный деятель, рассуждаю над тем, как компенсировать результаты трагедии. То есть примирить ваши несовместимые точки зрения — трагедия была и ее не было. Вам понятен ход моих мыслей?
— И что же ты намерен для этого сделать, Толя? — спросил Минц.
— Уехать. Ты прав, Лев, ты прав, — согласился президент, — я просто уеду отсюда и увезу с собой тайну.
— Значит, ты поверил, что заговора против нас не было? Что это попытка разрешить их собственные проблемы?..
— Если они для этого могли убить наших парней, — не выдержал Удалов, — значит, они наши враги!
— Погодите, Удалов! — рассердился президент. — Дайте мне уехать.
— От ответственности?
— Минц, уведи этого маньяка!
— Уведу, если ты поклянешься мне, что никто в городе не пострадает.
— Я не буду проводить конфискаций, — усмехнулся президент. — И ты знаешь, почему!
И Удалов с горечью догадался — почему. Да потому, что никаких предметов и покупок из будущего уже нет, не существует, они растворились в воздухе.
— И ты не боишься, что в нас вживили жучки, что нас отравили вирусом шпионажа? — Минц ехидно усмехался.
— Не нужны ваши души и головы, никому вы не нужны, паршивые гуслярцы! — закричал президент, как человек, глубоко разочарованный в собеседнике, а, может быть, и в деле, которому посвятил слишком много сил.
Прокричав последнюю фразу, президент полез в джип. Сразу, как только джип двинулся, за ним покатил танк сопровождения, все скрыв в облаке пыли.
— С наукой покончено, — сказал Минц. — Осталась лишь человеческая трагедия. Скоро домой из загса вернется мать Гаврилова...
— Какая ужасная судьба! — сказал Удалов.
Он последовал за Минцем в его кабинет. Не хотелось идти домой и отвечать на вопросы обедневшей Ксении. Все равно хорошим уже не кончится.
— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — сказал Минц, словно подслушав мысли Удалова.
— Нельзя быть таким жестоким, — упрекнул друга Удалов. — Дети погибли, молодые мужчины... на пороге семейного счастья...
— Да? — Минц поставил на плиту чайник. — Тогда ответь мне, что надо путешественнику во времени? Если он едет из прошлого в будущее — то достижения человеческого ума, вещи, предметы, радости жизни, которые в конце концов обернутся радостями, а не испытаниями, когда вторгнутся в жалкую цивилизацию, подобную нашей. Это ясно. А если он отправился из будущего в прошлое?
— Я знаю, — сказал Удалов, — я думал. Им нужны естественные предметы, шелк и хлопок, янтарь и огурцы, мед и кедровые орешки. Они, наверное, истратили все, что есть на Земле, и теперь тоскуют.
— А тебе не кажется, что это наша вина? Что это мы истратили то, что есть на Земле, а им оставили только озоновые дыры и необходимость всюду ходить в широких шляпах и плащах, чтобы меньше подвергаться действию космических лучей.
— Ты хочешь сказать, — испугался Удалов, — что, убив юношей, они нам отомстили за погубленные леса и нивы, опороченные реки и испоганенный воздух?
— Корнелий, не говори красиво, — отмахнулся Минц. — Какого черта внуки будут мстить дедушкам? Истреблять их, чтобы самим не родиться на свет?
— Но они же их убили!
— Обрати внимание — они не тронули ни одного женатого мужчины. Исчезли лишь холостяки.
— Ну и что?
— Ты так и не ответил на вопрос: что нужно человеку будущего от своего прадеда? Чего он не имеет?
— Не знаю, не знаю, не знаю! Сейчас кричать буду, если не объяснишь!
— Им нужны молодые силы. Понимаешь, им нужны здоровые отцы для своих детей.
— Какие еще отцы?
— Сегодня наш город не досчитался шестнадцати молодых людей.
— Шестнадцать мертвецов!
— Нет, не мертвецов! Наши с тобой земляки, и Стендаль, и Гаврилов, и неизвестные нам люди — все они живут и сегодня празднуют свои свадьбы с оригиналами тех кукол, которые исчезли у нас.
— Они там? В будущем?
— Как же ты не догадался? Они получили от нашего времени то, чего были лишены из-за экологической катастрофы — космические лучи убили в мужчинах способность и желание размножаться... Неужели ты не заметил, что в будущем нет детей?
— Ты говорил, но я думал, что они в школе.
— Будущее — трагическое общество и виноваты в этом мы с тобой, потому что губили Землю, а Земля отомстила человеку. Теперь пора платить по счетам. Подобно тому, как самых прекрасных греческих девушек отправляли в лабиринт в Минотавру, так и мы отправили, сами того не подозревая, своих молодых людей в будущее, чтобы они стали отцами нового и, может быть, славного поколения гуслярцев.
— Значит, провели нас на куклах?
— Это был тонкий эксперимент. Сначала они подсылали к нам копии девочек, так, чтобы молодые люди могли выбрать себе пассию по вкусу. Затем во время визита в будущее девушка уводила молодого человека в спальню. Если у них там зарождалось настоящее чувство, юношу оставляли в будущем, а нам возвращали только копию девицы вместе с копией жениха.
— Значит, мы здесь женили копию на копии?
— Точно. А настоящие сейчас гуляют свадьбу в конце двадцать первого века.
Вроде бы не стоило расстраиваться, но Удалов ушел к себе удрученный. Ксения встретила его бранью — почему-то она решила, что Удалов замешан в похищении ее покупок из будущего. Ни пропеллера, ни кухонного комбайна!
Удалов, как смог, объяснил Ксении, что виноваты в том правнуки.
Ксения не до конца поверила, но ушла спать.
Дождавшись, пока он останется один, Удалов выдвинул нижний ящик максимкиного письменного стола. Понимал он, конечно, что ничего там нет и быть не может, но все же полез — обидно было, что халат отдал, а зонтика нет.
Ящик был пуст.
Удалов запустил руку вглубь. И вдруг его пальцы натолкнулись на мячик.
У него захолонуло сердце. Неужели забыли? Забыли отобрать?
Но что это?
А вдруг все же провокация?
Удалов вышел во двор, затем на улицу и прошел до сквера. Не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, какое у него сохранилось сокровище.
Там, в тихом месте, где собирались курильщики из стоявшего неподалеку туберкулезного диспансера, он положил мячик на горку окурков и щелкнул пальцами.
Из мячика не получился слон, не получилась и, как Удалов в глубине души надеялся, особа женского пола.
Появился перед Удаловым конверт официального вида, толстый, тугой и гладкий.
Когда Удалов все прочел, он отнес бумаги из конверта Минцу, а тот сдал их президенту Академии. В конверте находились документы на выплату пенсии в швейцарских франках родителям и близким всех молодых людей, которые остались в будущем, чтобы цепь поколений человечества, вернее той части его, что обитает в Великом Гусляре, никогда не прерывалась.
Это не все. Список можно продолжить.
Не думаю, что всем лучшим в себе я обязан книге. Правда, всему худшему в себе я обязан тоже не ей. В конце концов, пришел я с годами к выводу, в книжке, в самой дерьмовой, как бы она ни выглядела, какую бы чушь ни нес ее автор, почти всегда можно отыскать нечто самоценное, никак от воли автора не зависящее — игра случая, как говорят моряки, воля Бога. Скажем, читая романы В.Немцова, а мне в свое время пришлось их читать (такова была
Не много мне было лет, когда я листал тучные, как сказочная колхозная жизнь, романы В.Немцова, но в памяти вот осталось: в любой книжке... нечто самоценное... воля Бога.
Впрочем, сегодня В.Немцова мудрено перечитать. Не видно его книг, когда-то их было — Монбланы. Наверное, книги В.Немцова сохранились в библиотеках, но ведь не пойдешь туда ради Немцова, это все равно что пойти в библиотеку за „Просто Марией". А на развале—С.Кинг, Р.Муркок, Г.Гаррисон, Г.Борн... Обойди все лотки, книг В.Немцова не видно, а вот в детстве моем они, эти мощные, весьма просторно изданные тома лежали на прилавке каждого КОГИЗа, заполняли витрины каждого газетного киоска, кстати, цена их при этом была вполне умеренной. Страниц семьсот-восемьсот шли рублей за двадцать. То есть, примерно двадцать еще дохрущевских рублей и за „Счастливую звезду", и за „Последний полустанок", и за „Семь цветов радуги", и просто за „Избранное" и „Научно-фантастические повести". Названия последних двух мне и сейчас по душе. Без вычурности, без претензий, без бросающейся в глаза изощренности, не так, как у этих там Герберта Уэллса, Станислава Лема или братьев Стругацких!
Сравните.
С одной стороны скромное и лаконичное — „Избранное", с другой вычурное и длинное — „Рассказы о пространстве и времени". С одной стороной негромкое и жизнеутверждающее — „Научно-фантастические повести", с другой — „За миллиард лет до конца света", а то еще лучше — „О том, как Трурль женотрон применил, желая королевича Пантарктика от томления любовного избавить, и как потом к детомету прибегнуть пришлось".
Какие тут могут быть комментарии?
Сразу видно, кто думает о читателе, а кому на читателя наплевать.
И так далее.
Все правильно, все полностью отвечает структуре текущего момента.
Готов утверждать: из советских фантастов именно В.Немцов всегда отличался какой-то особенно суровой правдивостью. В годы моего детства, проведенного на небольшой железнодорожной станции с прекрасным названием Тайга, действительно никто не мечтал о хлебе из воздуха и даже не могу припомнить, чтобы кто-нибудь пытался дожить до трехсот лет. Ну. выпивали, это само собой, очереди, жилищная проблема. Какие там экскурсии на Луну! На железнодорожных путях шипели, заволакивая белый свет паром, обыкновенные чумазые паровозы, перед рабочим клубом имени Ленина изгибалась очередь желающих посмотреть какой-нибудь очередной фильм. Почти все они были фантастическими — или нищая страна цвела и плясала („Кубанские казаки"), или на дне глубокого моря, обливаемый странными красными вспышками, трещал метроном, похожий на будильник „Слава" („Тайна вечной ночи"). Опасно смотреть такие фильмы, особенно если постоянно хочешь есть, даже на самых интересных уроках все время хочешь есть, а в бок тебе упирается острый локоть прекрасной, но столь же голодной соклассницы...
Прав был Немцов: ни хрена в таком мире и не могло происходить!
Да, конечно, не всем лучшим в себе я обязан книгам, зато В.Немцов упорно учил меня тому, что настоящий герой фантастики всегда и беспрекословно, ни на секунду не задумываясь, обязан выполнять задания Партии и Правительства. Причем сперва Партии, а потом Правительства. Того, естественно, которым управлять может любая кухарка. За любимчиками В.Немцова—молодыми инженерами Бабкиным и Багрецовым, несмотря на их молодость, всегда стояли Партия и Правительство. Как всякие истинные извращенцы, Бабкин и Багрецов шли на подвиг уже потому, что в конце подвига их ждала необыкновеннейшая возможность отрапортовать с мавзолея Партии и Правительству о совершенном для Партии и Правительства подвиге.
Немцов...
Вообще-то, задним числом прозреваю я, ковчег был тесен и чистые пары, сплотившись, сперва потихоньку, а потом без всяких там старались вытеснить нечистых. Фантастика для этого годилась. Далеко не последний жанр. Почему, собственно, советскому фантасту не отрапортовать Партии и Правительству о каком-нибудь подвиге? Чем советский фантаст хуже какого-нибудь советского поэта?
Правда, далеко не каждый фантаст помнил о трех уровнях.
Первый уровень, известно, это когда ты пишешь, но сам видишь, что пишешь полную лажу. Все поверхностное, оно, в общем, всегда отчасти справедливо, но все равно несправедливо писать полную лажу, к тому же поверхностную... Уровень второй, это когда до тебя, наконец, доходит — каким бы ни был твой герой, действовать он может лишь тогда, когда его прижали обстоятельства или, в крайнем случае, у него жмет башмак... Только отсюда начинается выход на третий уровень — выход на ощущение безмерности такого, казалось бы, мелкого и лукавого существа, как человек.
Ну и так далее, как любил говорить Велимир Хлебников, внезапно обрывая чтение своих стихов.
Герои В.Немцова всегда носили башмаки, подобранные точно по размеру.
А кто, собственно, увлекательней — В.Немцов или Э.Берроуз? А что, собственно, важней—приключения Тарзана или приключения Багрецова и Бабкина? А что, собственно, происходит с фантастическими произведениями по происшествии ста, скажем, лет? Становятся они бестселлерами, как только что извлеченный из сейфа роман Жюля Верна „Париж в XX веке" или отдают пылью и затхлостью, как безвременно умершие опусы Каллистрата Жакова или, скажем, некоей Желиховской?..
Лет десять назад фантаст Николай Гацунаев и я, мы брели по безумно жаркому, опаленному Солнцем Ташкенту, смутно, как смертники, обсуждая все эти вовсе не второстепенные для нас вопросы. У Желиховской головы умели приклеивать, у нее мертвых запросто воскрешали, напоминал я. А у Жюля Верна темной ночью некий Мишель проливал горючие слезы на могилах Ларошфуко и Шопена, напоминал Гацунаев. Как-то так выходило, что мы противники всяких крайностей. Как-то так выходило, что мы широки душой и некая присущая фантастике наивность нас только радует. Не желая сдаваться нахлынувшим на нас чувствам, я процитировал неистового Сергея Третьякова — „Чистое искусство умерло, ибо нет досугов, которые надо им заполнять, уводя психику в мир творчества", а Гацунаев, тоже не желая сдаваться, процитировал Льва Троцкого — „Искусство пейзажа не могло бы родиться в Сахаре".
Смутные мысли...
Опровергнув мнение Сергея Третьякова (не умерло чистое искусство, полно у людей досугов, которые нечем заполнять!), мы с еще большей легкостью опровергнули мнение Льва Троцкого (искусство пейзажа могло родиться даже в голове человека, с младенчества запертого в темницу и никогда из темницы на волю не выгладывающего: .этот разгул плесени, морозные росписи на каменных глухих стенах!..). И без всяких уже колебаний мы глянули друг на друга: а почему не напомнить людям, имеющим некоторый досуг, о том, что чистое искусство еще не умерло? Пусть цветут сто цветов!
Кто-то из нас локтем, нечаянно, перевернул тот чайник, в который была заключена вся Вселенная.
Антология!
Вот чего не хватает нашей застойной, правда, уже какими-то странными сквознячками колеблемой жизни, поняли мы, — настоящей большой Антологии советской фантастики, отразившей бы все ее взлеты и падения, начиная с 1917-го и кончая 1957-ым годом. Пока 1957-ым... Дальше видно будет... Главное, чтобы действительно получилась Антология, главное, чтобы действительно получился ковчег, давший бы место всем чистым и нечистым, каждой твари по паре, вместивший бы в себя все вывихи и достижения советской фантастики, сконцентрировавшей бы в себе как искусство пейзажа, искусно созданного в наглухо закрытой стране, так и то самое вечное чистое искусство, которое невозможно уничтожить даже в пределах одного самого богатого, самого самоотверженного колхоза.
— Листов на пятьдесят...—глянул я на Гацунаева, тщетно искавшего тени под каким-то деревом, напоминавшим сухую посленовогоднюю елку.
— Листов на сто...—поправил меня сдержанный Гацунаев.
— Мало,—решили мы оба. —Сто листов мало...
На самом деле, мы тогда даже близко не представляли себе истинный объем такой Антологии. Зато нам казалось, что Гацунаев знает, где такую Антологию можно издать, а я — где и у кого можно найти те ушедшие в прошлое книги, которые сейчас и днем с огнем не отыщешь...
Что-то из А.Кабакова: Стикс легче всего форсировать на ИЛ-62...
Момент внезапного озарения показался нам столь значительным, что Гацунаев остановился и спросил:
— Сколько у нас времени?
Наверное, он хотел навсегда запомнить выжженный Ташкент, безумное послеполуденное небо Ташкента — великий миг, подаривший нас столь замечательной идеей.
Понимая его чувства, я неторопливо взглянул на свои отечественные электронные, на день рожденья подаренные часы, и с некоторой, необходимой моменту торжественностью честно ответил:
— Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.
Вот сколько в тот момент было у нас времени!
Правда, оставался вопрос—что считать фантастикой?
Например, по ограждению стадиона, мимо которого мы шли, тянулся невероятно длинный кумач с начертанными по нему белыми торжественными буквами: „Великая отечественная война 1941—1944 годов".
Я спросил:
— Правильно я читаю?
Сдержанный Гацунаев кивнул:
— Правильно.
Он мало чему удивлялся. Он родился в Хиве в 1933 году, в больнице, построенной в конце прошлого века по указанию и на средства Ислама Ходжи — визиря предпоследнего хивинского хана Исфандияра. На рассвете азан, призыв к утренней молитве, мешался со звуками „Интернационала", под куполами Сарай Базар Дарбазы кипел котел страстей, подогреваемый звуками узбекской, кара-калпакской, корейской, русской, туркменской, татарской, даже гуцульской речи. Первое слово, произнесенное им, было — соат (часы), и о чем бы впоследствии.он ни писал, всегда тянулись перед ним необъятная, подернутая синей дымкой коричневая ширь Амударьи, караваны барж, дощатые причалы давно уже несуществующих пристаней Кипчак и Чалыш, невероятная синева неба, бессмысленные лунные пейзажи Джимур-тау, древние как мир, и звучные, как музыка, речные городища Бургут-кала, Пиль-кала, Кыркыз-кала, Койкырылган-кала... В лучших своих вещах („Западня", „Экспресс „Надежда", и, конечно же, „Звездный скиталец") он никогда не уходил за песчаные берега любимого им волшебного Аральского моря — голубого, полного жизни...
Может, гибель моря и сделала его фантастом.
Разглядывая кумач с таинственными письменами, я невольно вспомнил знаменитую повесть Н.Шпанова „Первый удар". Там наши пилоты побеждали фашистскую Германию не за три-четыре года, а за считанные часы. А на земле их поддерживали мужественные спартаковцы...
Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.
Душный Ташкент. Пустой Ташкент. Послеполуденный, полумертвый от жары Ташкент—еще одна Атлантида, затонувшая на наших глазах...
Вот уж поистине: ищи место, где происходят странные вещи.
Мир невозможен без прошлого, он стоит на прошлом. Мир невозможен без книг, написанных в прошлом, какими бы наивными они нам ни казались. Будущее невозможно без этих книг, потому что они существуют... Правда, сами писатели, как правило, относятся друг к другу без трепета.
Позволю себе цитату (Эмиль Золя, „Парижские письма", 1878), тем более, что и впредь собираюсь обращаться к цитатам.
Меня в этой цитате больше всего восхищает ссылка на азбуки и требники. Они ведь не имеют никакого значения в современном литературном движении...
Было время, когда мне казалось, что все фантастические книги мира написаны Жюлем Верном. Было время, когда мне казалось, что все лучшие книги в этом жанре написаны Гербертом Уэллсом и Станиславом Лемом. Немалое число фэнов и сегодня убеждено, что все стоящие внимания сюжеты в фантастике разработаны братьями Стругацкими...
Безумный сон: все фантастические книги мира написаны В.Немцовым или А.Столяровым...
Разумеется, Антология должна была открываться 1917 годом. Не потому, что 24 октября все россияне рассуждали вот так-то, а с 25 октября сразу начали рассуждать иначе, нет. Просто, как ни раскладывай карты, от фактов никуда не деться — октябрь 1917 года прозрачной страшной стеной отгородил Россию от мира.
Начался невиданный и неслыханный, поистине фантастический эксперимент по созданию Нового человека.
Это ведь вообще главное дело любого режима — создание Нового человека. Человека угодливого или запуганного, работящего или пьющего, агрессивного или смирного, ленивого или динамичного, духовного или ограниченного, бессловесного или болтливого,. .—какой человек на данный момент нужнее режиму для решения его насущных задач, такой и создается, и ничего с этим не поделаешь. Скажем, кухарка, умеющая управлять государством.
Понятно, к такому важному делу нельзя не подключить писателей,— инженеры человеческих душ! Вот наша Антология и должна прояснить вопрос — какого именно Нового человека хотели создать неистовые большевики в нашей неистовой, на все способной стране?
Открыть Антологию, конечно, поручалось Максиму Горькому, писателю мною, кстати, любимому. Но не „Песня о Буревестнике" должна была открыть Антологию, и не итальянские сказки, а небольшой малоизвестный рассказ, так и называющийся—„Рассказ об одном романе“.
Героиня рассказа—женщина, из тех, что
Проводив гостей, героиня садится на террасе дачи и вдруг замечает, что кто-то еще не ушел, упрямо сидит на скамье под деревом, достаточно нелепый в летнем белом костюме (осень), и странный: героиня замечает—он не отбрасывает тени (прием, понятно, не новый). Наверное это писатель Фомин, решает героиня. Назойливый тип, все время лезет и лезет к ней... Этот писатель действительно ей неприятен, он постоянно на глазах и
Короче, писатель.
Но на скамье оказался не писатель, а его герой, некто Павел Волков— более или менее материализовавшийся в меру убедительности описаний. Воспринимая мир, как и следует воспринимать мир литературному персонажу, он и саму героиню, живую, подвижную, думающую, принимает за такой же литературный персонаж.
По-настоящему, затем—не случается. Но героиня понимает тоску персонажа, который, кстати, жалуется весьма занудливо, очень по-горьковски:
И добавляет: „Вы ведь сами такая же...“, на что героиня возмущенно отвечает: „Нет!“
Как невероятно скучны, глупы и расплывчаты реальные люди...
Однажды покойный Дима Биленкин спросил меня: а кто, в сущности, реальнее — Робинзон Крузо, Гулливер, капитан Немо или реальный сосед по лестничной площадке?..
Не слабый вопрос.
Герой Фомина-Горького — это нечто нематериальное, нечто вроде флатландца, он и тени-то не отбрасывает, в некоторых положениях он фактически не виден, и все же реален, реален, действительно во много раз реальнее соседа по площадке, о котором ты только то и знаешь, что он в одно время с тобой выносит к машине мусор. Откуда-то издалека, из давних лет доносится до нас его жалующийся голос: „
Рассказ очень горьковский.
И отступления очень горьковские:
Действительно...
Размышления героини приводят ее к тому, что на самом деле этот привязчивый тип — писатель Фомин — не так уж и глуп. Он, конечно, некрасив, неуклюж, но все же он самый интересный человек среди ее знакомых. И она пишет письмо — писателю — укоряя его в несовершенстве, в лени, в нежелании дописывать начатое.
Призраки...
Что-то смутно угадывалось в тумане, но лишь угадывалось.
Все равно это много лучше, чем у Н.Чернышевского—
Многие знают в лицо Михаила Афанасьевича или Ивана Антоновича, а многие ли могут представить себе Н.Н.Плавилыцикова или хотя бы Евгения Замятина?..
Два цыгана зазывно напевали что-то под неумолчный ропот Алайского рынка.
Портреты!
Мы уже не представляли Антологию без портретов.
Расстрелянный Сергей Буданцев, счастливчик Лев Никулин, столетний A.Палей, интеллигентный Александр Беляев, седобородый академии B.А.Обручев,загадочная Наталья Бромлей...А может и В.Эфф, некий Владимир Эфф, якобы радист с какого-то там несуществующего корабля...
На это имя—В.Эфф—меня вывел библиограф и собиратель фантастики Георгий Кузнецов. Говорят, его квартира напоминает сундук с книгами. Понятно, с книгами фантастическими. Говорят, у него можно отыскать любую книгу любого года издания, и, наверное, это так, потому что издания Натальи Бромлей, Валерия Язвицкого, редкостные журналы с рассказами и повестями Владимира Орловского, Бориса Анибала, Андрея Зарина я получал именно от Георгия. Для него это не было проблемой. И тяжелую годовую подшивку журнала „Радио всем" принес он. Вот писатель, сказал Георгий, от которого остался только роман, ничего кроме романа. Ни биографии, ни портрета, ни даже даты рождения.
Журнал „Радио всем" выходил дважды в месяц, печатался в два цвета, помещал недурные иллюстрации и, кроме основной своей цели—подробно знакомить подписчиков с успехами радио у нас и за рубежом, время от времени печатал фантастику.
В тот же день транслировалась по радио опера „Богема", краткая медицинская лекция (по сангигиене), урок немецкого языка и, разумеется, как всегда, по станции им. Коминтерна на волне 1450 м и по станции им. Попова на волне 675 м в 11.55 — бой часов с кремлевской башни.
Вот в этом журнале и был напечатан в 1928 году фантастический, а точнее, радиофантастический (именно так определил свое творение автор) роман В.Эффа „По ту сторону".
С таинственного взрыва на Божедомке начинались невероятные, возможно, все еще длящиеся в эфире приключения героев В.Эффа.
Старая Москва—одни трамвайные стрелки на площади Дзержинского чего стоят!—приметы времени, схваченные человеком именно двадцатых годов —
Понятно, мы постарались выяснить, кто такой В.Эфф.
В краткой заметке, предваряющей роман и, несомненно, выдуманной от начала до конца, говорилось, что В.Эфф — это будто бы радист с судна „Красное знамя", безвременно умерший от чахотки.
Может быть, может быть...
Ни Георгий Кузнецов, ни Игорь Халымбаджа, ни даже такой знаток советской фантастики, как Виталий Бугров, так и не докопались до настоящей биографии В.Эффа...
Прислушиваясь к ропоту Алайского рынка, задыхаясь от горячего зеленого чая, мы называли вслух имена, причастные к истории советской фантастики. М.Горький, А.Белый, В.Брюсов, В.Ян, Л.Леонов, А.Толстой, Г.Шторм, А.Платонов, М.Булгаков, А.Чаянов, С.Буданцев, В.Маяковский, В.Шкловский, Е.Замятин, Всеволод Иванов, Н.Асеев, С.Бобров, А.Луначарский, М.Шагинян, В.Итин, И.Эренбург, Е.Зозуля, В.Каверин, Б.Лавренев, В.Катаев, Л.Никулин... Легче, пожалуй, перечислить тех, кто не отдал дани фантастике. А еще ведь неплохо поработали в ней такие крупные ученые, как академик В.А.Обручев, этнограф В.Г.Богораз-Тан, геолог П.Л.Драверт, энтомолог Н.Н.Плавилыциков, героические летчики Г.Байду-ков и М.Водопьянов... Что уж говорить о Константине Эдуардовиче Циолковском, если даже Александра Михайловна Коллонтай, не последний партийный деятель нашего государства, опубликовала в 1920 году в журнале „Юный пролетарий Урала“ фантастический рассказ под названием „Скоро". Ветераны Октябрьской и Мировой революций, встретившись через полвека, с удовольствием, но и с грустью, вспоминали дни революционных боев, принесших, наконец, счастье человечеству...
Фантастика — это мир, в котором нам хотелось бы жить, в котором мы никогда жить не будем, и в котором, как это ни странно, мы живем всегда, постоянно.
В маленькой чайхане под безумным азиатским небом мы вспомнили профессионалов — Александра и Сергея Беляевых, Григория Адамова, Александра Грина, Лазаря Лагина, Якова Окунева, Михаила Гирели, Виктора Гончарова, Александра Абрамова, Владимира Орловского, Валерия Язвицкого... Мы с уважением вспомнили каждого... Чтобы их всех представить, нам понадобится триста листов, помрачнел Гацунаев... Разве мы обязаны представлять всех? — возразил я. — Разве мы не договорились, что в Антологию войдут только те, кто действительно оставил след в фанастике? Одно дело, скажем, Александр Беляев или Алексей Толстой, другое — Александра Михайловна Коллонтай...
— Остановись,—сказал Гацунаев. — Ты все запутаешь.
Он был прав.
Не знаю ни одного критика, который бы вовремя разобрался в том или ином явлении.
Что, например, сообщала Литературная Энциклопедия, выходившая в 30-е годы в СССР, о писателях, чьи произведения уже тогда, без всякого сомнения, украсили бы любую Антологию?
О Михаиле Булгакове:
О Сергее Буданцеве:
Об Евгении Замятине: „...Творчество Замятина приобретает с развитием нашего социалистического строительства все более и более остро выраженную контрреволюционную направленность".
Об Александре Грине (всегда одно и то же):
Об Андрее Платонове:
О Сергее Григорьеве:
Об Якове Окуневе:
Цитировать можно еще, и еще, но зачем? Ведь само понятие фантастика в той же Литературной Энциклопедии толковалось достаточно недвусмысленно:
Неправдоподобных... Вымышленных... Не совпадающих...
И хотя в заключение статьи, написанной Б.Михайловским, говорилось, что все же
Ольга Форш в знаменитом романе „Сумасшедший корабль" так рассказывала о поэте, задумавшемся о будущем.
— Что такое непорзач?
— Непорочное зачатие.
— Звучит тревожно.
— А вы чего хотели? Это вам не костяшками домино греметь.
Деятели партии внимательно приглядывались к творцам. Обиды на творцов были разнообразны. На XVI съезде А.Микоян страшно обижался:
А вот обида Л.Кагановича:
Какое огромное значение вожди придавали созданию Нового человека видно по постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СОЮЗА ССР от 26 января 1936 года:
Подписали — В.Молотов, И.Сталин.
Впрочем, не все копали так глубоко.
На известном, прямо-таки фантастическом XVI съезде партии гневно жаловался на мало что понимающую прессу добрейший Семен Михайлович Буденный:
Создай Нового человека с такими работниками!
Вообще-то литература всегда говорила о некоем Новом человеке.
Только Новый человек мог заставить вулканы Камчатки обогревать Сибирь, регулировать направление ветров гигантскими вентиляторами, вести стремительные электроходы в подземных туннелях, заменить медлительную почту „электрическими разговорами", выращивать такие невиданные деревья, как, скажем,
А алюминиевые сны Веры Павловной? Какой протопоп, даже самый неистовый, мог мечтать о таком?..
Удивительно читать в той же Литературной Энциклопедии о том, что
А как он должен был входить в литературу? Все ли могли мгновенно все осознать и принять? Разве М.Булгакова, человека мягкого и интеллигентного, не должна была ужаснуть буря гражданской войны? Не думаю, чтобы он не слышал известного в то время высказывания Г.Плеханова:
В цитировавшейся уже статье Б.Михайловского „Фантастика" (Литературная Энциклопедия, 1939) заключительный абзац звучал как бы даже оптимистически:
В жанре сатиры...
В том же году в „Литературной газете" критик В.Блюм прямо писал: „Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй." Не больше, не меньше. Представляю себе выражение на лице В.Блюма, вчитывающегося в монолог профессора Преображенского (М.Булгаков, „Собачье сердце"):
„Всякий сатирик в СССР посягает на советский строй".
Чайхана под платанами... Брожение умов... 1985-й год... Это, надо сказать, еще не 1994-й, но — не быть Антологии без М.Булгакова!
Чайхана под платанами... Ропот Алайского рынка...
А без Чаянова? Как будет выглядеть Антология без А.В.Чаянова? Как понять развитие советской фантастики без Александра Васильевича Чаянова (1888-1937), который, подозреваю, никогда не думал о том, что это и его работы развивают советскую фантастику.
Жена ученого и писателя А.В.Чаянова, расстрелянного в сталинских лагерях (вот одна из самых колоссальных лабораторий по созданию Нового человека, так сказать, пекло творения), вспоминала:
Принимая „расположение" Агранова к нему за чистую монету, Чаянов дружески объяснял ему, что ни к какой партии он не принадлежал, никаких контрреволюционных действий не предпринимал. Тогда Агранов начал ему показывать одно за другим
Показания, переданные ему Аграновым, повергли Чаянова в полное отчаяние—ведь на него клеветали люди, которые его знали и которых он знал близко и много лет. Но все же он сопротивлялся. Тогда Агранов его спросил: „Александр Васильевич, есть ли у вас кто-нибудь из товарищей, который, по вашему мнению, не способен солгать?" Чаянов ответил, что есть и указал на профессора экономической географии А.А.Рыбникова. Тогда Агранов вынул из ящика стола показания Рыбникова и дал прочитать Чаянову..."
Вообще-то все советские Антологий следует снабжать подобными комментариями. ..
В 30-е годы, когда власть, наконец, утвердилась, процесс создания Нового человека пошел полным ходом. Фантастически переплетались судьбы авторов и героев. Впрочем, давно замечено, что нет ничего более фантастичного, чем просто сама, такая часто обыденная жизнь. Можно лишь представлять сейчас, с каким чувством вчитывался Михаил Булгаков в страницы повести А.В.Чаянова „Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей" (в подзаголовке: Романтическая повесть, написанная ботаником X., иллюстрированная фитопатологом У).“
И далее: „
И далее:
И еще далее: „
И, наконец, уже совсем пронизанное тоской: „
Именно „Венедиктов" должен был украсить Антологию, а вовсе не фантастическое „Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии..."
Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков!..
„
А теперь о повести „Потомок Гаргантюа", поистине антологической.
В некую запретную страну, в которой только что произошло восстание, приходит кентавр по имени Либлинг Тейфельспферд. Железнодорожные сторожки, мосты, вагоны, баржи с бойницами, зубные щетки и телефоны— мир прост, обычен; и в то же время это невероятный мир, до предела заполненный страстями. Читая повесть Натальи Бромлей невольно вспоминаешь рассуждения героини „Рассказа об одном романе":
Поэзией, лирикой, романтизмом, горечью страшной полны повести и рассказы Н.Бромлей.
От каждого героя Н.Бромлей падает четкая тень, они не флатландцы, они во плоти, они слышат и видят, и сами вторгаются во вторгающийся в их души мир.
Бездонное небо.
Птицы и самолеты.
Полуденный сожженный Ташкент...
Не сто, а двести листов. Для настоящей Антологии сто мало. Но если уж и пятидесяти не найдется, повести Н.Бромлей войдут в Антологию вне всякой конкуренции. Заслуженная артистка РСФСР, она играла во МХАТе, в Ленинградском театре драмы им. А.С.Пушкина, в конце 40-х была режиссером театра им. Ленсовета, но в памяти осталась прежде всего двумя книгами — „Исповедь неразумных" и „Потомок Гаргантюа", вышедших в 1927 и в 1930 годах в Москве в издательствах „Круг" и „Федерация".
Так умела писать Н.Бромлей.
А тот материализм, о котором толковала случайная подруга Веры, без всякого сомнения, был одной из главных черт характера еще одного писателя, без вещей которого настоящей Антологии советской фантастики быть' не может.
Сергей Буданцев (1896-1940). Расстрелян.
Книги С.Буданцева надолго исчезли из обихода, а фантастическая повесть „Эскадрилья Всемирной Коммуны“ до сих пор ни разу не переиздавалась.
Сразу отмечу невероятную деталь: в повести „Эскадрилья Всемирной Коммуны", выпущенной в библиотечке „Огонька" в 1925 году, Сергей Буданцев пророчески предсказал кончину Бенито Муссолини. Этого Муссолини, главу кабинета последнего капиталистического государства в мире (понятно, имеются в виду события, разворачивающиеся в повести),
Как многие вещи тех лет, повесть С.Буданцева написана в форме некоего сухого отчета, местами она настолько бесстрастна и лишена стилистических красот, что, кажется, автора вообще не интересовала литературная часть дела..
Но это не так. Писать он умел.
Странно...
Я, видевший безмолвие вечных снегов, пальмы над Гангом, заросли полярных берез и небо над Аравийской пустыней, — я до сих пор помню ночной пейзаж, написанный Сергеем Буданцевым в повести „Саранча"...
Впрочем, без лирики.
В повести Сергея Буданцева „Писательница" с молодой героиней Марусей беседует старая писательница. В их беседу, прислушавшись, вмешивается рабочий парень Мишка.
Это из „Восемнадцатого года" Алексея Толстого, но и в „Аэлите" (1923) ив „Гиперболоиде инженера Гарина" (1933) возникает, звучит, все пронизывая, все тот же мотив тоски, против которой яростно выступает сперва бывший красноармеец Гусев, а позже и инженер Гарин — по своему.
Гусев:
Игнатий Руф („Союз пяти“), тоже знает, что это такое — долгая нечеловеческая тоска, которая не выбирает, не желает знать — негодяй ты или человек благородный, чистый. Правда, в отличие от инженера Лося и даже от инженера Гарина, Игнатий Руф сразу и абсолютно точно знает, чего он хочет и как это будет
Игнатий Руф убежден: „
Хвостом вперед... Образ создан...
Но зачем все это? К чему описания, пусть и потрясающие воображение, но все же как бы отдаленные, чуть отнесенные от тебя?..
Да все затем же — Новый человек!
Новым вождям, как бы часто они ни сменяли друг друга, не могли не импонировать слова инженера Гарина:
Полубожества...
Радек... Ежов... Микоян... Ягода... Маленков... Берия... Сталин, конечно... Нет, Сталин, это уже божество... Вот и наступит настоящий золотой век, о котором мечтали поэты... А впечатление ужаса... Да сгладится, конечно, и очень скоро...
Листок серой бумаги, облупленная стена, босая женщина с сумас-шединкой в синих глазах, эти заведенные за ухо волнистые волосы...—Алек-сей Толстой, как истинный художник, всегда был чуток к детали. Описывая самую невероятную ситуацию, он умел оставаться убедительным. После клочка серой бумаги-объявления — еще ошеломительнее последующий прыжок на Марс. Из разрушенной, продутой ветрами России — на Марс! Почему бы, черт побери, считает красноармеец Гусев, не присоединить планету Марс к РСФСР?
Фантастика Алексея Толстого давно признана классикой. Но выход этих книг встречался в свое время, скажем так, не овациями.
Г.Лелевич (критик в двадцатые годы авторитетный):
Корней Чуковский:
Юрий Тынянов: „
То же и с „Гиперболоидом инженера Гарина".
Максим Горький (в письме к ДЛутохину от 26 октября 1925 года):
Но жалеть, наверное, надо было о другом.
Жалеть, наверное, надо было о том, что Алексей Толстой, раздраженный явно несправедливыми нападками, отказался, не написал, как задумывал, еще одну часть своего романа об инженере Гарине. А замысел был,—„Судьбы мира". Даже план сохранился.
Картины мирной роскошной жизни...
Планировалось, видимо, нечто вроде утопии. Царство труда, науки и грандиозного искусства...
Вообще-то заглянуть в будущее хотели многие.
Предпринял такую попытку и сибирский писатель Вивиан Итин (18941945), автор первого советского научно-фантастического романа — „Страна Гонгури“, изданного в 1922 году в провинциальном Канске.
Попавший в плен после разгрома белогвардейцами своего отряда юный партизан Гелий томится в застенке. Он ждет рассвета, когда колчаковцы поведут пленных расстреливать. Старый врач, брошенный в ту же камеру, погружает Гелия в некий гипнотический сон, в котором Гелий превращается в гениального ученого Риэля — гражданина страны будущего, где люди давно забыли слово война, где отношения чисты, безмятежны, где человечество может копить силы для нового величайшего броска вперед—в неимоверное, никак уже словами не определяемое счастье...
Скука необыкновенная, патетическая... Но роман! Роман, никуда не денешься... Роман, написанный не просто талантливым человеком, но человеком, который сам одновременно был „завагитпропом, заведующим уездным политпросветом, заведующим уездным РОСТА, редактором газеты и председателем дисциплинарного суда“
Кто объяснит?
Несколько иначе смотрел на будущее другой советский фантаст—Яков Окунев (1882-1932).
„Грядущий мир“.
Утопия.
Профессор Моран, погрузив в анабиоз свою дочь и некоего Викентьева, смелого человека, решившегося на опасный эксперимент, отправляет их в далекое будущее. В отличие от классических утопий, роман Окунева динамичен, чему в немалой степени помогает и то, что Окунев еще не подпал под влияние большевистских догм, и то, что сам язык романа пока не превращен в язык расхожий, газетный.
Портрет гротескный, запоминается.
Или:
Конечно, описывать мир будущего, грядущий мир — это не набрасывать портреты пассажиров обреченного парохода. Страшновато читать о том, что вся Земля покрылась всемирным городом —
Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты...
Не из рассуждений ли Якова Окунева проросла пышно впоследствии так называемая экстраполярная фантастика?
Впрочем, реализация идей, какими бы они ни были, прежде всего зависит от таланта.
Евгений Замятин (1884—1937), работая над антиутопией „Мы“, тоже мог сказать, что
Е.Замятин попадал в тюрьму, побывал в ссылке. Закончив политехнический институт, работал в Петербурге на кафедре корабельной архитектуры, позже, в Англии, строил ледоколы. Вернувшись в революционную Россию, и будучи глубоко убежденным в том, что именно писатель обязан предупреждать общество о первых симптомах любых зарождающихся социальных болезней, Е.Замятин не только не замалчивал своих взглядов и сомнений, но, напротив, считал обязательным доводить эти взгляды и сомнения до читателей.
Остро, почти болезненно реагировал Е.Замятин на быстрое появление, как он выразился, писателей юрких, умеющих приспосабливаться.
И дальше:
Чрезвычайно далекий мир—XXX век—написанный в романе „Мы“ ничем не похож на миры, написанные Я.Окуневым или В.Итиным. В замятинском будущем, экстраполированном из настоящего, человеческое „я“ давно исчезло из обихода, там осталось лишь „мы“, а вместо имен человеческих—номера. Чуда больше нет, есть логика. Мир распределен, расчислен, государство внимательно наблюдает за каждым нумером, оно любого может послать на казнь—на „довременную смерть"—если посчитает, что человек этого заслуживает. В сером казарменном мире все обязаны следить друг за другом, доносить друг на друга. А самое парадоксальное: при всей разности, и утопия Я.Окунева и антиутопия Е.Замятина вышли все из тех же
Наверное, дело тут в складе ума.
Ну, а результаты...
Когда в середине 20-х годов роман „Мы“ вышел за рубежом, реакция в официальном СССР была однозначна.
О дискуссии, конечно, сказано в запальчивости. Никакой дискуссии быть не могло, была травля. Трибуна съездов ВКП(б) была хорошо приспособлена для доносов, даже стихотворных. Небезизвестный А.Безыменский на XVI съезде с энтузиазмом закладывал Замятина и Пильняка, а с ними и „марксовидного Толстого" (Алексея, конечно):
И так далее.
А В.Киршон, лицо в литературе тех дней официальное, с той же трибуны говорил:
Эх, если бы ты что-нибудь понимал Булгаков!..
Доведенный до отчаяния, но всегда последовательный в своих действиях, Е.Замятин в июне 1931 года пишет письмо Сталину.
Е.Замятину посчастливилось: вождь разрешил уехать „преступнику". На перроне железнодорожного вокзала Е.Замятина провожал друживший с ним М.Булгаков...
Замятин уехал.
В исполинской мастерской, в раскаленном пекле творения, в гудящем от напряжения горниле чудовищного эксперимента по созданию Нового, совсем Нового человека, остались писатели юркие и неюркие, слабовольные и волевые, честные и продавшиеся. Одни уже торопились лепить великий образ, другие предчувствовали долгий тоскливый путь по примечательным местам уже обустраивающегося ГУЛАГа.
Короткая эпоха утопий (и антиутопий) закончилась. Начиналась эпоха зрелищ.
Не странно ли? Направленная, как и вся литература, на то, чтобы представить читателям образ Нового человека, советская фантастика вдруг резко и явно отошла от человеческой темы, предпочтя ей техническую.
Человека заменила чистая схема.
Новый человек, новый подход, новый стиль... Прославленный летчик Георгий Байдуков так делился своими фантастическими размышлениями, напечатанными в газете „Правда" 18 августа 1937 года („Через два полюса").
Большинство участников Первого съезда советских писателей, состоявшегося в 1934 году и определившего таки образ Нового Человека, достойный советской литературы, советского народа, советских вождей и правителей, уже исчезли надолго, многие навсегда. И.Бабель, А.Веселый, И.Катаев, Д.Выгодский, В.Киршон, Б.Корнилов, И.Лежнев, Г.Лелевич (тот самый, что строго выговаривал в свое время рабоче-крестьянскому графу за незадачи с его „Аэлитой"), Б.Пильняк, неистовый Сергей Третьяков, Б.Ясенский, В.Нарбут, А.Воронский, С.Клычков, С.Колбасьев, Б.Лифшиц, Г.Серебрякова, Б.Спасский... Невозможно всех перечислить... При этом, какой великий разброс, какие разные люди... Дело ведь было отнюдь не только в верности идее. Петр Орешин, например, был глубоко убежден, что
Однако, убеждения ему не помогли. Он разделил судьбу тех, с кем спорил.
Все большую и большую силу набирали писатели, по определению Замятина, юркие, а сам этот странный жанр—фантастика—буквально на глазах тускнел. А то, что изредка появлялось, неизменно вызывало гнев критиков. Фантастика, скорее, вредна, делился своими откровениями в журнале „Революция и культура" критик с лирической фамилией И.Злобный, она
И дальше:
Автор достаточно знает вопросы агрикультурной химизации...
Но дальше, дальше.
Академик В.А.Обручев (1863-1956), говоря о фантастике, удачно для критиков заметил: цель фантастики — поучать, развлекая.
Сам В.А.Обручев, несомненно, следовал этому принципу.
Поучать....
О фантастике, если разговор заходил о ней, высказывались, как правило, неодобрительно.
Вот так... Художественной реализации серьезных научных гипотез... О мире грядущем, о судьбах мировой революции, о перекройке самого человека речи, как правило, уже не шло.
Александр Беляев в одной из своих статей жаловался:
Критика занималась, собственно, не анализом, критики теперь выискивали мелких блох.
Н.Константинов („Литературная учеба“, 1, 1934) особо подчеркивал, что научная фантастика, прежде всего, должна быть как можно ближе к действительности: она должна всерьез и конкретно знакомить читателей с успехами науки и техники; авторы соответственно должны всерьез и конкретно изучить все высказывания по технике, сделанные Марксом и Энгельсом, Лениным и Сталиным.
А.Палей, сам писатель-фантаст, в большом обозрении „Научно-фантастическая литература" („Литературная учеба", 2, 1936) старательно фиксирует мелкие недочеты, допущенные тем или иным писателем. Вот, скажем, В.Каверин неверно описал действие бумеранга, вот А.Толстой ошибся, утверждая, что Земля с Марса будет выглядеть как красная звезда, он же был не прав, описывая луч гиперболоида, нельзя со стороны увидеть этот луч...
Эх, если бы ты что-нибудь понимал, Булгаков...
Все реже и реже появляются фантастические произведения, показывающие широкие панорамы грядущего, зато все чаще в самых незамысловатых сюжетах появляются враги, шпионы, различные вредители. Весьма характерной в этом отношении вещью следует признать небольшую повесть Андрея Зарина (1863—1929) „Приключение", напечатанную в 1929 году в журнале „Вокруг света ",—в журнале, как указывалось на титуле, путешествий, открытий, революционной романтики, изобретений и приключений.
Два приятеля, любившие выпить, случайно увидели с помощью бинокля в чужом окне странного человека в белом халате, возившегося опять же с какой-то странной аппаратурой. Совершенно ничего не зная о подозреваемом, основываясь лишь на своей интуиции, приятели сразу понимают: это враг!
И они не ошибаются.
— Это сильно,—сказал Гацунаев, когда мы наконец покинули чайхану. — Всего есть!
И спросил:
— А фантастика? Где фантастика? Не забудь, Антология посвящена фантастике!
Как где? Научная фантастика шла параллельно разоблачениям. Советский читатель нуждался в новых понятиях, любая кухарка должна была уметь не только руководить государством, но и разбираться в законах природы. Герою новой фантастики, собственно, уже и не надо было притворяться ученым.
Этого было вполне достаточно.
Как хватало и такой характеристики героя (там же):
Почти обязательными стали многословные послесловия к фантастическим книгам. В них, в послесловиях, объяснялось, почему та или иная идея автора вздорна, или даже вредна. А авторы пытались объяснить, почему, на их взгляд, та или иная идея хотя и вредна, но все же как-то полезна.
Валерий Язвицкий, автор неприхотливых научно-фантастических рассказов, писал:
Действительно, герои А.Толстого, М.Булгакова, И.Эренбурга, Е.Замя-тина как-то мало задумывались над такими вопросами...
И дальше:
Берет понравившийся ему физиологический опыт... Доводит его до неоправданного целесообразностью чуда...
Мало кто знал, что именно Александр Беляев многие годы нуждался в чуде, жил в надежде на чудо — тяжелая форма костного туберкулеза приковала его к больничной койке. В статье „О моих работах" А.Беляев писал:
Берет понравившийся ему физиологический опыт...
V
Техническая фантастика, понятно, не привела, да и не могла привести к большим литературным открытиям. Радостный крик героя рассказа А.Палея „Человек без боли": „Мама, мама, мне больно!"—говорил не столько о трагедии человека, сколько об еще одном техническом положении.
Что могли дать читателю подобные описания?
„Всемирный следопыт", кстати, вполне всерьез, без всякой иронии цитировал приведенные выше строки.
Не ради улыбки цитировался в журнале и рассказ, в котором на озеро Байкал совершал посадку в межпланетном аппарате некий, как там особо подчеркивалось, культурный марсианин. Вполне всерьез разъяснял К.Э.Циолковский простые вещи (правда, он-то старался при этом донести до читателя свою весьма не простую философию), а многие и многие фантасты попросту предпочитали не отвечать на вопросы, заданные ими же.
— Кто это будет читать?—спросил Гацунаев. — Про самку птеродактиля, про культурного марсианина, про химикаты и успехи агрикультуры?..
— Подожди,—сказал я,—скоро мы коснемся патриотической темы.
Международная обстановка в конце 30-х складывалась так, что любой непредубежденный человек мог понять—война неизбежна. В Германии к власти пришел фашизм, итальянцы хозяйничали в Северной Африке, японцы приглядывались к юго-восточной Азии. В СССР после гражданской войны, НЭПа, коллективизации, массовых чисток постепенно угасла надежда на Мировую революцию. Последней, может быть, попыткой напомнить о великой цели явилась повесть А.Палея „Гольфштрем", опубликованная в библиотечке „Огонька" в 1928 грду.
Сюжет повести прост.
К королю свиных туш (так у А.Палея) приходит военный инженер Том Хиггинс.
Союз Советских Республик Старого Света, естественно, озабочен агрессивными планами короля свиных туш. А поскольку недавно к советским республикам присоединилась, наконец, Япония, решено было дать простой и решительный ответ этим зарвавшимся жирным американцам. В Женеве собирается заседание ЦИК, там же в рабочем порядке создается Реввоенсовет Старого Света.
Итак, война.
Как всегда в подобного рода произведениях—последняя.
Союзником Реввоенсовета Старого Света становится в этом нелегком деле сознательный пролетариат Америки, а победу воздушному флоту приносит некий оранжевый луч, изобретенный неким Владимиром Полевым. Подозреваю, что этот луч несколько раньше изобрел инженер Гарин, но в данном случае это уже не имеет значения. Ну, а пролетариат американский действует на земле.
Такое русло было найдено—Гольфштрем.
Плотина, поставленная поперек знаменитого теплого течения, была взорвана...
Конечно, не „Фауст“ Гете, но проблема хладотехники поставлена хорошо. \
Одна за другой выходят в 30-х годах книги рассказов, пьес, повестей, романов, посвященных будущей войне. В.Курочкин — „Мои товарищи", B.кКиршон — „Большой день",3Я.Кальницкий — „Ипсилон", 2 С.Диковский — „Подсудимые, встаньте!", Н.Борисов — „Четверги мистера Дройда", С.Беля-ев — „Истребитель 2Z", наконец, знаменитый роман Н.Шпанова „Первый удар", в одном только 1939 году выдержавший чуть ли не десяток изданий— от массовых до „Библиотечки красного командира". Всеми способами — лучами смерти и жизни, электроорудиями, суперскоростными штурмовиками, шаровыми молниями и потрясающими воображение танками—враги Советского государства уничтожались в первые же часы войны и, разумеется, на собственной территории.
Известный фантаст Г.Адамов (1886-1945) сам переход знаменитой фантастической подводной лодки „Пионер" („Тайна двух океанов") из Балтийского моря в Тихий океан обосновал реальной необходимостью устрашить японцев, слишком к тому времени активизировавшихся. Подразумевалось: появление „Пионера" приведет япошек в трепет. И понятно, переход оказался непростым—диверсанты, шпионы... Не случайно критики не уставали повторять: „
Душную патриотическую атмосферу тех лет хорошо передает небольшая заметка, служившая как бы вступлением к фантастическому рассказу А.Россихина „Неронит", опубликованному до войны в журнале „Вокруг света".
— Сергей Беляев!—сказали мы в голос. — Какая Антология фантастики без Сергея Беляева? Александра Беляева все помнят, Сергей Беляев незаслуженно забыт.
Из детских лет—„Властелин молний".
На обложке—лицо, странно озаренное отсветом шаровых молний, выкатывающихся прямо на читателя...
О самом С.Беляеве я узнал гораздо позже.
Москвич, родился в 1883 году-в семье священника. Перепробовал массу занятий, пел на клиросе, служил в театре. Сотрудничал в РОСТА, закончил Юрьевский университет, никогда не оставляя профессии врача, даже ради литературы. До обращения к фантастике написал в соавторстве с Б.Пильня-ком полудокументальный роман о бойнях — „Мясо", до революции издал „Семинарские очерки", после революции — „Записки советского врача", сборник рассказов, кажется, „Пожар", и повесть под интригующим названием „Как Иван Иванович от большевиков бегал".
Известность С.Беляеву принес роман „Радио-мозг", изданный в 1928 году тиражом в 5000 экземпляров. Послесловие к роману написал инженер Б.Кажинский, тот самый Кажинский, что проводил с известным дрессировщиком В.Дуровым опыты над изменением психики животных, тот самый, что послужил прототипом инженера Качинского в романе другого Беляева — Александра — „Властелин мира". Всегда склонный к игре, жаждавший успеха, автор кое-где переигрывал, но следует отдать должное — роман C.Беляева читался.
Более того, „Радио-мозг" читается и сейчас. При этом он весь — дитя своей эпохи, которая чувствуется во всем: в языке (все эти—„наркомздравовец", „лекпом", „самоук"...), в героях (весьма типичный для тех лет энергичный и преданный коллективному делу инженер Гэз, интеллигентный, а значит не всегда готовый к конкретным действиям доктор Tax, весьма решительный, все понимающий, умеющий разрешить любой конфликт главный начальник химической промышленности Союза Глаголев, наконец, Мишутка, рубаха-парень, самоучка, самостоятельно написавший пролетарскую симфонию для домр...), в интонации, в тональности, в каждой фразе.
Доктор Tax, которому посчастливилось совершить великое открытие, не торопился сообщать о нем людям. Ему хотелось все досконально обдумать, ведь, в конце концов, его открытие было не таким уж безопасным, его открытием вполне могли воспользоваться враги.
Истребляя друг друга в последней войне.
Даже сейчас, перелистывая хрупкие, пожелтевшие от времени газеты и журналы, отчетливо ощущаешь жгучий интерес людей того времени ко всему, что было хоть как-то связано с войной.
Вспомнили...
П.Павленко, Н.Шпанов, А.Горелов, С.Буданцев, Н.Бобров, С.Диковский, В.Курочкин, Б.Лавренев...
Картины масштабных воздушных сражений рисовал в своих фантазиях Георгий Байдуков — Герой Советского Союза, участник перелета через Северный полюс в Америку, совершенного вместе с В.Чкаловым и А.Беляковым. Сами названия его фантазий достаточно откровенны — „Разгром фашистской эскадры“, „Последний прорыв"... Николай Автократов в повести „Тайна профессора Макшеева" описывал особые лучи, способные на расстоянии взрывать чужие боеприпасы... Николай Шпанов в „Первом ударе" за несколько часов заставлял фашистскую Германию сложить оружие...
И так далее.
Можно собрать специальный том фантастики, посвященной только войне.
Талантливый, жаждавший известности Сергей Беляев тоже не отмахнулся от горячей темы. В 1939 году он выпустил в свет фантастическую повесть „Истребитель 2Z". Один из ее героев — Лебедев, очень патриотически настроенный летчик, так объяснял:
С карандашом в руке летчик Лебедев, указывая маршрут своего планируемого необыкновенного полета, заявлял:
Понятно, что поддерживает героического летчика:
Проблема хладотехники в повести была хорошо поставлена.
Помните „Фанданго" А.Грина?
Тенденция, искусственно взращенная критиками, поощряемыми главными идеологами страны,—говорить только о возможном, только о том, что мы можем создать уже чуть ли не сегодня и только своими руками, эта тенденция и привела, в итоге, к такому понятию, как фантастика ближнего прицела.
В самом деле, зачем нам какие-то грядущие миры? Дел хватает и в мире сегодняшнем. Зачем нам безумно дорогие и опасные космические корабли? Зачем нам мертвые, пустые, пронизанные неизвестными излучениями пространства космоса? Не проще ли, не полезнее ли описать новейший сверхсильный, управляемый по радио трактор или нового типа комбайн? Так сказать, машины полей коммунизма... Зачем вообще улетать мечтой в какое-то неопределенное будущее?
В 1958 году, когда над Землей уже описывал круги первый искусственный спутник, на одном из писательских совещаний Георгий Гуревич так отозвался о пресловутой теории фантастики ближнего прицела:
И далее:
Понятно, что и Чернобыль...
Социалистический реализм.
Не метод, не метод... Образ жизни, скорее, образ мышления... Когда человек долго что-то твердит про себя, он и поступать начинает соответственно.
Один мой старший товарищ (назовем его Саша), с юности вхожий в весьма высокие кабинеты, как-то рассказал мне сценку, разыгравшуюся на его глазах.
Он, Саша, сидел в просторном кабинете генсека комсомола (если не ошибаюсь, в конце шестидесятых комсомолом управляли генсеки), курил отличные американские сигареты генсека, слушал острые, очень смешные, хотя и циничные, анекдоты генсека, — прекрасное времяпрепровождение, которое, к сожалению, было прервано секретаршей.
Из солнечного Узбекистана, сообщила секретарша, прибыл некто Хаким, комсомолец-ударник, определенный на учебу в Москву. Есть мнение: данного Хакима обустроить в Москве, чтобы он хорошо изучил жизнь большого комсомола, чтобы он большой опыт привез в родную республику.
— Минут через десять,—кивнул генсек. Он еще не закончил захватывающую серию анекдотов.
Наконец анекдоты были рассказаны, генсек и Саша отсмеялись. Эти придурки едут один за другим, добродушно пожаловался генсек, закуривая хорошую американскую сигарету. Всех в Москву тянет. Но придется Хакима определять — кадры...
Когда Хаким вошел и подобострастно, как и подобает скромному узбекскому комсомольцу-ударнику, скинул скромную бухарскую тюбетейку, генсек работал. На столе перед ним лежали бумаги, в пепельнице дымила отложенная сигарета... Увидев это, Хаким пал духом: он у генсека, а генсек занят, а генсек думает о судьбах демократической молодежи, а он, Хаким, отнимает у товарища генсека время! Как найти верный правильный подход? Как правильно и верно повести беседу, чтобы Москва не оказалась городом на две недели?..
Наконец, генсек поднял усталые глаза.
Саша видел, он знал — генсеку нечего сказать, вся эта встреча — пустая формальность, Хакима определил бы в Москве любой второстепенный секретарь. Но кем-то было дано указание — комсомольцев из республик пропускать через генсека, это указание механически выполнялось.
В усталых глазах генсека роилось безмыслие. Он сказал, подумав: надо много работать, Хаким. У нас много работают. Мы, комсомольцы, должны служить примером в труде и в быту. Вот ты будешь некоторое время работать в Москве, Хаким. Ты отдаешь себе отчет, как много тебе придется работать?
Словосочетание „некоторое время", неопределенное, а потому и опасное, не понравилось Хакиму. К тому же, по восточной своей мудрости Хаким вообще не воспринял прямого смысла произнесенных вслух слов, он искал внутреннего, он искал затаенного смысла, некоей партийной эзотерии, партийной тайны. Он с ума сходил от желания угодить генсеку, гармонично вписаться в строй его мудрых мыслей. Он судорожно искал выигрышный ход.
Мы в солнечном Узбекистане много работаем, ответил он как можно более скромно. У нас славный солнечный комсомол, но нам нужен опыт. Я хочу много работать, много готов я работать тут!
'„Тут..."
Некоторое время генсек с сомнением рассматривал Хакима — его круглое доверчивое лицо, его черные широко открытые глаза, по самый верх полные веры в великолепные коммунистические идеалы. Сам дьявол столкнул генсека в тот день с тысячу раз пройденного, тысячу раз опробованного пути. Ни с того, ни с сего, сам себе дивясь, видимо, день выдался такой, генсек вдруг спросил, с трудом подавляя зевоту и понимая, что разговор, собственно, уже кончен:
— Это хорошо, Хаким. Это отлично, что ты будешь работать много. Я верю тебе, так и должно быть.
Обычно после таких слов генсек отдавал надоедавших ему хакимов в руки опытной секретарши, но в этот день, точно, сам дьявол дернул его за язык:
— А над чем, Хаким, ты сейчас работаешь?
Хаким сломался.
Он ждал, чего угодно, только не такого вопроса в лоб. Он держал в голове всю фальшивую статистику солнечного комсомола, какие-то цитаты классиков, интересные яркие факты из богатой и содержательной жизни узбекского солнечного комсомола, но так... Работаешь?.. Какая работа?.. Он в Москве даже выпить еще не успел!.. Но всем комсомольским открытым сердцем Хаким почувствовал — ответить необходимо. От правильного ответа зависела сейчас вся его судьба. Ведь если он неправильно ответит, его могут вернуть в солнечный Узбекистан, а там его могут отправить убирать хлопок, ну и так далее...
Но — работа!.. Что могло означать это слово?..
Обмирая, Хаким припомнил, что в гостиничном номере на его столе валяется забытая кем-то книга Пришвина — собрание сочинений, том второй, что-то про зайчиков, про солнечные блики, про капель, ничего антисоветского, запрещенного, легкое все такое... Хаким видел: брови генсека удивленно сдвигаются, взгляд темнеет, молчать было нельзя. Жизнь человеку дается один раз, успел подумать он, и выпалил:
— А сейчас я работаю над вторым томом сочинений товарища Пришвина!
Я же говорил, сам дьявол смешал в тот день карты.
Теперь сломался генсек.
Он ожидал чего угодно. Фальшивой статистики, вранья, жалоб, просьб, ссылок на классику... Но — Пришвин!
У генсека нехорошо заледенела спина.
Полгода назад завом отдела в большом комсомольском хозяйстве генсека работал некий Пришвин. Он, генсек, сам изгнал этого Пришвина из хозяйства — за плохие организационные способности. Это что ж получается? Всего за полгода изгнанный Пришвин сделал карьеру, издал уже второй том сочинений, а ребята генсека все проморгали?.. Что же там вошло во второй том? — не без ревности подумал генсек. Речевки, наверное, выступления на активах...
Но в панику генсек не впал. Нет крепостей, которых бы не взяли большевики. Он поднял на Хакима еще более усталый взгляд, дохнул на него ароматным дымом хорошей американской сигареты и, как бы незаинтересованно, как бы давно находясь в курсе дела, понимающе заметил:
— Ну да, второй том... Это хорошо, что ты много работаешь, Хаким... Это хорошо, что ты работаешь уже над вторым томом...— Генсек шел вброд, наощупь, пытаясь проникнуть в темную тайну. — У тебя верный взгляд на вещи, Хаким... Но ведь у товарища Пришвина... Но ведь у товарища Пришвина... Нуда, у него, в общем, плохие организационные способности...
Слово было сказано.
Хаким покрылся испариной. В его смуглой голове сгорела последняя пробка, но спасительную тропу под ногами он нащупал. Он решил погибнуть в этом кабинете, но не сдаться. Наверное, не зря в моем номере оказался том товарища Пришвина, решил он. Подкинули, проверяли бдительность. Мало ли что там зайчики да капель... Это как посмотреть... И за апрельской капелью можно рассмотреть затаенное что-то, страшное... Он, Хаким, теперь много будет работать над классовыми произведениями товарища Пришвина... Правда, и замечание генсека следовало учесть...
— Да!—выдохнул, чуть не падая в обморок Хаким, — организационные способности у товарища Пришвина плохие, но природу пишет хорошо!
Теперь последняя пробка сгорела у генсека.
— Ты прав, Хаким,—с трудом выдавил он,—природу он хорошо пишет... — Генсек в толк не мог взять, при чем тут природа. — Это верно, Хаким, товарищ Пришвин хорошо пишет природу, но вот организационные способности... Вот организационные способности у него плохие...
— Плохие, плохие!—восторженно подтвердил спасенный Хаким.
— Но природу хорошо пишет! — потрясенно согласился спасенный генсек.
Это и есть соцреализм, сказал я, когда мы заговорили с Гацунаевым о методе. Дыхание соцреализма, его глубинные соки навечно пропитали советскую фантастику. Так глубоко, что сама Антология автоматически получалась Антологией советской соцреалистической фантастики.
„Истребитель 2Z" Сергея Беляева—лучший тому пример.
Первый вариант романа, опубликованный еще в 1928 году („Истребитель 17-Y“) был, на мой взгляд, привлекательнее. В том первом варианте ощущалась экспрессия, вполне еще здоровый соревновательный дух. Молодость чувствовалась в том варианте! Молодость страны, молодость автора...
Переписывая роман через десять лет (каждый сейчас представляет, что это были за годы), Беляев переписал его именно в духе времени — черные, как ночь, враги, светлые, как майское утро, друзья. Из текста будто специально (вспомним жалобы другого Беляева — Александра) вычеркивались все живые характеристики, образы последовательно заменялись на схемы.
Некто Урландо, изобретатель чудовищных лучей смерти, которыми угрожает молодой Советской стране международный фашизм, ни с того, ни с сего отправляется вдруг прямо в логово врагов, то есть в молодую Советскую страну. Нелегально, конечно. До него дошли слухи, что советские ученые в своих исследованиях пошли вроде бы его путем и добились больших успехов. Претерпев массу безумных приключений, иногда просто нелепых, Урландо выясняет, что советские ученые и впрямь получили удивительные результаты, правда, не в сфере вооружения, а в сельском хозяйстве. Ну, скажем, они построили машину, которая, выйдя в поле, удобряя, выхаживая, засеивая его, сокращает время от посева зерна до жатвы до одних суток!
Даже для 1939 года это звучало несколько вызывающе.
Критик А.Ивич писал:
Попутно указывалась легко угадываемая зависимость С.Беляева от А.Толстого, иногда даже в мелочах: Урландо—Штопаный нос... В „Гипрболоиде инженера Гарина": Гастон—Утиный нос...
В финале романа советские бойцы лихо разделывались с ужасной и смертоносной машиной Урландо.
Наука в романе тоже давалась лихо.
Действительно.
Думают всякую ерунду, беспомощно рассуждают... А тут интимный процесс образования материальных частиц...
И все же, все же...
Юрий Долгушин в те годы в сборнике „Война" (Детиздат, 1938) уже печатал отрывки из романа „ГЧ“ („Генератор чудес"), в котором физиолог Ридан и инженер-электрик Тунгусов, каждый по-своему, но всерьез искали разрешения загадки жизни и смерти. Если научиться управлять сложнейшими нервными процессами, теми, что беспрерывно протекают в человеческом организме,—считали они, — отступит старость, отступят болезни...
Владимир Орловский в романе „Бунт атомов" (1928) весьма впечатляюще описал вполне возможные последствия разложения атома. Невероятный взрыв, никогда прежде не наблюдаемый людьми, разрушенная лаборатория. Адский атомный шарик, вырвавшись на свободу, плывет над городами и полями, все уничтожая на своем пути, даже воздух. Остановить адский шар ничем нельзя, он — материализовавшаяся гибель самой планеты. (Кстати, в начале 50-х ученые действительно опасались того, что взрыв термоядерной бомбы может вызвать цепную реакцию в земной атмосфере). Спасение от атомного адского шарика лишь в одном — вытолкнуть его вон, за земную атмосферу, пусть пылает в космосе эта злобная пародия на карликовое солнце...
Александр Абрамов (1900—1985) в прелестной повести „Гибель шахмат" выводил математическую формулу единственно верного, абсолютно точного шахматного хода...
Как бы учитывался завет М.Горького („О темах", 1933):
Но писатели уже не могли писать так, как им хотелось, и о том, что их действительно волновало. Наружное давление извращало сам ход их мыслей.
Читателю на рассуждения об атомах и микробах было глубоко наплевать. Читатель хотел прослеживать судьбы героев.
Рыжие Кызыл-Кумы... Пылевая буря над Бухарой... Морские суда, брошенные посреди пустыни, бывшей когда-то морем... Бездонное фиолетовое небо Азии...
В 1990 году на задней обложке тома романов Сергея Беляева „Властелин молний", выпущенного Издательством литературы и искусства имени Гафура Гуляма (Ташкент), было сообщено:
Ни одна из указанных книг не вышла.
А.Михайловский:
А.Ивич:
Десятки критиков из года в год подозрительно докапывались: а на чьем это горючем болтаются в космосе корабли фантастов? Н.С.Хрущев выразил эту мысль гораздо откровеннее: чье сало едите?..
Сумрачным вечером, кажется, в октябре, а может уже и в начале ноября 1976 года Виталий Бугров и я, хлюпая башмаками по мокрому, расползающемуся под башмаками снегу, бродили по каким-то московским переулкам, отыскивая дефицитный в те годы изюм. Но говорили мы не о домашних делах, это нам тогда и в голову не приходило. Ни на что, в том числе и на прохожих, не обращая внимания, мы обсуждали попавшие нам в руки не совсем обычные машинописные записи.
Мы-то знали, наши отечественные фантасты давно обштопали своих многочисленных англоязычных коллег! Самосдергивающиеся штаны, не снашивающиеся калоши, трактора без водителей (все равно водитель запьет и вывалится из кабины), партийные собрания по всем поводам — все путём, все нормалёк, вот настоящая прогрессивная, в высшей степени человечная фантастика, пусть и ближнего прицела, зато бьет точно, а эти придурки англосаксы черт знает что обсуждали на своих дискуссиях. Артур Кларк и Говард Фаст (тогда уже не друг Советского Союза), Роберт Хайнлайн и Джон Бреннер, Пол Андерсен и Элджис Бадрис, Айзек Азимов и Рэй Бредбери, ну и еще масса занятных людей, и все они говорили не о том, как построить еще один более мощный трактор или скроить еще одни гораздо более быстро самосдергивающиеся штаны, а напротив — путались, пугались чего-то, запугивали друг друга. Если А.Кларк замечал, что на его взгляд, Луны мы достигнем в 1970-ом году (дискуссия фантастов состоялась в 1958-ом), а Марса и Венеры в 1980-ом, то Говард Фаст ему возражал:
Но и это не главное. Это мы с Бугровым могли пережить. Больше всего нас поразили слова, сказанные Д.Кэмпбеллом и Мак Рейнолдсом, кстати, даже не фантастом, а всего лишь американским резидентом а Танжере, но человеком почему-то при этом уважаемым.
Вот что они сказали.
Д.Кэмпбелл:
Замахнулся!
А за ним и Мак Рейнолдс:
Не уследила, не справилась с этим важным делом американская секретная служба...
Вот где правда — (В.Иванов, „Энергия подвластна нам“), а этот Кемпбелл... „
Чё попало!
Есть такая коряцкая сказка: гусь сел рядом с человеком, долго на человека смотрел, ничего в нем не понял и полетел дальше.
Чему, впрочем, удивляться, если советская критика и в 70-х о романе Е.Замятина писала так:
Если когда-то герой А.Грина („Фанданго") мог заявить: „Я остаюсь честным, потому что люблю честность., а странные герои Натальи Бромлей откровенно ничего и никого не боясь заболевали „недугом расщепления идей", то в 40-50-х фантасты старались вообще не касаться таких вещей. Официально фантастике предписывалось быть только научной. Другими словами, фантастику всеми средствами превращали в жанр антихудожественный. Фантастике вверялось лишь укреплять веру читателей в близкое и счастливое будущее, а будущее, понятно, определялось успехами науки, ведомой партией и правительством. „Вот вы пришли, чтобы я уморил вас для пользы науки,—говорил герой рассказа Л.Теплова „Среда Рея" („Тех-ника—молодежи", 1955), — стало быть, вы верите в науку.“ Совершенно недвусмысленно говорилось, что истинно прогрессивной наука может быть только у нас. Не какая-то там кибернетика, придуманная идиотом, и не какая-то там генетика, придуманная монахом, а марксизм, черт возьми, материализм, диалектика! То, что в итоге это выливалось в откровенную механистичность, никого не трогало. Выращивать деревья, то уж по метру в день (Г.Гуревич, „Тополь стремительный"), искать корень кок-сагыза, то уж самый огромный (А.Студитский, „Ущелье Батырлар-Джол")... Даже тип нового романа определился — прозроман ускоренного типа—С.Бобров, „Спецификация идитола". Книги становились гораздо менее интересными, чем биографии их создателей. Тот же Сергей Бобров, автор „Спецификации идитола" и таких авантюрных „прозроманов ускоренного типа" как „Восстание мизантропов" и „Нашедший сокровище" писал о себе
Последнее мне особенно нравится.
Это вам не измышления бывшего большого друга СССР Говарда Фаста и не анекдоты какого-то Блиша!
Механистичность, похоже, вообще в нашей крови.
В.Г.Богораз-Тан в замечательной монографии „Чукчи", изданной в 1934 году Институтом народов Севера ЦИК СССР, с некоторой грустью отмечал:
Однажды — мне только-только стукнуло одиннадцать лет — у одного своего приятеля я увидел тоненькую книжку, бумажную обложку которой украшал рисунок чудовищной обезьяны. Обезьяна боролась с набросившейся на нее пантерой. Вот где, наверное, масса приключений! — подумал я. И наугад раскрыл книжку.
Интересно...
Оторванное крылышко комара меня покорило.
Так, совершенно случайно, я наткнулся на научно-фантастическую повесть „Недостающее звено", что, несомненно, изменило мою жизнь, ибо через некоторое время я вступил в долгую и совершенно замечательную переписку с автором указанной повести — профессором Николаем Николаевичем Плавильщиковым, известным энтомологом и писателем (1892—1962).
Потрясенный проявленным мною интересом, приятель подарил мне книжку, но через неделю ее у меня стащили. Потрясенный этим событием, я, в свою очередь, разыскал „Недостающее звено" в городской библиотеке (благо книжка была издана относительно недавно — в 1945 году) и незамедлительно украл ее. Как бывает в таких случаях, книжку у меня снова увели. Так повторилось несколько раз, пока, наконец, я не получил экземпляр от самого автора — с автографом, в котором впервые взрослый человек обращался ко мне по имени-отчеству. Самое ужасное, что в начале 60-х пропал и этот экземпляр, так что в моей библиотеке хранится сейчас совсем другой, подаренный мне на день рождения старым другом...
Н.Н.Плавильщиков был не просто последним энциклопедистом, он был художественно одаренным последним энциклопедистом. Его „Очерки по истории зоологии" или, скажем, „Гомункулус" до сих пор остаются превосходным чтением для любого возраста, его энтомологические работы до сих пор восхищают специалистов, а на великолепных переработках Ж.Фабра и А.Брэма выросло не одно поколение__
Вообще-то в фантастику писатели часто приходили из науки.
Иван Антонович Ефремов — крупный палеонтолог, основал одну из ее дисциплин—тафономию, учение о закономерностях захоронения ископаемых организмов, Александр Петрович Казанцев — инженер, изобретатель, Александр Шалимов, Дмитрий Биленкин — геологи. Геологом и географом был знаменитый Обручев, младший из братьев Стругацких — астрофизик... Незадолго до войны на месте нынешних Лужников можно было наткнуться на интересную компанию, занимающуюся вовсе не писательским делом.
Я открывал для себя фантастику в те годы, когда она определялась именами Александра Казанцева, Ивана Ефремова, Юрия Долгушина, Вадима Охотникова, Владимира Немцова, Виктора Сапарина, Валентина Иванова, Леонида Платова, Георгия Гуревича... Кого-то из них я знал, с кем-то переписывался, кто-то чисто по-человечески помог мне стать самим собой... Самое лучшее, сказал я себе, садясь за второй том Антологии, обещанной Н.Гацунаеву, это вновь увидеть тот мир, конкретно увидеть, понять изнутри...
Письма.
Г.И.Гуревич (30.VIII.88): „
Впрочем, это для первого тома.
Г.И.Гуревич (26.VII.88):
Холодные ветры, понятно, это и известное постановление ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года — „О журналах „Звезда" и „Ленинград", отмененное Только через сорок три года. Выступая в Ленинграде А.А.Жданов сказал:
Вот так-то.
Г.И.Гуревич (26.VII.88):
Вышел в свет роман В.Брагина „В Стране Дремучих Трав" (1948). Увлеченно и необычно описал В.Брагин приключения крошечного человечка среди гигантских трав и насекомых, в мире, обычно не бросающемся в глаза. Но именно потому, что роман В.Брагина выделялся своей увлеченностью и необычностью, он и был подвергнут жесточайшему разносу. Не помогло и то, что два издания книги (1948, 1959) были снабжены послесловиями доктора биологических наук Н.Н.Плавилыцикова и академика А.И.Опарина. В.Брагина упрекали за отрыв от жизни, от живой истории, от живых человеческих дел, жестоко отчитывали за то, что он, автор, якобы мечтает о том, чтобы наш замечательный советский человек стал совсем малюсеньким (герой романа, проглотив специальную пилюлю, уменьшался во много раз, для него любая полянка сразу становилась дремучим лесом), чтобы он только тем и был занят, что сражался с насекомыми. А в 1960 году критик С.Полтавский еще и удивлялся:
Ненаписанные книги...
Известно, что М.Булгаков собирался работать над фантастическим романом „Планета-победительница", И.Ефремов начинал писать роман о Чингизхане, Алексей Толстой набросал подробный план „Судеб мира".-..
Все эти книги уже никогда не будут написаны.
Пыль. Духота. Солнце печет, куры купаются в пыли разрытой ими завалинки. 1957 год, станция Тайга, улица Телеграфная. Ночью над деревьями низко Марс, смотрит на мир ржаво и равнодушно. Я пытаюсь изучать его таинственные каналы с помощью трубы, сооруженной из очковых стекол. Не думаю, что Скиапарелли пользовался такой же, да и зрение у итальянца было острее. Зато я пишу фантастические повести и рассказы...
Н.Н.Плавильщиков (31.V.57):
Я был внимательным учеником.
Я учился.
Наверное, я умел учиться, потому что „Разворованное чудо", „Мир, в котором я дома", „Снежное утро", еще кое-что, выросли в будущем из детских черновиков, набросанных в жаркое лето 1957 года. Названия, правда, были другие. „Гость Аххагара", „Контра мундум", „Горная тайна "...
Единственный черновик, который мне как-то в дальнейшем не пригодился — „Под игом Атлантиды", роман, модная, надо сказать, в те годы тема...
Роман.
Понятно, в те годы мне и в голову не приходило, что роману, не только фантастическому, а вообще роману, может что-то грозить.
Однако, еще Жюль Верн что-то такое предчувствовал, волновался, предупреждал (цитирую по журналу „Новое дело", №9, 1902, Санкт-Петербург):
Но это так, к слову.
Н.Н.Плавильщиков (18.IX.57):
Мало помалу я начинал прозревать. Восторженность сменялась критичностью.
Да, конечно, размышлял я, посылка „Десятой планеты" Сергея Беляева изящна. Еще одна планета Солнечной системы, расположенная по отношению к Земле точно за Солнцем. И движется с такой же скоростью, как Земля. Этакая планета-невидимка...Но, восхищаясь, я уже видел главный недостаток повести: робость воображения. Сергей Беляев изменял себе: из года одна тысяча девятьсот сорок восьмого его герои попадали всего лишь в одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой год...
Но я то сам жил уже в 1957-ом! И мог сравнить мир повести, наполненный роскошными мраморными дворцами, с миром Тайги, переполненным деревянными покосившимися бараками... Что-то тут не вязалось... Может и хорошо, думал я, что Сергей Беляев не дожил до 1956 года, окружающий мир, нисколько не изменившийся за последний десяток лет, несомненно разочаровал бы писателя...
Но вот „Приключения Сэмюэля Пингля"!
Вещь для Антологии, с этим и Виталий Бугров согласился, а уж он в фантастике знал толк.
Читая „Приключения Сэмюэля Пингля“, я терялся.
И дальше:
Нет, это еще не Сергей Беляев. Это Даниэль Дефо.
Беляев вот:
И дальше, ткнув пальцем в первую попавшуюся страницу:
Научные идеи романа, к сожалению, уступали описанным приключениям. Ведь трудно всерьез принять такое вот откровение:
Я бы даже сказал: нагловатое утверждение.
Зато читался роман на одном дыхании.
А Валентин Иванов!
„Энергии, энергии и энергии! Еще и еще! Сколько ни вырабатывается энергии, ее все же мало человеку!“—так начинался его роман, изданный в 1951 году в Трудрезервиздате.
Г.И.Гуревич (30.VIII.88):
Между прочим, в романе „Энергия подвластна нам“ Валентин Иванов замечал как бы между делом:
Нечто подобное, хотя на другом, конечно уровне, разовьет позже Станислав Лем в повести „Голос неба“... Зато у Валентина Иванова враги пытались ударить по СССР не чем-нибудь, а отраженным от Луны пучком радиоактивных излучений!
Поднявший меч...
А.Р.Палей (10.VIII.88):
14 февраля 1993 года, за несколько дней до столетия Абрама Рувимовича Палея, я посетил его на Полтавской улице, лежащей недалеко от столичного стадиона „Динамо". Слышал он плоховато, напомнив мне Циолковского — маленький костяной старичок в большом кресле, но он все слышал, он здорово старался все услышать и это ему удавалось. Он был полон любопытства. Он, написавший „В простор планетный", и „Гольфштрем", и „Остров Таусена", и „Без боли", вдруг заинтересовался — каким все же образом радиоволны проходят сквозь стены?..
Время переполняло его.
Он вспомнил вдруг некую сотрудницу журнала „Революция и культура". Эта милая женщина принимала у него стихи, никогда их не печатала и чертовски при этом любила жаловаться на жизнь. Это сбизило с .нею Палея. Будучи человеком добрым, он понимал, он сочувствовал — ну да, сырая комнатенка... одиночество... безденежье... а профсоюз не позволяет продать пишущую машинку — орудие производства... Когда однажды знакомое лицо в траурной рамке появилось в газетах, Палей ахнул — Н.Алилуева...
Он был полон любопытства. Он даже прочел стихи. Он показал книгу стихов „Бубен дня", изданную им в Екатеринославе в 1922 году, и показал корректуру книги стихов, только еще выходящей в Хабаровске. „Первое стихотворение я написал в семь лет, последнее буквально на днях..."
Единственный, быть может, советский фантаст, действительно переживший крушение двух империй.
Все же важнейшее событие случилось—диктатор умер.
В 1954 году в толстом журнале „Новый мир“, всегда чуравшемся фантастики, выступил писатель-фантаст Ю.Доягушин.
Уже одно то, что в „Новом мире“ выступил писатель-фантаст было необычно. И Долгушин этим воспользовался. В статье — „Поговорим всерьез“ — он опять и опять подчеркивал: фантастика — необходимый жанр, фантастика нужна читателям, фантастика будит воображение юных читателей, фантастика дает понять, что наука это вовсе не сумма школьных или институтских знаний... Фантастических книг, напоминал Долгушин, выходит в стране прискорбно мало,
Тем не менее, фантастика продолжала существовать, иногда, кстати, в формах чрезвычайно занятных.
Александр Казанцев, например, в 1946 году в журнале „Вокруг света“ опубликовал рассказ-гипотезу „Взрыв“.
Сам Казанцев рассказывал позже об этом так:
В 1950 году, продолжая поднятую тему, в журнале „Знание-сила“ Борис Ляпунов напечатал очерк „Из глубины Вселенной". Правда, в противовес А.Казанцеву, Б.Ляпунов утверждал, что неведомый космический корабль, взорвавшийся над Тунгуской, прибыл к нам не с Марса, а с Венеры...
Шум, поднятый вокруг публикаций, оказался таким, что ученым из Метеоритной комиссии при АН СССР пришлось малость „попридержать" разошедшихся фантастов...
„Известия" (23.IX.1994).
Алексей Тарасов: „
Если бы только...
Обалдеть можно! Предмет рукотворный, шевелящийся...
Н.Н.Плавильщиков (28.VIII.57):
Н.Н.Плавильщиков (4.IV.58):
Но самое фантастичное, как всегда, происходило не в книгах, а в жизни.
Г.И.Гуревич (26.VH.88):
Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал...
Еще в 30-х Александр Беляев заметил в одной из статей, что для романа о будущем (коммунистическом, понятно) необходим новый конфликт —
В 1962 году на московской встрече писателей-фантастов братья Стругацкие повторили практически то же самое. На их взгляд конфликты людей будущего — это
Сравните это с цитатой из новогоднего интервью, данного братьями Стругацкими газете „Вечерняя Москва" (1964):
Я привожу эту цитату 25 октября 1994 года.
Сегодня вторник, идет снег. Рубль падает, Чечня дерется... Занятно думать, что к 2000-му году у нас „работа по воспитанию людей нового уже завершится"...
Впрочем, все это—лишь о вреде прогнозов.
К концу 50-х заглохла космическая тема, обмелела до предела социальная струя в фантастике, сама фантастика превратилась в литературу полуприкладную, полутехническую. Если когда-то фантасты и впрямь, в меру отпущенного им таланта и воображения, пытались лепить образ Нового человека — мятущегося интеллигента, гениального ученого-одиночку, великолепного инженера, конструирующего мечту, борца-патриота, побеждающего козни и заговоры мирового империализма, простого рабочего паренька, справляющегося как с многочисленными врагами народа, так и с непомерными горами Знаний, то теперь образ был как бы уже и создан — Простой Советский Человек!—и нечего было к этому образу добавить. Если Евгений Замятин считал долгом доносить свои нелицеприятные взгляды до читателей, то Владимир Немцов, скажем, давным давно забыл, что когда-то в юности писал лирические стихи и даже абстрактные картины. Восхищение В.Немцова вызывали теперь совсем другие вещи, совсем другие фигуры. И убедителен был при этом В.Немцов чрезвычайно (цитирую его книгу „Параллели сходятся", 1975):
Умри Денис, лучше не напишешь!
Не изменило.
В ноябре 1951 года на дискуссии о состоянии и путях развития научной фантастики, организованной Домом ученых, Домом детской книги и ленинградским отделением Союза писателей, В.Немцов с удовольствием повторил с трибуны столь любимый им тезис:
Получалось так.
Красноармеец Гусев летел устраивать революцию на Марсе — судьба заблудших атлантов его интересовала, профессор Преображенский дивился хитростям революции, еще больше дивясь нраву Шариковых, герои Адамова, выполняя приказ страны, не успевали закрывать ртов от удивления перед подводным миром, все время открывающимся перед их глазами, даже герои „Земли Санникова" с глубоким сочувствием, но и с изумлением вглядывались в странную жизнь онкилонов, я уж не говорю о неистовом интересе к миру героев Итина, Окунева, обоих Беляевых!.. И только герой Владимира Немцова, рассказывая об уникальном полете над Землей в искусственной космической лаборатории „Унион“, спокойно признается:
И так далее, как говорил Велимир Хлебников.
Однажды в Малайзии, в Куала-Лумпуре, Миша Давиденко, опытный китаист, объездивший всю юго-восточную Азию, предложил мне и драматургу Сене Злотникову попробовать плод дуриана. Запах, конечно, дерьмовый, сказал Миша, щуря свои узкие глаза, скажем так, трудноватый запах. Миша даже изумленно прищурился. Но если забыть про запах, победить запах, сделать первый укус, глоток, все! — вас уже за уши не оттащат от дуриана. И на Северном полюсе вы будете мечтать о дуриане. Никакой запах вам не будет страшен, ибо вы познали вкус!
Сильная речь.
Мы решились.
Мы купили круглый, как брюква, и такой же голый плод дуриана. Мы выбрали самую зеленую и милую лужайку в самом центре Куала-Лумпура. Как настоящие белые люди мы возлегли на траве и Сеня Злотников достал из кармана изящный позолоченный ножичек, с которым объехал чуть не полсвета. Вас от дуриана теперь за уши не оттащат, сказал любовно поглядывая на дуриан Миша Давиденко. Жаль, он, старый китаист, столько этих дурианов сьел, что ему вот прямо сейчас необходимо выпить пива. Он на минутку отойдет во-о-он туда, выпьет баночку пива и вернется, чтобы это, значит, оттаскивать нас за уши от полюбившегося нам дуриана.
И Миша отошел.
Было безумно жарко — далеко за сорок. Мы с Сеней испуганно переглянулись. Прикрикни на нас в тот момент кто-нибудь, даже не полицейский, нас не надо было бы за уши оттаскивать от дуриана, мы побежали бы сами. Мы вдруг вспомнили официальное предупреждение, помещенное на очень видном месте у входа в отель: плоды дуриана не вносить!.. Правда, это предупреждение в запретном списке шло вторым после наркотиков. Но опять же... За внос наркотиков правительство Малайзии обещало смертную казнь...
— Что там обещали за внос дуриана? — спросил я.
Сеня Злотников мрачно пожал плечами. Судя по тому, что дуриан идет сразу после наркотиков... Пожизненное, наверное...
— Давай,—решился я. — Режь. Мы только кусанем пару раз, а потом нас за уши не оттащат.
Наверное, мы не успели зажать носы.
Сеня сделал легкий разрез, царапинку, нечто почти теоретическое, незаметное, как марсианский канал, и на нас явственно пахнуло трупом. В тропической влажной жаре запах многократно усиливался. Обливаясь потом, оглядываясь — не спешат ли к нам с воем полицейские машины? — мы быстро закопали плод дуриана в землю. Кстати, вместе с ножичком, о чем Сеня даже и не жалел. По крайней мере, когда уже в отеле, отдышавшись, я предложил ему смотаться на знакомую лужайку, раскопать могилку дуриана и забрать позолоченный ножичек, он почему-то вздрогнул и отказался.
Да привыкнете, убеждали критики. Подумаешь, — ближний прицел! Нормальная фантастика. Самосдергивающиеся штаны, многолемешные плуги, робот, почти научившийся чинить карандаши...
Привыкнете!
Прекрасный жанр!
Вас потом за уши не оттащат.
В.И.Немцов (28.XI.88):
Другими словами: вас потом за уши не оттащат, вот только бы запах перебороть.
Г.Н.Голубев (15.Х.88):
В.Сапарин, „Голос моря". Трудрезервиздат, 1952.
Герой повести ленинградский профессор физики Петр Иванович Смородинов приезжает в южный санаторий, в здравницу, как тогда говорили. Во время одной из прогулок профессор Смородинов случайно замечает, что перед штормом от берегов моря ушли все медузы. Интересно, что заставило их уйти, этих странных тварей, плавающих, как известно со слов А.Толстого, посредством вздохов?.. Размышляя об этом, профессор Смородинов беседует с различными опытными людьми, в том числе с местным метеорологом. Метеоролог—дитя своего времени. На невинный вопрос о прогнозе погоды он отвечает пространно и недвусмысленно:
В.И.Немцов (28.XI.88):
Вадим Охотников, „Новое зрение". Трудрезервиздат, 1952.
Студент пятого курса Электротехнического института Миша Савин едет опять же к берегам нашего южного моря. И речь теперь идет об ультразвуке, о создании другого замечательного прибора — эхолота. Он чрезвычайно прост.
Но дело, собственно, не в этом ящике.
Миша Савин встречает слепого — бывшего морского офицера Василия Ивановича. Его мечта — создать прибор, с помощью которого можно свободно видеть под водой, и такой прибор герои повести, естественно, создают. Столь же естественна и следующая задача — вернуть зрение Василию Ивановичу. Впрочем, здесь все еще проще: Василий Иванович... прозревает сам. Героям остается лишь поклясться, что в дальнейшем они будут трудиться еще самоотверженнее.
В.Иванов, „В карстовых пещерах". Трудрезервиздат, 1952.
Карстовым пещерам в 50-е везло не меньше, чем Атлантиде и снежному человеку. Понятно... Карст это не колхозы с их проблемами, не беспаспортные крестьяне... Начинается повесть В.Иванова с легенды, услышанной в Западном Предуралье — о сподвижниках Салавата Юлаева, бежавших после разгрома пугачевского восстания куда-то в пещеры... Геологи Новгородцев и Карнаухов занимаются, разумеется, не сбором фольклора, но, открывая для нужд нового строительства мощную подземную реку, находят останки сподвижников Салавата Юлаева.
Апофеоз:
Как-то на дубултинском семинаре ленинградский писатель-фантаст Александр Иванович Шалимов, человек деликатный, воспитанный, рассказывал о Памире 30-х годов, когда там еще хозяйничали басмачи, а к пограничным заставам нередко спускались с ледников волосатые галуб-яваны, так на Памире называют снежного человека. Понятно, эти несчастные попадали в руки чекистов. К сожалению, ответить на резкие, в упор поставленные вопросы — кем подослан? на кого работаешь, падла? признаешь ли диктатуру пролетариата, бандит? — галуб-яваны при всей своей внешней расположенности к новым властям, ответить не могли — не знали языков. На всякий случай упрямых волосатиков ставили к стенке. Александр Иванович (он в то время был геологом) и его друзья никак не успевали поспеть к месту происшествия вовремя, чтобы вырвать очередного галуб-явана из рук принципиальных чекистов.
— Но однажды...— волнуясь повысил голос Александр Иванович,— однажды совсем рядом от нашего лагеря мужественные пограничники... захватили... самку... самку... самку...
Волнуясь, он никак не мог закончить начатую фразу и кто-то уважительно подсказал с места:
—...басмача!
Странно все же... Почему Александр Иванович не использовал в своих книгах такие сюжеты?..
В 1958 году на Всероссийском совещании по научно-фантастической и приключенческой литературе, состоявшемся в Москве, встретились Г.Гребнев, В.Немцов, Г.Тушкан, Н.Томан, А.Адамов, К.Бадигин, Л.Шейнин, К.Андреев, Е.Брандис, В.Сытин, Б.Ляпунов, Г.Гуревич, А.Полещук, П.Аматуни, А.Казанцев... Шел уже 1958 год, но В.Пальман и сейчас свой доклад назвал восхитительно просто: „Книга должна учить бдительности
А, впрочем, что изменилось?
Так Г.Мартынов в романе „Каллисто“ описывал встречу землян с каллистянаме. На следующей странице играли государственный гимн планеты Каллисто. „
Пятьдесят семь часов девяносто четыре минуты.
Думаю, здесь уместно привести отрывок из статьи А. и Б. Стругацких, написанной как раз в конце 50-х (цитирую по рукописи, любезно предоставленной Б.Н.Стругацким):
Г.Н.Голубев (15.Х.88):
Очень просто объяснял свое обращение к фантастике палеонтолог Ефремов (В.Бугров, „В поисках завтрашнего дня 1981):
Но, кажется мне, прав и А.Н.Стругацкий, удивлявшийся в свое время дотошности научных выкладок Г.И.Гуревича:
Л.Д.Платов (23.XII.57):
Н.Н.Плавильщиков (5.Х.58):
Л.Д.Платов (25.1.58):
Иван Антонович Ефремов действительно был личностью необычной.
Я запомнил И.А.Ефремова крупным неторопливым человеком. Он неожиданно рассказывал анекдот, потом столь же неожиданно задавал необычные вопросы. Например, прочел ли я „Анну Каренину", а если прочел, то в чем там, собственно, было дело?.. Кажется, по молодости лет я отозвался о романе не очень похвально, к тому же мне в то время казалась лишней заключительная часть романа...
Ефремов удивился.
Мы шли мимо кафе „Паланга" (по бывшему Калужскому шоссе)... Зеркальные стекла, вкусные запахи...
Впрочем, все это я уже описал в повести „Поворот к Раю“...
Туманность Андромеды...
О „Туманности Андромеды" писали много. Писали заслуженно. И все же мне кажется, знаменитый роман вовсе не открывал новых путей развития советской фантастики. „Туманность Андромеды", скорее, закрывала — неожиданно блистательно — долгую эпоху поисков Нового человека. Герои Ефремова летели к другим мирам, они поднимали руку на святое святых самого Пространства, они предавались свободному труду, выбирая его сами, оставаясь при этом людьми со всеми их человеческими сомнениями, колебаниями, даже ошибками. После стольких лет самых разнообразных, а, в сущности, самых однообразных извращений, вдруг появилась научно-фантастическая книга, в которой люди вовсе не занимались разработкой лишь самосбрасывающихся штанов. Если еще совсем недавно по космическому кораблю, описанному в романе Б.Анибала „Моряки Вселенной" (1940) шарашился некий полупьяный механик с масленкой в руке, то в романе Ефремова это было попросту невозможно.
Другой порядок. В математическом смысле.
Зато роман И.Ефремова открыл путь в фантастику совершенно новому поколению.
Г.Н.Голубев (15.Х.88):
Б.Н.Стругацкий (18.VIII.88):
Но это уже — другие люди, другие книги, другая Антология.
В 1934 году в издательстве „Биомедгиз" вышла удивительная монография В.К.Грегори „Эволюция лица от рыбы до человека".
На прелестной вклейке, открывающей книгу, как ветка диковинного дерева, простиралась кривая с изображениями странных морд, приведших в итоге к человеческому лицу — тупая девонская акула, бессмысленная ганоидная рыба, нижнекаменноугольный эогиринус, пермская сеймурия, весьма лукавая на вид, жестокий триасовый иктидопсис, меловой ископаемый опоссум, лемуровидный примат пропитекус, современная обезьяна Старого света, питекантроп, обезьяночеловек с Явы, замечательно описанный в повести Н.Н.Плавилыцикова, и, наконец, римский атлет — привлекательный малый с несколько ироничным выражением на чуть поджатых губах. Наверное, он догадывался, что под него подкапываются. Наверное, он догадывался, что в СССР вот-вот выведут Нового человека, лик которого воссияет над всем этим звериным рядом. Наверное, он догадывался, что партийные вожди всерьез озабочены выведением такого человека. Догадывался, догадывался он о том, что скоро не он, а Новый человек замкнет эту долгую и весьма не прямую ветвь эволюции!
Эволюция, к счастью, не зависела от партийных вождей. Лик человеческий, истинное человеческое лицо формируется, к счастью, не Ждановым и не Сусловым.
Эх, Булгаков, если бы ты что-нибудь понимал...
Он всегда напоминал мне взъерошенную ворону, даже когда в голубой полосатой тенниске, портфель у правого, бугристая авоська у левого колена, пинал дачную калитку. Дядя Сема. Семен Михайлович Затуловский. Но спросите меня, как он пинал эту калитку в лето пятьдесят второго и как протискивался в нее следующим, пятьдесят третьего года, летом. Та же тенниска, те же батоны поперек сетки, но вся взъерошенность другого знака — униженная и опасливая. Войдет — и шмыг на свою половину. Терраса у нас была общая, комнаты — разные. Я с бабушкой жил в большой, дядя Сема с Евгенией Яковлевной — в маленькой, куда попадали через нас.
В то, довредительское, лето дядя Сема запомнился мне неистовым говоруном и остроумцем. Сидя за общим воскресным столом, накрываемым обычно в саду между двумя корявыми яблонями, он много и не слишком опрятно ест под хохоток и рассуждения с обязательным привлечением библейских цитат и богов греко-римского пантеона. Евгения Яковлевна сидит рядом, в глазах — снисходительное обожание. Мама и бабушка привычно внимают этому словесному фонтану, а хозяин дачи, блестящий и только что отсидевший — всего лишь за взятки — адвокат, сам привыкший покорять слушателей, уныло протискивает анекдоты в редкие паузы дяди Семиной речи — обсосать крылышко, отхлебнуть глоток пива. Как я любил эти застолья! Кое-что запоминал, чтобы щегольнуть перед приятелем или девочкой. А пару раз, к маминому ужасу, сам пытался сказать что-нибудь, на мой-взгляд, уместное. Помню, тонким, напряженным голосом я сделал эпатирующее заявление, что Некрасов не умел считать. За столом грянула тишина. Дядя Сема склонил набок птичью голову. Дрожа от нетерпения, я поделился своим открытием:
— У него ошибка! У него в „Кому на Руси жить хорошо" мужиков семь и деревень семь, а из мужиков двое — братья, братья Губины, — тараторил я, — они братья, они вместе жили, в одной деревне, поэтому мужиков-то семь, а деревень не больше шести...
Дядя Сема взглянул на меня отрешенно, отодвинул тарелку. Я еще не понимал глубины своего позора. Адвокат решился было на вылазку.
— Наблюдательный ребенок, ха-ха. Вундеркинд. Вот, кстати, спрашивают одного мальчика: „Левочка, ты умеешь играть на скрипке?" А он отвечает...
Тихий, но звучный голос дяди Семы перекрыл ответ Левочки:
Дальше шло что-то о женщине, рыдающей о своем беспутном прошлом. Все слушали, затаив дыханье.
При этих слова дядя Сема посмотрел на Евгению Яковлевну, и на неподвижном ее лице выступил румянец.
Семен Михайлович скомкал салфетку и потянулся к нарзану.
— Деревень ему показалось много! Женя, это все, что он нашел у Некрасова.
Евгения Яковлевна сочувственно положила монументальную руку на плечо мужа.
Это лето, помню, прошло под знаком Некрасова. Оказалось, дядя Сема боготворил его со времен своей социал-демократической то ли бундовской юности, даже с гимназического детства — в гимназию, по семейному преданию, его втиснули вне процентной нормы по ходатайству растроганного либерала-инспектора, умилившегося страстью, с которой тощий рыжий Шимон Затуловский читал на приемном экзамене: „Сбирается с силами русский народ и учится быть гражданином". Теперь дядя Сема обращал меня в свою веру. Разгрузив авоську и облачившись в дачный мундир — сатиновые шаровары, сетчатая майка и сандалеты на босу ногу — он, если я не успевал спрятаться, уводил меня в крохотный лесок, примыкавший к участку со стороны, противоположной поселковой улице, и читал наизусть своего кумира, читал километрами. Сейчас вспоминаю, что грустные шедевры Некрасова — „Еду ли ночью...", „Что ты жадно глядишь на дорогу" — не очень меня трогали. Дядя Сема злился. „Тургенева это стихотворение с ума сводило, Чернышевскому показалось прекраснейшей, слышишь ты, олух, прекраснейшей из русских лирических пьес, а ты плечами пожимаешь! “И все-таки, в конце концов, он пронял меня. Пронял этими маленькими зарифмованными рассказиками, всегда трагическими, где вдруг из распевной словесной вязи вылезет и острым гвоздем втемяшится в память четкий, чеканный афоризм. „Умер, Касьяновна, умер, сердешная, умер и в землю зарыт". С тех пор ведь не читал Некрасова. Кого только ни перечитывал, Некрасова — никогда. „У бурмистра Власа бабушка Ненила починить избенку лесу попросила..." Или вот извозчик Ваня хотел жениться, да денег не было на волю выкупиться. А тут он вез купца, и купец возьми да и забудь у него в повозке мешок серебра. Вечером прибежал — мешок цел. Засмеялся, дал Ване полтину — а мог бы, говорит, Ваня, разбогатеть — серебро-то не меченное. Уехал купец, а извозчик пошел на конюшню и удавился. Еще, помню, про Власа, но другого, не бурмистра. Этому ад привиделся:
Впрочем, про скорпий и двухаршинных ужей дядя Сема, видно, читал, чтобы увлечь молодого бездушного шалопая. Как-то дождливым августовским вечером, возвращаясь от живущего через улицу приятеля, я услышал тихий разговор под грибком у нашего крыльца. Дядя Сема и Евгения Яковлевна сидели рядом, плечи их соприкасались. Оба в пальто. „Что ж осталось в жизни нашей? Ты молчишь... печальна ты... Не случилось ли с Парашей — сохрани господь — беды?“ И хотя дочь дяди Семы звали не Парашей, а Раей, я сразу понял: речь идет о ней.
Итак, благодаря Некрасову дядя Сема стал гимназистом. В выпускном классе он без памяти влюбился в Женю Ямпольскую, первую красавицу Витебска, двумя годами его старше, дочь богатого адвоката, побывавшую уже в Европе. Швейцария, Германия, Италия. Воды, музеи, карнавалы. Через год дядя Сема, студент-медик, уезжает от медноволосой богини в Москву.
Дальнейшее стало мне известно — в отрывках, правда, — из семейных легенд, рассказываемых бабушкой, которая боготворила своего кузена, да из той узкой тетрадки в кожаном мягком переплете, порыжелом от старости. Странный, девичий по виду, этот альбомчик с разноцветными — то розовыми, то вдруг салатными, то кремовыми — листками оказался дневником, ведомым последовательно рыжеволосым вертлявым студентом, респектабельным врачом с обширной практикой среди лучших семей Зарядья, главным врачом эвакуационного госпиталя в Прикарпатье во время первой мировой, начальником медсанчасти под Киевом в гражданскую, врачом полевого лазарета в Самарканде во время басмачества, начальником тылового госпиталя в Свердловске во вторую мировую, заведующим терапевтическим отделением института профзаболеваний имени Обуха в тридцатые годы и после последней войны. Странный дневник. Две-три страницы, пауза в пять лет. Снова запись. Еще перерыв в два года. И так почти полвека. Тетрадку я взял тайком из ящика массивного древнего стола, занимавшего половину узкой, как троллейбус, комнаты Евгении Яковлевны, после того, как гроб с ее высохшим, некогда монументальным телом был с этого стола снят и, после шести кругов на лестничных площадках, отвезен в Востряково.
Первые страницы тетрадки медицинский студент Московского университета заполнял виршами в стиле „на память тебе, дорогая, хочу я стихи написать, чтоб этот альбом открывая, могла ты меня вспоминать". По голубому шли черные кружевные строчки:
Всевышний, действительно, поскупился на силу поэтического дарования для дяди Семы. .Может быть, сознавая это, несколькими страницами и тремя годами позже, уже в качестве ординатора Крестовоздвиженской больницы и официального жениха Евгении Ямпольской, он перешел на столь же эмоциональную прозу: „Где любовь? Где тот бурный порыв, — писал дядя Сема, — что как.горный поток... Он стекает с горы, и не ведает он, на тот ли утес, на другой ли обрыв — все равно ведь ему... Он бежит... и шумит... И свергаясь со скал, рассказать может он, как я жил, как страдал... Он бежит... и шумит... и ревет...“
Это дословный текст, датированный 1911 годом, вторым октября, с указанием — в скобках — (В комнате Лизы). Кто такая Лиза, я не смог выяснить.
Женатого дядю Сему отличала уравновешенная, сдержанная грусть, облеченная в такую треугольную форму:
Третье марта 1917 года было отмечено двумя записями: 1) Прочитал экстренный выпуск „Утра России". Николай Романов отрекся! Вел. Кн. Михаил Александрович известил Родзянко, что отказывается от престола. Россия свободна!
Напомню, что к этому времени дядя Сема и Евгения Яковлевна были мужем и женой, причем не первый год.
Следующая после отречения императора и обращения к Женюре запись отстоит от предыдущей на шесть лет. В правом верхнем углу значилось: „Самарканд. Лазарет 5-го кавполка". Затем шел короткий текст: „Смогу ли я выстрелить? А принять выстрел? Сегодня я узнаю ответ на оба вопроса. Не уверен только, удастся ли мне записать этот ответ. Не беда, один из нас тебе все расскажет*1.
Не знай я событий, имевших место в двадцать третьем году в лазарете части, дравшейся с басмачами, где дядя Сема служил врачом, а Алексей Хохлов, командир бригады, куда входил пятый кавалерийский полк, лежал в жестокой малярии, не знай я этой истории от бабушки, я равнодушно перевернул бы эту маловразумительную страницу. Но я знал, и короткая запись остановила меня, умилив созвучностью романтическим стихам автора.
В перерывах между приступами красавец Хохлов надевал на свой комбриговский френч сбрую из хрустящих ремней и шел к посту старшей сестры Жени, иначе говоря — Женюры, а еще точнее — Евгении Яковлевны Затуловской. Впрочем, за величественность манер все — и персонал, и больные — звали жену дяди Семы исключительно по имени-отчеству. Евгения Яковлевна находила беседы с комбригом приятными, но у Хохлова под воздействием хинина ослабли тормоза, и как-то на ночном дежурстве он позволил себе вольность, побочным результатом которой явилось звучное падение шкафчика с медикаментами. Грохот достиг дяди Семы на следующее утро, и, одурев от ревности, он вызвал комбрига на дуэль, а комбриг, поглупев от стыда, вызов принял. Той же ночью они встретились в узком проходе между дувалами на задах лазарета. Хохлова бил малярийный озноб, но в темноте дядя Сема этого не заметил. У доктора Затуловского дрожали руки и сел голос, но Хохлов, в свою очередь, не обратил на это внимания, поскольку сам еле передвигал ноги. Они встали в десяти шагах и обменялись выстрелами. Первым стрелял Хохлов. Попасть он мог только случайно: маузер ходил кругами, глаза заливал пот. Случайности не произошло. Когда выстрелил дядя Сема, Хохлов упал. Это привело доктора в ужас — еще и потому, что стрелял он вверх. Подбежав к комбригу, он нашел его в бреду.
Дело раскрылось, от расстрела Затуловского спас Хохлов. Позже они впали в отчаянную дружбу, длившуюся до тех пор, пока Хохлов не сгинул в кровавой мясорубке тридцать седьмого года. Запись об этом находим в дневнике пятнадцатью годами и несколькими страницами позже: „Была Лида — в первый раз за полгода. Леше дали десять лет без права переписки. Она прекрасно держится. Говорит, он вернется гораздо раньше. Когда Л. ушла, Женюра сказала, что это „без права переписки" — подлая формула, означающая смерть. Я не верю".
Так сложилось, что второго (и последнего) своего друга дядя Сема обрел тоже при посредстве Евгении Яковлевны. Познакомились они году в тридцать пятом. Илья Борисович Шаргородский был лучшим хирургом того же института, где дядя Сема ведал терапией. Сухой и рациональный Шаргородский к дяде Семе относился с уважением, но чуть насмешливо — за эмоциональность и непосредственность, но близки они не были, пока на каком-то государственном торжестве — то ли демонстрации, то ли праздничном вечере — Илья Борисович не встретился с Евгенией Яковлевной. Убежденный холостяк был так ошарашен величавой дамой, ее вкусом, умением вести беседу, ненавязчивым остроумием, что сделал нечто, ранее им никогда не испробованное: стал не слишком уклюже говорить ей комплименты. Потом пригласил Евгению Яковлевну в оперу.
— Без Семена Михайловича, разумеется? — тонко спросила Женюра.
— Разумеется, — тонко ответил доктор Шаргородский.
— Я принимаю приглашение, но прежде, как честный человек, хочу вас предупредить: мой муж имеет обыкновение вызывать моих поклонников на дуэль, — сказала Евгения Яковлевна.
— О! И много было дуэлей? С кем последняя?
— С Алексеем Васильевичем Хохловым. Возможно, вы слышали о нем.
— Комкором?
— Комкором.
— Но он, насколько я знаю, жив. Жив и здоров, слава богу, и ваш муж.
— О, да. Благодаря случайности, именно эта — последняя — дуэль оказалась бескровной.
Тем не менее в оперу они пошли и, как ни странно, встретили в фойе блестящего комкора (это не опечатка, Хохлов получил к тому времени повышение) с его миниатюрной зеленоглазой женой.
— Алеша, Лида, познакомьтесь — доктор Илья Борисович Шаргородский, Семин коллега.
Хохлов был задумчив, с Ильей Борисовичем перекинулся несколькими суховатыми фразами, но, пока женщины о чем-то оживленно говорили, Шаргородский задал прямой вопрос:
— Алексей Васильевич, на каких условиях вы дрались с Семеном Михайловичем? Вопрос не праздный — мне нужно подготовиться, я пистолета в руки не брал, так что предпочел бы холодное оружие, скажем, скальпель.
— Должен вас огорчить, доктор. Мы стрелялись. Впрочем, в вашем случае, Сема, возможно, согласится взять в руки фонендоскоп.
То, что Хохлов не отрицал факта дуэли, сразило Шаргородского. После спектакля все отправились к комкору пить чай, приехал из института дядя Сема, было много смеха, очередную дуэль порешили отложить, пока не найдется оружие, которым оба соперника владеют в равной степени. Еще больше сблизила новых друзей трагедия Хохлова. Когда Лида с двухлетним сыном отправилась в ссылку, Шаргородский и дядя Сема долго спорили, от чьего имени отправлять ей посылки — шаг, по тем временам требующий мужества. „У тебя Женюра с Раечкой, а я один. Мне рисковать нечем", — говорил Илья Борисович. „Тебе защищать докторскую, а в ученом совете антисемистские настроения. Ты им такой козырь даешь", — возражал дядя Сема. В конце концов бросили жребий. Выпало на дядю Сему. А через несколько лет выяснилось, что Илья Борисович регулярно посылал в Нарым и вещи, и деньги, а узнав о болезни Лидиного сына, сам приехал, оперировал, спас. В романе они, конечно, поженились бы, но в жизни не пришлось. Я видел их вместе дважды. Один раз летом пятьдесят второго на даче. Помню маленькую старушку, очень прямую и неулыбчивую. Потом, во взрослой жизни, я вычислил, что Лиде в то время было около сорока. К заботливым жестам Ильи Борисовича она относилась с явным раздражением. Второй раз они вместе пришли на похороны дяди Семы, и Евгения Яковлевна подозвала меня и попросила: „Скажи Шаргородскому, пусть уйдет". Вот такое задание. Я подошел — то ли красный, то ли бледный, скорее всего пятнистый. Илья Борисович кивнул, сказал что-то Лиде и, не дожидаясь, пока я раскрою рот, ушел. Потом я несколько раз встречал его в родственных домах — на свадьбах, чаще на похоронах. Одет всегда безупречно. Молчалив. Умер Илья Борисович сравнительно недавно в возрасте девяноста трех лет.
Возвращаюсь к дневнику дяди Семы. Во время войны — одна-две короткие записи — комментарии к ходу боевых действий. Первая послевоенная датирована сорок шестым годом. Это стихотворение, но как отличается оно от юношеских жалоб на холодность Женюры! Привожу его целиком.
К тому времени автору минуло шестьдесят лет.
Переворачиваю страницу. 25 ноября 1952 года.
„Вчера арестован Илья. Уволены шесть из восьми профессоров-евреев института. По слухам, в других клиниках то же. Из ближайших знакомых арестованы Фельдман, Егоров, Коган, Поляков. Думаю, меня возьмут со дня на день".
Через неделю дядя Сема пишет: „Мысли мои, человека слабого, о себе: что это, конец? лагерь? ссылка? О Женюре — как она будет жить? Ведь она
Такова предпоследняя запись в дневнике. Кстати, Виктор, узнав о том, что тесть арестован, немедленно подал на развод. Развели доблестного офицера с дочерью отравителя за пятнадцать минут, хотя она была на четвертом месяце.
Что же произошло за те сто бесконечных дней, которые прошли от декабрьской ночи с кандальным звоном дверных цепочек до апрельского утра, когда Евгения Яковлевна и только что вернувшийся дядя Сема услышали по радио: „...Привлеченные по делу группы врачей арестованы без каких-либо законных оснований... Полностью реабилитированы... из-под стражи освобождены“? (Помню, бабушка, набирая неверной рукой номер дяди Семы, бормотала: „Ну вот, ну вот, умница Лаврентий Павлович, разобрался").
Следователь строил могучее здание заговора, выходящего за пределы происков сионизма и международного империализма. Бессонной ночью пришла ему в голову лихая мысль пристегнуть к еврейским отравителям белоэмигрантов. В деле дяди Семы нашлись связи с Алексеем Хохловым — изменником родины, расстрелянным в 1938 году, бывшим прапорщиком царской гвардии, от которого множество нитей вело — как было со всей очевидностью доказано пятнадцать лет назад — к монархическим слоям эмиграции. Не вызывала сомнений и причастность к этой банде хирурга Шаргородского, вступившего в аморальную связь с вдовой Хохлова. Измученным допросами и мордобоем Шаргородскому и Затуловскому по очереди читали показания друг друга. Илья Борисович не скрыл, что дядя Сема находился в дружеских отношениях с Хохловым. Дядя Сема и сам назвал Хохлова своим другом, причем до того, как увидел протокол допроса Шаргородского, но в память врезалось: Илья дает показания
Они встретились у вдовы одного из тех, кто не вернулся. Не поздоровались. Отвели глаза. И с тех пор не разговаривали до самой смерти дяди Семы. Чего было больше в их молчании — угрызений совести или укора, — сказать трудно. Прости они друг друга, легче было б жить, а дяде Семе и умирать. Умирал он долго. Илья Борисович не зашел ни разу. Есть, правда, два свидетельства какого-то подобия их связи. Во-первых, к Затуловским дважды приходила Лида и приносила лекарство, которое, как выяснилось, доставал Илья Борисович через одного чина министерства иностранных дел, чью жену он блестяще прооперировал. Второе свидетельство — последняя запись в альбомчике с разноцветными страницами, сделанная за три дня до того, как дядя Сема окончательно впал в беспамятство.
„Не помню, — писал дядя Сема, — кто из поэтов сказал, что стихотворение — это ткань, растянутая на остриях отдельных, самых главных слов. И жизнь, в сущности, материя, сотканная вокруг самых близких, самых дорогих людей — только вблизи них она сгущается до осязаемости, обретает ценность, сохраняется в памяти. С этими людьми и прощаешься, когда наступает срок. И, уходя, шлешь им привет, свое прощение и мольбу о прощении. Их хоровод не дает тебе потерять человеческий облик в самую страшную минуту, которая ожидает всех. Рая, Женюра, Алексей, Илья... „Я жду товарища, от Бога в веках дарованного мне".
Теперь уже поздно, а ведь мог бы я подойти к худому старцу в черном костюме — на свадьбе ли, на похоронах — и показать ему последнюю запись в дневнике дяди Семы.
Вот такая история. Да, у Раи после ареста отца и предательства Виктора был выкидыш, она два года пролежала в психушке. Замуж она не вышла. Похоронив дядю Сему, с матерью не осталась, уехала в Одессу. На письма бывшего мужа не отвечала. Работала в глазной больнице, недавно вышла на пенсию. Живет Раиса Семеновна на Пролетарском бульваре у самого моря, на лето пускает курортников.
Именно так, по свидетельству писателя Виктора Тельпугова, хотел назвать свой роман — о Севере, друзьях-северянах и себе, известный магаданский поэт Валентин Португалов, восьмидесятилетие которого мы отметили бы 1 июля 1993 года. Написать эту книгу Валентин Валентинович не успел, он умер в марте 1969 года, в возрасте 56-ти лет. От романа осталось, по воспоминаниям Тельпугова, навестившего поэта в больнице, только „несколько бегло написанных тетрадных листиков в косую линеечку", прочитать их даже другу Португалов не позволил: „Заготовки, сырье..."
А примерно двумя годами ранее мы случайно встретились с Валентином Валентиновичем у дверей книжного магазина на Кузнецком мосту. Эта встреча на московской земле была не первой — в то время я учился в Доме кино на Высших сценарных курсах, а Валентин Валентинович, зав. кафедрой творчества Высших литературных курсов, подчас присоединялся к группе своих слушателей, приходивших к нам на закрытые просмотры каких-нибудь уж и вовсе замечательных фильмов, о которых было заведомо известно, что в нашем прокате они никогда не появятся.
Так мы встречались время от времени, продолжая знакомство, начатое в Магадане в 1961 году, когда Португалов был частым гостем „Магаданского комсомольца", в котором работали тогда его сравнительно юные приятели по поселку Ягодное, где он еще недавно жил — Володя Новиков, Владилен Кожемякин, Вася Шумков. Знакомство прервалось, когда в 1962 году В. Португалов уехал в Москву — сначала учиться на эти Высшие литературные курсы, а потом остался там же и работать, и возобновилось в 1965-м, когда мы стали встречаться в Доме кино.
А то, что на сей раз, в 1967 (или 66-м?), мы встретились у порога книжного магазина, было тоже вполне закономерно и даже заурядно. Нас в Магадане и сблизил до какой-то степени именно общий интерес к литературе: меня, в числе прочего, подкупала в Португалове (папе Вале, Тин-Тиныче, Валентиныче — это наши к нему обращения тех лет) широкая эрудиция, особенно — в поэзии, в той ее части, которая тогда, в самом начале шестидесятых, была еще мало известной, его знание стихов Гумилева, Цветаевой, Ахматовой... Ну, а Валентин Валентинович, могу предположить, испытывал некоторое удовлетворение от восхищенной зависти своего слушателя, от его молящих возгласов: „Ах, Валентин Валентинович, ну еще что-нибудь! “
Ведь помимо всего прочего, понимаю я теперь, зная и многие существенные факты его судьбы и припоминая отдельные поступки, черточки поведения, интонации речи, был Валентин Португалов актером не в меньшей степени, чем поэтом, актером по призванию. И, конечно, зрительский успех ему был небезразличен.
Влекомые тем же книжным интересом, мы спускались (проводником был Валентин Валентинович, он эту тропинку разведал раньше) в сказочные подземелья магаданского бибколлектора (под зданием чуть выше УВД), в царство Галины Максимовны Тамбовцевой. И какие груды, горы каких книг, невостребованных библиотеками области, оказавшихся лишними (книг тогда на Колыму поступала чертова уймища), разрешали нам там перекладывать, перелистывать и отобранные уносить домой — по их копеечной тогдашней цене. Эта же книжная страсть вдруг сводила нас в магазинах Ягодного, Анадыря, Оротукана, где каждый из нас оказывался в командировках, но где встретиться нам суждено было не в гостинице, не в столовой, не в кабинете какого-нибудь начальника, а непременно в книжной лавке: „Валентин Валентинович! А я и не знал, что вы здесь!" — „Как видишь. Ну-ка, посмотри..."
И вот тогда, встретив Валентина Валентиновича на Кузнецком, я узнал от него, что написал он книгу — повесть, если не путаю — о своей колымской жизни. И, услыхав, я естественно загорелся:
— Дайте почитать!
— Ты знаешь, — остудил мой пыл Португалов, — что из дома я ничего выносить не разрешаю. Если хочешь почитать, приезжай.
Правило мне было известно, существовало такое у Португалова и в Магадане — назовет какую-нибудь замечательную книгу, а попросишь, скажет: „Из дома ничего не выдаю. Хочешь прочитать — приходи". Выглядело правило странновато, на фоне принятых у нас тогда отношений на жлобство походило, но, с другой стороны, и практичным казалось: отданная почитать книга всегда рискует не вернуться к хозяину, стоит ли ценной книгой рисковать...
Как ни велик был мой интерес к повести Португалова, приехать к нему я не собрался. Во-первых, далековато по тогдашним московским понятиям — Рублевское шоссе, окраина... А еще казалось, что успею, есть дела более неотложные. Но вскоре, окончив свои курсы, я вернулся в Магадан, а два года спустя Португалова не стало.
О рукописи его книги я не услышал ни от Анатолия Пчелкина, который летал от Магаданской писательской организации на похороны, ни от вдовы, Любови Васильевны, когда в конце семидесятых возник вопрос о переиздании книги стихов Португалова (так до сего дня и не осуществленном). И только Виктор Тельпугов хоть что-то рассказал об этой рукописи. По крайней мере, то, что ее нет и не было никогда.
Ну, а как же тогда тот разговор летним днем на Кузнецком мосту? Куда отнести его? К разряду замешанных на актерстве мистификаций, когда исполнитель представляет, что от него ждут, чем он может сразить своего зрителя-слушателя наверняка — и сражает? Знаю я за Португаловым несколько таких историй и будет время и место, попробую в них разобраться. Но тогда, на Кузнецком, дело было, видимо, не совсем так. У юристов это называется „обнаружением умысла". Видимо, идея романа, повести, мемуара — чего-то такого, в чем Португалов собирался, должен был выразить себя, может быть, в последний раз — сама эта идея преследовала его не один год, и в разговоре со мной он не удержался, поделился ею, выдав предполагаемое за уже сделанное, написанное. Не будет же его кто-то проверять. Сказал, что написал, значит — напишет.
Не написал. А потому вопрос — для того или для тех, кого привлекала и интересовала эта несомненно яркая личность, а еще более время, которое выпало на ее долю, со всеми его испытаниями, поражениями и победами — словно прозвучал, словно подталкивал к действию: ну так и попробуй, расскажи, если сумеешь. И я решил попробовать, воспользовавшись, как эстафетной палочкой, готовым португаловским названием — „Север. Любовь, Работа“.
Скажу сразу, что моя попытка пока еще далека от завершения. В силу многих причин я не располагаю материалом в той полноте, которую считаю необходимой. И хотя первым словом в названии должно стать слово „Север", мне кажется, что повествование следует начать с юности героя, прошедшей в тогда еще подмосковном рабочем и отчасти дачном Кунцево. Рассказать о его семье. О невероятной удаче — знакомстве и почтительной дружбе с одним из крупнейших советских поэтов того времени, проживавшим несколько лет по соседству, на той же Школьной (ранее Монастырской) улице, Эдуардом Багрицким. Это знакомство, эти отношения, это вступление в иной, запредельный для кунцевского подростка мир многое определили в судьбе Валентина Португалова.
Представляя свою „весьма несложную биографию" (еще один пример португаловской мистификации, потому что, пожалуй, любой его судьбу можно назвать — горькой, трагичной, удачной, состоявшейся, счастливой даже, только уж никак не „несложной"), Валентин Португалов писал в декабре 1963 года:
„Родился первого июля 1913 года в поселке Кунцево Московской губернии (ныне Кунцевский район города Москвы). Отец — журналист, в 1914 году был призван в армию и, по имеющимся у меня сведениям, погиб в 1920 г. на фронте.
Мать — учительница, старый член партии, умерла в суровом 1943 году. Детство проходило, как и у многих ребят моего поколения: учился, беспризорничал, жил по детдомам. В 1928 году окончил семилетку и пошел работать. В 1929—31 гг. работал револьверщиком, а потом токарем на авиационном заводе № 22 в Филях. Поступил учиться в ГЭКТЕМАС (Государственные экспериментальные театральные мастерские им. Вс. Мейерхольда). В 1931 г. поступил в Реалистический театр в качестве актера. В 1934 г. перешел работать в сектор детского вещания Всесоюзного радиокомитета. С 1936 г., одновременно, работал литсотрудником в газете „Политотделец" (Московское речное пароходство). В 1935 г. поступил на 2-й курс Литературного института Союза писателей. Весной 1937 года был незаконно арестован и отправлен в Колымские лагеря..."
Совершенно очевидно, что уже к 25-ти годам пришлось Валентину Португалову пережить немало, иному хватило бы этого на целую жизнь. Так что о „несложной" биографии тут, повторю, едва ли можно говорить.
Выделю в этом периоде — словами самого Португалова, написанными в начале шестидесятых годов, — уже отмеченную встречу с Багрицким:
„.. .Не преувеличивая, могу сказать, что он распахнул передо мной, — так же, как и перед многими другими, — окно в многоцветный мир поэзии, научил отличать настоящую поэзию от красивых, но пустых побрякушек, вдохнул в мое сердце любовь к природе: к шелесту трав, птичьему щебету, шороху листьев в подмосковных лесах; помог постигнуть непреходящую романтику Революции.
Пятнадцатилетним мальчишкой, сидя в уголке кунцевской квартиры Багрицкого, затаив дыхание и стараясь быть совсем незаметным, я слушал его разговоры с писателями, художниками, рыбоводами, с боевыми командирами, прошедшими по грозным дорогам гражданской войны, с молодыми и старыми, с горячими и равнодушными.
Многого я тогда не понимал мальчишеским своим умом, а понял значительно позже, но все, что я там видел и слышал, было интересно. Более того — увлекательно. В четырех шагах от меня сидели, стояли, расхаживали по комнате живые писатели, живые художники, живые творцы нового искусства, новой жизни. И это не было плодом моего воображения: стоило бы мне протянуть руку и я бы дотронулся до любого из этих интереснейших людей.
Не единожды я видел там Владимира Александровича Луговского с его удивительными бровями; светловолосого, молодого и задиристого Николая Дементьева; какого-то особенно мягкого, улыбчивого Леонида Максимовича Леонова, которого очень любил Багрицкий; спокойного и веселого Николая Сидоренко; прихрамывающего Исаака Эммануиловича Бабеля; безрукого Владимира Ивановича Нарбута, к суждениям которого Эдуард Георгиевич всегда прислушивался и ценил их...“
На литературный и политический авторитет Э. Багрицкого и других широко известных в ту пору писателей, вплоть до Маяковского, В. Португалов попытается опереться в трудный для него момент — после ареста в 1946 году. Тогда на допросе он показал: „На мое литературное формирование большое влияние оказал поэт Эдуард Багрицкий, с которым имел и личную дружбу, помимо общности наших интересов в поэзии. Через Багрицкого познакомился со старшим поколением поэтов-литераторов — Сельвинским, Луговским и другими. На почве литературных интересов был знаком лично с В. Маяковским, который оказал на меня большое влияние".
В магаданской контрразведке тогда, вероятно, вдоволь поиронизировали над этим и подобными заявлениями: „Ишь, какой важный! Может, и с самим Буревестником дружил? “, однако освободить поэта не поспешили, несмотря на глубокое уважение к названным именам — компромат на В. Португалова имелся совершенно жуткий и предельно достоверный.
Я не готов пока подробно рассказать о том, кунцевском, периоде жизни моего героя — в силу того, что далеко не все показания очевидцев и свидетельства документов собраны, а больше всего потому, что на протяжении почти четырех лет, несмотря на многие попытки, не могу получить доступ к архивно-следственному делу Валентина Португалова 1937 года. А оно, это дело, сам факт ареста, процесс следствия и постановление ОСО словно подвели черту под юностью моего героя, подытожили ее. И путь на Колыму был для Португалова, по сути, дорогой в новую жизнь, какой бы страшной она ни казалась тогда пассажиру товарного вагона, медленно и неудержимо идущего на восток.
Мне уже доводилось как-то писать о „колымском триединстве" — единстве времени, места и героев этого грандиозного по числу участников и по длительности безжалостного спектакля, поставленного на бесконечных просторах Крайнего Северо-Востока. В осуществлении этого триединства внимательный зритель без труда увидит суровые закономерности, выразившиеся, в частности, и в том, как и кого отбирала в качестве жертв машина репрессий. И от того — насколько неизбежным становилось для того или иного персонажа, сколько бы он ни полагал, что именно с ним-то и произошла чудовищная случайность, участие — в той или иной роли — в этой бесконечной мистерии.
И в этом плане отнюдь не случайным окажется постановление Особого совещания НКВД СССР от 8 августа 1937 года, принятое в отношении Португалова В. В.: „...за к-p агитацию — заключить в исправтрудлагерь сроком на ПЯТЬ лет. .“
Через девять лет, в сентябре 1946 года, начальник 1-го отд. контрразведки УМВД по СДС капитан Зеленко, приступая к основательной „разработке“ вновь арестованного Португалова, напомнит ему обстоятельства, предшествовавшие первому осуждению: „Следствию известно, что в период
1936—1937 гг. Вы, еще будучи студентом литературного института в Москве и как начинающий поэт, имели близкую дружбу с такими литераторами, как Игорь Зубковский, Меклер, Оболдуев, Корнилов, Васильев и другими, которые в тот же, примерно, период были в большинстве за антисоветскую деятельность органами НКВД арестованы.
А сколько арестованных было среди однокашников Португалова по литературному институту: Иван Исаев, Галина Воронская, Александр Шевцов, Михаил Гай, Нагаев...
Коснутся репрессии и того „кунцевского" кружка, который вывел юного Португалова на орбиту поэзии. Парадоксально (но это лишь кажущаяся странность), но здесь первыми жертвами окажутся люди, дальше других стоявшие от поэзии — братья Михаил и Иван Дыко, кунцевско-одинцовские домовладельцы, люди рабочих специальностей. Одного из них — Михаила Елисеевича — Валентин Португалов должен был знать хорошо: именно в доме Михаила Дыко снимал две комнаты Эдуард Багрицкий.
Широко известная поэма Багрицкого „Смерть пионерки" — „Валя, Валентина, // Что с тобой теперь?" — написана на смерть дочери Михаила Елисеевича. Это оттуда, из тех комнатенок, пошли греметь по стране литые строки: „Нас водила молодость // В сабельный поход. // Нас бросала молодость // На кронштадский лед...“
Есть в этом гордом стихотворении строки, изобличающие тех, кто противостоит молодости мира. В их числе названа мать умирающей от скарлатины девочки. А в поэме „Человек предместья" ненавистным поэту героем окажется и хозяин дома. Немало изобличив уклад жизни на ул. Школьной, Эдуард Багрицкий напишет:
В исторической перспективе поэт оказался все-таки неправ — „весь этот мир" не миновал скромного железнодорожного рабочего, построившего свой теплый угол за новым забором, равно как и его брата, плотника, жившего по соседству — в 1935 году оба они были направлены в ссылку в Красноярский край, через год Особое совещание НКВД СССР распорядилось заключить их за контрреволюционную деятельность в исправтрудлагерь сроком на пять лет.
Далее братья Дыко оказались на Колыме (прииск Нижний Хатыннах Северного горно-промышленного управления), где в январе 1938 года были арестованы — за участие в контрреволюционной троцкистской группе Германа и Орлова, которая, якобы, проводила в лагере подрывную работу.
„Совместно со своим братом Дыко И., — сказано о М. Е. Дыко в расстрельном постановлении тройки УНКВД по ДС, — призывал заключенных к борьбе с Сов. властью путем объявления голодовок, невыхода на производство и активному сопротивлению лагадминистрации. Является организатором к-p саботажа, систематически отказывался от работы и насаждал среди лагерников религиозные убеждения".
Предъявленные обвинения братья Дыко категорически отвергли, но это уже ничего не могло изменить. Весь процесс следствия и вынесения постановления занял в данном случае лишь один день: 23 января 1938 года братья Дыко были арестованы, подвергнуты обыску и допросу — дело происходило на спецкомандировке „Серпантинная" ,на другой день, 24 января, уже было готово и утверждено обвинительное заключение, в тот же день дело всей группы (каким образом, если расстояние от „Серпантинки" до Магадана более 600 км?) было рассмотрено Тройкой УНКВД. Принятое расстрельное постановление было приведено в исполнение там же, на „Серпантинке", 13—15 апреля.
Тогда же, 14 апреля, был расстрелян в Магадане один из частых и почетных посетителей дома на Школьной улице в Кунцево (вспомним слова Португалова), родственник Эдуарда Багрицкого (они были женаты на родных сестрах, носивших в девичестве фамилию Суок), известный поэт и влиятельный в свое время партийный работник и издатель Владимир Иванович Нарбут.
Биография этого человека составлена из недосказанностей, легенд и вымыслов, исходящих из самых разных источников. Над ней еще предстоит немало потрудиться историкам. Здесь скажу лишь, опираясь на известные мне документы, что Нарбут В. И. был осужден 23 июля 1937 года (на две недели раньше Португалова) в составе группы литераторов, более или менее связанных друг с другом дружескими отношениями или просто фактом знакомства. Группу, по мнению работников НКВД, составили Павел Болеславович Зенкевич, Павел Самойлович Шлейман (Карабан), Игорь Стефанович Поступальский, Борис Александрович Навроцкий и В. И. Нарбут. Постановление Особого совещания назначило каждому из них — обвинение предъявлялось по статьям 58-10 и 58-11 УК РСФСР — пять лет заключения в исправтрудлагере.
Все осужденные по этому делу были без промедления доставлены на Колыму, разве что Нарбута задержали в „приемной" Севвостлага — на владивостокской пересылке, дольше других. И то сказать, как везти на Колыму, для которой существовали установленные еще в 1932 году правила отбора заключенных, калеку? Ведь у Нарбута была еще двадцать лет назад ампутирована кисть левой руки, с раннего детства он сильно хромал, более чем полуторалетнее предварительное следствие сильно подорвало его здоровье — врачи на пересылке установили болезнь сердца. Но повезли и его.
На Колыме судьбы подельщиков сложились по-разному. Двоим — Поступальскому и Шлейману — удалось пережить все тяготы лагерей и дождаться освобождения. Двое — Зенкевич и Навроцкий — умерли, находясь в заключении. Против Нарбута, окончательно признанного негодным к труду (вдобавок ко всему вскоре после прибытия на Колыму у него развилась цынга), а потому и вывезенного с прииска и содержавшегося в Магадане, в карантинно-пересыльном лагпункте, в начале апреля 1938 года было возбуждено новое уголовное преследование. На сей раз, вместе с группой таких же инвалидов, официально актированных медицинскими комиссиями, он был признан виновным в контрреволюционном саботаже.
Тщетно опальный поэт отвергал новые страшные обвинения. 4 апреля, через два дня после ареста, он был допрошен. 7 апреля было составлено обвинительное заключение, тем же днем помечено и постановление Тройки УНКВД. Через неделю оно было приведено в исполнение в Магадане.
Осталось неизвестным, встречал ли Португалов Нарбута на владивостокской пересылке (они находились там в одно время), а с Игорем Поступальским, поэтом, критиком, переводчиком — К. И. Чуковский в своем „Дневнике" за 1932 год привел о нем слова вдовы поэта Брюсова: „...сейчас пишет большую статью о Брюсове, кажется, включит в нее даже 6 условий т. Сталина", — именно здесь (показания Португалова на допросе в 1946 году) и состоялось знакомство. Вместе они будут отбывать и какую-то часть наказания на Колыме.
Через тридцать лет, в 1967 году, один из бывших колымских сидельцев, М. С. Еремин, напомнит В. Португалову первые месяцы на Колыме, проведенные вместе на лагпункте пос. Спорный:
„Вспоминаю грязный барак, арестантские нары, омерзительного старосту татарина, его звали „татарское иго". Я сейчас не помню, на каких именно нарах Вы спали. Мы с Игорем Брешковым обитали на верхних нарах, внизу ютился старик Зенкевич (видимо, Павел Болеславович, подельник Нарбута — А. Б.). Где-то недалеко помещались: Игорь Поступальский, Лева Гладков (подельник В. Португалова — А. Б.), Лева Горький. Был еще Юра Аникин — эпилептик... Ну, не буду больше вспоминать, слезы завертываются на глазах и в горле стоит острый ком.
Я был очень неприспособлен к жизни и совершенно беспомощен. Меня почему-то за это любили и старались помочь как могли, в том числе и Вы. На „Спорном" Вы прожили относительно недолго, Вас взяли на какой-то прииск. Потом мы еще где-то встречались еще оба будучи „ЗК“. В 1940 году я освободился, но Вы еще, кажется, были под ружьем, но гастролировали с Магаданской концертной бригадой. Мы встретились с Вами, кажется, на „Палатке". Не помню, почему-то у нас с Вами зашел разговор о Хане, бывшей корреспондентке „Советской Колымы", а в то время заведующей магаданской библиотекой. Вы мне дали ее адрес. Я был и остался книголюбом и, конечно,' воспользовался данным Вами адресом. Я переехал тогда в пос. Усть-Омчуг и оттуда часто ездил в Магадан, бывал у Ханы в библиотеке и почти неограниченно пользовался редчайшими книгами".
Участвовать в гастрольных поездках концертной бригады В. Португалов мог только после 1942 года, когда перешел на работу в Магаданский театр, да и Хана, X. И. Пронина, стала работать в библиотеке не в 1940-м, а в 1943 году. Упоминание X. И. Прониной я сохранил здесь только потому, что этой женщине приведется сыграть роковую роль в следующем повороте судьбы моего героя.
Вероятно, наиболее точные сведения о конкретных местах пребывания Португалова в колымских лагерях по первой судимости содержатся в его ответах на вопросы следователя, заданных уже в 1946 году:
„На Колыму я прибыл к 27 октября 1937 года на пароходе „Кулу" как заключенный... С октября 1937 года по июль 1938 года — на кирпичном заводе 455 километр основной трассы, с июля 1938 года по январь 1939 года — в лагерном подразделении стройучастка на Спорном, с января 1939 года по май 1939 года — в автобазе на поселке Спорный, с мая 1939 года по январь 1941 года — на пос. Оротукан, с января 1941 года по день освобождения из лагеря, т. е. по 15 мая 1942 года отбывал в лагерном подразделении на пос. Хета".
Это, условно говоря, лишь канва пяти колымских лет. Но сохранились и два фрагмента, выполненных и более обстоятельно, и вполне добровольно — воспоминания В. Португалова о встречах, якобы случившихся в те годы.
Первой встрече В. Португалов посвятил очерк „О поэте Василии Князеве", опубликованный в еженедельнике „Литературная Россия" 22 марта 1963 года (№ 12, с. 10—11). Начинается он так: „Двадцать пять лет назад, в марте 1938 года, на двести восьмом километре Колымской трассы в лагерной больнице умер поэт Василий Князев..."
Далее автор очень кратко рассказывает о творческом пути В. Князева после революции, о популярности его стихотворений, одно из которых — „Песня Коммуны" — слушал незадолго до смерти В. И. Ленин: „Никогда, никогда коммунары не станут рабами..."
„Стихи Князева, — писал Португалов, — я знал еще мальчишкой, прочитав их в революционных песенниках и хрестоматиях, а с самим Василием Васильевичем познакомился в сентябре тридцать седьмого года. Мы жили в одном бараке. Нахохленный, неохотно разговаривавший с пожилыми людьми, Князев тянулся к молодежи.
Мы, двадцатилетние, не в силах были понять причины невероятной несправедливости, ворвавшейся в нашу жизнь. И в наши кричащие души падали добрые, мудрые слова Василия Васильевича — дяди Васи, помогая нам оставаться в живых и как-то осмыслить происшедшее с нами. А доброе слово у Василия Васильевича было в запасе всегда. Многие тогдашние мальчишки, а ныне пятидесятилетние мужчины, тепло вспоминают дядю Васю.
Вместе с Князевым я плыл на Колыму на пароходе „Кулу“, вместе с ним был на пересылке в Магадане. Отсюда наши пути разошлись: Князева отправили на Атку, а меня — на 455-й километр, на кирпичный завод. Но примерно с середины декабря мне частенько приходилось ездить с кирпичного завода на Атку, сопровождать и разгружать машины с кирпичом. На Атке каждый раз я улучал минутку и забегал навестить дядю Васю, который в это время работал сторожем в автогараже. Его обязанностью было открывать и закрывать огромные тяжелые гаражные ворота, когда въезжали и выезжали автомобили. Но и эта по тем временам „легкая" работа была не под силу больному Василию Васильевичу. В середине марта он слег и больше не встал. Лагерный „лепила“ (лекарский помощник, фельдшер) Алексей Лутохин, который проводил дядю Васю в последний путь, рассказывал мне, что в полубреду Василий Васильевич говорил, что он птица и ему хочется пролететь над всей Россией и посмотреть, что там делается... как живут люди... он очень любил людей, дядя Вася, и верил в них...
Красный Звонарь — Василий Князев — отдал свою жизнь Революции, жил ее радостями и горестями. Стихи и песни Князева вошли в историю Советской России, в историю советской литературы и никогда не будут нами забыты".
Далее Португалов приводил собственное стихотворение, посвященное памяти Василия Князева.
Видимо — и сегодня это видно особенно отчетливо — можно по-разному относиться к этому стихотворению.
Можно, отмечая его художественные достоинства, приветствовать как попытку в то, еще достаточно скованное идеологическими постулатами, время рассказать о некогда творившемся в стране беззаконии и его очевидной жертве, попутно посетовав, как нелегко было автору очерка преодолеть все еще неустраненный тогда запрет на тему репрессий (обратите внимание, как не прямо, через деталь, понятную читателю, В. Португалов объясняет свое и В. Князева попадание на Колыму), и назвать автора в числе пионеров „лагерной" темы в тогдашней советской печати — потому как, а сколько было у него предшественников? Раз, два, три — и все, кажется?
Можно отметить и очевидную ангажированность поэта, попенять на отчетливо педалируемый им пафос прославления — несмотря ни на что — в том дьяковско-шелестовском духе — немеркнущих ценностей. На совершенно искусственную драматизацию в стихотворении „Дядя Вася" поведения того же лекпома Лехи, профессионального „помощника смерти" — с чего бы это ему, действительно, так расчувствоваться из-за гибели какого-то, пусть и знаменитого, зека (а мало ли их, знаменитых, было тогда на Колыме?) в то время, как мерли они весьма часто?
Но... и тот, и другой подходы к данной публикации будут в одинаковой степени неверны, поскольку в ее основе лежит несомненная неправда. Василий Васильевич Князев, „старичок с колючими усами", действительно был доставлен на Колыму в конце октября 1937 года, его довезли в ноябре того же года до поселка Атка и здесь, из-за резкого ухудшения состояния здоровья, отставили от этапа. Через шесть дней, 10 ноября, В. В. Князев, как свидетельствует знакомившийся с материалами его „дела заключенного" Лазарь Полонский, скончался, и В. Португалов никак не мог с ним встречаться, начиная „ с середины декабря", а посему...
И вот тут приходится считать достоинства стихотворения В. Португалова, да и очерка его, уже совсем по другой шкале. И тогда оказывается, что все эти встречи-невстречи — простецкая придумка под несуществующий юбилей — 25 лет в марте 1963 года, который должен быть отмечен крепким, но и все равно — „датским" стихотворением. То есть, ложь была сознательно заложена в основу этой публикации, дабы ее, публикацию, гарантировать. А то, что ложь эта кощунственна, что она искажает не только конкретный факт судьбы поэта-зека, но и сам характер этого факта — потому что кто же поручится за то, что переживания героя стихотворения хоть в малой части соответствуют чувствам реального исторического лица?
Ах, Валентин Валентинович, неужели стоило все это придумывать только для того, чтобы осуществить публикацию пусть и достаточно сильного (одного из самых сильных в поэтическом багаже Португалова) стихотворения? Не забудем при этом, что данная публикация была первой в столичном издании у пятидесятилетнего, к тому моменту, человека, поэта, справедливо полагавшего, что судьба обделила его своими почестями, а потому и имеющего право наверстывать упущенное хоть каким способом. Такое вот лицедейство, актерство — на памяти человека, трагически ушедшего из жизни.
Но перейдем ко второму эпизоду, второму конкретному факту из числа описанных самим Валентином Португаловым. Это снова публикация в „Литературной России" — там, видимо, оценили автора по первому случаю и решили — в достаточно сложное время — содействовать ему. На этот раз речь идет об однокашнике по литературному институту, колымском сидельце Александре Шевцове („Литературная Россия", 1965 г., 26 июня).
История возвращает нас к имени и личности Эдуарда Багрицкого — в стенах его квартиры (на этот раз в проезде Художественного театра, новом и последнем жилище, заслуженном у государства, а не нанятом у какого-то малопочтенного, откровенно противостоящего поэту типа), произошло знакомство Валентина Португалова и Александра Шевцова:
„Впервые я встретился с ним в доме Эдуарда Багрицкого. Юноша сидел на корточках возле окна, опершись о батарею парового отопления, и читал стихи...
Он читал долго и много. Багрицкий сидел „по-турецки", поджав под себя ноги, и улыбался.
Когда чтение закончилось, Эдуард Георгиевич мотнул головой, как бы сближая нас, и сказал:
— Знакомьтесь...
...Когда Шевцов ушел, Эдуард Георгиевич сказал:
— Из него выйдет хороший поэт.
Это было сказано так тепло и добро, что я понял: Багрицкий любит этого угловатого паренька".
В апреле 1936 года А. Шевцов был арестован и уже в мае осужден Особым совещанием НКВД СССР „за участие в контрреволюционной группе" сроком на пять лет.
В. Португалов продолжает:
„Я встретил Александра Шевцова на Колыме, на прииске „Нечаянный".
Весной 1938 года, когда шла интенсивная подготовка к началу промывочного сезона и на приисках остро не хватало людей, со „Спорного" на „Нечаянный", расположенный оттуда километрах в четырнадцати, была временно переброшена бригада Ивана Мозгового. С этой бригадой попал на „Нечаянный" и я".
Здесь, на „Нечаянном", в одном из доходяг, изможденном, со следами обморожений на лице, В. Португалов с трудом узнал своего старого знакомого. Три недели, как пишет Португалов, они пробыли на одном прииске, встречались по вечерам, вместе добывали „доппаек" у поваров, читали стихи, говорили о Москве, подбадривали друг друга.
Через год, летом 1939-го, от другого заключенного, прибывшего с „Нечаянного", В. Португалов узнал, что А. Шевцов умер. Причин смерти В. Португалов не называет, однако из сказанного им выше реальнее всего предположить, что умер А. Шевцов, не выдержав тяжелых лагерных условий — „дошел" окончательно.
В очерке немало замечательных, хватающих за душу деталей той продолжительной — три недели вместе! — встречи. Встречи, которая, как оказывается, просто не могла состояться.
Прежде всего потому, что весной — ранней или поздней, дело не в месяце — 1938 года А. М. Шевцова на прииске „Нечаянный" не было — как не было его там и раньше. По крайней мере, с июня 1937 года он находился на прииске „Горная Загадка" (иногда его называли „Загадка"). „Горная Загадка" располагалась, как и „Нечаянный", недалеко от Спорного, в том же Южном горно-промышленном управлении, и можно было бы предположить, что В. Португалов, по прошествии многих лет и событий, просто спутал названия, но... как раз весной 1938 года А. Шевцов был снова арестован и
отправлен в центральный поселок управления — Оротукан. Это произошло 9 апреля — „...когда шла интенсивная подготовка к началу промывочного сезона“.
Группа из 12-ти заключенных, ранее осужденных по политическим статьям и отбывших наказание на прииске „Горная Загадка", обвинялась в контрреволюционном саботаже и подготовке к побегу, который она, разоружив охрану, должна была совершить „в сторону Якутии", продукты питания и снаряжение предполагалось, по версии НКВД, добывать, грабя местное население. А. Шевцову, сверх того, инкриминировалось умышленное уничтожение инструмента (изрубил в конце марта деревянный короб, которых и так не хватало на прииске — в них транспортировался за пределы забоя вскрытый грунт), а так же намерение — неосуществленное еще в Москве — совершить теракт над товарищем Сталиным — как-будто, по словам одного из свидетелей, до первого своего ареста А. Шевцов имел много возможностей произвести это действие..
Часть арестованных признала свою вину и дала развернутые, хотя и не отличающиеся разнообразием деталей, показания — от них остается впечатление, что писались они все по одному шаблону, другая часть отказалась признать обвинения. А. Шевцов был в числе отказавшихся. Об этом 16 апреля 1938 года оперуполномоченный райотдела НКВД по ЮГПУ Строков, в присутствии своих коллег, составил акт, в котором зафиксировал: „...сего числа мною на допрос в качестве обвиняемого был вызван из СИЗО заключенный Шевцов Александр Михайлович, который категорически отказался от дачи каких бы то ни было показаний и заявил: „Я был врагом Советской власти, им и останусь, но никаких документаций оставлять о своей контрреволюционной деятельности — не хочу".
Предъявленные обвинения обоснованными никак не выглядят — нет доказательств отказа от работы, актов на испорченный инструмент, нет каких-либо подтверждений подготовки к побегу. 23 апреля 1938 года Тройка УНКВД по ДС вынесла Шевцову и другим участникам группы смертный приговор. 20 мая он был приведен в исполнение в Магадане.
Можно строить немало предположений по поводу того, какими соображениями руководствовались оперативники РО ЮГПУ, сбивая именно из этих арестованных преступную „группу" (аналогии с делом Нарбута тут нет — в группе Шевцова собраны вполне трудоспособные люди, а не актированные инвалиды), насколько реальными могли быть их намерения совершить побег (между мечтой о свободе и попыткой совершить побег лежала, вероятно, громадная дистанция).
В данном случае — из-за экономии объема — я не могу подробно рассмотреть все эти соображения. Думаю, что дело Шевцова было одним из многих Эпизодов выполнения приказа тогдашнего Наркомата Внутренних Дел по широкому развертыванию репрессий, начатому на Колыме осенью 1937 года и достигшему здесь наибольшего размаха к весне следующего года. Целью приказа было физическое уничтожение наиболее вероятных противников сталинского (и шире — социалистического) режима, подавление возможного протеста против намеренного ужесточения условий пребывания в лагере — со стороны остальной части лагерников. Чистка лагерей могла иметь и вполне практическую цель: уничтожение „лишних ртов" и освобождение мест для заключенных новых этапов.
Знакомство с протоколами заседаний Тройки УНКВД по ДС показывает, что группы, подобные той, что сотрудники РО ЮГПУ создали на „Горной Загадке", были „выявлены" в тот период едва ли не на каждом лагпункте, обычно с весьма ограниченным и стандартным набором обвинений: к/р саботаж, а/с агитация, подготовка к побегу, разложение лагерной дисциплины. С 16 декабря 1937 года по 11 ноября 1938-го Тройка УНКВД по ДС примет 9791 расстрельное постановление. Среди приговоренных в подавляющем большинстве будут заключенные-каэры.
Такова общая картина происходившего в то время на Колыме. Прибавляет ли к ней сообщение Португалова какие-то конкретные черты судьбы одного из его знакомых, поэта Александра Шевцова? Едва ли. По той простой причине, что встреча с ним в то время, видимо, не могла состояться.
Отчего же тогда В. Португалов пишет о ней? Из того же, ранее названного артистизма? То есть он знал, что Шевцов был на Колыме, от кого-то (пусть и от названного им в очерке з/к Горского) слышал, что Шевцов, вроде, погиб. Существенно, что Горский, по словам Португалова, так же отбывал наказание на „Нечаянном", а не на „Горной Загадке", поэтому его сведения и могли быть неверны.
И еще одна важная деталь. Много лет спустя после описываемых событий, осенью 1991 года, я вел продолжительные беседы с бывшей колымской заключенной, осужденной в тот же период, бывшей студенткой литературного института Г. А. Воронской. По институтским временам она знала и Португалова, и Шевцова (он, вспоминала Галина Александровна, даже немного ухаживал за мной, когда учились в институте), а вот о настоящей причине смерти Шевцова, о том, что он был расстрелян, Г. А. Воронская до нашей встречи не знала. Видимо, этот факт был не слишком известным. И не он один, конечно. Десятки, сотни легенд бродили и бродят по Колыме, в них подлинные судьбы преломляются самым причудливым образом.
Видимо, одной из таких легенд воспользовался и Португалов, готовя к публикации в „Литературной России" стихи неизвестного нынешнему читателю поэта Александра Шевцова. Он воспользовался этим случаем, чтобы еще раз вернуться к „лагерной" теме, что было не так просто в 1965 году. Может быть, в его растревоженной памяти именно тогда и произошло кажущееся мне объяснимым (хотя и определенную долю корысти со стороны автора очерка я не исключаю) смещение: ведь находились они с Шевцовым на Колыме в те месяцы действительно недалеко, условия жизни на прииске Португалов примерно знал, бывал на каком-то, мог он и на самом деле встретить А. Шевцова... Кто запретит фантазии представить такую встречу?
Так обстоит дело с двумя известными мне фрагментами воспоминаний В. Португалова, зафиксированными им самим. Но были и воспоминания устные. Я не могу похвастать особо близкими отношениями с Валентином Валентиновичем, мы и виделись-то более или менее часто на протяжении лишь полутора лет — с января 1961-го по август, вероятно, 1962-го. В тот период В. В. Португалов как собеседник представлял для меня большой интерес. Было мне в ту пору немногим более двадцати, я только что окончил юридический факультет университета и вернулся в Магадан, чтобы посмотреть город, в котором родился. Сведения о Колыме, о репрессиях в годы „культа личности Сталина", как принято было тогда говорить, распространялись лишь изустно. Носителей такой информации было в Магадане уже в то время не так и много. Португалов мог быть одним из них, этим, в первую очередь, и объяснялся мой интерес к нему.
В силу целого ряда причин, которых я здесь не хочу пока касаться, был Португалов на информацию довольно скуп, на некоторые вопросы вообще отказывался отвечать, но что-то и рассказывал. В том числе и о себе.
Тогда, в начале шестидесятых, я записал рассказ о побеге. Видимо, речь шла о первом сроке, потому что условия, в которых находился Португалов после второго приговора (отнюдь не самые худшие), да и его личный, выстраданный опыт з/к к такому авантюрному поступку располагать не могли. Итак, вероятно, конец тридцатых—самое начало сороковых (позднее Португалову просто не было смысла бежать — срок кончался в мае 1942 года). Находясь в лагере, В. Португалов, по его словам, примкнул к группе, которая намеревалась уйти в побег. Как будто все было подготовлено тщательно, и побег удался — несколько человек оказались на свободе и оторвались от преследователей. Но решающим фактом оказалось, по словам рассказчика, что один из беглецов на привале отлучился в находившийся неподалеку поселок, где жила его любимая женщина, и привел за собой хвост. Беглецов схватили и вернули в лагерь.
Несколько лет назад я воспользовался этой историей, рассказывая о судьбе Португалова, написал в предисловии к фотоальбому „ Магадан “ о совершенном побеге и добавке к сроку — как у Высоцкого — помните? — нам за побег прибавили срока... Сейчас, после нескольких лет работы с архивными материалами бывшего УНКВД, раздумывая над этим рассказом, я не верю в его правдоподобность. Прежде всего — из-за его финала. В те самые годы (впрочем, и в другие тоже) побеги заключенных на Колыме карались весьма решительно — беглецов попросту расстреливали при задержании или, если хватало терпения, позднее, — по постановлению Тройки или .приговору трибунала войск НКВД при Дальстрое, поэтому ни о какой „прибавке к сроку", даже если она и предусмотрена соответствующей статьей УК РСФСР, речь не шла. Но — и теперь-то я знаю это совершенно точно — у Португалова после побега, о котором он рассказывал, и такой прибавки не появилось: в его „послужном" колымском списке только одна судимость 1946 года, о ней речь впереди, срока за побег нет.
Предполагать же, что побег действительно был, но обошелся, по крайней мере, для одного из его участников, В. Португалова, столь благополучно, что не повлек за собой никаких последствий, означало бы бросить на личность этого человека и всю его последующую судьбу весьма значительную тень. Уберегу от нее Португалова — по крайней мере, на время.
Неправдоподобными мне кажутся теперь и некоторые детали этого рассказа. Например, привал около одного из поселков. Ну кому, если вдуматься, не ясно, что все населенные пункты беглецам следовало обходить по самой большой дуге, потому что именно вблизи поселков и существовала самая большая опасность быть обнаруженными? Или такая вот деталь, как свидание с любимой женщиной. Романтично, конечно. Но когда на карту поставлена и собственная жизнь, и жизнь нескольких товарищей, и не где-то там, в далекие буржуазные времена, в красивой Европе, а на суровой Колыме при павловско-никишовском режиме? Какие уж тут свидания!..
Тогда же, тридцать лет назад, я записал со слов Валентина Валентиновича и еще одну историю. Здесь время действия определяется более точно: В. Португалов рассказывал, что произошла она незадолго до его освобождения. Значит, конец 1941—начало 1942 года.
В. Португалов рассказывал, что большая группа заключенных — чуть лине целый барак — устроила подкоп и благополучно ушла. В. Португалов в побег не собирался — не было смысла рисковать, раз сидеть уже оставалось недолго. После случившегося Португалов оказался в штрафном изоляторе — администрация полагала, что он знает, куда направились бежавшие („Для меня это не было, конечно, тайной", — рассказывал Португалов), и старалась получить от него эти сведения.
По ночам, рассказывал Португалов, „кум" брал меня из изолятора, выводил из лагеря и командовал, чтобы я шел вперед. Мы были вдвоем — только он и я. Я впереди, он сзади, с пистолетом в руке. Спустя какое-то время он командовал мне, чтобы я сошел с дороги — а по обе стороны был глубокий снег — и продолжал идти в том же направлении: „Делай дорогу!"
Это было невероятно тяжело — пробивать дорогу в глубоком снегу, а он только командовал: „Вперед! Делай дорогу!" К тому же мы были одни, и он мог пристрелить меня в любую минуту.
Португалов не выдал товарищей. Беглецов не нашли.
Мне бы тогда, тридцать лет назад, уточнить у рассказчика и записать фамилию, имя и отчество хоть одного участника того побега — можно было бы сейчас проверить по архивам судьбу этого человека, найти (или не найти) подтверждение истории, рассказанной В. Португаловым. Но не уточнил, не записал, а теперь как судить о нем? Принять на веру? Но до сих пор не известно ни об одном документально подтвержденном и благополучно закончившемся побеге заключенных на Колыме. Известно много случаев мифических побегов, придуманных администрацией как предлог для расправы. Известны случаи действительных побегов, когда заключенные гибли — от пули охранников, от истощения, от обморожения. Когда заключенные добровольно отказывались от побега и сами возвращались в лагерь.
Можно ли на этом основании решительно отказать рассказу В. Португалова в достоверности? Или к нему следует относиться как к еще одному обнаружению умысла — вспомним историю с ненаписанной повестью? Не знаю.
Вот так немного и не очень точно мы знаем о том, как отбывал В. Португалов свой первый колымский срок — со слов самого Португалова.
В автобиографии, написанной Валентином Валентиновичем в декабре 1963 года, этот период его жизни отражен следующим образом: „Весной 1937 года был незаконно арестован и отправлен в Колымские лагеря. В лагерях работал: забойщиком, лесорубом, бурильщиком, трактористом, горным мастером-бригадиром, начальником промприбора и еще на многих физических самых разнообразных работах". В этом перечислении стоит, вероятно, обратить внимание на несколько привилегированных должностей, которых, по его словам, добился з/к Португалов. Единственным горным предприятием, на котором он находился продолжительное время в этот период, был, как он показал на уже упомянутом допросе осенью 1946 года, рудник „Хета“.
Общий, поэтический итог своих лагерных лет В. Португалов подвел в книге „Северо-Восток", вышедшей в Магадане в 1960 году:
Есть в этих строках немалая доля поэтической риторики и даже рисовки, но несомненно, присутствует и отзвук пережитого.
„В 1942 году освободился, — продолжает В. Португалов автобиографию. — Работал секретарем ХГПК (Хетинский горно-промышленный комбинат), потом был вызван в Магадан, в театр, где работал актером и режиссером".
В. Португалов освободился 15 мая 1942 года, по истечении срока. Пересидка (срок, определенный постановлением ОСО, закончился 27 апреля) была столь невелика, что о ней не стоит и говорить. Подобное освобождение осужденного по политической статье в то время было нечастым — еще в июне 1941 года было принято специальное постановление (совместный приказ Генерального прокурора СССР и народного комиссара внутренних дел), предусматривавшее задержку освобождения заключенных, осужденных за политические преступления, до особого распоряжения — как тогда говорили, до конца войны. В. Португалова оно не коснулось.
Вероятно, определенной удачей (или завоеванным успехом?) Португалова было и то, что после освобождения он получил заметную должность — секретаря директора. Согласитесь, что это не общие работы и не какая-то работа тракториста или нач. промприбора. Но и не главное, конечно, не то, чем следовало удовольствоваться и налаживать тихую и относительно благополучную жизнь.
Кстати, мне не приходилось пока ни в каких документах встречать свидетельств того, что после освобождения В. Португалов предпринимал попытки оставить Колыму, вырваться на материк, в родную Москву, к друзьям. И тут можно строить разные предположения.
Первое: попыток действительно не было, недавний з/к понимал, что там на материке, он будет белой вороной, что его постоянно будут сопровождать подозрения и опасность получить новый срок. Предположение не голословное — я знаю некоторых освободившихся в то время на Колыме людей, рассуждавших таким вот образом. Разрешения на выезд они не добивались.
К тому же, помимо соображений безопасности, В. Португалов не мог не обращаться и к соображениям-планам творческого порядка. Здесь, в Магадане, через полгода он выйдет на сцену театра — совсем, кстати, неплохого в те времена. Он будет актером и режиссером, быстро добьется твердого и заметного положения в коллективе. А что ждало бы его, выпускника мастерской имени расстрелянного В. Э. Мейерхольда, недоучившегося литератора. Окажись он в Москве? Едва ли можно было рисовать радужные перспективы.
Однако, полностью нельзя исключить предположение, что за разрешением о выезде В. Португалов обращался — и получил отказ. Или,^ если не обращался, то только потому, что полагал такой отказ неизбежным. В постскриптуме к своей автобиографии В. Португалов напишет в 1963 году: „Во время войны неоднократно просился на фронт, но получал отказы, т. к. на всех работников ДС МВД (имеется в виду Дальстрой — А. Б.) была установлена броня, как на' работающих на важном, оборонного значения объекте".
Неизвестно, в какой период писались эти заявления — в первые месяцы войны, когда Португалов еще оставался заключенным (известно, что немало заключенных видели в отправке на фронт, если бы такая случилась, возможность вырваться с Колымы), или уже после своего освобождения. Но известно и то, что освобождавшиеся в те годы заключенные-каэры призыву на воинскую службу не подлежали. Тут броня, хотя и не совсем та, что указывает В. Португалов, действительно существовала. А вот для тех, кто был осужден за „бытовые" преступления, ее не было — их призывали на военную службу. И несколько сот (хотя, возможно, что их было и гораздо больше, точные цифры пока еще не установлены) бывших заключенных с Колымы были направлены на фронт, один из них, осужденный еще мальчишкой на небольшой срок за кражу, даже стал Героем Советского Союза, Почетным гражданином двух белорусских городов.
29 августа 1946 года, на первом своем допросе, арестованный Португалов показал:
„После освобождения из лагеря я около четырех месяцев работал на Хете в качестве секретаря начальника комбината, а потом я написал заявление на имя художественного руководителя Магаданского театра имени Горького — Кацмана и меня отозвали в г. Магадан в сентябре 1942 года на работу в качестве актера в театр им. Горького, где и работаю до настоящего дня на той же должности".
Историк А. Козлов в посвященной В. Португалову статье „Актер с Монастырской улицы" („Магаданская правда", 30 декабря 1990 г.) подчеркивает участие в судьбе нашего героя режиссера И. В. Эллиса, которого называет тогдашним руководителем магаданского театра: В. Португалов встречался с Эллисом, а так же с зам. начальника Политуправления Дальстроя Беловым, добиваясь их согласия на свой приход в театр. Эллису, по словам А. Козлова, принадлежит и резолюция на заявлении Португалова о приеме на работу: „Предлагаю пригласить в состав труппы тов. Португалова".
Допрошенный в 1946 году о своих взаимоотношениях с работниками театра, В. Португалов, в частности, показал: „Эллиса я уважаю, как режиссера, но как с человеком стараюсь с ним близко не быть".
Трудно сказать, что заставило В. Португалова так вот дистанцироваться от человека, которому он должен был, вероятно, быть признателен за очередной благоприятный поворот в своей судьбе. То ли между ними, людьми одной профессии, к тому же связанными одним именем — Мейерхольда Эллис работал в его театре когда-то ассистентом режиссера), сложились к 1946 году неприязненные отношения? То ли В. Португалов счел за благо не выглядеть в глазах нового следователя как протеже человека достаточно подозрительного, бывшего каэра? Оттого — и в театр он пришел по договоренности не с Эллисом (которому, кстати и не могло принадлежать решающее слово), а с Кацманом — тогдашним главным режиссером, ни в каких предосудительных деяниях не уличенном, и в повседневном общении с Эллисом якобы старался близко не быть?.. Горького опыта прошлого следствия, лагерных испытаний было у Португалова к 1946 году уже вполне достаточно, да и перспектива нового следствия была для арестованного более чем мрачной, потому что не мог он думать, что этот арест шальной, случайный — предполагал, несомненно, о чем дальше пойдет речь.
Впрочем, характеризуя свои отношения с другими коллегами по сцене, В. Португалов был на том допросе очень осторожным: „Из работников театра знаю многих, особенных друзей нет...“ И тут же добавляет: „Но имею хорошие отношения с Рытьковым, Цариковым, Розенштраухом, Горбуновым и другими". А трое из названных (о Рытькове ничего не знаю, такую фамилию в списках работников театра не встречал — возможно, что тут ошибка в протоколе) — бывшие осужденные. Однако дружбу свою с этими, несомненно, не совсем благонадежными людьми В. Португалов легко мог оправдать тем, что выбирать ему в том коллективе приятелей особенно не приходилось — среди творческого состава 58-я статья УК явно преобладала.
Служба в театре, как пишет в указанной статье А. Козлов, складывалась весьма успешно. Принятый с двухмесячным испытательным сроком, он менее чем через месяц получил благодарность в приказе за участие в спектакле по пьесе К. Симонова „Русские люди". Следующая благодарность — уже за новые работы — была объявлена ему в феврале 1943 года. 12 марта квалификационная комиссия театра тарифицировала В. Португалова как актера 2-й категории (I-я группа).
Магаданский театр в то время не скупился на премьеры, и едва ли не в каждом новом спектакле — будь то „Егор Булычев" М. Горького, „Раскинулось море широко" Вс. Вишневского, Вс. Азарова и А. Крона, „Давным-давно" А. Гладкова или театрализованный концерт в честь освобождения Украины — находилась интересная роль для, видимо, изголодавшегося по этой работе актера Валентина Португалова.
Приказом по театру от 7 ноября 1944 года ему снова была объявлена благодарность и его было положено считать „Ударником производства", а с .1 февраля следующего года, он, не отрываясь от своих актерских обязанностей, становится режиссером „с несением обязанностей руководителя эстрадной группы" (формулировка приказа). Авторитет Португалова подкрепляется благодарностью, полученной от самого Начальника Далъстроя И. Ф. Никишева — за активную работу в Колымском радиокомитете.
Здесь, вероятно, следует вспомнить, что к работе на радио, в детской редакции Всесоюзного радиокомитета, В. Португалова привлек еще в 1934 году Лев Гладков, его будущий подельщик по делу 1937 года. В Магадане, после освобождения, В. Португалов также пришел на радио, что было потом зафиксировано в протоколе допроса: „...как литератор, в Магадане нередко занимался составлением детских радио-пьес для Колымского радиокомитета".
Однако для того, 1946 года, следствия детские пьесы Португалова не были предметом главного интереса. Следствие интересовала совершенно определенная часть его литературной работы, но к этому главному вопросу капитан Зеленко предпочитал подбираться издалека. Допрос 2 сентября 1946 года он начал так:
„Кроме актера, какую Вы еще имеете профессию?"
Ответ. „Кроме специальности актера, в качестве которого я работал в Магаданском драмтеатре, имею профессию литератора в области поэзии. Наряду с актерской деятельностью я, как литератор, в Магадане нередко занимался составлением детских радио-пьес для Колымского радиокомитета.
Вместе с этим, очень мало написал для себя лирических стихотворений, составил текст песенки под названием „Колечко", которую передал для издания в культотдел окружкома профсоюза. За последнее время написал первую главу задуманной мною поэмы под заглавием „Большая земля Колымы", черновые записи которой изъяты Вами у меня при аресте и обыске 29 августа с. г.“.
Вопрос. „Вы не отрицаете своих постоянных литературных интересов и постепенного включения в профессиональную литературную работу параллельно актерской деятельности, ведь фактом является то, что Вы последние годы после освобождения в 1942 году из Севвостлагерей МВД, больше времени посвящали литературной работе в Колымском радиокомитете, местной печати, чем работали на сцене магаданского театра. Так это?"
Ответ. „Наличия у меня литературных интересов не отрицаю, стремление стать профессиональным литератором у меня было и есть. Но после освобождения из лагеря я все-таки большую часть своего времени посвящал работе на сцене, чем литературному творчеству".
На следующем допросе, 6 сентября, капитан Зеленко еще ближе подходит к интересующей его теме.
Вопрос. „Назовите произведения, написанные Вами в последние годы, и почему-либо неопубликованные?"
Ответ. „Мною за последние 3—4 года написано несколько лирических стихотворений, например, „Ты все забудешь", „Птица", „Благослови меня" и несколько других без названия. Написал ряд песенок, как-то: „Зимняя магаданская", „Страшная колыбельная" и другие. За последние 3 месяца написал новую главу, вступление и отрывок из первой главы задуманной мною поэмы „Большая земля Колымы".
Вопрос. „Какова (кратко) тематика, как Вы считаете, этих Ваших основных литературных работ и их идейная направленность? Являются ли эти и другие Ваши вещи целиком советскими?"
Ответ. „Лирические стихотворения носят характер печальный (здесь и ниже подчеркнуто в протоколе — А. Б.), либо несколько стихотворений несколько поздних носят характер, преодолеваемый печаль (так в протоколе — А. Б.). Песенки мои носят характер патриотический и в них я ищу лирического разрешения темы отечественной войны. Поэма „Большая земля Колымы" {1}, первую главу которой я уже написал, посвящается 15-летию деятельности Дальстроя. В ней я намерен был отразить историю Колымского края от стародавних времен до сегодняшнего дня деятельности Дальстроя. Вместе с этим хотел в ней показать борьбу человека с суровой природой, отразить в ней освоение Севера советскими людьми. Все мои литературные работы, за исключением лирических стихов раннего периода, носят вполне советскую идеологическую направленность. Ранние же мои лирические стихи имеют отпечаток пессимизма".
— Ах, вполне советскую, говоришь? — с удовлетворением, видимо, произнес допрашивающий. — Так и запишем. И сделаем перерыв.
Допрос был прерван в тот день в 12 час. 35 мин. (так отмечено в протоколе): то ли аппетит у капитана Зеленко взыграл, надо было к тому же и арестованному дать возможность пообедать (читатель, может быть, уже успел почувствовать, что порядки того следствия кое в чем отличались от порядков 38-го года), то ли Зеленко решил таким образом — двухчасовым перерывом — отметить окончание первого периода следствия и начало нового — действительно, сколько можно дурака валять, пора и к делу переходить; то ли потребовалось капитану доложить более высокому начальству, хотя и сам начальник не маленький, что предварительные игры закончены и пора бы уже, вроде, пора, а?..
Вот это последнее — пора, когда уже можно (или нужно?) прекращать игру и брать поганого антисоветчика за шиворот — представляет в деле Португалова немалый интерес, потому что, как скоро убедится читатель, преследование, возбужденное против него осенью 1946 года, могло возникнуть гораздо — тремя годами! — раньше, но... почему-то не возникло. Почему?
У нас еще будет время более подробно поразмышлять над этим, а пока представим, что два отведенных для паузы часа промелькнули и арестованного Валентина Португалова снова вводят в кабинет нач. отдела контрразведки капитана Зеленко и тот сразу приступает к делу:
Вопрос. „Как же вяжется с этим Вашим утверждением содержание такого, например, „стихотворения" под названием „Лже-Дмитрий", которое Вы по истечении длительного времени все-таки посвятили расстрелянному врагу советской власти „писателю" Меклеру Георгию?"
Ответ. „Стихотворение „Лже-Дмитрий" мною действительно было написано еще в 1934 году и посвящено памяти моего знакомого по Москве, начинающего в то время писателя Меклера Георгия Ильича".
Вопрос. „О том, что Меклер Г. И. был репрессирован за к-p деятельность в 1934 году, Вы об этом не знали?"
Ответ. „О том, что Меклер Г. И. органами ОГПУ был арестован, я знал еще в 1934 году, но за что конкретно, я не знал и не знаю".
Вопрос. „Экземпляр собственноручно Вами написанного „стихотворения" „Лже-Дмитрий" у вас изъят при обыске 29 августа с. г. Скажите, какова идеологическая направленность этого „стиха"?"
Ответ. „Этот стих, на мой взгляд, по своей политической направленности неприемлем к нашей советской действительности, т. к. он связан с именем человека, репрессированного органами Советской власти" (подчеркнуто в протоколе — А. Б.).
Вопрос. „Если Вы утверждаете, что это „стихотворение" Вами сочинено еще в 1934 году, скажите, на следствии по Вашему делу в Москве в 1937 году оно Вам инкриминировалось?"
Ответ. „Да, в процессе следствия оно следователем упоминалось".
Вопрос. „Вы уже сказали, что ваше „произведение" „Лже-Дмитрий" по своему содержанию нелояльно духу советской действительности, причем еще в 1937 г. на следствии о нем шла речь. Ответьте, почему Вы до сего времени хранили у себя это „стихотворение"?"
Ответ.„В году 1944 я решил собрать все свои стихи, записал, которые вспомнил, и поместил в одной тетрадке. В этих целях я вспомнил и переписал стих „Лже-Дмитрий". Так же поступил со своими стихами и мой бывший товарищ Лев Гладков".
Вопрос. „Гладкову Льву, который, будучи в Магадане и проживал с Вами в одной комнате, давали читать „Лже-Дмитрия“?"
Ответ. „Это стихотворение, как и другие мои литературные вещи, Гладков знает с 1934 года".
Вопрос.. „Что значат, например, такие строки из указанного вашего „стихотворения" — „...не то на тебя эпоха натравит своих собак"? Причем в одном из экземпляров рукописи этого же документа слово „эпоха" Вы зашифровываете совершенно бессмысленным словом „и похоть"?"
Ответ. „Приведенную из „Лже-Дмитрия" строчку по своему содержанию считаю политически вредной, как и все стихотворение. Написано оно еще в годы моей молодости и по легкомыслию".
Вот это стихотворение — с посвящением, обозначенным двумя буквами „Г. М.“. Стихотворение дается в редакции, сохранившейся в архивно-следственном деле.
В этом стихотворении многое нуждается в расшифровке, но для того, чтобы осуществить ее, мне недостает, прежде всего, знания обстоятельств жизни и смерти того, кому это стихотворение посвящено — Георгия Меклера. Ведь плачем именно о нем, а не злополучном Гришке Отрепьеве, является это пророческое для самого автора произведение: „Это моя судьба прочитана между строчек!“ И, конечно, уже только поэтому — прав Португалов! — оно является политически вредным и достойно осуждения. Однако, может быть, еще удастся списать этот грех на молодость, а оттого и легкомыслие автора? Не будут же его казнить за стих, написанный 12 лет назад, тем более, что уже вменялся ему этот грех в постановлении 1937 года...
Но у капитана Зеленко есть к арестованному еще вопросы. Он, кажется, только подступается к главным своим аргументам. Следующий вопрос формулируется так: „Не сочиняли ли Вы, кроме этого, еще и другие „произведения“ о Колыме и на другие темы, которые при обыске у Вас не обнаружены, но о которых следствие располагает сведениями, причем, „произведения" эти носят антисоветский смысл? “
Вопрос сформулирован не только коряво, но и просто нелогично: как это — сочинял или не сочинял — если следствие знает, что такое стихотворение имеется? Но, может быть, и капитан волнуется — как охотник перед решающим выстрелом? Арестованный, похоже, все еще надеется, что выстрела не будет и пытается отвести подозрение (в записи Зеленко — не менее неуклюже, чем был задан вопрос): „Произведений в стихотворной форме я не сочинял о Колыме и на другие темы и тем более антисоветского содержания".
И вот тогда Зеленко выкладывает главный свой козырь: „Напоминаю Вам (это надо понимать в том смысле, что автор, видимо, забыл, запамятовал по рассеянности, что и такое вот он, несомненно, написал), что у Вас имеется лично Вами же сочиненное явно антисоветского содержания стихотворение, начинающееся со строк: „В смысле, так сказать, имажинизма..." Что можете показать по существу этого?"
И вот тут, вероятно, Португалов окончательно понял, что самые худшие его предчувствия —увы! — сбылись, и потому и не пробует отказаться, опровергнуть, он, более того, спешит признаться, что есть у него и еще одно явно антисоветское стихотворение:
„Да, действительно, это матерое контрреволюционного содержания „стихотворение", равно как и другое, начинающееся со строк „Несчастен тот, кто в 20 лет попал на Колыму..." сочинены мною в 1938 году, когда, находясь в заключении в Севвостлагерях МВД, на лесной командировке в районе поселка Спорный..."
Зеленко: „В распоряжении следствия имеются фотокопии перечисленных Вами сочиненных явно контрреволюционного содержания „стихотворений", в которых поносите злобную клевету на вождя народов, политический строй в СССР, карательную политику Советской власти, материальное положение трудящихся в нашей стране и т. п. Вам оглашается Текст этих антисоветских документов. Признаете ли, что именно Вы являетесь их автором и распространяли в кругу своих знакомых?"
Только через сорок с лишним лет эти стихотворения, сохраненные вдовой поэта Л. В. Португаловой, будут впервые напечатаны — в магаданском альманахе „На Севере Дальнем". В одно из них Валентин Португалов впоследствии внес некоторые — впрочем, не очень значительные — изменения. Я приведу это стихотворение — и это тоже будет впервые — в том виде, в каком оно было оглашено в кабинете следователя осенью 1946 года.
Трудно себе даже представить, как звучали эти строки, да и строки второго стихотворения, в котором шла речь об ужасах лагерной Колымы, как звучали эти строки для единственного, надо полагать, слушателя, находившегося в кабинете, — их автора...
„Повторяю, — ответил Португалов на приведенный выше вопрос Зелен-ко, — что автором этих вредных, антисоветских документов являюсь я и признаю, что эти „стихотворения" были мною прочитаны нескольким человекам из числа моих знакомых".
Зеленко: „Припомните, кому персонально Вы читали названные контрреволюционные „произведения"?"
Португалов: „Будучи еще в заключении эти стихотворения я читал заключенным в то время — Гладкову Л., Левандо Юрию Ивановичу, Колесникову Тимофею и др., а после освобождения из Севвостлагерей, примерно в 1943 году, лично прочел эти „стихотворения"— Ханне Прониной и по ее просьбе изложил эти же „стихи" на бумаге."
Вот и снова прозвучало у нас имя этой женщины — в контексте, который весьма определенно дает понять о ее особой роли в этом деле, что будет еще и еще раз подтверждаться впоследствии. А пока вкратце о ее судьбе — по материалам личного дела работника Дальстроя Прониной-Алексеевой Ханны Иосифовны.
Судьба этой женщине выпала не из легких. В ней — по крайней мере, в первые тридцать пять лет — было все: и раннее сиротство, и раннее, вынужденное приобщение к труду, и серьезные болезни, превратившие ее в инвалида, и многолетние, видимо, тоже вынужденные скитания по стране, не слишком удавшаяся личная и семейная жизнь, девять месяцев магаданской тюрьмы... И как бы ни отнесся читатель к личности этого человека после того, как я приведу документы, несомненно уличающие X. И. Пронину не только в доносительстве — предательстве того, кто ее любил, он, мой читатель, я думаю, все же не откажет этой женщине в незаурядности, жизненной силе, позволявшей ей стойко держаться в испытаниях, не откажет и в уме, и не малом обаянии.
X. И. Пронина (девичья фамилия, возможно, Лидман — в рукописной автобиографии это слово читается не вполне определенно) родилась в 1909 году в селе Красный Яр Барабинского района Омской области, в еврейской то ли крестьянской, то ли мещанской семье. „Отец и мать крестьяне, — писала она в автобиографии в 1939 году. — До 1909 года работали у купцов Кладнецких. В 1909 или 1911 году отцу дали лавку на выплату. Знаю, что в 1913 году лавка сгорела и мы остались нищими. В 1915 году переехали в г. Канск, где отец служил, а мать (неграмотная) занималась домашним хозяйством. В 1920 отец оставил семью, а в 1924 году, работая в Омске директором хлебопродукта (так в документе — А. Б.), умер“. „С 1920 г. воспитывалась у брата, комсомольского работника, — указывает Ханна Иосифовна в автобиографии, составленной сразу после прибытия на Колыму, в ноябре 1935 года. — В 1926 году окончила 9-летку в г. Томске. В 1925 году вступила в комсомол. С 1926 года начала самостоятельную жизнь. В Нагаево приехала с мужем. Буду работать после назначения мужа".
В приложении к этому документу Пронина указала, что по профессии она газетный работник, образование среднее (та же девятилетка).
Прибывших тогда, 31 октября 1935 года, пароходом „Сучан“, разместили в Парке культуры и отдыха имени Генриха Ягоды.
До Колымы на журналистской работе она была неполных два года — с октября 1933 по сентябрь 1935 года — состояла инструктором-организатором редакции газеты „Сибирский гудок“, органа Политотдела Томской железной дороги.
А началась ее трудовая деятельность сразу же после окончания школы — с должности пионервожатой в пионер-коммуне, куда она была направлена Томским горкомом комсомола. Несколько позднее X. Пронина работает в детском доме для трудновоспитуемых детей — сначала так же пионервожатой, затем заведующей детским домом, „...где проработала до 1929 года, рождения сына, — продолжает Ханна Иосифовна свою автобиографию в 1939 году. — В 1929 г. уехала с мужем-командиром в Бурят-Монголию“.
Вот тут и начинаются ее перемещения по стране, вслед за мужем — за Бурят-Монголией следует Урал, затем Севастополь, куда мужа направляют на учебу, затем Дальний Восток, Н.-Уссурийск... В.эти годы X. Пронина осваивает профессию почтового работника: ответственный экспедитор, контролер газетной экспедиции, зав. газетной экспедицией.
„В Ворошилове (он же Н. Уссурийск — А. Б.), — пишет Ханна Иосифовна в автобиографии, — до сентября 1932 года заведовала газет, экспедицией, была секретарем ячейки ВЛКСМ связи и председателем рабочкома связи. В сентябре уехала в Томск в отпуск. В это время мой муж женился (вот те раз, посочувствуем мы молодой женщине, оставшейся с трехлетним ребенком на руках — А. Б.). Я осталась в Томске на заводе горного оборудования тех. учетчиком механического цеха. В феврале была избрана секретарем ячейки (видимо, опять комсомола — А. Б.) и до отзыва в политотдел Томской дороги (1933 год, октябрь) была секретарем.
С 1933 года по 1935 г., сентябрь, работала лит. работником — инструктором-организатором газеты „Сибирский Гудок".
В 1935 г. выехала с, мужем на Колыму и с момента приезда работала в ред. „Советской Колымы".
Мужем (вторым) Ханны Иосифовны стал Серафим Семенович Пронин, дорожник-изыскатель, заключивший договор с Дальстроем еще в марте 1934 года. Ханна Иосифовна познакомилась с ним, когда он был в отпуске на „материке". Серафим Семенович усыновил ее сына Игоря.
И еще одна фраза требует уточнения. Видимо, на первых порах X. Пронина работала в газете нештатно, так как в ее расчетной книжке, хранящейся в личном деле, присутствуют сведения о работе и зарплате лишь по одному месту работы — в Управлении дорожного строительства (пос. Мякит), куда она была принята на должность зав. общим отделом с 19 ноября 1935 года.
Начальником УДС в то время был небезызвестный И. Запорожец, один из руководителей ленинградского УНКВД, репрессированных вскоре после убийства Кирова и тогда же направленных на Колыму. Все они, на первых порах, получили в дальстроевской системе заметные должности — Горин-Лундин стал исполнять обязанности начальника местного УНКВД, Мосевич ведал в этой организации секретно-политическим отделом, Медведь руководил Южным горно-промышленным управлением. Они исчезнут со своих должностей, с Колымы, уйдут из жизни и даже из истории, потому что финалы их судеб до сих пор неизвестны, — через два года, в конце 1937-го.
В середине апреля 1936 года начальник УДС Запорожец составил письмо на имя всесильного начальника УРО (учетно-распределительный отдел) Севвостлага Майсурадзе (он тоже сгинет — вероятно, в лубянских застенках — в 1938 году): „Прошу разрешения на поездку зав. общим отделом УДС т. Прониной X. И. с первым пароходом на материк в г. Владивосток, за ее сыном 6-ти лет. Также прошу дать соответствующее распоряжение на посадку т. Прониной во Владивостоке на ближайший пароход, для скорейшего возвращения к месту работы".
Просьба была незамедлительно выполнена — меньше чем через неделю X. И. Пронина была на борту парохода, уходившего во Владивосток. В конце мая пароходом „Ягода", ходившим под этим названием последнюю навигацию (со следующего года, в связи с падением наркома, пароход продолжит свои рейсы под именем „Дзержинский"), она вернулась в Магадан.
Но работа X. И. Прониной в Управлении дорожного строительства продолжалась недолго. 9 июля того же года Запорожец издал приказ об ее освобождении „...от занимаемой должности за невозможностью использования в УДС... Основание: постановление РО УГБ НКВД".
У меня нет сведений о том, как и почему X. И. Пронина, жена старого дальстроевца, члена партии, к тому же — активистка-энтузиастка, о чем свидетельствует ее послужной список и вероятное нештатное сотрудничество в газете, вызвала недовольство у райотдела НКВД.
Еще более удивительно то, что будучи уволенной как бы по недоверию (невозможность использования приходится трактовать именно в этом плане, раз она был высказана органом государственной безопасности), X. И. Пронина очень скоро устраивается на работу в главную газету Дальстроя — „Советскую Колыму", к тому же, на работу, дающую ей оклад почти вдвое больший, чем прежний (900 руб. вместо 500).
О причине такого перемещения стоит задуматься. То, что оно отвечало интересам будущей корреспондентки — она получала живую, столь подходящую ее темпераменту и более оплачиваемую работу вместо рутинного канцелярского корпения в общем отделе — кажется несомненным. Но в неменьшей степени это перемещение могло отвечать и интересам государственной безопасности: органы получали (если допустить, что соглашение было достигнуто) в свое распоряжение инициативного молодого сотрудника, имеющего возможность разъезжать, бывать на разных объектах, встречаться с людьми. Право, стоило затеять такую вот игру-перемещение, чтобы получить описанный выше выигрыш. Впрочем, это пока не более чем предположение.
Так или иначе, приказом по издательству „Советская Колыма" от 14 августа 1936 года Пронина X. И. была зачислена с 1 августа (такие вот вольности с законом осуществлялись при этом перемещении) „...в штат литсотрудников для обслуживания УДС и СГПУ с пребыванием в пос. Ягодное". Управление дорожного строительства еще в марте переместилось из Мякита в Ягодное, превратившееся в это время в центр Северного горно-промышленного управления.
О том, насколько энергично включилась X. Пронина в работу редакции, можно судить, в частности, по распоряжению, отданному несколько месяцев спустя, в октябре 1936 года: „Литработника т. Пронину считать бывшей в командировках по заданиям редакции: Н. Хаттынах, Водопьянов, „8 марта", Берзинский, Партизан — 1—10 сентября, Таскан с 5—20 августа, Сусуман с 12—18 сентября, поездка на переправу с 20—26 августа — всего 37 дней. В Магадане с 22 сентября по 26 октября включительно
Основание: Заявление т. Прониной с резолюцией т. Апина".
„Нижний Хаттынах", им. Водопьянова, им. 8 марта, им. Берзина, „Партизан" — прииски Северного горно-промышленного управления, в Таскане располагалась одна из первых на Колыме электростанций, переправа — видимо, место в районе пос. Дебин, где в будущем встанет мост, в районе Сусумана в то время развертывалось новое горно-промышленное управление — Западное...
Резолюцию на заявление Прониной наложил Апин, тогдашний главный редактор газеты „Советская Колыма", один из ближайших друзей директора Дальстроя. Он будет арестован вслед за Э. П. Берзиным в конце 1937 года. Дальнейшая его судьба до сих пор остается неизвестной.
В июне следующего года X. Пронина отправилась с сыном в первый свой отпуск на „материк"— „с возвращением на Колыму в текущую навигацию". Она вернулась в октябре, вышла на работу и через два с половиной месяца, 18 декабря 1937 года, была арестована.
Мотивы ареста, ход следствия мне восстановить не удалось, так как архивно-следственное дело по обвинению Прониной не обнаружено.
В архивном уголовном деле руководителей Северного горно-промышленного управления, грубейшим образом сфальсифицированном, но, как это и водилось, ставшим одним из необходимейших элементов другого совершенно мифического дела № 17777 (а потому с горем пополам, несмотря на резко изменившуюся во второй половине 1938 года репрессивную политику, все-таки доведенным до конца и переданным в 1939 году на рассмотрение военного трибунала), в деле СГПУ мне попался список лиц, арестованных на Колыме в ноябре—декабре 1937 и в январе 1938 года и долгие месяцы содержавшихся без суда и следствия в магаданской тюрьме. В этом списке значится и X. Пронина.
Она проведет под арестом более девяти месяцев. В личном деле сохранилась копия справки: „Дана настоящая гр. Прониной Ханне Иосифовне в том, что она с 18 декабря 1937 года находилась под стражей и освобождена 28 августа 1938 года в связи с прекращением ее дела".
Оригинал справки подписала неизменная (ее подпись с указанием должности я видел на многих наисекретнейших некогда документах) хранительница тайн тогдашнего УНКВД по ДС оперуполномоченный 8 отдела данного учреждения мл. лейтенант государственной безопасности Черенкова.
Эта справка могла явиться основанием для восстановления X. Прониной на работе, ибо еще 8 января, через три недели после ареста (впрочем, тут промедление совершенно необыкновенное, по другим делам я знаю, что арестованного увольняли с работы и исключали из партии едва ли не на следующий день после ареста) она была по распоряжению врио ответственного редактора Комарновой уволена.
В автобиографии, составленной X. Прониной в сентябре 1939 года, она пишет: „В 1937 18 декабря была арестована, в 1938 году в августе была освобождена и восстановлена в комсомоле с немедленным восстановлением на работе".
Восстановление на работе не было немедленным — очередной расчетный лист на сотрудника редакции Пронину заполняется только в сентябре, но оклад ее после освобождения заметно повышается — с 900 до 1100 рублей. В октябре и ноябре 1938 года Прониной были выписаны самые крупные за время ее работы в редакции гонорары — 650 и 715 рублей (до этого самый большой гонорар она получила в марте 1937 года — 460 рублей). И в повышении оклада, и в суммах гонорара можно усмотреть, прежде всего, заботу редакции и тогдашнего редактора „Советской Колымы" о невинно пострадавшем товарище — потому что трудно даже представить, что проведя томительные месяцы в тюремной камере, X. Пронина существенно повысила свою журналистскую квалификацию и стала лучше работать.
Редактором „Советской Колымы" был в то время приехавший в Магадан в начале сентября 1938 года И. И. Осьмаков (до того работавший в Москве редактором газеты „Метрострой" и газеты Московского управления ГВФ). С его именем, а так же именами его новых сотрудников, приехавших в Магадан месяцем позднее, зав. партийным отделом газеты П. С. Ромашовым и зав. отделом пропаганды А. П. Ягненковым, связан один из немногих известных нам из тех времен фактов протеста против беззакония, творившегося на Колыме.
Этот коллективный протест трех газетчиков был обращен непосредственно к Сталину, и 17 января 1939 года на страницах все той же „Советской Колымы" был напечатан ответ вождя:
„Получил длинную телеграмму Осьмакова, Ромашова и Ягненкова с жалобой на порядки в Дальстрое и на недостатки в работе Павлова. Телеграмма не учитывает трудностей в работе Дальстроя, специфических условий работы Павлова. Телеграмму считаю демагогической и необоснованной. Газета должна помогать Павлову, а не ставить палки в колеса. Сталин".
И хотя гром с небес раздался, когда размах репрессий в стране и на Колыме был резко сокращен, да и Павлову уже недолго оставалось работать в Дальстрое, журналистов-жалобщиков из газеты вскоре убрали.
Может быть, восстановление освобожденной из-под ареста X. Прониной было из разряда тех же героических поступков боровшегося с произволом редактора? И тогда покажется объяснимым отсутствие в личном деле Прониной своевременно отданного недвусмысленного распоряжения о ее судьбе — ведь только в. декабре, предоставляя Прониной отпуск с выездом на „материк" (с 13 ноября), редактор Осьмаков упомянет о ее работе в редакции, начиная с 29 августа, т. е. на следующий день после освобождения. Таким образом получается, что больше трех месяцев X. Пронина работала в редакции как бы нелегально?
Можно благоговеть перед смелостью отдельных личностей, проявлявшейся, видимо, и в самое страшное для общества время, однако мне такой ход событий представляется все-таки маловероятным: не то что не отважился бы — не сумел бы даже самый смелый редактор держать под носом у Политуправления Дальстроя, чьим органом была „Советская Колыма", тайком принятого (восстановленного) работника, быстро бы всю эту аферу разоблачили, а, значит, имел Осьмаков хотя бы устную санкцию на то, чтобы восстановить X. Пронину в штате редакции, но, возможно, получил при этом указание никаких формальных распоряжений не отдавать — пусть работает, а там видно будет...
В пользу такого предположения имеются вот такие соображения. Запущенная и на Колыме с осени 1937 года машина репрессий исправно и неистово крутилась всю первую половину 1938 года. К июню работники УНКВД могли довольно потирать руки, а наиболее ответственные и отличившиеся — обметывать дырочки в гимнастерках в предвкушении заслуженных правительственных наград — дело № 17777, дело-монстр, собравшее под свои обложки-решетки сотни вольнонаемных специалистов Дальстроя (прежде всего — из числа высокопоставленных), а еще больше — заключенных колымских лагерей, одинаково повязанных причастностью к повстанческой организации, которую создал здесь, якобы, сам Берзин, дело это было, в основном, завершено и многие его тома отправились в Москву, в наркомат, для решения по существу. А вот оно, это решение, почему-то задерживалось. ..
Сегодня мы хотя бы в общих чертах (подробная документация этих сложных процессов не обнародована) знаем, как неожиданно и прихотливо стало меняться русло репрессивной политики, как на смену радужным надеждам к энкаведешникам пришло разочарование, а потом и отчаяние — после письма наркомата внутренних дел от 2 декабря 1938 года, которым местный УНКВД извещался о том, что полученные из Магадана еще в июне следственные дела не заслушаны судом — „за отсутствием в Москве арестованных" (можно предположить, как издевались тогда в Магадане над этой иезуитской формулировкой: да было бы Указание Москвы — мы бы вам этих арестованных месяца в полтора—два доставили, а в августе они бы уже у вас были!). По новому расписанию все дела, входившие в комплекс № 17777, надлежало доследовать — с перспективой передачи их на рассмотрение „в соответствующие судебные инстанции по месту нахождения арестованных".
Мне думается, что в полной, „классической" форме всю драматургию репрессивного процесса, осуществлявшегося УНКВД по ДС в 1937—39 годах (по крайней мере, той части процесса, которая после декабрьского, 1938 года, распоряжения о доследовании привела к прекращению уголовного преследования в отношении некоторой части арестованных), можно представить в следующем виде: арест, интенсивное „следствие", выбитые признательные показания, завершение следствия к началу июня 1938 года, полное отсутствие всякого движения дел до поздней осени 1938 года, постановление о доследовании, новые допросы, новая пауза в следствии и, наконец, освобождение — в октябре 1939 года — за отсутствием состава преступления...
В судьбе X. И. Прониной, оказавшейся за тюремной решеткой еще в декабре 1937 года, т. е. в числе первых, как тогда говорили, „фигурантов" дела № 17777, эту, пусть и нестройную, но теперь в общих чертах понятную логику обнаружить нельзя.
Во-первых, нет (не сохранилось? и это в то время, как имеются бесспорные доказательства того, что хранить свои документы бывшее НКВД умело) архивно-следственного дела на арестованного, проведшего в Доме Васькова девять долгих месяцев, хотя можно предположить, что оно было заведено, иначе что же явилось основанием для справки, которую составил аккуратный мл. лейтенант Черенкова: чтобы дело прекратить, его ведь надо сначала возбудить. Но дела нет, и это уже само по себе настораживает.
Дело Прониной прекращено в конце августа 1938 года. Кураж от удачно завершенной работы в УНКВД по ДС к тому времени, надо полагать, уже прошел. Ему на, смену шло все более оправданное беспокойство: как же так? „...целый год работали, в рот пароход" (воспользуюсь строкой магаданского поэта Анатолия Пчелкина), все, вроде, сделали как надо — и уже третий месяц никакого результата, уснули они там, в Москве, что ли?..
В Москве, конечно, не спали, и в Магадане жадно ловили скупые отголоски начавшихся в наркомате тревожных изменений. Прикиньте, читатель, подходящее ли было время для освобождения арестованной, у которой а) социальное происхождение было самое что ни на есть вражеское — отец в прошлом торговец; б) ее самою еще в 1926 году исключали из комсомола — якобы перепутали с другим человеком, носившим ту же фамилию, но потом разобрались и восстановили, так она пишет об этом в автобиографии; в) связи были на всех приисках, со всеми начальниками по Северному горно-промышленному управлению, а они все, как УНКВД теперь известно, враги и вредители, в соседних с Прониной камерах сидят. И такую арестованную выпустить в, столь напряженное время, когда только и надо что блюсти репутацию учреждения? Да выпустить ее сейчас, когда дело явно „зависло", это все равно что самому себе в рожу плюнуть!
Но ведь выпустили. Ну просто идиоты какие-то в УНКВД по ДС в то время работали.
Чтобы не быть заподозренным в необъективности, скажу, что X. И. Пронина — не единственная из известных мне арестованных той поры, чьи дела были прекращены самым благополучным образом задолго до того, как по указанию, пришедшему из наркомата, стих на Колыме разгул репрессий.
Там было дело и Константина Сараханова, технического руководителя (читай — главного инженера) прииска „Штурмовой". Молодой, энергичный производственник, он, так же, как и Пронина, был арестован во второй половине декабря 1937 года, брошен на нары в Дом Васькова и... уже в конце февраля 1938 года, то есть через два месяца после ареста, выпущен из-под стражи. Мои поиски его архивно-следственного дела тоже оказались безрезультатными — не сохранилось.
В очень известном на Колыме романе „Человек рождается дважды", написанном ветераном-дальстроевцем В. С. Вяткиным, о судьбе К. К. Сараханова сообщается, что он был освобожден из тюрьмы по личному указанию начальника Дальстроя Павлова, когда срочно понадобился энергичный тех-рук на прииск „Мальдяк", где складывалось катастрофическое положение с планом.
Свидетельство романиста, пусть, в какой-то степени, и очевидца описываемых событий (что, однако, не помешало автору снабдить свой роман героями вымышленными и событиями, мягко говоря, не всегда достоверными), не может считаться документом, однако, версия, предложенная в данном случае В. С. Вяткиным, такова, что она как бы исключает документальное оформление: воля начальника Дальстроя — закон для всей Колымы, какие тут еще могут быть бумажки!..
Косвенным образом достоверность сообщения Вяткина подтверждается последующей судьбой К. К. Сараханова, известной по документам. Он действительно станет техруком прииска „Мальдяк" и здесь через короткое время заслужит свой первый орден. Второй, уже в должности начальника прииска „Ударник", он получит еще через год. Будут в его послужном списке немалые успехи и залихватские поступки, почетный титул Горного директора I ранга и срок наказания (условный), и долгие месяцы еще одного следствия уже в пятидесятые годы. Мне очень хочется рассказать подробно о судьбе этого незаурядного человека, тем более, что некоторые источники уверенно указывают на него, как на возможного автора самой знаменитой песни о Колыме — „Я помню тот Ванинский порт..."
Однако это в другой раз, а сейчас, сопоставляя в определенном ракурсе судьбы К. К. Сараханова и X. И. Прониной, я хочу отметить вот какую деталь. Арестованного в декабре 1937 года К. Сараханова явно „готовят" для роли одного из обвиняемых по уже упомянутому делу работников Северного горно-промышленного управления, об этом говорит и его фамилия, и конкретные эпизоды, связанные с его деятельностью на прииске „Штурмовой", названные в показаниях свидетелей и обвиняемых. Приведенные ими, условно говоря, факты дают возможность достаточно уверенно назвать статью, по которой должен быть привлечен к ответственности этот вдруг улизнувший от следствия враг — вредительство.
Фамилия X. Прониной, так же встретившаяся мне в материалах „дела СГПУ" (этот факт, а в большой степени то, что она жила и работала на территории деятельности СГПУ, дают мне возможность предположить, что она могла быть привлечена к ответственности именно по этому делу), присутствует там только единожды — в перечне лиц, содержавшихся под арестом с нарушением норм УПК. Ни в одном протоколе допроса ни одного эпизода, связанного с Прониной, нет.
О чем свидетельствует этот факт? Ну, конечно, в первую очередь о том, что X. И. Пронина была арестована незаконно и никакой вины за ней не было, а потому ее, безосновательно помучив, освободили. Все это несомненно. Но ведь никакой вины не было ни за одним из 19-ти арестованных, которым все-таки было предъявлено, перепредъявлено потом раз и два обвинение и которые, в конечном счете, были доведены до суда и судимы военным трибуналом — это-то теперь тоже несомненно!
Конечно, и в случае с Сарахановым, и в случае с Прониной, и в случаях со многими и многими другими людьми, арестованными тогда на Колыме, мы имеем дело с лицами, не виновными в предъявляемых им обвинениях. Это мы как бы вынесем за скобки. Но отчего — подумайте, читатель! — УНКВД оставляет в своих анналах следы „вражеской деятельности" одного — К. Сараханова и уничтожает такие же, если не большие (а тут я рискну предположить, что за те девять месяцев, что Пронина находилась под стражей, УНКВД просто обязано было наскрести-сфальсифицировать кое-что и эти следы должны быть не только в деле самой Прониной, которое уничтожено, но и в деле СГПУ)? Да потому, думаю я сейчас, что К. К. Сараханов был для тогдашнего УНКВД фигурой совершенно однозначной: один из хозяйственных руководителей, которого можно было привлечь, даже необходимо было привлечь — из-за одной его незаурядности только, ну а раз он получил высокое покровительство, выпустим — и другого, пусть похуже, найдем, всего делов-то. А посему, из-за однозначности фигуры, и следы его участия в мифическом „деле СГПУ“ можно было не затирать — небрежность, конечно, ну да суд простит, он же свой, ведомственный.
А вот фигура X. И. Прониной могла быть для руководства УНКВД посложней, потому что ценой ее освобождения в тот период, когда еще, повторю, соответствующих указаний сверху не поступило, могло быть соглашение о будущем сотрудничестве или его продолжении, если такое соглашение было достигнуто раньше, и если оно действительно существовало, то, естественно, „засвечивать" X. Пронину в „деле СГПУ“ было нельзя. И как продолжение высказанной версии — если X. Пронина действительно сотрудничала с УНКВД с 1936 года, ее роль после ареста, в тюрьме, была ролью подсадной утки, как тогда это называлось, и эта роль перестала быть нужной, когда во второй половине 1938 года стало ясно, что все это громоздкое дело № 17777, важным, но далеко не единственным элементом которого было „Дело СГПУ“, попросту не идет — вот тогда ее, X. И. Пронину, и освободили.
Как видит читатель, я возвращаюсь к тому же вопросу. Да, мне показалась несколько странной ситуация увольнения X. Прониной в июле 1936 года с должности зав. общим отделом УДС по недоверию, высказанному УГБ, с немедленным зачислением на работу в редакцию „Советской Колы-мы“, да еще с повышением оклада. Что-то тут могло быть „от лукавого". Было ли?
Еще более показательной в этом отношении представляется мне история с освобождением X. Прониной из-под стражи и немедленным (это ее слова) возвращением в ту же редакцию — и опять, заметьте, с повышением оклада — в августе 1938 года.
Читатель может обвинить меня чуть ли не в навязчивой подозрительности, но мне кажется необходимым найти исток, начало секретного сотрудничества X. И. Прониной с магаданским УНКВД, результатом которого — вполне вероятно, что отнюдь не главным, а только побочным или одним из многих — и явилось разоблачение ею антисоветской деятельности В. В. Португалова, ставшей предметом следствия в 1946 году. И от того, как точно мы установим именно начало этого сотрудничества и обстоятельства, при которых оно могло быть достигнуто (согласитесь, что обстоятельства 1936 года были для X. Прониной совсем непохожими на обстоятельства 1938 года), многое меняется в оценке самой ситуации и в оценке личности этого человека.
Эти предположения и следующий за ним поиск материалов становятся для меня тем более неизбежным, что менее всего я могу рассчитывать на содержательный ответ на свой запрос о факте сотрудничества X. И. Прониной и УНКВД от спецфондов магаданского УВД — по действующему законодательству, такие факты не могут быть рассекречены и ныне, 50 лет спустя. А знать эти факты я, как автор исследования о Португалове, полагаю для себя необходимым, потому что для моего повествования отнюдь не безразлично, кем же был этот человек, в тот период — один из самых близких моему герою, и какой свет отбрасывает на В. Португалова эта близость.
При этом менее всего я могу быть заподозрен в намерении с какой-нибудь публицистической трибуны метать риторические молнии в тени давно ушедших из жизни людей или с тем же пафосом восславлять героическую стойкость других, ушедших, возможно, еще раньше. Подлинная история Колымы могла бы явить нам многочисленные примеры невиданных мужества и человечности и такие же примеры коварства и предательства. Но граница между этими свойствами и деяниями проходила, как мне кажется, не между группами людей (с одной стороны, скажем, только страдающие заключенные, а с другой — неистовые псы-охранники) и даже не между отдельными людьми (один человек —- записной герой, а рядом с ним — отъявленный негодяй, хотя и такие были, конечно). Граница мужества и подлости проходила, как мне кажется, часто через сердце одного и того же человека, она, эта граница, существовала в тяжелейших, бесчеловечных условиях, где самой распространенной ставкой непрекращавшейся борьбы была жизнь — бесценная для ее обладателя и ничтожная для системы Особого острова, что бы эта личность из себя ни представляла: академика, бойца со сторожевой вышки, вора или вольнонаемной журналистки. И оттого наши сегодняшние оценки ни героических, ни подлых поступков не могут уподобляться неизменному правилу тех лет: шаг в сторону (от указанной границы) считается побегом. Никуда человек не мог убежать от себя, от груза навязанных ему обстоятельств и трагических решений.
Длительное содержание под стражей, связанные с ним лишения и переживания, видимо, серьезно сказались на здоровье X. Прониной. 8 декабря 1938 года ВТЭК ставит диагноз: камни правой почки при отсутствии левой почки, и выносит заключение: направить в Новосибирск на спецлечение с продолжением б/л на полтора месяца. Можно предположить, что к этому дню X. Пронина уже находилась на больничном.
Тем же днем помечен приказ редактора „Советской Колымы“ Осьмакова: „т. Прониной X. И. предоставляется отпуск с выездом на материк с 13 ноября с.г.“ При этом как бы игнорируется последняя фраза заключения экспертной комиссии: „В условиях Колымы работать не может". Работать здесь не может, но едет только в отпуск — где же логика?
На обороте копии приказа торопливая запись: „муж Пронин Серафим Иванович" — ранее, в другом документе он назван Серафимом Семеновичем, а размашистая подпись красным карандашом ответственного работника УРО Севвостлага. Таким образом оформлялось приобретение билетов на пароход — только под контролем этой инстанции.
Не исключаю, что в эти дни X. Пронина больше всего мечтала о том, чтобы бросить навсегда эту проклятую Колыму, где столько уже пришлось пережить, и оттого могу предположить, что и фраза в заключении врачей о невозможности ее работы здесь была ею выпрошена, вымолена — ну, отчего, право, не помочь и впрямь больной женщине?.. И уезжала Ханна Иосифовна вместе с мужем (вероятно, и сын с ними следовал) — думала, что навсегда.
Что произошло дальше: то ли так и не удалось ей разорвать узы с Колымой, которые стали в 1938 году такими тесными, то ли передумала, не стала рвать? А куда ей деваться, если подумать: нигде ни кола, ни двора, а на Колыме уже что-то более или менее привычное...
Так или иначе, в сентябре следующего года X. Пронина вернулась в Магадан. К тому времени связь ее с редакцией, видимо, истончилась до предела: новому ответственному редактору газеты Мищенкову пришлось обратиться с просьбой к нач. отдела кадров Политуправления, чтобы „прибывшую о пароходом „Феликс Дзержинский" тов. Пронину X. И." направили на работу в редакцию в качестве литсотрудника — будь этот работник в штате, редактор таким образом не оформлял бы его возвращение из отпуска.
Согласие инстанции было получено незамедлительно, X. Пронина вновь приступила к работе в редакции, проработала здесь еще год и два месяца и была уволена (мотивировка в приказе отсутствует) с должности собкора по Тенькинскому горно-промышленному управлению. Приказ в ноябре 1940 года подписал ответственный редактор Павлов.
(На редакторов X. Прониной „везло": за четыре года, с 1936-го, она познакомилась с Апиным, Осьмаковым, Мищенковым, Павловым — должность редактора „Советской Колымы" была в то время ненадежной).
Далее в бюрократическом жизнеописании X. Прониной наступает необъяснимый пробел: она как бы исчезает неизвестно куда на полгода (напомню, что непрерывный трудовой стаж был предметом особой заботы дальстроевца, потому что прервался стаж — пропали „надбавки", процентные начисления за каждый проработанный на Колыме год, то есть значительно уменьшался заработок, на новом месте „надбавки" придется зарабатывать заново, с нуля) и появляется уже (ненадолго, правда) в совершенно другом месте, в невообразимой должности и даже под другой фамилией. Право, чем не детектив?
Поначалу я подумал, что тут какая-то путаница — подшили в дело чужие документы, благо у той и другой женщины имена и отчества оказались одинаковыми, но какой-то матерый кадровик еще пятьдесят лет назад постарался это заблуждение предотвратить и вывел на обложке личного дела „Пронина-Алексеева", да и стыковка в документах все-таки имелась.
Видимо, — но это только предположение, так как документов, подтверждающих этот вариант, нет — все эти обстоятельства: и сам факт „исчезновения“, и обнаружение вдруг под другой фамилией и в неожиданной должности, объясняются совершенно банальным образом: Ханна Иосифовна вышла еще раз замуж, и не за кого-нибудь, а за начальника прииска „Штурмовой“ Алексеева.
22 апреля 1941 года начальник прииска „Штурмовой" Алексеев издает приказ следующего содержания:
„Алексееву Ханну Иосифовну с 21 апреля 1941 г. назначить на должность горного мастера экскаваторных работ с окладом 1000 рублей в м-ц Основание: рапорт инспектора по кадрам прииска"..
Что уж там рапортовал инспектор, как оценивал достоинства кандидата на должность и как X. И. Алексеева справлялась, не имея ни необходимых знаний, ни опыта, с новой работой, сказать трудно. Однако, предполагаемый патрон, видимо, всерьез берется за обеспечение ее производственной карьеры. Через месяц X. Алексеева назначается начальником мехдорожки — устройства для транспортировки грунта при золотодобыче. Оклад повышается до 1200 рублей в месяц.
Еще через месяц следует новое назначение. Теперь, „ввиду большого разворота работ на полигоне экскаватора № 157, как по добыче торфов (так) и промывке песков" . Алексеева становится начальником промприбора, оклад повышается до 1400 рублей в месяц. Не проходит недели, как возглавляемый ею коллектив удостаивается переходящего Красного знамени „за хорошую работу в I пятидневку июля м-ца“. Это поощрение — единственное в личном деле Прониной-Алексеевой за все девять ее лет колымской жизни.
Но, видимо, кому-то этот взлет карьеры недавней журналистки показался нелепым, были, возможно, происки недоброжелателей, так как еще через две недели производственный рост новоявленного передовика был безжалостно остановлен: сам начальник Северного горно-промышленного управления Богданов без объяснения причин освободил начальника промприбора т. Алексееву X. И. от работы и направил ее в распоряжение отдела кадров ГУ СДС (строительства Дальнего Востока — еще в 1939 г. Дальстрой, ДС, изменил свою аббревиатуру). Скандал был, наверное, изрядный и поучительный.
Начальник „Штурмового" Алексеев в тот же день издал свой, соответствующий воле руководства, приказ, даровав напоследок т. Алексеевой X. И. отгул за неиспользованные выходные дни. Еще через десять дней Ханна Иосифовна, уже под фамилией Пронина, направляется на работу инспектором спецчасти и кадров в авиаотряд Дальстроя. Спустя месяц, в августе 1941 года, она возвращается на работу в редакцию газеты „Советская Колыма“, где в должностях литсотрудника отделов экономического, горного, партийной жизни и пропаганды, собкора по Юго-Западному управлению и снова сотрудника горного, партийного отделов проработала до марта 1943 года, после чего достаточно неожиданно становится заведующей центральной библиотекой.
Центральная библиотека помещалась в здании Дома культуры им. М. Горького, здесь же помещался и музыкально-драматический театр. Тоща, то есть в 1943 году, В. В. Португалов просто не мог не встретиться с X. И. Прониной. От работы в должности зав. библиотекой X. Пронина была освобождена через год, с 20 апреля 1944 года. Приказ подписал зам. начальника административно-гражданского отдела СДС эвен Агапит Кочеров, в прошлом — первый председатель Ольского ревкома. Формулировка приказа: „...согласно постановлению ВТЭК с выездом на „материк“.
В приложенном к приказу документе назван диагноз: тяжелая истерия с явлениями восцерального невроза. Комиссия признала Пронину инвалидом 2-й группы сроком на 6 месяцев. На обороте справки приведены выдержки из Постановления НКТ от 24 февраля 1932 года: „...2 группа инвалидности — полностью утратившие способность к профессиональному труду как по своей, так и по какой бы то ни было другой профессии, но не нуждающиеся в постоянном уходе".
X. И. Пронина покинула Колыму — теперь уж навсегда — 23 июля 1944 года на пароходе „Тайгонос". В анкете отъезжающего на „материк" (заполнялась в Магадане помимо прочего и такая) указано: Пронина Ханна Иосифовна... член ВКП(б)... журналист... зав. центральной библиотекой ОНО г. Магадана, причина выезда — инвалидность II гр., отпуск, с возвр. или без возврата — совсем, точный адрес, куда выезжает — г. Новосибирск... с кем выезжает — сын Игорь Стефанович Пронин...
Горьким было, видимо, это возвращение.
Задолго до отъезда из Магадана, в мае 1943 года, то есть спустя два месяца после того, как она перешла на работу в здание Дома культуры им. М. Горького, X. И. Пронина передала начальнику секретно-политического отдела УНКВД по СДС Н. С. Абрамовичу следующее заявление: „Общаясь близко с гр. Португаловым Валентином Валентиновичем, работающим артистом Магаданского театра им. Горького, я убедилась, что он настроен враждебно к существующему строю. До вчерашнего дня мне это было неясно, но вчера в моей квартире он собственноручно вручил мне напечатанное им стихотворение явно враждебного характера. Считаю моим партийным долгом поставить Вас об этом в известность. Стихотворение Португалова прилагаю на Ваше усмотрение".
Заявление написано „от руки" на тетрадном листке, из атрибутов присутствуют только подпись и дата — 6 мая 1943 года; фамилия, имя и отчество, а так же адрес не указаны — видимо, адресату все данные заявителя были к этому времени хорошо известны. К заявлению был приложен и исполненный рукой В. Португалова текст стихотворения, начинающегося словами „В смысле, так сказать, имажинизма...", приведенный мною выше.
Ну и что же Абрамович — зашелся от восторга или, подавив в себе столь естественное ликование, по-деловому тотчас или на другой день допросил свидетельницу-осведомительницу, указавшую на такого опасного преступника? Начал следствие и пресек вражескую деятельность? Вскрыл преступную организацию, активно разлагавшую здоровое магаданское общество своими контрреволюционными измышлениями и клеветой?
Ничего из названного начальник секретно-политического отдела УНКВД по СДС Н. С. Абрамович не сделал, хотя и не был новичком в политическом сыске. Он пришел в эту организацию, именно в это НКВД, в его звездные времена, еще при Сперанском работал оперуполномоченным и то ли из врожденной порядочности, то ли из юношеской неумелости, то ли из сверхранней осторожности не примкнул к господствовавшему в тогдашнем УНКВД „стилю" ведения следствия и спустя несколько месяцев, когда главные ревнители той безжалостной борьбы с колымскими каэрами были привлечены к разным формам ответственности, вплоть до уголовной, не только не пострадал от такого изменения русла репрессивной политики, но и сохранил свое место в штате и активно свидетельствовал на следствии по делу самого бывшего начальника УНКВД капитана госбезопасности Сперанского.
Опытный чекист ( о чем свидетельствует и его должность) Абрамович кладет заявление Прониной под сукно.
И вот теперь давайте подумаем, отчего он так поступил.
Отбросим сразу предположение о том, что Абрамович не оценил, не понял убийственной силы заявления Прониной и не знал, как им распорядиться — такого, конечно, быть не могло. Столь же несостоятельным было бы предположение о том, что тогдашний СПО был завален работой выше головы и ему просто некогда было взяться за это хоть и важное, но терпящее отлагательство дело — режим работы УНКВД в 1943 году был, вероятно, далек от аврального.
Объясним бездействие начальника СПО врожденной порядочностью? Не мог ли он рассуждать примерно так: „Мы, конечно, ценим Ваше рвение, Ханна Иосифовна, Вы его нам уже не раз доказывали. Но тут, знаете ли, все-таки особый случай. Португалов Вам не чужой человек. Неловко ведь как-то, а? Так что идите-ка Вы домой и об этой бумажке забудьте. И мы о ней забудем, словно ее и не было“.
Но ведь бред все это. Чекисты, они, конечно, тоже люди — были, есть и будут — со всеми вытекающими отсюда особенностями личного поведения. Но ведь и не настолько просто люди, чтобы идти вот на такие, предполагаемые, служебные преступления — только из-за своей чрезмерной порядочности. Да ведь и не поступил Абрамович так, как я здесь фантазирую — заявление Прониной он не только не уничтожил, а сделал еще ряд манипуляций, о которых станет известно позднее. Так что и это предположение никак не проходит.
Что же остается думать?
Предположим, что, получив сигнал Прониной, СПО методично и неторопливо, затратив на это более трех лет, стало „разрабатывать" в духе новых принципов, оставив горячку 37-му году, дело Португалова. Но оно, это дело, следов такой разработки не содержит. Нет в нем и попыток выявить круг единомышленников И соратников опаснейшего контрреволюционного агитатора — в деле Португалова нет сообщников (а нетрудно предположить, что не один он такой смелый был в то время в Магадане и что среди лиц, с которыми он общался, находились у него сторонники, хотя бы на словах — а большего для того, чтобы привлечь в качестве соучастника, и не требовалось).
Да что там сообщников — знаменитый СМЕРШ (а именно это подразделение Магаданского УВД взялось-таки за дело Португалова) так „пас“ три года нашего героя, что словно и свидетелей его преступной деятельности найти не мог. Кого X. Пронина, успевшая давно уехать в Новосибирск, то есть потерявшая с Магаданом связь, назовет на допросе, который наконец состоится, того чекисты в Магадане и вызовут. Вот вам и результат „разработки “.
А. Козлов в упоминавшейся мною статье „Актер с Монастырской улицы" напишет о второй судимости В. Португалова: „Осенью 1946 года Валентин Валентинович вновь арестован, он пропал из поля зрения (разрядка моя — А. Б.) магаданских актеров. Только по запросу директора Магаданского дома культуры М. Горького... был получен ответ: „Сообщаю, что Португалов Валентин Валентинович 30 сентября 1946 года осужден Военным трибуналом войск МВД при Дальстрое к лишению свободы и водворен в лагерь.
В этой, едва ли не случайной, обмолвке — пропал из поля зрения — наличествует, может быть, нечто очень важное для дела Португалова: следствие, вопреки логике „чем громче дело — тем больше славы“, не заинтересовано в том, чтобы раздувать его, напротив — оно словно все делает для того, чтобы о деле было известно как можно меньше, словно собирается разобраться с арестованным „по-домашнему".
— Как можно! — предвижу я возражения возмущенного читателя. — Как можно ставить на одну доску человека, столь яростно изобличавшего в своем стихотворении Сталина и его кровавых приспешников, с теми, кто этот кровавый режим все еще защищал, то есть с тогдашними чекистами? Какие могут быть у них „домашние" отношения? Да быть такого не может!
Допустим. Допустим, что получив донос Прониной, сделав с принесенного ею стихотворения фотокопию, Абрамович и иже с ним, не медлили — а чего медлить, если вина этого субъекта очевидна? — вызвали Португалова и принялись его „ломать". И требовалось им от Португалова не только признание его собственной вины, тут поэту просто некуда было деться, а требовалось гораздо большее — сотрудничество. Но не пошел на него приглашенный для мирного разговора автор-агитатор, не пошел, сколько его ни приглашали, ни урезонивали. И тогда, через три года, лопнуло терпение у органов и Португалов снова стал обвиняемым.
Красиво это, конечно, но... Чтобы три года „ломать" — и не сломать, имея на руках такой козырь, как текст этого злополучного стихотворения? И кто ж поверит в ангельское терпение тех сотрудников, носи они самый что ни на есть небесно-голубой кант на своих кителях и брюках? Да и в столь долгой стойкости поэта Португалова я не могу быть уверенным: когда припечет его то, второе, следствие, когда обозначит оно со всей определенностью, что обвиняемому обратного пути нет, легко и просто назовет он имена людей, которые содействовали росту его контрреволюционного самосознания еще в лагерях, по первой судимости. На это признание не только трех лет — трех недель не понадобится.
Что же у нас остается по части предположений? Да только, пожалуй, одно: в 1943 году, 6 мая X. И. Пронина „сдала" В. В. Португалова УНКВД, а чекисты постарались — должны были постараться! — обратить сей факт к своей выгоде. А когда эта выгода была ими но прошествии лет получена (тут возможны и дополнительные варианты, как, скажем, угроза разоблачения в чем-то проболтавшегося агента, его же, ставшее известным органам, намерение уехать с Колымы и тому подобное), избавились от него, сунув в лагерь — пусть еще спасибо скажет, что лишних три года, с 1943-го, на свободе погулял, давно тебе уже пора на нары, вражина!
Помню, как больно меня первый раз ударила эта мысль, когда я сидел в архиве над старым делом Португалова. И случилось это не потому, что давно сложившийся образ этого человека, казавшегося этаким сгустком энергии, мужества, непреклонности, да и знаний, конечно, — и по части поэзии, и по части колымского прошлого, да может быть, и по любой другой части, потому что кем мы, я и мои ровесники, тогда рядом с этим человеком были, вернее, с тем образом, который так явственно рисовался? — дело не только в том, что по образу этого вдруг прошла трещина. Потрясение коснулось главного: а чему же тогда верить и кому? Потому что пусть тебе не 25, как было мне, скажем в 62-м, а уже 55, как ныне, пусть ты уже изжил, казалось бы, до предела тот юношеский, восторженный романтизм и кое-что успел узнать в жизни, однако сохранилась в тебе вера в какие-то незыблемые человеческие ценности, покоящаяся — ведь не может она без опор — на лично тебе известных примерах служения им, обладания ими. И когда пример пусть не рушится, а словно оседает, кособочится только — горько мне было размышлять на эту тему в почему-то вечно-холодном помещении моей добровольной кутузки над нетолстой папкой архивно-следственного дела.
А потом, так бывает, я словно забыл о тех невеселых переживаниях. Конечно, и потому, что не очень хотелось задерживаться на них. И потому, что стихийно сложившаяся технология моих разысканий не предполагала, не давала возможности непрерывно работать только над одной темой, и, тщательно законспектировав португаловское дело 1946 года, наметив, что и как я буду искать здесь дальше, с учетом полученных сведений, предприняв в этом направлении некоторые действия, я взялся за другое дело, иную судьбу, потом так же отложил и это, и взялся за третье, потом за четвертое, не забывая, конечно, что о Португалове я все равно когда-нибудь буду рассказывать и надо поднакапливать материал для этого разговора. Вот такая у меня за несколько лет сложилась технология, потому что не сразу, далеко не сразу находились (если находились вообще) запрошенные архивные дела, не сразу обнаруживались возможные свидетели, появлялись новые предположения, которые тоже нуждались в проверке,
И приступая к рассказу о колымской судьбе Валентина Португалова, пересказывая известные мне по документам и свидетельствам моего героя обстоятельства 1937—42 годов, я отнюдь не держал, как камень за пазухой, выводы тех горестных размышлений над делом Португалова 1946 года, точнее о том, как оно возникло, я словно забыл о тех выводах и уж, конечно, не пытался то, что мне увиделось в тот момент в характере и судьбе поэта, опрокинуть назад, на прожитые им ранее годы, или наложить на последующее поведение, но... перечитав сейчас начало очерка, дойдя до этих самых рассуждений-предположений „как и почему“, я увидел, что сам того не желая, „подставлял" моего героя и ранее — вот здесь он актерствовал, тут просто наврал, да еще явно с корыстной целью, тут выдал за подлинный факт легенду, тут пустил пыль в глаза. И получалось, что неискренность и беспринципность, которые могла породить в жизни Португалова ситуация 1943—46 годов, не остались навсегда в том проклятом трехлетии, они лезли, они выпирали, черт их побери, в характере, в поведении моего героя и становились совершенно очевидными, стоило только чуть копнуть, только попытаться хоть как-то проверить подлинность того или иного факта.
Тогда что же я,, собственно говоря, пишу? И что будет означать мой опус? Ведь принимался за него я — это-то уж я знаю наверняка! — отнюдь не с разоблачительными целями, напротив, я хотел со всем возможным почтением представить читателю образ человека, столь поразившего меня в юности, человека, так много испытавшего, известного, хотя бы. в пределах Магаданской области, литератора, лучшие, горьчайшие произведения которого пришли к читателю в самые последние годы и стали немаловажным фактом нашей общественной жизни, нашего теперешнего сознания. Да, все это я предполагал, всем этим я вполне сознательно руководствовался, а что же у меня из этого замысла выходит? Скажем прямо — нечто совершенно противоположное.
И что тому виной? Отвергну „злой умысел" — его не было. Не было и пусть подспудного в данном случае желания профессионального литератора усложнить ситуацию, сконструировать сюжет позанятнее, сделать образ героя „помногограннее"— я вполне согласился бы, чтобы мой герой был рыцарем одной идеи, героем самым что ни на есть однозначным, чтобы были в его судьбе только мужественные и героические поступки, чтобы он только и делал, что страдал и в конце концов таким вот образом победил!
Но так, видимо, не бывает. Добродетели и пороки не существуют в нашем мире в чистом, взвешенном виде, не выпадают в какие-то цельные осадки, равно как и не вселяются в какую-то нейтральную, а потому и свободную от достоинств и недостатков плоть, не растворяются в сугубо героических, равно как и в абсолютно мерзких деяниях. Граница чести и бесчестья проходит через реальное человеческое сердце. И кем станет его обладатель, если вдруг, под влиянием обстоятельств, это сердце участит свой стук или замрет от испуга — героем или предателем, кто предскажет?
А потому, видимо, изначально наивны и несостоятельны были мои намерения нарисовать совершенного Португалова, героя без сучка и задоринки — этих „сучков" не могло не появиться, раз они были в жизни. А сколько их будет еще и каким, в конечном счете, сложится образ моего героя, пока, наверное, просто не стоит загадывать.
Однако, вернемся наконец к тому, второму следствию. Когда магаданское УВД решило его все-таки провести (уровень, на котором принималось это решение, мне, естественно, неизвестен), начали с того, что допросили находившуюся в Новосибирске X. И. Пронину — она, подлечившись (если только ее болезни не были, по тем или иным соображениям, сильно преувеличены магаданскими врачами) и отринув инвалидность, работала в отделе сельского хозяйства редакции газеты „Советская Сибирь". Допрос производил ст. оперуполномоченный 2 отдела УМГБ по Новосибирской области мл. лейтенант Масягин.
Вопрос: „6 мая (год не указан, как будто это был© неделю назад — А. Б.) Вами было подано заявление — подтверждаете ли Вы его?"
Ответ:„Подтверждаю, что мною было подано заявление о том, что артист Магаданского театра имени М. Горького Португалов Валентин Валентинович занимался антисоветской деятельностью".
Вопрос: „При каких обстоятельствах Вы познакомились с Португаловым В. В., проживая в г. Магадане в 1943—44 гг., и Ваши взаимоотношения с ним в тот период времени? “
Ответ: „Впервые с Португаловым В. В. я познакомилась в апреле 1943 г. Португалов в это время часто заходил ко мне в Магаданскую центральную городскую библиотеку, где я работала, и брал для чтения разную литературу. На этой почве мы часто беседовали на различные темы. Впоследствии наши взаимоотношения стали настолько близкими, что Португалов стал посещать мою квартиру. Все время моего пребывания в Магадане мы с Португаловым часто встречались и здесь после моего отъезда из г. Магадана в г. Новосибирск он некоторое время поддерживал письменную связь. Личных счетов у меня с Португаловым не было и нет теперь “.
Чекист просит X. Пронину рассказать, когда и при каких обстоятельствах В. Португалов вручил ей то самое стихотворение, которое она приложила к заявлению. X. Пронина рассказывает:
„Из наших споров по этим (литературным — А. Б.) вопросам я замечала, что Португалов в своих рассуждениях высказывает нездоровые политические настроения, однако сразу же дать им должную оценку я была не в состоянии. Позднее, дату не помню, после майских торжеств в 1943 году, в один из вечеров, проведенных вместе у меня дома, Португалов сделал мне предложение стать его женой. На это я ему возразила, заявив, что это мое замужество может отрицательно повлиять на мое пребывание в партии, т. к. он, Португалов, отбывал наказание в исправительно-трудовых лагерях за антисоветское преступление. Одновременно я выразила удивление, почему Португалов, зная о моей партийности, и сам, будучи несогласен по ряду вопросов с политикой нашей партии — предлагает мне брак. На это мое недоумение Португалов ответил, что для него моя партпринадлежность не имеет значения, т. к. ему известно, что я ранее арестовывалась органами НКВД, и это дает ему основание мне доверять...“.
Нет, право, думаю я сейчас, вчитываясь в те далекие от нынешнего дня показания, совсем неплохие психологи поработали в магаданском УНКВД в 1937 году, если и пять лет спустя сам факт ареста Прониной мог быть надежной гарантией ее „инакомыслия", на которое можно было подлавливать простодушных влюбленных. Именно простодушных, потому что прикиньте, сколько времени прошло от момента знакомства Португалова с Прониной до дня, когда она отнесла Абрамовичу написаное В. В. стихотворение — да не больше месяца! И за этот месяц Португалов успел открыться перед своей „единомышленницей“ полностью, хотя что он знал о ней такого, что внушило бы ему доверие? Да вот только то, что X. И. тоже привлекалась и отсидела несколько месяцев в Доме Васькова.
Я пока еще не много знаю, как в каких ситуациях срабатывали в следующие полтора года эти, выданные X. Прониной магаданским УНКВД „гарантии". Но один такой случай назову.
Осенью 1944 года магаданское УНКВД начало следствие по делу „Колымской каторги". Группе заключенных, находившихся на ОЛПе „Больница УСВИТЛ" (23-й км основной трассы) , было предъявлено обвинение в попытке создать, собрать и переправить на материк книгу под названием „Колымская каторга", материалы которой изобличали бы бесчеловечные условия содержания колымских зека. В числе авторов книги были Е. Л. Владимирова, А. 3. Добровольский и В. А. Ладейщиков, еще четверо обвиняемых по этому делу составляли как бы „группу поддержки".
Следствие оказалось весьма эффективным. И, прежде всего, потому, что в его руках оказалась масса вещественных доказательств. Весь его ход давал понять, что оно располагало большим количеством агентурной информации, что „группа Владимировой", с момента ее возникновения, была под надежным колпаком, что в ближайшем окружении подозреваемых были люди, которых можно считать находившимися в сотрудничестве с сексотами.
Таким мог быть и М. Шульман, исполнявший на ОЛПе „Больница УСВИТЛ" обязанности руководителя агитбригады. Е. Л. Владимирова, видимо, доверяла ему: Шульман знал, по крайней мере, некоторые из произведений, которые должны были войти в книгу „Колымская каторга", и несколько таких произведений через В. Португалова (они были знакомы еще по совместной учебе все у того же В. Э. Мейерхольда) передал... X. Прониной, получив заверения, что она переправит их со своей знакомой в Ленинград, поэту Н. С. Тихонову. Нужно ли сомневаться в том, что если секретное сотрудничество X. И. Прониной с УНКВД было к тому времени, лету 1944 года, уже устоявшимся, эти стихи стали тотчас известны чекистам?
Особо замечательным во всей этой истории мне кажется то, что ни Пронина, ни Португалов — фактически соучастники в преступлении группы Владимировой — не были по этому эпизоду даже допрошены. Ну, с Прониной ситуацию еще как-то объяснить можно: к тому моменту, когда дело „Колымской каторги" стало расследоваться, она уехала из Магадана, хотя найти ее, конечно, никакого труда не составляло, в той же Анкете отъезжающего был указан ее будущий новосибирский адрес (а у УНКВД могли быть и другие источники), и когда потребовалось найти ее, чтобы допросить по делу Португалова, сделали это, вероятно, незамедлительно.
Ну да ладно, уехала — и бог с ней. Но Португалов-то никуда не уезжал, он, хоть и краешком, но замешанный в деле „Колымской каторги", под окнами у чекистов ходил — и не интересовал их совершенно. И это при всем том, что следователи с упоением допрашивали всех заключенных и вольнонаемных, знакомых с обвиняемыми, которые могли только слышать что-либо о крамольных произведениях.
Ну а теперь вернемся все-таки к делу, начатому против Португалова, и протоколу допроса X. И. Прониной:
„...тут же я высказала недоверие в искренности его любви ко мне, на что неожиданно для меня (Так ли уж неожиданно? — не удержусь я от вопроса. — Разве не похоже это на вполне спланированную провокацию? — А. Б.) Португалов в тот же вечер, не знаю из каких соображений, написал на бумаге сочиненное им стихотворение и дал мне, заявив, что это является доказательством искренности его отношений ко мне. В этот момент Португалов просил меня после прочтения стихотворение уничтожить".
Есть в этом эпизоде изрядная доля мелодраматизма, да и логика не совсем стройна, а потому и возникают сомнения в его достоверности.
Ну, право, что за мальчишество — крамольнейшее стихотворение собственноручно переписать и даме сердца вручить!.. Жест до безумия красивый — неужели Колыма В. Португалова к тому времени ничему не научила?
А далее и вовсе несуразица: преподнес стихотворение и просит его уничтожить. Так галантные кавалеры, кажется, не поступают.
В этом эпизоде достоверным мне представляется лишь то, что стихотворение X. Пронина от В. Португалова каким-то путем получила (от этого никуда не уйдешь), а вот как оно ей в руки попало — тут, как говорится, возможны варианты.
Португалов мог, в актерском порыве, в чаду страсти, под влиянием алкоголя (опять-таки варианты) прочитать ей это стихотворение. На что X. Пронина, будучи в данном случае слушательницей заинтересованной, настоятельно, неотвязно и так далее стала просить-требовать-умолять сейчас, сию минуту списать ей эти замечательные слова — чтобы выучить их наизусть. Допускаю, что со стороны расчетливой дамы, находившейся в тот момент при исполнении служебных обязанностей, был допущен и некоторый шантаж — „сделай это, дорогой, если ты меня любишь, а я как только выучу, собственноручно уничтожу эту бумагу или верну ее тебе".
Так, мне кажется, эта история выглядит правдоподобнее.
Но послушаем X. Пронину дальше:
„Считаю необходимым отметить, что я в тот период времени страдала болезнью почек и в тот вечер у меня открылся сильный приступ (а разве это не замечательный предлог, чтобы задержать текст у себя: не сейчас же я буду его учить, видишь, дорогой, как мне плохо — А. Б.), поэтому переданное Португаловым мне стихотворение я не могла осмыслить и только на следующий день прочла его и убедилась, что стихотворение это носит явно контрреволюционное содержание, т. к. в нем Португалов в резко-оскорбительной форме поносил вождя народов, партию большевиков, политический строй в СССР и внутреннюю политику Советского правительства.
Учитывая, что умолчать об этом было бы преступно с моей стороны, как члена партии, я решила об этом немедленно написать заявление в органы НКВД, что я и сделала 6 мая 1943 года, передав свое заявление вместе с названным стихотворением Португалова в Управление НКВД по Дальстрою.
Помню, что эти документы от меня принял начальник отдела УНКВД т. Абрамович, который предложил мне ничего Португалову об этом не говорить и назавтра зайти к нему в Управление НКВД. При моем повторном посещении т. Абрамович возвратил мне это стихотворение и велел отдать Португалову (обратите внимание, читатель, на это выражение: „велел отдать", наверное, оно характерно для отношений, которые существовали между X. Прониной и этой организацией — А. Б.). Когда после этого я увидела Португалова, это стихотворение было уничтожено. Кто уничтожил его: я в присутствии Португалова, или Португалов в моем присутствии, сейчас точно сказать не могу".
Португалова о подробностях эпизода, случившегося 5 мая, не допрашивали, однако он счел необходимым (на допросе 6 сентября 1946 года, когда крамольные стихи ему были предъявлены) сообщить, что „...по ее (X. Прониной — А. Б.) просьбе изложил эти же „стихи" на бумаге".
Реализуя далее наказ магаданского УВД — а, надо полагать, этот допрос выполнялся в порядке „отдельного требования", не по собственной же инициативе в Новосибирске заинтересовались магаданским житьем-бытьем X. И. Прониной, магаданцы наверняка снабдили своих коллег и перечнем вопросов, подлежащих выявлению — Масягин спрашивает:
„Что Вам еще известно об антисоветских настроениях и высказываниях Португалова?"
Следует пространный ответ:
„Из неоднократных бесед на политические темы с Португаловым в период моего проживания в Магадане я убедилась, что Португалов враждебно относится к существующему политическому строю в СССР и руководителям партии и Советского правительства.
В подтверждение этого, насколько мне позволяет моя память, могу привести следующие разговоры и суждения Португалова. В беседах со мной Португалов называл себя террористом. В последующем я убедилась, что он был настолько злобно настроен, что террористический акт при благоприятном стечении обстоятельств он мог бы вполне совершить. Как-то в беседе со мной, примерно в мае 1943 года, точно дату не могу припомнить, Португалов говорил о том, что у него сейчас в политической жизни инкубационный период и его он использует для того, чтобы подобрать людей, воспитать их в духе ненависти к советской власти, готовых идти на борьбу с советской властью. В это же время Португалов заявил мне, что „он себя посвящает борьбе с советской властью и что для этого, — как говорил он, — я готов умереть, но умереть с толком".
Доказывая мне необходимость борьбы с советской властью, Португалов говорил, что людей недовольных Советской властью, якобы, миллионы и что они готовы подняться на борьбу по первому сигналу.
Беседуя о жизни в Советском Союзе, Португалов утверждал, что существующий строй неправильный и он так больше держаться не может.
„После войны, — говорил Португалов, — будет дворцовый переворот, или реформы государственного строя, т. к. нельзя далее держать все на штыке".
Столь резко враждебное отношение к существующему строю и руководителям партии ВКП(б) и советского правительства Португалов изложил в антисоветском стихотворении, которое в свое время мною было передано в УНКВД по Дальстрою, и которое, как говорил Португалов: „Поет вся Колыма, не зная его автора
О лицах сужденных (так в протоколе — А. Б.) Советской властью за контрреволюционные преступления отзывался весьма хорошо, называл их „ленинцами, не подошедшими к эпохе".
Разговоры на политические темы Португалов вел буквально на все вопросы жизни и истолковывал их в антисоветском духе, но из-за давности времени сейчас я не могу их припомнить".
Одна пикантная деталь. Упоминание Прониной 1944 года в начале допроса и только что прозвучавшая ссылка на „давность времени" дают основание предположить, что сам допрос проводился какое-то время спустя после всей этой истории, случившейся в мае 1943 года, а перед началом допроса следователь выводит твердой рукой: 25 июня 1943 года. Вот те на! X. И. Пронина еще из Магадана не успела уехать, а ее уже допрашивают как сотрудника газеты „Советская Сибирь" о событиях, о которых она не может вспомнить из-за „давности времени".
И что это — описка следователя: поставил механически 43-й год, раз речь шла перед тем, как он стал писать протокол, именно об этом периоде, или он имел указание от магаданских чекистов оформить протокол задним числом (что могло быть оправданным), да так и не сумел свести концы с концами?..
И последний вопрос следователя: „Кто может подтвердить Ваши показания? “
Ответ: „Мои показания могут подтвердить: Гладков Лев (отчество не помню), в период 1944 года работал в театре им. Горького пом. режиссера, Поступальский Игорь (отчество не помню), в период 1943—44 гг. работал сторожем в клубе профсоюзов, Шабловский Николай работал заведующим книжным складом, других лиц указать не могу".
Показания Прониной — как бы экспозиция следствия, здесь намечены основные действующие лица, здесь присутствует и узел будущей интриги. Впрочем, я не исключаю того, что Масягин, не будучи посвященным во все тонкости замысла магаданского УВД, в определении интриги внес некоторую долю отсебятины, представил эту экспозицию несколько шире, чем требовалось, ибо Пронина дает у него на допросе показания такого свойства, что следствию просто необходимо двигаться в направлении разоблачения террористических замыслов обвиняемого, поиска его воспитанников, которые могли бы осуществить эти замыслы. По Масягину, В. Португалову должно быть предъявлено обвинение не только в антисоветской агитации, но и в подготовке к террористическому акту и создании антисоветской организации, то есть преступлениях еще более серьезных и влекущих более суровое наказание.
В дальнейшем эта возможность, кстати, могла быть использована и для увещевания обвиняемого, посетуй он на то, что родное УВД с ним так жестоко обошлось.
— А ты вспомни, — скажет ему тот же Зеленко (мог сказать, по крайней мере), — ты вспомни, что у тебя на хвосте было, а? Тебе же терроризм явно светил, а мы тебя, смотри, как мягко, на 58-10 вывели — и все. Ты же в ножки нам поклониться должен!
Не воспользовалось следствие и свидетелем, которого Пронина назвала первым, — Л. Гладковым. Возможно, Пронина знала об особо тесных отношениях Гладкова с Португаловым, которые, однако, по словам обвиняемого, „расстроились на бытовой почве" — и это Ханна Иосифовна также могла учитывать. Но к началу следствия Л. Гладкова уже не было в Магадане, разыскивать его, по всей вероятности, не стали — обойдемся.
Вместо Гладкова был допрошен другой работник театра — танцовщик Игорь Андреев (1915 года рождения, русский, из служащих, беспартийный, окончил хореографический техникум при Большом театре, профессия — артист балета, состав семьи: жена и ребенок, проживают на „материке"). И. А. Андреев был осужден в 1937 году Особым совещанием при НКВД как СОЭ на три года лишения свободы; „из лагеря освобожден, и снята судимость"— так записано в протоколе допроса. Так что на судьбу свидетелю жаловаться особо не приходилось. Более того, в графе „правительственные награды" того же протокола у Андреева значится медаль „За доблестный труд в период Великой Отечественной войны 1941 —1945 гг.“ и значок „Отличнику дальстроевцу"— для бывшего заключенного поощрения немалые.
Свидетель Андреев показал, что знает Португалова с сентября 1942 года по совместной работе в театре — „...поддерживали всегда хорошие взаимоотношения, в силу чего в разговорах на разные политические темы он моего присутствия не стеснялся... у меня о нем (Португалове — А. Б.) сложилось мнение как о враждебно настроенном человеке по отношению существующего в СССР политического строя".
Далее свидетель приводит примеры, которые, по его мнению, характеризуют Португалова как антисоветчика.
В октябре 1945 года свидетель зашел в гости к В. Португалову, где застал и Поступальского. „В разговоре за рюмкой водки на литературные темы, Португалов клеветал на советскую поэзию и ее талантливых представителей. В частности, в отношении поэта, Лауреата Сталинской премии, Константина Симонова говорил следующее:
„Если бы в нем было побольше культуры, то он мог бы стать не плохим поэтом, а сейчас он пока что ерунда, „однодневка". И наоборот, себя и других, ранее репрессированных органами власти, вроде Пулькина и Меклера, он ставит выше и талантливее наших современных поэтов. При этом он говорит, что его поэзия — это поэзия „завтрашнего дня" — для наших потомков".
Тогда же, по словам И. Андреева, В. Португалов рассказывал: „В свое время поэтессе Маргарите Алигер я доказал на практике экспромтом, что такие стихи, как пишут современные советские поэты, можно писать, не сходя с места, по несколько штук сразу, кроме того из одного стихотворения можно делать несколько путем перестановки слов".
Еще один факт. В начале февраля 1946 года свидетель обратился к Португалову как руководителю эстрадной труппы, с вопросом о номере для концерта, посвященного дню Красной Армии. Португалов, якобы, ответил: „Нужно дать русский или какой-нибудь национальный танец, но только еврейский танец не давай, потому что евреям праздновать победу не приходится, ибо их Гитлер наполовину перерезал".
Как враждебно настроенного по отношению к партии и правительству В. Португалова должно было характеризовать, по словам И. Андреева, и такое вот высказывание. В феврале 1946 года они вместе были в гостях у „некой Е. И. Перанцевой, и там, воспользовавшись тем, что хозяйка вышла из комнаты, Португалов заявил: „Я жду момента, когда умрет хозяин (подразумевая вождя народов), интересная ситуация настанет тогда. Кто его может заменить? С одной стороны Молотов, с другой — Жданов, а может быть, Микоян, он властолюбив. Или Берия и Каганович. Конечно, это все не Сталин, они его заменить не могут, потому что все это гении „второго сорта", — но надо сказать, что грызня будет колоссальная, грызня за власть. Хозяин — тот молодец, тот в свое время руками Зиновьева и Каменева устранил самого Троцкого, затем руками „правых" убрал Каменева и Зиновьева, последних устранил Ежов, а Ежова устранил Берия".
Обратил ли внимание читатель на то, как потускнел в показаниях И. Андреева образ врага народа Португалова? Последний, будучи, конечно, враждебно настроенным по отношению и так далее, не только ничего враждебного не предпринимает и злодейских намерений не обнаруживает, но и высказывается как-то не по существу: писателей-лауреатов, для кого-то весьма значительных величин, а для него — бывших однокурсников, снисходительно поругивает, что-то там про евреев говорит: не то осуждающе, не то сочувственно, нашу боевую политическую историю по-обывательски трактует, то есть враг и гад он, конечно, этот Португалов, но и не так чтобы очень, какая от него опасность?..
И следствие, обратите внимание, даже не пытается как-нибудь приободрить свидетеля, придать его показаниям больше боевитости, разоблачительное™, не пытается найти подтверждение тем убийственным обвинениям, что прозвучали из уст X. Прониной — что Андреев ни скажет, все хорошо.
Высказывая это замечание, я отнюдь не полагаю, что протокол допроса был его стенограммой, что он передает все детали и нюансы диалога следователя и свидетеля — нет, конечно. Обычно это всего лишь отредактированный в требуемом для следствия тоне конспект такой беседы, о дословном ее воспроизведении речь тут не идет. Но подчас, чтобы выразить свое отношение к позиции допрашиваемого, чтобы припугнуть и направить его, следователь не стесняется прикрикнуть на допрашиваемого и на листе протокола: „Следствие настаивает... следствие требует!“, а тут — ничего подобного: спасибо, товарищ Андреев, ваши показания нас вполне устраивают. На том и расстались.
Следующим был допрошен свидетель Сивов-Шабловский Николай Константинович (1915 года рождения, г. Казань, русский, из служащих, беспартийный, образование высшее, закончил заочно пединститут, по профессии педагог, холост, осужден в 1937 г. спец, коллегией краевого суда Азово-Черноморского края по ст. 58-10 УК РСФСР на четыре года лишения свободы, jb графе „правительственные награды" значится, как и у Андреева, медаль „За доблестный труд..." — надежных свидетелей по делу Португалова с подачи Прониной следствие подбирало).
Свидетель показал, что знаком с Португаловым с 1942 года — работал в то время продавцом в книжном магазине, куда обвиняемый часто наведывался. Португалов был, по словам свидетеля, явно заинтересован в этом знакомстве, так как свидетель мог „...снабжать его необходимой литературой", и „...часто обращался ко мне с просьбой достать ему для работы нужные книги".
Вопрос. „Что вам лично известно о политических настроениях и высказываниях Португалова Валентина Валентиновича?"
Ответ. „Прежде всего хочу охарактеризовать Португалова в бытовом отношении. За все время моего знакомства с ним знаю, что он в обращении с людьми держал себя развязно, вульгарно, распущенно, часто употреблял нецензурные выражения, любил выпить. Производил на меня впечатление неуравновешенной, испорченной натуры".
Едва ли нарисованный свидетелем образ строго соответствовал действительности, хотя, наблюдая нашего героя через 15 лет, я могу согласиться, что были в поведении В. В. и несдержанность, и некоторый эпатаж — то же употребление ненормативной лексики, употреблял он, несомненно, и алкоголь, не видя в этом никакой беды — в пределах достаточно умеренных, склонности к алкоголизму у Португалова не замечалось. И не объясняется ли предвзятость свидетеля тем, что ему на том допросе было все-таки выгоднее очернить обвиняемого; чем воздать ему хвалу, за ту же несомненную эрудицию, например, и возникающим отсюда комплексом вины — а кого мы еще более честим, как не тех, перед кем виноваты?
„Что касается политических взглядов, — продолжает свидетель, — то могу сказать, что Португалов почему-то в беседах со мной избегал каких-либо политических тем и старался вести разговоры только на литературные темы („Избегал... старался..." — тут возникает ощущение, что именно собеседник Португалова — по наивности или с расчетом — старался перевести беседы в политическое русло, а Португалов ему не очень помогал, противился даже, но оставлю эту тему — для предположений тут и вовсе не густо — А. Б.). Литературные взгляды его выражались в восхвалении старых дореволюционных русских и иностранных писателей (подчеркнуто в протоколе — А. Б.), и наоборот, — в пренебрежительном отношении к целому ряду молодых и талантливых современных советских писателей и поэтов, как Симонов, Твардовский, Алигер и др. Кроме того, мне известно, что Португалов высоко ценил и восхвалял таких поэтов как Есенин, Ахматова, Мондельштамт (так в протоколе — А. Б.), Цветаеву и мне лично не известного „поэта" Пулькина, художественную ценность которых ставил выше ценности стихов советских стихо (так в протоколе — А. Б.). Португалов так же был высокого мнения и о своих литературных способностях".
Вопрос. „Что конкретно Вам известно об антисоветских высказываниях Португалова?"
Ответ. „Конкретно чего-либо сейчас из-за давности времени вспомнить мне трудно, так как в 1946 году мы с ним почти не встречались, кроме беглых встреч на улице. Но помню только, это было в 1944 году, Португалов в беседе со мной на литературные темы говорил следующее: „Стихи Симонова являются однодневкой, слабы с художественной стороны, они не будут жить долго, как и стихи молодых поэтов".
Вопрос. „Чем Вы еще желаете дополнить свои показания?"
Ответ. „Дополнить свои показания не имею ничем".
Ах, не густо, совсем не густо заваривается каша: ну, оклеветал явный, конечно, враг Португалов творчество замечательного Лауреата и других советских поэтов, выразил свои вражеские восторги в адрес поэтов весьма подозрительных и весьма несоветских — под статью 58-10, конечно, подпадет, но как все это далеко от заряда, заложенного в показаниях свидетельницы Прониной. И свидетель — обратите внимание — вовсе не отрицает, что у Португалова были и еще высказывания антисоветского толка, да только ему, свидетелю, вспомнить их трудно за давностью времени, а следователь даже не старается ему помочь — явные саботажники, что свидетель, что оперуполномоченный, и никакой над ними власти, видимо, нет.
Следующим был допрошен свидетель Поступальский Игорь Стефанович (1907 года рождения, г. Ленинград, русский, из служащих, беспартийный, образование высшее, по профессии литератор, одинокий, осужден в 1937 году Особым совещанием НКВД СССР на пять лет лишения свободы, награжден — ну как тут не отметить последовательность магаданского УВД в выборе свидетелей — все той же медалью, ко дню допроса — контролер клуба профсоюзов).
Поступальский показал: „С Португаловым я впервые встретился осенью 1937 года на пересыльном пункте во Владивостоке, будучи, как и сам Португалов, одним из этапированных на Колыму заключенных. Именно там меня познакомил с Португаловым его одноделец и друг, известный мне еще по Москве, молодой литератор Лев Гладков. С конца 1937 года я с некоторыми перерывами находился вместе с Португаловым в лагере поселка Спорный. Иногда мы работали вместе. Затем я потерял Португалова из виду на довольно продолжительное время, так как он был куда-то этапирован (сам я с весны 1939 года был переведен из поселка Спорный на прииск Нижний Ат-Урях). Вновь я встретился с Португаловым только после своего освобождения летом 1943 года в том же поселке Спорный (Португалов прибыл туда уже будучи вольнонаемным в составе гастрольной группы Магаданского театра). Встреча эта состоялась через посредничество упомянутого выше Гладкова. В конце 1943 года я переехал в город Магадан. И с этого времени мои встречи с Португаловым учащаются, так как нас сближали литературные интересы. В 1.943—1944 годах встречи эти чаще всего происходили на квартире у бывшей заведующей Магаданской городской библиотеки Прониной X. И., с которой Португалов состоял в близких отношениях, позднее на квартире самого Португалова и в помещении клуба профсоюзов, расположенного рядом с домом, в котором Португалов проживает...
В результате моих неоднократных бесед с Португаловым на литературные темы я склонен считать его человеком недостаточно идейным (здесь и далее подчеркнуто в протоколе — А. Б.), даже способным отстаивать позиции „искусства для искусства", чрезмерно увлекаться малосодержательной дооктябрьской упаднической поэзией, недооценивать творчество многих ведущих современных поэтов. Португалов, как человеку несколько по дилетантски занимающемуся литературой, присущ, на мой взгляд, индивидуализм, склонность переоценивать стихи свои и своих единомышленников. Известные мне литературные произведения Португалова имеют очень личный характер и скорее всего аполитичны".
В оценке личности и творчества Португалова, данной И. Поступальским, присутствуют, как мне кажется, определенное высокомерие и снисходительность, отношение старшего — к младшему. Так оно, собственно говоря, и было. Поступальский старше Португалова на шесть лет (для людей еще довольно молодых это совсем не мало), у него куда значительнее опыт серьезной литературной работы, включающей и несколько литературоведческих работ, и большое количество переводов. В тот. высокий поэтический круг, окружавший Эдуарда Багрицкого, в который Португалов был допущен учеником-послушником, И. Поступальский был вхож на правах равного. Отмечу попутно, что он станет мужем Л. Г. Багрицкой вскоре после смерти поэта, а позднее, как уже было сказано выше, подельником в одном деле с В. И. Нарбутом. Это дело и приведет его на Колыму.
Следователя, между тем, не очень устраивают высокопарные рассуждения свидетеля.
„Вы не совсем правдиво рассказываете известное Вам о политических настроениях и высказываниях Португалова. Следствию известно из показаний ряда свидетелей, что Португалов именно при Вас допускал явно враждебные выпады в отношении советских писателей и советской поэзии. Предлагаем дать правдивые показания о известных Вам фактах антисоветской агитации со стороны обвиняемого Португалова."
Но Поступальский упорствует: „Мне не приходилось замечать за Португаловым антисоветских, заявлений “.
Вопрос. „Следствие напоминает Вам, что Ваш последний ответ не соответствует действительности. Вам зачитываются показания свидетеля Андреева Игоря Андреевича (ошибка, правильно: Алексеевича — А. Б.) который показал, что Португалов в своей квартире еще в октябре 1945 года в Вашем и Андреева присутствии высказал ряд антисоветских клеветнически: измышлений по адресу Лауреата Сталинской премии поэта - Симонова и целом советской литературы. Понятен ли Вам смысл зачитанного из показаний свидетеля Андреева И. А.?“
Ответ. „Я вынужден признать, что я не совсем понял характер Вашего предыдущего вопроса о политическом лице Португалова. Я вспоминаю, чл факты, приведенные свидетелем Андреевым, имели место. Португалов действительно допускал эти вредные высказывания, дискредитирующие поэтов-лауреатов Сталинской премии и советскую поэзию в целом".
Вопрос. „Припомните конкретно, при каких обстоятельствах Португалов вел антисоветскую агитацию, используя для этого литературные темы?"
Ответ. „Припоминаю, что Португалов, в то время живший в своей комнате один, пригласил меня и Андреева посидеть, выпить и побеседовал Сам он не пил (сомнительно, ну да следователю так именно надо — иначе обвиняемый будет отпираться: мало ли что в пьяном виде наболтал и высказывался в трезвом состоянии. Затрагивались различные литературные темы, вспомнили о поэтах Симонове и Алигер. Давая пренебрежительна оценку этим поэтам-лауреатам Португалов, как мне теперь вспоминается действительно утверждал, что такие стихи, как пишут они и другие советские поэты, можно писать в один присест и в любом количестве Симонова, в частности, Португалов называл некультурным стихотворце?, однодневкой... “
Видимо, действительно не щадил В. Португалов в своих высказываниях бывшего однокурсника по литинституту, а теперь лауреата. И чего тут больше было: уверенности в том, что Симонов действительно так уж плох или желания, унизив так высоко взлетевшего ровесника, как бы самому подняться в глазах слушателей? Знал бы Константин Михайлович, единственный, кстати, из знаменитых однокурсников Португалова, сказавший о нем публично достаточно весомые слова: „Был арестован и поэт с нашего курса Валентин Португалов, поклонник Багрицкого, ездивший к нему, еще когда тот жил в Кунцеве, совсем мальчик — изящный, тонкий, красивый юноша, писавший тогда довольно вычурно не нравившиеся мне стихи. С ним я встретился только двадцать с лишним лет спустя, когда он приехал в Москву с Колымы, где сначала отбыл срок, а потом остался работать, собирал там фольклор, переводил, писал, приехал в Москву с книгой стихов — очень крепкий на вид, квадратный, бывалый человек с кирпичным северным загаром. Он выпустил книгу стихов — мужественных, северных и по теме, и по звуку своему, и работал потом на Высших литературных курсах...как I им поношениям он был подвергнут в тесной комнатенке барака, португаловской квартире, в середине сороковых годов!..
„...Передовым советским поэтом, — продолжает свои показания И. Поступальский, — Португалов противопоставлял свою индивидуалистическую лирику и поэзию ряда его товарищей, вроде Пулькина, Оболдуева, стоявших в стороне от советской литературы".
Вопрос. „Следствию так же известно, что Португалов в 1944 году в квартире бывшей заведующей Магаданской городской библиотеки Прониной X. И. в Вашем присутствии допускал погромные антисемитские и другие антисоветские высказывания. Что Вы скажете об этом?.."
Обратим внимание на то, что в показаниях допрошенных свидетелей, в том числе и Прониной, этот факт не упоминается. Откуда же он стал известен следствию? Тут, как говорится, возможны варианты. Может быть, из уст Поступальского, не слишком, как мы видим, расположенного к обвиняемому: мог он о таком факте обмолвиться в беседе, предшествовавшей составлению протокола, чем следователь и воспользовался. Мог этот факт содержаться и в других, скажем так, сообщениях Прониной, не включенных по каким-то соображениям в материалы дела, но следователю известных.
Ответ. „Как я показал выше, мне действительно приходилось бывать у Прониной и встречаться там с Португаловым зимой 1944 года. Я припоминаю, что Португалов говорил там (даты за давностью я не могу припомнить) примерно следующее:
„Я бы с удовольствием повесил несколько жидков, например, Шахнаровича, — председателя Колымского радиокомитета“...“
Гнусноватое заявление — не правда ли? — даже если предположить, что конкретный Шахнарович (известный магаданский журналист) чем-то обидел одного из нештатных авторов. Но мог ли В. Португалов, воспитанник и поклонник поэта Эдуарда Багрицкого (как известно, еврея по национальности) произнести такое — в доме любимой женщины (еврейки) ? Кстати, и другой его любимой женщиной, матерью его единственного сына, будет еврейка Софья Исааковна Свержина, сейчас мы услышим и ее показания. А допрошенный по поводу антисемитских заявлений обвиняемый заявил: „В отношении евреев допускаю, что мог я так выразиться, но это не носило характера злобы, а скорее шутки, ибо в присутствии Прониной я не мог оскорбительно говорить о евреях... и тем более я не антисемит" (подчеркнуто в протоколе — А. Б.).
Антисемитом не был? Наверное, это так — в идейном, что ли, плане. А в бытовом? Из разговоров с Португаловым более чем тридцатилетней давности вспоминается его — совершенно для меня неожиданная — оценка печатавшихся тогда в „Новом мире" воспоминаний Ильи Эренбурга: еврейская литература. Оценка, данная Португаловым, как бы предполагает осмысленную (с отрицательным знаком, разумеется) концепцию существования этого вредного явления. И кто же в этой литературе обретается? Почитаемые Мандельштам (кстати, именно от Португалова я впервые услышал о том, что по одной из версий Мандельштам погиб на Колыме) и Пастернак? И так же упоминавшиеся Португаловым в различные периоды его жизни (и неизменно в восторженной окраске) Багрицкий, Сельвинский, Бабель? О последовательном антисемитизме тут, право, говорить не приходится.
Но вот и в уже упоминавшихся беседах лета 1991 года Г. А. Воронская вспоминала, что в середине шестидесятых годов ее муж И. С. Исаев всерьез пригрозил В. В. Португалову (а их и после возвращения в Москву связывали дружеские отношения), что откажет ему от дома, если тот не оставит антисемитские высказывания. Острота ситуации в данном случае определялась и тем, что лично уязвленной могла чувствовать себя Галина Александровна, еврейка по матери.
Обращает внимание устойчивость — во времени — таких вот высказываний Португалова.
Следователь продолжает допрос свидетеля Поступальского.
Вопрос. „Припомните по своей инициативе, не говорил ли Вам Португалов что-либо антисоветского непосредственно перед своим арестом? “
Ответ. „Пожалуй, антисоветским был анекдот, рассказанный мне Португаловым возле клуба профсоюза во время одного из приездов его (так в протоколе — А. Б.) в Магадан в конце летней гастроли театра. Содержание анекдота таково:
„В Казахстане или какой-то другой Среднеазиатской республике празднуют 105 лет со дня смерти Пушкина. Оратор, выступающий от лица национальной интеллигенции, говорит: Товарищи, 105 лет назад злодейски погиб великий стахановец своего времени, Пушкин! Товарищи, живи этот замечательный стахановец литературы в наше великое время, он написал бы свое знаменитое стихотворение „Капитанская дочка“ в два раза толще и в два раза больше! Товарищи, да здравствует великий стахановец литературы Сергей Миронович Пушкин, злодейски убитый классовым врагом и самый великий стахановец нашего времени Климентий Ефремович Сталин!“
Вот таким, не очень, по правде говоря, остроумным, но трижды кощунственным, ибо в нем оскорблены и тень великого поэта, и „национальная интеллигенция" в лице ее глупого представителя, и образ великого вождя, анекдотом этот допрос и закончился: „я сказал о Португалове все, что я о нем знаю".
В ходе этого допроса заметнее, чем в любом другом, „понукание" следователя. Оно и понятно. Поступальский должен был, в силу более тесных отношений (и тут, я думаю, уместно высказать предположение о том, что он утаил от следствия начало знакомства с Португаловым, которое могло состояться еще в Москве, в окружении Багрицкого — именно из-за того, что не хотел, чтобы эти тесные отношения стали особенно заметны), знать о Португалове гораздо больше, чем Андреев или Сивов-Шабловский, однако поделиться этими сведениями явно не спешил. И то, что он все-таки рассказал, на что раскошелился: „погромные" заявления, глуповатый анекдот, согласитесь, не так уж серьезно — по сравнению с фактами, содержащимися в показаниях Прониной.
Следующим свидетелем была Свержина Софья Исааковна (1920 года рождения, г. Ромны Черниговской области, еврейка, из служащих, образование 7 классов, не судима, по профессии „кредистка" — как объяснила мне дочь Свержиной И. В. Буткеева, название профессии образовано от марки телеграфного аппарата „Kredo", работала в Управлении связи Дальстроя):
„...Официально я с Португаловым в браке не состою, т. к. в ЗАГСе не зарегистрированы, но жили совместно с ним с октября 1944 г. Антисоветского в разговорах со стороны Португалова я не замечала... Португалов заявлял мне, что он осужден неправильно, т. к. якобы антисоветской агитацией не занимался. К этому же добавлю, что Валентин Португалов вспыльчив, нередко мне грубил. Считает себя талантливым поэтом, но его имя не стоит в литературе рядом с его московским товарищем К. Симоновым потому, как говорил Португалов, что он сидел в лагерях. Пожалуй, больше ничего о нем сказать с политической стороны не могу“.
Вопрос. „Припомните, возможно Португалов давал вам или вам самим приходилось читать его стихотворения, которые по своему содержанию не являются советскими?"
Ответ. „Да, действительно, припоминаю, что одну написанную Португаловым вещь мне приходилось читать. Обстоятельства этого таковы: в июне 1946 года, т. е. накануне отъезда Португалова на трассу с бригадой актеров, поздно вечером, находясь со мной в комнате, начал просматривать свои бумаги. И в тот момент, когда я уже находилась в постели, Португалов из-за фанеры на стенке комнаты извлек было какую-то бумагу. Я, подозревая, что это является фотокарточкой его знакомой девушки, потребовала у Португалова показать мне. На мое настоятельное требование Португалов дал эти бумаги мне посмотреть, в них оказалось написанное им „стихотворение", начинающееся словами „Несчастен тот, кто в 20 лет попал на Колыму...". Это „стихотворение" я бегло прочла и, убедившись, что оно по своему содержанию порочит самого же Португалова, как отца ребенка, предложила уничтожить. Уничтожил ли он этот „стих", я не видела, так как вскоре после этого с ним разговора я уснула".
Очевидно, следователь Цхурбаев, составлявший протокол допроса С. Свержиной, выразился в данном случае весьма неточно: отнюдь не как отца .ребенка порочило В. Португалова это стихотворение (подобная компрометация следствие интересовать не могла) — стихотворение „Колымская баллада" расценивалось, по меркам того времени, как матерая, злобная антисоветчина, и не случайно создание именно этого стихотворения и приведенной выше „Не совсем веселой песенки" было поставлено в вину Португалову военным трибуналом. Вот текст этого стихотворения:
Из показаний С. Свержиной отнюдь не следует, что именно от нее чекисты узнали о существовании этого стихотворения. Свержину допрашивали 19 сентября, а еще 6 сентября Зеленко, допрашивая Португалова, записал в протоколе: „В распоряжении следствия имеются фотокопии перечисленных двух Вами сочиненных явно контрреволюционных стихотворений...“ — имелось в виду „Не совсем веселая песенка" и „Колымская баллада". И в постановлении о возбуждении уголовного дела, вынесенном еще 29 августа, в той части, где речь идет о контрреволюционных стихах, употреблено множественное число: „Занимается сочинением и распространением контрреволюционных „стихотворений".
X. Пронина, напомню, к своему заявлению, переданному Абрамовичу в мае 1943 года, приложила, как она сообщает, только одно стихотворение. Об одном контрреволюционном стихотворении Португалова она говорит и на допросе в Новосибирске. В числе вещественных доказательств, приобщенных к делу, фотокопии „Колымской баллады" нет — есть лишь листы из блокнота Португалова, изъятые у него при обыске 29 августа 1946 года (в протоколе, кстати, это изъятие не зафиксировано), на которых это стихотворение изложено в зашифрованном — с пропуском отдельных слов и строк — виде.
О злоключениях текстов этих двух своих стихотворений Португалов расскажет уже на судебном заседании:
„Я познакомился с зав. библиотекой Прониной X. И. в 1943 году, где однажды в нетрезвом состоянии (так в протоколе :— А. Б.) я прочел ей эти два стихотворения, а именно „Несчастен тот, кто в 20 лет“ и „В смысле, так сказать, имажинизма". Она потребовала, чтобы я эти стихи написал на бумаге. Она была членом партии. Я был влюблен в нее и хвастался перед нею разными былями и небылицами (отметим — который уже раз! — этот элемент актерства — А. Б.), рассказывал ей подчас анекдоты антисоветского характера, читал ей свои стихи. Я с ней дружил до момента ее отъезда, т. е. до 1944 года и даже после — путем переписки.
Стихотворения, которые я ей написал, она мне отдала, одно из них я уничтожил, а другое решил сохранить и принес его домой... я его спрятал за фанерку в комнате, а уничтожил я его перед отъездом на трассу в 1946 г. и т. к. мы должны были поменять комнату, то я в присутствии жены достал его из-за фанеры. Жена подумала, что это письмо от другой женщины, и для того, чтобы ее разубедить в этом, я его дал жене прочесть, после чего я его уничтожил".
На следующий день после того, как Португалов сознался на допросе в том, что именно он является автором двух указанных стихотворений, ему было предъявлено официальное обвинение: „.. .является антисоветски настроенным в отношении ВКП(б) и Советской власти, систематически занимался проведением среди жителей города контрреволюционной пропаганды, выражая злобную ненависть в отношении руководителей большевистской партии и Советского правительства.
Кроме того, Португалов занимался сочинением контрреволюционных „стихотворений", которые в рукописи распространял среди окружающих лиц.
На первом плане в формуле обвинения, как видит читатель, — контрреволюционная пропаганда, „выражающая злобную ненависть...". Подтверждением служили факты, названные Андреевым и Поступальским. А они, эти факты, таковы, что, несомненно, серьезно компрометируя обвиняемого, тем не менее не. выходили за пределы интеллигентской болтовни: анекдотики, слухи, догадки, то есть то, что пропустить карающим органам, конечно, нельзя, но и за что серьезно карать тоже нет оснований. Помните, как в анекдоте: у нас за ничего пять лет дают, а у тебя десять...
Главное деяние Португалова, то, чем он выразил себя как личность и что, видимо, навсегда сохранит его имя в нашей общей истории, какие бы сопутствующие его деянию обстоятельства сейчас или позднее ни обнаружились — его стихотворения „Не совсем веселая песенка", „Колымская баллада" и „Лже-Дмитрий" (оно тоже, не смотря на то, что было написано еще до первого ареста, ставится в строку) — главная вина Португалова в формуле обвинительного заключения стоит на втором месте, она не рассматривается как решающая: „Кроме того...".
Аналогичным образом вина Португалова в контрреволюционном преступлении будет сформулирована и в приговоре: на первом месте — „...проводил среди работников культурно-просветительных учреждений г. Магадана контрреволюционную агитацию", „...в присутствии граждан Андреева, Поступальского и других клеветал на советскую поэзию и ее представителей, при этом восхвалял писателей, осужденных за антисоветскую деятельность", и только после этого: „Кроме этого, Португалов занимался сочинением и распространением среди населения контрреволюционных „произведений".
Нет, право, в иной ситуации автору стоило бы на этих литературоведов в форме обидится: мало того, что этими самыми кавычками явно дискредитируют его творчество, оно и значительным — в его пафосе, в его обличительном крике — ими никак не признается: „...кроме того". А в это
„кроме того“ поэт всю свою душу вложил. Именно сюда, а не в анекдотец, конечно.
Но Португалов, я думаю, в той ситуации негодовал не слишком: за этой недооценкой угадывалась определенная позиция, занятая следствием и поддержанная трибуналом, и она была заведомо выгодна подсудимому: меньше дадут.
Эта позиция сказалась и в том, что еще одно найденное в бумагах Португалова стихотворение следствие, хотя и включило в материалы дела, но ни в каких документах — ни в протоколах допросов, ни в обвинительном заключении, так и не упомянуло. Его словно не было вовсе. А стихотворение любопытное.
Даже самый непредубежденный, никакой крамолы ни в чем не подозревающий (а были ли такие святые люди в магаданском УВД в 1946 году?) читатель споткнется здесь в своей простоте уже об заголовок: приуготовленный (ишь ты, как торжественно!) к закланию (жертва, что ли? а жертва чья? чего?). А далее такие знакомые картинки: клиент раскис — неужто ничего не напомнит из того, что чуть ли не каждый день перед глазами появляется? А кто этот безумный полубог, у которого небытие „в его размахе"? Хитренькое, что и говорить, стихотвореньице. Ребус нам, сочинитель долбанный, загадываешь?
— А ну-ка быстро — кто сочинил, как понимать?
Но следствие, повторю, ни этих, ни подобных вопросов обвиняемому не задавало. Оно и свидетелей об этом стихотворении не спрашивает — словно мимо ушей, мимо глаз пропустило. А может, так рассуждало: а, ладно, хватит с него, а то еще чего, глядишь, накопаем...
Оговорю, что это только предположение. Но оно целиком укладывается в картину, которая возникает, когда не спеша рассматриваешь весь ход следствия по этому делу, потому что ход этот таков, что следствие словно не стремится (и это наше замечательное следствие, не знающее устали и пределов для изобличения?) как можно резче и основательнее расправиться с Португаловым — оно его словно бережет.
— Стишки писал? Так это так, ерунда, под разряд „кроме того" попадает, нет в них ничего значительного. Есть два-три таких „произведения" — их и поставим в вину, а больше не надо...
Но, сверх того, следствию предстояло выразить свое отношение к тем, более чем серьезным фактам, которые назвала Пронина: Португалов рассказывал ей о том, что собирает верных людей и готовит их для совершения террористических актов над руководством партии и правительства. Следствию предстояло или подтвердить эти факты, или опровергнуть их (раз уж такая строгая законность царила в городе Магадане в 1946 году, равно как и во всей нашей необъятной стране).
Следов того, что следствие искало подтверждение этих фактов, в деле нет, свидетелей ни о чем подобном не спрашивали, а было их всего четверо, названных мной, из них трое — с упомянутыми медалями, то есть люди, которые ни в чем предосудительном уже заподозренными быть не могли, а о Свержиной с годовалым ребенком на руках и говорить не приходится. Таким образом, к фактам, сообщенным Прониной, предстояло выяснить отношение лишь Португалова.
В протоколе допроса от 17 сентября это зафиксировано следующим образом.
Ответ. „Показания Прониной я отрицать не могу, т. к. с моей стороны в 1943—44 гг. в ее присутствии допускался ряд антисоветских выпадов по адресу ВКП(б) и Советского правительства. Из показаний Прониной я припоминаю, что я ей заявлял о том, что у меня имеется круг лиц из числа бывших заключенных, которые враждебно настроены к Советской власти и готовы в любую минуту повести борьбу с существующей властью. Эти заявления в действительности имели место, но намерений сколотить что-то вроде банды для борьбы с Советской властью я никогда не имел. Будучи влюбленным в Пронину, я скорее рисовался перед ней и изображал из себя вроде „героя". Вести же борьбу с Советской властью я не намеревался и не намереваюсь".
Вопрос. „Прониной Вы заявляли, что „недовольных Советской властью есть миллионы". Скажите, кого конкретно Вы имели в виду в условиях Колымы, произнося это антисоветское измышление?"
Ответ. „Произнося это заявление, я имел в виду ту некоторую часть заключенных, содержавшихся и содержащихся в Севвостлагерях, которые настроены антисоветски и с которыми мне в лагерях и уже будучи на воле приходилось общаться".
Вопрос. „Вы хотите сказать на следствии, что формированию Ваших враждебных взглядов и убеждений сопутствовало Ваше общение в лагере с к.р. настроенной средой. Так ли это в действительности?"
Ответ. „Да, конечно так".
Как видит читатель, следствие позволяет Португалову с прямо-таки неправдоподобной легкостью отвести самое тяжелое обвинение: да что вы, граждане, какие банды, какие намерения — болтовня одна для охмурения любимой женщины. „Да? — глубокомысленно заключает это следствие. — Но ведь кто-то в тебя, дурака, эти враждебные мысли вложил?".— „А как же! — охотно соглашается обвиняемый. — Были такие мерзавцы, как же без них. Вместе и сидели — ну прямо волки матерые".
Но тут, кажется, и само следствие спохватывается — уж очень оно легко дает этому мазурику оправдаться:
Вопрос. „Но следствию так же известно, что Вы до заключения в Севвостлагеря занимались проведением в 1935—1937 гг. антисоветской агитации. И, в частности, на данном следствии признали, что еще в 1934 году, будучи в Москве, сочинили вредное антисоветское стихотворение „Лже-Дмитрий", которое посвятили расстрелянному врагу Советской власти литератору Г. Меклеру и оплакивали его „судьбу"?"
Ответ. „Как я уже ранее показывал, в 1930 г. я был связан в Москве с богемской литературной группой Гладкова и Меклера, которая явилась носителем нездоровых политических настроений, впоследствии переросших в антисоветские суждения со стороны участников этой группы. Это, собственно, и явилось причиной осуждения меня в 1937 году".
Вопрос. „Следовательно, Ваши антисоветские настроения сложились еще задолго до прибытия Вас на Колыму, в Севвостлагеря?"
Ответ. „Да, зачатки антисоветских настроений зародились еще до прибытия на Колыму в богемской группе, о которой я указал выше. Но большое влияние в формировании этих настроений оказал своими антисоветскими беседами названный-.
На том же допросе Португалов согласился: „...восстановить в памяти все известное мне об антисоветских проявлениях ряда известных мне по Колыме (из числа бывших заключенных) лиц и дать правдивые показания".
Позиция следствия куда как понятна: „За дядю хочешь спрятаться? Изволь. Но расскажи-ка и нам про него!". А позиция Португалова?
30 сентября 1946 года Военный трибунал войск НКВД (так в протоколе судебного заседания, хотя какой уже мог быть НКВД — больше года МВД существовало) при Дальстрое в составе председательствующего капитана юстиции Щербака и членов — младшего лейтенанта Михайлика и лейтенанта Кнафиля при секретаре Виллере в закрытом судебном заседании рассмотрел дело по обвинению Португалова В. В. в преступлении, предусмотренном ч. I ст. 58-10 УК РСФСР.
Подсудимый придерживался прежней линии защиты: в тридцатые годы на его взгляды повлияло участие в литературной группе, которая проповедывала „искусство для искусства", и в конце концов все они (участники группы, но не сам подсудимый — так выходит по протоколу) докатились до антисоветского „творчества", далее, будучи в лагере, подсудимый попал под влияние враждебных советской власти людей, в результате чего и написал два антисоветских стихотворения.
„В 1942 году, — продолжал подсудимый, — я освободился из лагеря, первое время я хорошо, по-советски, добросовестно работал, за эту работу я в течении 4-х мес. получил две благодарности. Потом я начал работать в Магаданском театре. Обстановка работы в театре, моя неполная загруженность работой располагала не только к работе, но и к другим мыслям и делам." И тут, стало быть, без влияния не обошлось.
Приговор был вынесен в тот же день, 30 сентября 1946 года, —восемь лет лишения свободы с отбыванием в ИТЛ и последующим поражением в правах сроком на три года. Приговор мог быть обжалован в Военный трибунал войск МВД Хабаровского округа в течение 72-х часов с момента вручения копии осужденному.
2 октября В. Португалов обратился в Реввоентрибунал войск МВД по Хабаровскому краю (он и магаданский трибунал именует здесь Реввоентрибуналом — отнести ли это на счет волнения или желания польстить карающему органу и даже обнаружить с ним некое идейное родство, раз родители осужденного, это здесь же будет сообщено, — старые члены партии, отец еще с дореволюционным стажем, и отдали свои жизни революции?) Свое обращение осужденный называет „Заявлением", а не жалобой, так как: „Обжаловать этот приговор, как несправедливый, я не могу, ибо у меня нет никаких оснований, что суд подошел к рассмотрению дела пристрастно, — значит, мое преступление измеряется восемью годами".
Полностью признавая свою вину, осужденный заявляет, что отныне он честно, искренне и навсегда порывает со всякого рода контрреволюцией и готов включить все свои силы и способности „в службу великому делу, ради которого живет и трудится весь советский народ ". Но „.. .восемь лет это очень большой отрезок человеческой жизни, это 2922 дня, цифра астрономическая, давящая и опустошающая.
Я прошу Военный трибунал (здесь Португалов словно вспоминает настоящее название этого судебного органа — А. Б.), если это только возможно, сократить срок моего наказания, ибо тогда мне будет легче жить и радостнее работать, ибо тогда я буду иметь возможность видеть в себе не отверженца, но —• человека, которому, несмотря на его преступление, страна может поверить. Я же, со своей стороны, даю Вам искреннее и честное слово, что, где бы мне ни пришлось работать, я буду работать изо всех сил, как только сумею и,, по прошествии хотя бы только одного года, Вы, проверив, сможете в этом убедиться. А кроме того, поручителем моей искренности является мой годовалый малышка сын, которого я люблю больше всего на свете и к которому хочу возвратиться как можно скорее".
Через полтора месяца, 16 ноября 1946 года, Военный трибунал войск МВД Хабаровского округа, рассмотрев кассационную жалобу Португалова (а иначе его заявление и не могло быть расценено), нашел, что приговор ему вынесен в соответствии с материалами дела и мера наказания определена правильно, а потому и оставил жалобу осужденного без удовлетворения.
Но Португалов об этом узнает еще очень не скоро. Только через четыре месяца, 12 марта, это определение будет объявлено ему под расписку. Чем объясняется столь необычная проволочка, я пока сказать не берусь.
Время от времени мы все пишем свои автобиографии. И надо отметить, жанр этот трудный. Что о себе напишешь?.. Ну, родился, ну, женился, ну, устроился на работу... Нет, стоп: устроился на работу, а потом женился.
Раньше хоть на помощь приходили. Устраиваешься на работу, а тебе тут же „Анкету" с длинным перечнем вопросов. А в них полный джентльменский набор: „где", „как", „почему"?.. И отвечаешь на вопросы бодренько: „не был, нет, не привлекался"! А сейчас, отменили анкеты напрочь! Ну, раз нет „Анкеты", сам мысленно ставлю перед собою вопросы и, что характерно, сам на них отвечаю.
Родился я 5-го апреля 1931 года в Одессе. Но этот черноморский город был только фактом моего рождения. Половину жизни (меньшую, но достаточно длинную!) — с 1934 по 1951 годы — я прожил с родителями в Карелии, куда судьба зэковская забросила моего отца. „С родителями" — слишком громко сказано: в 1941 году отец ушел добровольцем на фронт и в 1942 году погиб под Смоленском, обманув тем самым Всесоюзного старосту Михаила Ивановича Калинина. Михаил Ваныч начертал на его послании в Кремль: „Досидит после победы над фашизмом!" Досиживать не пришлось...
Отца, под фамилией Кучаев, я вывел в двух книжках: „Шляхами вийны", которая вышла в издательстве „Веселка", и „Рядовые военного детства" (издательство „Таврия").
Замечу, Кучаев вовсе не вымышленная фамилия. Это был его псевдоним со времен Гражданской кровавой бойни.
Большую часть своей жизни я прожил в Севастополе. Теперь этот факт моей биографии изменить невозможно, — годы хоть и скачут нынче с какой-то бешеной скоростью, но финиш, — смотрите год моего рождения! — близко и надо поторапливаться, еще столько книг не написано!
В Севастополе я живу безвылазно вот уже почти сорок лет, (если не считать кратковременные поездки в южные санатории послеинфарктного профиля и в Арктику для расширения своих познаний по географии!), вправе сказать: я — севастополец!
И об этом я написал в своей самой первой книжке „Они зажигают огни“, выпущенной Крымиздатом в 1962 году.
„Они... огни“. .. Какое паршивое рифмованное название! А когда-то нравилось...
Прежде чем документальная повесть вышла отдельной книжкой, она под названием „О городе моем и о друзьях-товарищах“ была опубликована в последнем сдвоенном альманахе „Крым“ в 1961 году.
Повесть (увы, впервые за все годы моего существования!) была прочитана литературоведом и редактором альманаха Владимиром Семеновичем Вихровым с невероятной скоростью (на третий день!), и тут же была сдана в печать.
От великой радости я считаю Владимира Вихрова своим первым литературным наставником.
— Интересно, —задаю вопрос сам себе, — наставником был Вихров, а кого бы ты выбрал в Учителя?
Я бы, конечно, мог назвать Александра Пушкина с Михаилом Лермонтовым, — звучит солидно! Или Рабле с Ильфом и Петровым! Так же — Антона Чехова и Максима Горького. (Список длинен!). Всех, кого я назвал и не назвал, — боготворил. Но, надо признаться, они мне не только не помогли, они мне мешали. Да, да, мешали! Они своими сочинениями щелкали меня по носу, — а он у меня не маленький! — и приговаривали: не пиши плохо, не пиши скучно и нудно! Дотягивай до нашего уровня!
Но поскольку, а понял я это сразу, до их уровня дотянуться невозможно, я... бросил писать вообще. Назло классикам!
И если б не „зануда Вихров“, как любя называла его крымская писательница Мария Глушко, так бы и не начал больше. Но, умудренный жизнью в литературе, Владимир Вихров посоветовал:
— Писать, брат, нужно не на уровне классиков, а на своем. Попробуй!
И я попробовал, написал на своем уровне несколько десятков книг самого широкого профиля: от документальных до художественных. Но больше всего — краеведческих.
Если я своим наставником числю Владимира Вихрова, то первым литературным учителем был Серега Тихомиров. Именно Серега, а не Сергей! Потому, что свои литуроки он вел на крышах теплушек, — в те жестокие военные 1942—1943 годы крыши товарных и пассажирских вагонов были основным средством нашего передвижения! — и „пахан“ Серега Тихомиров, как и я „шкет“, изучал шероховатости земли.
Об этом времени я написал повесть „Рядовые военного детства". Печатали меня на разных языках: русском, украинском, узбекском, якутском, чувашском, английском, французском и на других языках бывшего СССР и не бывшего мира.
И в разных издательствах: в крымской „Таврии" и в киевской „Веселке", российской „Молодой гвардии" и в узбекской „Еш гвардии"...
Повести, очерки и рассказы — самые разномастные. И возникает вопрос: „Какова же основная тематика моих усилий?“
Самому интересно знать! Но, поднатужась, ответил бы так: в основе всего, что я пишу, лежит собственная биография. И эта биография присутствует не только в документальных книжках, но и в художественных.
Последний вопрос воображаемой „Анкеты":
„Не можете ли вы сообщить какой-нибудь запомнившийся вам жизненный эпизод, ставший для вас поворотным в литературной судьбе?“
Могу. Было это давным-давно, в те годы сотрудничал только в городской газете. Тогда-то я написал очень короткий рассказ „Вечный огонь", и его газета напечатала, сократив при этом две последние строчки.
Увидел „куцый" рассказ напечатанным и мне стало грустно. Пошел выяснять отношения с заведующим отделом культуры. Между прочим, уважаемым мной человеком.
— Зачем же вы сократили две последние строчки?
— Считаю, что они лишние. Не несут смысловой нагрузки.
— Ведь исчезла музыка!
— Какая еще может быть музыка в рассказе? Что это, — нотный лист?
Крыть было нечем: слаб оказался словарный запас. Молча перепечатал рассказ и послал его в Киев, — там объявили республиканский конкурс короткого рассказа.
Признаться, не так обрадовался тому, что рассказ получил первую премию, хотя и безмерно рад был, а тому, что известный прозаик, автор читаемого в то время (да и сейчас!) романа „И один в поле воин“ Юрий Дольд-Михайлик получил вторую. Представляете себе: я — первую, а он — вторую! Наоборот, и то было бы здорово, а тут... Могу, значит.
И стал я писать свою первую книжку. И не писать уже не мог.
Но я буду писать о нем как о живом.
В суровый 1942 год, когда у стен Севастополя насмерть стояли матросы и солдаты, защищая свой город, смелостью и храбростью мало кого можно было удивить. И в то время во многих советских и зарубежных газетах появился фотоснимок: „Гибель фашистского стервятника".
Сюжет снимка прост, как правда или солдатская шинель: почти над самой землей, взрываясь и распадаясь на куски, падает вражеский самолет. Какой он марки — „юнкере" или „мессершмитт", — в ожесточении взрыва определить невозможно.
После выполнения подобного снимка остаться в живых было мудрено, — обломки должны были упасть на голову дерзкого фотокорра!
Крупный журнал Америки „Лайф“ напечатал снимок на обложке и сопроводил его текстом:
„Леди и джентльмены! Только человек со стальными нервами мог сделать такой снимок. Вы видите, как разваливается на куски фашистский бомбардировщик, вот так развалится и фашистская Германия".
Автор уникального кадра — Борис Шейнин.
Я много лет знаю, — увы, знал! — и люблю, — увы, любил! — этого человека: немножко взбалмошного, как и все евреи творческого склада, по-южному импульсивного, доброго и надежного товарища.
Он родился в Севастополе, прожил здесь почти всю жизнь, и сейчас на улицах нашего города можно видеть этого моложавого старца, — нет, теперь его можно увидеть только на фотографиях и в документальном кино времен обороны и освобождения Севастополя! — но мы же условились говорить о живом Борисе Шейнине и я больше не буду отступать от данного самому себе слова!
Севастополь вошел в его судьбу, но и он, дорогой мне Борис Григорьевич, останется навечно в истории Севастополя. Особенно — своими военными кадрами. В снимках Бориса Григорьевича Шейнина запечатлены все двести пятьдесят дней обороны города и его освобождение. А это тысячи уникальных кадров, тысячи остановленных мгновений.
В письме к Борису Шейнину Константин Симонов писал:
„Мне по душе Ваши снимки, снятые... в гуще боев. Таких снимков у Вас немало — и их я высоко ценю, хотя в них нет претензий на эпохальность... Жму руку. К. Симонов. 3.V.75 г.“
А писатель Петр Сажин как бы добавил свои строки к письму Константина Симонова. Замечу, и с Константином Симоновым, и с Петром Сажиным Борис Шейнин был знаком с военных лет, не однажды вместе попадали в смертельные переделки.
Итак — слово Петру Сажину:
„Самыми интересными, и, я не ошибусь, если скажу, — уникальными были на выставке фотографии об осажденном Севастополе. Каждый снимок из этой серии точен и правдив. Я бы еще добавил, что снимки эти были сделаны с риском для жизни и без малейшей попытки „организовать" либо насильственно остановить „мгновенье". В начале нынешнего лета (9 мая 1968 г. — М. Л.) в Севастополе, на фотовыставке фронтового фотокорреспондента Бориса Шейнина, я видел, как закаленные, прошедшие нелегкую морскую службу и с безумной отвагой сражавшиеся в обороне Одессы, Севастополя и Кавказа моряки, разглядывая снимки времен обороны Севастополя, подносили к глазам платки..."
Я наблюдал за Сажиным, у него в руках тоже был платок. И в своей книге „Севастопольская хроника, которую он тогда писал, будут примечательные строки о неистовом фоторепортере с „дерзким объективом" Борисе Шейнине.
Я прочитал множество книг об обороне и освобождении Севастополя, и почти во всех упоминается имя Бориса Шейнина, печатаются его снимки.
Маршал Георгий Жуков в своей книге „Воспоминания и размышления" поместил севастопольское фото Б. Шейнина „Моряки в обороне" и с благодарностью прислал ему свою книгу.
Бывший командующий фронтом, народный комиссар, Герой Советского Союза, — несуществующего теперь Союза! — Н. Г. Кузнецов на своей книге „Накануне" написал: „Дорогой Борис Григорьевич! На добрую память! В этой книге есть и Ваш труд, за который я искренне благодарен..."
Свою книгу „Рассказы о флоте" с дарственной надписью прислал Адмирал Флота И. С. Исаков...
Я написал о книгах тех людей, которых сейчас нет в живых. Но на книжной полке бывшего фронтового репортера — сотни книг с автографами.
Борис Шейнин провоевал с первого до последнего дня. Но мне с улыбкой сказал однажды:
— Я воевал всего три минуты!
И, видя, что я не среагировал на его слова, принимая их за очередной розыгрыш, на что он великий мастер, добавил:
— Это моя дочь подсчитала — она у меня математик. И она права: я снял девять тысяч фронтовых кадров, и если в среднем каждый кадр снят со скоростью в одну пятидесятую секунды, то, примерно, и получается три минуты войны.
Что уложилось в эти „три минуты"? Одесские баррикады 1941 года и сражающийся Севастополь, горькие минуты отступления и счастье освобождения родного города, дороги на Берлин и Знамя Победы над рейхстагом... ,,Знамя Победы"— последняя, заключительная точка, поставленная фоторепортером в своей боевой биографии. Снимок был сделан 1 мая 1945 года — Берлин еще не был взят.
Снимок этот публиковался много раз. А к двадцатилетию Победы он был напечатан вместе с письмом Бориса Шейнина в „Литературной России", — нет, нет, это была очень хорошая газета в то застоявшееся время, сейчас от той газеты осталось только название! В комментариях к письму известный писатель Василий Субботин писал:
„Я рад, что печатается здесь снимок известного и прославленного во время войны корреспондента-черноморца Б. Шейнина — снимок, сделанный на крыше рейхстага. Это очень честный и правдивый снимок, как и его письмо. Без грубой театральщины: в нем есть та будничность, та естественность и простота, натуральность, которые сами собой отметают всякую фальшь".
Высказывания Василия Субботина имеют особое значение. В своей книге „Как кончаются войны" есть у него такое замечание, — а надо заметить, книга писалась в то время, когда о многом приходилось умалчивать, и все же, все же, все же:
„Надо, наконец, прямо сказать: особенности обстановки и характер этого последнего боя были таковы, что проникнуть на Королевскую площадь с фотоаппаратом в те первые часы никто не мог. Даже командирам в те минуты было неясно, находятся ли наши в рейхстаге или нет?..“
Перечитываю сейчас книгу Василия Субботина и... улыбаюсь. Хотя, и это так, книга не для чтива, не для приятного времяпрепровождения. Но читая вот такие строки: „Эти часы — из рейхстага. В тот наипамятнейший день мне их дал Коля Беляев, комсорг 756-го. Он и его друзья нашли эти часы в сейфе, в одной из комнат рейхстага...“, я вспоминаю о другом подарке Василию Субботину, о котором не рассказано на страницах книги, о портфеле из рейхстага. О портфеле, который подарил ему Борис Шейнин. А дело было так...
— Вася! — Борис Шейнин посмотрел на распухшую противогазную сумку фронтового корреспондента, — Вася, не иначе ты там жареного поросенка спрятал? Поделись с коллегой!
Василий Субботин, — пусть его Шейнин называет Васей, а нам не положено! — улыбнулся.
— Стихи у меня там хранятся. Уже в сумке не помещаются, хотя противогаз я давно выбросил.
Мог и не говорить, у редкого бойца в сумке можно было обнаружить противогаз: у каждого — маленький склад всякой всячины!
— Вася, — проникновенно сказал Шейнин, — я знаю, ты гениальный поэт, а потому я сделаю тебе царский подарок, отберу портфель у Адольфа Гитлера и подарю тебе.
— Трепач ты, Борька...
Ничего примечательного в этом разговоре нет, если бы не одно обстоятельство: велся он на ступенях рейхстага, который еще не был взят. Рейхстаг был как слоеный пирог, немцы — наши, наши — немцы! И не поймешь, кто где! Перекинулись словечками мастера прессы, — в то время Субботин работал во фронтовой многотиражке! — согрели свои души немудреными шутками и... в бой, — рейхстаг отстреливался, рейхстаг требовал новых жертв...
В имперскую канцелярию Адольфа Гитлера Борис Шейнин ворвался одним из первых. Нет, нет, бой на этом „пятачке" не велся, — это был просто промежуточный этаж: Шейнину нужно было забраться на крышу, на которую с полотнищами уже карабкалось множество бойцов! Но, несмотря на спешку, эти поразившие его апартаменты захотелось посмотреть.
Что больше всего поразило Шейнина в имперской канцелярии Адольфа Гитлера? То, что это канцелярия самого фюрера, он узнал позже! Поразили ордена-кресты, густо рассыпанные по всему полу, да так, что тяжело было передвигаться.
Отшвыривая ногою килограммы наград, Шейнин увидел портфель. Портфель, как говорится, не имел товарного вида: серо-желтая грязь крупными комьями застыла на нем, но в тех местах, где оставались просветы, поблескивал настоящий „крокодил“. Вот тут-то Борис и вспомнил, что обещал портфель Васе Субботину, — „будет знать, как обзывать трепачом!“
Шейнин схватил портфель и чуть было не выронил его, тяжел был.
Наверное, — подумал Борис, — и он орденами набит под самую завязку?! Но нет, в портфеле орденов не было, в портфеле, завернутые в промасленную газету, лежало два кирпича. Огромных, огнеупорных кирпича.
Борис вытряхнул содержимое из портфеля, нашел какой-то плакат, завернул в него грязный портфель, — „потом отмою, кожа, что надо!"
Опускаю в рассказе целый период. Не описываю, как Борис добрался до купола рейхстага, как сфотографировал одно из красных полотнищ на продырявленной снарядами и бомбами крыше, как он с трудом отыскал свой портфель, заначенный в одной из комнат рейхстага, как отмывал его водой из прорванной трубы имперского водовода, как дарил портфель из натуральной крокодиловой кожи Васе — Василию Субботину! — но вот как Борис Шейнин через сутки попал в имперскую канцелярию вновь, расскажу более или менее подробней.
Когда Шейнину сказали, что он побывал в святая святых гитлеровского центра, побывал там, где мог находиться только фюрер со своими приближенными, он вначале не поверил, а поверив, вновь захотел побывать там, чтобы своей бессменной „Лейкой" зафиксировать свое присутствие в этом уникальном месте.
Но тут его встретило несколько „но“. Во-первых, Бориса Шейнина не хотели пускать в имперскую канцелярию Гитлера потому, что там шла опись имущества; во-вторых, — канцелярию тут же объявили секретным объектом и вход стал по особым пропускам, а в-третьих...
— Нет тут никакого Гитлера, — сказал часовой, — а раз нет, то и смотреть не на что!
Но задерживать лейтенанта солдат не стал, особенно после того, как увидел на груди у Шейнина фотоаппарат и тот „щелкнул" часового из этого аппарата. И не просто „щелкнул", а побожился, что пришлет фотки на родину, после демобилизации стража имперской канцелярии.
— Дуй до горы, лейтенант! Скажешь, имел разовый пропуск!
В канцелярии, — часовой был прав на сто процентов! — никакого Гитлера не было, вместо него на этом секретном объекте находились два майора интендантской службы и вели опись имущества. И занимались этим богоугодным делом, видно, давно.
— Часы напольные, — говорил один из майоров.
— Часы напольные, — повторял другой майор и записывал трофейным „имперским" карандашом в толстый, тоже трофейный, гроссбух.
— Статуя фарфоровая в виде голой бабы!
— .. .голой бабы, — записывал майор.
— Два слитка золота, замурованных в кирпичи.
— В какие кирпичи?! — вскрикнул Борис Шейнин.
Оба майора, как по команде, посмотрели в сторону представителя центральной прессы. Увидев лейтенантские погоны, один из майоров снисходительно пояснил:
— Понимаете, лейтенант, эти жлобы хотели нас объегорить! Понимаете, два слитка золота были замаскированы под кирпичи... Хотите сфотографировать? — майор заметил, что Борис конвульсивно дернулся. — Нет? Дело ваше. Вы еще о чем-то хотели спросить?
Да, хотел спросить. И — о многом. Но тут, — Боря Шейнин, славный и достойнейший представитель неунывающих репортеров, никогда не лезший в карман за словом, никогда не искавший этого слова в затылке... растерялся. Ни мэ, ни бэ, ни кукареку! Выпрямились мозговые извилины, заклинил поршень!
Он и сейчас начинает заикаться, вспоминая эту давнюю историю.
— Мишель, — говорит он мне, — не надо мне в личное пользование два кирпича, но на обломочек от одного я бы мог безбедно прожить всю жизнь. Как ты думаешь, мог бы?..
Интересно, хранится ли этот „золотой" портфель из канцелярии Адольфа Гитлера у Василия Субботина до сих пор?
Но вернемся к снимку „Знамя Победы". Как же все-таки удалось его сделать? Об этом он рассказал впоследствии в письме к Василию Субботину, когда тот прислал ему первое издание своей книги „Как кончаются войны":
„У Бранденбургских ворот ко мне подошел фоторепортер журнала „Огонек" и говорит: „Давай, Борька, полезем на крышу, смотри, там уже лазят какие-то солдаты." Подходя к зданию, я увидел на лестнице убитого и еще тогда подумал, какое горе — умереть в пяти метрах от победы. Так вот, добрались мы еще по горящим балкам на крышу рейхстага при помощи какого-то черного, грязного, обстрелянного солдата, и тут я увидел, что один из наших на оставшихся обломках фигур рыцарей на рейхстаге держит на небольшом древке темно-красное полотнище..."
Ну, а остальное, как говорится, было делом техники: Борис Шейнин вскинул фотоаппарат — и мгновение было остановлено.
Это был не тот флаг, не то Знамя Победы, которое хранится сейчас в музее и фотография которого вошла во все энциклопедии мира, напечатана во всех учебниках и стала хрестоматийной: над рейхстагом развевались сотни алых полотнищ, сотни больших и малых флагов, и Борис Шейнин сделал фото одного из них.
А то, музейное Знамя Победы?.. То вообще можно вычеркнуть из истории, делалось то фото, — именно, Делалось! — в то время, когда рейхстаг уже был полностью в наших руках и у подножия рейхстага стояли уже наши танки. И люди у Знамени Победы специально позировали фотокорреспонденту.
И из этого обстоятельства вытекает, что только снимок Бориса Шейнина „Знамя на куполе рейхстага" является подлинным, остальные — грубая подделка.
Из Берлина перенесемся вновь в Севастополь!
На груди у Бориса Шейнина множество наград. По ним можно изучать весь его боевой путь. А совсем недавно у него появился еще „Почетный знак ветерана 2-й Гвардейской армии".
— За что, Борис Григорьевич, вроде бы ты никакого отношения не имеешь к гвардии?
— Я тоже так думал, — ответил он, — а вот гвардейцы рассудили иначе. А дело было так...
И передо мной открылась еще одна страничка военной биографии Бориса Шейнина.
Нам приходилось видеть много снимков городов, объятых пламенем и дымом. Обычно на таком фоне кроме руин и разглядеть ничего не удается. Вот и на шейнинском снимке, кроме развалин, выбивающихся из-под дыма, вроде бы ничего не видно, и если б не подпись „Севастополь в огне", то трудно было бы вообще определить, к какому освобождаемому городу это относится.
Сделан этот снимок на подступах к Севастополю 7 мая 1944 года, то есть за два дня до освобождения города. Снимок в тот же день и час был отправлен самолетом в Москву, и на другой день газета со снимком „Севастополь в огне" была в руках у советских бойцов, стоявших у стен горящего города.
Прочитал газету „Красный флот" и Командующий артиллерией 2-й Гвардейской армии генерал-майор Иван Семенович Стрельбицкий.
Генерал даже вздрогнул, увидев в газете снимок Шейнина: сквозь дым, застилавший город, опытный глаз различил едва заметные просветления.
— Да это. же огневые точки противника! — воскликнул генерал. — Шейнина разыскать и доставить ко мне! Немедленно!
Фоторепортера нашли на Радиогорке на Северной стороне Севастополя, он через приставку фотографировал город. Когда Шейнина привели к Стрельбицкому, тот спросил, показывая на снимок в „Красном флоте":
— Много подобных? -
— Воз и маленькая тележка!
— Отлично! — воскликнул генерал. — Немедленно составьте панораму города!..
Ориентируясь по шейнинской фотопанораме, артиллерия открыла огонь.
А через сутки в Севастополь вошли наши войска и своими глазами увидели, какими точными были попадания наших снарядов.
Тогда же, в день освобождения города от фашистов, Стрельбицкий сказал:
— Трудно сказать, трудно подсчитать, сколько бойцов обязаны вам своей жизнью, но знайте и помните, ваше имя навеки будет связано с нашей гвардией. И вы — гвардеец!
В мирное время получил „Почетный знак гвардейца" Борис Шейнин и в сопроводительном письме было сказано:
...На стене в квартире у Бориса Шейнина висит старенький, потертый фотоаппарат. Висел! Сейчас фотоаппарат — экспонат музея героической обороны и освобождения Севастополя и находится на Сапун-горе! Под ним табличка: „Этим фотоаппаратом „Лейка" № 282179 лейтенант Борис Григорьевич Шейнин — фоторепортер газеты „Красный флот" — сделал около девяти тысяч кадров в период обороны Одессы, Севастополя и штурма Берлина. Негативы хранятся в Центральном музее Революции СССР в Москве".
Что и говорить, уникальная „Лейка", на которую давно посматривают служители севастопольских музеев, — дождалась она своего часа! А в свое время ее увидел американский фотокорреспондент Ричард Гопкинс.
Было это на Ялтинской конференции.
И тут я себя останавливаю и читаю газету „Известия" за 15 ноября 1991 года. Под рубрикой „Фотография с историей" (или история с фотографией), сказано о том, как капитан Самарий Гурарий, военный фотокорр „Известий" сделал фотографию на Ялтинской конференции.
„Ну и что? — скажете вы. — Разве не мог Самарий Гурарий сделать подобное фото?"
Мог, еще как мог! Но ведь дальше пишется, что Гурарий был единственным военным фотокорреспондентом на съемках.
Вот как об этом написано:
„...заходит Андрей Януарьевич Вышинский, знал меня хорошо, я ведь Сталина часто снимал: „Смотри, Самарий, ты единственный от советской прессы..."
Прочитал и думаю: как же так!? Ведь из советских фотокорреспондентов не один Самарий Гурарий освещал это событие, а, — известно точное число! — 40 (сорок) военных фотокорреспондентов, не считая иностранных и множества киногрупп! И одним из сорока был мой дорогой лейтенант, фотокорреспондент „Красного флота" Борис Шейнин. И раз мы уже коснулись Ялтинской конференции, я хочу рассказать об истории, которая произошла с Борей Шейниным, — с ним всегда что-то происходило!
На уникальную „Лейку" „положил глаз" американский фотокорреспондент Ричард Гопкинс — процветающий журналист, для которого не существовало невыполнимых желаний. Это и ежу было понятно: его отец Гарри Гопкинс — друг и советник президента США Франклина Рузвельта. Не знаю, как его отец, но сын неплохо изъяснялся по-русски:
— Борья, — это Ричард Гопкинс так называл Шейнина, — ты мне нравишься, Борья! Хочешь виски?
— Не пью, — отвечал „Борья", хотя, если честно, всегда не прочь был приложиться к рюмочке, — ты мне, Ричард, лучше устрой протекцию: хочу Черчилля с Рузвельтом щелкнуть! Поможешь?
— Это нам, что стакан водка хлопнуть! — смеялся Гопкинс. — Это нам, что два пальца, как ты выражаешься, пис-пис.
И ведь — устроил. Несмотря на то, что Рузвельта с Черчиллем всегда фотографировали „большие чины", а погон лейтенантский Шейнина не проходил по габаритам.
Забегая далеко вперед, замечу, великолепные снимки Уинстона Черчилля и Франклина Рузвельта, выполненные Борисом Шейниным, в 1985 году появились в том же журнале „Лайф", где появлялся уникальный снимок „Гибель фашистского стервятника".
Услуга за услугу и кое-что в придачу! Ричард Гопкинс захотел заполучить „Лейку“ Бориса Шейнина. Он обнял Шейнина:
— Борья, один вопрос: не этой ли машиной, — он указал на шейнинский фотоаппарат, — был сбит фашистский сволочь?
— Этим, коллега, этим! Русские пули вылетали вот из этого отверстия.
Американец расхохотался. Вообще, Гопкинс был,смешливым парнем и Шейнин ухахатывал его до слез.
Отсмеявшись, Гопкинс неожиданно предложил.
— Борья, я согласен меняться с тобой фотоаппаратами, — и он протянул Шейнину „спид-график" самый современный аппарат. — Повезу в штаты сувенир. Америка любит сувениры.
— Я не меняюсь, — отстранил фотоаппарат Шейнин, — этот сувенир, сэр, и мне дорог.
— Как! — воскликнул ошеломленный американец. — Ты не хочешь делать маленький бизнес? Моя фотокамера стоит двух автомобилей!
Что верно, то верно, „спид-график“ — машина классная и, надо признать, возможности у нее гораздо больше, чем у шейнинской „Лейки“. Да еще и такой, у коей нужно менять детали! Но слово „бизнес" могло убить и менее слабонервного человека. Такое предложить советскому человеку! Пусть эти капиталисты сами занимаются бизнесом, а у „советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока"! Так сказал один из талантливейших поэтов нашей эпохи, пустивший себе пулю в лоб.
А если честно, боялся мой дорогой Боря Шейнин „всевидящего глаза и их всеслышащих ушей"! Как заметил другой очень хороший поэт, не знавший ни НКВД, ни КГБ: погибнуть на боевом посту — разрешалось, а пускаться в преступные сделки с иностранцами... Ни боже мой! Упекут в кутузку! Эту математику Борис Шейнин хорошо усвоил.
Так и улетел Ричард Гопкинс в Штаты со своим двухавтомобильным „спид-графиком“. „Эх, Борья, Борья, умный ты парень, но дурак..."
Эту прощальную фразу Борис Шейнин пронес через всю жизнь и просил, чтобы я ее „воткнул" в какую-нибудь статью. Я попытался сделать это в своей книге, куда вошел очерк о Борисе Шейнине, но редактор ее вычеркнул...
Мы стоим, — стояли! — с Борисом Григорьевичем на Графской пристани — это его самое любимое место в Севастополе — и молчим. Я и не пытаюсь угадать, о чем он сейчас думает. Но мне, знакомому с его жизнью, кажется: именно сейчас он вспомнил прожитое...
Вот он, молодой краснофлотец, печатает свой первый снимок в „Красном черноморце", вот его конкурсное фото публикует „Правда", после чего Шейнина приглашают работать в военно-морскую газету „Красный флот"; вот он бороздит волны Балтики... И вот оно снова, родное Черноморье...
Трудная битва за Одессу и Севастополь — и в объективе военного фотокорреспондента появляются герои битвы: зенитчик миноносца „Шаумян" Петр Скворцов и начальник разведки бригады морской пехоты Дмитрий Красников, командир крейсера „Красный Кавказ" Алексей Гущин и медицинская сестра с Малахова кургана Фрося Радичкина, снайпер Василий Рубахо и командир подлодки, Герой Советского Союза, — да, да, было когда-то такое звание! — Михаил Грешилов, Маршал Эстрады Аркадий Райкин... Молодые, красивые, мужественные. Многие из них так и останутся молодыми в веках!
— Смотри туда, — и Шейнин указывает в сторону моря, — суда, наверное, только что вернулись из плавания.
Он безошибочно называет, — называл! — их имена, угадывая по профилю корпусов и надстроек...
Борис Шейнин скончался 10 мая 1990 года и похоронен в Севастополе на Военном мемориальном кладбище.
Прощай, друг!
Встретиться с автором всем известной повести-сказки „Старик Хоттабыч“ оказалось очень просто.
Мне посоветовали:
— Назови пароль и вход в его апартаменты свободный.
— А какой пароль?
— Пароль у всех, кто защищал и освобождал Севастополь, кто его отстаивал и кто сегодня живет в городе, один: „Я из Севастополя!“
Москва. Позвонил прямо с Курского вокзала:
— Лагин слушает и слушает внимательно!
Началось! — подумал я. — Волшебник! Даже по телефону отвечает не так как все!
— Я приехал... Мне бы хотелось встретиться с вами... — замямлил я, — мне сказали...
— Для встречи не готов: выбрит не чисто, галстук и носки не поглажены, ботинки без шнурков!
Выдавил из себя:
— Я из Севастополя!
На том конце телефонной линии буквально за доли секунды подменили человека. Не только человека, но и его голос.
— С этого бы и начинали! Севастопольцы могут придти-приехать ко мне в любое время дня и ночи. Что сейчас, день или ночь?
— День.
— Сейчас можете приехать?
— Могу.
— Тогда по коням! — ив трубке раздались гудки отбоя.
Признаться, я основательно подготовился к этой встрече. В Севастопольской Морской библиотеке хранятся подшивки газет военных лет.
Перелистал газету Черноморского флота „Красный черноморец" за 1941—1944 годы и встретил имя Лазаря Иосифовича Лагина много и много раз. И хотя Лагин не числился в штате редакции, — работал в политуправлении флота, — но его участие в газете было более чем заметным: автор „Старика Хоттабыча", — книга вышла за несколько лет до начала Великой Отечественной войны и была популярной, как сейчас говорят, — был просто находкой для газеты.
Лазарь Лагин для своей журналистской деятельности избрал в газете юмористический отдел „Рынду".
Что такое — рында?! Объясняю. У опытных современных мореманов не спрашивайте, а то они вам скажут, что рында — это судовой колокол, что будет неправильно. А я, как сухопутный товарищ, поясняю: на судах торгового флота и в парусном флоте, — раз „парусном", значит это было в старое доброе время! — троекратный бой в судовой колокол. „Били рынду" в момент истинного полдня.
После того, как я прояснил вопрос с рындой, перейдем к фельетонисту Лазарю Лагину (Гинзбургу) и посмотрим, что он сделал только за один сентябрь военного 1941 года в „Рынде".
4-го сентября. Печатает басню , „Прохожий и бандит".
5-го сентября. Появляется „Геббельс на небесах".
9-го сентября. К одесскому сезону, — немецкие войска в это время подошли к Одессе! — писатель дает рекомендации румынским солдатам и офицерам о необходимости приобретения в универсальном магазине „Торгашеску и сыновья" следующих вещей, столь нужных при походе на Одессу-маму.
„1. Кальсоны защитного (коричневого) цвета. Необходимы при встрече с советскими моряками..."
Советов много, — писатель потрудился на славу.
Не забыл он и о душе, — политработники, вытеснив священников, заняли их место. Лагин предлагает приобрести все в том же магазине граммофонные пластинки типа: „Голос моего хозяина", песни — „Лакейская хоровая" (слова Антонеску в обработке Геббельса); романс „Бей меня, режь меня" (посвящается Адольфу Гитлеру); „Ликуй, Румыния!" — концерт для четырех скрипок, в сопровождении похоронного оркестра.
В этом же номере Л. Лагин, по-отечески заботясь о будущем румын, помещает объявление:
11-го сентября. Совместно со Львом Длигачем и Александром Ивичем Л. Лагин составляет обширную „Приходно-расходную книжку фашистского генерала:
14-го сентября. Л. Лагин и Л. Длигач публикуют письма в „обработке Геббельса" и помещают телеграмму:
18-го сентября. Технические обозреватели Л. Лагин и П. Панченко сообщают:
28-го сентября. Фашисты подошли к Перекопу. Для господ генералов, офицеров, унтер-офицеров и нижних чинов германской армии советский политработник (поп — по-нынешнему!) майор Лагин составляет санитарнокурортную справку:
Это работа только за один месяц войны. Я не учел еще здесь многочисленные подписи под сатирическими рисунками Леонида Сойфертиса и Константина Дорохова, не учел и лагинские псевдонимы.
„Рында" на страницах „Красного черноморца" станет рабочим местом политработника Лагина. Под „Рындой" он и напечатает свою первую военную сказку „Шел трепач", — случилось это 23 октября 1941 года.
Забегая вперед, скажу, когда Лазарь Лагин подарил мне свои „Обидные сказки", выпущенные журналом „Крокодил" в 1959 году, на одной из сказок — „Испекла бабка пирог" — он написал: „Опубликована в „Кр. черноморце" во время обороны". Но я не смог обнаружить ее в газете. Возможно, писатель ошибся. Зато на страницах „Красного черноморца" было напечатано множество других сказок: „Страхи-ужасы", в двух номерах публиковалась сказка „Чудо-бабка и волшебное зеркальце", в четырех — „Крымские приключения барона Фанфарона"...
Как бы я ни готовился к встрече с Лагиным, но надо признаться, шел я к нему с душевным трепетом. Как там ни крути, а шел я к „отцу“, — он же и мать! — прославленного во всех странах света джинна Гассана Абдурахмана ибн Хоттаба. Во мне, взрослевшем на лагинской волшебной сказке, продолжал жить мальчишка. „А вдруг и правда Хоттабыч живет в квартире писателя!?“ Вдруг я не понравлюсь этому джинну, который сам заявил о себе:
Страшно-то как! Вдруг выдернет этот „неустрашимый дух“ пару волосков из своей бороды, произнесет над ними магическое слово, и я повисну на люстре, или вылечу в форточку и буду летать по улице Черняховского, — там живет писатель! — пугая прохожих. Бр-р...
А, может, и сам писатель чем-то похож на своего героя? Ведь сказал же Флобер:. „Эмма Бовари — это я!“
— Какой он из себя, писатель Лагин? — поинтересовался я у севастопольского поэта Афанасия Красовского перед отъездом в Москву.
Поэт Афанасий Красовский, — бывший штатный репортер „Красного черноморца" — часто встречался с Лагиным во время войны. Да и как было не встречаться: сотрудничали вместе в „Рынде“. А к более поздним очеркам Л. Лагина А. Красовский, как фоторепортер, давал снимки.
— Лагин-то? Это, брат, сила-мужик! Я, тогда еще молоденький морячок-корреспондент, глядел на него как на бога. Еще бы, ведь он был автором волшебной повести, которую читали в окопах Севастополя. И, когда он появлялся на огневых позициях, вслед ему неслось с уважением: „Смотрите, Хоттабыч идет!"
Здоровый он был, крупный. Брови кустистые нависают над пронзительными глазами. Одним словом, обличьем похож на поэта Владимира Луговского... Встречался с Луговским? Он недавно побывал в Севастополе!
— Но у Луговского не было бороды!
— А кто тебе сказал, что у Лагина борода? Может, только сейчас завел для солидности, которой ему не занимать...
Почему-то портретов зрелого Лагина публиковалось мало. Во всяком случае, мне они не попадались. Все больше, — дружеские шаржи. В „Обидных сказках“ Ю. Ганф нарисовал его довольно молодым человеком с черными прилизанными волосами и с неизменной трубкой во рту, но без бороды. А. Н. Лисогорский в „Литературной газете" „приклеил" ему бороду, кончик которой покоился в кувшине. В том самом кувшине, из которого, согласно достоверным источникам, появился на свет божий старик Хоттабыч. ..
Двери мне открыл пожилой, очень пожилой человек. Я на минуточку выпустил из виду, что Лагину уже за семьдесят, и продолжал думать о нем, как о тридцативосьмилетнем, — таким он был в дни обороны Севастополя. Пышной шевелюры, — мечта севастопольских связисток! — и в помине не было, — лысина! И бороды не было. Я, как и шаржист Лисогорский, „прилепил" бороду Хоттабыча его „отцу".
— Проходите. Садитесь. Отдыхайте. Здравствуйте. Из самого Севастополя?
— Из самого, самого, что у самого Черного моря.
Лагин вздохнул:
— Се-вас-то-поль... Там я еще мог по горам лазить.
— Могли, — подтвердил я, — не только лазить по горам, но и бегать, перепрыгивая огромные горные расщелины.
— Откуда вы знаете?
— А мне художник Сойфертис рассказал.
С Леонидом Сойфертисом я встретился за день до встречи с Лагиным, и он мне рассказал, как вместе с Лагиным побывал в Балаклаве, в военной сражающейся Балаклаве, в старых генуэзских башнях, где в 1941—1942 годах занимал оборону Сводный пограничный полк.
— Точно. Мне довелось бывать у пограничников много раз. А с художником Леней Сойфертисом мы были в Балаклаве в самые трагические дни, последние дни обороны города, в июне 1942 года.
— И об этом мне рассказывал Леонид Владимирович. Он еще сказал, что вы тогда сочинили надпись: „С миру по нитке — Гитлеру петля!“
— Было, было такое дело. А Леонид Владимирович... Тогда просто Леня, через проем, выбитый снарядом, взобрался на второй этаж генуэзской башни и аршинными буквами написал эти слова на самой верхотуре.
— После войны я тоже лазал по башням генуэзской крепости и множество надписей там обнаружил.
— А мы много и делали. Выпускали своеобразную газету и стены крепости нам были вместо бумаги.
— А потом, — продолжил его рассказ, — вы по горному спуску возвращались в город и попали под минометный обстрел.
— Верно, — засмеялся Лагин, — я тогда с испугу прыгнул в сторону... Кажется, действительно перемахнул через огромную расщелину. Леня меня ею часто подначивал... Да что это я вас утомляю разговорами, с дороги кофе не мешало бы выпить. Выпьем по чашечке кофе и... по рюмочке можно. Наталья! Сообрази джентльменам кофе по высшему разряду!
Я с опаской посмотрел на его дочь, затянутую по моде в узкие джинсы, — ничего девочка! — на телевизор, на котором стояла фирменная табличка, заимствованная, как я понимаю, в каком-то ресторане с предупреждением: „Стол не обслуживается. Распитие спиртных напитков запрещено. Официантка Лагина Н. Л.“ и... отказался.
Лагин улыбнулся.
— Спасибо — не хочу? Или спасибо — неудобно?
Я не знал, что ответить. Конечно, не худо было бы выпить сейчас чашечку кофе. Да и рюмашечка бы не повредила! Но, действительно, неудобно распивать с писателем в рабочее для него время, — на столе разложены листы будущей книги и видна, — взглянул краем глаза! — недописанная фраза. А недописанные фразы, как известно, самые гениальные. Да еще эта табличка с предупреждением!
— Будем пить кофе, — твердо сказал Лагин, — мне тоже было неудобно есть мандарины у Маяковского, а я — ел!
— Вы были знакомы с Маяковским?
— Да, я тогда называл себя поэтом, а посему писал стихи в необозримом количестве.
— Расскажите, пожалуйста.
— О стихах или о мандаринах?
— О том и о другом.
— Коротко это выглядело так. Был вечер встречи с Маяковским и, как обычно, на этом вечере все графоманы города могли читать свои стихи перед строгим мэтром. Я прочитал отрывок из своей огромной поэмы и небольшое стихотворение на Закуску. Владим Владимыч все внимательно выслушал, скептически посмотрел на меня и сказал: „Ваша поэма родилась не из сердца. Это, батенька, литературщина. Своими глазами надо смотреть на окружающий мир, а не через пенснэ классиков. А вот маленькое ваше стихотворение мне, как ни странно, понравилось".
— А что это было за стихотворение, которое понравилось Владимиру Маяковскому?
— Стихотворение называлось „Отделком" — это командир отделения. Из жизни, так сказать, взятое: было это в 1926 году в Ростове и был я тогда военным человеком. После творческого вечера Маяковского я еще несколько раз встречался с Владимиром Владимировичем, и однажды он пригласил меня к себе домой. Представляете мое волнение, когда я летел к нему?
— Очень даже представляю.
— Пришел к нему, чинно разделся, вытер ноги о половичок и... не знаю, что дальше делать.
Маяковский ухмыльнулся, заметив мое замешательство:
„Что ты там, Лазарь, казенный паркет протираешь? Проходи!"
Прошел. Он меня, как маленького, к столу подводит. А на столе, в хрустальной вазе, высится горка мандаринов. Живут же люди! Маленьких таких, красно-желтых мандаринчиков... Так мне захотелось впиться зубами в этот шарик мандариновый, аж в горле запершило, — у нас в полку щи да каша, вот и вся солдатская пища наша. А мандарины и апельсины почему-то считались буржуйским лакомством.
Маяковский заметил мои перекатывающиеся желваки, придвинул ко мне вазу:
„Жми, Лазарь, на всю катушку!"
Проглотил я слюну и ответил:
„Спасибо. Не хочу."
Маяковский презрительно посмотрел на меня:
„Спасибо — не хочу? Или — спасибо, неудобно?"
Тут я не выдержал:
„Хочу, Владимир Владимирович, очень хочу!"
„Вот и делай, что хочешь, интеллигент с ружьем!"
И стал я уплетать мандарины, только за ушами трещало. Маяковский засмеялся довольный:
„Вот теперь, святой Лазарь, я окончательно убедился, что писать ты будешь! Страсти не должны нас подавлять, надо давать им выход"...
— Будем пить кофе, Лазарь Иосифович. И к кофе можно еще чего-нибудь покрепче.
— Вот то-то! Наталья, бисова дочка! Обслужи гостей!
Мы пили черный пахучий кофе и еще кое-что, и вспоминали Севастополь. Точнее, Лагин вспоминал, — мне что вспоминать, я там живу! — а я ему помогал. Напоминал.
— Помните, в декабре 1941 года, вы опубликовали стихотворение „Тебе отвечаем, родная Москва"? В нем есть севастопольские строки:
Лагин подозрительно посмотрел на меня: специально, чтобы подковырнуть его, я выбрал именно эти стихи? Но я, хоть и выпил маненечко, был непроницаем.
— Ох, — вздохнул Лагин, — лучше бы вы мне не напоминали об этих стихах! „Тополь — Севастополь!" Как небо не обрушилось на меня за такую рифмованную стихоплетину!?
— Но в тяжелое время все виды оружия были необходимы.
— Не спорю, необходимы. Но все же хорошо, что я вовремя спохватился и понял, что стихи у меня швах! И если приходилось все же писать для „Рынды", то прибегал к помощи классиков. Даже у Пушкина помощи просил.
— Я встречал эти стихи. Вы их написали вдвоем с Сашиным и назывались они „Почти по Пушкину":
— Это Сашин меня подбил, ему и ответ держать!
— Возможно. Но замечу вам, что в декабре 1943 года вы опубликовали „Балладу об энском, десанте". Баллада публиковалась с продолжением в трех номерах.
— Что-то мне это не нравится! — промычал Лагин, тайком от дочки опрокидывая рюмку водки. — Что-то тут дело не чисто. Уж не собираетесь ли вы стать моим биографом? Предупреждаю: не так-то будет легко опубликовать что-либо обо мне.
— Это почему же?
— Сам не пойму, вокруг меня какой-то заговор молчания. Как вы думаете, сколько рецензий появилось на белый свет после того, как вышел мой „Старик Хоттабыч"?
Ну и вопрос: откуда я могу знать? На такую книгу, наверное, было не меньше ста рецензий. Мне приходилось читать повести самого среднего уровня и рецензии на них, во много раз превышающие объем книги.
— Несколько сот! — ответил я.
— Ни одной, — в тон мне ответил Лагин.
— Не может быть!?
— Все может быть. И лишь в журнале „Звезда", в номере 12-м за 1956 год появилось нечто вроде рецензии. Написал ее Л. Ершов...
Отрывок из этой рецензии я тут же переписал. Вот он:
— Невероятно!
— Но факт! — горько усмехнулся старый писатель. — В последние годы, вот так, мимоходом, стали вспоминать. Не иначе, как смерть мою чуют... Так на чем мы остановились? Ах да, на балладе... Я должен был написать эту балладу, не мог ее не написать. Если вы листали подшивки „Черноморца", то встречали мои очерки о Герое Советского Союза Константине Федоровиче Ольшанском. Ольшанский после гибели Цезаря Куникова командовал батальоном морской пехоты. Кстати, ваш севастопольский поэт Афанасий Красовский, — мы его Ваней Чиркиным звали, это был его псевдоним в „Рынде", — делал к этому очерку фотографии.
— Я и в газете читал этот очерк, и отдельной книжкой. Она вышла под названием „Николаевский десант".
— Я живой, еле живой, — пошутил Лагин, — свидетель этих десантов и в дни войны писал о них. Почти каждый мой очерк кончался словами: „геройски погиб", „геройски погибла"... Я помню Женю Хохлову. На Малой земле она была медсестрой, спасала раненых. Но своего мужа, Николая Селичева, — он был краснофлотцем! — спасти не смогла. С тех пор она стала дерзкой и бесшабашной. Женя погибла при знаменитом штурме Новороссийска, помянем ее по-солдатски, остограммимся!..
Позже я нашел этот очерк Л. Лагина. Он так и назывался „Женя Хохлова — черноморская морячка":
„Ей говорили: „Женя, пригибайся. Кругом фрицы". Она отвечала подмигнув: „Мне мама говорила: если орешек в рот попадет — проглотишь, если в лоб — отскочит. А поразит меня фашистская пуля, напишите на могиле: здесь лежит черноморская морячка Евгения Афанасьевна Хохлова, погибшая за Родину"...
Она лежит в Братской могиле на Новороссийской набережной, на самом берегу Черного моря.
— Много моих друзей погибло в Новороссийском и Николаевском десантах, на Малой земле. Тогда и родились строки „Баллады об энском десанте"...
Эта поэма-баллада, в которой грохочет время, в которой разгулялась смерть. Но заканчивается она светло и просто. И провидчески:
Эти строки писались тогда, когда враг находился в разрушенном Севастополе, когда лежали в руинах черноморские города Новороссийск, Херсон, Керчь, Феодосия, Николаев...
Поражаешься, как много сделал в войну майор Лазарь Лагин. Тот самый Лагин-Гинзбург, которого после появления на свет „Старика Хоттабыча", причислили к чистым мастерам фантастического жанра. Помимо многочисленных сказок, басен и юморесок, помимо подписей к карикатурам Сойфертиса, Решетникова, Дорохова, помимо десятков очерков и зарисовок, в войну им была написана повесть „Броненосец Анюта" и ее первая публикация под названием „Трое уходят в море" появилась с „продолжение следует" во многих номерах флотской газеты „Красный черноморец".
В 1946 году сразу два издательства — Военмориздат и Воениздат — выпускают повесть отдельной книгой.
После войны, сняв военный мундир, Лазарь Лагин написал много новых книг, читаемых всеми возрастами. И снова стал фантастом...
Дымится кофе на столе, уменьшается содержимое в бутылке. Подходит дочь и накрывает ладошкой чашку отца, переворачивает рюмку:
— Тебе хватит, ночью опять возиться с тобой!
— Хватит, так хватит, — отвечает Лазарь Иосифович, осторожно массируя сердце, он наклоняется ко мне и шепчет: — Сегодня я, кажется, перебрал, пойду, прилягу.
Дочь выжидающе смотрит на меня, — пора и честь знать, пора уходить. С жадностью смотрю на книжные полки, на лагинские книги: „Патент „АВ“, „Остров Разочарования", „Атавия Проксима", „Съеденный архипелаг", „Голубой человек"...
С книжных полок „смотрят" на меня бородатые Хоттабычи Абдурахманы. Множество Хоттабычей. Похожих друг на друга и не похожих: индийские и французские, испанские и норвежские, английские и индонезийские, молдавские и грузинские, армянские и таджикские, узбекские и эстонские... Седобородые и чернобородые, с выпуклыми глазами и миндалевидными...
В этом не было ничего удивительного: известный нам джинн, родившийся в России, изъяснялся на всех языках, — „Старик Хоттабыч" переведен чуть ли не на все языки народов мира и республик.
С жадностью смотрю на Хоттабыча, изъясняющегося по-русски. Лагин улавливает мой взгляд, ухмыляется понимающе:
— Хотите получить моего „Старика"?
— Очень! — чистосердечно признаюсь.
Он снимает с полки издание 1972 года.
— Признаюсь честно, я никогда не собирался писать волшебную сказку.
— Не собирались, но написали.
— Я писал памфлет на книжки подобного рода, а Хоттабыча изувечили, выбросили из книги несколько глав и так отредактировали, что памфлет превратился в волшебную сказку. Я вам подпишу эту книжку, изданную именно в 1972 году, потому, что я восстановил свои собственные слова и все-таки воткнул в нее недостающие главы!..
Лагин надевает очки с немыслимо толстыми линзами и надписывает книгу:
„...севастопольцу и журналисту от автора этой глубоко правдивой повести. Л. Лагин. 25 июня 1974 г.“
Перечитал свою надпись и в скобках дописал: „На всю жизнь севастопольца".
Через несколько лет его не стало.
Что ж, теперь можно признаться: этот пронзительный междугородний звонок в вечернее время меня напугал. Не люблю неожиданных звонков. Даже перед праздником. Хочешь поздравить — пришли открытку! Но на звонки принято отвечать.
— Это квартира?..
Называется моя фамилия. Не стал отрицать, это действительно моя севастопольская квартира, в которой я живу уже не один десяток лет.
— С вами сейчас будет разговаривать Анатолий Николаевич Старостин. Севастополь, с вами сейчас будет разговаривать Симферополь!
„Старостин, Старостин! Уж не известный ли это футболист прошлых лет? Уж не собирается ли он создавать футбольную команду пенсионеров?"
На том конце провода видно уловили работу моих мозговых извилин.
— Старостин — начальник Крымского областного бюро судебных и медицинских экспертиз.
Час от часу не легче! Не хочу говорить о каплях, — крупных и мелких, — но они сразу появились на лбу. И стало тепло, тепло, даже жарко! Сигарета в моей руке выполняла какой-то замысловатый танец.
Представьте себя на моем месте! Вечерний звонок и... откуда?! А за окном — год 1984, последний год великого застоя со всеми вытекающими отсюда последствиями.
— Что за судебное бюро? Чем оно занимается? При чем здесь я? Я никакого отношения к медицинским экспертизам не имею!
Боже, какой у меня дребезжащий противный голос! Ну почему мы так боимся людей оттуда, — из милиции или суда, медицинского бюро экспертиз или из прокуратуры?!
Мне вдруг на минуточку захотелось встать „во фрунт" и четко отрапортовать:
„Не состоял! Не привлекался! Родственников за границей не имею!"
На том конце трубки выжидательно посапывали. Беру инициативу разговора на себя. Когда мне страшно, я перехожу в наступление первым. v — Что же вы молчите, гражданин Старостин, я же спрашиваю вас, чем занимается ваше богоугодное заведение?
— Потрошим трупы! — весело ответил голос.
— Это фи... фи... фигурально выражаясь?
— Нет, в прямом значении этого слова. Не вешайте трубку, с вами сейчас будет разговаривать Анатолий Николаевич Старостин.
— А вы разве — не Старостин?
— Я его правая рука. И вообще, что это вы ко мне обращаетесь как к мужчине, женщина я.
Тут не только мужчину с женщиной перепутаешь, забудешь собственную фамилию!
У Старостина оказался голос густой и... страшный:
— Скажите, Михаил Леонидович, вы знакомы с графиней де Ла Мотт?
„Ла Мотт, Ла Мотт, де Ла Мотт... Первый раз слышу!.. Ах, эта самая де Ла Мотт! „Миледи" коварная! Как же, писал о ней!“
— Да она, вроде бы, усопла, так сказать, со святыми упокой! — ответил я, не уверенный в своей правоте.
— Естественно, — пророкотала трубка, — наша фирма и имеет дело с покойниками.
— А почему вы, Анатолий Николаевич, обратились именно ко мне, с де Ла Мотт были знакомы многие.
— Кто именно? Назовите фамилии! Клички!
— Об этой графине многие писали: Фридрих Шиллер, например, Братья Гонкуры, Стефан Цвейг. И, конечно, не мог пройти мимо этой коварной женщины Александр Дюма-отец. Свидетелей, правда, этих сейчас нет в живых, но вы же сами сказали, что имеете дело с покойниками.
Старостин выдавил афоризм:
— Эх, Михаил Леонидович, Михаил Леонидович, от живого до покойника — один шаг!
— Возможно, вы правы, но не о бренности жизни вы хотели бы со мной говорить?
— Совершенно справедливо! В последнее время вы многим рассказывали, — устно и печатно! — о жизни и смерти де Ла Мотт. Например, в „Крымской правде" был ваш очерк об этой удивительной женщине. И в клубе любителей истории города .Севастополя вы выступили с докладом об усопшей. Было такое дело?
— Было, было. А что, нельзя?
— Нет, отчего же, не только можно, но и нужно. Но дело в том, что „Крымская правда" с вашей публикацией попала во Францию. Да, да, не удивляйтесь, ведь вы сами потревожили дух неординарной женщины.
— И что же? — мне по-настоящему стало интересно.
— Звонили из Москвы, — Украина еще тогда не была независимой и звонок из самого Центра многого стоил! — из посольства Франции. Они требуют доказательств, что их француженка де Ла Мотт похоронена в Старом Крыму, а не в Англии, что документально подтверждено.
Впору обидеться:
— Так, по-вашему, я выдумал все?! У меня есть свидетельства. Литературные и документальные.
— Вот и приезжайте ко мне со своими доказательствами. Мне только что сообщили, создается специальная комиссия по установлению истины. Будет она состоять из французских представителей и наших. К нашим отношусь я. Будем разрывать могилу и производить эксгумацию.
— Что? Что?
— Потревожим косточки графини!
— Но ведь столько лет прошло! Там, наверное, и косточек-то не осталось.
— Это для вас „ни-че-го“, а мы и через много лет после физической смерти доберемся до истины. В конце концов, определим по одежде. Вы же сами описывали последний наряд де Ла Мотт! Короче, приезжайте и разработаем план наших совместных действий. Ничего не имеете против, если я и вас включу в смешанную франко-русскую комиссию?
— Что я буду делать в этой комиссии?
От иностранцев лучше держаться подальше, а то там, в высших инстанциях не так поймут!.. Но Старостин, это я понял уже, мужик напористый, он дожмет кого хочешь!
— Что будете делать? То же самое, что делали до сих пор: с пеной у рта доказывать, что эта заморская штучка нашла свой последний приют на Крымсхой земле. Точнее, в Крымской земле.
— Но это так и есть!
— А хоть бы было и не так! Учтите, Михаил Леонидович, своих покойников никаким Франциям и Англиям не отдадим!
А теперь познакомимся поближе с той женщиной, из-за которой разгорелся сыр-бор.
В одном из старых журналов „Вокруг света“ я прочитал письмо художника Л. Л. Квятковского такого содержания:
Действительно, Л. Квятковский видел могилу Жанны де Валуа в 1913 году. Об этом мне сообщил симферопольский историк-краевед А. Столбунов. Он же сообщил, что другой художник — П. М. Туманский — через несколько лет после Квятковского, — в 1930 году, —также зарисовал могилу с надгробием и домик, в котором жила графиня, — репродукция с рисунка, Туманского долгие годы хранилась у дочери акцизного советника Михаила Карамалинина, члена Таврической архивной комиссии Аглаи Михайловны Ляховой, а сейчас находится в одном из петербургских архивов.
Я пишу так подробно о могиле де Ла Мотт только потому, что для эксгумации важно найти те останки, которые сохранила земля, а могила знаменитой француженки исчезла, будто ее вовсе не существовало.
А именно мне, как члену будущей франко-русской экспедиции, Анатолий Старостин поручил отыскать точное место захоронения графини. Отсюда и возникла переписка с историками-краеведами.
Валерий Зеленский, ученый и знаток Старого Крыма, сообщил мне печальную весть: нет больше могилы де Ла Мотт. Могила находилась вблизи армяно-григорианской церкви и церковь эту снесли. И снесли не в первые годы революции, не в тридцатые годы, а в 1967 году. А возле церкви, уже бывшей, проложили асфальтовую дорогу, которая и прошла над могилой графини.
Но в подтверждение того, что могила была именно на этом месте, Зеленский сообщил, что у симферопольского краеведа Федора Антоновского есть фотографический снимок надгробной плиты...
Впоследствии я увидел этот снимок, он был подарен Антоновским члену клуба любителей истории Севастополя!
Но вернемся пока не к смерти, а к жизни графини: Жанна де Валуа, она же — Гоше, Гаше, Гашет, а также, де Круа и прочая, прожила свою жизнь словно для того, чтобы помочь Александру Дюма-отцу создать образ миледи в „Трех мушкетерах" и написать роман „Ожерелье королевы".
Итак, графиня Жанна де Ла Мотт-Валуа, в жилах которой текла голубая кровь Генриха IV, родилась в 1756 году, — ее мать Николь де Савиньи была любовницей Генриха!
Есть свидетельства, что будущая героиня многих романов, — жизненных и литературных, — еще в детские годы овладела' многими способами отнимания денег у простофиль простого и королевского происхождения, но развились эти способности в полной мере тогда, когда она вышла замуж за жандармского офицера графа де Ла Мотт и перекочевала в Париж.
О-о-о, Париж!..
Там-то она и познакомилась с кардиналом Страсбургским Луи Роганом и итальянцем Джузеппе Бальзаме. Нам Бальзамо больше известен под именем Калиостро.
Да, да, это тот самый Калиостро, который врачевал все болезни, как сегодня Кашпировский или Чумак; оживлял трупы, как наш современник колдун Лонго; мог любой металл обращать в золото, читать мысли собеседников, проходить сквозь стены и тюремные решетки, и... прочая, прочая, прочая. Легче перечислить то, чего не умел делать почтеннейший маг и волшебник Калиостро!
Чтобы полностью охарактеризовать любезнейшего друга графини де Ла Мотт, — „Скажите, кто ваши друзья, и я скажу, кто вы!" — почтеннейшего графа Джузеппе Бальзамо, припомним один из самых правдивых случаев в его жизни.
Однажды в Страсбурге Калиостро увидел картину. На живописном полотне был распят Иисус Христос. Калиостро внимательно осмотрел картину, поморщился при виде ржавых гвоздей, вбитых в ладони Христа и вдруг обрадовался:
— Браво, художник! Ему удалось добиться поразительного сходства с живым Иисусом Христом!
— Вы были знакомы с самим Христом? — удивились ошарашенные этим признанием посетители музея. — Вы видели самого Иисуса Христа?
Калиостро небрежно пожал плечами.
— Что тут удивительного, я был с ним на ты. У Иисуса был удивительно певучий голос, — и, обратившись к своему слуге, Калиостро спросил: — Друг мой, ты помнишь тот вечер в Иерусалиме, когда распяли нашего приятеля Христа?
Слуга помотал отрицательно головой и развел руками, словно извиняясь:
— Граф, простите меня, но я не могу этого помнить, я служу у вас всего полторы тысячи лет, а распятие вашего друга случилось на несколько веков раньше...
Браво, Калиостро! Он умел выбирать себе слуг-помощников! Браво, Жанна де Валуа Бурбон! Она умела выбирать себе друзей!..
Впрочем, в Калиостро она разочаруется, как и в другом лучшем друге кардинале Страсбургском, когда неразлучную троицу обвинят в похищении бриллиантового ожерелья, и она, со своими подельничками, предстанет перед судом.
А поначалу шло все так хорошо, так здорово, ну прямо бриллиантовое ожерелье само шло в руки! Ну, как его не взять, люди добрые?..
Но, прежде чем взять это ожерелье, Жанна провела тонкую интригу.
Вот какие „показания" даст по этому поводу наш современник, доктор исторических наук Евгения Черняк:
Конечно, кардинал Страсбургский Луи де Роган усомнился поначалу в такой просьбе, переданной „по просьбе королевы" прелестной француженкой де Ла Мотт, — не станет же врать жена самого жандармского офицера! — ведь был он в немилости у королевы и между ними, вот уж который год, длилась глухая вражда, а тут... такая просьба. Чего это вдруг Мария-Антуаннета сменила гнев на милость? Нет, нет, тут дело не чистое, тут какой-то подвох! — Луи де Роган слыл умным и хитрым кардиналом. Его не так-то легко было обвести вокруг пальца.
Неизвестно, чем бы закончилось „дело о бриллиантах", не вмешайся в события лучший друг кардинала, честнейший малый граф Калиостро. Вкупе с неотразимой Жанной, — а она действительно была женщиной очень и очень красивой! — Калиостро ненавязчиво убедил кардинала, что тут дело, что ни есть, самое чистое и чище быть не может. И, если королева просит рогановского соучастия, то только для того, чтобы найти способ примирения с опальным кардиналом.
Что ж, речи Калиостро звучали убедительно. Рогану и самому хотелось бы остановить эту, пока бескровную, вражду. О королевских нравах он знал не понаслышке, — того и гляди он может погибнуть под колесами кареты, сбитый „случайно". Нет, нет, лучше плохой мир, чем хорошая война!
Кардинал, в принципе, дал согласие. Но все же потребовал у Ла Мотт, чтобы та представила ему письменное обязательство королевы, — вот какой Фома-неверующий!
Чудак-человек Луи де Роган, хоть и кардинал! Да хоть десять, хоть сто бумажек могла предоставить ему Ла Мотт! Письменное обязательство на 1600 ливров за подписью Марии-Антуаннеты?.. Нет ничего проще, новый друг графини Калиостро мог бы расписаться за весь цвет Франции, Англии и за всех монархов остальных государств мира, — очень способным человеком был граф Калиостро!
Луи де Роган такой „документ" получил. Но Жанна попросила кардинала, чтобы он не распространялся о „свидетельстве королевы", чтобы это не дошло до ушей мужа-короля.
Кардинал мог быть доволен, — он на свои кровные выкупил ожерелье у ювелиров и привез его на показ Жанне.
Жанна с минуту полюбовалась блеском камней, вздохнула, взяла кардинала под руку, — ему это было приятно, — и повела в соседнюю комнату. Там, по ее словам, находился посланец королевы.
Действительно, посланец уже ждал. Графиня передала ожерелье посланцу и...
Ежу понятно, никакие бриллианты Мария-Антуаннета не получила, а попали они прямехонько в руки „честнейшего" жандармского офицера графа де Ла Мотт и он знал, как распорядиться ожерельем: муж-жандарм тотчас выехал в Англию и там освободился от „вещественных доказательств", — устроил распродажу бриллиантов. Поштучно! На целое ожерелье мало у кого хватило бы денег!
Все было сделано на высоком профессиональном уровне, но в мире нет таких тайн, которые бы, в конце концов, не стали бы достоянием общественности: графиня де Ла Мотт, кардинал Луи де Роган и „всевидящий-всеслышащий" маг Джузеппе Бальзамо-Калиостро оказались за решеткой.
На суде выяснилось, что кардинал был втянут в авантюристическую историю сам того не сознавая, а Калиостро, как ни странно, — а, впрочем, что тут странного!? — тоже оказался жертвой коварной Ла Мотт.
Но все же, авантюра есть авантюра и отвечать нужно всем: кардинала лишили духовного сана, а Калиостро — гражданина всего земного шара! — попросту попросили покинуть Францию в двадцать четыре часа! Иначе...
Когда стало ясно, что Калиостро в очередной раз ускользает от тюремной решетки и, что придется всю ответственность принять на себя, — эх, Калиостро, Калиостро, не по-рыцарски это — валить все на женщину! — разгневанная де Ла Мотт, схватив с судейского стола тяжелый медный подсвечник, запустила его в голову великого мага и волшебника. В его мерзкую голову!
Тут уж Калиостро — вот что значит предвидеть! — не упустил этого момента, вовремя среагировал и, увернувшись, разразился бранью по адресу этой стервы! Причем нецензурные слова произносились на всех языках мира — великий маг был не менее великим полиглотом!..
А тридцатилетняя красавица графиня, в жилах которой текла слегка разбавленная королевская горячая кровь, 21 июня 1786 года была высечена плетьми, — о времена, о нравы! — на Гревской площади в Париже и заклеймена воровским позорным клеймом.
Но жизнь прекрасной авантюристки на этом не кончилась. И не одно журналистское перо прикасалось к жизни и деятельности Ла Мотт, не одно писательское перо додумывало историю жизни и смерти миледи. Из этих свидетельств мы и черпаем подробности жизни удивительной француженки.
Но еще больше свидетельств мы могли бы извлечь из мемуарной книги самой графини Жанны де Ла Мотт-Валуа Бурбон, которая была издана в Англии. Именно в той стране, куда уплыла львиная доля „королевских" бриллиантов. Ее скандальные воспоминания, — о боже, в каких красках обрисована Мария-Антуаннета! Только женщина о женщине так может написать! — были скуплены французами и все издание, по приказу короля и королевы, было уничтожено.
Полностью ли был выполнен указ королевских особ?.. Вряд ли, сохранились отдельные экземпляры и потому до сих пор появляются новые пикантные подробности из жизни королевского двора.
Но нас сейчас интересуют не подробности ее французской и английской жизни, нас интересует, каким образом графиня попала в Крым? И какую жизнь она здесь прожила?..
Нам, современникам, некоторые подробности жизни де Ла Мотт стали известны по исследованиям Луи де Судака, он же — Луис Алексис Бертрен, писатель, философ, корреспондент французских и швейцарских газет, член Таврической архивной комиссии, награжденный за свою деятельность орденами Франции, Турции и России, — каков послужной список!
И умер Луис Алексис Бертрен в 1918 году в Крыму, и похоронен на старом феодосийском кладбище. Слава Богу, хоть этот факт французы не оспаривают!
Луи Бертрен своей журналистской деятельностью и пролил свет на пребывание в Крыму графини де Ла Мотт. Он опубликовал статьи: „Графиня Ламотт Валуа" и „Героиня процесса „Ожерелье королевы". Но из его очерков непонятно все же, каким образом попала в Крым опальная графиня? Нам же известно, что в 1787 году де Ла Мотт бежала из тюрьмы и... погибла, бросившись с тюремной стены. Ее похоронили в Англии...
Нет, нет, тогда она не умерла, умерла она несколько позднее, но тоже в Англии. Там и похоронена. В книге Ламбертской церкви в Лондоне за 1791 год имеется соответствующая запись о погребении Жанны де Ла Мотт после самоубийства.
Арсений Маркевич — председатель Таврической архивной комиссии сообщает:
Копия документа о смерти графини де Ла Мотт-Валуа демонстрировалась на заседании Таврической ученой архивной комиссии 26 ноября 1911 года директором Феодосийского музея древностей Л. П. Колли.
Но вернемся вновь к великой авантюристке. Нам неизвестно, как отнесся жандармский офицер граф де Ла Мотт к „смерти" своей супруги, но мы сейчас знаем, что вернувшись с „того света", графиня вышла замуж за графа Гаше и, сменив тем самым фамилию, начала новую жизнь, не попавшую на кончик пера писателя и знатока женской души Александра Дюма-отца.
Став графиней Гаше, авантюрная женщина покидает Альбион, конечно, без мужа и появляется в Петербурге.
Надо же так случиться, в Петербург приезжает ее очень даже хорошо знакомый Джузеппе Бальзамо. Да, да, Калиостро собственной персоной.
На этот раз он предстает перед вельможами Петербурга не только как врач, профессор тайных наук, но и как „великий мастер масонской ложи".
Но главная цель приезда Калиостро в Петербург, — встреча с Екатериной Великой: великий маг и волшебник хотел Великую из царицы превратить в обыкновеннейшую женщину, а это ключ к успеху.
Не удалось! Екатерина II была поистине Великой. Она раскусила все хитросплетения Джузеппе Бальзамо.
После того, как Калиостро был „вышвырнут" из России, из-под пера писательницы Екатерины II родятся сразу две пьесы: „Обманщик" и „Обольщенный". В „Обманщике" под именем Калифалкжерстона она выведет своего неудачного обольстителя Калиостро.
А как же быть с писаниями самого Калиостро, — вот где зависть берет, все умели сочинять! — в которых он живописал, как птичка императрица все же попала в расставленные сети?..
На это Екатерина Великая ответила так:
Ай да, императрица! Ай да, умница!.. Раскусила все-таки этого масона великого!
А, может быть, не раскусила? Может быть, ей помогли раскусить? Кто? Графиня де Ла Мотт, приехавшая в Петербург под именем Гаше!..
Графиня Гаше была давно знакома с приближенной при царском дворе „мистрисс" Бирх, урожденной Cazalet, и через эту особу успела шепнуть в царские уши правду о своем „парижском подельничке". Уж де Ла Мотт хорошо изучила повадки Джузеппе Бальзамо!
Не день, не два, а целых десять лет прожила в Петербурге графиня де Ла Мотт-Гаше. Французское правительство не раз делало запрос по поводу выдачи авантюристки, так оболгавшей Марию-Антуаннету, но царские сановники только плечами пожимали:
„По проверенным и точным данным графиня де Ла Мотт в Петербурге не проживает!"
Не проживает и... все!
Когда в очередной, — сотый раз! — французские „друзья" сообщили, что им доподлинно известно, что под именем Гаше скрывается де Ла Мотт, русский император Александр I хоть и воскликнул: „Не может быть, графиня скончалась в Англии!", все же стало понятно, что, надо что-то предпринимать.
Император вызвал к себе мистрисс Бирх и приказал:
— Завтра же я хочу видеть графиню и говорить с нею tet-a-tet!
Бирх не стала переспрашивать, какую графиню пожелал увидеть император, она умела понимать без слов. И „завтра" же встреча состоялась.
О чем беседовали русский царь и французская авантюристка, история умалчивает. Известно только, что после конфиденциального разговора графиня Гаше поспешно выехала в Крым.
С первой версией „императорской" мы познакомились, познакомимся и со второй!
Документы Таврического департамента полиции, ставшие сейчас историческими, наталкивают на мысль, что в поспешном выезде графини Гаше из Петербурга в Крым „виноват" Франсуа Мари Шарль Фурье. Да, да, тот самый французский, — о-о-о, опять Франция! — социал-утопист, который всю свою жизнь выступал против капитализма и призывал бороться с язвами буржуазного общества созданием коллективных организаций — фаланг-фаланстерий. Это что-то вроде наших колхозов или кибуц в Израиле!
Каждая фаланга могла состоять из четырехсот семей и совместно обрабатывать землю, добывая тем самым достаточный минимум продуктов для поддержания своей жизни на этой жестокой земле.
Известно, что социал-утописты не верили, что рабочий класс сможет освободить сам себя, они мечтали добиться своих целей путем пропаганды социализма среди правящего сословия.
Идеи Франсуа Фурье, как это ни парадоксально, впервые попытались применить на практике в Крыму три женщины, ставшие близкими подругами: великая смутьянка Варвара Крюденер, жена посланника в Париже, женщина, которая своими вольнодумными мыслями снискала себе славу в Германии (именно там!) и за крамолу была выслана под конвоем из Германии в Россию; Анна Голицина, известная в высшем свете Петербурга сановница, близкая к царскому двору, и... Жанна де Ла Мотт-Валуа Бурбон, ставшая в этот исторический отрезок времени графиней Гашет, Гоше, Гашер, Гаше, а также — де Круа.
Эта великолепная тройка и прибыла в Крым для создания фаланг — первых общественных ячеек.
Если богатейшие особы Варвара Крюденер и Анна Голицина имели собственные особняки-дворцы на Южном берегу Крыма и им нашлось место, где преклонить усталые головы, то графине Гаше пришлось начинать свою жизнь с нуля: временно она нашла приют в Кореизе у Анны Голициной, а потом перебралась в Артек во владения графа Густава Олизара.
Жила графиня со своей престарелой служанкой неподалеку от моря в небольшом домике с двумя парными окнами, — это была так называемая дача Ашера. Дача сохранилась до сих пор на территории артековского лагеря „Морской".
Местные жители окрестили этот домик старинной постройки из бутового камня чертовым.
Об этом домике с метровыми стенами в 1840 году писала французская поэтесса Оммер де Гелль, путешествовавшая по Крыму с... Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.
Что!? Лермонтов никогда не был в Крыму?! Действительно, не был. Он не был, а Оммер де Гелль с ним путешествовала! И именно по Крыму!..
Но об этом казусе я расскажу вам несколько позднее.
Но вернемся вновь к Варваре Крюденер, Анне Голициной и графине де Круа, она же — Гаше... Изысканные наряды, к коим привыкла замечательная троица, были заменены на костюмы... монахинь! Великие Иисус Христос и Франсуа Фурье настаивали на этом. Костюмы монахинь должны были придать грешной плоти видимость чистоты и непорочности.
Осенив себя крестом, отправилась троица по татарским селениям, чтобы обратить мусульман-татар в христианскую веру, а из „слуг христовых”, то есть из православных крестьян, обрабатывающих каменистую крымскую землю, изгнать дьявола сомнения и тем самым помочь им разобраться в политической ситуации, — создать первые ячейки социализма фаланстерии.
Достучались ли наши проповедницы до душ пахарей и виноградарей, не знаю, история о том умалчивает, но то, что проповедями божественных монахинь заинтересовалась полиция, это точно.
Конечно, департамент полиции был заранее осведомлен о шалостях фурьеристок и на корню пресек это занятие: пугали идеи социализма!
Каждая из последовательниц Франсуа Фурье и Иисуса Христа, — великая путаница была в прелестнейших головках наших героинь! — в конце концов нашла себе место под знойным небом Крыма: Анну Голицину похоронили в Кореизе, Варвару Крюденер — в Карасубазаре, а графиню Гаше — в Старом Крыму.
Поражаешься причудам истории и не можешь до конца осознать, какие еще тайны скрываются под покровом Времени!
Казалось, теперь-то уж можно ставить точку, мятежный дух графини наконец-то нашел успокоение. Да будет ей пухом старокрымская земля! Но не тут-то было! По-видимому, Жанна Валуа Бурбон де Ла Мотт при жизни получила такой заряд авантюризма, что разряды продолжаются уже не одно десятилетие и после ее физической смерти. И уже не жизнь, смерть ее окружена тайной.
Впрочем, смерть и есть продолжение жизни.
Мой друг, ялтинский писатель Станислав Славич, чье творчество пронизано Крымом и, который тоже „царапнул” пером графиню де Ла Мотт, заметил:
— Ну для чего мы пытаемся узнать обстоятельства, приметы и подробности чужой жизни? Чтобы извлечь урок? Из любопытства? Или просто потому, что так устроен человек: он обязательно должен выпотрошить курган ли, куклу ли, атом или Луну, чтобы узнать, что там внутри?
По-моему, в вопросе Станислава Славича заложен ответ: народ-человечество — люди страшно любопытные. Вот и мы, если до конца и не разгадаем тайну Миледи, то постараемся приблизиться к ней вплотную.
Итак, к делу! К „Делу № 9”!
Графиня Гаше умерла весной 1826 года. Местные жители, подготавливая покойницу в последний путь, обнаружили на ее плече два знака, выжженных железом. Так местные жители клеймили своих лошадей!
Почему два знака?..
На Гревской площади Парижа, выполняя решение суда, графиню Жанну де Ла Мотт, перед тем как упрятать в тюрьму, высекли розгами и палач раскаленным клеймом должен был нанести на плечо тавро — бурбонскую лилию. Одну лилию. Но графиня рванулась из рук палача, содрогнулась всем телом и лилия смазалась.
В нарушение всех существующих тогда законов, было решено клеймить ее еще раз, что и было сделано. Второй раз графиня даже не шелохнулась, она была без сознания.
Среди имущества покойной было обнаружено несколько шкатулок.
Вот тут-то вновь начинается история, достойная пера несравненного Александра Дюма!..
А в канцелярии Таврического губернатора возникает „Дело № 9”, названное — „Об отыскании в имуществе покойной графини Гаше темно-синей шкатулки”. На это дело обращает наше внимание Арсений Маркевич:
Значит, за графиней следили?.. Арсений Маркевич дает утвердительный ответ. Да, и документы свидетельствуют о том же!
Барон И. И. Дибич, начальник штаба его Императорского Величества пишет Таврическому губернатору Д. В. Нарышкину:
От 4 авг. 1826 г., № 1325.
Тотчас же, по получению этого послания, Нарышкин Д. В., губернатор Таврического края, пишет предписание чиновнику особых поручений при губернаторе Мейеру:
Но имущество графини уже находилось в Судаке у барона Боде и коллежского регистратора Банке. А сами шкатулки были опечатаны печатями старокрымской ратуши и личной печатью Аморети.
Но, как сообщает нам Арсений Маркевич, шкатулки, несмотря на печати, были, как бы это мягче сказать, слегка потревожены. И Маркевич ссылается при этом на документ, написанный дотошным Мейером:
Коллежскому секретарю барону Боде, несмотря на его почтенные седины, учинили допрос, но Боде „не раскололся", как сказали бы сейчас, он не уставал повторять, что хоть шкатулки и были вскрыты, — Мейер и без него это видел! — но содержимое их в целости и сохранности и, что он, — барон Боде, — как и жена Цезаря, вне всяких подозрений.
— Смотрите! — барон приоткрыл крышку шкатулки и показал содержимое „проклятому немцу". — Все уложено точно так же, как и при описи в Старом Крыму!
Мейер был опытным человеком, он сразу понял: нет причин подозревать Боде, этого честного человека с безупречной репутацией, но... Но шкатулки же были вскрыты!
И тут-то выяснилось, что в Старый Крым Боде прибыл через сутки после смерти графини, а за сутки не только можно выпотрошить шкатулки, но и саму графиню Гаше украсть, будь в этом надобность.
Но Мейер, имея указания свыше, меньше всего беспокоился об усопшей и ее драгоценностях, он искал бумаги, которые, — жандармерии об этом доподлинно было известно! — должны были находиться в ларце. Должны! Но их не было!
Были допрошены все местные жители. Причастные к делу и не причастные. Они рассказали множество любопытных деталей из жизни графини Гаше, — старосветовцы называли ее именно так!
Ну, например, графиня была нелюдимой и избегала общества; и одевалась она странно: на ней был полумужской костюм, — „разве бабе пристало обряжаться так?!“ — и непременно пара пистолетов за поясом. А когда графиня предстала перед всевышним, — царство ей небесное и всепрощение! — то на мертвой обнаружили еще один костюм, плотно закрывающий ее с головы до ног. И только когда сняли его, тогда и обнаружили клейма на плече: сморщенные какие-то цветки, синеющие на такой же сморщенной коже.
Но Мейера меньше всего интересовали эти подробности, он о них и так знал. Мейера интересовали бумаги, которые могли оказаться в шкатулке.
Татарин Ибрагим, — мальчишка лет пятнадцати, — неожиданно заявил:
— Я видел графиню перед смертью, она много бумаг сожгла. А один свиток поцеловала и положила в шкатулку.
— Как ты мог это видеть? — полюбопытствовал Мейер.
— А я в щелочку смотрел. Щеколду приподнимаешь, а там — дырочка. Большая дырочка!
— Замочная скважина?
— Ага. Щеколдная дырочка.
— Молодец! — похвалил паренька Мейер. — Вот тебе рубль!
Рубль — были огромные деньги и у многих, при виде серебряного кругляшка, развязывались языки: графиня де Ла Мотт-Валуа Бурбон, волею судьбы превратившаяся в Гаше, была женщиной экзотической и всегда находилась под наблюдением не только полиции, но и местных жителей, страдающих, как и весь род людской, любопытством.
И так, благодаря любопытству Ибрагима, достоверно было установлено, что в одной из шкатулок, скорее всего, в темно-синей, находились бумаги. Но душеприказчики уверяли обратное: не было никакого свитка, не было никаких бумаг!
Так был ли свиток? Были ли бумаги в шкатулке?..
Управляющий Новороссийской и Бессарабской областями граф Пален 4 января 1827 года писал Нарышкину:
Можно только догадываться, что было в тех бумагах! Скорее всего Его Императорское Величество учитывал страсть опальной графини к мемуарной литературе, — вон в каком свете она выставила Марию-Антуаннету! — и не хотел, чтобы имена царских особ фигурировали в этих записках.
Найти бумаги во что бы то ни стало! Найти и доложить об исполнении.
Началось дополнительное следствие, по истечению которого Палену было доложено:
„Факт похищения бумаг установить удалось, но фамилии похитителей неизвестны..."
Тоже — открытие! Это еще Мейер установил!..
Наверное, разыскания Мейера были известны и в кайзеровской Германии. Потому что во время оккупации Крыма в 1918 году немецкими войсками, офицеры тут же отыскали могилу Гаше и фотографировались возле нее. Да так, чтобы была видна могильная плита с королевскими вензелями Марии-Антуаннеты!
Упорно муссировались слухи, что, отступая из Крыма, кайзеровские солдаты прихватили с собой и надгробную плиту. Как реликвию, в которой они понимали толк. Но, это, мягко выражаясь, враки: помните, художник П. Туманский сделал рисунки с надгробья в 1930 году, а снимок краеведа Антоновского датируется 1956 годом? Так что, делайте выводы сами!
Бумаги великой авантюристки, — пока я знакомился с жизнью де Ла Мотт-Гаше, успел полюбить ее! — так и не были обнаружены. Видно так же, как кому-то хотелось взглянуть на них, кому-то очень не хотелось чтобы их видели. Нам остается только одно: строить догадки.
Очень хотелось бы взглянуть на те бумаги хоть одним глазком. Взглянуть и прочитать: что за тайны они в себе содержали? И хочется надеяться, отыщутся еще бумаги героини Александра Дюма, нашей „землячки", и мы прочтем то, что по-французски написала таинственная Миледи. Мы любим тайны и не находим себе места, пока их не откроем.
Тайны! Тайны! Тайны! Без них было бы неинтересно жить, а их еще столько таит необъятная Крымская земля!
Ну, а если бы не было тайн, мы бы их все равно выдумали. Выдумали и попытались бы их разгадать.
Вновь телефонный звонок из бюро судебных и медицинских экспертиз: — Старостин беспокоит!..
Мог и не представляться, его голос мне по ночам снился. Но сейчас, я стал смелым. Я никого и ничего не боюсь, кончились годы застоя и началась перестройка,
— Очень приятно, Анатолий Николаевич! Осмелюсь доложить: выполняя ваше задание, я, как член созданной вами франко-русской комиссии по поиску костей, принадлежавших когда-то графине де Ла Мотт, направил многочисленные письма в нижеследующие инстанции!
— Отставить! Ружья зачехлить! Взрыватели из гранат вытащить! — в трубке веселый смех, доказывающий, что и у потрошителей трупов юмор — врожденное чувство!
— Как прикажете вас понимать, сэр?
— В прямом, как наша жизнь, смысле: никакой комиссии не будет.
— Но почему же? — голос у меня растерянный, уж очень хотелось пообщаться с французами.
Вопрос на вопрос:
— Луи Алексиса Бертрена знаете?.. Не задумывайтесь, Михаил Леонидович, он же — Луи-де-Судак?.. Знаете?
— А как же!.. Его книга „Путешествие по Крыму" в последних годах прошлого столетия изучалась во всех французских школах. В Париже изданы также его книги „Императорские резиденции в Крыму", „Путешествие по мертвым городам Крыма", „Морской порт Феодосия".
— А что у нас издано? — ехидно спросил Старостин.
Пожал плечами, как будто я разговариваю с ним по видеотелефону.
— Не могу припомнить, Анатолий Николаевич! Луи-де-Судак — забытый Богом и людьми писатель. А жаль... Припоминаю, где-то я читал, что когда во Франции случилось великое наводнение, а произошло это, если мне не изменяет память, в 1906 году, Луи Бертрен срочно сочинил пьесу под названием „Неизвестный", поставил ее в Феодосии, а все собранные за нее средства тотчас отправил бедствующим во Францию. В этом деле ему помогал Макс Волошин.
— Я рад; что вы так высоко цените Луи Бертрена, похвально. А во Франции его не только знают, но и почитают. И, что немаловажно, доверяют полностью.
— Ну и что?
— А то, что этот известный во Франции и неизвестный у нас писатель, подставил вам ножку, о которую вы, и я тоже, блестяще споткнулись. Вы думаете, мне не хотелось поработать с французами!? Познакомиться с передовыми методами исследования? Но Луи-де-Судак!..
— Что натворил этот джентльмен?
— А то, что еще в 1913 году Луис Алексис Бертрен создал смешанную франко-русскую комиссию, в которую забыли включить вас, — боже, сколько ехидства в голосе! — и комиссия под руководством этого писателя доказала, что возможная пациентка нашего Бюро не совсем добрых услуг, действительно похоронена в Старом Крыму, а не в Англии, несмотря на официальные бумаги. А раз так, решили во Франции, то и эксгумировать графиню нет смысла. Вы только не проговоритесь, что могила де Ла Мотт потеряна, заставят найти!
— Но о комиссии Луи-де-Судака было давно известно. Был же запрос на уровне послов. Может, они захотели перепроверить писателя, мало ли что можно написать!
Ах, как хочется поработать с французами и написать совместную книгу жизни и смерти этой прелестной графини, которая лично мне не сделала ничего плохого!
Снова в трубке веселый смех представителя мрачного заведения.
— Как только я приступил к работе и стал создавать комиссию, о чем и поспешил сообщить во французское посольство, послы стали здорово смеяться, — дай бог им здоровья и многих лет жизни! — и заявили, — посольский запрос, не больше чем шутка и, что они вполне доверяют своему соотечественнику Луи Бертрену, он же — Луи-де-Судак...
Эх, научиться бы и нам смеяться на таком высоком уровне!.. И, если бы я не назвал эту краеведческую детективную повесть „Тайная миссия французской графини в Крыму", я бы назвал ее — „Смех на уровне послов".
Речь в этом документальном рассказе пойдет об английском пароходе, известном нам под названием „Черный принц" и об известном, всеми нами любимом писателе Михаиле Зощенко.
На первый взгляд кажется, что никакой связи между ними нет, но это только на первый взгляд.
В дневниковой записи Михаила Зощенко есть такие строки:
„В январе 1936 года мною задумана повесть „Черный принц"...“ И в связи с ее написанием он инкогнито появился на берегу Черного моря.
Большинству читателей Михаил Зощенко известен как сатирик, и при одном упоминании его имени на лице невольно появляется добрая улыбка. А тут — „Черный принц"! Строгая, документальная проза. Недаром критики, — а их было предостаточно! — сразу подметили, что эта повесть стоит несколько особняком в творчестве писателя. Конечно, это не так, — Михаил Михайлович Зощенко был на все руки мастер!
Повесть „Черный принц" интересна сама по себе, но нас сейчас интересуют выводы, которые из нее вытекают, и та скрупулезная исследовательская работа, которую проделал писатель. Чтобы уяснить суть этой работы, необходим небольшой экскурс в историю.
Как сообщают различные энциклопедии и крымские путеводители, „Черный принц" прибыл на балаклавский рейд в ноябре 1854 года. Это был первый год Севастопольской обороны. Пароход привез для своей армии амуницию, медикаменты и тридцать бочонков золота в английской и турецкой валюте на сумму два миллиона рублей, — жалование английскому войску за будущее взятие Севастополя.
Кстати, о двух миллионах! Я привел данные только из одного источника, а если заглянуть в другие, то можно узнать, что „Черный принц“ привез „как известно, двести тысяч фунтов стерлингов “, что „на этом корабле было до десяти миллионов рублей одной золотой монеты“, что „золота было в двадцати бочонках на сумму около пяти миллионов" Александр Куприн, не ссылаясь ни на какие источники, утверждал: „Золото достигает огромной суммы — шестидесяти миллионов рублей звонким английским золотом". Умри, красивее не скажешь!
Всюду и всеми, как видите, приводятся „точные" цифры. И только в Большой энциклопедии, выпущенной издательством „Просвещение", сказано весьма уклончиво: „Бочонки с золотом на огромную сумму".
Но не будем сейчас слишком придирчивы, для нас пока ясно главное: „Черный принц" имел на борту золото.
27 ноября 1854 года над Балаклавой разразился ураган невиданной силы, сопровождаемый грозовым дождем и градом. Градины, кар жаловались англичане, были размером с куриное яйцо и даже больше.
Возможно они перепутали русскую картечь с птичьими яйцами, но выяснять это мы сейчас не будем!
Вражеский флот разметало ураганом по бухте, и из двадцати семи британских кораблей двадцать один разбились о прибрежные скалы и затонули. Нашел свое последнее пристанище на дне бухты и „Черный принц" — гордость Великобритании, железный винтовой пароход.
Давно отгремела Крымская война. Забыты все затопленные корабли, и лишь „Черный принц" не дает покоя многие годы. Как же! Ведь на нем было золото! А золото, как известно, не ржавеет и рыбы его не употребляют в пищу.
Многие страны пытались извлечь золото из балаклавских глубин, но тщетно. Поработали в балаклавской бухте французы и немцы, американцы и норвежцы, итальянцы и... Легче назвать тех, кто не бывал в Балаклаве, в надежде разбогатеть.
Осенью 1923 года к Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, — вот каким разносторонним человеком был Феликс Дзержинский, за все он отвечал: за воспитание бездомных детей, за новые веяния, за ЧК! — пришла группа инженеров во главе с В. С. Языковым с просьбой помочь организовать поиск золота „Черного принца".
Языков еще в 1908 году пытался начать поиски золота, но не было на то царского волеизъявления, а когда министры-капиталисты, разрешили ему испробовать и такой способ обогащения царской казны, было поздно. Шел 1914 год, шла первая мировая война!
Но материал о „Черном принце" он собрал богатый, убедительный даже с сегодняшней точки зрения, все подтверждало: золото на утопшем „Черном принце" есть. И его — много!
Рассказ Языкова заинтересовал Дзержинского. Он только спросил:
— Почему же до сих пор не подняли золото?
На что Языков убедительно ответил, что старым дедовским водолазным способом это сделать было невозможно, но вот сейчас после того, как его помощник Даниленко изобрел глубоководную камеру, подъем „Черного принца" стал возможен.
— У нас мало денег, — сказал Дзержинский, — Россия разрушена и восстанавливается.
— Затраты потребуются самые минимальные, — успокоил Языков железного Феликса, — незначительные. И прибылью окупятся.
Что ж, и „железных людей" можно убедить!
17 декабря 1923 года приказом по ОГПУ за № 528 был создан ЭПРОН, — экспедиция подводных работ особого назначения, — и первым ее начальником стал Лев Николаевич Захаров. Чекист.
Каким был начальником Лев Захаров, история умалчивает. Говорят только: разве может быть плохим начальником бывший командир взвода охраны штаба Высшего Военного Совета республики, член РКП (б), заведующий крупнейшим отделом по борьбе с подозрительными элементами в ВЧК? Той самой ВЧК, которая наводила ужас на всех живых!?
Но зато остальная, руководящая группа ЭПРОНа подобралась высококвалифицированная: инженеры В. С. Языков, Е. Г. Даниленко, А. 3. Каплановский, водолазный специалист Ф. А. Шпакович, врач К. А. Павловский, опытный капитан-черноморец, командир катера А. Н. Григорьев. Первыми водолазами вновь созданного ЭПРОНа были Ф. К. Хандюк, Я. Ф. Жуков и В. Т. Сергеев.
Забегая вперед, скажем: несмотря на такую солидную команду, были найдены только некоторые детали от „Принца", — таково точное название английского парохода! — разбросанные по морскому дну. Стало ясно, что железный английский пароход раздавлен прибрежными глыбами, подмытыми прибоем, и нашел свое пристанище под многопудовыми скалами.
Чтобы разворотить эти горы, требовались огромные средства, которых попросту не было. К тому же, хитрый чекист Захаров провел дополнительное расследование, — это он умел делать хорошо! — и факт наличия золота на „Черном принце" поставил под сомнение. Работы по поиску и подъему „Принца" были прекращены.
А что же с ЭПРОНом? Он продолжал существовать. Созданный для поиска золота, он оказался очень нужным для других целей: эпроновцы расчищали севастопольские бухты от затонувших кораблей, которых было великое множество.
Внесли свой вклад в поиск золота и японцы: частная фирма „Синкай Когиоесио лимитед" предложила сдать ей в концессию поиски всего, что покоится на дне наших бухтой в открытом море. А также — поиск золотого английского парохода. Фирма даже обязывалась возместить России все убытки, связанные с розыском ЭПРОНом „Принца" — 7000 рублей золотом, а позднее все золото, снятое с потерпевшего крушение корабля, поделить поровну.
С одним из косвенных участников японской экспедиции мне довелось встретиться в 1976 году.
Однажды я услышал фамилию Капитанаки. Мне уже где-то встречалась эта фамилия. Уж не куприновский ли это „листригон"? А если так, то где его искать?
В поисках помог сам Александр Куприн:
„...Добрая треть балаклавских жителей носит фамилию Капитанаки, и если вы встретите когда-нибудь грека с фамилией Капитанаки, будьте уверены, что он сам или его недалекие предки — родом из Балаклавы..."
И — точно! Капитанаки, — необходимый мне Капитанаки, — прожил в Балаклаве всю свою жизнь. И только дожидался, когда я с ним встречусь.
Петру Ивановичу Капитанаки далеко за семьдесят. Старик за свою долгую рыбацкую жизнь насквозь проветрен и просолен. По-русски говорит чисто, а если и есть акцент, то украинский. Я б его назвал так: русско-украинский грек!
— Рассказывайте, Петр Иванович, все что вы знаете о японской экспедиции?
— Японцев хорошо помню. Вместе с ними работал, — ихнюю экспедицию обслуживал. Помню, сообщили из Севастополя, что японцы прибывают в Балаклаву, ждите их в конторе. Конечно, всем интересно поглазеть, что это за такая японская нация, полная контора народом набилась. Накурили, надымили, хоть бычков копти!.. Час ждем, другой, а их все нет и нет! Тут прибегает мальчишня и кричит:
— Тю на вас! Пока вы махорку с ушей струхиваете, японцы с рыбаками на причале водку глушат!
И точно: вся японская команда на берегу вместе со своим переводчиком Като...
Капитанаки назвал Като переводчиком. Это так и не так. Да, Катаока, директор фирмы „Синкай Когиоесио лимитед", хорошо знал русский язык, но переводчиком был, так сказать, внештатным, между делом. Сейчас Като — Катаока — представлял японскую водолазную фирму, и это он пожелал войти в „комиссию" с ЭПРОНом, с тем, чтобы не только поделить золото „Черного принца", но и извлечь из наших морей все затопленные корабли.
Фирме и ее директору Катаоке вежливо отказали, — наш ЭПРОН сам в состоянии справиться с кораблями, затопленными в Черном море, а что касается „Черного принца" и его золота... Пожалуйста, ищите, мы уже пытались, ваши условия для нас приемлемы!..
„Шиш вы там что найдете, — думали чекисты, успевшие провести экспертизу на предмет нахождения золота на пароходе, — но, чем черт не шутит, найдут и нам достанется хорошая доля. Не найдут, — мы не в убытке. “
Но предоставим слово очевидцу событий Петру Ивановичу Капитанаки.
— Японцы, конечно, водку не глушили, даже не попробовали, — у них для нашего самодельного кишкодера кишка тонка! А рыбачки наши, врать не стану, приложились по стаканчику. И по пьяному делу, врут напропалую. Като-сан... Мы его еще саном называли, спрашивает:
— Как по-вашему, есть ли золото на утопшем корабле?
— А как же! — отвечают рыбаки — Сами доставали. Некоторые даже очень разбогатели на этом деле!
Японцы улыбаются, по сердцу им такие слова. Но, видно, все же сомневаются. Като, ох и хитрющий малый... Там, где японец побывал; греку делать нечего! Прищурил он глаза, да так, что их совсем видно не стало, и спрашивает:
— Чего ж тогда, если вы так разбогатели, роба ваша рыбацкая, извините, рвань-рваньем?
Усек самурай! Но наши рыбаки тоже не пальцем деланы, отвечают:
— Да ведь золотишко-то мы пропили... Что ж, рыбаку уж и выпить нельзя?
Память у Капитанаки преотличнейшая, — вот бы нашим политикам такую же! — и от него я многое узнал о японцах и „золотом" корабле. Он рассказал мне, что японцы привезли с собою секретную маску, надев которую, можно быстро уходить на большие глубины и быстро подниматься на поверхность...
Капитанаки рассказал, как сам пробовал нырять в этой маске и достал при этом со дна бухты замечательный перламутровый портсигар. Рассказал он и о землетрясении в Балаклаве, после которого японцы хотели бежать из рыбацкого городка, но так и остались, — их удержало золото, которое снилось им и, которое они „видели" сквозь толщу воды.
Но сам факт, что японцы расспрашивали балаклавских рыбаков о золоте „Черного принца", немаловажен: несмотря на их, почти стопроцентную уверенность, сомнения и им были не чужды.
А сейчас, когда нам, хоть и в общих чертах, известна история „Черного принца", попрощаемся с Петром Ивановичем Капитанаки и предоставим слово Михаилу Михайловичу Зощенко:
„Однако давайте попробуем провести следствие по делу „Черного принца"... Автор этой работы был в свое время следователем уголовного розыска. И вот когда эта профессия нам снова пригодилась. В общем, требуется установить: 1) был ли найденный пароход действительно „Черным принцем" и 2) было ли золото на пароходе?"
Странный подход к делу, не так ли? Ведь еще итальянская экспедиция доказала, что найденный ею корабль и есть „Черный принц"! А очевидец событий писатель Александр Куприн утверждал в „Листригонах", что самолично, — (заметьте, самолично! — М. Л.) присутствовал при поднятии букв, входящих в название „золотого" парохода. Черным по белому он писал:
„...от трехмачтового фрегата с золотом, засосанного дном, торчит наружу только кусочек корабля с остатками медной позеленевшей надписи ,,...ск Рг...“
Зощенко-следователь легко, я бы заметил, грациозно, опровергает „показания“ беллетриста Александра Куприна:
„Писатель сообщает, что были найдены... буквы... ск Рг..., то есть буквы от английского названия „Black Prince" — „Черный принц". Но так как „Черный принц" получил свое название только в легенде и корабль назывался на самом деле просто „Принц", без эпитета „черный", то вся эта история с буквами ничего не говорит..."
Будьте добры, продолжайте, Михаил Михайлович!
„Что касается специалистов морского дела, то их доказательства основывались главным образом на паровых котлах... Но эти доказательства строились на шатких основаниях: будто на балаклавском рейде не было железных паровых судов, кроме „Черного принца". Это основание легко опровергается... “
Действительно, только у входа в Балаклавскую бухту в то время погибло несколько первоклассных транспортов.
В самый разгар событий французская газета „Курьер де Леон", — в декабре 1854 года, — писала:
„Первым разбился о скалы „Прогресс", вторым — „Резолютт" — английский транспорт, третьим — „Вандерер" (разбился в куски), четвертым — „Кенилворт", пятым — „Принц", шестым — „Рип ван Винкль", седьмым — „Панола"..."
„Следователю" Зощенко не попалась в руки эта газета, подтверждение своим мыслям он нашел в журнале „Универсаль" от 23 декабря 1854 года и по нему установил названия паровых кораблей. Перечислим только те, о которых не сообщила „Курьер де Леон": „Виктория", „Эвон", „Мельбурн"...
Но ведь в письме от 28 октября 1927 года Катаока утверждал:
„Черный принц" погиб на том самом месте, где мы производили расследование..."
Писатель-следователь на этот „выпад" отвечает так:
„Сейчас, конечно, трудно сказать что-либо утвердительное, но можно допустить, что найденный пароход, который был признан „Черным принцем", на самом деле был транспортом „Резолютт"... Если же найденный пароход все же не „Резолютт", а „Черный принц", то тогда многое становится непонятным. Во-первых, непонятно, куда же делись орудия, которыми был вооружен военный пароход... Во-вторых, непонятно, куда подевалась средняя часть кузова, если не было взрыва..."
Итак, на вопрос: был ли найденный пароход „Черным принцем", мы можем ответить лишь гадательно: тридцать пять процентов (из уважения к авторитетным мнениям) за то, что это был действительно „Черный принц", пятьдесят процентов за то, что это был „Резолютт", и пятнадцать за то, что это был какой-нибудь иной пароход, над которым поработали итальянцы.
Не буду приводить все документы, которые „подшил к делу" писатель Михаил Зощенко, скажу только одно: они очень и очень убедительны, и понимаешь, что тогда, на следовательской работе, Михаил Михайлович не зря ел свой хлеб.
А что касается золота на „Черном принце" — правильнее было бы сказать, на „Принце", но мы так свыклись с известным названием, что не хочется перестраиваться даже в годы перестройки! — то „следствие по делу" продолжается:
„Уже поверхностный взгляд говорит за то, что вряд ли золото (в такой сумме) было на пароходе. Предположим, что в Балаклаву прибыло пять миллионов рублей для уплаты жалования армии. Пароход теряет якорь. Находится во время первого шторма (10 ноября) в явно рискованном положении. Тем не менее начальник порта не желает принять в гавань прибывший пароход. Вместо этого начальник порта посылает „Принцу" один якорь.
Обстоятельство чрезвычайно абсурдное в том случае, если на „Принце" было золото. Все поведение капитана порта говорит за то, что на „Принце" золота не было, в противном случае желанный корабль был бы бережно поставлен в гавань, и его не стали бы подвергать опасности на одном якоре."
Михаил Зощенко изучает все печатные источники, могущие пролить свет на это, ставшее легендарным дело, и приходит к выводу:
„За то, что золото было, говорит... вся печать, более близкая нашему времени. Более ранняя печать о золоте не упоминает... В отчете английского парламента значится... показание Джона Вильяма Смита..."
Заметим, этот отчет был составлен в 1855 году, т. е. по свежим следам событий. В то время, когда к „Принцу" еще не приклеили эпитет „черный".
„Показания" Джона Вильяма Смита: »
„Я должен установить, что накладная на шестьдесят тысяч соверенов пришла для комиссариата с этим судном. (Имеется в виду пароход „Принц" — М. Л.). И хотя я не имел специального приказания в отношении распоряжения этими деньгами, тем не менее я взял на себя ответственность выгрузить их утром в воскресенье в Константинополе и, таким образом, спас их..."
Вот ведь как просто! Когда знаешь о существовании такого документа, вывод напрашивается сам собой. И с этим документом давно могли ознакомиться заинтересованные люди: на нем никогда не стояло грифа „сов. секретно". Могли, но не ознакомились. И авторы соответствующих статей в энциклопедиях ничего не знали о подобном документе, проясняющем многое. А Михаил Зощенко разыскал, обнародовал, добавив при этом:
„За все восемьдесят лет (эти строки были опубликованы в 1936 году! — М. Л.) англичане не проявили активного интереса к своему золоту, лежащему на дне моря. Больше того, почти все страны в той или иной степени приступали к работам, либо высказывали желание отыскать затонувшее сокровище. Англия же оставалась равнодушной к своим деньгам... Итак, проверив все, мы склоняемся к мысли, что золота на затонувшем пароходе не имелось..."
Ох уж эти англичане! Ох уж этот черный английский юмор, перешагивающий все пределы дозволенного!.. Что, они сразу не могли сообщить, что никакого золота на „Принце" нет? Сколько бы средств было сэкономлено!
Я привел лишь малую толику доказательств, которыми оперировал Михаил Зощенко. Что еще добавить к сказанному? Лишь то, что свое „следствие по делу" Михаил Михайлович назвал „предположением". Зощенко-следователь знал, что следствие, как бы умело оно ни велось, может быть только предварительным. Последнее слово всегда остается за судом.
И „суд" сказал свое слово: лет этак тридцать назад (в начале шестидесятых годов) англичане официально оповестили мир, что золота на утонувшем „Принце" не было. И дело о „золотом" пароходе можно считать законченным.
Недавно, совсем недавно я побывал на мысе Айя, — это неподалеку от Балаклавы, — и увидел в море множество яликов. В яликах были одни мальчишки и это вызвало удивление — если началась путина, то куда же подевались взрослые?!
Мальчишки вели себя странно: удочек в их руках не было и они, раздевшись догола, то и дело ныряли, стараясь пробыть под водой как можно дольше.
Когда эта шумная ватага высадилась на скалистый айинский берег, я поинтересовался:
— Ну как, клюет?
Мальчишки зыркнули на меня десятками глаз, оценивая, можно ли со мной вступать в разговор? Но, видно, я им „показался" и молодые джентльмены вступили в разговор.
— А кто вам сказал, что мы рыбу ловим?.. Мы промышляем золотишком мал по малу.
— Откуда в этих местах золото?.. Я что-то впервые об этом слышу.
— С „Черного принца", — не задумываясь ответил один из мальчишек, — слыхали о таком?
— Так „Принц" затонул при входе в Балаклавскую бухту!
Мальчишка хитро улыбнулся:
— Все так думают, а он утоп в этих местах! Старые греки врать не станут.
— Ну хорошо, если даже так, золота все равно на корабле нет. Его сняли в Константинополе. И это на сегодняшний день доказано!
Мальчишка посмотрел на меня очень даже внимательно, словно прикидывая, на сколько же мне все-таки можно доверять?!
— Побожитесь, что будете молчать, как камбала на берегу!
— Клянусь, — торжественно сказал я, — клянусь, что все, что увижу и то, что услышу, останется во мне!
— Не, дядя, можешь рассказывать, только фамилии наши не называй, а то начнут приставать.
— Да я их и не знаю!
— И не надо знать!
Удостоверившись, что тайна будет соблюдена, один из мальчишек вытащил из кармана какой-то кругляшок, завернутый в грязную марлю, развернул тряпку и на меня „глянула" сама королева Великобритании Виктория, — золотая монета чеканки 1854 года.
Вот так-то!
Все завязалось-закружилось в двух знойных южных городах — Пятигорске и Кисловодске, городах, пропитанных солнцем, буйной зеленью, сухим терпким вином и любовью с горчинкой.
Очаровательная француженка, жена российского консула Ксавье Оммер де Гелль, известная парижской публике поэтесса Адель Оммер де Гелль, при помощи только ей известных хитростей, сумела влюбить в себя первого, — после Александра Пушкина, — поэта России Михаила Юрьевича Лермонтова. „Мишеля", — как ласково называла его француженка.
Еще не начавшийся роман должен был быть прерван, — Михаилу Лермонтову срочно нужно было выезжать в Кисловодск к месту своей основной службы и он буквально умолил свою „королеву" тоже переменить обстановку, уговорить мужа ехать за ним. Он рассказывал несравненной Адели, какой великолепный город Кисловодск и он обязательно ей понравится!
Адель Оммер де Гелль, судя по; всему, не осталась равнодушной к речам поэта и без колебаний согласилась. Только спросила:
— А как же быть с Машенькой Ребровой, вашей невестой, Мишель?
— Какая невеста! — искренне удивился Лермонтов. — Ах, да, вы имеете в виду эту смазливую девушку? Перед ней у меня нет никаких обязательств! Лучше скажите, не будет ли ваш муж сопротивляться поездке? Кажется, он за нами следит?
Адель рассмеялась:
— Мой маленький, мой глупенький, мужа я беру на себя! Пусть вас это не волнует.
Слова Лермонтова о Ребровой дали повод Адели Оммер де Гелль написать своей приятельнице:
„Пятигорск, пятница, 14-го Августа 1840 года.
...Веселая компания, и в особенности Лермонтов меня тянут в Кисловодск. ..
Пари держу, что на Ребровой он не женится, хотя она очень хорошенькая. Она созналась, что влюблена в Лермонтова, что Лермонтов ее тоже любит, но только не хочет в этом признаться...“
Все верно, у Машеньки Ребровой и тени сомнения не было, что ее мил-друг Мишель может увлечься другой. Реброва даже сама пришла уговаривать Адель, чтобы та быстрее ехала в Кисловодск, если того хочется Михаилу Юрьевичу, — „он такой весь издерганный военной службой, что не надо ему лишний раз перечить!“
Машеньке Ребровой даже немножко жалко было свою соперницу, — „бедняжка, каждой женщине хочется любви!“ — и она даже пришла провожать свою „соперницу" перед отъездом в Кисловодск.
Прощаясь, Машенька сняла с себя кружевной платок, накинула его на колыхающуюся, как огнедышащий вулкан, грудь Адели, зашептала на ухо:
— У нас не принято так декольтироваться, люди не поймут. А этот платок вам к лицу, он так гармонирует с вашими бронзовыми туфельками... Ой, какая у вас маленькая ножка! Прямо, игрушечная!..
Адель Оммер де Гелль вздохнула, она считала, что грудь очень даже украшает женщину, но что поделаешь, в этой стране не принято афишировать красоту!
В Кисловодске иностранцев уже ждали и в их честь был дан бал.
Среди приглашенных русских гостей был и наш соотечественник Михаил Юрьевич Лермонтов, известный иностранцам своими дерзкими выходками и не менее дерзкими стихами.
Знатные вельможи поглядывали на него с добродушной укоризной, дивясь шалостям этого молодого человека, и не верили, что это из-под его пера вышли гневные строки о гибели русского поэта Александра Пушкина. Кажется, именно в этих стихах он позволил себе неприлично выразиться о французах.
А опальный поручик Михаил Лермонтов, не обращая ни на кого внимания, тем более на свою потенциальную невесту Машеньку Реброву, танцевал с очаровательной француженкой Аделью и видел только ее, одну, единственную и неповторимую.
Пусть болтают, что хотят! Что такое бал, Михаил Юрьевич знал не понаслышке. Его дерзкое перо описывало не один бал:
Ни Мишеля Лермонтова, ни Адель Оммер де Гелль не смущало, что на них указывали глазами, а мужу француженки, Ксавье Оммер де Геллю, шутливо, — ох, уж эти шутники! — незаметно подставляли к голове рожки из двух пальцев, намекая, что „солдафон" наставит рога господину консулу! И преогромные рога!
Но Ксавье только посмеивался, — ясное дело, французы могут себе позволить и не такое!
И никому было невдомек, что де Гелль и прелестная Адель, по-существу, давно уже не муж и жена, они давно побили горшки и собираются оформлять развод! Вот только помалкивают до поры, до времени!
Жаль было только Машеньку Реброву, которая все-таки начинала о чем-то догадываться и, стоя у стены, скорбно заламывала пальцы, и по ее красивенькому личику бродили багровые пятна.
Дамы, обмахиваясь пышными веерами от гнетущей жары, — даже вечерами не становилось прохладней! — перешептывались между собою:
„Что особенного нашла эта француженка в поручике Лермонтове? В этом мужлане с общеармейской наружностью! Пишет стихи?.. Да кто их сегодня не пишет! Вот только времени не всегда достаточно!..“ „Красив, не красив!" А это какими глазами взглянуть на поручика Лермонтова!.. Красив, очень даже красив в своей влюбленности!.. И выбор поэта хорош! Ничего не скажешь, француженка великолепна, а ее грудь, не скованная приличиями, колыхалась подобно океанским отливам и приливам. Она рискованно прижималась к своему Мишелю и шептала в его ждущее ухо стихи, только что написанные:
Французским языком Михаил Юрьевич владел, как своим родным, и тут же одарил Адель ответным поэтическим экспромтом.
После этого упоительного бала Адель Оммер де Гелль напишет: „Кисловодск, 26-го августа 1840 года.
Лермонтов заявил Ребровой, что он ее не любит и никогда не любил...
Было около двух часов ночи. Я только что вошла в мою спальню. Вдруг тук-тук в окно, и я вижу моего Лермонтова, который у меня просит позволения скрыться от преследующих его неприятелей. Я, разумеется, открыла дверь и впустила моего героя..."
Муж Адели Ксавье, не принимая во внимание любовные похождения своей „супруги", все же постарался увезти ее подальше от поручика Лермонтова. Нет, нет, он не ревновал, но разговоры, что страшнее пистолетов, жалили его, как потревоженные осы, все сильней и сильней.
В Одессе, куда они срочно уехали, „супруги" были недолго. Уже в письме от 30 августа, все того же 1840 года, Адель напишет своей приятельнице:
„Из Одессы я еду в Крым, куда меня зовут Нарышкины. Пиши в Ялту!"
И, после этих строк, снова о нашем гениальном поэте:
„Лермонтов всегда и со всеми лжет, — такая его система. Но обо мне ни полслова. Я была тронута и написала ему любезное письмо, чтобы поблагодарить его за то стихотворение, которое для русского совсем не дурно".
Что позволяет себе эта женщина! „Совсем не дурно!" Да мы и заинтересовались этой поэтессой только потому, что в ее судьбе был этот „русский"!
Но не будем спорить с француженкой, пишущей стихи! Все равно, отдаленная столетиями, она нас не услышит. И то, что вышло из-под ее пера, увы, не перепишешь!
„Я обещала ему доставить мои стихи, которые у меня бродят в голове. С условием, однако, что он за ними приедет в Ялту..."
Ох, уж эти женские хитрости! Нет бы просто написать: „Люблю, приезжай, жду. Целую!"
Но и слов о стихах было достаточно: Михаил Лермонтов тотчас прибыл в Ялту.
Нам неизвестно, каким видом транспорта он добирался с Кавказа в Крым, но факт остается фактом, приехал. Прилетел на крыльях любви! .
Биографы Лермонтова, вкупе с достойным памяти Ираклием Андрониковым, умалчивают о крымских приключениях Михаила Юрьевича, но кто запретит это делать прекрасной француженке? Она и вписывает в „лермонтоведение“ крымскую страницу. И из ее писем-дневников, которые потом превратились в толстенный роман, мы знаем о Лермонтове многое. Знаем, что Крым не просто понравился ее Мишелю, но он был от него в восторге!..
Михаил Юрьевич шумно, — „какой он все-таки мальчишка!" — восторгался усадьбой Густава Олизара! Того самого Олизара, который в своем замке-усадьбе дал приют польскому поэту Адаму Мицкевичу, а стихи Мицкевича Лермонтов не только любил, но и переводил:
Радовался Лермонтов еще и потому, что он попал в те места, которые вдохновляли его кумира Александра Пушкина!
Вот они, — рукой подать! — скалы Аю-Дага! Медведь-горы!..
Эти земли, после того как Густав Олизар убежал от несчастной любви к графине Потоцкой, были необитаемы и лишь после того, как Олизар построил свое имение-замок, они стали называться Кардиа-Иатрикон. Неудобное для произношения название со временем стало упрощаться и из Кардиа-Иатрикона превратилось в просто Иатрикон, затем — в Атрикон, Артикон, пока не стало знакомым для нас Артеком!..
Ну, что ж, Адель Оммер де Гелль, рассказывай нам и дальше о нашем поэте! Веди нас и дальше по лермонтовским крымским дорогам!..
„...Я ехала с Лермонтовым — после смерти Пушкина — величайшим поэтом России. Я так увлеклась порывами его красноречия, что мы отстали от нашей кавалькады. Противный дождик настиг нас в прекрасной роще Кучук-Ламбада. Затаившись в павильоне, мы спокойно смотрели, как нас искали в роще...
Когда люди стали приближаться к павильону, Лермонтов вдруг вскрикнул:
„Они нас захватят! Ай, ай, ваш муж!“
И выпрыгнул в окно, сел на лошадь и ускакал из лесу. Мне и в ум не приходило, что это была импровизированная сцена из водевиля.
Г-н де Гелль спокойно сказал, что Лермонтов, очевидно, школьник, но величайший поэт, каких в России еще не бывало.
Между тем, Лермонтов появился в Ялте, как ни в чем не бывало. Я на Лермонтова вовсе не сердилась и очень хорошо понимала его характер: он свои фарсы делал без злобы. С ним как-то весело живется. Но мне жаль Лермонтова, он дурно кончит, а ведь он — великий поэт. Он описал наше первое свидание очень мелодичными стихами. Я их ставлю выше стихов, которые мне посвятил Альфред Мюссе..“
„Лермонтов сидит у меня в комнате в Мисхоре и поправляет свои стихи... Это новое светило, которое возвысится и далеко взойдет на поэтическом горизонте России...“
Помимо сухопутных путешествий, были и морские. В „записках" Адели Оммер де Гелль есть такие строки:
„Графине Л. Г. Шхуна „Юлия" 5 ноября 1840 г.
Тет-бу доставил нас на своей яхте „Юлия" в Балаклаву. Вход в Балаклаву изумителен. Ты прямо идешь на скалу, и скала раздвигается, чтобы тебя пропустить, и ты продолжаешь путь между раздвинутых скал..."
„Тет-бу“ — Тетбу де Мариньи и Оммер де Гелль, как станет известно позднее, доставляли контрабанду горцам на Кавказ. И доставали ружья и пушки не где-нибудь, а в Севастополе. Тетбу де Мариньи и Адель Оммер де Гелль, по-видимому, занимались и шпионской деятельностью. Во всяком случае, „мемуары" очаровательной француженки смахивают на шпионские донесения. В них есть все: состав и вооружение Черноморского флота, расположение морских батарей и ремонтных доков...
Больше того, Адель Оммер де Гелль проявила завидное понимание стратегии: в ее „донесениях" содержатся рекомендации по захвату крепости Севастополь. »
Уж не пользовался ли главнокомандующий французскими войсками Пелисье записками Оммер де Гелль, когда стоял под стенами Севастополя в первую его оборону 1854—1855 годов?
Но вернемся к шхуне „Юлия"! Так вот, по утверждению этой прекрасной девы с авантюристическими наклонностями, на шхуне находился поэт Михаил Лермонтов. И, глядя на красоты Балаклавы, вел любовный диалог со своей дамой сердца — Аделью.
Можно воскликнуть — „Ура!" Недаром современники называют Балаклаву меккой писателей. Кто только ни побывал в этом бывшем рыбацком поселке за его многовековую жизнь! Василий Капнист и Жильбер Ромм, Адам Мицкевич и Александр Грибоедов, Василий Жуковский и Алексей Константинович Толстой, Мамин-Сибиряк и Леся Украинка... А вот еще, как стало известно из мемуаров француженки, — Михаил Юрьевич Лермонтов!..
А сейчас, когда нам это стало досконально известно, прошу вас набрать в легкие побольше воздуха, вздохнуть всей грудью при неприятнейшем сообщении и понять главное — Михаил Юрьевич Лермонтов никогда,, заметьте, никогда не бывал не то, что в Балаклаве, но и вообще в Крыму!
Как?! А письма Адели Оммер де Гелль? А романы, вышедшие из-под ее пера? А стихи? А мемуары? Что, и этого никогда не было?
Были же свидетели, черт побери!
Были, были и свидетели! Одни из них утверждали, что Лермонтов все-таки побывал в Крыму, и ссылаются при этом на Адель Оммер де Гелль, другие, разобравшись и прикинув, что к чему, утверждают, что это чистейшей воды мистификация!
И это, что ли, мистификация?
„Лермонтов торопится в Петербург и ужасно боится, чтобы не узнали там, что заезжал в Ялту. Его карьера может пострадать. Графиня В. ему обещала об этом в Петербург не писать ни полслова. Не говори об этом с Проспером Барантом: он сейчас напишет в Петербург и опять пойдут сплетни..."
Если Михаил Юрьевич никогда не был в Крыму, то и любви не было?!
А Павел Петрович Вяземский, — сын князя Петра Андреевича Вяземского, поэта-романтика и литературоведа, человека, дружившего с Александром Пушкиным и знавшего Михаила Лермонтова, — утверждает, что и он был знаком с Михаилом Юрьевичем. И это он сделал публикацию „Лермонтов и г-жа Омэр де Гелль в 1840 году", для которой журнал „Русский архив" за 1887 год предоставил свои страницы. Именно архивный журнал, который всегда печатал только правду и ничего кроме правды.
Так вот, в примечаниях к своему сообщению, Павел Петрович не приминул нам намекнуть о своем знакомстве с поэтом:
„Я помню, как в зиму 1840—1841 года Лермонтов набрасывал стихи то карандашом, то пером. Француженка-красавица носилась еще в воображении Лермонтова в 1841 г...“
Ах, Павел Петрович, Павел Петрович, ах, достопочтеннейший князь, теперь-то мы знаем, вы сами сочинили и письма г-жи Омэр де Гелль и сами их наизусть выучили!
Конечно, человека, хорошо знакомого с творчеством и биографией Михаила Юрьевича Лермонтова, сразу насторожат „крымские" воспоминания француженки, но, положа руку на сердце, честно признаемся: много ли среди нас подобных знатоков?!
Но для чего же Павел Петрович Вяземский так жестоко нас обманул? Для чего он „перевел" несуществующие письма Адели Оммер де Гелль?..
Для того, чтобы в эпоху, когда имя поэта Михаила Лермонтова пытались не афишировать, словами француженки сказать:
„Это Прометей, прикованный к скалам Кавказа. Коршуны, терзающие его грудь, не понимают, что они делают, иначе сами себе растерзали бы грудь!"
Как иначе скажешь об этом, когда всякие восторженные отзывы о гениальном поэте, после его трагической гибели на дуэли, были запрещены!? Вот Павел Вяземский, — ай да, князь! — и „переводит" письма Адели Оммер де Гелль, письма, которых в природе не существовало. А любовная интрига? Она подобна рыболовному крючку, который и проглотили не только доверчивые читатели, но и литературоведы, — ведь эти сочинения Павла Вяземского считались подлинными вплоть до 1935 года! До тех пор, пока в журнале „Новый мир" не появилась статья П. С. Попова „Мистификация".
Так для чего я Сейчас пишу эти строки, если доказано, что Михаил Юрьевич Лермонтов, — очень жаль! — никогда не бывал в Крыму и, естественно, не мог быть и в Балаклаве?..
Для того, чтобы об этом стало известно как можно большему числу читателей! Потому, что время от времени в печати, — особенно в газетах и журналах! — вновь и вновь появляются статьи и очерки, в которых доказывается пребывание М. Ю. Лермонтова в Крыму. Даже севастопольские краеведы грешили этим.
Совсем недавно, развенчивая миф о пребывании поэта в Крыму, я сделал в газете сообщение по этому поводу и сразу последовал отклик на эту публикацию: „Мистификация? Но с какой целью?"
Ее автор, писатель, переводчик, историк Евгений Веникеев пишет:
„Я не являюсь безусловным сторонником подлинности „Писем и записок" Адели Оммер де Гелль, но, согласитесь, что во всей этой истории еще много таинственного..."
Кто же спорит, Женя!.. По праву многолетнего знакомства, я имею право так его называть!.. Продолжай, Женя!
„С борта этого судна (имеется в виду шхуна „Юлия" — М. Л.) 5 ноября 1840 года она (Оммер де Гелль — М. Л.) пишет своей приятельнице, графине Легон: „Мне ужасно жаль моего поэта. Ему не сдобровать. Он так и просится на истории. А я целых две пушки везу его врагам. Если одна из них убьет его наповал, я тут же сойду с ума. Ты, наверно, понимаешь, что такого человека любить можно, но не должно..."
Я думаю, читатель уже понял, почему сомнения в подлинности записок и писем Оммер де Гелль были доказаны именно в 1935 году. Великий русский поэт и какая-то авантюристка, быть может, шпионка/ к тому же контрабандистка, доставлявшая оружие врагам России! Это знакомство следовало исключить из биографии Лермонтова...
П. С. Попов, автор статьи в „Новом мире", недолго думая, объяснил, что князь, сенатор и известный ученый П. П. Вяземский совершил свои гнусные действия в состоянии старческого маразма. Ничего себе маразматик — сочинил том чужих мемуаров и настолько правдоподобно, что Академия наук СССР издает их без всякого сомнения!
Но указания свыше есть указания свыше, и П. П. Вяземский как бы официально стал „психом"!
Что ж, пожалуй, Евгений Веникеев в одном, прав: долгие годы мы все жили как ненормальные и сейчас, вот так сразу, трудно поумнеть!
Ну, ну, продолжай, Евгений!
„В 1984 году литературовед из Саратова Л. Прокопенко почувствовал нелепость этой версии и выдвинул другую: письма Оммер де Гелль, опубликованные в 1887 году, являются фрагментом романа, сочиненного П. П. Вяземским, о чем редакция забыла упомянуть. Автор версии явно забыл, что „Русский архив" романов не печатал.
Наш земляк, севастопольский писатель М. Лезинский, дал третий вариант разгадки тайны!"
Но я и не знал, что мой вариант будет значиться под таким номером!
Ведь если сегодня существует три версии, то почему бы не быть четвертой, пятой...
И все же, несмотря на то, что мы знаем, что Михаил Юрьевич никогда не был в Крыму, сидит в головах, — уверен, у Жени Веникеева тоже! — мысль „а вдруг!"
„Ничего не понимаю!" — вправе сказать читатель. — „А прелестная француженка и шпионка Адель Оммер де Гелль, она была?"
Была, была, дорогой читатель! И Михаил Юрьевич Лермонтов был с нею знаком. Знаком да и только! Но в Крыму он никогда не бывал.
Жаль, что с Евгением Веникеевым не удалось доспорить, — это он был автором публикации в „Крымской правде" о пребывании Михаила Лермонтова в Крыму! — он рано ушел из жизни.
Сибирские писатели, о которых пойдет речь, долгое время были неизвестны широкому миру. И понятно — строобрядчество с момента своего возникновения почти постоянно преследовалось. Его книжники сторонились чужих глаз; их творения оставались достоянием узкого круга приверженцев, изредка оседая также и в судебно-следственных делах карающих органов государства.С середины 1960-х гг. в Сибири, Средней Азии, позже — на Дальнем Востоке развернулись постоянный поиск, изучение и издание памятников древнерусской традиции, бережно сохранявшихся в старообрядческой среде. У истоков этой работы стояли Н.Н.Покровский (ныне академик), кандидаты филологических наук Е.И.Дергачева-Скоп и В.Н.Алексеев и их ученики. В результате долгого, доброжелательного и взаимовыгодного сотрудничества староверы передали ученым-археографам не только десятки старопечатных книг и древних рукописей традиционного состава, начиная с XV и XVI веков,- их, собственно, и искали. Неожиданным было другое — в книжных собраниях старообрядцев обнаружились собственные сочинения староверов, начиная со времени разделения русской православной церкви в середине XVII в. Это было, по словам академика Д.С.Лихачева, археографическое открытие Сибири. Литературные и исторические произведения староверов, в подавляющем большинстве своем крестьян, позволили совершенно по-новому взглянуть на культуру сибирского населения прошлых веков.
Но до недавнего времени мы очень мало знали о литературной традиции сибирского старообрядчества XX в., которая выжила, несмотря на тяжелейшие преследования, обрушившиеся на него с 1920-х гг., несмотря на попытки уничтожить монастыри староверов, книжные центры и сами книги. Богословские, полемические, нравоучительные и исторические свои сочинения этих времен староверы скрывали от чужих особенно тщательно — ведь в них часто говорилось об этих преследованиях, которые расценивались как свидетельство приближающегося конца света. И только ослабление преследований в последнее десятилетие сделало доступными эти замечательные произведения старообрядческих монахов и крестьян, созданные совсем недавно.
Во второй половине 1980-х гг. нам посчастливилось получить ряд рукописей, созданных в XX в. сибирскими староверами, которые жили в Красноярском крае. Два имени выдаются далеко за общий уровень — о.Симеона, главы монастырей в 1930—1951гг., и его ученика Афанасия Герасимова. С их сочинениями мы и собираемся познакомить читателей.
О.Симеон, в миру Сафон Яковлевич Лаптев, родился в 1895 г. в деревне Жидки Учанской волости Ишимского уезда Тобольской губернии. Семья его отца, Якова Самойловича, как у большинства староверов, была многодетной и имела крепкое хозяйство. Сафон, рано научившись грамоте, выделялся среди сверстников умом и памятью. Освобожденный по здоровью от военной службы, юноша много времени уделял молитве. Позже его земляки вспоминали: „На моление идет по улице в кафтане, а его ровня на него глядят и, улыбаясь, говорят: „Вон Сафон пошол молиться". А в часовне мало не все люди желали, чтоб Сафон почитал на молении, а тем более поучение, понеже чтение его было для всех внятно и понятно."
Со временем Сафон стал ездить по беседам, мало-помалу у него собралась собственная библиотека церковно-славянских книг. Двадцати двух лет от роду, в период начавшейся революции, он решил отречься от мирской суеты и в конце концов оказался в Колыванской тайге, в знаменитой обители уральского выходца о.Савы, от которого через два года принял постриг. Семь лет прожил Симеон в скиту при о.Саве. Порядки там были достаточно строгие. Вот какому уставу следовал сам Симеон: „...начинаю правило молиться с вечера. Не помолившись правило, да не лягу спати и до правила после павечерицы немного почитать, листа три, и тако молится правило. На молитве со страхом стояти и внимати неподвижно, потом храни молчание велие и празден не буди, и укоряй себе. Аще служиши, то служи, аки самому Христу, от всея души. На трапезе не насыщайся, но укоряй себе, недостойна... Сладких брашен ошайся, в полдень не яждь... После вечерни почитай, потом помолися да еще почитай."
Много времени в течение дня отнимали хозяйственные заботы — личный труд был всегда обязательным для монастырских обитателей, в этом мало отличавшихся от крестьян, из среды которых они все и происходили. В октябре 1928 г. скончался о.Сава, сорок лет управлявший скитом. Перед смертью он разделил свои обязанности между двумя старцами, одним из которых избрал Симеона. С этих пор и до ареста в 1951 г. органами МГБ он был главой нескольких мужских и женских скитов, сначала с о.Миной, после его смерти — один, избирая помощников уже сам.
Управляя делами скитов, Симеон „старался содержать по возможности обычай и порядки отца Савы", — вспоминали позже его единоверцы. Он „не любил запаздывать на работе, напоминал: „Аще кто будет провожен на некую работу или дома и аще работы будет на час или на два, и не растегать дело на полдня, или будет дела на полдня, и не растегать ето дело на весь день — и се будет леность и небрежение, но потщимся окончить дело в свое время. И приди, извести о окончании дела и тогда проводят на молитву. Се и отец Сава говаривал: Занеже нужно есть царство Божие, и нужницы восхищают е“.
Уже через несколько лет после смерти о.Савы скитские старцы увидели, что монастырю угрожает серьезная опасность; была разгромлена крестьянская заимка братьев Зебзеевых, на которой глава скитов обычно встречался с просившими советов и пришедшими с различной помощью окрестными жителями-староверами. Поползли слухи о попытках властей найти (и, конечно, уничтожить) и сам монастырь. В 1936 г. Симеон решает переселить скиты в Восточную Сибирь, на Енисей. Со скорбью оставляли старцы дорогую им могилу своего учителя, о.Савы, второй раз ощутив себя сиротами.
Переселение на восток удалось осуществить, хотя и с огромными трудностями, в несколько этапов (бегство было тайным). Некоторые из ушедших вперед разведчиков умерли с голоду, другие только чудом спаслись от рыскавших везде соглядатаев. О трагических обстоятельствах этого переселения рассказал несколько лет назад академик Н.Н.Покровский („За страницей „Архипелага ГУЛАГ". —: „Новый мир“, 1991, №9). Заново пришлось раскорчевывать тайгу, чтобы обеспечить себя хотя бы минимальным запасом хлеба; и все равно голод не раз настигал монастырских жителей. Иногда скитникам приходилось даже на время переселяться поближе к крестьянскому жилью, что было для них очень опасно из-за близости всевозможного начальства.
Но в „тишине и безмолвии" пожить удалось недолго. В 1951 г. скиты были разгромлены, захваченное имущество, книги и иконы сожжены, самих скитников подвергли пыткам, а потом угнали в Красноярск. Получив сроки от 15 до 25 лет, арестованные отправились в лагеря. По счастью, смерть Сталина и амнистия избавили большинство страдальцев от длительного там пребывания; до освобождения не дожили двое. Один из них — о.Симеон. Уже в красноярской тюрьме он не принимал „варева", питался только хлебом и водой, изредка ел печеную картошку, капусту, а когда разрешал устав — немного рыбы, каждый раз прочитывая над пищей „большой начал". И в лагере о.Симеон не принимал от безбожников „варево", а трудиться ему приходилось и в лесу на заготовке дров, и на других тяжелых работах. Лекарств от лагерных врачей престарелый о.Симеон тоже не брал. В этих условиях кончина его последовала быстро.
Так мир сибирских старообрядческих общин потерял одного из своих наиболее почитаемых учителей последнего времени — человека, который в енисейской тайге воссоздал монастырский центр, ставший одновременно и литературным, давший немало оригинальных сочинений, сохранивший древнерусскую традицию, хотя это было почти невозможно и смертельно опасно.
Перу о.Симеона принадлежит десять самостоятельных произведений, еще несколько — в соавторстве со своими единоверцами. Он размышлял над важнейшими явлениями современности и истории. Одно из этих сочинений -„Познание от твари Творца и Управителя вселенныя", предлагается ниже вниманию читателей.
Впервые оно попало к нам в 1983 г. во время археографической экспедиций Института истории, филологии и философии Сибирского отделения Академии наук, проводившейся в Хабаровском крае. Правда, владелец списка сочинения приехал туда из поселка Енисейского района, связанного, как мы теперь знаем, в 1940-е гг. со скитами о.Симеона. Сочинение привлекло нас и названием, и своим ярким языком, и остроумием полемики. Тогда нам разрешили лишь переписать сочинение, и то в присутствии владельца, но об авторе и его трагической судьбе в то время узнать ничего не удалось-. Позже, когда у нас в руках появился список трудов о.Симеона, среди их названий обнаружилось одно, уже знакомое по дальневосточной находке. А.Герасимов, ознакомившись с нашей копией этого сочинения, подтвердил, что автор его -о.Симеон. Но на этом история не кончилась. Тогда же А.Герасимов попросил нас скопировать для него фотопортрет о.Симеона, помещенный в одном из журналов 1960-х гг. в статье со странным названием „На берегу Черной Магии". Статья была подчеркнуто разоблачительной, написана по заказу в агитационных целях, и не стоило бы ее вообще вспоминать. Однако, ее автор оказался хорошо знаком именно с этим произведением о.Симеона и немало места уделил его пересказу. Но этот пересказ далеко выходил за пределы того списка, который был у нас! Загадка разрешилась в июле 1994 г., когда нам удалось ознакомиться с ранее недоступным делом из архива госбезопасности, посвященным следствию и суду над староверами, арестованными в 1951 г. в ходе разгрома енисейских монастырей.
Из материалов допросов стало ясно, что существуют два сочинения с одинаковым названием. Первое, более краткое, было написано еще в 1935 г. в Западной Сибири, в Колыванской тайге. Затем, уже в енисейской тайге, накануне разгрома скитов, зимой 1950/1951 гг. о.Симеон написал другое сочинение на тот же сюжет, гораздо более обширное. Оно более чем вчетверо превышало первое и, к счастью, было приложено к следственному делу в качестве „вещдока". На Енисее же этот расширенный вариант был утрачен именно из-за конфискации его единственного списка в ходе карательной акции 1951 г. А во время полевого археографического сезона 1994 г. мы получили от енисейских староверов одной маленькой деревеньки их собственный список краткого варианта „Познания от твари Творца...“.
И в кратком, и в пространном сочинениях о твари и Творце о.Симеон затронул важнейшие вопросы строения мира и его познания. Они написаны в жанре полемики с атеистами, в защиту собственного понимания миропорядка. Уже то, что к теме пришлось обращаться дважды, говорит об остроте борьбы двух мировоззрений. Енисейские староверы считали, что мировая история близится к концу и в русском государстве правят непосредственные предшественники и слуги антихриста. Поэтому сколько возможно, нужно было избегать контактов с таким миром. Но беда была в том, что мир не оставлял в покое приверженцев старой веры, пытаясь отвратить их от Бога. Антирелигиозная пропаганда в школах, прессе и радио обрушивалась и на старообрядческие семьи и вынуждала искать способы противостояния и защиты.
О.Симеон с блеском справился с непростой задачей. Сложные вопросы происхождения и строения вселенной и живой природы он сумел сделать доступными, а свои доказательства убедительными для своей паствы, занятой тяжелым физическим трудом и не всегда достаточно искушенной в книжной премудрости. Он старался опираться, как подметил и автор статьи о берегах „Черной Магии", На примеры из окружающей жизни, быта, словом, на повседневный опыт жителя севера — охотника, рыболова, земледельца. Подобному приему о.Симеон мог научиться, читая труды древних отцов церкви, например, Василия Великого, которому в свое время приходилось проповедывать среди ремесленников и использовать в проповедях примеры из их быта и близкой им природы.
Главная мысль обоих вариантов сочинения о познании Творца: целесообразное строение вселенной и ее обитателей — прямое доказательство бытия Творца, их создавшего. Эта идея — не изобретение енисейского пустынника. Хотя рассуждения о.Симеона — это спор с современными ему безбожниками, но опирается он на своих авторитетных предшественников. Так, другой отец церкви, Иоанн Дамаскин, сочинения которого очень активно использовал о.Симеон, пишет в главе 3 книги 1 „Точного изложения православной веры": „Мы не можем приписать (творение — Н.З.) слепому случаю, ибо пусть это произошло от случая, но кто привел все в такой порядок? Уступим, если угодно, и это случаю, кто же соблюдает и сохраняет по тем же законам, по которым все прежде создано — кто-либо другой, конечно, а не слепой случай. Но кто это другой, как не Бог". Иоанн Дамаскин, в свою очередь, позаимствовал эти мысли у Григория Богослова и Афанасия Александрийского и так далее — весь спор о роли случая уходит в глубину античности. Им, на наше счастье, специально занимался новосибирский философ В.Горан. В своей книге „Необходимость и случайность в философии Демокрита" (Новосибирск, 1984) он пишет, что в споре о роли случая в античное время Платон и Аристотель (на их стороне и находился позже Иоанн Дамаскин) противостояли Демокриту. Дарвин же был здесь последовательным сторонником Демокрита и считал, что в его идеях заложена возможность развития теории естественного отбора.
Так эта линия замыкается на полемике позднейших наследников древнего спора — о.Симеона, старообрядческого инока из глубин сибирской тайги, с советскими атеистами.
Мы могли привести лишь отдельные примеры того, насколько сильна в сочинениях о.Симеона древнерусская, древнехристианская и просто древняя философская и литературная традиция. Она заключается и в заимствовании у отцов церкви метода ведения полемики, приемах обращения к опыту паствы, в сохранении стариннейших представлений о космосе, средневековых сведений о мире. Вступая в спор с атеистическими взглядами, он успешно справляется с вульгарным их вариантом, в целом же для него чужды понятия современной науки. Но сочинения о.Симеона не назовешь анахронизмом. Уже не первое десятилетие по-новому задумываются генетики над проблемой целесообразности строения мира, исследуя его микроструктуры. Представители же точных наук рассуждают о том, что будь константы нашего мира чуть иными, в нем не существовало бы ничего, кроме, скажем, водорода. Размышления продолжаются...
Афанасию Герасимову сейчас более семидесяти лет. Он родился в большой семье староверов-беспоповцев. Жили они на Алтае в верховьях Бии. С 1929 г. семья несколько раз была вынуждена переселяться с места на место — естественно, без разрешения, спасаясь от коллективизации. Во время одного из переездов, как раз на железнодорожном вокзале Новосибирска, глава семьи чудом избежал ареста. В 1940 г. Афанасий по настоянию родителей, желавших оберечь сына от мира антихриста, уехал на один из притоков Енисея и долго скитался один.
В этих суровых краях часто случались недороды. Рыбы здесь мало, иногда, правда, удавалось ловить глухарей. Афанасий в одну из зим остался с запасом муки в полтора пуда и мог лишь изредка делать мучную болтушку. Выручил кедровый орех, заменивший ему хлеб. Те же, кто запас недостаточно ореха, пытались заменить хлеб травой, древесным мхом, „муку" делали даже из торфа и иструхшего дерева. Такие люди жестоко голодали, а иногда погибали.
Незадолго до окончания войны Афанасий Герасимов познакомился со старцами из скита о.Симеона, но туда его приняли не сразу из-за боязни навлечь на себя подозрения в укрывательстве. Взяли его послушником только в 1947 г. Вот как рассказывает о своей жизни в скиту Афанасий в своих воспоминаниях „Повесть о Дубчесских скитах" („Новый мир", 1991, №9) : „В 1947 году я пожелал в Дупчесский скит под управление о.Симеона, у меня врожденное было желание, чтоб сколь возможно больше прочитать книг церковного содержания. В свободные часы читал днями и вечерами; я всегда уходил последний с читального стола. Старцы заметили мое страстное увлечение к чтению, стали мне претендовать, и отец. Симеон, узнав, стал говорить: „Ты,Афанасий, братию обидишь, один вечеруешь, братский труд, лучину, жгешь" (освещались березовой лучиной). Я говорю: „Отче, я сам буду для себя лучину готовить". Он говорит: „Да, наверно, ночное правило не молишься?" Я говорю: „Отмаливаю, как положено". Отец Симеон следил за нравственностью каждого и не любил, если кто якается и хвастает, делал замечание и предлагал скромность и смирение".
Так Афанасий попал в тот самый центр сибирской старообрядческой духовной культуры, о котором у нас уже шла речь выше. Но пробыл он там лишь до весны 1951 г.; его арестовали вместе с другими жителями монастырей. Однако, ему и еще некоторым арестантам удалось бежать с плотов во время их перегона по Енисею до Красноярска. Потом опять пришлось много лет скитаться. В конце концов он осел в небольшой деревеньке на одном из притоков Енисея. Афанасий Герасимов до сих пор активно переписывает книги, сам переплетает их в кожаные переплеты, причем кожу выделывает тоже сам. Умеет он и обрабатывать бересту для письма, и это не удивительно: даже в середине XX в. в глухих таежных углах Сибири старообрядческие книжники писали на бересте, бумаги не хватало, да и тратить скудные заработки приходилось на другие, остро необходимые вещи. Несколько лет назад по нашей горячей просьбе Афанасий Герасимов записал на бересте свои и других енисейских авторов стихотворные произведения. Они оказались настолько хороши и интересны любителям древнерусской литературной традиции, что были изданы Н.Н.Покровским и Л.В.Титовой в одном из номеров журнала „Живая старина" за 1995 г. Мы уже упоминали, что четырьмя годами раньше мемуары Афанасия опубликовал „Новый мир“. К настоящему времени литературное дарование енисейского старовера высоко оценено и учеными, и писателями. Мы же хотим представить читателю одно из богословских сочинений этого замечательного человека, написанное в 1994 г. Автор никак не назвал его и мы рискнули дать ему заголовок, как нам кажется, соответствующий содержанию — „О Конце света".
Тема Страшного суда и Второго пришествия всегда была центральной для всех направлений староверия с самого раскола русской церкви. Старообрядчество постоянно жило в напряженном их ожидании, поэтому не прекращались и толкования современных событий в связи с Апокалипсисом. Эта тема не менее, а пожалуй, и более острой стала в XX в., особенно после революции. Она есть в трудах и о.Симеона, и Афанасия Герасимова. Афанасий посвятил ей несколько сочинений. Первое, „О временах", написано в 1969 — 1970 гг. Его дополняют трактат „О останке Израилевом" (1982 г.), два небольших произведения 1983 и 1984 гг.: „Предатомные предвестии" и „Наука и техника — природе убийца", и, наконец, публикуемое ниже сочинение 1994 г.
Афанасий Герасимов разработал собственную периодизацию мировой истории после Рождества Христова и ее толкование в связи с будущим концом света. Вкратце она такова. Вся история от Рождества Христова делится на семь времен. 1-е время — от Рождества Христова до окончания апостольской проповеди; 2-е — от апостольской проповеди до Константина Великого (время непрерывных гонений на христиан в Римской империи); 3-е — время благочестивых царей, примерно 700 лет. По окончании тысячи лет, когда был связан сатана, наступает 4-е время, которое распространяется на разные страны постепенно, по мере „трех отступлений" (католиков, униатов и русского патриарха Никона). В 1917 г. оно кончается; над еретической церковью и „прелюбодействовавшими" с ней царями начинает сбываться пророчество об их уничтожении, причем, сначала — в России, где социализм погубил царей, купцов, богачей и никонианское духовенство. Влияние идей о.Симеона здесь несомненно. Как и самые известные политики XX в., Симеон считал первую мировую войну ускорителем революции, которую он воспринимал как катастрофу. По мнению о.Симеона, именно после русской революции в мире в сфере зла появилась единая воля и сила, а это, как известно, признаки антихриста.
Но в отличие от о.Симеона Афанасий Герасимов не считает, что с 1917 г. быстро приближается конец света. Как он пишет, мы переживаем сейчас 5-е время, которое полностью соответствует словам, обращенным в Откровении Иоанна Богослова к ангелу Сардийской церкви: имя имеешь как живой, но мертв. Мы, считает Афанасий, „подвержены небрежности, слабоверию и житейской привязанности, смотря на своих детей и внуков пьянчивых, табачных и беззаконнобрачных". В 5-е время Бог попустит уничтожить капитализм и еретические церкви, придет коммунизм и тогда воцарится антихрист. У людей, пишет Афанасий Герасимов, будут отняты „собственность, то есть свое личное хозяйство, и предражайшая Богом дарованная человеку воля".
Пятое время кончится войной, и война будет атомной, сопровождающейся повсеместным одновременным „изгублением" людей. И, однако, погибнут не все. Невредимым останется Израиль, куда к тому времени соберутся все иудеи. При чтении Ветхого завета и в особенности тех текстов из книг пророков, которые привлекаются для толкований о конце света, Афанасий Герасимов задумывается о том, что все они обещают обрушить на грешников страшные кары, но затем остаткам избитого народа, праведным иудеям, обещается спасение и наказание нападавшим на них соседям. Афанасий делает вывод, что праведники, которые спасутся после пришествия антихриста, должны быть именно из иудеев. Как же это может произойти с точки зрения старовера? Выход такой: в 6-е время в Израиле будут проповедывать пророки Илья и Енох, праведную часть населения обратят в христианство и восстановят священную иерархию. В конце 6-го времени будут убиты Илья и Енох, а затем — уничтожен антихрист. 7-е время — краткий период мирной жизни тех, кто спасся от преследования антихриста. Затем последует Страшный суд.
По мнению Афанасия Герасимова, далеко не всем толкователям удалось все точно угадать, за что их нельзя укорять: пророчества исполняются лишь с течением времени. Именно поэтому не исчезает необходимость в новых толкователях для новых событий, даже если эти толкования не всегда признаются современниками. Он напоминает нам жалобы блаженного Иеронима на то, что его толкования вызывали осуждение. Жалея, что нет сейчас Андрея Кесарийского, который объяснил бы последние события исходя из Апокалипсиса, он пишет: „Но жалость в том, что и он привлек бы на себя недоверие людей, подобно нашей худости. А вина не в том, что соль не осоляет, но в том, что вещество соле не покаряется".
Готовя к публикации сочинения о.Симеона (Собрание Института истории СО РАН, № 2/94-г, л.90 об. — 100) и Афанасия-Герасимова (там же, № 1/94-г), мы старались бережно сохранить все особенности их речи, с присущим ей переплетением церковно-славянского и русского разговорного языка XX в., иногда даже с диалектными особенностями. Поэтому лишь иногда исправлялась пунктуация — для того, чтобы современный читатель мог легче понять не всегда простой текст. Курсивом в скобках обозначены источники сочинений. Мы пользовались общепринятыми сокращениями при отсылке к книгам Ветхого и Нового Завета. А.Герасимов не озаглавил свое сочинение и мы взяли на себя смелость дать ему название.
Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (грант № 93-06-11147).
В древности пророк Давид возопил: Рече безумен в сердцы своем: „Несть Бога“ (Пс 13,1). [...] Древния церковный учители, свято живущии, толковали ето так, что в конце века будет таковое безумное безбожие. И ето предсказание теперь збывается в виду нашем. По Василию Великому, всяческих убо страстей злоба, еже о Бозе неведение неискусен разум влагает, и льстящий мнози, а прельщающийся множайшии. И, по пророку, кто даст главе моей воду и очима моима источник слез (Иер 9, 1), да оплачю нынешнее богоотступство и всеконечную погибель человеческаго рода, а наипаче младых детей, у которых на мягкой души, как на воску, кладется ето клеймо богоотступства.
Но почему же древний пророк назвал неверующих безбожников безумными? £то, я думаю, потому, что человек мог бы познать от твари творца, и от создания зиждителя своего, но от невнимания приложися скотом несмыс-ленным и уподобися им. Но нам скажут, как же познать можно от твари творца? Мы на сие ответствуем, во-первых, так: если не богом сотворенное небо и земля, и вся, яже в них, как понимают неверующий, то откуда ето все взялося, и кто все ето учинил? Но нам скажут теперешний мудрецы, что все ето самобытно и случайно постепенно само собой произошло. То мы теперь подойдем ко вселенной и станем разсматривать, случай ли тут будет видеться или же предусмотрительность, предразсудок, умственность и премудрость некоего мирозиждителя.
Статия 1. Во-первых, если бы земля и все ея украшение получилось как оно есть теперь, а не было бы освещаемо с высоты солнечным светом, то вся вселенная была бы покрыта тмою. Но вот кто-то озаботился осветить вселенную, устроил светило великое на высоте безмерной, и что тамо горит столько тысящ лет и не сгарает, или кто подкладывает гарнаго вещества, и заботится, дабы не погасло. Или како и когда, и отчего зачалося, скажи мне, неверие, воистину не имаши постигнута, откуду зачалося, и како и когда, и что есть существо его, то како зиявши, безумие, на безмерная, часто глаголеши; откуда взялся Бог и когда, и кто его видел; не глупости ли полны таковыя глаголы! Если тварь его не можеши постигнута, то Творца ли зачало разумети хощеши? И аще на видимое солнце чисто взирати не можеши, то на Творца ли его возрети или увидети безстудно хощеши, не предочистившися добродетельми? Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят (Мф 5,8), и тако научися от непостижения твари познать непостижимаго Творца. И умолкни, и паки возри на солнечную доброту, сияющую на высоте; и кто-то как бы обделал его по цыркулю кругловидное, такожде и луну на просвещение нощныя темности. И кто же их сначала двигнул или дал им таковое движение, что оне столько тысящь лет текут непрестанно и столь быстро. Или кая чина вина и равности неравность, то есть с 12 декабря кто-то солнце двигает или скажет ему, что теперь надо двигаться на северную часть и нощь умалять, а день увеличивать, и не вдруг, но постепенно, и потом 12 июня{2} обратно воротится, также равною неравностию, чтобы год совершился к 12-му декабря. Так оно и ходит. И кто же им подстроил, как солнцу и луне, столь премудрую механизму движения? Не ясно ли етим показуется умность и премудрость мирозиждителя Бога, а не слепаго случая? Мы не видим в мире сем что-либо неоживленное само собой двигалось. Если и работат нечто какая-нибудь механизма, то она устроена умным мастером и требует управителя. Примерно сказать, если опустить судно в море и дать ему движение, чтобы оно ходило полгода к южному берегу, а к совершению года чтобы воротилось обратно к северному. Но етого некогда и быть не может, чтобы оно само собой ходило, но потребует умнаго управителя. То как же можно помыслить, чтобы луна и солнце двигнулись и движутся таким стройным чередованием сами собой без живаго умнаго существа, на то их приведшаго. Етого и быть не может, и здравый разсудок сего не допустит. Если мы увидим какую-нибудь машину, то никогда не помыслим, чтобы она самобытно произошла и двигнулась, но всегда чрез нее видим премудраго устроителя етой машины. Вот и древний муж любоиспытатель премудрости Давыд глаголет: Небеса поведают славу Божию, творение же руку его возвещает твердь. День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум. Не суть речи, ни словеса, их же не слышатся гласи их. Во всю земля изыде вещание их и в концы вселенныя глаголы их. В солнце положи селение свое, и той, яко жених, исходяй от чертога своего, возрадуется, яко исполин, тещи путь от конца небес исход его. И сретение его до конца небес, и несть иже укрыется теплоты его. Закон господень, непорочен, обращаяй душа; свидетельство господне верно, умудряя младенца. Оправдания Господня права, веселящая сердца, заповедь Господня светла, просвещающи очи, страх господень чист, пребывая в век века, судьбы господни истинны, оправданны вкупе, и вожделенны паче злата, и камене честна многа, и слаждьша паче меда и сота (Пс 8, 2 — 11).
Видиши ли премудрость древняго мужа? Он говорит, что прекрасное и премудрое устройство небес поведают славу Божию. День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум, как бы благочинною переменою день с нощию показывают нам премудраго Творца етому делу, и как бы говорят, что не сами мы-де так чинно и стройно чередуемся, прибавляемся и убавляемся, но нас привел в таковое действо мирозиждитель всему. И не суть речи, ни словеса, их же не слышатся гласи их. Во всю землю изыде вещание их, и концы вселенныя глаголы их. Что ето все народы видят благочинное чередование дня с нощию и звездное украшение, солнца и луны скорое хождение, и етим действом, аки словами, поучают весь мир от создания познавать создателя своего. И от сего зело показуется, яко есть Бог строитель и промысленник всего вышереченнаго.
Статия 2. Теперь оставим светила и паки пойдем к земли, и тут узрим дивная дела Божия. Смотри ми, человече, кто распростре таковую широту земли, или что безмерную тяготу держит, или кто распростре величество моря и разлия многобогатный воздух, и кто разсече реки, и устроил подземныя проходы, аки трубы и фанталы (фонтаны — Н.З.), и столько тысящ лет непрестанно течет ими вода снизу на высоту на поверхность земли и реками в море изливается. Не яве ли здесь зрится промысл Творца, пустившаго сии сладкопив-ныя воды реками для животных, хотящих быти и жити на земли. Или како могли быти сами сотьтися четыре стихии — суша, мокро, студеность и горячность, друг другу губительны. И кто их соедини и разчаствова, и соблюдает неразрешным? Яве есть, яко иная некая умная сила вся сия совокупи и раздели, и соблюдает их, и действует ими соразмерно своему промыслу, а не слепый случай.
Стадия 3. И тако оставим стихии, посмотрим на животных. По Соломоновой философии, род приходит и род отходит (Еккл 1,4); от сего яве есть, яко было время, егда не было родов. Аще взыдем к дедом, от дед к прадедом и тако, восходяще, приидем до пер-вобытнаго человека. Первобытнаго же человека аще не Бог сотворил, то откуда и како бысть? Такожде и всем животным родоначальницы откуда произыдоша и како? Аще ли, рекут, от земли или от воздуха быти животным родовом, то почему второе животных родове не происходят от воды и воздуха, и земли каки-нибудь иноличны и незнаемы, но точию воспитывает тех же. От сего явно есть, яко Богом сотворены суть животных родоначальницы, потому что в столько тысящ лет второе животных не произыдоша от слепаго случая. А еже теперь говорят еще смехотнее, якобы человек родился от облезьяны. То пошто нето оне однажды тайком родили, да и перестали? И столько тысящ лет пишутся летописныя книги, повествуют родословие человеком, кто от кого именно родися, и за ете 7445 лет{3} не стали облезьяны родить людей! Видно, усмотрели, что и кроме их люди родятся! А если им ето не по смыслу, то скажите, почему нето оне теперь не родят, но однажды когда-то родили, да и кого, мужа или жену, или обоих? Не явная ли ето глупость и насмешка над человечеством, кинутая со стороны врага?
Статия 4. Теперь мы обратимся смотреть на устройство человека, для чего же у человека очи, или прямо сказать, глаза, так же и у прочих животных. Я думаю, что всяк скажет, чтобы видеть при свете, ходить или ино что делать. А кто же ето сначала узнал, что есть солнечный свет? А как бы да сотворили очи-то, а свету-то нет, тогда бы не к чему бьии очи, потому что без света во тьме оне не видят, а только бы был безполезный труд. Вот от сего-то и зело показуется, что создалися очи человеку и животным не по случаю, самобытно, а по предусмотрению потребности всепремудраго Бога, который предусмотрел, предузнал, пред-разсудил, что земля освещается лучею солнца, то человеку и животным нужны очи, дабы при помощи зрения света оне могли ходить по земли и летать по воздуху. Тако и сотвори свет для зрения и освещения, и очи ради света; ети причины одна для другой, и одна другую призывающий с умностию разсуждения к необходимой потребности, аки перстом, показуют нам Бога, Творца своего, Аминь.
Статия 5. Подобно сему можно видеть и в другом устройстве человека промысел Божий. Если бы человеку дался голос для разговору и крику, а не было бы ушей для слышания, то не к чему был бы глас вопля и крики, и отзывы. Также и без гласа были бы излишны уши. Но вот кто-то озаботился и поразсудил, что если человеку и животным дать голос клича, то нужно дать и уши для слышания. Тако и сотвори.
Не ясно ли тут зрится умственность и разсудок мирозиждителя Бога? Можно видеть и во иных удех тела человека и животных дивный промысел Божий. Яко же и Давыд пророк глаголет: Удивися разум твой от мене, утвердися не возмогу к нему. Но теперешний жалкий мир стал говорить, что ето все природа, ето все от природы. И мы им на это скажем, что человек родится от человека, зверь от зверя. Етот по природе человек, а тот по природе Зверь, как родится от зверя сообразен ему. Вот ето природа. Но когда не было еще этого деторождения и когда не было еще первобытных человека и животных, тогда не было и природы. Но кто-то был постарше глупой природы и вся премудростию сотворил еси и придал природность деторождения человеку и прочим животным, и всему прорастающему.
Статия 6. И тако оставим человека и животных, посмотрим еще промысел Божий во стихиях мира. Если бы на етой земли в начале выросли деревья всякого рода, проникла трава, разцвели цветки, человецы и вси животныя получили жизнь, но не была бы земля орошаема свыше дождем, не приимала бы с высоты влаги мокротныя, тогда посохли бы деревья, засохла трава, замерли бы от глада и погибли бы скоты и звери, и человек, и вся красота земная обратилась бы в прах. Но вот кто-то озаботился и умыслил устроить на воздухе водоносныя облаки, в которых развозится вода по вселенной и орошает свыше. И благодаря етому орошению вся вселенная соблюдается в целости.
Не ясно ли тут зрится промысл Божий над вселенной? Как тоже человек посадит некий садок в своей комнате и заботится его поливать, дабы не посох. То же видится и над всем миром. Но безбожный скажет на ето, что дождь бывает от возпарения, как бы сами собой згущаются облака от воспарения, и бывает дождь. Мы же на ето им скажем примером. Если мы увидим паравоз, и скажем, что паровоз сам бежит. А как он сам бежит? Да колеса вертятся, и он катится. А чем колесы вертит? Локтями, клапанами и паром. А пар от чего? От воды и огня. А кто же воду и огнь подкладывает? Да разумное существо, человек. А кто же им всем управляет? Тоже человек. А кто привел в таковое действо весь паровоз? Разумный человек. Теперь и оказалось то, что если и паровоз бежит сам, тем-то и так-то и в конце концов пришли, что ето все устроил и управляет умное существо, человек. Так же должны смотреть и то же видеть и во стихиях мира. Если и говорят безбожники и доказывают, вот от того-то дожж, а вот от етого молния, а от сего-то гром, но попустим им мало, пущай будет и так, хотя не всегда, и не во всех отношениях. Но кто же все ето учинил и сотворил самое существо етих стихий, и привел их в чюдное действо? И кто управляет ими? Ведь ети стихии одна другой губительны. Мокро губит сушу, а суша губит мокро. И если бы усилился дожж, и чем больше дожжа, тем больше сырости и воспапрения, а чем больше воспарения, тем больше дожжа, а чем больше дожжа, тем больше сырости и воспарения, и больше дожжа. И могла бы мокрая стихия усилиться и погубить сушу. Подобно сему и суша могла бы погубить мокроту. Но не погубляют одна другую. От сего-то и понятно становится, что есть некое умное существо, сотворившее их и управляющее ими, действующее одна против другой соразмерно его премудрому промыслу.
Статия 7. И тако от выше приведенных доказательств зело ясно показася, что вселенная со всею ея благочинною красотою и движением создалася не случаем самобытным, но умным живым мирозиждителем Богом. И мы в случае никогда не видим умной благочинное. Часто бывает движение великих ветров. И когда набежит сильный ветр на некий остров, имущий высокия деревья, и тогда сильным движением воздуха начнет ломать деревья. Тут, во-первых, послышится страшный шум от .ветра, трескотня ломающихся деревьев и падающих удары.
И страшно слышать ету работу случая. И столько тысящ лет он часто производит таковую работу, и когда-нибудь хотя бы один раз сработал вагон на деревяной осе, и в этом дива бы не было, потому что говорят безбожники, земля устроилася самобытно случаем, и случай подстроил земному шару ось и поставил ее на чото, и вернул. И вот она, по ихным мнениям, и до сих пор вертится. И если же тогда в начале тако мудро устроил слепый случай, то много мудрее он должен быть теперь, как прошол многовековыя опыты. Но вот почему-то дело идет не тако. Когда бы ты не пришел посмотреть на работу случая, тут всегда видится глупость, неразеуждение, слепота, нецелесообразность и непредусмотрительность, и безумство. Лесу навалит костры, и не только что-либо устроил движущееся, но даже и малыя избушечки не произведет. Ни от леса, ни от камня утесловыя горы, случайно обвалившийся при грохоте и полете с высоты камней, не видим, чтобы сооружился дом или воображение человеческой личности, или животных. То как же можно помыслить, чтобы случай в начале своей необразованности устроил вселенную и подал ей живность движения.
Нет, етого и быть не может. Но всегда в самобытном случае царило безумие, слепота и вечная мертвость. Так же и сколько бы человек не бросал с высоты краски на бумагу', она некогда ему не вообразит, случайно падающая, партрет вселенныя.
Заключение. И теперь достаточно етих доказательств, чтобы видеть нецелесообразность самобытнаго случая, как мы и выше говорили, что в нем царит безумие, слепота и вечная мертвость. А при раземотрении вселенной мы увидели великую целесообразность, умственность, предусмотрение, предузнание и предразеудок, живность движения и промысл, и законы, существующия во всей природе и в движении небесных светил. И ета законность благочиния, аки перстом, показует нам своего премудраго законодателя и Творца всему миру, единаго Бога в Троице, Отца и Сына, и Святаго Духа, ему же слава и ныне, и присно, и во веки веком. Аминь.
Можно ли узнать кончину века, день Страшнаго Суда? В журналах и в газетах многие много пишут, некоторые статьи и страницы заслуживают внимания, а по некоторым только скользя глазами проведешь, особенно о кончине века приводят тексты из Библии, из Откровения Иоанна Богослова, и все не ко времю и не к месту. Некоторые проповедники предсказывали год и даже день Страшнаго Суда, как пишется в книжице „Загробная жизнь“, труд монаха Митрофана, изд. Киев, 1992. В ней пишется на 250-й стр., католическая церковь... ожидала конец мира 2 ноября 998 г. Далее. Бернард Тюрингенский назначил день конца мира..., когда Благовещение совпадет со страстною пятницею. Это совпадение произошло в 992-м году... и ничего необычайного из этого не вышло. Несколько лет спустя, в 1198-м году, разнесся слух о конце мира, предсказывали, что в Вавилоне народится Антихрист и чрез него погибнет род человеческий. Винцент Ферье, знаменитый испанский проповедник, уверял, что мир просуществует еще столько лет, сколько стихов в псаломнике, „в псалтыре", то есть 2537 лет. А также в 1532-м и 1584-м годах. Луи Гюион рассказывает, что испуг был велик, что церкви не могли вмещать всех тех, кто искал в них убежище. Далее. Стофлер, заодно со знаменитым Региомонтаном предсказал, что в 1588м году будет конец миру. 17 и 18 столетии переполнены новыми предсказаниями относительно конца мира. В небольшом сочинении о религиях граф де Сальмар Монфор с искренностию доказывал, что миру остается существовать всего десять лет. „Мир стареет, — говорил он, — и скоро прийдет его конец. Я полагаю, что это ужасное событие не замедлит случиться. Ияков, родоначальник двенадцати колен Израиля и, следовательно, первосвященник древней церкви, родился в 2168-м году от сотворения мира, то есть за 1836 лет до Исуса Христа. Древняя церковь, прообраз новой, существовала, следовательно, 1836 лет. Теперь, когда я пишу эти строки, у нас еще 1826-й год, а так как, по слову господню, новая церковь должна существовать до скончания веков, то если древняя точно была ( что несомненно) первообразом новой, то из этого ясно видно, что миру остается существовать всего около десяти лет.“
Госпожа Крюденер... тоже пророчила разрушение нашей планеты. Она назначила это событие на 13-е января 1819 года. Погибель мира назначалась также на 1832-й и на 1840 годы. Предсказание на 1840-й год долго служило предметом всеобщих ожиданий и страхов. 1840 год был признан роковым, предсказания самые грозные и ужасные сыпались со всех сторон. На 6-е января назначена была последняя великая развязка человеческой драмы. Веема многие приготовились" к роковому событию, покончили со всеми своими делами и с твердостию ожидали конечной погибели.
Сочинение, написанное в 1840-м году священником Пьером-Луй в Париже и посвященное папе Григорию 16, заключает толкование Апокалипсиса, назначающее конец мира на 1900 год. Енох и Илия{4} должны возвратиться в 1892-м году, в 1896-м году израильтяне снова войдут в Иеросалим. Наконец, по новому пророчеству, Исус Христос должен был 11 апреля 1900 года появиться на облаках. Вот известие газеты „Новое время", в которой, между прочим, напечатано следующее:„Конец мира, по предсказаниям, должен последовать в 188! году. По крайней мере, итальянские газеты приводят место из статьи, в которой автор, Леонардо Аретино, живший в 16-м веке, объявил конец мира на 15 ноября 1881 года."
Пишется в Истории Плотникова на стр.29, после патриарха Никона-реформатора: „Повсюду слышались толки, что наступили последние времена; что скоро померхнет солнце, звезды спадут с неба и сгорит земля, а на ней и все дела человеческия. Были твердо и несомненно убеждены, что царство Антихриста началось с 1666 года{5}, согласно проречению автора Книги веры{6}. По Апокалипсису же власть Антихриста должна продлиться ни более, ни менее, как два с половиной года. Стало быть, в 1669-м году кончина мира неминуемо должна последовать. И вот по Поволжью, где особенно силен был раскол, а также в лесах и пустынях отдален-наго Севера собираются люди толпами, постятся, молятся, приносят друг другу покаяние в грехах, приобщаются старинными дарами, и простившись с земным миром, ожидают в страхе и трепете грубы архангела. Одни надевают черныя рясы монашества, другие отказываются от пищи и добровольно умирают голодною смертию, „запощеваются".
Изстари было убеждение в руском народе, будто кончина мира последует в самую полночь с суботы на воскресенье мясопустное, или в ночь на Троицын день. Эти ночи в 1669 г. старообрядцы нижегородские, а вероятно, и других мест, без сна проводили в лесах и оврагах. Надев чистыя рубахи и саваны, ложились они в заранее приготовленные долбленые гробы и, лежа в них, пели заунывным, протяжным, за душу хватающим напевом: „Гроб дрявян, сосновян, ради меня строен, в нем буду лежати, трубна гласа ждати"... Другие по чину церковному сами себя отпевали, ежеминутно ожидали, что вот-вот земля потрясется, камни распадутся, солнце и луна померкнут, звезды как дождь посыплются на землю и потекут реки огненныя, и пожрут те реки всю тварь земнородную. Не только излишним, но даже богоборным делом считали заботы о земном. Еще с осени 1668 года забросили поля, не пахали, не засевали, а в 1669-м бросили и дома. Голодная скотина, брошеная на произвол судьбы, бродила без пастухов и жалобным мычанием вторила заунывному пению лежавших в гробах хозяев... Миновали страшныя ночи, миновал и весь роковой год, а мир стоит и стоит по-прежнему. Что же это? Как же не исполнилось святое, не мимоидущее слово Апокалипсиса? Два с половиной года прошли, а кончины мира не бывало". Также и в истории Смирнова{7} опиг сываются подобные предсказании о кончине мира, но все это окончилось пустословием. Если Исус Христос сказал: О дни же том или часе никто же весть, ни ангели, иже суть на небесех, ни Сын, токмо Отец “(Мк 13,32).
Конешно, полноценный разумный человек не осмелился бы, чтоб вслепую предсказывать, он бы подумал, а как да не сбудется, а потом пред людьми мигать и краснеть. А у кого совесть испорчена, тот солгет и не краснеет, для него это не новость. Так и теперь среди верующих были предсказатели о кончине мира, повторяли изречение, якобы Господь сказал: Прийду в день мой и в день матере моя, то есть когда день Христов совпадет в Благовещение Богородицы. А это было совпадение в 7499-м году{8}. Даже пред этом вечно пьянст-венное титовское поверье{9} на Великий пост ставали на исправу. Но в Писании такого изречения нет. С 7449 года мы живем 15-й индиктион{10}, который состоит из 532-х лет, и в каждом индиктионе совпадает 12 раз Благовещение в Христов день. После Христова страдания мы живем четвертый индиктион, 54-й год,первые прошедшие до Христова страдания'. И в этом текущем индиктионе еще будет совпадать 11 раз Благовещение в Христов день, и так же еще кто-то невежествено будет предрекать кончину мира. Некоторые повторяли совершенно невежественно, говоря: „Пол пола да не прейдет", имели в виду 7500-й год{11}, также намек был 7499-й год. Но это совершенно опрометчиво, если пол пола, или же сказать пол половины, то это уже прошло 250 лет назад. И так говорили, 8-я тысяча не преп:-ловится, и ето прошло, наступил 7502-й год.
Писано в Постной триоди{12} в неделю мясопустную, в синоксаре на 41-м листе: „Глаголет же ся, яко по седмих тысящ лет приход его (Христов) будет. Когда же убо будет его пришествие? Никто же вестъ“(
Такое мышление и такое ожидание пронеслось среди верующих, и они стали со дня на день и с часу на час ждать Христово пришествие. По вознесении в Троицын день святые апостолы были осенены Духом Святым, они познали глубину Божия разума, вспомнили Христовы слова, сказанные: Шедше в мир весь, проповедите евангелие всей твари (Мк 16, 15). И у Матфея, зачало 116: Шедше, научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам (Мф 28, 19,20). Апостоли поняли не столько со слов, сколько на опыте: чтоб пройти всех языков, научить и крестить, на ето потребуется не один век. А просто-людие, не посвященное в тайны Божии, так и остались при той мысли, что не сегодня — завтра будет второе пришествие Христово. Апостол Павел пишет к таковым: Молим же вы, братие, о пришествии Господа нашего Ису-са Христа и нашем снитии о нем, яко не скоро подвизатися вам от ума, ни ужасатися, ниже духом, ниже словом, ни посланием, яко от нас посланем, яко убо настоит день Христов (2 Фес 2,2).
Вот в какую древность христиане ожидали второе Христово пришествие. Пишется в Баронии{13}: „В 556-м году кончиною мира людей устрашаху. Так же и в 567-м году говорили: Кончина миру приходит. Видели на воздусе воинство огненное. По 100-м лете все ждали Антихриста, даже церкви ветхия не поправляли, думали, что Антихрист снова будет разрушать. Так же и в 1016-м году века оного мнози людие мняху, яко уже Антихрист приити имать во время их“. Так и теперь поморцы-западники, странники-бегуны, они же и голбешники-самодушители, титовцы-перекрещенцы, спасовцы{14}, михайловцы лже-духовномудренники{15} и другие подобные еретики и отщепенцы, дияволом прелыценые, сщитают Антихриста воцарившимся с 1666 года и чрез свое мифическое понятие отпали единения церковнаго и общения братскаго.
Мы, християне часовеннаго{16} согласия, стоящие на скале церковнаго основания, за-чищаясь и крепясь толкованием святых отец о временах и о Антихристе чувственнаго по-нятия{17}, нимало не колеблясь, не фантазируем предсказанием года и дня пришествия Христова. Как мы видим в Писании, век свой называется седморичен (неделя Фомина, Синок-сарь) (См.Евангелие учительное. М, 1652, л. 103).Число седмь честно, свято и почтительно пред Богом. Неделя из седми дней, это для всех: для християн, для неверных и для безумных атеистов. Но атеистам здесь труба и тупик, они на одну единицу превосходнее скота, скот не знает недели и дни. А для християн седмицы неисчислимы: седмь таинств церковных, над седми просвирами служилась литургия в церкви, упоминаемые в Апокалипсисе седмь звезд, 7 светильников златых, 7 духов божиих. У Агнца седмь очес и седмь рогов. Премудрость созда себе храм и утверди столп седмь, означающих седмь вселенских соборов, которые утверждают и ограждают церковь соборную. В Ветхозаветии наипаче седмичное число предпочиталось. Обхождением седми дней ерихонские стены пали от лица Израиля (Нав 6). Седмь седмицею печь халдейская была раскалена, и пламень вздымался также седмью седмь, на 49 локтей (Дан 3, 19,17). Пророк Давыд говорил ко Господу: Седмицею днем хвалих тя о судьбах правды твоея (Пс 118, 164). И еще: Сребро раждежено искушено земли, очищено седмерицею (Пс 11, 7). И пророк Елисей сказал прокаженому князю Не-еману: Шед, измыйся в Иордане седмижды... и очистишися ( 4 Цар 5, 10). После исцеленця прием прокаженным через седмь дней (Лев 13, 1 — 34). И в Деяниях апостоли избрали седмь дияконов (Деян 6, 1 — 6). Праотец Ияков взял в замужество у Лавана двух дочерей, за каждую отработал по седмь лет (Быт 29, 18,27). Царь Египетский видел сон, 7 коров добрых и 7 тощих, что прообразовало 7 лет гобзования{18} и 7 лет голоду (Быт 41, 1 — 4,26 — 30). И апокалипсический змий, так же и зверь, обои с седмими головами. А если взять справочник Симфонию{19} и библейские семерки изыскивать, то будет надоедно не только писать, а даже готовое читать.
Вот так же и век седморичен: мы видим во Апокалипсисе седмь церквей, 7 печатей, 7 труб, 7 фиал, этим распределяет времена. От Христова Рожества и до втораго его пришествия должно быть разных седмь времен в истории или седмь периодов, одно и то же. Первая церковь и 1-я печать, 1-я труба и. фиала как основание и начало к прочим. Этим знаменует Христово на земли пребывание со апостолами и вообще начало благодатнаго евангельскаго закона. Вторые знамении означают гонительное время, которое длилось в течении трех сот лет от римских идолопоклонных царей даже до Константина Великаго{20}. Третий знамении, так же церковь, печать, труба и фиала означают время от Константина Великаго и до римскаго отпадения. Это было полное свободоверование.
Четвертые знамении означают время с римскаго отступления, господство ереси, то есть любодейцы апокалипсическия: на Западе католичество, у нас в Россие никониянство, в других странах другие ереси. Пятые знамении означают полное отступление, советское время, атеизм с 1917 года. Шестые знамении означают июдейское обращение в веру Христову пророками Илией и Енохом и антихристов царизм на три с половиной года. Здесь опять будет верующим преследование и мучение даже злее римских мучителей. Седмые знамении после убиения Антихриста.
Вот это и есть ключ ко отверзению Апокалипсиса, ключ только нам, искренно верующим и говейно{21} доверяющимся Писанию и толкованию святых отец. Всем же еретикам и раскольникам этот ключ не будет открывать. Новозыбковцы, австрийцы, единоверцы{22}, ни-конияны и католики, все они держащийся безблагодатнаго священства, у них якобы без-прерывное благочестие идет от апостол и доселе, для них нет времен и периодов. Китайцам, монгольцам, японцам и другим идолопоклонникам нет переменных времен и периодов, они однообразно живут тысящелетии, в том числе и мусульмане. Также и поморцам, странникам, титовцем, спасовцем, михайловцем и прочим лжедуховномудреникам, которые лжесвященство обегают, однако чувственное писание на лжедуховный лад извращают и мифическаго Антихриста людем возвещают с Никона лет, поетому не откроется им Апокалипсис. Апокалипсис поведает нам о Антихристе в шестом знамении, то есть в шестом времени или периоде, а по их вредоумию Антихрист с Никона лет, поетому вместо четвертых шестые знамении апокалипсические с Никона лет, то как они могут остальные знамении апокалипсические по местам разместить и по ним времена определить? Когда Никон был в четвертом времени по Апокалипсису, а они то время поставили шестым. Нет, пущай эта бестолочь, тма и мрак остается еретикам и раскольникам, а нам радость и торжество в истинном учении и в ясном пророческом испонении.
Говорит Иоанн Златоуст{23} в Беседах евангельских, от Матфея беседа 77: О дни же оном и часе никто же весть, ни ангели небеснии, ниже Сын, разве Отец. Сего ради сия рек, и времена, и лета на самыя двери возвед: близ бо есть, при дверех, рече, умолча день. Аще бо день взыщеши и час, не услышиши от мене, рече, аще же времена и начатки, ничто же скрыв, реку вся тебе со опасением, зане не не вем бо.
И вот, что доступно и что Писанием дозволено человеческому разуму, о том мы пишем и говорим, то есть о временах и начатках, которые извещает Апокалипсис. Седмь церквей извещают характер христиан в каждом времени. 1-я церковь означает апостольское время. В ней поминаются и лжеапостолы, что в действительности было. 2-я церковь означает гонение на христиан и мученичество от римских идолопоклонных царей в продолжении трех сот лет. В ней говорится: буди верен даже до смерти и дам ти венец живота (Откр 2, 10). А мученики таковы и были. 3-я церковь с Константина Великаго, перваго царя християнскаго, и до римскаго отступления. В ней говорится: и брань сотворю с ними мечем уст моих (Откр 2, 16). Этим знаменает седмь вселенских соборов и девять поместных против тогдашних ересей. Брань мечем уст, это означает соборное прение, пророческим евангельским апостольским словом сечение, от церкви отчюждение, проклятием отсечение еретических ополчений.
4-я церковь. Это период с римскаго отступления и до революцыи в 1917 году. В ней поминается жена Иезавель лжепророчица. Это самая та жена любодеица, пьяная кровию святых и кровию свидетелей Исусовых, которая сидит на седмиглавом звере (См. Откр 17, 4 — 6). Это духовенство католическое, униатское и никоновское, которые подобно магоме-таном и мусульманом вели проповедь мечем, огнем и виселицей. О первом насилии пишется в книге Кириловой{24} в четвертом послании Мелетиевом{25}, о втором — в Книге о вере, глава 23. О третьем — Виноград российский{26} и Челобитна о соловецких страдальцех. Вся Россия знает о том, что никонианство основано на крови непоколебимых християн.
5-я церковь — это христианство с 1917 года, в пятом нынешном времени. В ней говорится: имя имаши, яко жив еси, а мертв еси (Откр 3, 1). Христос живой и христианин — имя живое. Но они, христиане, в нынешном времени полностью потеряли евангельский характер и забыли Христовы заповеди. Настоятели с безбожным начальством дружат, льстятся, вертятся, раболепствуют пред ними ради плотьской выгоды и льготной жизни. А к своей братии недружелюбны, необщительны, презрительны, высокомерны, для Бога они мертвы. И еще говорит: Буди бдяй и утверждаяй прочия, иже хощут умрети (ОтIкр 3, 2), то есть ты, настоятель, не дремли, не омрачайся и не прельщайся житейской суетой, плотолюбием и утвержай прочих, хотящих от веры отпасть. За 70 лет бесовского атейзма миллионы християн отпали от веры во Христа. Аще убо не победиши, прииду на тя, яко тать (ОтIкр 3, 3), то есть, если пристрастишься к миру и не будешь считать нужным покаяние, причащение и с братством общение, таковому смерть приходит как вор, он ее не ждал и к ней не готов, за таковых и помины не творятся. Побеждаяй, сей облечется в ризы белыя (Откр 3, 5) I . Белыя ризы спасительныя: кто к миру не прельстится и веру сохранит, тот победитель и спасен будет, и не изглажен будет из книги животныя. И исповем имя его пред Отцем моим и пред ангелы его (ОтIкр 3, 5). Говорит Господь во Евангелии: Всяк убо, иже исповесть мя пред человеки, исповем его и аз пред Отцем моим, иже на небесех, а иже отвержется мене пред человеки, отвергуся его и аз пред Отцем моим моим, иже на небесех (Мф 10, 32,33). И вот в нашем пятом времени под натиском безбожнаго атеизма миллионы верующих християн отреклись пред людми от веры и от Бога, поетому и они будут Богом отречоны, а к бесом приобчоны.
6-я церковь. В шестом времени, в котором будет царствовать Антихрист. Говорит Господь: Се дах пред тобою дверь отверзту и никто же может затворити ю (Откр 3, 8). Это церковная дверь будет отверзта для нововерующих июдеов. Когда они все соберутся в Израиль, через десятки лет, тогда Господь пошлет к ним пророков для обращения их в веру Христову. Из них сотни тысящ поверуют во Христа, после сего развяжется атомная война, миру должно остаться одна треть на земле, тогда весь мир объединится в одно государство и поставят одного царя, которого назначит Израиль, но он будет Антихрист. Сперва он будет добр, а когда укрепится на царстве, тогда окажет все свое зверство на подданных, а особенно на верующих во Христа. Сотни тысящ или, как говорит Апокалипсис, сто сорок четыре тысячи замученых пошлет на тот свет. Но ради избранных Господь сократит ему жизнь, убиет его духом уст своих и упразднит явлением пришествия своего. Верующие и страдающие, в основном, будут от июлей християне. В том времени будет священство, которое восстановят пророки. Самое высокое и ревностное в историе християнство в двух временах, во втором и шестом. Во втором говорит: Буди верен даже до смерти и дам ти венец живота (Откр 2, 10). А в шестом: Держи, яже имаши, да никто же приимет венец твой (Откр 3, 11). А в пяти церквах, то есть временах, с условием: покайся. И еще говорит в 6-й церкви: Яко соблюл еси слово терпения моего, и аз тя соблюду от часа искушения, хотящаго приити" на всю вселенную, искусити живущия на земли (Откр 3, 10). Это будет уничтожение Антихриста и всех поклонников его, подобно как Содому и Гоморре, о чем писано пространно у пророка Иезекииля, главы 38 и 39, и у пророка Иоиля, глава 2 и 3. А все верующие будут соблюдены на седмое время, из них будет седмая церковь. В ней говорится в конце: Се стою при дверех и толку, аще кто услышит глас мой, и отверзет дверь (Откр 3, 20). Этим знаменует Христово пришествие и кончину мира. Вот стою при дверех и стучу — это будут особенные небесные знамении извещать кончину. Аще кто услышит глас мой, то есть если кто христианин будет внимательный, подвижный и в ожидании кончины, тот поймет от знамений, приготовит себя к принятию Христа и вече-ряния с ним.
Вот это и есть [...] изследование Писания и подробное описание времен. Согласно вышеписанному, если взыщеши день и час преставления свету, не услышишь ответу, а если времена и начатки времен, ничто же скрыв, реку вся тебе с подробностию, зане не не вем бо, то есть потому, что знаю.
Церкви извещают характер христиан в каждом времени, печати извещают характер властный. Отрешение первой печати — белый конь. То суть крещеные народы. А всадник с луком и венцом, то суть апостоли с евангелием и крестом, вышли с проповедию, побеждали и победили. Святой Андрей Кесарийский в толковании так же на апостолов пояснил. 2-я печать. Конь рыжий, всадник с большим мечом, то есть власть римских мучителей, идо-лопоклонных царей, в продолжении трех сот лет до Константина Великаго, перваго царя християнскаго. Большой меч — большое мучительство за Христа от Нерона, Декия{27}, Максимиана{28}, Диоклетиана{29} и прочих. Последний даже жену свою Александру замучил. И многие другие идолослужители замучили своих детей за Христа, поетому исполнились слова, что да убиют друг друга. А конь рыжий означает кровь, окровавленные народы.
3-я печать.Черный конь, всадник с весами означает християнских царей с Константина Великаго, благочестивое время до римскаго отступления.
4-я печать. Конь блед— то суть народы, отощавшие от духовной пищи, а всадник — смерть — то суть еретические властели духовные и мирские, которые мечем, огнем и виселицей от веры отвращали, в новую ересь привлекали. Это было время господства любо-деицы, которое началось с римскаго отступления и кончая Россией в 1666-м году. В четвертой церкви любодеица называется Езавелию пророкоубийцею. Когда римская, всем миром господствующая, церковь и московская патриархия утратили звание истинноправославной церкви, тогда получили звание любодейцы господствующей, как говорится: Сежу царицею и вдова несмь. Апокалипсис, стих 226.(Откр 18, 7).
5-я печать. Начало пятаго времени с 1917 года, полное безбожие, атеизм. Уже нет коня и всадника: конь взбесился, всадника уронил и насмерть убил, то есть народ вышел из подчинения, захотел свободы, братства, равенства и царя-всадника свергнул и убил. А свержение царизма — это громаднейший скачок к Антихристу. Говорит Апокалипсис: И видех под олтарем души человек, избиенных за слово Божие и за свидетельство, еже имяху. И воззваша гласом велиим, глаголюще: доколе, владыко наш святый и истинный, не судиши и не мстиши крове нашея от живущих на земли (Откр 6, 9,10). Вот это души пострадавших от католиков, униятов и от никониян, просили у Бога мести за свою кровь, вот и получилась революцыя в 1917 году, обрушилось гонение и на никониянских попов.
По отрешении 6-я печати будет шестой период или время, в котором будет царствовать Антихрист. Говорит Апокалипсис: Небо отлучися (Откр 6, 14), то есть Сион, или соборное верование во Христа перейдет к июдеем, потому что исполнятся времена язык{30}, и они от веры отпадут. Тогда весь Израиль спасется. Говорит далее Апокалипсис: Царие и велможи, и тысящницы, и прочий, скрышася в пещерах и в камении горстем и глаголаша горам и камению, падете на ны и покрыйте ны от лица селящего на престоле и от гнева агнца, яко прииде день великий гнева его, и кто может стати? (Откр 6, 14 — 17). Это Антихрист со своим полчищем соберется бранию против Христа, а когда Господь явится, то они пожелают, чтоб земля и горы их скрыли от лица его, и говорят:,, Кто может войной стать против Бога?“ Еще в этой же печате большая вместительная речь о обращении Израиля, от двенадцато колен по двенадцати тысящ.
По отрешении 7-я печати бысть молчание на небеси, яхо полчасие (Откр 8, 1), то есть будет в Сионе тишина полвремени. Это будет седмой период, после убиения Антихриста будет тишина, покой, не будет ни одного еретика, ни безбожника, ни суевера, ни пияницы. Это я не сказки вам пишу, я имею в виду святаго Андрея Кесарийскаго. Он говорит: Некий от учителей рече, яко по убиении антихристовем обрящутся неции живии, речем, яко блажими от Даниила живии. Феодорит Кирский говорит об этом еще яснее и пространнее.
А теперь еще поясним о трубах, которые извещают о войнах и о развитии науки и технихи. Первый ангел воструби (Откр 8, 7). Это знаменует апостольское время. Вторый ангел воструби. И яко гора велика, огнем жегома, ввержена бысть в море, и бысть третия часть моря кровь (Откр 8, 8). Это было второе время, время мученичества триста лет, о чем писано во второй печати. Гора — это возвышение римской власти. Ввержена в море — то есть в мир, пылающая яростию против християн. Третий ангел воструби, и паде с небеси звезда велика на третей части рек и источник водных (Откр 8, 10). Это было в третием благочестивом времени. Под этой звездой разумеются великие ересеначальники: Арий{31}, Македоний{32}, Несторий{33}, Диоскор{34}, Ориген{35} и прочий. Они еретическим толкованием Писание повредили, а християне, не разумея, начитались и в ересь совратились, умерли душевною смертию. 1 —я, 2-я, 3-я и 4-я фиалы, сходственные с трубами, извещают о том же.
Четвертый ангел воструби, и уязвена бысть третия часть солнцу и третия часть луне, и третия часть звезд (Откр 8, 12). Это причитаем к четвертому времени, во время господства любодеицы третия часть християнства померкло. Еще говорит: Горе, горе, горе живущим на земли от прочих гласов трубных, трех ангел, хотящих трубити (Откр 8, 13). Это говорит о том, что в 5-м, 6-м и 7-м временах будет горестная жизнь живущим на земли. И вот с 1917 года мы бредем 1-е горе, и еще ему краю не видно. Но в сталинское время и потом миллионы людей не дожили до роковой смерти, были насильственно изнурены и умерщвлены, и перваго горя не окончили.
Пятый ангел воструби, и видех звезду, с небеси спадшу на землю, и дан бысть ей ключ студенца бездны (Откр 9, 1). Это с 1917 года настало пятое советское время с пятиконечной звездой. Ключ знаменует открытие науки и техники, дым от студенца. Это безбожная наука, 70 лет мрачившая солнце и воздух, то есть Христово учение евангельское назвала легендой. Под воздухом разумеется воскресение мертвых и будущую жизнь. Как без воздуха нет жизни на земле, так без веры нет жизни на небе: чего наука не признавала, но взамен этого создала прузей (саранчу), то есть разновидную технику, не только для сельскохозяйственного пользования, но не менее и военную для массового уничтожения человечества, как атом, нейтрон, водород и лазер. Поетому и сказано, что оне (прузи) будут вредить и мучить только людей, не имущих печати Божия, то есть не знаменающихся крестом Христовым. В прошлой армие и войне так было, чтоб все были комсомольцы и партийные. Как только итти в наступление в бой, чтоб все зашли в партию. Нам кажется: не все ли равно быть убитому, партийному' или не партийному? Но для диявола не все равно. Партийный богоотступник, атеист единомыслен дияволу, плотяный бес, бунтовчик против Бога. Это совершенно противоположно тому, как было прежде, верные цари и князи стремились умереть в иноческом чину, принять образ покаяния и улучить грехов прощение, как это сделали Александр Невский, Иван Грозный, Борис Годунов и прочие. В християнское время пред наступлением в бой воины причащались святых тайн, тела и крови Христовы. И во дни оны взыщут человецы смерти и не обрящут ю, и вожделеют умрети, и побежит от них смерть (Откр 9, 6). Во время кулачества, выселения и репрессий в сталинское время люди завидовали мертвым. Да и теперь христианские супруги желают двух трет детей похоронить, но они не умирают, а неверные вообче не хотят родить. И уподобления прутов, подобная коням, уготованным на брань: И на главах их, яко венцы златии, и лица их, яко лица человеческа, и имяху власы, яко власы женския, и зубы их, яко львов бяху. И имаху брони, яко железные (Откр 9, 7). Вот таковые кони, у которых железные корпуса и брони, лица у них человеческия, или вернее, все машины, танки, самолеты и вертолеты управляются человеками. Венцы золотые — это усовершенствование. /Власы женские — это прелесть и любовь к технике. Зубы львиные — это снаряды танковые и другие. И глас крил их (прутов), яко глас колесниц коней многих, текущих на брань (Откр 9, 9). Это самолеты и вертолеты назнаменует и шум от моторов их, уподобляет шуму многим колесницам, текущим на брань. И имеяху ошибы, подобны скорпиям, и жала бяху в ошибах их, и власть их есть вредити человеки месяцей пять (Откр 9, 10). Вообще все крупные машины, а тем более военные имеют ошибы, то есть хвосты, вернее, рацию, радиосвязь. И как змия убивает жалом, так и рация и радио действуют только смертельным электром. А пять месяцей — время пятилеток.
И имут над собою царя, аггела бездны. Горе едино отъиде, се грядет два горя по сих (Откр 9, 11,12). Над всей техникой начальник и царь аггел бездны, то есть губитель. Когда кончится пятое время, тогда и скажут, что первое горе прошло, а мы живем еще далеко от кромки, еще должны евреи все собраться в Израиль, еще должны пророки Илия и Енох обратить их в веру Христову, а наше языческое християнство к тому времю еще будет млеть и таять, но совсем не погаснет. И с пришествием пророков процветет християнство в Израиле с восстановлением священства. Тогда в языках (в нацыях) развяжется атомная война. Израиль от войны не пострадает, он будет вне атомной зоны: Господь сохранит их ради пророков и ради избранных.
С войны начнется шестое время и второе горе. А оставшийся языческий мир от атомной гари объединится в одно государство, рабочий лагерь. Подобно и пятый фиал о пятом времени: И пятый ангел излия фиял свой на престол зверев, и бысть царство его помрачено (Откр 16, 10). У пророка Даниила в 7 главе поминаются 4 зверя: первый, как львица, означало царство Вавилонское. Вторый зверь -медведица, означало царство Перское. Третий зверь — рысь с четырьми головами, означало царство еллинское Александра Македонскаго. Четвертый зверь, страшный и ужасный, означал царство Римское. Так и здесь. Апокалипсис нам объявляет двух зверей: седмиглавого с десяти рогами и одноглавого с двумя рогами. Все ясно и умно, только нужно правильно понять. Седмиглавый зверь — тоже царизм, начавшись с Вавилонского столпотворения, и длился до 1917-го года. И вот излился на него пятый фиал, получилась революция и помрачился царственный престол. Но вместо перваго зверя с революции настал вторый одноглавый двурогий, называемый лжепророк КПСС, который 70 лет богохульствовал и предсказывал своим прельщенным-о светлом будущем, коммунизме.
Шестый ангел воструби, и слышах глас един, глаголющий шестому ангелу, иже имя-ше трубу: Разреши четыре ангелы, связанный при реце велицей Ефрате. И разрешени быша четыре ангелы, уготовании на час и день, и месяц, и лето: да убиют третию часть человеков. И число воинства коннаго две тмы тем, и слышах число их (Откр 9, 13 — 16). В шестой печати ангел сказал к четырем ангелом: не вредите ни землю, ни море, прежде запечатлеем израильтян (Откр 7,22 — 4), то есть не пускайте атомную войну, прежде обратим июдеов ко Христу. А в шестой трубе, как уже после обращения июдеов, повелевается шестому ангелу разрешить, то есть развязать тех же четырех ангел для избиения богоотступных языков. И ето будет в окончательном разгроме капитализма, католизма, то есть любодеицы.
И такожде в видении: Видех кони и седящия на них, имущия брони огненныя и акинфинныя, и жупельныя. И главы коней, яко львов, и из уст их исходит огнь и дым, и жупел. От трех язв сих избиена бысть третия часть человек: от огня и дыма, и от жупели, исходящия из уст их. Власти бо их во устах их суть, ошибы бо их подобны змием, имущия главы, и теми вредят (Откр 9, 17 — 19). Как было в пятой трубе, так и в шестой, кони, у которых железные брони и львиные головы, так как нет в мире зверя грознее льва, и царь зверям. Так же и оружие, о коем извещает сие пророчество, оно будет царь всему оружию, и говорит: Из уст коней исходит огнь и дым, и жупел, и от трех этих язв избиено будет третия часть человечества. Теперь стало понятно по всему, что это говорит о атомном оружии. Под огнем разумеется всепожигательный, молниеносный, ужаснояркий и ослепительный свет со всепроницающими смертоносными ренгеновыми лучами, который на облачной высоте с громным ужаснейшим треском будет тиранствовать около десяти секунд после взрыва бомбы. И запалив громаднейшую площадь земли, и убив несчетно всяких душ, огненный свет потухнет, а мгновенно воспламенившаяся местность так и останется как огненное море пылающее, поядая останки обильных жертв злато случая. Это есть первая язва. Под дымом разумеется атомная заразительная пыль (газ), научно называемая „остаточная радиоактивность", которая с облачной высоты как туман косно будет осаждаться на разнообразную площадь, смотря по ветру: засеет и отравит всю поверхность земли, корм и. воду, и оставшиеся животные от излучения в норах и ущелиях, и даже вне опаленныя площади, должны крайне погибнуть от пыли (газу) и потом продлительною и мучительною болезнию. И это есть вторая язва.
Под жупелом разумеется разрушительная и жертвоприуготовительная всеколеблющая гигантская воздушная война, которая будет возникать от ужаснейшаго взрыва бомбы. И, расширяясь, волоча за собой тучу земли и сору, мгновенно разрушив дома и лес на десяти, окна и крыши на двадцативерстном квадрате, и потом прийдет в изнеможение. А поражающая сила водородной бомбы во много раз больше, чем атомной. По происхождению взрыва бомбы будет происходить так. Прежде огненный шар, второе — ударная волна, что называемая жупел, а третие — атомная пыль, что называемое дым. И еще говорит: Ошибы бо их подобны змием, имущия главы, и теми вредят. Ошибы, то есть хвосты с головами, этим знаменует радиосвязь, телефон с телевидением, локатор и прочее.
Как уже известно, с ракетных установок .будут ракеты пускать и с места будут за ними наблюдать, и ими управлять.
Нельзя допускать до мысли, что, поди, это пророчество не сбудется, это же ужас! Нет, будет время, что все эти канфеты перепробуют на богоотступных языках: атом, водород, нейтрон и лазерный луч. Более-менее останется жизненность только вокруг Израиля. Но какие они будут, оставите? Говорит Апокалипсис: И , прочий от человек, иже неврежени быша язвами сими, ни покаяшася от дел рук своих, да не поклонятся демоном, ни идолом златым, и сребряным, и медяным, и каменным, и древяным... И не покаяшася от убийств своих, ни от волхвования их, ни от блуда их, ни от татьбы их (Откр 9, 20,21). Точно изъявляет, что это будет казнь от трех язв, то есть атомная война за беззаконие и за отступление людей от Бога. Поетому и говорит: И прочие от человек, кои останутся от казни, то есть от атомной войны живыми, оне не отстанут от беззакония своего, они не будут кланяться бесом и идолом златым и сребряным, и медяным, как прежний языцы, но они будут убийцы, колдуны, блудодеи и воры. Так как в нынешнем времени нет идолопоклонения, но только выше помянутое беззаконие и Бога отступление, оно и после атомной гари останется полнодейственным, когда уже в мире будет коммунизм долгожданный, светлое будущее и Антихрист.
Тяжкие и мерзские грехи перед Богом, блуд и убийство, в которых более виновен был мужеский пол в прошедших временах, поетому и военная казнь, в основном, на мужей. А в нынешном времени и женский пол стал на ту же степень беззакония или даже и злее: редкостная жена, что не детогубица, даже и християнския жены делают всякое ухичрение против деторождения. Поетому и казнь атомной войны, которую ожидаем, она не будет щадить и женский пол. В нынешном времени это зло, то есть распутство и детогубительство от людей самопроизвольно, а в шестом времени оно будет принудительно, так что законный брак и многодетство будет запрещено указом. Израиль рассчитывает свое царство на тысящу лет, а поетому хотит ограничить языческий мир, чтоб он в дальнейшем не размножался. Поетому и сказано, что после атомной гари оставшиеся жить на шестое время, они так и будут убийцы, блудницы и воры, даже до пагубы антихристовой.
Седмый ангел воструби. И быша гласи велицы, на небеси глаголющий: Царство мира сего бысть Господа нашего и Христа его и воцарится во веки веком,... и разгневашася языцы, и прииде гнев твой. И время мертвым суд прияти и дати мзду рабом твоим, пророком и святым, и боящимся имени твоего, малым и великим, и растлити растливших землю (Откр 11, 15,18). Седмый ангел воструби, уже не поминаются железные кони, ни оружие военное, все это осталось в шестом времени и пропало вместе с Антихристом. В седмом времени будут благоденствовать одни верующие при благодатном священстве даже до Суднаго дня. 138 стих объявляет кончину века и Страшный суд. Седмая фиала изливается на воздух, этим объявляет воскресение мертвых и вообще все таинство будущего века.
В конце всего полагаю заключительное слово блаженнаго Феодорита Кирскаго, часть 4, стр. 163, 165. Как во время перваго пришествия Исуса Христа ужасное злодеяние христоубийства стало мерзостию, осквернившею и опустошившею их души, и привело их (июдеев) к погибели, а их святыню к осквернению и разрушению со стороны язычников, так и в последний времена мерзость богоотступничества, не меньшая, нежели христоубийство, гнусная и губительная, осквернит и погубит души людей, а чрез Антихриста, достигши в нем ужасных размеров, и чрез его споспешников осквернит или уничтожит святыни... Вместе с прочими видами богопочитания в последнюю полседмицу мира сократится и принесение безкровной жертвы... Антихрист и его приверженцы с особенною яростию будут преследовать приносящих и вкушающих евхаристию и употребят все средства к искоренению етаго Таинства... Но упразднит ли Антихрист христову жертву совсем и по всей земле, так, что будут дни, когда никто и нигде на земле не будет приносить ее? Отнюд нет... Евхаристическая жертва будет совершаться на земле до самаго втораго пришествия Христова. И по учению Исуса Христа, если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть, но ради избранных сократятся те дни. А дни ети — время антихристово, следовательно, избранные будут и во время Антихриста и, что особенно важно, переживут ето время, пребудут избранными. Ети-то избранные и будут приносить жертву Христову до втораго пришествия Христа.
С поэмой Португалов явно опаздывал, до юбилея оставалось чуть больше месяца — Дальстрой был организован в ноябре 1931 года, а тут еще приходилось на допросы отвлекаться. Понял ли капитан Зеленко этот тонкий намек?
Староверы, ориентируясь на традиции, в том числе и календарные, существовавшие до реформы церкви в середине XVII в., не приняли Григорианский календарь и, соответственно — „новый стиль". В XVI и XVII вв. разница между старым и новым стилями насчитывала 10 суток. Именно этот интервал, очевидно; и использовал о.Симеон, чтобы определить дату зимнего и летнего солнцеворота. Отсюда такие числа: вместо 22 декабря — 12 и вместо 22 июня — тоже 12.
7445 лет — счет от сотворения мира, от Рождества Христова — 1937 лет. Очевидно — дата очередной переписки сочинения, т.к. оно написано, как уже отмечалось, в 1935 г.
Енох и Илия — библейские пророки, которые, по Апокалипсису, должны явиться перед концом света для борьбы с антихристом.
666 — „число имени зверя" из Апокалипсиса ( Откр 13, 18). Одна из попыток истолкования этого числа — приурочение конца света к 1666 г. Для старообрядцев дополнительной причиной такого толкования стало заседание в 1666 г. собора русской церкви с участием вселенских патриархов, на котором были окончательно одобрены церковные реформы патриарха Никона и осуждены противники реформ. Большинство староверов считает 1666 г. годом отпадения России от истинной веры и началом пришествия антихриста или его предтеч.
„Книга о вере" - сборник, впервые изданный в Москве на Печатном дворе в 1648 г., представляет из себя собрание полемических антикатолических произведений белорусских и украинских авторов. Много внимания в нем уделяется проблеме конца света и Второго пришествия. В старообрядческой среде всегда был очень популярен, позже переиздавался.
Вероятно, имеется в виду Смирнов П.С. История русского раскола старообрядчества.-Рязань, 1893.
7499 г. — имеется в виду год от сотворения мира; от Рождества Христова — 1991 г.
Титовское поверье — одно из направлений старообрядцев-беспоповцев. Новосибирская исследовательница-археограф кандидат филологических наук Е.И.Дергачева-Скоп, работавшая в среде титовцев, выяснила, что это „согласие" основал в начале XX в. некий Тит Тарасович, живший в Томской области. Титовцы в какой-то степени близки к поморскому согласию, частично — к часовенному. Одна из характерных черт — резкое неприятие мира, пораженного антихристом.
Индиктион (великий) — цикл в 532 года, после которого сочетание солнечного круга из 28 лет и лунного — из 19 опять повторяются в прежнем порядке (28 х 19 - 532). Применяется для исчисления дат Пасхи и других церковных праздников. „С 7449 года мы живем 15-й индиктион" — 15-й по счету индиктион начался в 7449 г. от сотворения мира или в 1941 г. от Рождества Христова.
Многие толкователи, начиная со Средних веков, считали, что мир не проживет дольше середины восьмого тысячелетия от сотворения мира.
Постная триодь — одна из богослужебных книг, содержит молитвословия на Великий пост и подготовительные к нему недели, начиная от недели Мытаря и Фарисея до Пасхи.
Бароний Цезарь (1538—1607) — итальянский церковный историк.
Поморцы, странники (бегуны), титовцы, спасовцы (нетовцы) — различные направления старообрядчества. В числе прочего, все они отрицают существование в русской церкви после реформ Никона истинного епископата и священства.
Лжедуховномудренники — так автор называет сторонников идеи о том, что антихрист поработил мир и царствует в нем духовно, а не телесно, „чувственно".
Часовенное согласие — направление старообрядчества, первоначально относившееся к беглопоповщине. В XVIII в. часть их пришла к мнению, что истинное священство иссякло, в частности, потому, что епископат русской церкви уже был весь крещен „обливательным крещением". Возникло так называемое часовенное согласие, которое отрицает таинства, связанные со священством. Те же части богослужения, для отправления которых священник не обязателен, стали исполняться в часовнях.
Сторонники идеи о телесно воплощенном, чувственном явлении антихриста в мире. Считают, что антихрист в мир еще не пришел, в нем действуют пока его слуги, расчищая путь своему господину.
Гобзование — изобилие, богатство, урожай.
Указатель к Библии.
Константин 1 Великий (306—337 гг.) — римский император, сторонник веротерпимости, прекративший гонения на христианство; перед смертью принял крещение.
Благоговейно.
Новозыбковцы, „австрийцы", единоверцы — направления старообрядчества, имевшие священную иерархию.
Иоанн Златоуст (ок.347—407), св. архиепископ Константинопольский, церковный писатель, очень популярный в православии.
Сборник „Кириллова книга" впервые издан на Патриаршем печатном дворе в Москве в 1644 г. Представляет из себя сборник антикатолических полемических произведений украинских и белорусских авторов. Популярен у староверов, позже ими переиздавался.
Мелетий Пегас — патриарх Александрийский, церковный писатель, автор антика-толических и антиуниатских посланий (к.XVI в.). Текст, на который ссылается автор, включен в „Кириллову книгу’".
„Виноград российский, или Описание пострадавших в России за древлецерковное благочестие" — произведение, принадлежащее перу одного из выдающихся поморских писателей первой трети XVIII в. Семена Денисова.
Деций — римский император (248—251 гт.).
Максимиан Геркулий — римский император, соправитель Диоклетиана (285—305 гг.)
Диоклетиан — римский император (284—305 гг.).
Народов.
Арий (256—336) — пресвитер александрийской церкви. Отрицал божественную сущность Христа, считая его лишь творением Бога.
Македоний (IV в.) — епископ Константинопольский, сторонник некоторых идей арианства. Отрицал Троицу, в частности — божественность Святого Духа.
Несторий. (V в.) — патриарх Константинопольский. Отрицал, что Дева Мария была богородицей, Христа же считал не Богом, а лишь его орудием и вместилищем.
Диоскор (V в.) — епископ Александрийский. Осужден и низложен Халкидонским вселенским собором.