Интервью? Зачем сейчас интервью? О чем?

Это, может быть, ему надо бы задать им вопрос — это ведь он знает о них, об их жизни, меньше, чем они о нем.

Ахмадшах с возрастом все более привязывался к осени. Ее чересчур раннее в этом году дыхание волновало, но побуждало не к подвигам, а к меланхолии. Хотелось впитывать часы осени так, как впитывает редкие первые капли дождя иссохшийся от зноя песок. Хотелось ценить эти дни высшей мерой, так ценить, как должен ценить миг встречи с небом истинный сын земли. Хотелось жить и хотелось Смерти. И не хотелось, совсем не хотелось тратить святую воду осени на журналистов. Так он и сказал секретарю, рыжебородому Умару: пусть зимой приедут, зимой слов много, как снега… Нет, если и встречаться с журналистами, да и вообще с людьми сейчас, то не для того, чтобы говорить — для того, чтобы слушать. Пусть расскажут, как устроен большой мир.

В апреле, после ещё одной пережитой зимы, Масуд побывал в Европе, вдохнул французского воздуха, глянул в низкое, близкое к людям, почти прирученное небо северной Франции. Даже не глянул, а заглянул за него, словно подглядел за театральный занавес — и уехал обратно, в свой свернутый улиткой гор Панджшер. Он уехал, пребывая в задумчивости от вопроса — то ли он на сцене, а они — там, в зале, за занавесом, ждут от него новых номеров и готовятся к рукоплесканиям или к свисту, то ли, напротив, он один остался в темном зале, а они все за кулисами меняют реквизит. Да, он выстоял ещё одно лето и ещё одну зиму против талибов и выстоит против них ещё и ещё. Ему сейчас обещают помочь те, кто за занавесом, те, кто под серым дном небес. Но они не могут ему помочь в сражении против себя. И не закрыть воронки усталого одиночества, которое ширится, ширится в сердце Льва Панджшера и может засосать, проглотить изнутри всю его Вселенную. Очень одиноко. Одиноко было давно, кажется, что всегда, — но не так, как сейчас. Раньше были часы, но не было времени. Да, были часы, капли осени, брызги весны, были песчинки-люди, то приходившие в жизнь, то уходившие из неё. Но не было времени, от которого он бы чувствовал свою зависимость, о котором бы думал, что оно — уже чужое, уже не его. Не было времени, которого бы боялся пуще смерти, потому что оно погружает его не в череду звёзд и вечных рифм, а в исторический ряд скелетов, совершивших своё, но не спасших мир… Вот и он… Он столько лет держал огромный шар на своих плечах, а теперь усталость. Мир не становится чище. А как он может стать чище, когда столько предательств и вовне его, и, сказать по совести, внутри себя? Нет, по-хорошему, ему бы не с журналистами сейчас говорить, а с великими праведниками. Но они не станут с ним говорить. Тогда — с поэтами. Чтобы хоть на миг сло́ва заглушить стук колёс стального зверя, несущегося на его мир, на его войну сквозь чудную раннюю осень.

Володя Логинов[2] торчал в Ходжа-Бахуитдине уже неделю. За дни ожидания интервью с Ахмадшахом и вспомнить свое «афганское прошлое» с двадцатилетней бородой успел, и проклясть Панджшерского Льва вкупе с разведенной им бюрократией, и попить кишмишевки, которую легко добыть у толмачей и проводников.

Логинову перед поездкой казалось, что после долгих месяцев, проведенных в Германии, командировка в прошлое взбодрит его и вытрясет из головы острые, как булавки, прожекты супружеской измены, записи во французский легион и даже возвращения в Россию, на родину. После Москвы в Кельне оказалось скучно, как в Липецке или Твери, так что Ута — молодая его супруга, даже сильно не спорила, хоть и позавидовала, когда не ей, а ему телевизионщики предложили съездить в Ходжа-Бахуитдин, снять эпизод с Масудом.

— Это верно, — она утешила себя, наставляя Логинова, — тебе надо начать здесь с большого, чтобы не ходить в практикантах. Ты все телевизионщикам не отдавай, ты же не на контракте. А на радио вернешься триумфатором, как Цезарь в Рим.

При чем тут Цезарь? Какого триумфа ждала?

Логинов сидел в Ходже, в отвратительной гостинице, в одной тесной комнатушке с оператором Пашей Кеглером, тоже русским (а как же, зачем немцам переплачивать за «своих» да рисковать страховками)? Плевал в потолок шелуху от семечек и громко читал стихи. По большей части Маяковского:

В общем, мстил немцам. Но немцев поблизости не было, а был Паша да арабы в соседней каморке.

Паша Маяковского не переносил и в ответ читал триумфатору Бродского:

Оператор не производил внешне впечатление человека, одухотворенного скептицизмом Бродского, и эта подмена ролей забавляла Логинова.

Арабы за стеной, как ни странно, к громогласному логиновскому Маяковскому относились терпимо, а вот на вкрадчивый Пашин голос — и от Цезаря далеко, и от вьюги… — разражались раздраженными криками.

— Ну ты погляди, какие антисемиты, — качал головой Паша. — Что они вообще тут делают?

— То же, что и мы, дружище. Ты им предложи водки. Может, смягчатся, как Россия к разному Бродскому? Водка — великий уравнитель Востока, как кольт — Запада.

— Ну да, молятся весь день. Молятся, алла-алла, да на нас ругаются.

— Не на нас, а на вас с Иосифом. Народ пассионариев, им на флейтах водосточных труб ноктюрны больше по душе. А то курица, птица…

— Все равно. Рожи у них не журналистские. Не наши рожи. Вроде братков, только из алжирского слама в Марселе.

— Бывал?

— Ага. Девок они в узде держат крепко, наши против них — шпана, — соврал Паша.

— Не наши, а ваши, — поправил Логинов москвича.

— Вот тогда и читай им Гете. На языке оригинала.

Семь дней ожидания — и запасы Маяковского в закромах логиновской памяти исчерпались. Паша с Бродским торжествовали на беду арабам.

Логинов перешел на Баркова. На душе скребли российские царапучие кошки.

Вот так уехать ни с чем — худшего начала большой журналистской судьбы в Германии и представить себе было нельзя. Но ожидать в Ходже Масуда можно было еще неделю, и еще неделю, и еще, и еще — до полного исчерпания строф и, главное, денег.

Конечно, Паша Кеглер успел снять виды гор, лица афганцев, выпеченные июльским солнцем из древней глины — так и казалось, глядя на массу этих голов, будто двигаются глиняные кувшины. Кто наполнен оливковым маслом, кто — водой, а кто — вообще пуст. Но цель поездки — расспросить Масуда о поставках медикаментов и задать прямой вопрос о наркотрафике — достигнута не была и уже не будет. Так решил Логинов, объявивший в воскресный день Паше: все, уезжаем. Снимаем на память соседей, скажем пару добрых слов секретарю Ахмадшаха, и по домам. В провинцию. К морю.

Паша был настроен еще обождать, но Логинов уперся. К ужасу оператора, он отправился к арабам.

— Мы уезжаем. Его год можно ждать. Вы остаетесь? — обратился он к ним по-английски. Один лишь поглядел на Логинова отстраненным взглядом и отвел глаза. «Под кайфом, вот тебе и Маяковский». Второй, постарше, похожий на боксера, ответил на хорошем английском:

— Жизнь вся — песчинка в вечности. Нам надо увидеть его. Что нам год.

— Успеха желаю тогда. Мы снимаемся, — покачал головой Логинов.

— Аллах акбар.

В крохотных глазах боксера мелькнуло подобие усмешки.

Через час после того, как Логинов, так и не добравшись до секретаря Масуда, не прощаясь, выехал из Ходжи в направлении узбекской границы, Ахмадшах объявил о своем решении принять четырех журналистов. Из списка тринадцати ожидающих он выбрал только четырех — двух русских, приехавших от немецкого телевидения, и двух марокканцев, прибывших от какого-то нового арабского агентства новостей, но с рекомендацией Ясера аль-Сари, главы уважаемой исламской организации IOC.

Немцев с русскими фамилиями Масуд выбрал в тайной надежде, что кто-нибудь из них выдаст ему секрет низкого европейского неба. Русские — они такие. Не чуждые обобщениям.

Арабов он пригласил исключительно из-за их фамилий: Тузани и Касем Баккали. «Забавная парочка», — отметил про себя Масуд. Тузани в Марокко — это люди искусства и ученые мужи. А Баккали — не потомок ли это великого поэта Касема эль Шебби из религиозной школы «Сиди Амор Баккали»? Тебе хотелось поэзии, осенний Лев Панджшера? Вот она, твоя поэзия.

— Немцы не дождались, уехали, — сообщил военачальнику Северного альянса секретарь Умар.

— Я ждал их дольше. Хорошо. Значит, не судьба мне понять их небо.

— Что?

— Нет, ничего. Не надо журналистов. Займемся делами.

— Что же, и марокканцам уезжать? Зачем обижать аль-Сари? Журналисты всегда были вашим верным оружием. Нашим оружием.

— Как ты думаешь, Шах Нияз, можно принять арабов? — в очередной раз обратился Масуд к начальнику своей личной охраны.

— Незнакомые люди. Темные. Но контрразведка проверила их паспорта и верительные грамоты. И мы можем их обыскать.

Шах Нияз знал, что Масуд не любил, когда охрана обыскивала приходивших к нему, будь то дехкане, воины или журналисты. Он предпочитал ограничивать круг входящих только известными контрразведке и охране людьми.

— Нет. Пусть идут так. Ты же сказал, это опытные журналисты? — обратился он к Умару.

— Так рекомендует их почтенный аль-Сари. Я сам читал его письмо.

— Ты разве читаешь бегло по-арабски?

— Нет, письмо написано по-английски.

— Им нужен переводчик?

— Переводчик? Нет. Они говорят по-французски.

— Ну что ж. Молодость начиналась с Франции. Зови их, Умар. Отдадим им десять минут от Вечности.

Когда марокканцев привели в комнату, Масуд как раз закончил разговор с Халили, послом Северного альянса в Индии. Халили попросил разрешения присутствовать во время беседы. Он смотрел, как молодой оператор устанавливает юпитер и камеру, а крепыш-репортер готовит микрофон. Шах Нияз стоял у них за спиной и следил за их движениями чутким глазом. Секретарь тем временем вышел из тесной комнаты.

— Ну что, готовы? — спросил Масуд по-французски. — Что тревожит вас? Каков главный вопрос?

Оператор еще не справился с аппаратурой, но «боксер», не дожидаясь, спросил, глядя в пол:

— Когда вы вернетесь в Кабул, как поступите с Зией Ханом Назари?

Масуд задумался и пристально посмотрел на журналиста. Еще до того, как оператор привел в действие заложенное в камере взрывное устройство, а затем взорвал заряд, укрепленный у собственного подбрюшья, Шах Масуд понял, от кого пришли эти посланцы смерти. Не зря, не зря сердце его ощущало потребность в минутах спокойной осени, равновеликой достойной старости — его последней осени. Не зря душа ждала беды после успехов лета. Его враг-спутник все-таки останется один. Зачем тебе это, Назари? Разве ты готов справиться с одиночеством? Разве ты настолько возвысился в величии мудрости?

До того, как сработало взрывное устройство, он успел сказать:

— Тот, кто нарушит равенство весов, должен знать, как вернуть его вновь!

Шеф пакистанской межведомственной разведки МВР генерал Махмуд Ахмад не был в восторге от идеи, предложенной куратором отдела северных операций МВР генералом Мохаммадом Азиз Ханом. Покушений на Таджика Счастливчика кто только не устраивал — и Советы, и Хакматьяр, и талибы, и его же соратники по Северному альянсу. Казалось, он всегда знал их планы за день до того, как таковые возникали в их головах. И засады устраивали, и бомбы подкладывали — сколько агентов потеряли, сколько денег на подкуп ушло! Генерал Ахмад, в прошлом командовавший 111-й бригадой ОСНАЗа, той самой, что сместила Наваза Шарифа и привела в президентский дворец нового президента Первеза Мушаррафа, считал, что на такие деньги, ежели их собрать вместе, вполне можно было бы вооружить полк отменных наемников, запереть Масуда в его Панджшере и оставить северным их север — они и сами там перегрызутся меж собой.

Однако начальник отдела северных операций с жаром убеждал Махмуда Ахмада, что на сей раз план свеж и интересен, он пройдет по новым каналам, где, скорее всего, нет разведчиков Счастливчика и, главное, если этого не сделать сейчас, то Таджик накопит с помощью русских да французов силу, дотянет до следующей осени и тогда все надо будет начинать заново.

Азиз Хан, маленький, быстро потеющий человек с лицом старичка, раздражал Махмуда Ахмада. Изъяснялся он часто загадками и не носил военный френч, словно подчеркивая свою независимость от генерала Первеза Мушаррафа, показывающего пример подчиненным безупречной военной выправкой. Кроме того, куратор отдела северных операций не состоял под началом Махмуда Ахмада, поскольку занимал формально должность заместителя начальника штаба армии[3] и как бы опирался второй ногой на военную разведку, где авторитет этого старого лиса был выше, чем у шефа МВР. Хитро, хитро устроена система. Важны в ней функция и цель, не человек. Вот поменяй их с Азиз Ханом постами, что изменится? Ничего. Потому и тасуют их часто — пойди пойми потом, кто принял решение? Нет, зря говорят — ЦРУ, КГБ, МОССАД. Нет там такой системы, что даже главный начальник не сможет узнать, что за мышь родила гору…

Азиз Хану не составляло труда угадать мысли генерала Ахмада. Да, все верно. Его, Хана, мечта — убрать этого героя внутренних переворотов и верного пса неверного президента. Убрать и самому объединить под своим началом и военную, и межведомственную разведки для большого дела. Но на это никто не пойдет, потому как система превыше всего. Так что приходилось убеждать высокого коллегу стать на время союзником.

— В этот раз за Счастливчика готов взяться сам Назари. Его люди не засвечены, они проведут операцию. Я бы назвал ее «Северное сияние». Вы когда-нибудь видели северное сияние?

— Нет. Бог миловал, генерал. Мне не доводилось воевать в Сибири.

— А я видел. Небо сворачивается в пестрый платок и колышется над вами. Я бывал в Мурманске. Давно. А в Сибири, генерал, нет ни белых медведей, ни полярных сияний.

Азиз Хану казалось важным обозначить название, поскольку если Ахмад и не согласится сразу, то будет об этом думать. И тогда помимо доводов «за» и «против», помимо воли в его мозгу будет всплывать образ — «Северное сияние».

Генерал Ахмад, несмотря на неприязнь к Азиз Хану, не смог не оценить простоты и тонкости плана — проникнуть к Масуду под видом журналистов, учитывая слабость Счастливчика к людям этой древней профессии. Для осуществления требовалось два элемента: журналисты должны обладать надежным прикрытием, чтобы пройти к Масуду, и… они должны быть шахидами! У Зии Хана Назари есть такие, утверждает Хан.

Излагая схему, Азиз Хан сделал в этом месте многозначительную паузу, будто ожидая, что собеседник всплеснет руками и примется убеждать в невыполнимости идеи. Но генерал Ахмад, насупив брови, молчал… Азиз Хан, не дождавшись от Махмуда Ахмада удивления и возражений, принялся рассказывать дальше. Он был раздосадован на коллегу. Тот хотя бы из гостеприимства мог сыграть ему на руку в устройстве театрального эффекта. Сухарь. Азиз Хан с детства завидовал циркачам и артистам.

— Наш стратег, Зия Хан Назари, сочинил новую песню о новой войне. Новая война рождена в уме новым человеком. Воином-одиночкой. Этот воин умеет умереть в нужном месте, в нужное время, нужным образом. А до того — он всем похож на людей… Этот новый человек изменит старый мир.

Махмуд Ахмад молчал. Стоит ли менять старый мир, если в нем они оба — генералы? Где сверхзадача?

— Зия Хан Назари создал нового человека. И этот новый человек изживет Счастливчика. Назари построил фабрику шахидов, он снимет с конвейера нужные детали, а мы лишь поможем ему с документами. Мы только поможем его посланцам стать журналистами. Они пойдут по именам иных. И даже в наших с вами, генерал, хозяйствах ни одна мышь не узнает, зачем делаем мы документы нескольким арабам, приехавшим издалека. Если и есть в этих стенах уши у Масуда, то и им не узнать о его судьбе. Если, конечно, это не наши уши, — хихикнул Азиз Хан.

— Кто пропустит чужих, неизвестных журналистов к Масуду? Почему ослепнут его цепные псы?

— Деньги, генерал, опять деньги. Не на убийство, нет. Деньги за интервью, за доступ к телу Счастливчика. Обычное дело. И секретарь их возьмет. За интервью — возьмет. Потому как это не предательство, а лишь вознаграждение за помощь. «Журналисты — наше оружие», — скажет он Счастливчику.

— Кто заплатит эти деньги?

— Их заплатят те, у кого их много и кого не проверят по ведомостям визири их президентов и королей. Они создадут новое агентство, они создадут имена, они получат рекомендации, а потом под этими именами, по нашим бумагам пойдут масудовые воины, созданные Назари. Новые белые пешки, выкрашенные в черный цвет.

— Пешки не ходят назад…

— Именно. Именно. Мы чисты, но и Назари чист — его пешки так и останутся безымянными. Им не надо шагать назад.

Азиз Хан опять замолчал. Задумался и генерал Ахмад. План был веселым, выпуклым, ясным, как свежевыпеченная хлебная лепешка. Каждая из деталей могла стать когда-нибудь главой в учебнике по истории классических активных операций разведки. Но так быстро соглашаться с коллегой-соперником он не торопился. Помимо множества мелких вопросов его беспокоило, отчего Назари с этой ловкой комбинацией вышел на людей Азиз Хана, а не на него. Шеф военной разведки хочет сделать дело чужими руками? Или… И почему именно сейчас?

Генерал Ахмад уже несколько раз получал сообщения от агентов, работающих в «Исламской армии» — сети, состоящей из нескольких узлов, один из которых курировал Зия Хан Назари, — агенты уверяли, что по паутине пульсирует сигнал о готовящейся крупной операции — о начале нового, Большого Джихада. Но что это за новый Большой Джихад, никто из агентов объяснить не мог. Может быть, Азиз Хан от своих близких арабских друзей, от доброго приятеля принца Турки, патрона Саудовской спецслужбы, получил более точную информацию? Может быть, «Северное сияние» — это лишь фрагмент более широкого плана, а он, Махмуд Ахмад, сам выступает лишь той самой слепой пешкой в этой партии? Ему было известно, что собеседник недавно ездил на конференцию по борьбе с терроризмом в Джидду и там встречался с Турки.

— Почему сейчас? Вы знаете ответ, господин мой? — наконец, решился он.

— А почему нет? Для доброго дела всякое время хорошо, — рассмеялся Азиз Хан.

— Нет, генерал. Я не могу играть втемную. Я не знаю, ни кто создал проект, ни кто передал его… нам. И, главное, что последует затем, — пусть даже «Северное сияние» осветит наши края.

Азиз Хан покачал головой. Конечно, он ждал этого вопроса от опытного, умного собеседника. Он и сам охотно задал бы генералу Ахмаду тот же вопрос — ведь когда один из ближайших сподвижников Назари сообщил ему в целом идею с журналистами и Масудом, у него тоже возникла мысль: почему Назари, столько лет не желавший «трогать» врага своих друзей, талибов и потому своего главного афганского оппонента Масуда, вдруг решился на это? Отчасти ответ на это ему дал принц Турки в Джидде. Но только отчасти. «Масуда не станет, и доблестные талибы сразу начнут наступление. Впереди настоящий Большой Джихад. Воины Малого Джихада должны уйти. Так считают и наши американские стратеги». Увидев, что Азиз Хан не сдержал удивления при таких словах, саудовский принц со снисходительной улыбкой человека, знающего нечто, что не дано знать другим, добавил: «Американцы задумали перекроить мир и выгнать русских из Бактрии и из Крыма, пока те не подняли голову. Мы не против, верно? Пришло время для очищения. Мир уже долго прожил в мире. Еще немного такой жизни, и асассин Востока поддастся искусителю и забудет о своем предназначении. Мы же не можем потом отдать весь мир нашим друзьям-американцам. Мы сейчас слабы воевать на их полях. Пусть теперь они придут в афганские горы, пусть. Тигр силен и уверен в себе как никогда. Пусть он рассердит медведя. Вот тогда поглядим, так ли он силен». Большего Турки говорить не захотел. Азиз Хан согласно кивнул. Он давно желал убрать таджика Масуда, застрявшего на перемычке между талибским Афганистаном и нейтральной Азией как кость в горле — преграда, помимо прочего, мешающая току газа и нефти через Афганистан и Пакистан в обход России. Но и он, как затем генерал Ахмад, тоже поежился от мысли, что, может быть, выступает лишь пешкой в замысленной кем-то новой партии. Что значит «потом»? «Потом не можем отдать?» А как мы будем не отдавать? Пешкой и ему быть не хотелось.

Он постарался выяснить детали у всеведущего помощника принца Турки, но тот выразил немалое удивление по поводу любопытства пакистанского разведчика. Тогда Азиз Хан подошел в Джидде к своему недавнему знакомому, американцу Смоленсу, занявшему место давнего приятеля Грега Юзовицки в карточном домике ЦРУ. Смоленс по-американски не особенно таился. Он взял маленького пакистанца за локоть и принялся объяснять, что террорист Зия Хан Назари лишился прямой поддержки официальных Хартума и Эль-Рияда. «Да, мы в этом сыграли свою роль. Нечего им поддерживать террористов». И теперь Кандагар становился для Назари основным прибежищем. Но за это главный талиб, мулла Омар, попросит его помощи, причем помощи военной. Говорят, что Назари создал новых людей войны… Вот Назари, человек разумный, умеющий правильно считать деньги, решил, что ему дешевле будет убрать главного врага Омара, Льва Панджшера, чем воевать с ним в открытую. Нам всем надо готовиться к большим переменам. «Но вам не о чем тревожиться, вы же на нашей правильной стороне истории, генерал…»

…Конечно, господин американец, конечно… На правильной. Но принц Турки намекнул на очень Большой Джихад. И включение в войну талибов с масудовцами за власть в Афганистане при всем желании Большим Джихадом не назовешь. Но тогда что же готовится? Таким вопросом задался Азиз Хан еще в Джидде. Вернувшись оттуда, он обратился с просьбой к своему племяннику, который работал в пакистанском посольстве в Ашхабаде и только что пристроил туда соратника Назари, афганца Джудду по прозвищу Одноглазый. «Узнай-ка мне, сынок, что там Джудда думает о планах Назари. Ты же с ним не зря играешь в шахматы», — дал он поручение племяннику, когда тот явился к нему в Исламабад. Племянник с этим поручением вернулся в Ашхабад, но ответа Азиз Хан еще не успел получить. К тому же он знал, что ни Назари, ни другие руководители отдельных групп, крыльев, ячеек огромной сети Большого Джихада не могут знать всего замысла. В этом суть сети — замысел рождается сам по себе, он не складывается армифметически из планов его участников. Замысла не может знать ни сиятельный принц Турки, ни Смоленс — в этом сила системы, совместным усилием производящей на свет действие, во сто крат превышающее каждый отдельный фрагмент плана, но, по сути, по молекулярной формуле, подобное ему. Подобие дает возможность, создав в лаборатории каплю, множить ее тысячи раз.

А еще Азиз Хан помнил сообщение от другого своего племянника, который работал в его ведомстве на направлении «Кавказ». Тот рассказал дяде о том, как его подопечные чеченцы обеспечили продвижение некоей группы афганцев по территории российского Кавказа, а потом другие его подопечные, тоже чеченцы, самих проводников ликвидировали. Племянник уточнил, что афганцы были людьми Назари, и все то дело с проводниками было согласовано с самим генералом Махмудом Ахмадом…

Всего этого генерал Хан не рассказывал начальнику межведомственной разведки МВР. Но он ощущал, что его руками осуществляется дело, которое может изменить очертания того материка, что называется Современностью. Отказаться от такой славы он не мог и не хотел, но хотел разделить ее тяжесть со сдержанным аккуратным генералом Ахмадом. Тем более тот наверняка знает больше, чем пытается изобразить…

А потому по прошествии двух месяцев два алжирца с фальшивыми марокканскими паспортами, выписанными на имена журналистов только созданного информационного агентства AIA и выданными в Пакистане, при посредничестве Умара, секретаря Масуда, оказались в приемной у Льва Панджшера. Их рекомендательные бумаги были убедительны, журналистские биографии — безупречны, а в камере и на теле оператора таились мощные взрывные заряды. Как только весть о взрыве в ставке Масуда разнеслась по мировым агентствам, в разных концах мира завертелись крохотные маховички новой мировой войны, которую уже ждали армии будущих скелетов.

Паша Кеглер расстался с Логиновым в Ташкенте. В дороге от Ходжи до Термеза оба хорошо, душевно пили, так что свинцовая злость по поводу неудачи со Львом Панджшера при посредстве чудесного алхимического афганского зелья быстро испарилась через открывшиеся в духоте поры.

— Денег в следующий раз не дадут. А и черт с ними. Мы здесь джумбашами[4] на последние разживемся, будем детям в старости показывать.

— Деньги найдем. Найдем деньги. Не тебя одного Афган еще прокормит, — успокаивал себя Кеглер. И Логинов верил, с сочувствием кивал головой, даже отказавшись от своей склонности смотреть на будущее реалистично, то бишь по большей части в черном цвете…

Весть о том, что Ахмад Шах ранен или даже убит, до журналистов дошла в Термезе. Кеглер хотел вернуться в Ходжа-Бахуитдин, но Логинов отговорил его — сейчас там паника, снимать точно не дадут, а то и грохнут под горячую руку.

— Хрен мы, а не репортеры! — бил себя в налитую грудь маленький крепыш, и тельняшка его колыхалась волнами. — Грош нам цена! Правильно, что не дадут. Денег.

Логинов после получения известия стал мрачнее тучи. Уход Масуда — так он понимал — это крушение хрупкого равновесия, которое держалось в азиатском мире благодаря узенькой жилке Панджшера. Высокий, быстро седеющий мужчина харкнул пыльную слюну прямо под ноги и растер ботинком.

— Кеглер, дурень, хочешь под талибов попасть — езжай. Они теперь как тараканы попрут, свет-то погасили! Ты — репортер, я — профессионал. По жизни, — вспылил Логинов.

— По жизни, по жизни! Ты же сам пел, что скоро со скуки сдохнешь! — обиделся Кеглер. У него даже появилась мысль, не подраться ли с этим «профессионалом», обосновавшимся в журналистике без году неделя.

— Что, профи, кишка слаба? Маяко-овский… А как до дела — так стух? Слабо на место событий, а?

— Я уже был на месте, Кеглер. И на своем, и на чужом. Мне этих мест хватило, свое по край, лишнего да чужого не надо! — Логинов показал на шрам, идущий от носа к уху. Шрам, уже было побледневший в кельнском туманном молоке, теперь то ли от жары, то ли от спирта зловеще побагровел.

Но Кеглер не мог успокоиться. Не он виноват в перестройке и гласности, обольстивших его свободой и сделавших из начинающего кинооператора спутника журналистов. Годы ушли, но у него все-таки еще все впереди. Он еще скажет свое собственное слово. И сейчас — это его шанс. И будет слава. Но на пути к славе — пижон с бутафорским наложенным рубцом.

— Да я в Чечне снимал! — приврал Паша, наддав хрипотцы. Сам-то он и впрямь с французами отправился в Чечню, правда, не в Аргун, а в Грозный, но дальше Моздока не добрался.

Логинов поглядел на оператора устало. Ну как ему объяснить, чего стоит жизнь? Чего она стоит на самом деле? Не в афгани, не в джумбашах, не в фунтах, не в женщинах, не в детях. Жизнь стоит того, чего стоит то, что ты чувствуешь в момент медленной смерти. Так что, Паша Кеглер, поезжай, если есть за что.

Один, без Логинова, оператор возвращаться не стал, на поездку нужны были деньги, а последними делиться старший наотрез отказался. «Продай камеру, все равно отнимут. Теперь у них беспредел пойдет лихо, как огонь по сушняку», — мрачно напутствовал он Кеглера. Тот махнул рукой и смирился. В Ташкенте, куда они добрались к утру 10-го, Логинов как раз поспел на самолет в Германию, а Паше еще пришлось подождать почти сутки в убогой гостинице до отправки в Москву. Расстались сухо, пленки Кеглер Логинову не отдал, сказал, что сам скинет их в московском бюро ZDF.

— Ладно, упрямец. Если не возьмут, позвони по телефону. Там мой товарищ, большой спец сейчас по Афгану да по террору. Считается спецом. Он с телевидением в контакте. Заодно привет ему, расскажи, как Володю Логинова без него чуть на тот свет не отправили. А то его совесть вот за это мучает, — Логинов провел пальцем по отдохнувшему, в Ташкенте снова побледневшему шраму.

Кеглер согласился и еще подумал, что верно не стал драться со своим спутником. Логинов передал ему номер Балашова.

— Ну, бывай. Авось свидимся скоро.

— Бывай. It depends. Или, по-русски, это зависит…

Кеглеру все же удалось стребовать с Логинова денег не только на гостиничку, но и на ужин. На нормальный ужин. С девочкой. С девочкой-азиаточкой. Нет, улыбался он, все же Логинов не жлоб. Сухарь порядочный, но не жлоб. Фриц! Настроение Пашино выровнялось, как и состояние, принявшее форму устойчивого растянутого похмелья.

А Логинов в дороге обнаружил, что заразился от Кеглера созвучиями Бродского. Такого рода инфекция его не расстроила — как будто он, жертвуя собой, своим, поместил того Бродского в сердце, более полагающееся ему, чем Пашино. И в снобизме себя за это Логинов не стал упрекать. «Ах свобода, ах свобода, ты — пятое время года».

Примерно в тот же час, когда Паша Кеглер пролетал уже над подмосковными лесами, дотягивая из фляжки последние глотки продукта, названного в Ташкенте джином, в салоне «боинга», осуществлявшего рейс под номером 11 из Бостона в Лос-Анджелес, стюардесса второго салона обратила внимание на молодого человека, то и дело просившего воду. За полчаса пути он успел попросить воду трижды, помимо того что дважды она разносила напитки сама. Что ж, можно было прямо сказать, что парень ей приглянулся. Она знала за собой слабинку к арабам и мулатам, ей нравилось рассматривать свою белую руку на бархате темной, но не пугающе черной кожи. У каждого свои фигуры пилотажа — так говорил Петерсон, командир экипажа, и посмеиваясь над молоденькой любвеобильной стюардессой, и защищая ее от упреков чернокожей ревнивицы Дженни, опытной стюардессы первого салона. Дженни — девушка в годах и, на вкус Петерсона, слишком уж религиозная, да к тому же быстрая на злое словцо. «Регулярная близость с Богом не идет тебе на пользу», — осаживал ее командир и про себя порой сожалел, что на воздушных линиях не вводят закон о защите белого меньшинства. Петерсон не был склонен к расизму, зато, как он считал, имел тягу к беспристрастному анализу действительности — занятию, к которому весьма располагают полеты над облаками. «Попробовала бы белоснежка Сью сказать Дженни то, что та выговаривает ей»…

Как бы то ни было, молодой человек с тревожными влажными глазами просил и просил пить, и у Сью были все основания подходить к клиенту, наклоняться к нему, почти касаясь грудью его плеча, разглядывать его своими голубыми глазками, интересоваться, не желает ли мистер еще чего-нибудь, а про себя спрашивать и с насмешкой, и с надеждой: «Что, влюбился уже, орленок?» В этом авантюра, в этом, можно сказать, профессиональный риск!

— Хочу. Хочу заглянуть к пилоту в кабину. Только взглянуть.

Сью подумала: какое романтическое начало!

Дверь в кабину была открыта, но для порядка Сью решила поважничать:

— Пассажирам не разрешается отвлекать экипаж. Впрочем, если только через дверь… Как вас зовут?

— Зачем мое имя?

— Да просто. Не называть же мне вас «местом В».

Сью улыбнулась, зная, как мило у нее это выходит.

— Покажи мне вид из кабины. И я скажу тебе не только, кто я такой. Я выдам тебе тайну, которую не знает никто в целом мире.

— Правда?

— Клянусь тебе. Я клянусь тебе.

— По-хорошему надо было бы мне сначала выведать твою тайну, а потом наградить. А то мужчины склонны обманывать бедных доверчивых девиц. Так говорила мне мама.

— Тогда принесите еще воды. Я остаюсь сидеть.

— Ладно. Я сговорчивая. Пошли за мной. Быстро-быстро. Но только глянуть — и назад.

— Сестра, дай попить, а?

— Я вам не сестра. Я бортпроводник. А братьев мне сто лет не надо.

— Ты не поняла, сестра. Я в смысле, медсестра. Воды, а то помру. Не дотяну до родины моей.

— Вы бы к фляжке реже приникали.

— А у меня там живая вода.

— Вот тогда ее и пейте. У нас самолет, между прочим, пассажирский. Рогатый скот не перевозим…

Паша Кеглер позавидовал Логинову. Небось сестрички рейса на Германию так не опускают его. Хотя и справедливо — вот она, Родина. С большой буквы. Хоть не садись.

Валиду Аломари не было жаль беленькую глупенькую стюардессу Сью. Он вообще о ней не думал. Для Валида и она, и другие обитатели брюха металлического дракона, да и он сам уже были не живыми людьми, а промежуточными субстанциями между смертью и рождением. Так учил его инструктор в лагере. Инструктор по подготовке смертников. Он смотрел подолгу сухими зрачками в глубь души и объяснял, что представлять такое надо обязательно зрительно, и сделать это совсем не сложно, если научиться миновать взглядом внешний покров, кожуру человечью, и собрать все внимание только на скелете, на черепно-мозговой коробке, на тонких костях рук, на шейных позвонках — если довести это умение до неумолимой силы привычки, то осуществить дело, помочь этим субстанциям, ящеркам на раскаленном камне, прекратить влачить убогое их существование, освободить от этого худого стерженька тела нанизанный на него дух будет совсем просто. Так надо видеть врагов, друзей, родных. Так надо видеть самого себя.

Позвоночник, на взгляд Валида, у Сью был аккуратненький, еще ровный. Но костяшки пальцев рук коротковаты, а череп — лишен подбородка, да и грудной отдел не развит. «Нет, и тут нечего жалеть», — успокоил Валид шевельнувшееся в нем сомнение. Инструктор и это знал. Он говорил, что хитер шайтан, боящийся выхода душ человеческих из их тел. Он таится, он ждет до конца, до самого решительного момента, чтобы вот так смутить, провести влажным языком жалости, соблазнить любовью. Распознать же его легко, если иметь опыт: сомнение — лик шайтана.

Странно было Валиду только одно: если скелетик Сью — искус шайтана, то почему именно он ведет его к осанне? Буквально ведет. Хотелось спросить об этом у опытного Аль Шехри, поднявшегося вслед за ним и за его спиной идущего той же дорогой к Аллаху.

— Ну, загляни в рай, красавчик, — словно уловила эти мысли Сью. Она обернулась, желая пропустить Валида вперед к двери, а заодно и тиснуть бочком в узком проходе. Но когда за Валидом она увидала еще одного пассажира, то испугалась:

— А вы куда, вам что? Вам нельзя.

Валид достал из широкого кармана свободного пиджака нож и размашистым неспешным движением перерезал ей сонную артерию. Затем оттолкнул от себя скелет по имени Сью под ноги Аль Шехри. Тот переступил через тело. В салоне взялись за работу еще трое, но Аль Шехри, старший в группе, не оглядывался. В этот миг каждый должен был отвечать за себя, а не за все дело. Потому что смысл — не в итоге всего, а только твоего пути. «Отвечаешь за мир, отвечая за себя», — так сказал знаменитый воин Одноглазый Джудда во время короткого приезда в военный лагерь на пакистано-афганской границе. Там подготовку проходил тогда, пять лет назад, Аль Шехри. Он запомнил эти слова. На последней стадии надо делать только свое дело, что бы ни происходило вокруг, в этом преимущество смертника — его трудно отвлечь. Аль Шехри тоже извлек нож и вошел вслед за Валидом в кабину. Им предстояло быстро разобраться с экипажем, а затем он сядет за штурвал, совершит маневр и понесется к земле, устремляясь тем самым к небу.

Когда «боинг» с мертвыми пилотами, командиром корабля и стюардессой Сью, с пассажирами, усаженными в хвосте (их кисти перехватили проволокой), рвал облака, минуты и мили, отделяющие его от бессмертия, Валид все же спросил у Аль Шехри то единственное, что волновало в пронзительный момент желания ясности: почему шайтан сам проводил его к вратам рая? Нет ли и здесь искуса и ловушки? Но Аль Шехри успокоил его:

— Добро и зло — ядрышко и скорлупа одного ореха. Одно ведет к другому. Выбор твой — колоть или не колоть скорлупу. Выбор — вот главное!

Валид с благодарностью в последний раз посмотрел на скелет товарища.

Быстрая птица снижала высоту, и вскоре тень от нее и ранний солнечный луч, отраженный от ее крыла, оба упали на город, именуемый Новым Йорком.

Паша Кеглер, оказавшись в столице, долго не мог понять, куда же это его занесла нелегкая. После Ходжа-Бахуитдина Москва казалась гигантским будильником, заведенным пружиной немыслимой силы. «Может, это с похмелья», — думал он, стараясь определить, откуда берется страх того, что сейчас, вот-вот тяжелая часовая стрелка ударит его по темени и он оглохнет от петушиного крика осеннего московского дня. Так было утром. День прорывался в его одинокое одноклеточное жилище позвякиванием трамвая, криками футболящих бездельников, уже с утра оседлавших спортивную площадку под окном. Потом зазвонил телефон:

— Пашка, ну наконец! Ну и что ты обо всём этом!

Кеглер сперва даже не узнал знакомого. Звонил школьный ещё его приятель. Ей-богу, год, наверное, не говорили. И на тебе, вспомнил.

— Ужасно, конечно. Хотя. Сами виноваты. Думали, всех мощней!

Кеглер не мог понять, о чём говорит приятель. Уж никак тот не мог знать, что он только вчера вернулся из Афгана и подавно о том, что сейчас в этом Афгане происходит. Надо было бы дать им здесь пресс-конференцию.

— Старик, прости, я только вечером из Афгана. Спал. Знаешь, там при мне Ахмадшаха грохнули.

— Какой шах! Старик, какой Афган? Чего ты в эту тьмутаракань? Ты бы еще на Луну слетал… Ты мне про Америку скажи, как думаешь? Кто их так приложил? Ты же журналист, в самом деле!

Кеглеру пришлось признаться, что он, хоть и журналист, но понятия не имеет о том, что произошло в Америке. Приятель, к несчастью, от этого известия пришёл в подлинный восторг:

— Как думаешь, это японцы? Красная армия камикадзе есть, они за Хиросиму мстят. Опытные пилоты. Красота. Сорок тысяч трупов!

Приятель, опустошив запас своих фантазий, исчез ещё на год, два, а может быть, и навсегда из кеглеровской тугой, как мышца атлета, жизни. Зато прозвонился Логинов:

— Ну что, добрался?

— По мне, лучше в Ходже было, чем тут. Город бодрых утренних идиотов. Там хоть спать не мешали.

— А-а, ну ладно. Спи дальше, русский богатырь Кеглер. Это я так. Можно сказать, волновался. Думал, ты уже вовсю интервью раздаёшь.

— Да, интервью. Мне до тебя как раз лекцию прочли, что наш Масуд на хрен никому не сдался.

— После вчерашнего? У тебя и впрямь, Кеглер, не все чашки на полке? Так немцы про таких говорят.

— А при чём тут чашки? — Вместе с подступающим очередным приступом злобы на Логинова Паша ощутил признаки жизни в членах.

— Да при том. Покушение на Шаха и Нью-Йорк — это одних рук дело. Это большой план, я тебе говорю. Я уже пять интервью дал. Мои немцы шалеют, они вообще про такое не думали. Потому как тут — обобщение, исходящее из индукции, а не дедукции. Им это трудно. Но учатся. У Володи Логинова! — он явно пребывал в возбуждении.

Кеглера вдруг озарило. Что ж, выходило, что одноклассник и впрямь рассказал правду? Неужели он проспал миллениум? Чертов Масуд!

— Так это что, японцы? — жалобно спросил он, выигрывая время и нащупывая ладонью на тумбочке пульт от телевизора.

— Это не японцы, Кеглер, — серьёзно ответил голос в трубке, — этолибо Усама бен Ладен, либо Зия Хан Назари. И, поверь мне, это либо тот, либо другой нас чуть не взорвал с Масудом. В любом случае ты теперь знаменитость, Кеглер. Вот что я хотел тебе сказать.

— А я ещё плёнки в бюро не оттащил.

Паша нащупал пульт и принялся выуживать уплывшие под кровать тапки. На ожившем экране птичка самолёта отважно клевала пылающий отражённым солнцем огромный столб. Бежали люди.

— А зачем? — вдруг вырвалось у похмельного взъерошенного человека беспомощное слово. На вопрос «зачем» Логинов отвечал в течение всего предыдущего дня, проведённого в редакции «Голоса Европы», куда его направила Ута. Отвечал так часто, что, как говорится, сам понял. Но именно Кеглеру он объяснять не захотел. Чтобы не разменять на сонное, мелкое, сугубо журналистское зерно то своё понимание, которое обещает вырасти, наконец, в цельную картину будущего мира.

— А сам думай, зачем. Эта задачка теперь всем задачкам задачка. Мой друг писатель тоже спрашивает: зачем? Хоть и эксперт.

Кеглеру показалось, что голос Логинова блеснул жёстким седым волосом. Эксперт, эксперт, эксперт.

После короткого разговора с Логиновым Паша собрался «в Кеглера». В не самого далёкого, но энергичного, целеустремлённого мужчину сорока лет. Соединить его разобранные на части тело, душу и ум помогла одна подсказанная Логиновым мысль — а вдруг и впрямь он теперь тоже эксперт? Может быть, это его шанс пересесть из галёрки операторов в партер журналистов? А там и до обозревателей недалеко… Срочно в бюро ZDF, где его ждёт слава. Хорошо, не слава, не всё сразу — ждёт интерес коллег и новые предложения. Перспективы.

Когда в бюро ZDF Кеглера встретили так, как будто он не из Кабула плёнки привёз, а из Тамбова или Урюпинска, и заявили, что сейчас не до Масуда, он не стал отчаиваться, выпил пивка с уютным названием «Бочкарёв» и, глядя на этикетку, вспомнил о Балашове. Эксперт Балашов представился ему сытым господином с пивным животиком. То единственное, чего недоставало этому господину в жизни, и был Паша Кеглер. Но перед тем, как звонить упитанному эксперту Бочкарёву, Кеглер решил прибавить в эрудиции, для чего предстояло потратиться на газеты — размашистой московской прессы для первого разговора должно было ему вполне хватить. Сердце бодро качало и качало кровь. Сорок тысяч далеких игрушечных американцев обещали яркий миллениум.

Начальник афгано-пакистанского отдела ЦРУ Грег Юзовицки еще в начале июня получил доклад об усилении активности бригад «Аль-Каиды», «Техрикуль-Моджахеддин» и других исламистских вооруженных групп. Об этом можно было судить по участившимся телефонным переговорам между их активистами, по уплотнению интернет-связи. В докладе даже конкретно говорилось о готовящейся в США, в Европе, на Ближнем Востоке и в Индии операции «Большой джихад». Конкретных указаний о времени проведения операции пока получено не было, и Юзовицки запросил начальство о выделении денег для более жесткого зондирования, или, проще говоря, на щедрый подкуп информаторов. Однако, к своему удивлению, получил отказ — новый начальник отдела ЦРУ по борьбе с терроризмом Смоленс («товарищ Смоленс», как успели окрестить шефа сотрудники за его штатское происхождение и пристрастие к красным галстукам, почему-то родившим ассоциации с вождями русской революции), — так вот товарищ Смоленс отпивал скупыми глотками кофе, сетовал на худобу нынешнего бюджета по сравнению с тем куском, что перепадает от новой вашингтонской администрации военным, вспоминал о чем угодно, лишь бы не говорить о Большом Джихаде. Грегу было непонятно, почему этот человек, до прихода в фирму многие годы работавший на благо одной из крупных нефтяных компаний, теперь оказался здесь, в этом кабинете. И почему он несет какую-то чушь про тактику анаконды, ждущей нападения противника и лишь затем охватывающей его своим смертоносным кольцом. Но больше всего его возмутило высказывание Смоленса, что они отменно информируют Белый дом и без всяких дополнительных вложений, поскольку всю необходимую информацию ему, Смоленсу, поставляют «спутники» — ребята из системы космического слежения. А что не увидят с высот занебесных они, то дополнят англичане, крепко стоящие на земле. У них агентурная сеть поставлена здраво и здорово. Пусть они тратятся. А это и есть глобализация в действии.

— Значит, им известно, как будет проходить Большой Джихад? — Юзовицки поднял палец, указав наверх. Он твердо решил не позволить новому начальнику «замылить» вопрос.

— Юзовицки, у «них» есть все, чтобы узнать об этом. Я достаточно ясно сформулировал ответ?

— Может быть, тогда и меня посвятят в детали? Наши агенты в Герате, Пешаваре, в Исламабаде рискуют, а стоят они совсем недешево. Если они стали лишними, если мы теперь — филиал MI, можно вывести их из активной зоны.

— Грег, вы сделали карьеру при Рональде и сейчас Ваше время. Но только не лезьте в бутылку с кокой. В большой машине не надо быть слишком умной деталью. Иначе система перетрет вас. Впрочем…

Смоленс подумал, что руководителю «исламского» отдела вообще-то давно пора на пенсию, что из старой «афганской» гвардии этот большеухий господин остался последним на среднем этаже «фирмы». Таких, как он, «афганцев» вымыли «иракцы». Пора… Но говорить этого Смоленс не стал, а сказал напутственным тоном собеседнику, старшему его на добрых 10 лет:

— Вы должны помнить, Грег: Вы ведь затянули Советы в афганское болото… И где они теперь? Спасибо вам. Но надо довести работу до конца, даже если по нам нанесут первый удар.

Юзовицки долго потом раздумывал над словами «товарища Смоленса». Выходит, там, наверху, все знают о Большом Джихаде? Нет, этого быть не может. Хотя… Откуда? Откуда этим новым людям, пришедшим за «поросенком» Бушем, завидующим славе «быка» Рейгана, знать больше Юзовицки? Нет, просто они не хотят знать даже того, что знает он. Или кто-то из них решил, что он — Господь Бог? Вот тогда беда… Лучше сейчас не думать о том, что он решил. Но миллениум тебе, Америка, обещает сюрпризы…

Грег Юзовицки жил одиноко. Жена умерла от рака пять лет назад, дочь преподавала в университете на берегу другого океана, к подруге он утратил интерес по состоянию здоровья, да и с виски отношения его расстроились. С этим господином, пахнущим выжженной солнцем травой, он, по настоянию врачей, встречался куда реже, чем желала душа. Но после разговора со Смоленсом Грег извлек из бара своего приятеля двенадцатилетней выдержки. Что ему еще оставалось и чего не могли у него отнять ни врачи, ни начальство — это встречи с памятью. Ему предстоял знаменательный вечер — вечер встречи со старым, заклятым, ненавистным врагом. «Еврейский хитроплет, Чак Оксман[5], я приглашаю тебя к столу, я готов сказать тебе то, что боялся произнести все последние годы».

Если бы кому-то привелось наблюдать за руководителем «исламского» отдела ЦРУ в этот вечер, у наблюдателя были бы основания изумиться поведению старого разведчика. Юзовицки поставил перед собой два стакана, наполнил их темным напитком, выложил на стол два прибора, две тарелки, собрал нехитрую трапезу — хлеб, ветчина, сыр да орешки также были рассчитаны на двоих. Наконец, мимика хозяина навела бы наблюдателя на мысль, что тот общается с незримым собеседником, говорит охотно, но больше слушает, отпивая часто из стакана и кривясь то ли от горечи, то ли по иной причине.

— История — это да-авно уже не изменение человеков во времени. Это, любезный мистер Юзовицки, перемещение идей в пространстве. С той поры, как человеки перестали меняться, идеи перестали умирать насовсем… Это значит, что мы живем в мире идей как на болоте, где идея — кочка. Спасительная, но… Наступи ей на макушку, упрись сапогом в хохолок-холмик, вот она и уйдет вглубь. А потом всплывет наружу, только над вашей головой, мой друг.

— А над вашей?

— Вы все время торопились, прямо как наш Госдепартамент. Обождите. Неужели вас моя голова беспокоит больше вашей? Раньше идеи властвовали и гибли, теперь они лишь насмехаются и живут вечно, кочуя от поколения в поколение из сознания в подсознание «масс» — простите уж старика за «левое словечко». Тайная власть идей над вами — это сила, она водит вас по кругу. История повторяется вами и дважды и трижды, и фарсом и водевилем — пока не прогорит торф болота до самого дна. До самой глубинной и единой человечьей сути.

Профессор Оксман отдышался и потянулся за водой, но Грег Юзовицки упредил его и пододвинул стакан. В вежливой ненависти была особая сладость — обычно он об этом думал во время ссор с женой, и старик Оксман вызвал за время их недолгого личного знакомства схожее чувство. Нет, тем, кто не знает радости вежливой ненависти, не работать в разведке…

— И все-таки, профессор, почему «вы», а не «мы»? И сколько лет вы даете «нам»?

Юзовицки смотрел на слабые пальцы Оксмана, охватившие стакан. Разглядывал его руку. На ней проступили сотни розовых и синих прожилок-рек, на тыльной стороне ладони рыжели крупные веснушки-материки. Не рука, а карта планеты. После атомной войны, почему-то пришла в голову мрачная шутка.

— «Вы» — потому что вы одержимы энергией. Назовите ее энергией созидания, борьбы за существование, за создание цивилизации, за мир во всем мире, за демократические идеалы, за нефть и газ, за… — пальцы профессора заметно дрожали, — эта энергия, как ее ни надпиши, объединит вас и массы таких, как вы, в систему и заставит вращаться по циферблату идей. Да я это уже говорил. А я — лишен энергии созидания…

— То есть, профессор, все дерьмо выносить нам? — Юзовицки с удовольствием отметил, что крупные реки на руке собеседника взбухли, словно в паводок.

— Я даю вам лет двадцать-тридцать на то, чтобы убедиться самим: то, что принимаете за дерьмо сегодня, тогда вы назовете черноземом плодоносящим. Таков закон неумелого обращения энергий…

Такой или приблизительно такой разговор с Чаком Оксманом вспомнился Грегу Юзовицки. Этот разговор проходил еще в 1979 году, в Белом доме, в кабинете Паркера, советника Картера. Грег помнил, что вовсе не собирался спорить с закорючистым еврейским профессором, что тайной целью встречи Паркера с учеными-востоковедами была дезинформация для русских, будто Штаты готовят большую бучу в Иране. Но случайное столкновение его с Оксманом задело тогда разведчика за самое его живое. Так перед боем шепни солдату, что война все равно проиграна — и сердце изгложет страх.

Да, с тех пор Юзовицки ненавидит Оксмана. О, как он ненавидел этого умника тогда, когда весь его отдел праздновал поражения русских в Афганистане. Он видел перед собой руки, сжимающие стакан, и в них мерещилось ему отчего-то собственное будущее. Точнее, не в них, а в нем, в стакане, объятом костлявым рыжим материком!

издевался над ним искуситель, пользуясь чьими-то ловкими словами-колючками, застрявшими в коре памяти разведчика. И даже когда империя Зла начала разваливаться на куски и слабеть, чахнуть, а перед Грегом и его коллегами открылись новые, ранее недоступные горизонты, он все равно никак не мог избавиться от этой колючки в коре… Сколько они уже вбухали в исламских фанатиков, чтобы опрокинуть стратегического противника! Не в таких как Масуд, а в таких, как Усама, таких, как Назари. И поражение от победы они уже не в силах отличить…

Балашов[6] искал себя.

— Ты бы искал с веником, по углам, хоть с пользой для хозяйства, — язвила его Маша[7], указывая на комки серой пыли, осевшей под столом, спрятавшейся под кроватью возле плинтусов. Она их прозвала «хы». Она указывала на «хы» Балашову узеньким пальчиком, но сама не убирала. Принципиально. «Хы» полёживали и полнели, изредка лениво переворачиваясь с боку на бок на сквозняке.

Подруга писателя была им недовольна. С весны с ним это началось. Вскоре после отъезда Логинова. И протянулось сквозь всё лето. Застарелый творческий кризис — Игорь сам себе поставил такой диагноз.

— Не то пишу. Не то писал. Не то, не то… — невнятно бурчал он исключительно под нос и этим особенно раздражал Машу.

Игорь, вопреки обещанию, данному Маше, так и не отдал Вите Коровину роман, ссылаясь на необходимость доработать текст. А сам отложил рукопись в стол и предпринял попытку вернуться к «интеллигентским» рассказам. Машиного глаза это бегство не миновало. От прямого выяснения Балашов ускользнул, но она услышала, как Фиме по телефону ее друг объяснил, что утратил связь со значительным.

Но Маше стало досадно. Она, тоже небесталанная, выгребает каштаны из золы, а он считает, будто так и должно быть. Пусть, конечно, ищет, но хоть с веником. По дому. Творец же уборкой пренебрегал.

Вновь из-под его пера стали было выпрыгивать на белый лист растрепанные сорокалетки, желающие прожить две жизни от неумения уместить себя в одну, никак не решающиеся сделать выбор, куда же бежать, в Штаты или все-таки в Бологое. В Штаты навсегда. С женой. В Бологое — на лето, с любовницей. Герои метались в поисках себя по столице, от пьянки к пьянке, и едва успевали спасаться от коммунальной жизни на собственных кухоньках, доставшихся в наследство от диссидентствующих отцов и дедов. В их «успевании возвращения» был свой риск, свой героизм и даже свой изыск… но Балашов поймал себя на злобном чувстве по отношению к ним. Всех их хотелось послать в Афган, в Чечню или хотя бы на хрен. В текстах Игоря появился мат. Он отдавал себе отчет в том, что писать с таким на душе нельзя, и в том, что «поиск себя» в этих обстоятельствах столь же вынужден, как таблетка аспирина при острой головной боли. Ему было жаль, что даже Маша никак не желает смириться с этим аспирином. Хотя, если бы не она, про него вообще бы позабыли — Москва забывает быстро. Маша время от времени применяла насилие и буквально выталкивала его из дома на тусовки, встречи, куда его еще приглашали как эксперта.

— Выпадешь из обоймы, Балашочек — это навсегда. Сам знаешь Москву. Не можешь сейчас работать на душу — работай на имя. Жизнь мудра, она всем паузу дает. Это мы слепы, не видим, зачем, — убеждала Маша. Балашов слушался, но страдал.

Так он встретил осень. Осень для прозаика — время плодотворное. Спасибо Пушкину. Жары нет, но пиво еще можно потреблять на улице. Можно не писать: лень будет списана на творческий поиск. Музы шуршат под ногами. Разрешается их презрительно пинать с Парнаса. Пусть поэты трудятся. Свобода. Все у прозаиков перепутано: лето — это прозаическая зима. А зима — лето. Сидишь дома, за столом, у пышущей яростным жаром батареи и кропаешь, кропаешь, глядя в мерзлое далеко. Весна — это осень творчества. Чувства много, так и прет из природы в нутро ядреным изумрудным соком. Жить хочется. Немедленно жить. Ну, как тут умирать в творческом бессмертии? Ведь письмо — это растворение себя в вечности. Как сахар, что ли. Кубик сахара в море соленой гущи. Но хоть чуть подсластить, отважно жертвуя, или жертвуя бездумно, не важно, но лишь бы жертвуя самим собой. Настоящий творец по сути не понятен живущим — тем, кто живет в «сегодня». Здоровому трудно понять мертвеца. И самое страшное, самое мужественное — это смелость выбора между «смертью в жизни» и «жизнью в смерти» — той стеной, которая отделяет бытие «творца» от существования «не творца» (порой в одном человеке). Оставить весну весной или ждать весны до осени… Вот такими небогатыми мыслями маялся Балашов до того самого дня, в который из его осени, как из седла, выбил «афганец» Миронов[8].

— Куда пропал? Что случилось, слышал? Или остаешься в отрешении? Напрасно. Самые большие мыслители гибли от этой жизненной ошибки. Теряли связь.

— Андрей Андреич, связь — понятие общее. Употреблять его как сахар. В чай хорошо, в водку — плохо.

Миронов по-своему подхватил слова Балашова:

— Если с женщиной — то да. Хотя и тут один ожог — не причина для огульного отказа. А с жизнью связь необходима. На войне многие без такой связи скоро в «груз номер 200» превращались. Афганистан тебя нагоняет.

Балашов в очередной раз отметил, что Андрей Андреич, обычно скрадывающий без зазрения совести предлоги и окончания, никогда не ленится договаривать слово «Афганистан».

— Таких, кто приезжал афганцев жизни учить, ученики быстро делили на бесконечность. За отсутствие «связи». Я в подшефном батальоне национальной гвардии сразу определился: нужен я, как советчик, могу чем помочь — спрашивайте. А в их дела не лезь. Народ хитрый, смекалистый. Торговый. Мои ребята-афганцы минами, патронами с моджахедами Масуда в самые бурные времена менялись. А я не мешал. Ты им мины раздобудь, а распорядиться они и сами сумеют по обстановке. У них своя жизнь, у нас своя. Вот это связь с действительностью. Сейчас, во времени, лишь кажущемся мирным, дело другое, но макроскопические законы природы и здесь выполняются. Просто в боевой обстановке их постигаешь быстрее. И гораздо глубже. Понял?

— В общих чертах.

— То и плохо, что в общих. О Масуде знаешь?

— Что?

— То, что никак не удавалось нам, с успехом сделали иные умельцы. Взорвали Ахмадшаха в самой его ставке.

— Как? — у Балашова перехватило дыхание. Его «афганская» книга оставалась в «столе», но это вовсе не отменяло того факта, что Масуд стал его родным, приватизированным литературным героем.

— Сколько ни посылали к нему агентов, он как в газете наши планы вычитывал. Афганцы говорили, он через небо видит…

Видимо, событие изрядно поразило и Миронова. Он погрузился в воспоминания, что для телефонных бесед, в отсутствии водки и пива, было полковнику не свойственно.

— Армейские наметили операцию. Ликвидация бандформирования. Как сейчас формулируют, зачистка. Десантники сверху, отсекать. Пехота снизу, к ущелью поджимать. Нас не привлекали. На все участки не хватало дыры затыкать. В штабе обсуждали, план разработали. Крупномасштабный, а как же! 86-й год, успех нужен, как воздух. Победа любой ценой. Тогда товарищи из Главпура такие слова еще произносили без иронии. А когда уже дело на ходу было, к комполка — Суриков был такой, Антон Алексеевич, грамотный военный — от Масуда парламентарий. С белым флагом. Письмо передает. По сути, не письмо, а записка дружественного содержания: «Уважаемый Антон Алексеевич! Не ходите в ущелье. Побьем вас там крепко. Потому что ждем. Сохраните своих людей. С приветом и уважением, ваш бывший соученик по Академии Фрунзе Мухаммад Фахим». Фахим был командир у Ахмадшаха, из способных и смелых. Теперь маршал!

— И что, пошли? — вяло спросил Балашов.

— Нет. 86-й — не 83-й. Нас спросили совета. Слава богу, столько жизней… А сколько раз не спрашивали? Мы-то скоро поняли, что с духами договариваться веселее. Мы их почти всех с Наджибом примирили. Доктор Наджибулла отнюдь не дурак был. Один Ахмадшах и остался, так называемый непримиримый. Непримиримый, но разумный, а, значит, всегда готовый к переговорам. Не то что неистовый Хакматьяр. С тем не договориться, тот против любой власти, кроме своей. А Масуд был враг принципиальный, но договориться с ним было проще, чем воевать. Только пока «там» это поняли, поздно уже было. В силу иных причин, нам пока окончательно не известных, тех, кто поняли, как раз и смело помело истории.

Миронов замолчал. Балашову показалось, что Андрей Андреич сделал глоток из стоящего поблизости, наготове, фужера. Выпить отчаянно захотелось и самому. Гибель Масуда нечто нарушила и в его жизни. «Хы» подрагивали на полу, безучастные к помелу истории.

— Может, я к вам приеду? Помянем…

— Поминать рано, выжил. Хотя вероятность минимальная. Последствия будут удручающими. Масуд — личность, способная принимать стратегические решения, достойные особых точек истории. Он ведь против Наджиба воевал жестко, а когда талибы на Кабул шли, предлагал Наджибу же вывезти его из столицы. Предотвратить трагическую развязку. А с выводом войск? Наши тогда с ним договаривались: мы выходим тихо, без огневой обработки по пути следования колонн, а они с гор не бьют, дают нам линию. Вот тогда полковник Карим мне помог — кабы не перстень его, по пути точно не ушел бы от басмачей. Не отпустили бы с почестями!

— Ну так что, Андрей Андреич, подъеду я?

Но «афганец» будто не слышал вопроса.

— А потом приказ Главпура.

Подполковник Курков без большой охоты отправился в Центр из расположения батальона национальной гвардии, что прикрывал Пагман. Не то что он успел столь уж привязаться к «своим» подопечным афганцам. Такой роскоши опытный «дед» себе позволить не мог, но здесь он знал, как выживать, причем выживать наиболее уютным способом. Девять лет этой войны он бы отделил от других своих «спецопераций» таким наблюдением: здесь даже «деду» каждый раз, в каждой новой ситуации, местности, окружении — каждый божий день заново приходилось обучаться выживать.

И Центр вовсе не составлял из этого правила исключения. Тем не менее пришлось отправляться. Алексей Алексеич дал последние указания Васе Кошкину. Крепко пожал руку на прощание. Подумал про себя, что вот так прощаться с Василием взял в привычку в самое последнее время, то есть с начала переговоров в Женеве.

Устроился в джипе и покатил. В джипе пулемет, а к спинке сиденья водителя приварен мощный лист стали, заменяющей бронещит. Вот на таком самопальном броневике Алексеич и кружил по окрестностям, консультируя наджибовцев по части грамотного проведения «спецопераций», куда больше напоминающих выезды на мафиозные сделки или объезды местных хуторов областным начальством, чем кровавые ликвидации бандформирований путем их физического устранения.

— Квазистабильность, достигнутая путем уравновешивания интересов и выгод, — дал он этому состоянию научное название, но, как сам уже давно привык, штабное начальство не поняло его, заподозрив в этих словах шибко умного офицера очередную каверзу. Вот он и раскатывал по своему Пагману, подальше от штаба и от лишних ушей.

— Алексей Алексеич, не боитесь на своем тарантасе в одиночку? Снайпер шмальнет, и никакой пулемет не спасет отважного профессионала. Без крыши-то? — удивлялись коллеги. Но Курков был убежден, что куда опаснее таскать за собой сопровождение, только раздражая моджахедов.

— А их если разведка выяснит, что вы — офицер? Они о нас все знают, паразиты…

— А мне их разведки бояться нечего, — поражал таким ответом Курков. — Их разведка на чем стоит? На поддержке местного населения. Там агенты, наблюдатели, там передаточные звенья. А я с местными дружу. Меня уберут — лучше им не будет. Потому как установлена взаимовыгодная квазистабильность. Мы воюем не на ненависти.

— Да вы философ, — уважительно говорил Вася Кошкин, сам для себя избравший иную методу выживания, заключавшуюся в формуле «ин вина веритас», что в современном переводе с латыни означало «пуля хмельного боится».

— Это гибнут вместе. А выживают в одиночку, — подводил итог опытам Курков. Что-что, а отвагу афганцы уважали. Сами знали в ней толк.

В Центре с Курковым обошлись по-деловому. Там, особенно после Пагмана, он ощутил напряжение в отношениях между всеми частями, всеми клетками военного мозга. В Центре уже знали, когда «это» случится.

— Курков, отправляйтесь сразу к генералу Грозовому. Там вам объяснят дальнейшие задачи, — устало отмахнулся от свеженького, словно с курорта прибывшего в Кабул подполковника генерал Скворцов и направил взгляд мимо офицера, за него. Но Алексеичу хотелось все же разобраться в предстоящем деле, чтобы в общении с армейским генералом Грозовым лучше знать, что тот может, а чего не может требовать от «смежника».

— Откуда вы такой… — Скворцов запнулся, подбирая нужное слово, — удалой такой? Рады, что уходим?

— А разве мы уходим? — позволил себе спросить у начальника Курков. Он выпятил слово «мы», умело отделив «их» от «армейских». — Мы ведь никогда не уходим.

— Вот я тебя и спрашиваю, откуда вы такой удалой прибыли? — повысил голос Скворцов, но Куркову показалось, что генерал от его слов как раз приободрился. — Конечно, мы останемся. Пока останется Наджиб. А вы можете мне наверное сказать, сколько… Сколько он еще простоит? А последствия для страны предсказать можете? Для нашей страны?

На такой прямой вопрос Курков не готов был ответить сразу. Он понял, отчего показался генералу таким «удалым». Да, в Пагмане было опаснее, чем в Кабуле, но там он позволил себе непозволительную роскошь не думать о большом, заменить мыслями о выживании мысли о жизни. А жизнь — для Куркова — представлялась прорывом в «общее», соединением себя с огромной энергетической массой, переносимой магмой человечества из истории в современность. В повседневность. Такой уж в нем был заложен первичный модуль. Когда, кем? А вот Скворцов. У того главный модуль — это служитель делу. Он думает о деле. Каждый день, каждый, наверное, час. Бедняга. И сказать ему нечего, потому как дело всегда меньше истории.

Курков ощутил превосходство над начальником. Дело было и впрямь швах, слабоватое дело, горбачевское. Советы выводили из Афганистана войска, и теперь Наджиб оставался один против афганских, иранских, пакистанских и всяческих иных врагов. А вместе с ним, вместе с недавними друзьями под удар, с точки зрения и Куркова, и Скворцова, неминуемо попадут южные рубежи Родины. А это уже — трусость или предательство.

— Я думаю, что в мире наиболее силен принцип бумеранга, — все-таки ответил Курков, и генерал Скворцов посмотрел на него сверху вниз внимательно.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что союзники с неумолимостью становятся врагами, если в их альянсе при ста общих интересах имеется хотя бы одно противоречие. Моджахеды и исламский мир за их спинами — это потенциальные противники Запада. Это бомба замедленного действия, которую наши идеологические контрагенты сами подкладывают под себя.

— Курков, вам бы не в Пагмане сидеть. Вам бы в МИДе сейчас заправлять, — то ли похвалил, то ли, наоборот, осадил своего подполковника Скворцов. Курков согласно кивнул. Он был уверен, что по широте взгляда на международные проблемы мог дать десять очков вперед и мидовским, особенно нынешним «дипломатам», и самому Скворцову, все-таки в большей степени военному практику, чем аналитику разведки.

— И запал затлеет сразу, стоит нам уйти отсюда. Когда не останется объединяющего стимула, — все же договорил он свою мысль. Эта мысль во всей ясности целиком родилась в его голове два года назад. Вместе с осознанием факта, что придется уходить. Родилась и больше не покидала его, согревая мстительной неизбежностью бумеранга. Скворцов уловил настроение служилого зенитовского подполковника, и это настроение вдруг передалось ему самому. Почему-то вспомнилась давно услышанная фраза «И пораженье от победы ты сам не должен отличать». Наверное, это было сказано про их ворогов. А что, если в МИДе и совсем наверху все-таки думают с учетом перспективы, хитро, и заманивают ворогов в политическую ловушку?

Но Скворцов считал себя человеком трезвомыслящим, владеющим умением расставаться с иллюзиями решительно — этим умением он отчасти объяснял как свое высокое генеральское положение, так и то, что Центр назначил его начальствовать над людьми, которые — он без стеснения признавал это — превосходили его в иных профессиональных качествах. А потому он положил конец разговору с подчиненным резко:

— Но вы, Курков, не в МИДе. И, я полагаю, в МИДе работать не будете. Отправляйтесь к Грозовому. И не рассказывайте ему про бумеранг. У него большие заботы. Солдат надо выводить. Не в виде «груза 200».

Курков на этот раз не обиделся. Военные на войне в определенном смысле напоминали ему женщин. Самых чувствительных, обидчивых, вспыльчивых и непредсказуемых из женщин.

Он отправился в штаб Грозового, но прежде все-таки сказал Скворцову, пользуясь «свободой слова» на офицерской войне:

— Товарищ генерал, я понимаю так, что нам надо договариваться с Масудом?

— Не берите на себя слишком много. Армия хочет обеспечить себе спокойный уход. Ей требуются наши разработки и связи на той стороне. Допускаю, что это последнее Ваше задание. Здесь…

— Я могу при выполнении задачи располагать нашими? Офицерами «Зенита»?

— Отправляйтесь, подполковник. В вас сильна память о штурме Тадж-Бека. Вопросы решаете фронтальным ударом. Хотя… Вы, по-моему, в операции «Шторм» непосредственно не участвовали… У вас ведь иные заслуги…

Скворцов обождал и добавил напоследок загадочно:

— Доложите, кого вы хотите в группу… Допускаю, тут тоже бумеранг… Девять лет бумерангом…

Генерал Грозовой был массивен и немногословен. Черные мешки под глазами подходили к его фамилии как нельзя лучше, но только пахло от него не озоном, а чистым спиртом, прущим изо всех пор.

— Чай будете? — тускло спросил он у специалиста КГБ, присланного Скворцовым. Конечно, полковника вполне мог принять и ввести в курс дела один из старших штабных офицеров, но после вывода войск война заканчивалась и наступали непростые для генералов времена политики в зыбкий переходный период — так что проявить внимательность к комитетчику казалось Грозовому вовсе не лишним. «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», — ответил он адъютанту на немой вопрос, когда тот доложил о появлении Куркова. Адъютант не понял, к чему здесь поэзия, но немедленно пригласил крепыша-подполковника.

Алексей Алексеич много перебывал у армейских генералов. Обладатели морских звезд на погонах предлагали ему и виски, и водку, и подать рапорт об отставке, но просто чай — такого еще не приключалось. То ли обпился уже Грозовой более достойных напитков, то ли разговор предполагается «чайный». Небыстрый, взвешенный. Трезвый.

Генерал удивил Куркова своим вторым вопросом:

— А как у вас считают, пора нам отсюда?

Курков едва не поперхнулся горячим чаем.

— Мы исполняем. На уровне решений — мы лишь орудие труда, — состорожничал он.

— Знаю. Орудие… А вы сами? Мне докладывали, вы профессионально анализируете. Поднимаетесь над котлом, так сказать.

Курков подумал и, решившись, ответил:

— Товарищ генерал, решение уже принято. К чему теперь мое мнение? Я имею в виду рациональную основу вопроса…

Грозовой с удивлением оглядел подполковника. Круглая голова, лысина, усы. Белокож. Можно было и покрепче зачернеть под афганским солнцем. Опасные складные ножики стального взгляда из-под выгоревших бровей. Нахал и не дурак. Душегуб, наверное, тот еще, но не дурак.

— Рациональная основа… Рациональная основа, во-первых, в том, что нет решений, которые нельзя изменить. Согласны?

— Нет. Камень, падающий с горы, не уговорить вернуться на место.

— Камень с горы. Вы в Пагмане стихи по ночам не сочиняли? У нас теперь много таких, которые про «Черные тюльпаны» песни слагают.

— «Черные тюльпаны» — это романтика десантников. У наших на это иммунитет. Опыт плюс возраст, — в голосе Куркова Грозовой уловил обиду за «своих». Это доставило генералу маленькую радость.

— Иммунитет… Хорошо. Тогда во-вторых. Я намерен поручить вам задание. Задание… Жизни людей. Многих. И мне важно знать, что у исполнителя на душе. У орудия труда есть душа?

«Мать твою! — выругался про себя Курков. — Что ж ты глушишь здесь такое, генерал армии ты наш растакой, что через каждое слово у тебя из нутра лезет эта самая душа!»

Алексея Алексеевича изрядно раздражала манера Грозового повторять по несколько раз слова. Хочешь в душу — получай. Получай в душу.

— У «наших», товарищ генерал, за десять лет немного набралось «не важных» заданий. И процент «груза 200» у нас, — он запнулся, и генерал тоже замер, ожидая болезненного, как удар хлыстом, сравнения, — процент «груза 200» у нас близок к нулю, и мыслю я так: одно и то же действие, вызванное разными побуждениями, приводит к разным последствиям.

— Вы только от чая столь загадочны в оборотах речи, подполковник Курков? Или это общее свойство вашей аналитики? Аналитики… Или хотите коньяка?

Курков отпраздновал маленькую победу своего оружия.

— Не откажусь, товарищ генерал. Как говорит восточный монарх: «От хорошего отказываются дураки и святые. Но разница между ними проявляется не на этом свете».

— Ладно, ладно. Вы мне сейчас, под коньяк, ещё, пожалуй, Хафиза начнёте цитировать!

Грозовой вдруг повеселел. То ли от глотка коньяка, который он накануне обещал вообще больше в рот не брать, ни одной капли, то ли от появившейся надежды, что подполковник Курков не только сможет решить свою непростую задачу, но и объяснит ему, что же за последствия вызовет желаемое им действие.

— Мы ведь уходим? — Курков обозначил голосом едва заметный знак вопроса. Грозовой кивнул. Адъютант понял это по-своему и принёс ещё две рюмки коньяка.

— Ты неси всю бутылку. У нас с подполковником разговор обозначился.

Адъютант про себя назвал гостя сволочью. Ему было жаль на него коньяк — армейской выправки в подполковнике вовсе не было, и офицер позавидовал его «вольнице», допустимой, по мнению адъютанта, лишь в отношениях Грозового с ним самим. «Спаивают тут всякие приблуды», — за дверью сказал он в сердцах офицеру связи, пасущемуся в предбаннике в ожидании какого-нибудь дела. Тот согласился, но в пресловутой глубине души порадовался, что не всё «коту масленица», имея в виду адъютанта.

— Важно понять, зачем. Зачем мы уходим.

— А зачем мы пришли, подполковник?

Курков почему-то захотел, чтобы Грозовой назвал его полковником. Так было бы проще разговаривать.

— Вы воюете с 83-го, товарищ генерал. А я в 79-м видел, как в Пули-Чархи аминовцы бульдозерами зарывали трупы. Горы трупов. Мы — мы не зря сюда пришли.

— Миллионы беженцев. Сотни тысяч убитых. Ненависть всего народа.

— Всего народа? Об этом мы сможем судить лишь после того, как уйдём. Ненависть имеет свойство оборачиваться любовью. А потом, товарищ генерал, мои подопечные из батальонов национальной гвардии МГБ Афганистана вовсе не ненавидят меня, а ведь на пятьдесят процентов это бывшие моджахеды. Нет, я не зря сюда был прислан. Я знаю, что сейчас «там» принято считать иначе, но многие, кто сюда пришёл, не зря делали свою работу, товарищ генерал.

— Может быть. Может быть. И всё-таки уходим. С каким настроением нам надо уйти, Курков, чтобы… Чтобы оставался смысл? Эта война губит в нас смысл. В нас, а не в них. Ещё год, ещё полгода — и я верну родине целую армию убийц, наркоманов, психопатов и калек. Калек… Грозовой говорил и сам себе становился опять противен. С какой стати он полез откровенничать с этим подполковником? Это не входило в его планы, но коньяк, ложащийся на старые дрожжи, делал своё дело.

— Товарищ генерал. Важно, зачем вы… это делаете. Я знаю, зачем это сделал бы я. Всё остальное — дело истории. Она не уравнивает все желания на весах, масса нулей здесь не играет решающей роли.

— Роли. Опять эта мистика, полковник… Что вы такое знаете, чего не знают они? Ну, говорите!

— Мир — это не состояние отсутствия войны. Мир — это состояние разрешённых проблем. И до этого состояния друзья наших врагов ещё успеют стать их заклятыми врагами. И тогда нас вспомнят и призовут.

— Нас? Нас всех? Или только вас?

— Я не знаю. Я не знаю ваших истинных желаний.

— Моё желание, товарищ Курков, равносильно моему приказу, — взял себя в руки Грозовой, — я хочу вывести армию, её боевую часть, без звёзд Героев, без потерь, без ударов в спину. Договоритесь об этом с Панджшерским Львом — и мы скажем, что вы пришли сюда действительно не зря. Вы понимаете меня?

— Какой срок выполнения задачи?

— У вас есть три недели, Курков. Три недели. Три недели — и ещё рюмка коньяка напоследок.

Грозовой направил Куркова в расположение генерала Ютова. Ютов — это знали не только в штабе армии, но и выше, наладил с моджахедами на севере устойчивые связи. Даже с людьми непримиримого Ахмадшаха у него были свои «шуры-муры», и в его дивизии потери были сравнительно невелики. Духи, скорее всего, знали карты его минных полей, что сберегало им ишаков и родственников из окрестных сёл, а за информацию платили по-своему щедрой манерой — они редко стреляли в спины ютовским шурави, они снабжали их льготными товарами, травкой, барахлишком, ну а тех, кто поближе к Ютову, и золотишком. Так, по крайней мере, поговаривали злые языки. Ютов старался не заползать с войском в глубь ущелий, берёг людей, и, понимая это, младшие офицеры отвечали ему любовью за это, Масуд и его полевые командиры, со своей стороны, предупреждали Ютова, куда тому не надо ходить, дабы не попасть в ловушку во время редких общевойсковых масштабных операций, придуманных Генштабом, — от этих операций и Ютов, и даже Грозовой никак не могли отвертеться. О «дипломатии» боевого генерала Ютова знали, но армейские низы она более чем устраивала, а верхи предпочитали не вмешиваться, чтобы дерзкий генерал не поставил не дай бог ребром твёрдой своей мохнатой ладони вопрос о бессмысленных жертвах этой войны. Шёл третий год, как журналисты распоясались, власть утратила стальную хватку — бог с ним, с Ютовым, — не до него. Но вывод войск в корне менял положение дел. Война завершалась, оставляя поле боя политикам. Дивизии Ютова надлежало уходить в арьергарде, и в штабе полагали, что Ютов, и без помощи людей Скворцова, своими силами, сможет обеспечить себе спокойный выход. Но вопрос мог возникнуть потом, полагали армейские начальники — с какой это стати советские генералы столь доверчивы были к непримиримому Масуду? Уж так ли усердно они воевали в Панджшере последние несколько лет? Так что Курков, сам того не ведая, отправился к Ютову, дабы прикрыть армейское начальство от возможных политических неурядиц. Что, впрочем, вовсе не отрицало того факта, что генерал Грозовой искренне желал вывести людей с наименьшими потерями «Смысл, такой у меня смысл», — повторил про себя он после ухода странного подполковника.

Грозовому не удалось вдохновить Куркова важностью задачи. Алексеич сразу дал себе отчет в том, сколько подобных курковых Центр сейчас направляет на связь с моджахедами.

«Им не к Масуду, не к Исмаил Хану ходоков впору отправлять, а к наджибовцам, — ворчал он, собираясь в путь, — вот те в спину охотно свинцового змея пустят. За предательство». Курков вспомнил, кто из старых куосовцев сидит при штабе Ютова — и успокоился — там за «контрпартизанские действия» отвечал Раф Шарифулин. Лучшего помощника, чем Шариф, трудно было себе представить. Впрочем, подумал Курков, это в памяти существовал бесстрашный Шариф, ищущий в войне свой философский камень. А настоящего Шарифа Курков не видел уже как добрых шесть лет. То ли начальство, то ли Стрелочник войны словно сознательно разводили их по разным путям вокзала смерти. Шесть лет… А Курков знал не понаслышке, что успевает сделать эта война с человеческими лицами и за более краткий срок. Смывает черты лица, обтачивает, как река камень.

Так что, направляясь к Ютову, подполковник Курков, пожалуй, больше, чем контрразведки Масуда, страшился лица Рафа. А в нем и отражения самого себя. Не зря жена, уходя от него, произнесла: «Еще два года таких командировок, и тебя ни одна женщина не возьмет. Всю жизнь один промыкаешься, Курков!» Это была последняя соломинка, но Алексеич отшвырнул ее с презрением. Ведь надо же, как свет устроен: когда хотят близкие мира, из души самые обидные слова лезут… Обидела его такая бабья прогностика. Задела за живое. «Дура ты, Ирина. Уходи тогда. Один не останусь. А то я при тебе как с оголенным тылом воюю. Уходи. Еще обратно попросишься». Да, за живое. Видно, осталось еще живое, и очень оно, на самом деле, не желало одиночества. Но пришлось гнать от себя сомнения, чтобы не загнуться в очередной командировке. Последней, как он полагал. А там — домой надолго, там он уже разберется с женским вопросом по-своему. Было это около года назад. Возвращение уже пряталось коварно за ближайшим горным хребтом. Предстоящая встреча с Рафом наводила на размышления о своем лице, которое придется показать опасному существу — мирной Родине.

К Ютову в Мазари-Шариф Курков отправился крюком, через свой Пагман. Крюк был невелик, и Алексей Алексеевич желал взять с собой проверенного афганца, таджика Сейрулло, а также вещицы — вдруг приведется с войсками и уходить.

Вася Кошкин встретил подполковника невеселым известием. Командир батальона национальной гвардии Сейрулло за день до приезда Куркова был убит.

— Две пули сбоку вошли. Свои стреляли, — развел руками озадаченный советник.

— А с чего вы на чужую «делянку» полезли? — уточнил Курков, хмурясь и удерживаясь от мата. Хотя его, по сути, это уже не касалось. Но Сейрулло мог ему пригодиться, поскольку сам три года назад попал к ним из моджахедов дерзкого полевого командира Мухаммада Атты, близкого к Масуду.

— Их дела. Не я их посылал, не мне они отчет давали. Может, опять минами торговать. А может, тушенкой. Я по вашей методе в их коммерцию не влезаю.

— Верно. А то бы прошили не предусмотренные природой отверстия не только Сейрулло-бедняге, но и товарищу Кошкину.

— Странно только, Алексей Алексеич, что столько ходил целехонек Сейрулло, а стоило вам отбыть — и, как говорится, стремительный эндшпиль.

— Отец из хаты — дети рады. То ли еще будет, как мы уйдем. Их счастье, если Наджиб усидит. А если нет, если басмачи в силу войдут, вот тогда карусель пойдет. Геополитическая.

Курков беседовал с Кошкиным, занимаясь сборами. Василий сидел посреди комнаты на стуле, похожем на плетеное кресло с очень высокой спинкой. Он с любопытством следил за перемещениями человека-мячика, пружинисто отскакивающего от стен и неожиданно изменяющего направление качения. Курков был «теряльщик» известный и вечно что-то искал, в решительный момент ему недоставало самого важного…

— Что на сей раз?

— Перстень… Засунул куда-то. Тот самый перстень, с 80-го еще.

— Ваш афганский талисман? Что ж вы с пальца его сняли?

Курков не ответил. С таким перстнем он не рискнул ехать к Скворцову.

— Оставили бы его в Москве, если носить перестали. Я там нажитое добро складирую. Зачем за собой обозы таскать. Теперь даже партийцы не таскают.

— Забыл, что тогда афганец Курой сказал?

— Сказал не снимать. «Глюксбрингер»[10]. (Вася обзавелся русско-немецким словарем и в тихие часы поучивал немецкие словечки, тренируя память. «С Азией заканчиваем, пора в Европу», — шутил он. На что Курков с мрачным постоянством отвечал, что Азия не закончится никогда.)

— Он вам еще сказал, что цены нет перстню… Интересно, что с продавцом стало… Рожа у него была самая героически-басмаческая… Вы в коробке с медалями поглядите. Может, там?

Перстень, при странных обстоятельствах подаренный девять лет назад в одной из кабульских оружейных лавок богатырем-афганцем, действительно покоился в коробке со значками и с орденами. Обручального кольца Курков не носил ни на правой — пока жена с ним была — ни теперь на левой. Не носил по причине прозаической: попадешь к духам, так сразу палец оттяпают, хоть с трупа, хоть с живца. Но перстень Андреич решительно надел на средний палец левой руки. «Вот так». Он не часто вспоминал о загадочном продавце и его подарке, но связь с ним через всю войну ощущалась как величина постоянная и…

— Мистическая связь, — передразнивал Алексеича Василий, но Курков не уставал объяснять более молодому товарищу по оружию всю серьезность опутавших мир и удерживающих его от окончательного раскола мистических связей. Впрочем, Василий Кошкин не разделял взгляд Куркова на жизнь как на мистический процесс. Он стремился к ясности, а ясность достигалась, как в бинокле, качественной оптикой и верным выбором увеличения — не слишком крупно и не слишком мелко.

— Единственный способ жить — это принимать жизнь в упрощении. В индивидуальной оптике упрощения. А ваши связи — это усложнение, — включался поневоле в умствования Кошкин. Благо, ток времени в Пагмане к тому располагал. И Курков с сожалением убеждался, что васиной оптике природой положен технический предел. То ли генами, то ли воспитанием, то ли самоограничением… Не вместить ему в себя ясную ведь мысль, что мистика — это и есть самое главное упрощение, которое может себе позволить человек. Раф Шарифулин — тот способен будет понять. «Был способен», — про себя оговорился Курков, глядя на узор печатки на темном серебре перстня. Нет, не случайна эта дорога к Ютову…

Путь Куркова в штаб Ютова местами пролегал по так называемой нейтральной зоне, находившейся вне прямого контроля как наджибовцев, так и моджахедов. В Пагмане эту нейтральную зону он испытал уже вдоль и поперек, а вот ближе к Мазари-Шарифу поездка представляла собой чистой воды авантюру. Однако от группы сопровождения Алексей Алексеич категорически отказался, а от перспективы побултыхаться в воздушных ямах на вертушке — тем более. Жуть охватила его во время полетов по ущельям. Жуть и беспомощность. То ли дело на джипе, в одиночку, с бронежилетом, подпирающим хребет. «Ортопедический надпочечник» — так прозвал этот лист металла Вася Кошкин. Курков замечал в нем и вообще в русских людях, происходящих из центральных, южных и восточных областей России, особую тягу по-своему называть, метить предметы. Что-то в этом было от древнего, молодого, играющего, будто еще не создано этим народом настоящего языка, точно определяющего, закрепляющего за предметами смыслы и места. Будто еще только варилась в праязыке истинная масса Слова. С северянами, к коим себя относил и Курков, было иначе…

Курков ехал и думал о русском языке, русском ушлом народе, глядя на уходящий из-под колес безлюдный Пагман. Конечно, русский человек — это не березки, не кровушка, а язык, та же мистическая связь между недословами, недопредметами и недолюдьми. Или, если смотреть на «недочеловеков» иначе, в перспективе движения к космосу, в равной степени, и по той же причине их можно назвать «перелюдьми».

Дорога наворачивалась на холм, потом падала вниз, а затем исчезала бурой лентой меж еще невысокими горами, голубыми, как бывает сочная листва в свете солнца. Там, вдалеке, промелькнуло и исчезло вертолетное звено.

вспоминались слова песенки, которую насвистывал санитар, встреченный им во время поездки к Грозовому. Санитар сам страдал простудой, а потому песня у него выходила с особой надрывной хрипотцой.

Курков гнал от себя подобный фольклор, но тут не проявил бдительности, подхватил, как приставучий вирус гриппа.

Взрыв фугаса под колесами джипа подполковник распознал по изменению положения своего тела. Если только что он сидел за рулем головой вверх, то теперь двигался поплавком вниз и стремительно приближался к земле. Джип, плавный, как облако, надвигался на него сверху.

«Странно, я должен падать быстрее», — так же плавно и отстраненно подумал Курков и сам удивился, что представляет свое «я» как отделенное от себя самого тело. Тело опустилось на землю, и с этого мига все вокруг завертелось так стремительно, как только могут быть стремительны рефлексы тренированного выживать человека. Руки смягчили падение, вытолкнули живое с того места, куда через долю секунды грохнулась масса металла.

Сразу вскочить Куркову не удалось — колени подогнулись, как у жеребенка, и он завалился на бок, преобразовав падение в кувырок. Контузия оказалась чувствительной, во рту вкус крови смешался с запахом прогоревшего воздуха. Курков постарался докатиться до большого придорожного камня. Одновременно он прощупывал глазами пространство вокруг и вспоминал, где у него пистолет. Но как оказались прямо над его головой духи, он так и не осознал. «Сгустки воздуха», — с такой философской мыслью, до странности спокойно вошел в новый поворот судьбы подполковник Курков.

— Балашов, а, Балашов? А что такое любовь? — Маша положила голову Игорю на колени и заглянула ему в глаза снизу вверх. Писатель задумался. От подруги следовало ожидать подвоха. О любви она не заговаривала уже давно, зато в последнее время предъявляла ему нелепые, с его точки зрения, претензии. Он ожидал, что раньше или позже это разрешится грозой.

— Любовь — чувство. Чувство долга, — ответил он все-таки.

— И все? И это все? — Маша вспорхнула с его коленей и уселась на стул напротив.

Ну вот, началось!

— Знаешь, я думал о том, что нет никаких оснований относиться к любви иначе, чем к другим человечьим проявлениям. К иным инспирациям. Человек убивает из любви к деньгам — и его безжалостно судят. А если из ревности, то бишь из-за любви, то о нем могут написать роман. Хотя разница не в чувстве, а в его предмете.

— Ну и что? Пусть в предмете. Ты говорил, что любишь меня. Да не кивай, не в том дело. Допустим, я твой предмет. Так что такое твоя любовь? Если сузить? Нечто сродни аппетиту или другой природы чувство?

Игорю было понятно: одно неосторожное слово может в таком разговоре привести к ссоре. Да что к ссоре! Соберет сумочку и уйдет. На день, на неделю. Навсегда. Игорь уже приметил в подруге склонность к трагическому ощущению собственной жизни, которое она скрывает за иголками сарказма. Частый случай у московских женщин, считал он. Но в Маше он открыл и куда менее частую неуступчивость, яростную неуступчивость некоей «своей доле». Сжатое в пружину, опасное неприятие этой обусловленности и нравилось Балашову, и пугало его. Сейчас его следовало опасаться.

Балашов поднялся с дивана и отправился за любимым толковым словарем Павленко.

— Ученые, к слову, пока не могут открыть секрета обоняния. Вполне возможно, это не одно чувство, а несколько различных механизмов. Раньше были уверены, что в носу есть молекулы, которые действуют как замочки. Тысячи и тысячи замочков, а те молекулы, что попадают в нос, — это ключи. Гигантская связка. Тычутся, пробуют, пока не попадут, каждый в свою подходящую скважину… А попадут — идет сигнал в мозг. Это и есть дефиниция запаха. Правда, сейчас опровержение появилось. Есть такие молекулы, которые по форме абсолютно одинаковы — разница только в симметрии. А запахи дают совершенно разные…

— Ты к чему мне это все рассказываешь? Это ты еще о любви? Ты такой осторожный стал со мной… Что же ты меня остерегаешься?

— О запахах потому, что есть гипотеза: любовь тоже по запаху возникает. Влюбляются те, у кого запахи подходят друг к другу. Только запах тут особый, гормональный. На нюх мы его носом не чувствуем. На то имеется специальный орган.

— Ну и как, тут опровержения не появилось?

— Тут больше о сексе речь. Я так думаю. А то плоской выходит формула любви. Подошли по запаху — и вся любовь.

— Вот я и спрашиваю, что, по-твоему, есть любовь. Не гормональная, а морально-психологическая.

— А в Павленко толкования любви нет.

— Детей ты тоже с помощью Павленко производить будешь?

— А ты желаешь ребенка? — оживился Игорь, но сразу пожалел о вырвавшихся словах. Маша вскинулась на него:

— Разбежался… Ты, Балашов, даже не знаешь, любишь ли меня, а уже в отцы! Я думаю, многие мужские особи так: хотят ребенка завести, только чтобы не разбираться, что такое любовь. А бабы млеют, думают, если хочет, значит, точно любит.

— А женщины? Что, не так?

Маша покачала крохотной головой.

— Глуп ты, Балашов. В том смысле, что не умен. Как только книжки умные умудряешься писать? Я думаю, каждого писателя, прежде чем разрешить книги его издавать, надо экзаменовать, что он о любви знает. А то напишут черт-те чего, а ты живи…

— Чего ты от меня хочешь? — обозлился, наконец, и Балашов. — Писатель создает свой мир. В моем мире я знаю, что такое любовь! Неужели ты думаешь, что тот же Толстой знал о настоящей жизни людской больше, чем его недалекая жена? О любви? Да если бы мы знали, что это, не писали бы книг, не марали бы бумагу. Жили бы, как люди.

Балашову вдруг стало стыдно своей никчемности. А ведь Маша права. Слесари чинят водопроводы, космонавты изучают космос, водители водят машины. Все зачем-то нужны. А зачем понадобился писатель, если он своей любимой ничего не может толком объяснить о любви? Себе не может объяснить, что же его удерживает рядом с ней. То ли страх одиночества особого рода, то ли тот самый «гормональный запах», то ли эстетика ее фигурки, то ли томление от осознания уникальности, когда соприкасаешься с уязвимым женским, доступным пока лишь его рукам. А то и собственничество обладания… А самое постыдное в том, что во всем этом можно при изрядной кропотливости и честности разобраться, как можно найти булавку в стоге сена — но для этого надо отнестись к любви именно так, как он предлагал на словах. То есть разъять ее на «простые» импульсы… чтобы в сухом остатке получить либо ясный ноль, либо строгую единицу. Ту, ради которой стоило… Стоило всего… Но на словах. А на деле он не готов даже к первому шагу. Почему? Да потому, что подозревает в себе тот самый ноль, найдя который трудно уже будет жить так, как он привык жить. Ведь если в нулях и единицах, то есть так, как требует от него эта женщина и будет требовать любая, то не дотянешь до единицы. И никакой Мандельброт[11] не упасет. Хотя, по сути, в недостижимости единицы, в бессмысленности ее достижения при наличии хотя бы одного «фрактала любви» и есть спасение. Но не для Маши. И ни для какой иной женщины. Разве что для Гали! Но там-то как раз ноль! Вот парадокс лирики. И правда, глуп ты, Балашов, оттого что не умен!

— Ты отчего пунцовый стал? — испугалась Маша, взглянув в непривычно тяжелое, вдруг ставшее кирпичным, лицо Балашова. Она угадала, что сейчас Игорь бухнет на нее некое откровение, от которого ее жизнь с ним примет новый разбег — либо центробежный, либо центростремительный, но в любом случае пока, оказывается, нежелательный. Осень еще не надломилась в своем черенке, еще не забеременела холодно зимой, она еще помнила цвет сока и солнца. Значит, и ей, быстрой зеленоглазой ящерке, еще не пришел час сползать в свою пещерку с нагретого солнцем камня балашовской души…

— Обними меня, и я все пойму про любовь. На время пойму, по крайней мере, — пошла на попятную она.

— Ты знаешь, что Масуда убили? — все-таки вывалил на подругу свой груз разом, как с самосвала, Балашов. Маша опустила голову. Масуд ей нравился, и фильм, над которым она все еще трудилась на немецкие деньги, предполагал наличие живого Льва Панджшера.

— Маша, тебе не кажется, что с кем мы ни соприкасаемся по жизни, те увядают? Картье. Теперь Шах Масуд.

— С Масудом нас судьба не сводила. Это не мы, а Миронов виноват, если о вине говорить.

— Еще печальнее. Значит, и мы завянем?

— Почему?

— Из-за Миронова. И тебя я втянул…

— Балашов, ты сегодня первый на кладбище кораблей. Тебе и Миронова не надо, сам вымираешь. Понимаю, Масуда жаль, но он ведь свою судьбу сам определял. Ему воевать, тебе жизнь возрождать в слове. Ее тонкие неустойчивые формы. Я думаю, это и есть любовь?

Девушка произнесла эти слова с непривычной робостью в голосе и с надеждой заглянула в глаза Балашова.

— Знаешь, о чем я думаю?

— Что лучше бы в жизни, чем на бумаге?

— Нет, ты не поняла. Это все равно. Все, что в слове рождено, на бумаге выведено, рождается потом в жизни.

— Так ведь и я о том. Странно, ты писатель, а меня не понял.

— А я о другом. О том, что мне Миронов сегодня рассказал.

Маша только рукой махнула.

Дивизия Руслана Ютова покидала провинцию Балх последней. Разведчики Руслана Руслановича поработали если не на славу, то добротно. И гэбэшный подполковник по делу помог. Так что с командирами Масуда было оговорено и скреплено «товарной» печатью соглашение о «последнем дне». Масуду можно было верить, и теперь генерала Ютова куда больше волновало его собственное воинство, упившееся до полоумия. Относительно мирное соседство с душманами, достигнутое умным Ютовым, имело оборотную сторону: торговцы немедленно пополняли дивизионные закрома, какие запреты ни вводи, как ни грози младшим офицерам, прапорам да сержантам. Все одно. Здесь уже поняли то, чего никак не возьмут в толк на Большой земле, — мир держится на торговле. Простые солдатики эту истину ухватили в общении с басмачами куда быстрее, чем инструктора ЦК КПСС. «Ну, ничего, — думал Ютов, — ничего, вернутся его „афганцы“ на родину, поснимают фуражки да береты и поучат жизни тех инструкторов. Если выберутся отсюда на своих двух или хоть на четырех ногах». Об уходе войско, конечно, прознало заранее, несмотря на все игры в военную тайну, и тут же взялось готовиться, вспоминать родные нравы.

— Как будто завтра жизнь закончится, а не начнется, — на днях уже сказал он адъютанту Соколяку. Тот усмехнулся:

— Смерть начинается там, где заканчивается жизнь.

Год назад Соколяк едва успел выбить из рук обкуренного десантника автомат, когда тот, не моргнув белесым выпуклым глазом, запустил очередь в штабных генералов и полковников. В тех глазах не было жизни.

Однако войско, как море, раскачивалось от утра к вечеру, от прилива к отливу, но не выходило из берегов. Ютов уже надеялся, что еще день — и оно вытечет рекой сквозь темные ущелья, и афганцы будут смотреть этой мутной февральской воде вслед с утесистых берегов. Может случиться, что разведчики напорются на минное поле, может быть, пара «стариков» поднимут бузу, но в целом вывод его дивизии пройдет под знаком мирной звезды. Так же считали и штабные, те, кто еще оставался в «сознанке». Так бы и было…

Но днем пришел черный приказ от Главпура. Лучше бы его вообще не было, этого Главпура. Лучше бы Горбачев с него начал свою «Женеву». Главное политуправление Советской армии приказывало авиации нанести ракетно-бомбовые удары по позициям моджахедов на пути следования уходящих колонн. Во избежание нападения с флангов.

Ютов обхватил голову руками. Эти сволочи даже закончить войну не могут по-человечески. Руслан Русланович сочно стукнул кулаком по столу, и тяжелая, из кости, индийская пепельница подскочила в испуге.

— Соколяк! — крикнул он, и адъютант черным вопросительным знаком вырос на пороге.

— Политруки решили отутюжить ковром на прощание. Суки. — Ютов не стеснялся в выражениях перед офицером, ставшим его тенью.

— Кто-то «там» орден захотел. Верно. Потом будет труднее колодку удлинять.

Ютов еще раз приложил стол, но на сей раз ладонью, бережнее.

— Масуд не простит обмана. Иди к Масуду. Пусть узнает.

У Ютова была отлаженная схема обмена информацией с командирами Масуда через посредников, но сейчас идти этим путем не было времени. Очень не хотелось рисковать Соколяком, но никому другому не мог он доверить поручение, за которое его самого с легкостью отдали бы под трибунал «те». Если бы прознали.

Соколяк прищурил глаза. В заостренном русском лице проявилось монгольское. Поручение его явно не привлекало.

— Лев не простит бомбежки. Но будет поздно. Отольется Наджибу. Но для нас война закончится, — медленно, хирургически расчленяя слова на слоги, выговорил он.

Ютов поднялся из-за стола, подошел вплотную к Соколяку. Со стороны могло показаться, что одна тень накрыла другую — генерал был выше ростом и пошире в плечах сухого, жилистого, подсушенного солнцем адъютанта. Многие удивлялись, зачем Ютову такой, тем более не свой, не кавказец.

— Война не закончится для нас с тобой ни-ког-да! Масуд не простит обмана. Ты, Соколяк, — так же дробя слова молотом языка, произнес Руслан Ютов, — поторопись и донеси до него одно: самолеты поутру — это кара свыше. И ему, и нам. Иммануил Кант говорил: из кривого дерева, из которого стругается человек, нечто прямое вряд ли выстругать. Он должен понять. Он не должен ударить нам в спину.

Соколяк ничего не ответил. Ясно было, что Ютов принял твердое решение. Только желваки, заигравшие на скулах адъютанта, сообщили генералу о его мнении — Панджшерский Лев забьет им штырь в самую спину по позвоночник. Но, прежде чем это общее случится, его, Юрия Соколяка, с большой вероятностью посадят голым затылком под тяжелый бомбовый град асов грозного авиатора Руцких. Чтобы мог углубить свои мысли о каре небесной… Однако Соколяк умел подчинять сомнения и страхи — не подчиняться, как собака (хотя кто знает, что собака именно подчиняется, а не делает осознанный выбор ради одной лишь ей ведомой цели?) — присоединять свои личные страхи и сомнения к более общим страхам и сомнениям. Благодаря этой методе бесцельная жизнь обретала смысл и даже объем и, как ни странно, упрощалась. И это присоединение Соколяк осуществлял в форме персональной, через Ютова, которому, так считал адъютант, кто-то при рождении наверху выдал пропуск в мир того самого общего.

Когда Соколяк отправлялся в кишлак, где жил афганец, служивший связным между Ютовым и душманами Масуда, он еще раз воскресил в памяти весь разговор с Русланом Руслановичем и удивился тому, что, пожалуй, последние слова генерала примирили его с действительностью, перевесив все лежащие на правой чаше весов гирьки сомнений. «Для нас война не закончится ни-ког-да»…

Дивизия Ютова уползла, выдавилась сомкнувшими каменные брови горными массами. Солдаты уходили, с тревогой смотря на горы, на дымящиеся после последнего бомбового удара кишлаки. За каменными грядами, отделяющими от этих дымов колонны, вырастали силуэты людей. На груди у этих людей видны были автоматы, но руки их были заняты иным — они вытаскивали на обозрение ютовских солдат трупы. В бинокль особенно хорошо различимы были фигуры стариков, женщин, детей, загубленных по приказу Главпура. Воины Масуда вставали над трупами и молча провожали взглядами своих врагов. Ютов оказался прав: Соколяк успел донести послание и в спину его войску не звучали выстрелы. Но в зрачки глаз тех офицеров, кто знал о приказе «оттуда» и еще не успел упиться или увоеваться до бессознания совести, острой щепкой вошла под мозолистую кожу души боль от пронзительного солнца, сияющего в спины черных силуэтов на синих горах.

Как это у них часто бывало, после разговоров тяжелых, прыгающих от кочки к кочке в поисках надежной тверди слов, у которых они, заложниками, как малые дети у родителей, сидели на закорках — после таких разговоров, если они все-таки не обращались в ссору, ночь случалась радостная и бурная, разрешающая напряжение, как гроза. С утром, все-таки завершающимся ужином. Несмотря на скорбь по Масуду, именно такая ночь ожидала их после долгого разговора о любви и хребтах Гиндукуша. Впрочем, говорят же опытные люди, что во времена больших бед, катастроф, побоищ плотская любовь с невиданной силой торжествует на руинах и на могилах ушедших.

Нельзя сказать, что Балашову вовсе не было неловко перед самим собой за угождение слабости личной, несмотря на понимание беды общественной. С другой стороны, имелось и утешение. Глядя на свернувшуюся на его груди ящерку, он думал, что слабость еще не означает слабость перед наслаждением. За теплым, порой горячим наслаждением, кажущимся высшей формой соединения духа и плоти в одной точке, в дробинке времени, наступает опустошающая дурнота. Разочарование в любви. В такой любви. Даже в такой любви. Некий прибор внутри все же не отключается, продолжает сравнивать с идеальным…

Логинов своим звонком попал точно в эту дробинку времени.

— Что им надо, — пробормотала Маша и, не открывая глаз, постаралась скинуть с тумбочки телефонную трубку, но вместо этого уронила бутылку воды и оставшийся недоеденным бутерброд. Балашов одной ладонью прикрыл ей рот, а другой — защитил телефон.

— Ты спишь, Москва? — прозвучал в трубке скрипучий голос Логинова.

— Поздно лег, — ответил Игорь, пытаясь угадать, который же теперь час.

Он понимал, что допустил оплошность и теперь Володя примется подшучивать над «молодоженом» на радость тех служб, которые, вне всякого сомнения, интересуются содержанием сигналов, переносимых международной линией связи между Москвой и Кельном. Тем паче, что звонил Логинов наверняка из офиса радиостанции. Но вместо этого товарищ бросил непривычно грубо:

— Протри глаза и включи телевизор. Будь любезен. Я тебе перезвоню через полчаса. И Маше скажи, чтобы трубку не отключала. Сегодня ты моему работодателю нужен как эксперт. По мегатерроризму.

На экране проснувшегося телевизора самолетик рушил американскую мечту.

Странно, но и сразу после увиденного и после повторного, уже долгого разговора с Логиновым Балашова посетило и никак не покидало ощущение радостной торжественности, влившееся в емкость плоти, опустошенную разочарованной любовью.

— Двадцать первый век начался, — попытался объяснить странное, лихорадочное состояние Маше Балашов, — и я угадал его черты. «Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки…»

— Столько народу погибло. Крушение Вавилонской башни…

«И своею кровью склеит двух столетий позвонки».

— Надо у знатоков выяснить, может быть, в Торе именно про этот Вавилон сказано?

— Все только начинается. Тайное станет явным. Гной выплывает наружу.

— Но люди! Кто это сделал? Кто мог придумать такое?

— Кто-то. Сложное окажется простым, если его разложить на слагаемые. Кто-то, у кого много времени. Кто-то, кто думает о вечном. Кто-то, кто отстранен от политики.

— Ты думаешь, это Назари? И убийство Масуда?

— Не важно, кто. Это больше, чем Кто. КТО — не мог разрушить Вавилонскую башню. Двадцатый век закончен.

— И что будет? — Маша притихла. Дерзкая, московская женщина в ней затаилась, как птичка в предчувствии грозы, и осталась только та Маша, которая ждала важного от себя, от Игоря, от неба, ждала осуществления судьбы. В ее высоком значении. Пожалуй, вот такое существо, гнездившееся на веточке раскидистого, хоть и низкорослого деревца под названием Маша, он больше всего любил. Любил, как будто существование этой птички утверждало наличие лучшего и в нем самом. Перед такой Машей не надо хитрить и как-то «выглядеть», поскольку по сути общение с ней — это общение с настоящим «собой». Таким «собой», который хотя бы допущен видеть масштаб мироздания и единственную связь большого и малого в нем. А потому Игорь ответил честно:

— Не знаю. Я не готов. И мне уже не так жаль Масуда. И мне страшно, торжественно и хорошо, как на свадьбе. Я взрослею?

— Тебе и при смерти, наверное, будет так же хорошо. Не верю тебе. Когда страшно, не может быть хорошо! Почему так устроено, что жить должно быть страшно? — эти слова вернули писателя на землю.

Кеглер позвонил Балашову не поздно, часов в семь-восемь вечера. Был настойчив. Ссылался на Логинова. Упоминал Масуда, на недавнюю поездку. Старался сказать комплимент, только вышло неловко. Но Кеглер был Кеглером, так что еще не стемнело, как Паша уже сидел у Игоря на кухне. После недолгих колебаний он купил эксперту «Перцовой». Одну вручил сразу, а вторую держал в резерве — на случай, если тюфяк все же окажется заводным. И хорошо сделал, кто ж знал, что у эксперта еще и девица пьющая… Симпотная девица…

Кеглер, направляясь к Балашову, точно не представлял себе, чего же он хочет от названного Логиновым эксперта. Он был движим досадой на немцев из ZDF, которые отнеслись к его пленкам даже не безразлично, а высокомерно и пренебрежительно, и бодрой догадкой, что именно Балашов придаст его судьбе нужный толчок вперед. Или вверх. К удаче.

Но чем меньше в бутылке оставалось жидкости, похожей на некрепкий чай, тем яснее становился Паше Кеглеру истинный великий смысл его прихода. Тут удача, тут метод! Эксперт вкладывает ему в руки рычаг, которым он взломает замок, висящий на воротах, ведущих к известности. Ну Логинов, ну спасибо тебе!

— Ты, Балашов, не сиди, не молчи, ты же на радио, на телевидении был, скажи, что знаешь. Кто? Потому что Масуда. Наступление по всему фронту. Возьми меня с собой, я про арабов в Ходже расскажу. Плёнки покажем — полный эксклюзив, — частил гость, по-хозяйски устроившийся у Балашова.

Балашову не нравилось, что пришелец скоро перешёл на ты, и ещё больше не нравилось, что наглец то и дело подмигивает Маше. С ним примиряло лишь то, что напиток он подобрал грамотно, да и в Афгане отметился. Беглостью речи крепыш напомнил Игорю Миронова. Видимо, тонкие сферы жизни организуют пространство вокруг человека так, что ему на его пути то и дело попадается подобное. Будто случайно.

— Эксперт Балашов очень скромен, — объясняла тем временем Маша, которую от рваного ритма сна да от перцовки повело, — но не от скромности скромен, а от гордости. И ещё от страха. Боится словом повредить мир. Как глаз ногтем.

— Почему? — не осознал дефиниции Кеглер.

— Это вы его спросите, почему. Писатель великий потому что. Угадал излом века. Теперь испугался.

Балашов раскраснелся.

— Я книгу писал. Всё на фактах. И все про Нью-Йорк. Только в Европе. В Германии. Из Афганистана. Но бросил пока. Всё сложно с этим. В чём права она, — Игорь кивнул на Машу, — нельзя большим пальцем в часовой механизм.

Игорь хотел развить эту мысль, а заодно и самому разобраться в том, отчего ощутил после получения грозных известий неведомую доселе значительность. Но не рассчитал, что собеседник его — истинный журналюга, недалёкий да цепкий. Террористы Назари в Германии — вот, оказывается, чего не хватало в супе. Услышав о террористах, Кеглер утратил интерес даже к Маше. Игорь уловил это и спохватился — добрыми бы словами обласкал его Миронов, кабы прознал, что Игорь болтает о Ютове и его бойцах с первым встречным.

Но поздно. Изменение настроения хозяина только подтвердило догадку гостя — террористы есть и эксперт знает о них гораздо больше, чем говорит. Он ощущал себя в отличной форме и решил зайти иначе. Цель была близка.

— А я не верю. Логинов говорил что-то про Чечню, про Афган, а я не верю. Я там, в Афгане, людей видел. Им до Чечни дела — как до мяса свиньи. И Чечня, и Москва, и какой-нибудь Франкфурт-на-Майне им без надобности. Выдумки наших ястребов. И Логинов, твой европеец, хм, слухами «Голоса Европы» полнит. Ну, ещё по одной? А я в Чечне-то был. Я эту тему буду поднимать. Ага.

— А я точно знаю. Через Кавказ идут. Там легализацию проходят. На не туфтовых паспортах. А здесь уже отмываются окончательно. Точно знаю, — обиделся Балашов.

— ОБС. Одна бабушка сказала, — Кеглер уже знал, как взять интеллигента «тепленьким».

— Говорю тебе — точно. Точно, как слово Масуда. Оттуда получено, а здесь проверено. Кровью проверено.

— Кро-о-вью?

— Кровью. И дальше не лезь. Дальше не наши дела.

— Раз не хочешь — молчи. А у меня плёнки на руках. Они молчать не могут. Логинов уже даёт интервью. А ведь мы вместе были. Я не рыжий. У меня тоже чего рассказать-то есть. На тебя ссылаться не буду. Надо только успеть, пока лавина с горы не покатила.

Кеглер вышел от эксперта хмельной и счастливый. Жизнь собралась в тёплое сладкое целое, как чай, вылитый в блюдечко. Наклонись и пей, пока не остыл.

Он ещё долго не мог заснуть, вспоминал, как разволновался Балашов, как просил язык держать за зубами о пресловутых террористах Назари в Германии. Врёт, наверное, хитрец, цену набивает… Откуда, ну откуда ему, червю, знать…

Но для Паши Кеглера было не столь важно, врал ли Балашов, не врал ли… Он пообещал тому молчать, хотя точно знал, что расскажет.

— Дурной он, зачем Логинов его послал, что ему с ним? Порастерял Володя аристократизм на чужбине, — посетовала после ухода Кеглера Маша.

— Дурной.

— А ты что разболтался? То сидишь, как крот в норе, а тут на разговор потянуло.

— Предупредить хотел. А то с дурной головой полез бы. В тельняшке. Кеглер. Фамилия какая-то…

— Кеглер этот фартовый, ты мне поверь, скоро главным экспертом будет. А ты так и просидишь.

Балашов оглядел Машу, ненадолго задержал взгляд на её заострённом упрямом затылочке и устремил его дальше. Как будто тут Маши-птички уже не было, но его глаз еще способен был ее разглядеть.

— Я ещё о любви понял. Ее надо классифицировать в таблицу Менделеева. Любовь — это и психофизическая близость. Не так, как все думают, а как электрон с ядром в атоме.

— Ты это к чему, Балашов?

— Только близость к ядру у электронов разная бывает. Орбиты. Каждая орбита — свой квадрат в химической таблице элементов. Особое вещество любви. А мы их все в одну кучу, любовь и любовь.

— А я кто — электрон или ядро? Интересная у тебя теория.

— Не знаю. Может быть, для меня ты электрон, для тебя — я. Дуальность внутренней реальности. А может быть, мы — оба электроны, вокруг одного ядра вращаемся, а оно и есть «то самое».

— Что «то самое»?

— Не знаю пока что. То, что в материи отражает факт наличия нас с тобой как одного идеального целого.

— А с твоей бывшей, с Галей, у тебя другое — это самое идеальное целое?

— В том-то и дело. Может быть, две, три, сто любовей у меня. Весь вопрос в орбитах.

В Машиных глазах сверкнуло недоброе.

— Ладно. Про Галю ясно. А с Логиновым или с твоим Мироновым тоже? Как там у мужиков с мужиками?

Балашов задумался. Потом кивнул утвердительно:

— У каждого с каждым. С каждым. Только тут заряды могут быть разные. Химия иная. Оттого и называется «дружба».

— Нет, Игорёк, что-то в твоей теории не то, — скверно ухмыльнулась Маша, — а как, Балашов, в твоей виртуальной таблице может быть элемент твоей идеальной близости ну, к примеру, со Сталиным?

— Он умер. Тебе не сообщили?

— Хорошо. С Арафатом. С Каддафи. Или, чтобы тебе ближе стало, с террористами Назари?

Игорь отвлёкся от разглядывания обоев и странно посмотрел на подругу.

— Ты гений, хоть и злишься! А почему бы не с самим Назари? Этого мне не хватало! Вот это уже книга. Об одной очень сложной близости. О смысле новой войны. Ты гений, Маша. Не двадцатый век завершился, а двадцать первый век начался!

Попасть на экран оказалось куда проще, чем это себе представлял Паша Кеглер. Приятель с РТР, только услышав про террористов, не стал даже вдаваться в подробности, что за плёнку привёз Паша и откуда.

— Так, понял, дальше не надо. Тема сейчас покатит, как смазанная. Через минут двадцать перезвони, я стрелки переведу. Только давай сразу замажем: НТВ если купит, я в полудоле. На весь прокат.

Сердце тикало часто-часто, но Паша подсобрался. Нельзя было продешевить.

— Годится. Только плёнки после интервью получишь. В прайм-тайм. Иначе — двадцать пять процентов.

— Ну ты волчара, — хмыкнул приятель. Прозвучало это уважительно. Кеглер аж приподнялся на цыпочках.

— А то как. У меня крутая клюза на руках. А на календаре что у нас? Второй день нью-йоркской трагедии…

НТВ дало Паше не только прайм-тайм, но и отличного ведущего. Когда у новоиспечённого эксперта Кеглера скверно выходило с тем или иным ответом, он закашливался, тянулся за стаканом с водой, а ведущий уже заполнял паузу мягкой подкладкой, вполне заменяющей собой Пашину речь.

— И всё-таки, Павел, и всё-таки, кто смог осуществить такое?

— Э-э… Я полагаю…

— Вы ведь видите связь таких разных событий, как воздушная атака на небоскрёбы в Нью-Йорке и покушение на лидера афганских моджахедов по другую сторону океана. Не так ли?

— Кхе. Возможна прямая связь. Звенья одной цепи.

— Да. Мне, сидя в Москве, трудно перекинуть мост между близкими по времени, но столь далёкими по расстоянию и, главное, по последствиям событиями. А вот наш сегодняшний гость Павел Кеглер, только что вернувшийся из Афганистана, эту связь установил. Так вопрос к эксперту: кто и зачем? И главное: что будет дальше? Вы объясните нам это? Вы развеете наши страхи?

— Кхе, хороший вопрос. Вопросы. Вопросищи. Если бы вы спросили, мог ли это сделать Зия Хан Назари, я бы ответил, что мог. У него есть масштаб, у этого мегатеррориста, как его точно охарактеризовал один мой приятель, тоже специалист.

— А если я спрошу, мог ли это сделать Саддам? Хомейни? Усама? Или Каддафи? Или другое государство? Куба?

— Тут я ответил бы «нет», — Кеглер вошёл в роль. Артистических способностей он был не лишён и ощущал себя перед камерой то Логиновым, то Балашовым, — государство, спецслужбы — это бюрократия, решения проходят множество инстанций. Везде подписи. Ответственность, страхи. Государство на такое нестандартное действие не способно. Нет, это умная и независимая структура. Такая есть у Назари. Он фигура такая. С размахом. Ещё в Афганистане при моджахедах проявился.

— С размахом. Да, уважаемые телезрители, кому-то это может показаться циничным. Но слово «размах», употреблённое господином Кеглером, как говорится, из трагической песни происходящих на наших глазах событий не выкинешь. Но, Павел, если вы считаете, что Пентагон и Лев Панджшера — звенья одной цепи, — то тогда ещё к вам вопрос: объясните зрителям, зачем исламскому мегатеррористу понадобилось убирать своего влиятельного единоверца в Афганистане. Ответите?

— Тот, кто сегодня ответит на этот вопрос, может не прожить долго, — вспомнил Паша кругленькую фразу, произнесённую Логиновым. Он подмигнул ведущему, — тут большая игра. Назари — союзник талибов, Масуд — их главный противник. Но не в этом… Кхе… — Кеглер на секунду заколебался, и всё-таки решился. В ушах легонько зазвенело, как на высоте.

— У меня точные, точные данные. Назари давно засылает террористов на Запад. Вся Европа в сети. Недавно ушла группа. Из Афганистана. Единственный, кто мешает терротранзиту — Масуд. Его разведка. Он — буфер. Они многое знают.

— Вы хотите сказать, что Нью-Йорк — не последнее? — ведущий подыгрывал Кеглеру. Он был очень доволен разговорившимся гостем.

— Не последнее. По плану. Такое готовится долго. А в Европу террористы были заброшены совсем недавно. Полгода не прошло. Это детонатор будущего.

— Куда в Европу?

— В Германию, — брякнул Паша Кеглер скорее наобум, вспомнив про то, как его приняли в бюро ZDF…

Несколько дней после интервью на НТВ Паши Кеглера не было. Не было такого человека, потому что человеку, кроме скелета, сердца, ливера, мозга, в конце концов, ещё нужно время, в котором он может собрать свою массу в одном месте. В отличие от физических тел, способных восполнять массу скоростью, отказываться от постоянства места во времени, душа, определяющая имя человека, не может жертвовать своей массой — её масса или ноль или бесконечность — она либо везде, либо нигде. Но момент жизни для неё — это момент отождествления с ней тела. И для такого отождествления телу необходим хотя бы частичный покой. Вот чего Кеглер не мог предоставить своей душе в подхвативших и охвативших его обстоятельствах — так это времени на отождествление. Его мечта сбывалась. Он становился популярен, но популярность, как ветер, надувала парус его суденышка и гнала, гнала вперёд. Встречи, интервью… Настроение было приподнятым. Но Паша ловил себя на том, что с каждой следующей удачей в нём сильнее проявлялся страх: вдруг все закончится, ветер удачи сменит направление, и он останется один, лицом к лицу с неведомой ему на самом деле опасностью. Он даже полагал, что в страхе виновата мама. Мама всё же дозвонилась до него и помимо обычных упрёков в эгоизме и забвении единственного близкого человека (оставшегося ещё, с сарказмом добавляла она) вдруг сказала тихо, так тихо, что сын прислушался: не лез бы ты в это дело, Павлик, мать хоть раз послушай.

— В какое дело? — переспросил Кеглер.

— С террористами этими. Арабы, Кавказ — не лезь туда. Не наше это дело. По телевизору видела тебя, так сердце заболело. Мягкий ты.

— Ладно, мама, далеко не полезу. Журналистская работа такая: сейчас это, завтра то…

Но царапина на стекле, отделяющем его от солнечного будущего, осталась.

Несколько раз он намеревался позвонить Логинову, поблагодарить, да заодно новенького понабраться. «Детонатор будущего», порождённый, конечно же, Володей, был в исполнении Кеглера принят публикой на ура, равно как и «мегатеррорист» Назари и его «сетевой джихад». Пресса разнесла по стране эти слова столь охотно, что не прошло и двух дней, как журналисты принялись жонглировать ими, обходясь без упоминания короткой и запоминающейся фамилии Кеглер.

— Такова се ля ви, — констатировал приятель с Останкино, — тут закон один — не отставай от поезда — раз, и напоминай, что ты машинист, — два. Короче, не будь лохом.

Вот Кеглер и напоминал о себе, носился по интервью да по круглым столам и каждый раз, вспоминая о Логинове, обещал себе отзвонить тому немедленно, лишь только вернётся домой. Но снова и снова откладывал это до утра. И ещё он вспомнил о Балашове, которого не встречал ни на одном из круглых столов в эти дни. «Нарушил слово-то?» — шепнул ему гаденький голосок.

— Ничего подобного. Наоборот, я его своей тельняшкой прикрыл, своим телом. Я на себя взял, — даже с некоей гордостью самоотверженности ответствовал этому подголоску Паша.

Одноглазый Джудда[12] никогда не думал, что столько времени будет проводить у телеэкрана. Руководитель подготовки бесстрашных воинов Джихада в афганских лагерях Назари уже неделю находился в Ашхабаде, в пакистанском посольстве, имея на руках дипломатический паспорт этой страны. После того как громыхнуло в Нью-Йорке, он только и занимался тем, что смотрел то CNN, то «Аль-Джазиру», то «Россию». Были моменты, когда он чувствовал себя ребенком, получившим в качестве игрушки телевизионный мир, управляемый нажатием кнопок на пульте.

Несмотря на близость к Назари, Одноглазый Джудда ничего не знал о подготовке операции в Нью-Йорке и Вашингтоне. И, сравнивая разные воспоминания и свежие сведения, он склонялся к тому, что это не Назари, а кто-то из других операторов больших джихаддистских сетей провернул это дело. Скорее всего, это Усама… И каждый раз при мысли об этом, при виде уже, казалось бы, въевшихся в глаза кадров, его охватывала зависть. Как-то сработает его брат Саат, пока только обживающийся в Германии…

Перед отъездом в Туркмению у Одноглазого Джудды состоялся с Назари загадочный разговор, смысл которого прояснялся лишь теперь.

— Многие, многие уйдут позже, но вернутся раньше. Они останутся слепы. Ты уйдешь раньше, чтобы вернуться позже. Увидишь многое. Ты мой глаз, Джудда. У тебя один глаз, но потому у тебя нет выбора. Твой глаз точен, Джудда.

— Значит ли это, что Аллах по ошибке создал людей двуглазыми? — спросил тогда Джудда.

Во взгляде Назари Джудда различил усталость. Видно, даже Великому Воину Джихада Зие Хану Назари трудно было себе представить, сотворил ли Творец и впрямь ошибку, работая над человеческим тестом. И Джудда, уже не в первый раз, ощутил превосходство над Назари. Тот был моложе, хоть борода выглядела куда окладистее. Но седина в ней была еще свежая, и не научился Назари каждое слово свое — не только великое, а каждое, каждое — пропитывать сладковатым, с горчинкой, как гашиш, запахом вечного. Он, Джудда, знал, зачем Аллах создал двуглазых тварей земных — тварь земная должна иметь выбор, как смотреть на мир.

— Может быть, Аллах вообще по ошибке создал людей? — следуя какой-то своей мысли, отвечал Назари. — Но с нашей помощью он исправляет эту ошибку.

Джудда так тогда и не выяснил, с какой целью его вдруг отправили в Ашхабад. Да и не старался выяснить — раз не говорит Назари, так, значит, тому и быть. В последнее время много странного случилось вокруг, что-то вызревало важное и горячее, копилось, как лава в жерле вулкана в преддверии извержения. Несколько приближенных к Назари арабов бесследно исчезли из его Дома мучеников, будто растворились в знойном воздухе. Бойцы, что готовились в лагере у Мазари-Шарифа под строгим оком Джудды, были около месяца назад разделены на группы. Одни продолжили спецподготовку — это были лучшие, таких было мало. Другие были разбиты на несколько больших отрядов и в течение нескольких дней ушли из лагеря. Новый порядок в этих отрядах отличался от того дробного, что был заведен ранее и приспособлен для партизанской войны в горах. На Кавказе, в Кашмире, где угодно. Теперь формирования напоминали армейские единицы. Отбором руководил сам Сабата, черный как смоль человек, состоявший представителем Назари при талибском правительстве. «Куда»? — только и спросил Джудда, наблюдая за тем, что делал со своим людским хозяйством Сабата. «На юг. На восток. На запад. На север», — ответил тот, высокомерно поглядев на Одноглазого снизу вверх. Джудда раздражал марокканца отстраненностью от всего, что не касалось непосредственно его дела.

— Он может служить и тебе, и Масуду, и бешеному Хакматьяру, — как-то сказал про Джудду Сабата, обращаясь к Назари. Но Великий Воин Джихада, огладив бороду сухощавой ладонью, произнес такие слова:

— Ты служишь людям, Сабата. Джудда не служит людям. Люди служат ему, хотя и думают, что он служит им.

Сабата тогда возразил:

— Я не служу людям. Я служу Ему.

— Он сам решает, кто Ему служит, Сабата.

Джудда не знал об этом разговоре и потому лишь склонил голову, услышав ответ «на юг». Океан жизни велик, встретимся еще, Сабата.

С Сабатой ушли три четверти бойцов, около трех тысяч. Конечно, конечно, Джудда выяснил, что его людей перебрасывают в район Пешавара и к таджикской границе. Этих Джудде было не жаль — народ туда попал по большей части малоопытный, к серьезной, кропотливой работе не готовый. Ему не интересный народ.

Одноглазый сделал вывод, что Назари решил помочь афганскому союзнику мулле Омару в крупном наступлении на Масуда. Сам Назари подтвердил это предположение: «Генерал Махмуд Ахмад пообещал, что ЦРУ поможет талибам, если те согласятся не мешать строить трубопровод из Туркмении в Пакистан на американских условиях. Надо только разобраться с северянами, с Масудом».

Джудде не нравились эти планы. Он считал, что нечего арабам включаться во внутримусульманские распри, врагов им хватает и без того. И от драки с Ахмадшахом Масудом ни славы, ни войска не прибавится. Не зря того прозвали Львом. Львом Панджшера. Зачем арабам их афганские страсти?

Одноглазый намеревался поговорить с Назари, и если не удастся отговорить его делиться силой с Омаром, то хотя бы убедить не трогать подготовленные в лагерях отряды умелых моджахедов-партизан, его питомцев — в основном арабов, чеченцев, уйгуров. Этим-то совсем нечего делать в афганской смуте. Нечего, кроме как искать бесславной смерти, рассуждал афганец Джудда, про себя уже решивший как-то, что гражданская война — это вечная стихия родной земли.

Да и вообще, не дело это, если в Панджшере начнут обнаруживать трупы арабов да чеченцев… Но поговорить об этом с Назари не случилось. Тот долго гостил в Кандагаре, а потом, появившись в Мазари-Шарифе, сообщил Джудде об отправке в туркменскую столицу.

«Многие, многие уйдут позже, но вернутся раньше. Они останутся слепы. Ты уйдёшь раньше, чтобы вернуться позже. Ты увидишь многое. Ты мой глаз, Джудда»…

В Джудде годы и солнце не выжгли ещё любопытство. Но любопытство превратилось в спокойную силу. Не задавая больше вопросов, он отправился в Ашхабад, рассчитывая там узнать, как же Аллах его руками намерен исправить свою ошибку.

Через неделю после прибытия в беломраморную туркменскую столицу угол зрения Одноглазого изрядно расширился. Покушение на Масуда, немедленно начавшееся наступление талибов муллы Омара на севере, их рывок к границам Таджикистана и Узбекистана и, наконец, рухнувшая с небес на землю американская мечта. Его любопытство уже сполна было удовлетворено. Но теперь любое слово, которое произносилось в этой связи, непосредственно касалось и его дела. Де́ла брата его Черного Саата. Теперь шерстить будут всех и вся. Хорошо, что при подготовке операции «Футбол» он настоял на необычном прикрытии для своих взрывников. Кроме того, Джудда ловил себя на том, что его охватывает азарт игрока и он не может уже оторваться от телеэкрана, в сотый раз восхищаясь увиденным. Его глаз из чёрного стал бурым, и без того аскетичное лицо осунулось, обнажив истинный возраст. И вот упорство Джудды вознаграждено, будто Аллах самолично протянул ему руку помощи. Одноглазый не пропустил передачу российского канала, где столь ярко выступил Паша Кеглер.

Паша Кеглер произвёл на Одноглазого Джудду впечатление. «Что это? — думал Джудда. — Русские уже так хорошо знают замысел Чёрного Саата, что и журналисты говорят об этом? Будто до акта в Нью-Йорке эти сведения не имели никакого интереса? Тогда надо немедля положить группу Черного Саата на глубокое дно, предварительно сообщив Назари о провале». Впрочем, русский журналист только вернулся из ставки Масуда. Джудда знал, что разведка Масуда получила через своих вездесущих шпионов сведения о группе. Но они носили столь общий характер, что особого беспокойства пока не вызывали. А тут на тебе — Германия, Кавказ. Утечка могла произойти и у компаньона, у Ютова. И это было очень, очень скверно, поскольку лишь у Большого Ингуша в руках находились «московские концы», единственно выводящие на группу взрывников в Германии. У Ингуша — данные их документов. Но Руслан Ютов не стал бы продавать сведения журналистам. Или Ютов, хитрая лиса, мог сделать это специально? Тогда осталось разгадать зачем. Наконец, нельзя было исключить и иную возможность: российский журналист Паша Кеглер был приманкой, чьи-то тайные службы блефовали, ничего, кроме старого слуха, не имея на руках, и теперь, после небоскрёбов Нью-Йорка, вслепую щупали воздух перед собой с помощью вот таких кеглеров. Такой «паша кеглер» мог быть проплачен и американцами, и немцами, и французами. Такой мог быть проплачен индусами и китайцами, такой мог быть проплачен кем угодно. Хоть русским КГБ, хоть русской мафией, делающей на большой политике деньги. Больше того, Одноглазого Джудду не очень удивило бы известие, что Паша Кеглер выполнил заказ, родившийся в голове Великого Воина Джихада, Зии Хана Назари. Зия Хан Назари, как понимал его Джудда, мыслил себя великим человеком. Даже не великим, а тем, кто может и должен принимать участие в игре великих сил, кто должен масштабом замыслов соответствовать коварству могущественных врагов. Джудда не желал такого величия. Тщеславие — поступь страха. Страха забвения. Одноглазый Джудда в отличие от Назари готов был ограничить свою роль в этом мире, свести ее к функции фигуры. Но он знал, что дело здесь не в скромности. Не зря сам Мулла Омар называл Джудду высокомерным и остерегался его. Возможно, было и высокомерие, но не того сорта, что ставит человека над людьми. Если уж это и высокомерие, то такой меры, которая ставит его не над, а вне. Вне людей. Но Аллах решил, чтобы он жил и участвовал в играх этих людей. Хорошо! Тогда смыслом его жизни с людьми может служить лишь угаданная им функция. И ныне Одноглазому Джудде для выполнения этой функции надо все-таки сыграть в игру под названием «Павел Кеглер». Сыграть и выиграть.

Паша Кеглер вновь собирался в Ташкент. Поездка образовалась неожиданно. Она нарушала его московские победные планы, и можно было бы отказаться, но тут Пашу, как говорится, заело. Чуть ли не дело чести. Его разыскал известный московский журналист Гриша Колдобин. Колдобин обратился с подходцем, мол, вы, Павел, теперь террорист-эксперт. Предложил вернуться на места боевой славы, в Ходжи, отснять, как всё было. За нормальные бабки. Поскольку статус теперь иной…

Если бы не эти два «теперь» — теперь эксперт, теперь иной — наверное, остался бы Паша дома. Но зацепило. Надо было съездить без Логинова. Наконец, первым номером. Так, чтобы больше ни одна московская акула пера не посмела прилепить к его фамилии крохотную секундную стрелочку «теперь».

— Впрочем, дело-то для нехилых. Талибы наступают, нет-нет, да и докатятся до Ходжи. Тогда и снимать нечего будет. Если ехать, то без тормозов, — ещё добавил известный журналист Гриша Колдобин, дополнительно подогрев Пашу, поскольку Кеглер знал за собой массу слабостей, но что касается робости — увольте.

— Когда ехать? — спросил он, надвинувшись грудью на собеседника. Вместо тельняшки грудь эту покрывал пиджак.

— Полки ждут, Ваше Высочество. Гвардия, обоз, маркитанки.

«Завидует. Хорошо, когда тебе Гриша Колдобин завидует», — отметил Паша. За Гришей помимо славы известного журналиста, служившего в известной газете, ходила и иная слава. «Бабки к бабкам, бабы к бабам», — приписывала московская молва крылатую фразу сему изрядно небритому, не юному уже господину.

Сборы были недолгими. У Колдобина, оказывается, всё было на ходу, всё получалось с лёгкостью, везде и все у него были своими парнями. Или душечками-голубушками. Или стариканами.

— Для кого работать едем?

— Да для одного моего старикана. Вы, Павел, для нас, как жупел. Простите за грубость. Как вымпел, можно сказать. А работаем мы сами. Безымянные труженики пера.

Колдобин упорно называл Кеглера на вы, хоть был постарше Паши лет на десять. Впрочем, борода да бабы старят, — породил и Кеглер свой афоризм.

Перед отлётом Паша позвонил Балашову. Писателя он дома не застал, зато пообщался с Машей. Девица проявила любопытство, и Паша выговорился сполна. И про Колдобина, и про Логинова, и даже про маму, с которой трудно объясняться. Как ни удивительно, у малышки тоже оказалась мама, она тоже одиноко жила вдалеке, она тоже никак не хотела признать за дочерью право на свою жизнь. Впрочем, Маша сказала Кеглеру: «Я тоже такой буду. Поэтому у меня не будет детей». Помолчали. Попрощались. Вроде ничего особенного, но жизнь после этого показалась Кеглеру и легче, и сложнее одновременно. Зато он понял, отчего захотел позвонить именно писателю. Как здорово, что писателей иногда не бывает дома, что они тоже рождены на свет мамами, но в отличие от журналиста Кеглера стараются навещать их хоть раз в неделю. «Если у меня с этой Машей будет зачат ребёнок, он никогда не будет писателем», — с этой-то озорной мыслишкой Паша сел в самолёт на Ташкент.

Когда Маша сказала Балашову о звонке нахального парняги в тельняшке, Игоря словно иголка легонько кольнула в сердце. «Хоть бы он укатил куда-нибудь из Москвы. Навсегда», — вдруг подумал он и сам на себя обозлился.

— Его тоже мама жизни учит, — продолжила Маша, — не зря я сразу в нем душу родную учуяла…

Балашова укололо повторно, однако он сдержал резкое слово.

— Да, так он в Афганистан. Снова. Видишь, его теперь понесло ветром. Ты как купец на своем сундуке, а он по-пиратски, лихо, с нахрапом.

— Ты что, хотела бы меня в Афганистан загнать? Мало нам Логинова?

— Тоже мне. Вон подруга моя дорогая отпустила его как миленького. И ничего. Только теперь ревнует — ее Прибалтика кому интересна теперь, а он при заработке. Интервью дает. Теперь не Владимир, а герр Логинофф.

— Это потому, что немка.

— Что немка?

— То, что отпустила.

— А если бы не отпустила, то кем бы была?

— Не знаю. Русская, наверное.

— Почему русская? Почему не еврейка?

— Еврейка сама бы поехала. Вместо.

— Вот я вместо тебя и поеду. Хочешь, Балашов? Смотри, укачу в кои-то веки по-русски с морячком Кеглером.

— На корабле пустыни?

— Ага.

Балашов усмехнулся:

— Не укатишь.

— Это почему?

— А потому, что ты дураков не любишь. Угадал?

— Угадал, угадал, — раздумчиво ответила Маша. В голосе ее просквозило ноябрьское, холодное.

— Знаешь, зачем создана осень? — склонившись над Машей, прошептал ей на ухо Игорь.

— Дурак и ты, Балашов. Дурее морячка. Женщине нельзя говорить о времени. Женщина — это и есть душа осени.

Ночью Игорю не спалось. Он ощущал нарастающую тревогу. Наконец, он поднялся из постели и сел за стол. Писатель письмом борется с расходящейся от живота по всему телу утренней дрожью. Художник взламывает колодку рассветной слепоты долотом кисти. Любовник и дитя прижимаются к груди женщины — и успокаивают бьющийся от ужаса одиночества пульс. Пьяница «заливает шары» похмельной полтушкой, и послушное сердце благодарно умеряет бег. Женщина…

Женщина. Предвечерье. Рассвет. Все равно. Все равно, когда женщина молится своему Богу… Женщина ближе всего к тому Богу, который просится из нутра по утрам. Просится у писателей, художников, пьяниц, любовников. У детей. Женщина — это теплое тело одиночества.

Балашов тем утром написал странный рассказ. Торопясь, чтобы не прервалось чувство связи с «собой». Таким собой, который хотя бы допущен видеть масштаб мироздания и единственную связь большого и малого в нем.

Маша еще спала, когда Балашов закончил творить. Он несколько раз прошелся по комнате, настойчиво шаркая тапками по паркету. Уронил книгу.

— Ну, читай уж, читай, — не открывая глаз, сказала Маша.

Он присел к ней на уголке кровати и прочитал вслух. Когда он закончил чтение, Маша перевернулась на живот и какое-то время молчала. Потом произнесла такие слова:

— Ты прости меня, Балашов.

— За что? — не понял тот. Но она уткнулась лицом в подушку и сказала еще:

— Ты каждый рассвет пиши. Мне твои рассказы вместо детей… Ты меня не бросай на ветер.

О том, что маршрут поездки будет изменен, Паша Кеглер узнал от Колдобина уже на высоте нескольких тысяч метров, удаляясь от столицы России со скоростью несколько сотен километров в час.

— А ты что, в машине мне сказать не мог? — спросил Паша, рассматривая застывшую коралловую пену облаков. Он упорно называл Колдобина на ты, хотя тот с прежней, едва уловимой усмешкой обращался к Паше на вы.

— Лишний штрих в вашей романтической биографии, Павел Иосифович. Вы у Туркменбаши бывали? «Рухнаму»[14] читали?

— Читал, но давно, — Паша не знал, что это за зверь такой, «Рухнамэ».

— Это облегчает. А золотые статуи Баши видели?

— Прямо из золота? 583-й пробы?

— Насчет пробы не знаю, на зуб не проверял. Хотя почему бы и не из 583-й? На их газ и белую смерть можно хоть из цельного изумруда.

— Так почему туда?

— Через Кушку двинемся. Через нейтральный Туркменистан. Мне сообщили, через Термез опасно. Талибы альянсу на пятки наступают. Те, того гляди, к узбекам рванут, через границу…

— Кто сообщил? — у Кеглера защекотало в горле. Его волновала и радовала предстоящая опасная кутерьма. Она что-то обещала и, главное, что-то оправдывала.

Колдобин не спеша извлек из широкого кармана свободного пиджака серебристую фляжку и наполнил стаканчик тягучим, густым напитком.

— Я в Ашхабаде, считайте, свой. А с вами — дело простое, немудреное. Проверенное. Сядете в багажник — и все дела. Через границу перемахнем, а там как король поедете. До самой Кушки.

— А зачем в багажник? Я ж с российским паспортом!

— Вы странный какой! Вы же журналист! Известный. Да еще на трафике засветились. Золотые бюсты — они ведь просто из песка не вырастают, понимаете?

Кеглер косился то на стаканчик, то на фляжку. Вопрос о том, что это за тягучая жидкость, увлекал его, пожалуй, не меньше, чем то, о чем он спросил коллегу:

— А если возьмут?

— Как возьмут? А я на что? Я по мобильному самому генералу Назарову позвоню! Прямо при них.

— Так какого горбатого мне тогда в багажник лезть с такими протекциями?

— Я же объясняю, Павел Иосифович. Ради романтики токмо. Потом расскажем народам мира, как геройски мы шли по следам убийц Масуда. Вот так, цинично, в лицо. По следам убийц. Террористов.

— А нельзя так же цинично рассказать без багажников, без наворотов, без коньячков во фляжечках?

Колдобин, мерзавец, не торопился с ответом. Отпил, долил, снова отпил.

— Я постарше буду. Вроде опекуна Савельича. Нельзя никак. Шоферы, провожатые, ассистенты. Жизнь на сцене, так сказать… Вот он, фактор риска. Профессионального, так сказать. Тут никак без наворотов. Без наворотов западникам можно, у них деньги есть. Взял да и купил всю таможню вместе с комитетом. А у нас только на фляжку и хватает. Хотите, кстати, вкусить, так сказать? Не коньяк.

Кеглер кивнул. Отпробовал. Причмокнул.

— Не коньяк? А хорошо-о. Ох, хорошо, господин Колдобин. Но я все равно сомневаюсь. Не солидно.

Колдобин широко улыбнулся:

— Если хотите, Павел Иосифович, так вместе в багажнике поедем. Там и добьем фляжку.

— Вдвоем тесно будет.

— Вот что меня в вас особенно удивляет — так это привязанность к удобству. При Вашем-то образе… — он замешкался… — мысли. Вы, можно сказать, только из логова Льва вернулись, а тут тесно вам…

— Кто ходит по лезвию ножа, ценит сапоги, — вспомнил фразочку Логинова Кеглер. Колдобин удовлетворенно кивнул и поощрил собеседника содержимым волшебной фляжки.

В Ташкенте Колдобина встретил молчаливый господин, совсем не похожий на узбека. Он хорошо, старательно говорил по-русски.

— Это наш менеджер, провожатый, добрая фея, сердитый дядька, заступник, кормилец и так далее, — представил человека Колдобин, — зовут его Ашура, он памирец, а потому готов стерпеть все жизненные невзгоды, кроме пустой болтовни.

Памирец усадил московских гостей в черный джип, наглухо задраил затемненные люки, дотронулся двумя пальцами до деревянной фигурки, укрепленной на лобовом стекле, и машина двинулась в неблизкий путь. Кеглер с Колдобиным сидели сзади. Паша силился разглядеть фигурку. Чем больше он вглядывался в нее, тем большее сходство обнаруживал в силуэте с их водителем.

— А ему не жарко? — шепотом спросил Колдобина Паша. Ашура встретил их в толстом свитере, да и в авто, хоть работал кондиционер, холодно вовсе не было.

— Ашура — арий. Арии холоднокровны. Им не бывает жарко.

Кеглер задумался. Он со школы помнил, что арии — это немцы. Племя, пришедшее из Индии. Памир, Памир… Что ж, может быть, и там осели немецко-фашистские оккупанты? Загадочно все. Багажник, теперь арий в свитере.

Чтобы поддержать разговор, Кеглер сообщил Колдобину:

— А я живого ассирийца видел. Я думал, они все вывелись, ан нет! Выдюжили.

— А что такого? Евреи ведь вытянули, Павел Иосифович. Отчего жителям Ассирии раствориться? Или вы сторонник теории исключительности?

Кеглер не ответил прямо:

— А как думаешь, русские выживут через две тысячи лет?

Колдобин глубоко откинулся на спинке сиденья. Он раздумывал над вопросом, заданным новым его знакомым, но одновременно и о том, что сейчас хотел бы сидеть, к примеру, в кафе «Пушкин», что на Тверской, или в «Альдебаране», пить чай, заедать его черничным пирожком, прикармливать с маленькой ложечки какую-нибудь куколку… Почему он здесь? В духоте, с этими «вынужденными» людьми. Потому что для куколок, «Альдебарана» и тем более «Пушкина» нужно иметь то, за чем он притащился сюда, несмотря на обострение падагры. Сюда и в этой компании. В страну золотых бюстов. Да, ради «этого» стоило ехать. Но стоило ли ради этого «вытягивать» еще 2000 лет?

Паша Кеглер и сам озаботился собственным вопросом. Он не знал, как подобраться к ответу, но остро-остро чувствовал, как ему, оказывается, важно, чтобы «они» пережили. Для чего? Что они несут миру? Что за философский напиток подсунул ему Колдобин?

— А вы бы хотели, чтобы через века? — прочитал его мысли Колдобин.

— Да. Очень.

— А зачем? Зачем вам, Павел вы Иосифович? Вы же, я полагаю, иудей? — Колдобин вновь придвинулся к собеседнику.

«С чего это ты полагаешь, ищейка», — обозлился Кеглер, давно про себя решивший, что его еврейская кровь давно поглощена соком сорокалетней российской жизни. «Русский еврей — это либо очень русский, либо очень еврей», — говаривал его покойный отец, и в брежневские времена носивший кипу. Правда, дома. Паша считал себя «очень русским».

Не дождавшись ответа, Колдобин продолжил. Ему тоже хотелось знать.

— Говорите, ассириец. А зачем он? Напоминание? О боге Солнца? Я понимаю еще, зачем евреи. Американцы зачем — понимаю. Китайцы — готов понять. Я был там. И все хотят туда. В вечность. Закон природы народов. Но через 2000 лет государств не будет. Если вообще что-то будет, Павел Иосифович, то будет одна огромная Америка. А в ней говорить будут на двух языках — на китайском и на хинди. Хотите, я вам расскажу, как будет? — в глазах загорелся зеленый огонек.

— Россия слаба. И главное, другие догадались, что она слаба. Это спасение. Ее просто проглотят без крови. Сойдутся Америка, Индия и Китай. Но не в прямую. Китайцы умны. Они в последний момент будут уступать силе и брать свое там, где силы не требуется. Они выжрут Америку изнутри, завлекая ее глубже в Азию и используя естественный биологический порядок вещей. И в конце концов, когда Америка проглотит Индию и приготовится праздновать победу, окажется, что ей самой готовы править китайцы и индусы. Изнанка демократии. Змея заглотнет себя с хвоста. Чтобы избежать большой войны между ними, когда не станет «мелких» — всех этих Киргизий, Туркмений, Тайваней или Латвий, они объединятся, как Франция и Германия объединились в Европу. И все это будет названо ВСШ — Всемирные соединенные штаты. Америки. Потому что кувшину страшно отказаться не от наполнения — не вином, так квасом — ему страшно отказаться от названия: кувшин. Америка — Рим. Третий Рим. А через 2000 лет — Великая Германская Римская империя. Рим, населенный германцами. Потому они спохватились, наверху, бунт против демократии. Бунт и заговор имени 11 сентября. А как же?

— А как же тогда латинос? Как Европа, в конце концов? — Паша подумал, что, наконец, «отшелушил» Колдобина, освободил его от иронической оболочки. И еще отметил, как охотно русский человек вовлекается в мысли о мироздании. Слов о заговоре он не понял.

— Смешно. Может быть, евроид и выживет, спрятавшись в Латинской Америке, в Австралии, в Африке. Может быть, выживет, как выжили копты или те же памирцы. Сохранится, допускаю, как забытая в старых брюках копейка, и русский. Это будет слепой сектант, грезящий московским Третьим Римом, мужикоморейской Византией. И жить он будет только памятью о себе, как о песчинке песчаной горы под названием Россия. Но ваши потомки, те, кто понесет в вечность ваши гены, Павел Иосифович, не из этого рода. Они заговорят либо по-китайски, либо по-испански и не прольют слезы при слове «Волга». Вы ведь, как истинный русский еврей, мокнете глазами при этом слове? Ведь так?

Паша вдруг уловил в близости Колдобина опасность для себя. Откуда она исходила, он разобрать не мог, но зато понял, отчего коллега упорно называет его на вы. Чужой. Паша вспомнил прощальные слова мамы.

— Что, Павел Иосифович? От чрезмерного заглядывания в будущее развивается умственная дальнозоркость. Мы, русаки, грешим этим. Пора в багажник, к реалиям. Наш Шумахер памирский быстрее ветра донес.

— Колдобин, я не полезу в багажник, — отчетливо выговорил Паша.

— Да вы что, Павел! Нам надо переходить границу. Ашура нас просто убьет!

— Я еврей, я мечтаю о Волге, но у меня пока нет потомков, носящих в себе мои гены. И я не полезу. Ни с вами, ни без вас.

Колдобин резко наклонился к водителю и выкрикнул: «Останови!»

От вальяжного ироничного господина не осталось и следа. Памирец даже не повернул головы. Машина двигалась с прежней скоростью по желтой заплешине земли.

— Я вычту с вас деньги. За всю дорогу, за весь проект. Вы, Кеглер, понимаете, что мы сейчас вернемся ни с чем? Да останови ты, Ашура, мы в границу вкатим с этим подарком судьбы!

Но водитель и на сей раз не услышал пронзительного голоса из-за спины. Колдобин сник.

— Возьмут тебя на границе без спецпропуска — замотают по кабинетам. Как шпиона. Год не отмоетесь. Я за вас копья ломать не буду, Кеглер.

— А связи? Понты?

— Не буду. Вы не журналист, вы барышня петербуржская. Трудно вам в багажнике полчаса проехать… Сто человек так ездят, а ему западло. Умоляй его!

И Паша уступил. «Что я, в самом деле… Полчаса не сутки». А нытик этот и так уже порядком получил щелчок по носу.

— Ладно, не надо слез, — театрально развел он руками, — пересяду я. Если эта вагонетка способна остановиться.

Паше показалось, что Ашура усмехнулся затылком. Джип замер как вкопанный. «Добрый скакун, добрый», — неожиданно произнес памирец и звучно похлопал по обтянутому белой кожей рулю.

Обитатели заднего сиденья выбрались наружу. Колдобин открыл просторный багажник. Однако свободного места там оказалось немного, его занимали коробки да баулы.

— За ними спрячьтесь. Полчаса здесь и еще полчаса у Кушки. И все дела, Павел Иосифович. Лицо Колдобина обрело обычное свое выражение. И Кеглера снова чертик потянул за язык:

— Я поеду в этом расчудесном багажнике. Но при одном условии, господин Колдобин. Вы сейчас покажете мне, как здесь уместиться. Чтобы на равных, без понтов.

Колдобин взглянул на Кеглера коротко и зло. Так зло, как может только глядеть униженный на своего обидчика. Подобрал штанины на бедрах и полез в багажник. Выходило неловко, медленно, но все же тело человека наконец скрылось за баулами. Кеглер закрыл крышку багажника. Паше показалась, что на губах памирца на миг родилась одобрительная улыбка.

В висок стукнуло — Логинов в багажник не полез бы. Но правнуки Логинова будут говорить по-немецки. А его, Паши Кеглера, по-русски. Что бы ни болтал этот умник, сопящий под черной железной крышкой.

Он пощупал железо ладонью. Теплое, почти горячее. Почему-то вспомнилась Маша.

Из багажника донесся голос известного журналиста Колдобина. Паша заглянул в небо. Оно было желто-розовым. И плотным, как тело. Погрезилось, что это огромная женская грудь прикоснулась к земле за горизонтом. Не хотелось отрываться от этой груди взглядом. И уж тем паче уступать женское небо Колдобину…

Полчаса ожидания давно миновали, а из багажника Кеглера выпускать не торопились. Сперва его подбрасывало на ухабах, потом машина долго стояла — тогда становилось особенно душно и тревожно, и Паша то и дело, изловчаясь в изгибах тела, вглядывался в циферблат часов, включал подсветку. На стекло крупной каплей несколько раз скатывался с кончика носа пот. Затем снова поехали, самое малое час без остановок. Паша стучал что есть силы в перегородку, отделяющую багажник от салона. Ему казалось, что от ненавистного Колдобина его отделяла лишь спинка сиденья. Но, судя по всему, в проем был вмонтирован чуть ли не бронещит — и ладони, и кулак Паша отбил довольно скоро, а ногой в согбенном его положении сочно приложиться не выходило. «Сука, Колдобин, мстишь! Антисемит проклятый!» — кипел Паша в бессильной ярости.

Потом его охватила апатия. Ноги устали, икру то и дело сводило, воздуха в легких стало недоставать. Он дышал тяжело, как выброшенная на берег рыба. «Ничего, ничего, ничего. Считай, ты на тренировке подводников. В подлодке каждый день такое, — какое-то время старался утешить себя он, но этой игры хватило не надолго, и остаток пути до следующей остановки Кеглера сквозь кумар дурноты связывала с реальностью лишь одна поэтическая ниточка:

Машина замерла и долго не трогалась. Потом Паша услышал голоса.

«Сейчас, сейчас, — сказал он себе, — спокойно. Сразу не бей. Сразу слабо выйдет, руки-то как затекли. Выжди, чтобы уж вполную…»

Багажник открыли, в глаза брызнул острыми осколками свет. Коробки, баулы, подпирающие тело, исчезли, и оно распласталось бессильно по багажнику, голова и руки вывалились наружу.

«Только не бей сразу. Подкопи…»

Чьи-то руки подхватили его, вытащили наружу, посадили на землю. Подул ветер. Паша облизал губы. На них солеными кристалликами налип песок. Вокруг стояли люди, но ни Колдобина, ни памирца среди них не было. Лица людей были черны. Паша постарался подняться. Со второго разу получилось.

— Обкурился, а! — ткнул в него пальчиком тот, что стоял ближе, и захохотал. Другие тоже принялись смеяться. Паша ударил весельчака ногой. Нога ощущалась свалянной из ваты, но расслабленная ступня смачно чмокнула прямо в пах, и насмешник с клекотом, подавившись слюной, рухнул Паше под ноги. Душе наступило облегчение. Еще бы до Колдобина так дотянуться — и жизнь, оказывается, удалась. Вот те и Волга.

Люди вокруг повели себя странно. Они принялись указывать на корчащегося в муках сотоварища и хохотать от души, подзадоривая друг друга. Казалось, до Кеглера им не было дела. Наконец, пострадавший перестал стонать и присел на корточки. Пашу, ожидавшего драки, поразило, что он снова улыбался. «Может, здесь принято так здороваться? Так подходите, я каждому раздам», — подбадривал он себя.

— Ай, молодец! Ай, богатырь! Здоровый жеребец и в узде копытом бьет, — одобрили люди.

— Где Колдобин? Сука!

— Зачем ругаешься? Хороший человек, а сквернословишь, — люди снова засмеялись. Пашу вдруг схватили с боков за руки, развернули споро и со всего маху швырнули головой о джип. Кеглер сразу потерял сознание, но для порядка его вновь развернули, прислонили к двери и с размаху ударили в пах.

— Хватит. Понесли. Ему еще протокол подписывать, — приказал уже без всяких смешков человек, вышедший из-за машины, и Кеглера потащили в дом, на котором висела табличка «Марыйский районный отдел Комитета национальной безопасности».

Кеглер очнулся в тёмной комнате. Он не мог разобрать, где там потолок, где пол. Потом понял, что сидит на стуле в несколько странном положении — ноги перекинуты через спинку сверху, а голова болтается внизу. Он попробовал изменить положение, но руки оказались прикованными наручниками к спинке. Тело затекло, голова ощутимо болела, в ней что-то неприятно подрагивало, как желвачок под кожей. Паше стало страшно. Он пару раз бывал по пьянке в околотке, однажды, когда его дружку молоденький мент дал пинка под зад, Паша выбил тому зуб — после этого его сильно били, сломали нос, но то дела обычные, московские, с кем не бывало. «Там» всё ясно, «там» своя двоичная логика. Здесь — нет ничего, кроме солёного песка на зубах. Здесь нет даже Колдобина. Тем временем Григорий Колдобин как раз принимал душ в ашхабадской гостинице «Анкара». На границе Узбекистана с Туркменией они с памирцем пересели в другой чёрный джип. Первый увёз в багажнике дурня из Москвы в направлении Мары, а этот повёз известного журналиста в сторону столицы нейтральной республики. В гостинице к его приезду были готовы, милая голубоглазая девочка-красавочка назвала его по имени-отчеству и отдала ключи.

— Тот же, что в прошлый раз, Григорий Валерьевич?

— Наденька, — Колдобин придержал в своей руке прохладную ладонь, передающую ключ, — Наденька, где тут таких светлооких выращивают, а?

Девушка потупила глазки:

— Вы приезжайте поскорее ещё, я вам расскажу.

— Так я только приехал. А ты, Наденька, мне ещё в тот раз обещала…

— Уже Ораз Сарыевич звонил, о вас справлялся…

— Хорошо, наверное, хорошо. Эх, где ж тут у вас голубоглазых выращивают… Теперь не отвертишься от ответа, Наденька…

Если бы Кеглер видел Григория Валерьевича в холле гостиницы «Анкара», он, наверное, не узнал бы в этом женском угоднике тонкогубого сноба, знакомого ему под именем Колдобин. Но у Кеглера не было никакой возможности наблюдать ни за тем, как его коллега кокетничает с девицей, ни тем более за тем, как он устраивается в номере, приводит себя в порядок перед важной встречей. За Кеглером пришли два одинаковых человека, молча подняли его стул и унесли вместе с телом. Оба были коренасты, у обоих топорщились короткие чёрные усики, обоих отличали продолговатые, похожие на финики, головы. При взгляде снизу вверх, то есть именно так, как мог наблюдать их Кеглер, они казались персонажами из детского спектакля. Паша даже несколько успокоился. Знакомый бизнесмен, из тех ранних, кто повидал разных рэкетиров да бандюков, как-то объяснил Паше правду познанной им жизни: если сразу не убивают, то уже не убьют. Значит, нужен. Дальше торгуйся. Тут уж от тебя всё зависит. Если себя проторгуешь — уже сам виноват.

Близнецы тащили Пашу по лестнице вверх, и на каждой ступеньке его голова «встряхивалась», как бутон пиона на ослабевшем стебле — будто цветок этот кто-то нёс бутоном вниз, в задумчивости размахивая букетом. Наконец, стул с Кеглером опустили на пол.

— Зачем в наши края, добрый человек, пожаловал? — обратился к Паше голос сверху. Пашу порадовало, что этот голос легко выговаривал русские слова, сминая в них лишь окончания, как гильзы папирос. Поди, золотыми зубами. Обладателя голоса Кеглер увидеть не мог, как ни старался наклонить шею к груди.

— Артык, поверни этого заблудшего ишака лицом ко мне.

Кеглера немедленно развернули. Он ощутил себя шашлыком, который вращают на шампуре.

— Ну вот, добрый человек, теперь мне виден ты, кто ты есть. Бурдюк, наполненный никчемным вином, никчемными мыслями.

Паша хотел ответить, но ничего подходящего ему в голову не пришло. Видимо, долгое висение вниз головой, сопряжённое с закрепощением мышц шеи и, соответственно, с пережатием артерий, по которым кровь поступает в мозг, не сказалось положительно на способности мыслить. Паша Кеглер отчётливо осознал в этом положении, что на самом деле слово опережает мысль, и он бы наверняка, хоть и головой вниз, но выплюнул бы обладателю голоса хоть одно слово. Да только слово это накрепко прилипло к дёснам.

— Ты, добрый человек, не молчи, говори. Пока мои близнецы язык тебе впрямь не отрезали. Раз он тебе без пользы.

— Головой вверх поверните, — всё-таки выдавил из себя Кеглер.

— Вот ты на пути к исправлению. Сразу видно, что по сути ты добрый человек. Только живёшь кое-как, наоборот. Но мы поможем. Поставим твою жизнь на ноги. Только от тебя уже самого зависит, на две или на четыре. Понимаешь? Поставьте его лицом к богу.

Пашу подхватили под мышки и, не отвязывая от стула, просто перевернули и поставили на колени. Тело всем весом налегло на и без того затёкшие ноги, зато голова наклонилась, наконец, вперёд.

— Зачем тебе героин, несчастный? Зачем тебе это зелье? Зачем тебе столько? Ты жадный, а?

Кеглер не понимал, о чём идёт речь. Тот, кто обращался к нему и грозил по-учительски пальцем, оказался мал ростом и лопоух.

— Где Колдо?.. Где Колдобин? — прохрипел он. Сзади по затылку несильно, но неприятно, пронзительно ударили.

— Ты расскажи, добрый человек, кто такой твой Колдобин. Напарник твой? Сколько вы провозили? От кого? Кому? Как часто? Почему сюда… Странный ты человек.

— Я не хотел сюда. Мы в Афганистан. На съёмки. Колдобин меня убедил. Сволота.

Снова обожгло затылок.

— А не сквернословь.

Пока до Паши дошло, что взяли его на наркотиках, что пенять на Колдобина бессмысленно, поскольку тот сам влип по самые шаровары, голову ещё несколько раз пробивало током. Это возымело на Кеглера странное действие. Он вдруг понял, что в жизни нет необходимости и даже возможности сосредотачиваться на мелочах, а имеет смысл воспринимать её в общих формах, в масштабе. Ведь что с ним произошло? Что-то неразличимое, что-то размером с тёмную занавеску, заслонившую окно в жизнь. Нет, что-то похожее на чужой большой палец, заткнувший замочную скважину с какой-то «той» стороны. Зачем он вообще смотрел в эту скважину? Вот вопрос!

— Ты у нас по расстрельной статье пойдёшь, упрямый человек! Ты не человек, ты ишак, что ли, — шумел ушастый из глубокой сырой тени.

«А у животных, у них как? Тоже есть такая беда — справедливость, обида, месть? Возмездие? Нет, какое у твари возмездие… Это человечки, это их губительный мозг… Мелочное…» Кеглеру представилась разгадка всей жизненной тайны так ясно, как может ясно ощущаться поутру вкус свежего лимона, прозрачно-жёлтого лимона, взятого с блюдечка с тем, чтобы разорвать паутину дремоты. Жизнь человека — это не отрезок времени и биографии от рождении до смерти. Этот отрезок имеет координаты, но не имеет веса, массы. Чистая геометрия. Чистую геометрию нужно было отвергнуть столь же быстро и решительно, без ложного эгоизма, и возвести на её месте физику. Физику твёрдого тела. Твёрдое тело, обременённое массой жизни, это не есть то дерьмо, что по Евклиду. Это точка, одна бесконечно мягкая точка в сильно искривлённом пространстве. Бесконечная, но зато монолитная, нераздельная, и, главное, по весу хранящая в себе весь гранит горы. Тяжестью своей притягивающая к себе и гасящая в себе кванты света. В кривизне. В Лобачевском. Жизнь складывается в точку в координатах. И в новом пространстве точки-судьбы покоятся горы. И они недвижимы от рождения к смерти потугами к справедливости, к возмездию, к страсти. Мама, мама…

— В очко его. Евклида. Параллелей нет. Душа из песчинки в гору, — устало произнёс Кеглер, и лицо его осветила слабая улыбка.

К ушастому человеку подошёл один из крепышей, взялся за Пашин подбородок, приподнял его, заглянул в глаза.

— Всё. Эйфория мученика. Известное дело. Кислорода мало было, теперь мозги глючит, — примерно так выразил он своё не медицинское заключение.

— И сколько ждать?

— Это как повезёт. Если крыша не съехала — через два часа в прохладе может отмокнуть. А то, может, сутки. Чистый наркоша по глазам. Кислороду наглотался, а тут ещё мы его возбуждаем, по мозгам стучим — вот он и кайфует…

Паше вкололи успокаивающее и, предварительно сняв всё же со стула, оттащили спать.

К тому времени, как Кеглер очнулся от тяжелого сна, никак не оправдывавшего своё название, поскольку ему ничего не снилось, а просто придавило свинцом нёбо души к нёбу плоти — к тому времени Колдобин успел встретиться с симпатичным, обходительным и, главное, не безнадежно жадным Оразом Сарыевичем Сарыевым, полковником КНБ, успел получить от него деньги с почестями, как выразился полковник, вернуться в гостиницу, едва не зазвать, наконец-то, в свои покои прелестницу Наденьку, забыться здоровым сном, а поутру, без завтрака загрузиться с невеликим своим багажом в новый собственный «Брабус», за рулём которого был изваян всё тот же вечный Ашура. На этом можно было прощаться с гостеприимным Ашхабадом.

Денег, вручённых Оразом Сарыевичем, было немного. Пачка долларов пахла апельсиновой коркой, как и руки самого полковника.

«В платяном шкафу он, что ли, их держит? Вместе с кителем?» — подумал Колдобин, пересчитывая купюры. Бумажки были все разные: то десятидолларовые, то вдруг вклинивалась сотня, а то внимательный глаз с удивлением натыкался на единичку.

— Верно, доллар счёт любит, — приговаривал туркмен, с удовольствием наблюдая за тем, как мучается, ведя калькуляцию, его московский гость, — это не манаты считать. Правильные люди считают правильные деньги.

«На правильных деньгах — правильные люди», — про себя подумал Колдобин. Ещё он подумал, что не только он за такую фразочку по адресу великого Сердара, чей чеканный профиль украшал золотые кружочки местных манатов, легко мог здесь загреметь под панфары, но и господин Сарыев со своей шуточкой вполне подошёл бы ему в компаньоны по каталажке. Если к профилю Великого Сердара добавить усики, — ну вылитый Великий кормчий. Он вспомнил Кеглера. «А вы хотели бы… через века? Зачем вам?»

И Колдобину стало не по себе. Он не мог сказать, что в нём шевельнулась совесть, пыхнула коротким сочувствием к заманенному им в ловушку Кеглеру. Нет. Колдобин прошёл, как он считал, суровую школу жизни. Он отслужил в Советской армии два года, он знал, что такое судьба: одного она определяет в неудачники, и тогда не жить ему от «дедов». Другого милует. И для того, кто ощущает на себе милость судьбы, действует один принцип безопасности — его вывел для себя Колдобин — не жалеть, не присоединяться. Иначе везение оставит тебя, судьба накажет за неблагодарность.

Нет, то не была жалость.

Колдобину не то что стало жаль Кеглера, но в щёлочку приоткрывшейся форточки просочился холодок. От досадной догадки, что бестолковый еврей немыслимым путём и впрямь распихает настырным грудастым геном историю, а он, умница, так и замрёт в ледниковой толще мушкой с зажатыми в лапках долларами.

Колдобин подвёл итог счёту, аккуратно сложил пачку и засунул её в карман. Как уже было сказано, живых денег было немного, всего пара тысяч, но в Москву сухим остатком должны были подогнать ему новый автомобиль. А там поступай как знаешь. Хочешь — шикуй, катай милок, а хочешь — продавай.

— Мы в расчете, коллега? — задумчиво спросил полковник КНБ. Волосы на его затылке смешно топорщились упрямым ёжиком, сопротивляющимся ширящейся лысине. На смуглой коже высокого лба проступила римской цифрой вена. Размышлял полковник о том, что хоть и заработал на Колдобине, но мог бы заработать ещё больше, кабы не переплатил журналисту эти доллары. Одного лимузина хватило бы…

Идея с «мерседесом» должна была принести ему дополнительные двадцать штук, поскольку машину Колдобину, естественно, никто не покупал, а просто свои каэнбэшники в Лебапе конфисковали его у политически неблагонадежного типа. Полковник за эту работу скинул им по две штуки, зато теперь вместо 25 тысяч Колдобин обошелся ему всего в три с половиной. С учетом затрат на оформление конфискованной машины как проданной бывшим хозяином. Двадцать с лишним тысяч уже покоились у него в сейфе, и, как бы дальше ни пошло дело, этот аванс он ни за что не вернет заказчику из пакистанского посольства, решившего проплатить спецоперацию с Кеглером. Операция «Кегля» — так ее назвал Сарыев.

— Ну а что там с вашим клиентом? Стоил он таких забот? — спросил как бы невзначай Колдобин. Он хотел добавить «и затрат», но воздержался.

Его заказ состоял в том, чтобы доставить глупого неудачника Пашу Кеглера в нужное место и прибыть в Ашхабад за деньгами. Всё. Но словечко «коллега» в устах полковника побудило Колдобина вернуть, расставить всё на свои места. Да, он продажный. Да, беспринципный. Но не он «укатал» Пашу Кеглера. Этого не должен забывать гэбэшник Сарыев, у которого есть свой хозяин.

Глаза туркмена превратились в чёрные бусинки, как у сваренной креветки. Он был неплохой людовед, этот полковник, по долгу службы он должен был читать чужие страхи. Он понимал, отчего бунтует московский мэтр, он мог справиться с этим бунтом мягко, просто дав денег и девочек. Но он презирал Колдобина, всю эту пишущую братию презирал, особенно ту, что из Москвы. Он тоже мог бы быть журналистом. Стать журналистом. Но ему больше повезло. Он тоже зарабатывал на хлеб, выполняя задание, но вот тут равнять не надо… Упорством, умом, трудом, готовностью к риску он заслужил право смотреть свысока на спесивую тварь, сделавшую себе имя на собственной наглости и на глупости других. Нет, Колдобин, ты будешь просить свои тридцать сребреников, ты ещё скажешь спасибо за слово «коллега», ты ещё будешь выпрашивать каждый цент, когда будешь соглашаться на следующий заказ. Если выдастся следующий!

Ораз Сарыев был зол. Его люди из Мары сообщали какую-то ерунду, которую нельзя было передавать его тайному заказчику, страшному и щедрому. Надо было отправлять верных бойцов на Москву, обрабатывать некое новое лицо, и полковнику не хотелось этого делать без санкции самого шефа службы Назарова. Но заказчик, Одноглазый Джудда, очень торопил. И деньги, которые он платил, обеспечили бы детей полковника навсегда. Однако между ним и деньгами мельтешил безумец со смешной фамилией Кеглер. Кегля.

— Стоят не заботы, мой дорогой. Стоит покой. Что может быть дороже покоя? — Полковник вытер затылок и шею платком. — Да, как там наша Наденька?

Колдобину надо было бы удовлетворить этим любопытство, да и отправляться домой со своими честно заработанными деньгами, но история с Пашей Кеглером выбила его из колеи. Да ещё Наденька. Полковник, гадина, говорил с ним так, будто она ему уже отдалась. Будто так было по плану предусмотрено. А ведь нет! Издевается!

— Живёте вы правильно, Ораз Сарыевич. Живёте-е-е. А вот переживёте вы, туркмены, тысячу лет?

— Знаете, чем люди моей профессии отличаются от вас? Нет? Я скажу вам. Много сходства, много: хотим всё знать, внимательны к мелочам, цепкость… Наши вашей цепкости порой завидуют даже… Нет, разница в установочках. В установочках. Неконкретных. Ну что вам, москвичам, до нас, до туркмен? Тысячу лет вам здоровья и бодрого самочувствия.

Колдобин улетал в Россию с нехорошим чувством. Неясность. Что им дурень Кеглер? Что с ним? Впрочем, на случай всяких вопросиков в Москве он получил чёткие инструкции. «Чёткие, как в еврейском Талмуде», — хихикнул ещё туркмен, передавая его из рук в руки Ашуре, молчаливому, как дерево, и необходимому, как глоток воды.

Прощаясь с полковником, он спросил, когда тот пожелал ему счастливого пути на родину:

— А где она, Ораз Сарыевич?

Досадно, что Сарыев не понял вопроса, подумал, что речь идет о колдобинской родине и, подленько хихикнув, указал на дипломат с документами. Лучше бы он указал на фляжку.

Хуже того, по мере приближения самолета к Москве Колдобина охватывало чувство непоправимого. Не опасности, но неудачи, беды, трагедии. Было бы спокойнее, если бы полковник сообщил, что Кеглера в списке живущих больше не значится. Да, тогда была бы ясность. Один из двух должен быть неудачником. Но пока он жил…

В Москву Колдобин приехал трезвый, но мутный, будто неделю пил. И на следующий день предстал в редакции в самом геройском виде. «Слитая» ему полковником Сарыевым история о талибах, торгующих с генералом Дустумом, конечно, должна была стать гвоздем номера.

Но Колдобин ошибся, когда решил, что полковник неверно понял его слова о родине. Как ни странно, именно они больно хлестанули Сарыева по щекам сердца. Московской сволочи хорошо рассуждать… А его в Москве узбеком вечно звали. Сволочь! Сарыев платит деньги, Москва живет за счет их газа, и все равно узбек. Но ничего. Еще придет время, когда русские к ним на коленях приползут. Еще попляшут под их дудку!

Полковник Сарыев был человеком профессионально злопамятным. И в недобрую клетку памяти попал у него за неверный вопрос коллега Колдобин. Когда через день поутру Оразу Сарыеву доложили, что спецгруппа из трех надежных марыйских комитетчиков готова отбыть в Москву и он дал, наконец, отмашку на выполнение секретного задания государственной важности, то не забыл в своих мыслях и Гришу Колдобина. «Погоди, и твой черед придет. Дай только с крупной дичью разобраться. Ты еще позавидуешь безумцу Кеглеру».

После возвращения из ставки Масуда Логинов отметил, что в нем зреет глубокая перемена. Сперва он не нашел этому объяснения, а только обратил внимание на то, что его стали раздражать мотоциклы, самолеты в небе и даже автомобили. «Одичал», — поставил он себе простой диагноз, но позже понял, что ошибся и причина глубже. Оказалось, что Логинова еще больше достижений технического прогресса стали отталкивать памятники культуры, сокровища цивилизации. Дошло до тяжелого. У подножия Кельнского собора его чуть не вырвало.

— Володя, ты отравился. Это кислая капуста виновата, — предположила Ута[15].

Логинов и рад был бы согласиться с этим объяснением, но история едва не повторилась в музее Людвига, куда Ута вывела Логинова в один из ближайших выходных — видеться они теперь стали реже, зато уж по воскресеньям немка старалась наполнять жизнь новоэмигранта познавательным и культурным смыслом, дабы он поскорее ощутил связь с новой средой. Но дикие пятна цветов Нольде, вытянутые силуэты Кирхнера, кубоватые уродцы Пикассо привели Володю в столь плачевное состояние, что его, как город перед стихийным бедствием, пришлось эвакуировать — в безлюдном лесу, лишенном памяток рук человеческих, он долго медитировал и разобрался, наконец, в причине. Не одичание в Ходжа-Бахуитдине и вовсе не «отложенная ностальгия», хорошо известная эмигрантам, стали виной его состоянию. Логинов пришел к тому, что он, так любивший раньше познавать архитектурные души незнакомых городов, вникать в их каменное и музейное нутро, выискивать за вязью стилей хребет цивилизации, теперь, после 11 сентября по самому новому стилю, стал страдать токсикозом на европейскую историю, сохраненную краской и камнем.

«Токсикоз на общество», — объяснил Логинов Уте. Та честно постаралась понять. Понять оказалось сложно. Ей казалось, что нормальной реакцией на 11 сентября может быть только токсикоз на варварство.

— При чем тут общество? — мягко втянулась она в дискуссию. — Володечка, при чем тут общество? Общество, цивилизация — они ведь сейчас в страдательном залоге. Варвары наступают на Рим. На твой Рим! А ты отказываешься от него? Возьми себя в руки. Ты ведь сильный, ты способен к рациональности.

Она из лучших побуждений стала называть его Володечкой, но это имя предательски выдало невозможность справиться немецкому языку с русским. Володьечка! Он только сильнее отчуждался.

Володя не мог ничего объяснить. Но справиться с «токсикозом» также не мог. А если быть честным, и не хотел. Потому что чувствовал: тот плод, что он носит в себе — особый плод. Не случайно он, приверженец рационального, допускает смешение причины и следствия, очевидного пострадавшего с очевидным виновником. Соблазн вспомнить, что он — русский, что до 11 сентября был Сталинград — этот эмигрантский служка, услужливо подбегающий, когда не принимает чужбина, как родного сына, навестил было и Логинова, но был с позором изгнан. Появление служки насторожило Владимира. Он решил, что должен взять за правило постоянно наблюдать за собой со стороны. Делал это с сухой усмешкой, эдакий бесстрашный хирург, сам себе вырезающий аппендиксы. Такой же усмешкой встречал он попытки Уты помочь ему стать европейцем. Он отмечал, как Гайст, спасая «старого Логинова», отдаляется от нынешнего мужчины, от забеременевшего 11 сентября «Логинова нового». Она считает себя и его непричастными к порождению этого события? Он представляет себе дело иначе. В «новом Логинове» вместо сочувствия то и дело пузырьками из глубины поднимается мстительная радость по отношению к Уте и к себе, точнее, к прошлому Логинову. Ута уже вышла на свое «плато», «прежний Логинов» стал высшей точкой ее подъема, ее альтруизма, еще не закрепленного привычкой, ее потребности в выходе из границы Германии в сферу «души», обещаемую некоей матушкой-Россией. Теперь Россия вывезена в ларце, и обязательно надо ее воспитать и приспособить! Под цивилизацию, под общество. Плевать, что новый век распирает цивилизацию по швам или она его — Ута становится госпожой Гайст, ее формы закрепит камень. Володьечка!

Он и корил себя за сухость усмешки, но не мог сдержать ее при виде жившей возле него женщины.

И Уте все чаще становилось тяжело с ним. Ей уже довелось видеть Володю в глубоком упадке духа, в злобной иронии к миру — после гибели Картье, после пережитых им самим потрясений. После того кошмара она и решилась вывезти его сюда, и вот теперь судьба платит ей той же монетой? Нет, так говорят русские. А на самом деле судьба возвращает ей ту же монету. Даже хуже — тогда Логинова можно было понять, теперь оставалось лишь разводить руками и ждать. Но ждать можно то, что приближается, а не уменьшается в движении к горизонту… И этот оскорбляющий взгляд, будто не она его, а он ее спас! Все-таки все русские, все московские, думают о себе больше, чем они есть. Именно московские!

В ней также зрело раздражение, но вполне рационального свойства.

Зато на почве логиновского «токсикоза» Ута Гайст ощутила потребность в общении с семьей, с упрямым и холодным отцом. Она даже взяла на работе свободные дни и отправилась в Мюнхен, где встретилась с чужим, колким, но, как оказалось, очень ей нужным человеком. Чем-то отец похож на Логинова. «Они были бы хорошими врагами», — отметила она. Отец уклонился от дежурного поцелуя, осмотрел дочь трезвым строгим глазом и сказал:

— Да, дорого тебе дались московиты.

Это был пароль к семейному общению, и Ута, потупив взгляд, ответила:

— Дорого, отец.

— Ну, добро пожаловать домой, девочка, — усмехнулся он, — выпей с отцом пива.

Ута пила «Пауланер» и думала о том, что готова была бы выйти замуж за старика. Логинов прав в том, что он, как ни парадоксально, для нее слишком молод. Вот такой бы ей, как отец…

После встречи с отцом в горбоносом широкогрудом Мюнхене Уте полегчало — сегодняшнее само собой отделилось от всего, от «всей жизни», причуды Логинова заняли еще не определенное в категориях, но ясное во времени место, а вокруг обнаружилось пространство, в котором возможно уместить «свое», отдельное от них. И уж только от нее зависело, во что вырастить это отдельное — в целую ли жизнь, или оставить, как садовое растение, время от времени поливая водой. Свобода. Та самая женская свобода, которой никогда не овладеть ее московской подруге Маше!

Только росток новой зависимости тревожил, пробиваясь сквозь рыхлую, черноземную, свежую ее свободу. Зависимости от старика. От отца, но и еще от Иудея. И чем больше раздражение отсекало ее от Логинова, тем сильнее ее тянуло к Пустыннику.

Когда она сбежала на раннем поезде в Мюнхен, когда решилась на побег в прошлое, она боялась встречи с родиной, с Фатерландом, и знала, от чего идет этот страх. Мюнхен, умытый, румяный, покатый, мог восстановить ее веру в родину! Отец был правым, очень правым. От его правизны она некогда бежала сперва в Кельн, а затем в Москву!

Когда они сидели у Frauenkirche, отец пил светлое пиво, она потягивала радлер и рассказывала о жизни. Отец, сразу поняв главное, слушал без внимания. Он уже сделал свой вывод. Но когда дочь, рослая, спелая, однако, как он считал, все еще слабая, упомянула о старике-иудее, взятом ей под опеку, он принялся расспрашивать про жизнь евреев в Москве. А потом произнес слова, которые Ута сразу не осознала, и, растревоженная, торопливая, запихнула быстрой рукой в глубокий разрез распластованной памяти…

— Ты знаешь, я не нацист. Я правый, я требую порядка. Не на улицах, а в умах. Есть два вида порядка, моя заплутавшая девочка. Два вида порядка в трех видах материи. Такова химия Бога. Немецкий порядок атомов, еврейский порядок хаоса и Азия. Плазма. Вся эта Россия, Индия, Китай. Все остальное — производное от трех в химической системе элементов. И еще есть вакуум. Пустота. То, что ваше и следующее поколение еще принимают за свободу. Вакууму противятся все три, девочка. Азии не знаю. Азия — пока недозрелый арбуз… Борьба, настоящая, вечная, идет между двумя порядками, нашим и иудейским. Либо мы, либо они, либо, если мы изведем друг друга, восполнит пустоту Азия, — поделился своим видением отец.

Он рассказал об особом сферическом порядке хаоса, которого требует суровый еврейский Бог, поставивший веру, геометрию неба, над геометрией совести, а геометрию совести — над постулатами смысла. Отец старательно изучил врага, отметила Ута, впервые без раздражения по отношению к «такому» родителю.

«Три молекулы, — гудел отцовский грудной орган, — три молекулы образуют юридический порядок. Отличие — в подчинении, девочка. В химии. Вы, журналисты, пренебрегаете химией событий. Немецкий порядок мира рожден антиеврейской симметрией: здравый смысл, совесть, вера. Триада, определяющая принятие Бога. Остальное — Азия… Еще есть вакуум, который вы называете демократией и которого нет. Оставь кесарю кесарево, Азии Азию, и не пускай в себя вакуум. Ты уже повзрослела до этой мудрости, простой на словах».

Когда она вернулась в Кельн, Логинов вытянул из нее за ниточку воспоминания о Мюнхене отцовские слова, и Ута ужаснулась. Неужели в ней выжил, укоренился отец и, несмотря на все ее побеги от него, теперь овладеет ей? Неужели это в ней и различил Логинов и теперь сторонится ее? Она хотела быть левой, хотела быть открытой, хотела искупить… Бунтовала, но тяга к отцовской правоте, к маленькой мюнхенской правоте, ощутимой в ладони, как стальной шарик, как написанное черной тушью слово Deutschland, одолела бунт?. Или все же нет?

Логинов уже не поможет ей дать иной ответ. Напротив, в его неблагодарных глазах она читает приговор себе, вернее, госпоже Гайст как немке.

Но горский иудей? Что в нем такое есть, что думы о нем не отпускают ее? Что позволяет ей, несмотря на страх перед ним, надеяться найти у него защиту от вакуума, без отказа от той, прежней Уты Гайст?

Ута Гайст все те месяцы, которые прошли с момента ее возвращения из России, не теряла связи со странным, заинтересовавшим ее стариком, который оказался спутником в полете из Москвы. Она возила его в лагерь для беженцев, расположенный под городком с коротким названием Унна, она помогала оформлять бумаги. В отличие от ее московских знакомых-евреев его она про себя называла Иудеем. Она отметила его поразительную для этой национальности непритязательность. Она занялась его обустройством в общежитии под Кельном. Все это она делала, объясняя свою заботу христианской благотворительностью. Но когда старец обосновался в жилище, сложил в углу свой скарб и обратил на нее свои опустошенные солнцем зрачки, она поняла, что благотворительность закончилась, но связь осталась. Она увидела, что старец не нуждается в ней, он умеет выживать, в какие бы щели жизни ни закинула его судьба. Что уж в Германии! Это он нужен ей. Орган, который русские по ошибке называют сердцем и расположенный у женщин в области грудного отдела позвоночника, говорил даже больше — необходим! Ута, узнав о себе это и не находя возможности объяснить, испугалась, перестала появляться у Моисея Пустынника. Но тем чаще раздумывала о природе связи с ним. После периода колебаний, опасаясь злой логиновской иронии, она все же решила поделиться со своим спутником (по-немецки она называла Логинова не Freuend[16], а Lebensbegleiter[17]).

— Это последствия. Плюс инстинкт самосохранения, — жестко, но на сей раз без насмешки сказал он.

— Чего? И от чего? — угадала, но не захотела открыться она. Подумала, что он жесток, как русский земский лекарь, оперирующий без наркоза.

— Войны. Ваш немецкий комплекс. У тех, кто еще помнит, что в этой стране были евреи. Это не совесть, это скрытая ненависть. Тот самый инстинкт. У быдла он в числителе. У порядочных он обращается в знаменатель. А вот откуда он взялся, этот инстинкт — то вопрос вопросов. Кто ответит, тот король историков. Он равен вопросу, откуда берется ненависть, даже когда ей неоткуда браться. Народ неба хочет земли, народ земли — неба.

Ута постаралась сопротивляться, спорила, но спорить с Логиновым — что по гороху голыми пятками ходить.

Только после поездки в Мюнхен тяга к Иудею в ней стала неодолимой. Словно заслонку в камине открыли наверху — и потянуло туда, вверх, из печи высоко в небо.

Когда после 11 числа «партнерство» с Володьечкой стало расстраиваться, Ута не выдержала и опять отправилась к Моисею. Как будто он еще мог уравновесить отца и придать ей силы и средства, чтобы понять den Lebensbegleiter+, а, значит, в ее представлении, сохранить тот целый мир, материальным свидетельством которого в ее жизни остался Логинов.

Керим Пустынник[18], он же Моисей Пустынник, не скучал по отставшим в Москве боевым товарищам. Одиночество, в первые дни лишь каплями утолявшее его жажду тишины и спокойного видения самой чужбины чужбин, превратилось со временем во всегда доступный, близкий арык, из которого можно было черпать живительную влагу.

Вот она, чужбина чужбин, родина порядка и кладбище Времени. Вот, оказывается, где умирает Время, где оно превращается в глину. И тогда из глины поднимаются жилища, жилища, жилища гномов.

Из окна машины, в которой перевозила его в лагерь для переселенцев заботливая молодая немка с коротким, как крик ночной птицы, именем и светлыми, как пустое небо, глазами, он впитывал в себя открывающуюся ему Германию. Стоял январь, а пахло печеными каштанами, дымом сжигаемого Времени, обуглившегося до черноты. Моросил дождь и чистым зеленым соком дышала трава плоских полей. Гномы пока прятались от его глаза, но Моисей знал, что они здесь, кругом, и их усилием перемещаются по ровным лекалам стальные тела, приводящие в движение эту кажущуюся жизнь.

В лагере Унна-Массен Моисею Пустыннику выдали папку бумаг, разобраться в которых под силу было лишь академику. К папке прилагались тарелки, чашки и столовый прибор. Дали и денег. Поселили в комнате, где он жил вместе с большой немецкой семьей из Киргизии и евреем из Винницы. Еврей из Винницы не молился, прятал свои ценности под матрас, подозревал в чем-то киргизов и искал понимания у Моисея. Пустынник много повидал киргизов. Встречал и торговцев, и пленных советских солдат, и тех, которые обучались в их лагерях подготовки в Афганистане и Пакистане. Но эти, «немецкие» киргизы были другой кости. Желтые волосы, белые каменные лица. Выпитые степью глаза. В глазах новых соседей в отличие от глаз винницкого еврея сквозило ожидание родины… и уже предчувствие обмана. Моисей с удивлением узнал, что эти киргизы — еще и немцы.

Моисей Пустынник провел с киргизами двое суток, а там его отселили в одиночку, где окно выходило в поле и в небо, и по утрам, и днем, и вечером, и ночью они были одного цвета, небо и поле — серого, потом с синевой, потом опять зелено-серого, пока не чернели, густея в ночи. Поле чернело позднее неба, еще сохраняя запомненный травой и землей дневной свет. Память о свете неба хранил человек Моисей Пустынник. Небо и поле. Их разделяла едва заметная линия горизонта, темная днем и светлая в ночи. Моисей вглядывался в нее, подозревая, что там-то и прячутся муравьиные гномы. Найти их, вытянуть оттуда, приманить к себе дальних ночных светлячков — и устройство зверя открылось бы ему из самого стального брюха.

— Дедушка, а зачем вам Германия? Родственники? — поинтересовался глава киргизского семейства, встретив Моисея на прогулке. У него было семеро детей и, такие же, как дети, многочисленные маленькие крепкие зубы.

— Человек сам идет в клетку. Свобода четырех миров невыносима для него.

Моисей был на пути из магазина. Там он обнаружил массу удивительных предметов. Их, как понял Пустынник, можно было есть, но он опасался, хоть и проявлял любопытство. Он приобрел фрукты и галеты, те, что напоминали галеты, которые много лет назад европейцы присылали моджахеддинам.

Киргиз покачал большой головой.

— Тяжесть это, дедушка. Вот и дети, и полна земля кровников, и встали они крепко, а я смотрю поутру — раската тут нет. Говорят, горы, поля, а все равно тесно. Моим лошадям тесно здесь.

— А где твои лошади, добрый человек?

— Так в Оше остались.

— Коневод?

— Нет, дедушка, я пастух. Тот же пастырь, только для простых тварей, для быстрых. Я под самый вскат солнца табун выведу, и душа на их спинах скачет. Верно вы сказали, что сам в клетку…

Тут уж Моисей покачал головой. Люди делятся на два типа: на тех, кто ведет род от пастухов, и тех, чьи предки распахивали землю ради ее, роженицы, плодов. Свобода пастуха не равна свободе кочевника, как нога мужчины не равна ступне женщины. Оглядев большого немца-киргиза, его тело, начавшее рыхлеть, Моисей подумал, что теперь этим телом в ночи быстро овладеют гномы, изъедят его, как изъедают термиты сладкое дерево. Подумал и о себе: его старое, лишенное спелой крови тело сохранно от гномов. Эта мысль порадовала его и даже развлекла. Дни в Унне он проводил за перемешиванием тяжелой глины, из которой никак не удавалось приступить к лепке чего-то стоящего. Глина представляла собой не мысли, а прамысли о природе любви и природе веры. Красная глина. Адам. Моисея тяготил вопрос, повелел ли Аллах любить в чистой вере, или верить лишь в чистой любви? Женщина с именем, коротким, как крик ночной птицы, сказала, сидя в его кубе и глядя в оттенки сери, что их Бог не требовал стерильной любви. Так и сказала «стерильной», и он пожалел ее, не изведавшую еще никакой любви. Пожалел и вспомнил бинты, сохранявшие стерильность лишь до того, как их обагряла жидкость жизни, свищущая из конусов пулевых ран. Белые как соль бинты из Германии, Италии, Франции санитары разрывали черными пальцами и без антисептиков стягивали ими рану на бедре, а он смотрел, не вкушая боли, на смешение начал, и уничтожение белой соли расплывающимся тяжелым цветом доставляло ему истинную боль.

Прошли зимы и лета, многие зимы и лета, несколько жизней уже прошли, а замысел любви не стал ясен настолько, чтобы можно было отделить от него и исполнить свою малую часть его и уйти. Но — уже пора, пора ясности!

Вот перед ним — нахлынувшая из раны в небе Германия. Люди должны жить в чистоте, но чистота вынуждает к хирургической жестокости. Грязь тоже порождает жестокость, но иного, животного свойства. Есть и третье — это третье цветет серостью здесь. Чистота земная, обманная, опасная. Чистота подобия. Приспособленная к жилищам гномов. Об этой чистоте и сказала немецкая девушка, проявляющая о нем нужную ей заботу: на чистом жизнь не родится.

Моисею Пустыннику давно не хотелось задавать вопросов. На войне все реже и реже встречались мудрецы, способные на них отвечать. Даже Одноглазый Джудда, старый верблюд жизни, более не казался Пустыннику человеком, у которого можно было бы узнать о связи веры и любви — тот единственный вопрос, который не открывался ему в ясной конечной форме.

А тут — даже пастуха захотелось зацепить кончиком вопроса, даже не знающую любви женщину с крупными ладонями и ступнями.

После двух недель Унны Пустынник отправился жить. Здесь это называлось «на постоянке». От слова пахло лошадью, вставшей в стойло. Глаза евреев, встреченных Пустынником в общежитии, в городской управе, на курсах местного языка, походили на грустные яблоки того же умного зависимого животного. В городе Фрехен любили таких евреев. Так говорили еще в Унне. Их селили в хорошие общежития, проявляли заботу и закрывали глаза на их капризы. У Моисея не наблюдалось капризов, и за это ему принесли в комнату новый письменный стол с ящичками и чемодан постельного белья. Главный в городе для «постоянников» немец, большой дядька с влажными губами, остался доволен собой. Он вспотел, самолично втаскивая чемодан в комнату, и вытирал синим платком лоб и шею. Он не знал, что Пустынник привык ночевать, постелив на полу шерстистое одеяло. Разговорник немецкого языка он клал под голову. Книга еще пахла типографией, но этот запах не мешал старику.

— У вас такие условия, — с завистью говорили ему те, которые уже обжили пятачок земли, притаившийся на склоне холма у подножия большого города Кельна, — когда мы вселялись, центрального отопления еще не было.

— Зато Kleidungsgeld[19] больше давали, — включались в спор другие. Моисей хотел бы топить углем и скучал по серому окну Унны. Но во Фрехене афганец узнал, что было время, когда в Германии извели всех евреев. Это удивило его, но и объяснило, отчего влажными были губы у немца, главного в городе для «постоянников».

Осмотревшись во Фрехене, Моисей Пустынник направился в Кёльн, в большую синагогу. Раввин Вайзманн, «мудрый человек», раз в неделю приезжал из Аахена и принимал новых «постоянщиков» в общину. Раввин Вайзманн слыл стариком взыскательным и даже придирчивым в вопросах Галахи, а Аахен считал местом для евреев более правильным, чем безбожный Кёльн.

Люди, сидевшие в приёмной, волновались. Шептались, что раввин Вайзманн спрашивает по Талмуду и может проверить обрезание. Юноши были бледнее свежеоштукатуренной стены.

— Где вы находите кошер? — с ходу спросил Пустынника рабби Вайзманн, ощупав Моисея неспешным взглядом.

— Бог придумал кошер раньше, чем человека, — ответил негромко Моисей. Толмач задержался с переводом и с опасением взглянул на раввина.

— В вашей стране знают имя Всесильного? — строго произнёс раввин, и толмач снова вздрогнул.

— Мера силы равна мере свободы. Кто из нас, тварей земных, знает меру свободы и закон свободы?

— Израиль и есть закон, — Вайзманн огляделся вокруг, ища опоры. Крупной полной ладонью он оперся о стол. В душе его поднялось беспокойство, а уже готовые поучительные слова рассеялись, как дым при резком порыве ветра. Но слово «Исраэл» вернуло ему уверенность. Этого опасного старика надо спросить про обрезание, надо поставить его на место.

— Кто делал вам обрезание, Моисей Шток? В каком возрасте?

Пустынник усмехнулся. Он подошёл ближе к раввину, по ходу приспустив бечёвку, служившую ему вместо ремня, и свободные штаны соскользнули с его бёдер.

— Лишь тот, кто прошёл все дороги мира, знает цену земли своей, уважаемый Вэйзманн. Я не прошёл ещё всех дорог мира, мне ещё рано на землю мою.

Рабби Вайзманну стало горячо в щеках, и ладони его покрылись экземой. Он отвёл взгляд от старика и углубился в его бумаги. Голова переводчика на страусиной шее встрепенулась. Он тоже старался рассмотреть через стол разноцветные листы. Наконец, раввин Вайзманн спросил мрачно:

— Какие молитвы вы знаете?

— Знающий не молится, молящийся не знает. Мозг знает много святых слов, сердце верит нескольким, живот понимает одно. Молитва Субботы, Заговор Святого дня и Чистого мира, понятен моему животу, уважаемый Вэйзманн. Вы верите в спасение этого мира? — Пустынник склонился над столом. Раввин из Аахена вынужден был оторваться от бумаг — лицо человека, внушившего почтенному ашкеназиту необъяснимый страх, не вмещающийся в ящичек обычного, оказалось столь близко, что он уловил особый запах старости. Его учитель, раввин Шульман из Антверпена, в те годы, когда рабби Вайзманн был ещё совсем молод, сказал, что Бог Израиля дал своему народу ключ, открывающий дверцу, которая отделяет сферу единого от ящичка частного. Но, предупредил рабби Шульман, пользоваться этим ключом — и есть наука веры. И с тех пор остался в вере Вайзманна страх не соответствовать этой науке. Страх годами прятался глубоко, но вдруг полез наружу. Рабби заставил себя посмотреть Пустыннику в глаза. «Каббалист», — понял он причину своей тоски. Моисей тоже понял, что рабби Вайзманн, поистине проницательный человек, не примет его в общину, и это осложнит выполнение и без того сложной заповеди его Субботы. И он спросил:

— Вы задаёте мне, старику, вопрос, уважаемый Вэйзманн. Ответьте и вы мне. На этот вопрос не найду ответа. Говорят, было время, когда вывелся на этой земле народ Книги. Если это правда, то почему так было угодно Богу его? И почему послал он семена его обратно на эту землю?

Когда Моисей Пустынник покинул раввина Вайзманна, люди, томившиеся в приёмной, проводили его взглядами, полными зависти. А затем вслед потянулись слухи о старике с Кавказа, который поставил на место аахенского раввина, и теперь в Кёльн пришлют нового, для усиления. Кто-то даже утверждал, что новым раввином и станет старик, ответивший на все хитрые вопросы аахенского Вайзманна и сам задавший вопрос, повергший в смущение мудреца. Шептались, что старик оказался тайным проверяющим раввината. Действительно, в Кёльн прислали второго раввина, но то был молодой англичанин из Швейцарии. Он не заменил Вайзманна, а прибыл в сложный город в качестве подкрепления. Он привёз с собой жену и пятерых мальчиков — будущих раввинов, а также целый багаж книг, призванных помочь ему разобраться во всевозможных ересях, и, пользуясь указаниями мудрецов, одолеть и победить их. Но Моисея Пустынника, нового члена кёльнской еврейской общины, эти слухи не достигли. Раз в неделю, когда в синагоге устраивались обеды для пожилых, он ездил в Кёльн, на Роонштрассе и разговаривал там с людьми, дважды в неделю он посещал курсы немецкого языка в Народной школе вместе с многодетными женщинами из Африки, упрямо говорившими только по-английски. Однажды, поразив местных чиновников до неких ими самими неведомых глубин, он явился на биржу труда и заявил о намерении работать. В качестве желаемой деятельности он вписал в анкету уход за спортивным инвентарём и спортивными полями. В то время из Москвы прибыли Черный Саат[20] и другие боевики из группы, подготовленной Одноглазым Джуддой, и Моисей Пустынник со всей своей невозмутимой и ровной энергией принялся за их обустройство. В этом деятельном состоянии его и застала Ута, навестившая его в середине сентября.

Новоиспеченного полковника ФСБ Васю Кошкина[21] давно не вызывали на ковер к начальству. Как повысили в звании, как обмыли приказ, так и не вызывали. И Васю Кошкина с обретением третьей звездочки стали тяготить погоны. Он поймал себя на том, что завидует бывшему боевому товарищу Рафу Шарифулину, давно уже состоящему на службе не у Родины, а у самого себя.

Вася хорошо помнил давний разговор с Рафом — это было в Кабуле, незадолго до свержения Амина. Говорили о долге, о том, кто кому и для чего служит. Не со всяким поговоришь о таком, а с Рафом можно было. Шариф тогда своим буддистским инструментом добрался до Васиных самых внутренних органов. «Когда-нибудь ты начнешь задаваться вопросами, на которые сейчас воспрещаешь себе искать ответы, — сказал тогда Раф Шарифулин, поглядывая на боевого товарища так, будто был старше на добрый десяток лет. — Тогда тебе осточертеет служба и начет тебя точить, как растущая опухоль, необъятная наша Родина, ради которой все… Сейчас готовься, а то потом побежишь от себя, как француз по Смоленской выжженной дороге». Вася запомнил, слова Шарифа царапнули его душу. С другой стороны, Кошкин ощущал на себе странное влияние Балашова. Писательские рассуждения о внутренней родине, о том, что Родина — это субстанция, связанная более с памятью, с определенным временем жизни и с отсутствием готовности оторваться от самого себя — понятны они Васе не были, но помимо раздражения вызывали в нем чувство недопрожитости, но не в будущем, а в прошлом. Как не прогоревшее полено, которое вынули из костра и затушили, банально залив водой.

Кошкина занозило, что война, прожитая им и осевшая на душе тяжеленным камнем, для Балашова служит пластическим материалом, из которого он лепит фигурки для своего смешного театра. В этом театре ему, Васе Кошкину, отведена скромная немногословная роль. А Васе захотелось самому определить свою роль. Почему это Андреич сам может приютить в своей истории пигмея писателя, а он — нет? Вот тут-то, как ему стало казаться, мешала служба. «Частному» Рафу проще «скрыться» от Балашова, улизнуть от него… Но большой начальник, генерал Востриков вернул Васю к действительности.

— Василий Брониславович, — генерал заметно отделил отчество от имени, — не залежался ли на лаврах? Полковник — это полковник, товарищ Кошкин. Полковник — еще не генерал. Понимаешь? Помнишь наш последний разговор, полковник? Я говорил, что не надо поперек батьки в пекло!

Кошкин устремил глаза в потолок. Чего хочет от него случайный этот человек, оказавшийся на ответственном месте? Хотя, как с Горбачева пошло, все они теперь такие, эти новые генералы…

— Ты, Кошкин, разбудил зверя… — продолжил сановник Востриков, — теперь там, на самом верху, у меня выясняли…

Кошкина раздражала и манера недоговаривать предложения, и перст, указующий в небо. На самом верху… Тоже мне, да кто тебя туда пустит!

— Товарищ генерал, если вы о заложниках, то ведь освободили, как того требовала поставленная руководством задача. Наше дело маленькое. Но важное.

— Ладно, Кошкин. Дурку тут не валяй. Умельцы вы тут дурку валять. У тебя татар в роду нет? Вот так-то. А то хитрый, как татарин. Ты мне о заложниках, а я тебе об этом, как его. Афганец этот. Шах Масуд.

«Деревня, — выругался про себя Вася, — жаль, что когда генеральские звезды „кабинетным“ дают, то теоретический экзамен не принимают. Типа канминимума».

— Вы имеете в виду главнокомандующего Северным альянсом Ахмадшаха Масуда? — уточнил он.

— Да, главнокомандующего. Меня теперь наши главнокоманующие трясут, отчего это мои люди в обход внешней разведки с Масудом сносятся и арабскими террористами занимаются.

— Террористы, непосредственно угрожающие России, — наш профиль. Как я понимаю. А арабские они, чеченские, солнцевские или коптевские — это вопрос статистики для теоретиков из аналитических отделов.

Востриков поднял голос, и Вася вдруг догадался по ломкой ноте, что начальник — существо несчастное, затравленное, одинокое.

— Тебе незачем понимать, Кошкин! Ты что себе думаешь? Тут покруче твоих дружков люди есть… Ветераны! Родина знает, кого в генералы… Побегаешь у меня в служках-дружках! Ты мне чтоб через месяц все об этих хулиганах раскопал, чтоб ни днем позже. А то я тебе звезды укорочу, узнаешь меня!

— Слушаюсь! — буркнул Вася.

«Узнаю. Кишка у тебя тонка меня разжаловать». Опытный Кошкин предположил, что общие разговоры о том, что освобожденные его группой заложники как-то связаны с Масудом, докатились до верха, там проявили интерес, и теперь Востриков хочет прошустрить, выслужиться вперед разведки. Вот и стоит трехзвездный Вася Кошкин на ковре, как нашкодивший школьник в кабинете директора. Стоит и думает, кому же он теперь служит, какой «внутренней родине»? Впрочем, спорить с генералом бесполезно. Вася просто махнул рукой и решил забыть на неделю о вздорном генерале. На Руси обещанного три года ждут. А теперь даже и в ФСБ.

Однако Востриков напомнил о себе гораздо раньше, чем ожидал Василий. Уже в тот день, когда Паша Кеглер бежал со своими пленками в московское бюро ZDF и готовился брать приступом эксперта Балашова, Кошкин снова отдувался в кабинете генерала. На этот раз Вострикова будто подменили, из него сдули воздух, так что тело обвисло на худой душе, что тебе тряпье на заборе.

— Ну вот, Кошкин. Дождались. А я ведь просил вас. Просил ведь разобраться… Просил…

Кошкин понял, что так изменилось в Вострикове: тот приобрел нечто сугубо штатское. «Может, опять переводят? Куда-нибудь в Газпром или НТВ укреплять?» — предположил Вася.

— Работаем, товарищ генерал. Не покладая рук.

— Работаете. Знаю, как вы работаете… Генерал… Знаю, какой я вам генерал… — Востриков встал из-за стола и подошел к Кошкину так близко, что тот даже отступил на шаг — иначе он смог бы упереться взглядом в желтенькую, размером с восковой пятачок, макушку.

— Говорят, у тебя, Кошкин, всегда фляга с эликсиром при себе. Вместо табельного…

— Кто такое говорит, товарищ генерал? Слуховщина это. Врут завистники.

— Брось, полковник. Не простые здесь вы, а мне в простоте острая потребность.

Вася заметил, что Востриков изрядно пьян. Зная способности начальника по «этому делу», он предположил, что генерал не просыхет минимум с их предыдущей встречи. Глубокие морщины на пиджаке подтверждали эту догадку.

— Что разглядываешь? Доставай свое табельное.

Кошкин после секундного размышления полез в карман. Было утро, фляжка приятно, полновесно и послушно легла на ладонь. Генерал чмокнул и пригубил из горла.

— Вот ты, полковник, тоже знал? — с капризной ноткой в голосе спросил Востриков и покрутил на кошкинском пиджаке пуговицу. — Все у нас, оказывается, всё знали… А я…

Генерал произвел еще один жадный глоток, вернул фляжку, вскинул птичью головку и пронзительно посмотрел на Кошкина.

— И как вы все с этим жили, а? Ты скажи мне, Кошкин, как вы жили, если знали, что все вот так…

Василий вдруг понял — у Вострикова не дома беда и не разжаловали его пока, тут другое: Вострикова смял каток истории. Бывают такие люди. Вася в своей боевой жизни видел, как генералы запивают на недели, как пытаются стреляться или адъютанта пристрелить. Но чтобы так развезло? Из-за американцев, из-за пиндосов, что получили для острастки на другой щеке земли?

— А когда дома в Москве грохнули, не пробило? — спросил он, уловив, что генерал ручной и не опасный сейчас. Кошкин понял нечто важное о жизни: и в маленького, ничтожного, по сути, человечка, навроде Вострикова, может вместиться огромное. История вмещается разом, как рояль в пустую гостиную, и делает это существо значительным и, что еще острее и важнее показалось Кошкину, — свободным. Ему стало досадно и завидно.

Васю Кошкина «американская трагедия» нисколько не впечатлила.

«Людей много накрошило. Но зато не будут теперь гладить по головам чеченских „повстанцев“, как после московских взрывов. И службы безопасности их — туфта. У нас бы размолотили чертей до черты города. Думали, они земли пуп, а теперь получили урок физики с географией». Так говорили коллеги в «фирме», такие разговоры вели пассажиры в метро, так рассуждали соседи по дому, так считала очередь в булочной. Кошкин соглашался с этим, но соглашался так же, как согласился бы, что клуб «Ювентус» лучше «Баварии» — очевидно, но издалека.

Только теперь, глядя на Вострикова, Кошкин подумал, что событие это огромно, поскольку может коснуться его судьбы. Чертов Балашов с его миллениумом. Востриков напрягся и сумел угадать его мысли.

— Ты военный человек, бывалый, дело я твое смотрел. Кожа у тебя дубленая, толстая как у апельсина. А я здесь по разнарядке, так сказать. Из пожарной охраны. А тут — колесо. Чертово колесо. Наверх думал… Осуждаете? А кто не думает? Ты вот не думаешь? А я… Да что с вас, «афганцев»… И вдруг вниз… Вся жизнь…

Востриков жадным глазом устремился на фляжку. Он был жалок.

— Да почему вниз? Наше время поспевает! Сейчас все кинутся террористов ловить, пиндосы грузинам помогать перестанут. Вам с нами в самую гору!

— Ты, полковник, не понял ни черта. И они, «там». Тоже, говорят, скачок в карьере… Но пойми ты, из шкуры не вылезешь… Не могу. Не хочу. Вот играешься в шпионов, а потом — такое. Я уже рапорт подал.

«А с чего меня вызывал? Из-за фляги, что ли?»

— А тебя я вызвал, чтобы сказать: твоих друзей теперь всех шерстить будут. Новый придет, там за спиной не забалуешь. Я-то к тебе по-доброму. Вспомните еще меня.

— Какие друзья? — прикинулся все же простачком Кошкин, протягивая тем временем генералу фляжку.

— А такие. Которые про боевиков Назари много по телевизору говорят. Которые от Шаха Масуда к тебе как к оперу на докладки бегают. Всяк сверчок знай свой шесток. И ты узнаешь, Кошкин.

Да, Вострикова все же тряхануло начальство. Но не насмерть, поскольку тот, благодаря генеральской интуиции, «нахлестался» заранее до частичной невменяемости. Вася представил себе, как начальник, дыша перегаром в пол и заметно раскачиваясь на носочках, докладывал по «делу Кошкина», к примеру, самому директору.

— Что там у вас по взрывникам афганским? Чтобы срочно передали всю информацию вашу, всю эту лабуду, во внешнюю разведку! Что вы там тянете, Востриков! Это сейчас валюты ценнее. Понимаете? Так разъясните вашему Мышкину, Кошкину и прочему зоопарку… Сам президент интересуется!

При слове «президент» воображаемого Вострикова зримо качнуло.

— А что Кошкин, ваше высокородие, — вдруг возьми да и скажи он, — Василий Кошкин — тот же солдат родины. Скажут заложников освободить — освободит. Скажут небоскреб взорвать — и взорвет. Тем горда и почетна служба наша Отечеству.

Воображаемый генерал согнулся в поклоне и зычно икнул.

— Но-но, вы мне еще ковер изгадите! — поднял голос глава ФСБ на уже, считайте, схарченного генерала. — Распустились тут сами, оттого и офицеры самоволом занимаются. Расследуют. Все все знают, все о Назари говорят, а директор ФСБ — как теща в Саратове, последним… Сам президент…

Кошкин одернул себя. Настоящий Востриков вернул ему фляжку. Там на донышке еще плескался остаток коньяка. «На глоток», — оценил Вася на слух.

— И что теперь? — просто спросил он.

— Что, что… — генерал вернулся за стол и плюхнулся в кресло, — служить будете. Родине нашей. И как полагается служить будете, полковник Кошкин! — вдруг взвизгнул Востриков и хлопнул с силой по столу подвернувшимся журналом «Солдат удачи». — Так, чтобы ни один враг! А потом и тебя скрутит в бублик!

Кошкин решил, что надо срочно встретиться с Мироновым. И в консультанты. В консультанты. Поскорее. А на душе было до странного легко: будто он сам хирург, вынувший у тяжелобольного острый камень из почки. Маленький и острый, как совесть.

Вася Кошкин намеревался приехать к Миронову домой, но тот сослался на ремонт и назначил встречу в кафе Домжура. Вася желал поговорить с Андреичем тет-а-тет, но тот, как назло, притащил за собой целый выводок родственников из Питера. Кто б мог подумать, что у Миронова могут быть родственники… Но те охотно пили пиво, нагло разглядывали Кошкина и никак не уходили.

— Это мои практиканты. Обучаются тонкостям аналитической работы. Готовлю будущее… Моя Настя[22] ведь понесет. Когда-то и от кого-то, — представил их Миронов.

«Дрожжи они у вас учатся расщеплять. Печенью», — подмывало съязвить Кошкина, но он смолчал, поскольку на одного молодого любителя мироновской аналитики приходились две спелых практикантки. «Откуда он их берет? Не время сейчас». Вася замкнулся… Наконец, молодежь исчезла, получив от Андреича немножко долларов — как он сказал потом, на мороженое.

— Агентура будущего! Не замутнены сексуальными комплексами и излишним образованием! — приступил было к объяснениям Миронов, но тут появился Раф[23]. Он подошел к их столику и вместо приветствия сообщил:

— Говорят, Василий, ты небоскребы в Нью-Йорке грамотно грохнул?

От Шарифа привычно потянуло коньяком. Люди в кафе с интересом обернулись к Кошкину.

— Собака брешет, ветер носит! А с меня погоны рвут в генеральских кабинетах. Из-за ваших, между прочим, авантюр! — взвился Вася. Увидеть здесь Рафа он также не рассчитывал. Он понял, что Миронов заранее догадался, о чем поведет речь Василий, потому и вызвал на подмогу Шарифа.

— Ты что кричишь? Вспомни правило номер два: настоящий штатный сотрудник не пьет без боевых товарищей. И еще одно вспомни, — Миронов повысил голос, — звездами на погонах ты обязан этим товарищам. А отсюда вывод: не генералам их и снимать.

— А я погоны не ношу, — буркнул Кошкин и нырнул в бокал с пивом. Последние слова так и потонули на дне подбоченившейся емкости. «Почему он, тоже, кстати, полковник, и полковник действующий, — почему он должен выслушивать поучения двух отставников?» Миронов же порадовался, что первая атака отбита, можно приступать к беседе.

— Кто взорвал? Что коллеги говорят? Посвяти нас, Василий.

— Коллеги говорят, у нас смена кадров скоро пройдет. Писатели и журналисты получат чины майоров и подполковников. Говорят, что писатели теперь в большей цене, чем источники. А Нью-Йорк — с этим пусть ЦРУ и ФБР разбираются. Меня лично больше тревожит судьба героя нашего времени Василия Кошкина. А также одного не знаменитого афганца и одного знаменитого Ингуша. Знаменитого Ингуша, которого пришла пора сливать. Или сольют Васю Кошкина, 100 лет ему жить на зарплату!

Кошкин вопросительно посмотрел на Миронова, а Раф — на Кошкина. Ясно стало, что Вася всерьез пришел за Большим Ингушом, народным депутатом Русланом Ютовым, — тем единственным человеком, который связывает их судьбу с взрывниками, ушедшими на Запад.

— А что удивляться, уважаемые отставники? Господин Балашов по телевидению выступает, дева его немцам историю про террористов Назари сливает, а к этому балагану в придачу какой-то хмырь из балашовско-логиновской группировки дает интервью о взрывниках на германщине. А кончик ниточки от этой банды интеллигентов к кончику Васи Кошкина привязан. И об этом в нашем сугубо засекреченном мире всем, конечно же, известно. Такой ход мысли, Андрей Андреич, под силу не только вашим практиканткам, но даже генералу Вострикову. Я предупреждал, с писателями хорошим не кончится!

Он снял, протер и снова пристроил на переносице огромные очки, которые он надевал редко и больше для важности, чем ради остроты зрения.

— Рано кипятишься. Береги дыхание. Еще все только началось, Василий. Для нас еще все только начинается. Последствиям человеческой глупости не дано превзойти трагичностью последствия человеческого ума, — глубокомысленно сообщил Миронов.

— Когда будешь расхаживать в генеральских погонах, товарищ Василий, не забудь о том, что говорил о генералах в чине полковника, — добавил Раф.

— Положение стратегически изменилось, — лицо Миронова вдруг приняло сосредоточенное и даже сердитое выражение, и Кошкин помимо воли ощутил прилив энергии и веры в то, что Андреич снова знает, как ловчее класть по ветру истории их кораблик…

— Сдавать Руслана не будем. Теперь Руслан — последний рубеж, который мы можем сдать. Не считая нас самих. Но о присутствующих по русской традиции не говорят. О них пишут. А мы теперь для Руслана Ютова — единственный естественный союзник. Это раз. А он для нас — последний буфер между нами и темными немарксистскими силами, поддерживающими международный терроризм в его агрессивнейших, мать их, формах. Это два.

Кошкин задумался и медленно произнес:

— Что мешает нам передать Ютова моим коллегам и спать спокойно? Пусть ищут взрывников, если такие вообще существуют. Пусть торгуются за них с немцами. Не наше это дело, хоть и жаль немцев.

— А пиндосов не жаль? — поинтересовался Раф.

— А тебе?

— Да, помню. Тебе никого не жаль. Ты ведь жизнь воспринимаешь в философском, так сказать, смысле. А я нет.

— Ответ неверный, потому что не полный. Жалость проистекает либо из сострадания, либо из справедливости.

— Либо из целесообразности, — добавил Миронов. Из соленых палочек, принесенных к пиву, он соорудил на столе конструкцию, напоминающую Пентагон.

— Целесообразность в высшем смысле я, как человек сугубо буддистский, отрицаю столь же уверенно, как и справедливость, а сочувствие — зверек сугубо домашний. Я чужим на руки его не даю. И заметьте, никакой философии, геостратегии и антимарксизма.

Миронов причмокнул. Вот в таких мелочах проблескивает истинная радость жизни. Приятно думать, что Раф как-никак его ученик.

— А знаешь, Василий, что порадовало меня в твоем предложении?

— Что?

— Там не было слов о государственных интересах России. И об офицерском долге. Потому что если эти глупости, я бы решил, что новые погоны свели тебя до прожиточного минимума. Или коньяк в излишне малых количествах. Запомни главное: государственные интересы России — это мы. Мы трое и еще пара столь же отвратительных типов. Особенно сейчас, в нынешние времена развала биполярной системы… Вот. В нынешние времена предложенные тобой действия приведут к следующим незамедлительным последствиям. Первое: твои коллеги продадут тебя Ингушу за умеренную мзду, а если повезет, то и подороже — самому Зие Хану Назари. Напрямую. И не мне тебе рассказывать, как просто это сделать через посредников, которых в отличие от всего остального ваша фирма не растеряла за десять лет беспредела. Еще схема: твои генералы из страха передадут выше и выше, в администрацию, в аппарат президента, в какой-нибудь думский комитет. А там сам знаешь кто сейчас заправляет. Тля!

Кошкин опять снял очки. Печально, что Миронов мог оказаться прав.

— А далее действия противоположной стороны отработаны до естественности. Полковника ФСБ Василия Кошкина сливают и затем нейтрализуют. Но то — полбеды. Потому как сам виноват. Но вместе с ним «двинут крюком» и нескольких господ, нисколько не повинных в его глупости. Вот этого допускать никак не желательно. Тупиковая ситуация, но! Сила ютовых пока только в том, что они купили и кровью повязали тех, кто у нас наверху, но наша сила в том, что мы — в самом низу. В нашем бардаке у нас есть еще время для маневра.

— Значит, снова встреча с Ютовым? — коротко спросил Раф.

— Незамедлительно.

— Андрей Андреич, — взмахнул рукой Кошкин. Воздушная волна докатилась до Пентагона и скособочила его старательно выровненные стороны, — все бы хорошо, все бы складно, если бы не Кеглер да Балашов. После треклятого интервью в чем вы будете убеждать Ютова? Нет, наш единственный способ уйти от удара, под который ваши разговорчивые писатели-практиканты нас подставили, — это передать эстафетную палочку дальше. Это же чукче понятно!

— Не обижай чукчей… Это тебе не понятно, что тут не Ютов раскинул сети и не он их тянет. А тот, кто тянет, тот не со дна рыбу берет. Если Назари будет зачищать след, то с Ютова и начнет! Мы должны решить, сколько отдать из того, что нам известно. И неизвестно! А если ты тину поднимешь, то Назари или те антимарксистские силы, которые скрываются за этим брендом, и тебя, и Ютова как раз съедят. Не подавятся, Василий, ни погонами твоими, ни грозными очками!

Миронов тоже обозлился. Он принял решение, а после принятия решения уже не терпел возражений. И его решение было правильным. Не по логике мысли, а по логике судьбы. Но этого не понять Васе Кошкину. Вот Балашов — тот бы мог понять. Потому и влип…

— Ютов разумен. И разумно жесток. Когда ты ему станешь не нужен, он не позабудет тебя по-русски, а уберет, аккуратно вычеркнет. Пока у нас было равновесие, он терпел. А после 11 сентября равновесие нарушено, и еще как нарушено. А ты мне про какого-то Кеглера. Что он Гекубе… Соринка в глазу. Все и без него, в силу объективных причин, не раз мною указанных, но упорно игнорируемых некоторыми особо преуспевшими по службе в период политического беспредела товарищами, решительно переменилось. И теперь генерал Ютов — наш естественный, хотя сугубо временный, союзник. В силу наличия не общих целей, но общих опасностей. Ты вспоминай, Василий, навыки выживания в геополитических катаклизмах. Сейчас некто, чье имя нам неизвестно, потенцию перевел в движение. Этому «некто» больше не нужна «серая зона», типичным представителем коей является наш оппонент Ютов. Некто вознамерился как можно шире распахнуть фронты войны и желает Большого Джихада по всей дуге кризиса. В том числе и на вотчине Руслана. А Ютову вторая Чечня не нужна. Иначе из Назрани уже шли бы «двухсотые» и «трехсотые». Руслан хочет стратегически другого. Теперь ему с ними не по пути и без всяких Кеглеров, а в силу объективных обстоятельств. Руслан должен смекнуть: время открытой войны — не его время. А если еще не смекнул, то я должен ему втолковать. Ему надо помочь, чтобы он прошел с нами всего несколько шагов. И мы будем прикрыты его политическим трупом. А иначе он прикроется нашими. Ты хоть понял, Раф?

— Вопрос имею, — Шариф отвлекся от созерцания своих аккуратно выровненных ногтей, за которыми виделась культура, сравнимая с историей ухода за английскими газонами, — чтобы убедить Ютова, нужен калым. Отдавать придется. А что нам отдавать, Андрей Андреич? Опять же погоны Васины или очки?

— Отдать бы ему акулу пера! — брякнул Кошкин.

— Молодец! Не утерял! Ютову точно нужен этот выскочка. Кеглер. Мы совершим сделку с Большим Ингушом. Деловую сделку с деловым человеком. Мы пообещаем Кеглера! И поищем Кеглера! А Ютов пусть даст нам выход на немарксистские силы, устремившиеся на родину создателя «Капитала».

— Все равно авантюра, — Кошкин распустил узел галстука, стянул его через голову и погрузил в карман.

— Любое действие без соответствующей подготовки — авантюра. А мы подготовимся. Вопрос у Рафа иной — в логике. В логике нашего пациента.

— Кто чей пациент, еще поглядеть надо.

— Хорошо. Пока оппонента. Психотип — ключ к логике. Поскольку ее определяют не факты, а цели. Факты только выправляют траекторию, как бег в блиндаж под минометным обстрелом. Чего хочет оппонент? Желания, выходящие за круг обычных, выделяют из толпы Героя, Злодея и Праведника. Что сделало из генерал-майора Ютова, имя коим — легион, Большого Ингуша?

— Деньги, Андрей Андреич. Не усложняйте. Деньги и еще раз деньги. Деньги плюс география. Скопил с Афганистана капитал, собрал банду, выстоял в лихие времена — вот и пользуется теперь географией. Как таможенник своим постом. Как кто России какую гадость — это через него. Гуманитарка — к нему. Кавказцев замирять — к нему. Вот и весь Большой Ингуш. Вся премудрость. Его давно уже «двинуть крюком» пора, как вы на редкость верно сформулировали.

— Тише, тише, товарищ будущий генерал. Ты что расшумелся? — одернул Кошкина Раф.

— А что, господин частный сектор, не прав я? Сдавать его пора, и на дно.

— Для Ютова деньги — средство. У него дальняя перспектива власти. Выборы.

— Ну и что? Вот он нас завалит и выберется. Президентов субъектов Федерации у нас не судят, как известно.

— Ты не понял. И выборы — не цель. Наш объект, к счастью, имеет другие амбиции. Я полагаю, он не президентом автономии хочет быть. Он не страну, а народ хочет вести. Цари от президентов чем отличались? Тем, что о наследниках думали. «Афганские» генералы наши — порода особая. Широкое, но дисциплинированное мышление, привычка постепенного преодоления рубежей карьеры умеренным сочетанием героической жестокости и знания привычек начальства. Уважение к врагу. Плюс устойчивость к алкоголю и идеологии любого сорта. Это не диктаторы по природе. Самые настоящие демократы в наших палестинах — это они и есть. Несостоявшиеся наши пиночеты национальных окраин. Рухнувшей империи Добра и Зла, — при этих словах Раф привстал и почтительно отсалютовал Миронову пивной кружкой. — А Руслан Ютов — еще и стратег, склонный к математическому мышлению. Я его личное дело как следует изучил. Автор целой теории создания множественных союзов ко взаимной выгоде всех сторон. Название говорит об особой черте в характере оппонента: теория небесной астролябии. А ты ярлык клеишь — авантюра. Сейчас все его детище поставлено под топор! Ему, как и нам, невооруженным глазом видно столкновение геоисторических пластов. И он — в середке. С исламистами ему не по пути, уж он-то понимает, что они его, с его географией и его астролябией, теперь в миг проглотят. Это даже узбеки поняли, а Ютов и подавно разберется. С Западом ему тоже трудно. Не до него пока Западу. Даже с «Хьюман Сенчури» и то какой-то Картье, ноль без палки, а помешал. Что о политике говорить тогда? У Запада своя программа, трудом и потом выверенная, распланированная на годы, утвержденная парламентами. Бюрократия! Чечни и Грузии им пока хватает, чтобы нас за ухо держать по-учительски… Только чтобы с Россией идти, да под нее не лечь, мандата мало. А народная волна — аванс кратковременный, им распоряжаться надо умело и в нужный момент. Так учил нас и Руслана Владимир Ильич Ленин. А иначе получится слава Джохара Дудаева, которая нашему объекту не нужна. И Ютов не станет спешить. Он знает, что одной жизни не хватит, чтобы крепкий дворец поставить. Для наследника старается. Ему сейчас в Большом Джихаде определяться рано… И вот что я тебе еще скажу, Василий: бастарды от сочных любовниц — хваткие ребята. И благодарные, если им отцы дают путевку в жизнь. Благодарны, умны и злы. Два поколения — это срок закрепления династий на троне. А секретарши у Ютова спелые…

— Вы, Андрей Андреевич, такой сравнительной философией пособника международного терроризма Ютова убеждать намерились? — поинтересовался Кошкин. Неожиданному скачку в рассуждениях Миронова он уже не удивился в силу многолетней привычки.

— Не собираюсь, Вася, а уже собрался. Если… Если мы найдем журналиста, то распорядимся находкой ко взаимной временной пользе. Так он должен думать. И будет думать. Будет думать, Кеглер нам столь же нужен, как ему. Весь макроскопический опыт человечества говорит за это.

Кошкин вслед за Рафом против воли улыбнулся.

Нельзя сказать, что Миронов убедил его логикой. Напротив, чем больше распалялся Андреич в своих упражнениях, тем отчетливей становилась Васе авантюрная сторона всего предприятия. Пожалуй, лишь в одном мироновские доводы были безупречны: при всех раскладах, даже сдай он Ютова со всей его депутатской шайкой тепленьким, зарываться в песок придется глубоко, на всю предусмотренную уставом глубину блиндажа. А потому в силу вступали иные правила, и вспомнилось, как в Афганистане шли они вдвоем с Андреичем через минное поле. И расположение мин вряд ли поддавалось логике, которую на ходу, от шага к шагу, вот так же увлекаясь, развивал тогдашний майор Миронов. И Васе понравилось идти впереди и слышать в спину ворчливое: «Шагай короче, что ты ходишь, как холстомер. У тебя ноги к моим вдвое». И хорошо было. Потом.

Вася улыбнулся. Он извлек из кармана наказанный им галстук, растянул угрем на столе, разгладил утюгом ладони. Он решился.

— Снова забивать стрелку? Только учтите, мои ребята теперь в стороне. Теперь пусть господа частники потеют.

— А то частники не потеют! — окрысился Раф. Из-под припухших век мигнули желтые быстрые маячки. Миронов заметил их и возрадовался. Не только Ютову приходится искать союзников. Кого — по идее, кого — по интересу, кого — за деньги, а кого — по родству элементов судьбы. Как тут без Шарифа…

Миронов ушел раньше, озадачив поручениями. Кошкину надлежало аккуратненько, чтобы «кого не надо» не растревожить, «пробить» по спецканалам журналиста, нарисовавшегося в нужном месте в ненужное время. Легко сказать «аккуратно»!

Рафу предписывалось провести оперативные мероприятия по подготовке встречи с Ютовым.

— Ну что? Тебя-то что привело в этот сумасшедший дом? — Кошкин невидящим глазом уперся в опустевший мироновский стул.

— Так я в нем родился, Вася! Забыл? Где нас еще так оценят, как не в родной психушке? Мне хорошо здесь. Как и деду Андреичу. Опять хорошо.

— А если станет плохо?

— Жена думает, в Европу поедем. В Прагу. Пусть думает. Но я против. И деньги нужны, и Люба моя тут, с ней что?

— Ты что, всерьез припал? А ведь учил тебя Андреич: женщин всегда на одну больше, чем требуется. Если придется выбирать, с кем останешься, старик?

Раф не ответил. Кошкин в их молодые годы был красавчик, в Балашихе девки все его были. Да что Балашиха… Если б только Андреич знал… А вот теперь…

Кошкин угадал мысли Шарифа.

— Ты тоже не помолодел. Хотя тебе к лицу, — без злобы согласился он, — всему, видать, свое время, а общая мера одна.

— Нет. Просто в одной жизни упрятаны несколько. Только от предыдущей до следующей дотянуть нелегко, потому что ничего о ней не знаешь. Плывешь, как мореман без карты. Считают, у теток бабье лето… Так оно и у нашего брата есть, я понял. Для тех, кто дотянет. У Андреича уже бабий декабрь покатил. А я боюсь дожить, когда его занесет снегом. Вот тогда конец Родине.

— Ты брось этот имажинизм. Мы люди крупные. Нам и одной жизни на себя не натянуть. Лопнет, как… Да, слишком большие. Как мишень. Пьем? За то, чтобы от нас зависело как можно меньше! История делается маленькими. Маленькими, как мы. Вожди, герои, войны, революции — чухня все это. Нас возьмем: пропустим ребят Назари, они грохнут германцев, и в Европе начнется бардак и война. А ведь никто не скажет, что Вася Кошкин стоял у кормила новой истории. Или у горнила… Хотя вру, классик Балашов напишет. Маленькие люди, вот такие, как мы с тобой, пропустили ребят, клюнувших небоскреб в Нью-Йорке. Чтоб не скреб общее небо…

— Все от маленького человека, только любовь от Бога. Одна любовь от Бога. Остальное от нас с тобой.

— Значит, все же с женой? Бог ведь дал, Бог и взял… Я оттого и не женюсь!

Раф отвернулся и, не став допивать, потребовал счет. На том и расстались, как обычно, не вполне довольные друг другом.

Кошкин не сразу отправился домой, а вернулся на службу. Следовало поскорее понять, что за птица этот Кеглер.

Раф отказался от шофера. Домой и ему не хотелось. Люба сегодня была в отказе — да и отчего-то тоскливо стало от мысли о встрече с ней. Как будто ждала разлука. Или вечная жизнь. Он спустился в метро. Давно он не был под землей. Одышка. Много лиц, привычных к движению в подземных тоннелях и к долгому сидению в вагонетках. Женщины, читающие романы, мужики, изучающие газеты. Обстановка, исключающая дыхание любви. Бог не случайно на небе, он не проникает под землю. В Анголе для выполнения боевого задания он несколько дней провел под землей в деревянном пенале наподобие гроба. Психика выдержала, глаза он тренировал по специальной системе, но слух обострился настолько, что от подземных шумов, открывшихся его уху, впору было сойти с ума. Тогда ему и явилось видение: девочка, худая, со спичечными ножками, с подающей надежду грудью, с глазами, какие бывают у большой собаки, которой заноза попала под коготь. Вот такая девочка, и больше ничего. С ней он и вылежал жуткие подземные дни. И вот точно такая девочка ехала в вагоне, перед ним. Правда та, из Анголы и из мечты, была не русская, та была похожа на узбечку… Видение читало «Спид-инфо», прислонившись головой к надписи «Не прислоняться».

— Вам под землей не страшно? — спросил у нее Шариф.

Она оторвалась от чтива и подняла глаза, слегка отстранившись и закинув даже голову назад. Длинные светлые волосы пощекотали ухо сидящего пассажира. Ей было лет шестнадцать.

Рафу стало неудобно за пиво.

— Вы опасаетесь, мужчина? А чего опасаться? Я наверху-то не боюсь, — негромко ответила девушка, словно знала, что даже в шуме вагонном он расслышит ее.

— Боюсь. Давно тут не был.

— Ну, понятно. Вышли только?

— Скорее вошел.

— Ну, понятно. Ничего, привыкните. Вам до какой?

— До конца, наверное.

— Ну, понятно. Так это ж Кольцо!

— А тебе куда? Я провожу, хочешь?

— Ну, понятно. Только не говорите, мужчина, что я на вашу дочку похожа.

— Ты на мой глюк похожа. И не говори мне «мужчина». У меня имя есть несложное. Раф. Не сложнее собачьего.

— Странный вы. Опасливы под землей, а до дела — бодряк. Пошли тогда на перевал, моя станция «Пролетарская». В школе, небось, девочкам портфель носили.

— Я в школе не учился, милая. А на перевал пошли.

Девушка-девочка, перед тем как выйти из вагона, прикоснулась ладонью к Рафовой руке:

— А глюк по-немецки — счастье. Вот и глючит вас под землей.

Шариф, сам не понимая зачем, потащился за ней. Длинный московский день, запущенный легким бумажным самолетиком, плавно, но безнадежно приближался к посадке, но Рафу мерещилось, что в фиолетовом бутончике вечера, распускающегося за домами на Пролетарке, вызревает плод, ароматный, нежный, абсолютный в своей простоте и оттого неодолимо желанный, потому что от относительного, оказывается, износилась его героическая душа.

Попрощавшись с Кошкиным и с Шарифом, Миронов побежал домой, откуда принялся названивать Балашову. Тот попался ему не сразу. Андреич попробовал заполучить писателя к себе, чтобы как следует разобраться с ним, но Балашов, почуяв запах паленого, от встречи уклонился. «Дела, Маша… И к маме надо съездить», — неумело соврал он, от чего градус мироновской крови дошел до точки кипения.

— Ты, Игорь, до матери можешь не доехать, — рявкнул Андреич, — скажи, где ты. И я тебе объясню, где мы сейчас находимся все вместе и по отдельности из-за твоей болтливости.

Игорю пришлось раскрыть место дислокации в городе Москве. Он сидел с Бобой Кречинским[24] в пивной, пил тяжелое разливное пиво «Тинькофф» и слушал басни приятеля, который год назад столь решительно повлиял на его судьбу. Боба не обрюзг, но постарел. Его лицо, ранее склонное к мимическому артистизму, гипсом затвердело в подкожном слое. Он рассказал Балашову, что пиво «Тинькофф» очень больно бьет по печени, но теперь ему все равно, поскольку он утратил интерес к женщинам, хотя роман о мухах-лесбиянках пошел на ура.

— Не с-слыхал о моем успехе? З-завидую. Хотя нет, нет, н-не з-завидую. Мне все равно. Понимаешь, п-пишу, а смысла нет. Нет и нет. А с другой стороны п-посмотреть, в обычной жизни р-разве не так? В вашей то есть реальности? Самое умное, что п-приходится услышать — с-смысл в детях. И что д-д-дети? А еще я недавно понял: у меня первой любви так и не с-состоялось. Сразу вторая.

— Ты поэтому про мух-лесбиянок пишешь? — сухо ответил Балашов. В нем обнаружилось глухое чувство, похожее на ревность. Удивительно, что не раньше, а именно теперь. «За такого гипсового павлина могла выскочить Маша? С таким спать?»

— У вас-то д-дети будут? — Боба перешагнул широким махом через вопрос коллеги по цеху и поскакал дальше: — Ч-что ж, ты мужчина. Как ж-журналист Павел Кеглер с откровениями выступил, я сразу о т-тебе вспомнил. Ты Турищевой верно отказал с фильмом. Она по тебе до сих пор л-локти кусает. Интересуется! Что в тебе т-только тетеньки находят? Ладно… Скажи, как тебе сил хватило упрятать к-книгу в стол? Я бы не смог. Как ты еще в реальности умещаешься?

— Клаустрофобия. А ты мне тогда не поверил.

— Н-не поверил. Хотя… Этому не поверил. Зато п-поверил, что с М-машей у тебя может серьезно. Может, н-навсегда. Только и тут не з-завидую!

— Почему?

Кречинский ответил, но Балашов не расслышал, потому что тут как раз появился Миронов. Он вынырнул из ниоткуда прямо у столика, с нескрываемой неприязнью оглядел Кречинского и, не здороваясь, поставил перед Балашовым на стол вопрос весом с пудовый кулак.

— Павел Кеглер — птица из чьей клетки? Твоя или девушки твоей, распрекрасной и словообильной?

Кречинский же ничуть не смутился нового человека.

— И вы о К-кеглере? Я как раз к-классику объяснял: когда тайное становится явным, важно занять правильную позицию… Я ему и говорю — как ты не б-боишься…

— Это какая еще правильная? — обрезал его Миронов.

— Моя. Я п-подальше от г-глобальности. От вечностей. И от госб-безопасности. Я поближе к ж-женскому. Я уже ему объяснял. Мой к-кавказский прадед считал, что в ходе начавшегося к-крушения мира спасется матриархат и полигамия. Вот я разрабатываю основы будущего п-первобытного б-бытия. Теоретические и в малых формах.

Миронов неожиданно улыбнулся. Балашов перевел дух.

— Это Кречинский, известный писатель-модернист. По совместительству бывший супруг небезызвестной вам Маши.

— А, вот к чему полигамия, — нечто свое вычленил Андреич.

Биографическая подробность о Кречинском его не заинтересовала.

— Пойдем, Игорь, отсядем на 300 секунд, а дальше я оставлю ваш сугубо творческий тройственный союз.

— Я п-пойду. Я вам мешаю. Вот всегда т-так: в нужном месте в ненужное время. Как женская прокладка, — предложил Боба, всем своим видом давая понять, что охотно остался бы за столом.

— Вы нам не можете помешать по самой сути вещей. Но можете помешать самому себе. Времена наступают, как при Иосифе Сталине. Слово обрело вес, выраженный в последствиях оного.

Боба взял пиво и тяжелым, плоским шагом отошел к стойке.

— А почему клаустрофобия? — задумчиво оставил он свой вопрос, проходя мимо Балашова, и сам же ответил: — Реальность узка и вертикальна, как лифт? Так?

Миронов, выяснив, как возник Паша Кеглер в его пенсионной жизни, не стал ругать Балашова, хотя рука так и чесалась дать тому добрую затрещину. Предостеречь он хотел! Чудила… И Логинов хорош!

Но Миронов осознавал, что упреки мало что дадут ему. По получении максимума информации следовало использовать ситуацию с наибольшей выгодой или с минимальным ущербом для себя. В нем включился механизм, который, как ему иногда казалось, и составлял его основную человеческую суть: оценка ситуации и принятие единственно верного, хоть и не всегда логически обоснованного решения. Заработал этот маховик, и на душе полегчало. И не только оттого, что он увидел очертания выхода, но и оттого, что в решении угадывалось магическое соединение нескольких различных линий жизней в одну Судьбу. Судьбину. Он вспомнил, как мать ему, маленькому, нашептывала голодными вечерами: ничего, ничего, судьбина такая татарская. И он представлял себе их судьбину в виде теплого румяного хлеба с сахаром, и эту судьбину давал ему исподтишка, из-под фартука, татарин-дворник Яким. Затем Андрей узнал, что татары едят конину, и Яким из видения пропал, но каравай остался…

Первое, что сделал Андреич, оказавшись дома, — он бросился к телефону. Линия никак не хотела пропускать его в азиатское далеко, и все-таки, когда гнев стал уже подкатывать нетерпеливому хозяину к горлу, оттуда донесся голос афганца Куроя.

Полковник Курой[25] не удивился звонку из Москвы и, как Миронову показалось, обрадовался.

— Здравствуй, старый враг! — сказал Миронов и ощутил, что если и не защекотало у него в горле, то заглотнуть коньячка граммов триста захотелось так, как не хотелось давно. С неделю, а то и две.

— Здравствуйте, полковник. Голод сводит собаку с кошкой.

— Кошка не гложет собачей кости. Это время сводит края раны.

— Я — не зарубцевавшийся край. Вы вспомнили обо мне в плохое время, полковник.

— Ты прав. Но мы так устроены с тобой, полковник: радости в одиночку, в тягости жмемся плечом к плечу — ведь нас мало.

— Теперь совсем мало. Вы меня, понимаю, в бой зовете, а у меня пора одиночества. Уеду в Германию, сяду писать книгу. Время моей войны прошло. Я отношусь к стороне, уже проигравшей, кто бы ни победил.

— Отчего к германцам? Отчего не ко мне?

— У вас не то что старых врагов не жалуют, а старых друзей. Нет, полковник, в Германию. Она лечит таких, как я. Не друзья, не враги, а чужаки. Инопланетяне. Земля неодушевленная.

Миронов представил себе, что творится сейчас вокруг афганца в стане северных после смерти Панджшерского Льва. Наверное, такой же знобкой была кожа людей, верных президенту Наджибулле, после того, как Россия окончательно отвернулась от них, а самого Наджиба повесили пакистанские офицеры из МВР, прикинувшиеся талибами. Но Андреич знал или считал, что знает Куроя: человек-гора не из тех, кто не успел подготовить себе лежбище — может быть, и в Германии, но, скорее, в близкой Масуду Франции. А что еще вероятнее, гораздо ближе: в Таджикистане, в Киргизии или в спокойном Казахстане. Миронов был убежден и в другом: афганец не ляжет на глубокое дно, пока последний его агент, последний боец не отдаст свое тело богу его войны.

Он так и сказал.

— Книги пишутся после войн, Карим. Я знаю. Мы уже написали с тобой одну книгу, но она оказалась не полна. Там не хватает по меньшей мере одной главы. Я бы ее назвал так: «Месть за Льва». Из-за нее я и беспокою тебя поздней ночью. Простишь?

— Ночь не бывает поздней, полковник. Это утро бывает ранним. Да, ради такой главы — сам буду тревожить вас каждым ранним утром.

— Золотые слова. Наш общий знакомый с пером в руке сделает из них оправу для красивого перстня — последней главы еще не написанной книги. Но ему нужна наша помощь. А нам — его слова.

— Зачем нам слова, когда мы все понимаем без слов? Наши слова слишком дороги, чтобы ими наполнять чужие книги.

Миронов подумал, что Курой напоминает о цене за спутниковую связь и тактично предлагает перейти к делу. И он решил попытаться сразу выбить «десятку». Он рассказал о журналисте Кеглере, направившемся в Афганистан и каким-то пока не ясным образом связанном с двумя обстоятельствами: с одной небезызвестной Курою ингушской темой и с гибелью Ахмадшаха. Последнее Андреич привязал к первому по наитию, то была импровизация и даже компиляция, но ведь уже не раз именно такая пальба навскидку выручала его, приносила успех. Потом уже Миронов нашел легкое объяснение тому факту, что выстрел и впрямь пришелся в «десятку»…

Афганец звучно выдохнул:

— Ваши слова сулят мне цель, полковник. Значит, я еще способен желать целесообразности. Я помогу вам и вашему писателю, но эта глава не быстро напишется. Не знаю, зачем она вам, но я рад, что точку в ней нам ставить вместе.

«Не вместе, парень, не вместе. Но при моем участии», — про себя поправил собеседника Миронов.

Звонок Большому Ингушу Миронов отложил на утро. «Утро вечера мудренее». После разговора с афганцем Андрея Андреича безжалостно терзало одиночество, и бороться с Ютовым в такой кондиции не было сил. Кречинский с пустобрехней про вечное женское, Балашов, у которого печень последним из органов сопротивляется наступлению нового российского релятивизма, — да что они, когда его боец, его боевой товарищ Василий Кошкин, выходит, тоже скроен не по его мерке, что ли… Куда ни деться, только афганец Курой, только Руслан Ютов — они ему подобны. Как подобны друг другу золингеновские ножи. Найдет когда-нибудь археолог такой нож, и сразу по тавру определит признак века. Хотя, трезво оценивая положение афганца, и его вскоре ждет одиночество отстранения. Отстранения от века… Миронову захотелось позвонить Насте, выдумать срочное дело, вызвать сюда и вырвать ее из молодой чужой ему жизни, как больной зуб. Но он сдержался до утра. Кесарю — кесарево, Богу — богово. Миронову — мироновское.

Поутру Настя, как всегда, опоздала, и уж на ней излить накопившееся недоброе Миронов не преминул. Только что толку! Девушка была словно покрыта особым гладким слоем, как лист алоэ или тефлоновая сковородка — ливень претензий собрался в крупные шарики, да и скатился с ее покатых плеч. Встряхнет русыми волосами и скажет одним лишь изумрудным взглядом: «Корите, корите. Да, вот такая я. Жизнь короткая, а молодость — еще короче. И куда вы без меня!»

— Нельзя быть цветком полевым, девица. Сорвут, выкинут и не заметят. Серьезные дела, а ты… — угас и на этот раз гнев Андреича, — хотя что с тебя… Тут писатель твой любимый так отличился… Иногда только диву даешься, сколько вреда может причинить себе человек из одного лишь сочувствия к ближнему. Потому Христос и учил: «Возлюби как самого себя». Но не больше.

— Мой любимый писатель обо мне ни строчки не написал. Сами говорили. Так что я к нему теперь равнодушная.

— Ты сейчас за телефон засядь, и в следующем писательском опусе будет тебе место особое… Кульминационное, — добавил он.

Миронов усадил Настю дозваниваться в Союз журналистов и на телевидение, дабы разузнать все, что можно узнать о Кеглере и о его последней передаче. Эта работа была, в общем-то, бесполезной, но зато зубная боль одиночества если и не утихла совсем, то стушевалась или притаилась в глубине, в засаде. Как бы то ни было, теперь можно говорить с Ютовым.

Миронов плюнул на затраты и позвонил Ингушу с мобильного. Игра в конспирацию по-прежнему увлекала. Трубку в Назрани по офисному номеру взяла, как и положено, секретарша. По-русски она отвечала твердо, в ее голосе Миронов угадал полногрудую зрелость и медовую тягучесть. Что ж, Руслан Русланович, скажи, кто твоя секретарша, и я скажу… Похоже, накануне, с секретаршами Ютова Миронов тоже попал в «десятку». Он даже повеселел.

— У Руслана Руслановича совещание. Звоните позднее, — отразила она Миронова.

— Вы даже не спрашиваете, кто звонит? — не спеша продолжил разговор Андреич. «Генеральша на меду», уже окрестил он секретаршу.

— Нет, не спрашиваю. Это ничего не изменит.

— Милая, если бы это… — он выделил последнее слово, — ничего не меняло, я бы не звонил сюда. Я позвонил бы Руслану Руслановичу на мобильный телефон. И вы, и я отлично знаем, что нет такого совещания, которого нельзя было бы отменить, отложить, прервать или покинуть. В случае чрезвычайных ситуаций, геостратегических и личных катаклизмов. Поэтому прежде чем произнести среднестатистическое «звоните позже», все-таки поинтересуйтесь, кто звонит. И с чем.

— Скажите, кто. Но у Руслана Руслановича важное совещание.

Наконец-то Миронов уловил обиду и растерянность.

— Я понимаю, что в нашем мире пропуском через приемную депутата служит больше «кто», чем «с чем». Хотя, если с изнанки мундира посмотреть, то скажите, милая, какой процент от разумного человечества сможет кратко и ясно осветить вопрос, «с чем» она. От кого они, сказать куда ведь посильней?

Секретарша ответила неожиданно:

— Жизнь человека, уважаемый, состоит из целого минус сорок лет работы по 165 рабочих дней, в каждом из которых восемь часов. Итого пять тысяч двести восемьдесят часов. Для всех «с чем» этого времени явно не достаточно. Поэтому скажите «кто», или мы расстанемся инкогнито.

«Как пить дать, любовница. Простая так не взвинтила бы. Полногрудая генеральша, на меду настояна… Эдакая Настя в будущем. Если таковое наступит».

— Сорок лет по восемь часов — это мужской расчет. А женское — его ведь часто не вычитать, а прибавлять следует. Это мне известно, и известно так же, что известно и вам. Передайте генералу Ютову немедленно, что по срочному делу к нему московский полковник. И не говорите мне слово «позже» — это решение выходит за пределы ваших чисто служебных полномочий, голубушка.

Женщина, как ни хотелось ей швырнуть трубку, но сперва ловко и обидно схамить, все же сдержалась, пошла к патрону, который раздумывал в кабинете о делах и просил не беспокоить его. Через пять минут Андреич услышал его слегка скрипучий, хмурый, как сомкнутые брови, голос.

Полковник Курой был не из тех людей, которые откладывают важные личные дела в долгий ящик. Как-то русский офицер Миронов ему сказал, что нет ничего более государственного, чем личное, и с этой фразой он был совершенно согласен, как и всякий уважающий себя афганец. Нынешняя просьба того офицера обещала обернуться делом очень личным.

Один из руководителей разведки Ахмадшаха Масуда, полковник Курой, не мог смириться с тяжкой потерей. Он не верил, будто русские врачи в Таджикистане сумеют вернуть к жизни растерзанное тело, и сразу представил себе, что будет означать смерть Льва для войска. Еще с прошлой зимы агенты сообщали ему, что арабы что-то готовят и ближе сходятся с талибами. Но к конкретной информации разведчики подобраться никак не могли. Курой говорил о своих опасениях не только шефу службы безопасности, но и самому Масуду. Только Масуд…

— Каплю, выпавшую на сухую землю из кувшина, обратно не соберешь, Карим. Пусть наши люди делают свое дело, а враги — свое. Аллах хранит жизнь слуги столько, сколько ему она нужна.

— Иногда чуть дольше, иногда чуть меньше. Ведь и мы, стреляя, делаем поправку на ветер… — ответил разведчик. Но Масуд только улыбнулся. Отчего Кариму всегда, с самого начала его похода за Масудом казалось, что этому учителю французского открыто знание о жизни в целом, знание, не доступное другим? Может быть, благородство? Оно соединяет звенья жизни, дни и годы в целое и ясное?

И вот Масуда убили. Убили просто, так просто, что Карим не мог избавиться от мысли, что предательство, открывшее ворота убийцам, вызрело в собственных рядах. Но для дела это уже значения не имело. Лишившись головы, тело Панджшерского государства распласталось бесхребетным студнем медузьим, а через несколько дней, когда, после атаки на Нью-Йорк, из-за океана зазвучали грозные призывы, генералы северных бросились в разные стороны искать новых союзников. Карим ощутил себя неподвижной точкой черной войны, соединившей в себе слишком многое: начало новой смерти, долг, боль осени, остроту памяти. Но как в себе найти точку опоры, чтобы, оттолкнувшись, идти дальше?

— Одной ступней мир опирается на человека. На одного человека. Найдешь его, найдешь себе опору. Но помни — это опора, но не смысл, — учил его однажды, в молодости, дядя Пир аль-Хуссейни, вождь племени вазиритов. На узких голубых губах играла усмешка. Так насмехался старик над своим избранником-воспитанником, когда знал наверное, каким вопросом снедаем почтительный ученик.

— А вторая, учитель?

— А вторая — на его врага. Это знали мудрецы прошлого. Убивая врага, они отравляли и его злейшего недруга.

— А если это были они сами, учитель?

Голубые губы сошлись в линию, глаза на миг закрылись.

— Это выбор, Карим. Его не объясняют словами. Ты молод, тебе предстоит изведать выбор тогда, когда груз чужой жизни становится тяжелее собственной смерти…

Карим двадцать лет носил в чреве сущность, субстанцию, оставшуюся от непонятых им слов Пира. А теперь он понял. Мозгом, телом и существом. И улыбка Пира аль-Хуссейни оказалась равна улыбке бывшего учителя французского. Карим еще не готов был к выбору, но уже догадывался, что выбора делать и не придется, он осуществится незаметно, сам собой. Развяжется, как узелок на поясе халата, охватывающем исхудавшее тело странника.

Полковник Карим не поехал с маршалом Фахимом в Душанбе, не ответил на приглашение генерала Атты присоединиться к посольству, направленному в Дели. Отказался сопровождать хозяина Герата, Исмаил Хана, в Тегеран. Он мысленно очертил жестким черным грифелем глубокий контур, воткнув иглу циркуля в свое сердце. Учителю уже дан ответ, который еще только ищет русский полковник Миронов, в силу обстоятельств не потерявший опоры на человека и его врага. Если свобода безгранична, как время после смерти, то смысл открывается гранью, предназначенной только тебе одному. Смысл — именной, факсимильный, как сказал бы русский. Смысл, никак не увязанный с целью. Печатка на перстне.

Когда из Душанбе пришла весть, что врачам не удалось спасти Ахмадшаха Масуда, полковник Курой сел на землю, сгреб ее, старую, как прах, в ладонь и крикнул в ее ухо так, чтобы услышали его зов истлевшие телом предки. Крикнул, и птицы встрепенулись и закружили в черной воронке ночи. А потом он спросил себя, за что он воюет. За этот пепел?

— Ничто так не упрощает путь, как враг за перевалом. Ничто не искушает простым смыслом так, как знамя войны в руках, — однажды сказал ему Масуд, двадцать лет сам державший это знамя и дававший Кариму формулу смысла. И все-таки… Не земля. Не свобода. Не вера. Не ненависть. Не они сделали и Карима человеком войны. А что? Он не знал. Еще не знал. Он выполнил первую часть задачи, он нашел Человека, о которого мир упирается одной ступней… Теперь предстоит решить вторую часть задачи: восстановить равновесие, убить врага. Но сперва — его найти. Вот это и можно принять в качестве цели новой жизни — войны.

Ночной звонок русского полковника и был, наверное, голосом Царя Судного дня, услышавшего его молитву. Первый раз за многие дни большой черный человек улыбнулся в усы при мысли, что жизнь земная — таинство лишь оттого, что человеку по скудости взгляда его открыта лишь малая толика уравнений, сковывающих мир событий цепями формул — оттого человек и удивляется и восхищается случаю, сводящему несводимое в один ответ. На самом деле уравнений столько, сколько неизвестных, и нет причины замирать в трепете, угадывая ходы в игре небес. Есть закономерность в том, что русский полковник, владеющий перстнем с символами Неба и Воды, станет последним перевалом на его, Керима, пути без учителя — пути, когда-то и начавшемся встречей с тем самым Мироновым. Перстень Пира аль-Хуссейни, когда-то переданный русскому, вернется… Когда-то.

После разговора с Мироновым Курой принялся за дело. Это дело он разделил на три стадии. Сперва следовало просто подумать. Ничего не делая, ни к чему себя не побуждая, просто подумать. Если существует связь между появлением Кеглера и Логинова в стане Ахмадшаха, между убийством Льва Панджшера и выступлением пресловутого Кеглера по российскому телевидению, то эта связь имеет причину. Уравнений столько, сколько неизвестных. Надо лишь спокойно искать ответ. Версию. Предположение. Догадку. Затем следует понять, на кого можно положиться в новой личной войне — исходя из предположения, что все большие друзья Льва могли теперь на деле стать главными врагами его помощника. Очертить круг. В выборе людей не требуется торопливости. Он и не будет торопиться, потому что единственное оружие слабого в борьбе с великим — это время! И лишь тогда, когда грифель по ровному кругу распорет глубокой раной кожу спящей земли, он приступит к действию войны.

Маша удивила Балашова, вдруг заговорив с беспокойством о Паше Кеглере. Оказывается, его подруга после появления у него на кухне настойчивого человека в тельняшке успела проникнуться, по ее собственному выражению, «дружеским волнением». Слова Маши показались Игорю чудью, и чудью не безобидной. Настоящая женщина из любой свой чуди может вырастить сверхзадачу. Тем более женщина столичная.

Выяснилось, что Маша беседует с Кеглером по телефону в отсутствии Балашова, и, что особенно насторожило, беседует не только с ним, но и с его матерью. Она уже знает о нем подробности: и о школьной влюбленности, и о школьном же пристрастии к Бродскому, из-за собственного отчества — ах какая новость для породы Кеглеров, — и о том, что на работе давно бы сделал карьеру, если бы не лирическая его рассеянность и отсутствие практической жилки. Главное же, что Маша принесла в балашовский дом непонятно чем вызванное волнение за Пашу Кеглера. Более того, она уже упрекала в черствости Игоря, требовала, чтобы он понял и разделил ее заботу.

— Я же тебе в какой раз уже объясняю! Он мне перед отъездом позвонил. По большому секрету…

— А я тебя уже в сотый раз спрашиваю: если по секрету, то с какой стати он тебе его доверяет?

— Не груби, ты на себя не похож.

— Я не грублю. Я огрубляю. Это разное.

— В том и дело, что разное. Лучше груби, но не огрубляй. Огрубляя, ты на себя не похож. Как ты не поймешь — это случайность. Мы с тобой тоже случайно ведь.

От слова «тоже» Игорь зверел.

— Мало того что этот чудак, как баба, по телевизору наболтал с три короба, хотя договаривались. Так он еще, как и я, с тобой «тоже»! Хорошо еще, тебя с собой не увез. Как подружку. Без знакомства с мамой не решился…

Тут приходила очередь звереть Маше. Она «выдавала» Игорю колкости про его собственную маму и про многое другое. Такого всегда хватает, когда люди живут рядом больше года. Впрочем, некоторым, оказывается, довольно и месяца.

— Этот, как ты выразился, «чудак», пока некоторые о Кабуле по ветеранским басням книжку с трудом нацарапали, в том самом Кабуле сам снимал, — мерзким, ровным тоном пилила Маша.

Игорю вспомнился их спор о любви. Изгнание запаха Кеглера мифическим Смертником. Вот тебе Смертник. Вот тебе изгнание…

— Вижу, что ты себе игрушку нашла. Может, ты по Логинову скучаешь, злишься, что твоей немецкой подруге герой достался, а тебе — писатель захудалый. Злишься, мстишь мне. Только все равно Паша Кеглер — это пародия на Володю. Сама себя смешной выставляешь, — окрысился он окончательно в ходе очередной утренней перебранки.

Двойной удар произвел впечатление на Машу. Ей стало жаль Балашова и еще больше жаль Кеглера. Она осознала, что за «игрушкой», поначалу действительно призванной дразнить Балашова, прячется человек, мелькнувший через ее жизнь в никуда. С ним на самом деле могло случиться только трагическое. Но больше всех — жаль себя. И она решилась объяснить Игорю о себе.

— Ты у меня очень умный, Балашов. Но послушай меня еще раз. Один раз. И постарайся услышать. Пойми, я одинокая. Тебе трудно понять, ты уже надулся. Думаешь, а как же ты? Не то. Я женщина, Балашов. Женщина одинока иначе и почти всегда. Женщине трудно уцепиться за смысл. А чувству — чувству кто поверит, когда за тридцать… Я плыву, плыву на крохотной лодчонке. И вот остров. Логинов-остров, там гномы живут. Они не добрые, не злые, они знакомые. Женщине какая разница… Это мужчина к добру тянется, как дитя к соску. А женщина — сама добро. Только одинокое очень. Еще сто лет плыть — и Кеглер-остров. Говорят, у моряка радость, когда землю видит. Пусть необитаемую, но землю.

— А я? Я тоже остров?

— Ты мой парус, Балашов. Без тебя я не плыву сейчас. Останься мудрым, в тебе мудрость есть. А если не мудрость, то тонкость. Помоги мне, и я буду плыть, плыть мимо островов. Но от вида бесконечного моря без надежды земли я сойду с ума. Понимаешь?

Игорь услышал Машу. Просто услышал. Тонкость — путь к простоте. Он услышал, успокоился и решил помочь ей. Помочь, сохранив бдительность. Чтобы долгий штиль не вызвал мечты об острове.

«Итак, — постарался выстроить цепочку Игорь, представив на своем месте Миронова, — Паша Кеглер зачем-то отправился в Афганистан. Нет. Сначала. Их с Кеглером совместная жизнь начинается с Логинова и Масуда. Это факт. От него, по методе Миронова, и потянем. Дальше: Кеглер у них дома. Это тоже факт. Телеинтервью его — тоже факт. Все. Дальше, судя по рассказу Маши, Паша Кеглер улетает в Ташкент. Отнесем это к разряду полуфактов. С целью? С целью попасть в Ходжу и что-то снять там с неким журналистом. Именно это сообщил под великим секретом во время тайного телефонного прощания с Машей широкогрудый индюк в тельняшке. Будем считать это полуфактом… Но дальше? Дальше в дело вступает Кеглер-мама. Кеглер-мама страдает сердцем. Кеглер-сын часто звонит. Допустим. Допустим, что Маша не выдумала это с целью уколоть Балашова-сына… Интересно, а из Ходжи, с Логиновым, Кеглер-сын тоже звонил ей? Черта с два, знает он экономных немцев, они не за звонок, они за глоток воды спросят. Хотя, с другой стороны, российский крепостной — он нищий да ушлый. Ладно. Кеглер едет в Ташкент, хотя у матери предчувствие. Это не факт, но понять тоже можно. Обещает позвонить. Пусть так. Кто не обещает? Не звонит. Кеглер из Ташкента не звонит матери. Этот полуфакт — все, из чего Маша выращивает трехглавое чудище заботы, тревоги и миссии спасения. Миссия спасения — верный диагноз болезни. Для Маши, не для мамы, естественно». Балашов подумал, что Машу и впрямь проще вылечить, разделив с ней игрушечную заботу. И он выполнил просьбу Маши, связался с Мироновым, хотя сделал это скрепя сердце. Маша просила, чтобы Андрей Андреич по афганским связям выяснил, где сейчас обитает российский журналист.

— Что сама не спросишь? Андреич тебя любит…

— Любит. Только меня он слушать не станет. Он мне вина предложит или кальвадоса молдавского. Скажет, что нечего сейчас в Афганистане вменяемым людям делать. Пообещает, конечно, «выяснить», но сразу и забудет.

— А я что?

— Ты? Ты другое. Тебе он доказать что-то хочет.

— Что доказать?

— Наверное, что в нем ты наткнулся на золотую жилу Истории. С тобой он — молод… Но не важно, что. Ты объясни просьбу, он хоть шаг сделает. Ему тебя разочаровать никак нельзя. Он же от тебя зависит!

Балашов возгордился и стал прикидывать, как ему подобраться к «афганцу» с этим бредом, да еще по поводу того самого Кеглера, кто был виновником ссоры между ними. Он не решился говорить с Андреичем по телефону, а потому, махнув рукой, попросил о встрече по очень важному делу. На душе полегчало. Маша, не дожидаясь ответа, чмокнула его в затылок.

— Зачинать важные дела хорошо под светлое пиво, — обрадовал Игоря Миронов. У писателя отлегло на сердце, и он помчался к «афганцу». По дороге он поймал себя на желании, чтобы история, которую он сейчас поведает Андреичу, содержала хоть крупицу правды. И сам себя испугался: ведь как захочется такого, так и выйдет. Словно прошлое с будущим — это одна нить, продетая через игольное ушко его желания.

К вящему удивлению Балашова, Миронов отнесся к истории-бреду серьезней, чем ожидал рассказчик. «Афганец» заставил Игоря повторить ее, а потом насупился.

— Начудили вы дров. Еще отольется. Хотя опухоль — не нарыв. Вскрывать лучше раньше, чем никогда, — время от времени бормотал он свое, мироновское. Наконец, выйдя из раздумий, устремил на Игоря немигающее око.

— Будем искать. Со всевозможной срочностью. Твою Марью отблагодарим еще. Господин нам нужен. И пустая кость в домино играет. С кем он уехал? Что значит, забыл? Память тренируй. Не в меньшей мере, чем печень.

— Так ему же звонили, Андрей Андреич! Маша номер разузнала, мать Кеглера звонила. Ничего не знают. В Ташкенте расстались. Ни в какой Афганистан этот журналист не собирался, а поехал в Ашхабад. А Кеглер уговорил, уговаривал свернуть в Ходжу, да только напился. В Ташкенте его и оставили.

Андреич впервые на памяти Балашова извлек из нагрудного кармана ручку и клок бумаги, нацепил очки и принялся что-то записывать по краям листочка. Про Игоря он словно забыл.

В итоге Балашов вернулся домой озадаченный и возбужденный. Очки на носу Миронова — это дорогого стоит.

Маша, выслушав отчет, повторно поцеловала спутника и поспешила позвонить Кеглер-маме. Только тогда Игорь понял, как она верит в Миронова.

А Миронов после встречи с Балашовым поскакал по Москве, как мячик. Сперва он повидался с Кошкиным. Разговор вышел долгий, куда дольше, чем с писателем. Вася не мог взять в толк, зачем перед стрелкой с Большим Ингушом заниматься еще и каким-то Колдобиным, зачем «пробивать» его билеты через аэропорты. К чему эти хлопоты?

— Может, мне его и Кеглера-мерзавца во всесоюзный розыск? Объявлюсь у начальства по-простому, скажу, нашли, наконец, сообщников Назари. Двух российских щелкоперов! Вот потом радости для «МК»!

Но Андреич настаивал на своем так, что Кошкин понял: проще согласиться. В отместку Вася, правда, продержал Миронова в копеечном кафе «Бульварное» лишний час, делясь своей полковничьей болью.

— Уйти хочу. Как схватим за мягкое место Ютова, как выйдем на взрывников, если они есть в природе, так уйду. Скука… Ни одной бабы на работе. Хочу как Раф. Водку пьет и в ус не дует, — жаловался Кошкин, не забывая о графинчике с напитком, открытым Дмитрием Менделеевым.

— В периодической системе ты, Вася, на месте хлора. А Шариф — инертный газ. К нему тетки идут, потому что не боятся. А ты…

— Какой?

— Одновалентный.

— Обижаете? Зря. В Афганистане моя валентность вам лишней не была. Сами меня просите, а обижаете.

Миронова раздражал такой разговор, тем более что за графин, наполняемый и наполняемый, «как наша жизнь», водкой, платить предстояло ему.

— Я прошу? Да бог с тобой, Василий. Оглянись вокруг! Это я твою работу за тебя делаю. Учти: война пошла настоящая и мы к ней не готовы. Об Афганистане ты к месту вспомнил. Только теперь — не как тогда. Теперь вся Россия живот до горбатых позвонков втянет. Совсем скоро. Если до Вашингтона добрались, то до Москвы — рукой подать. Так что о рафовских частных харчах позабудь. Это скоро он к тебе с девками под крышу побежит. Как писал английский классик, век вывихнул сустав.

Миронов знал, что Раф не побежит под Васину крышу уже никогда, но успокоенный Кошкин отправился готовиться к встрече Большого Ингуша.

Миронов же этим не ограничился.

Вернувшись домой, он набрал номер старого боевого друга Ларионова. Старик в последнее время сдал, и Андреич звонил ему редко. Ларионов долго не мог расслышать, что ему говорит «афганец», хотя и узнал его голос и, когда понял, что Миронов просится в гости, с нескрываемой радостью сказал:

— Что, Андрей, убежище понадобилось? Все не угомонишься?

— Нужно, Иван, — честно, даже удивившись себе, ответил Миронов. Ему стало жаль Ларионова… Был красавец, рослый, загорелый, злой. Как сейчас видит его в кабульском далеком году…

— Ну, приезжай, если нужно. Я рад тебя увидеть. Хоть так вспомнили, — свел ершистые брови Ларионов.

Миронов не стал рассказывать товарищу ни по телефону, ни потом, при встрече, о том, что после рассказа Балашова в нем «осуществился резонанс» и его беспокойство перед встречей с Ютовым, и раньше пульсировавшее в нем, не только удесятерилось, но обрело направление, вектор. Миронов больше не желал видеть случайность в исчезновении Кеглера. Василий, конечно, был прав, видя в Ютове опасность, причем прав в большей мере, чем подозревал сам.

А, откинув случайность, «афганец» ощутил тревогу.

Когда-то Миронов объяснил Балашову схему одоления тревоги и страха: «Беспокойство — его гони, ищи за ним опасность. Опасность — действие, рождающее противодействие. Кто находит план в противодействии, тот побеждает страх».

Теперь Андреичу привелось вспоминать свои поучения на практике: уже давно он не ощущал опасности столь явственно, как теперь. Но он разработал план, и предстоящая встреча с Большим Ингушом должна была стать «спецоперацией по нейтрализации многоканальной опасности» — столь мудреное название Миронов сочинил в память о диссертации, не написанной в спокойный послеафганский год.

Кому еще передать радостную тяжесть мысли, отлитой в мягкий, но уже смертельный свинец?

«Если бы ты знал, Иван Ларионов, как ты мне нужен», — про себя произнес Миронов. Он знал, что виноват перед бывшим резидентом бывшей разведки. Но знал и свое оправдание: ну не может он заставить себя прикоснуться к старости. Не потому что боится постареть от того сам. Не потому…

Прежде чем ехать к Ларионову, Андрей Андреич собрал в портфель необходимые личные вещи. Сложившись, выглянул в окно. Потом отодрал под батареей полоску паркета, извлек из тайника сверток в промасленной тряпке, взвесил его в ладони, развернул, внимательно осмотрел предмет, словно за долгое время лежания тот мог полегчать, и запаковал обратно. Пакет он отнес соседу, которого время от времени использовал как шофера.

— Я, Роберт, в отъезде на ночь. Себе возьми пока. Завтра я тебе позвоню, съездим с тобой кое-куда, так захвати. Только держи под сиденьем.

Роберт взял сверток, усмехнулся в усы:

— Понял, Андрей Андреевич. Сделаем. Далеко ехать-то? Я машину, если что, подготовлю. А то с прошлого заезда колесо бьет. На близкое хватит, а если в дальнобой, подтянуть надо.

— Подтяни. Близкое порой подальше далекого. И супруге кланяйся.

С этим Миронов и уехал.

Следующий день сверток так и пролежал непотревоженным в квартире аккуратного соседа. Звонка от Миронова не последовало. У того образовалось иное дело.

Андреич встретился с Большим Ингушом в старом добром Домжуре. Схема встречи была не проста.

Ютов прилетел в Москву с Рустамом и его бригадой. Рустаму он поручил обеспечение своей безопасности. О том, что Соколяк прибыл в Москву еще раньше и с другим заданием, своему нукеру Ютов сообщать не стал.

Черный джип «Паджеро» подъехал к Дому журналистов в полдень, за час до назначенного времени встречи. Причалить напротив не предоставлялось никакой возможности, поэтому водила, потыкавшись по бордюрам, смирился и откатил метров за сто, к парковке у кафе. Водила то и дело чертыхался. Он ненавидел Москву.

Разведчики из машины направились в здание особняка. Один остановился у памятника и спросил другого:

— Это кто?

— Лэрмонтов, — ответил тот без нотки сомнения.

— Ага, хорошо. Наше место, кавказское. Правильное место. Рустам сказал, будем их тут на ремни резать.

Знаток классики зашел внутрь, второй остался у двери.

Бабушки-вахтерши, книги, выставленные в холле, произвели на разведчика тягостное впечатление. Ему приходилось раньше обламывать стрелки в российских городах — и в дрянных кафе, и в роскошных ресторанах, и у кинотеатров, и просто на улице. Там нередко поблизости оказывались женщины, они продавали мороженое — вот такие же старушки, как эти, собирали пивные бутылки, торговали газетами. Такие не вопили, не падали навзничь, когда поднималась пальба. Пули в таких попадали редко-редко, они заговаривали их своими медными мертвячими глазами. Но эти, здесь, были другими. Смотрели дерзко, как учительницы в школе, и он шел с нехорошим чувством чужака, которого не удостоят улыбкой ни за деньги, ни за силу. Он подумал: наверное, самое страшное, что могло бы с ним приключиться — если его заставят прочитать все эти книги…

От корешков пахло судьбами, в которых все было ложью, как в Москве. Интересно, был среди книг Лермонтов? Лермонтова разведчик уважал, бог уж ведает по какой причине.

Он подошел к лотку, напоминавшему старую деревянную школьную парту, только очень длинную, так что за нее можно было бы усадить целый класс. Взял лежащую сверху в одном из рядов книгу. Прочитал: Нострадамус. Оценил критически: «Ну что хорошего может написать человек с таким именем». Зашел в кафе, где была назначена встреча. По прошествии получаса он позвонил Рустаму и доложил обстановку. «Одни тетки здэсь. Говорю, мужчин всэх наши горы забрали». После этого два других джипа приблизились к Домжуру и остановились в переулках возле ГИТИСа. Рустам огляделся и облизнулся. Разведчик был прав. Теток, девок, ох каких девок, вокруг пенилось море. Он даже подумал пошутить, что Джахар, Шамиль и Борис Абрамович специально придумали войну-войну, чтобы теплых девок на Москве можно было топтать, как кур в чужом курятнике. Но он сдержался: Большой Ингуш сидел рядом с ним мрачнее тучи.

— Иди, Ахмет. Все сделай, как говорили. А женщины потом будут, — Рустам послал в Домжур следующего бойца. Тот сперва заплутал, вышел на Арбат, но добрые люди указали ему дорогу.

Гена Мозгин сидел за угловым столиком, напротив входа. Он пребывал в одиночестве, но никому не позволял ни подсесть, ни забрать стулья. «Занято, увы», — вежливо отклонял он посягательства. Соседний стул он нагрузил большим пакетом с портретом революционного чекиста Феликса Дзержинского.

А народу, как назло, набралось много. Кафе штурмом взяли дети — их была целая гроздь, штук пятнадцать, и успокаивали их две молоденькие училки и строгая мамаша, ограничивавшая их в пирожных. Судя по всему, классная касса уже раньше оказалась истощена. Мозгину стало жаль детей. Лакомые пирожные здесь по нынешним ценам стоили истинную копейку. Дети вращались вокруг столов проворными вихрями, зато, по неусидчивости своей, не требовали много сидячих мест. «Детям — пирожные», начертал на салфетке девиз Гена. Сам он не пил даже пива, утоляя жажду соком. Но в пражских пирожных отказать себе не мог. Мужчины-посетители интересовали бывшего майора ГРУ больше женщин, детей и пирожных. Три компании привлекали его внимание. Четверо пенсионеров интеллектуального фронта колдовали над графином водки. Мозгин сидел уже час, и графин за это время наполнялся не раз. Вряд ли это были наемные убийцы или бойцы Большого Ингуша. Хотя шеф, мудрый всезнающий Шариф, готовя Гену к заданию, объяснил, что под Ютовым ходят и кавказцы, и русские, так что на внешность ориентироваться не надо. Но одно было понятно: прицельный огонь деды вести не смогут. Если только это не бутафорская водка.

Другая группа тревожила Мозгина. Два молодых человека пили соки-воды. Не на пять минут зашли, а даже пива не пригубили. Гена не знал, что то были орлы из частной охранной фирмы «Барс», из бывших кошкинских. Действующих Вася привлекать не стал по соображениям политическим, и тут с ним даже Миронов не спорил. А бывших позвал. «Услуга за услугу». Мозгина в лицо они не знали.

Третья группа вызывала особое Генино любопытство. Не красивая, но уж больно ухоженная женщина (Мозгин оценил ее возраст просто — моложе его) пила коньяк в окружении трех мужчин. Этим господам Гена не доверил бы и шариковой ручки. А женщина ему понравилась. Угадывалась в ней аккуратная требовательность. Возможно, она здесь по тому же делу, что и он…

Разведчик Рустама, заглянув в кафе, сразу увидел человека с большим портретом Дзержинского на пакете. Отметил: в таком муравейнике русские ни брать, ни убирать патрона не решатся. Он вышел в холл, позвонил Рустаму и уселся на кожаный диван. Назло книжным теткам сел, широко расставив колени, руки скрестив на груди. Так он и провел пару десятков минут, пока в клуб не вошел сам Ютов в сопровождении Рустама и двух джигитов.

По предварительной договоренности между генералом и полковником Руслан Русланович появлялся в Домжуре первым. После того как его фигура возникла в дверях кафе, Гена отправил сигнал Андрею Андреичу, и тот спустился из зала на втором этаже вниз. С Мироновым шел Шариф, но за стол к Ютову полковник направился один. Мозгин уступил ему место.

«Черт бы побрал этих детей», — выругался про себя Гена. Сесть было совершенно некуда, а торчать свечой в зале глупо и опасно. Он подошел к стойке, поближе к женщине. Они обменялись заинтересованными взглядами.

— Ну, генерал, что будем пить на этот раз? — тем временем вместо приветствия произнес Миронов и сел. Он ощутил неудобство от того, что огромный глаз дверного проема упирается ему прямо в спину.

— Вы хозяин, полковник. Вы утратили интерес к джину?

— Пристрастие — это то, что предваряет, разжигает страсть. Джин имеет обратное действие. Да и нет здесь хорошего джина. Поэтому предлагаю водку. Напиток, более других напоминающий пьющим об их далеком, но всеобщем родстве. Нет более подходящего напитка для закрепления нашей вынужденной дружбы.

— А коньяк? Хороший французский коньяк? Солнце, линза винограда, сухость дуба, крепость времени? Нет?

Миронов покачал головой. Ютов подумал, что голова полковника сама чем-то похожа на желтую вызревшую виноградину.

— Нет, Руслан. В коньяке горек труд, пот, который уравнял крестьянина и аристократа. Это Европа, это нам далеко и от нас далеко. Чуждо в силу отсутствия простоты. В том благородном напитке, который нас сопровождает по жизни, горечь другого свойства. Она лишена благородства свободы, зато полна свободы от свободы. Так сказал мне на днях один настоящий писатель. Разве нам обоим не этого надо в нынешних геополитических обстоятельствах?

— Писатели да журналисты… Меня беспокоит, что писатели играют в вашей жизни важную роль, полковник. Водка открывает путь душе наружу, но не обратно.

— Душа — это собака. Обученная выживать душа находит путь к хозяину. Этим умением мы, генерал Ютов, отличаемся от писателей. И тем паче от журналистской хевры.

Ютову, не разобравшемуся в мироновских дефинициях, стало еще тревожней. Не так, как бывает тревожно от близкой опасности, а так, как в промозглую серую осень тревожится постаревшее сердце. Отправляясь в Москву, он склонялся к тому, чтобы все-таки сделать в своей игре выбор в пользу Соколяка, а теперь подумал, не лучше ли было бы держаться за боевого Рустама, чтобы не потерять в этой чужой осени сердце и голову. Но полковник прочитал его мысли.

— Родство силой обстоятельств и фактов. Чтобы наследники наши хранили наши души…

Две линии плана, как делящаяся надвое веточка клена, были в руках Соколяка. Для одной, боевой, он собрал маленькое войско. Вторая, мирная, казалась адъютанту Ютова никчемушной. По какой веточке поползет жучок? Ответ за Ютовым. Если с Мироновым мир, (а Соколяк отчего-то не сомневался, что воевать с полковником в нынешних обстоятельствах Ингуш не станет, иначе послал бы он на Москву одного Рустама с бригадой), то цена мира одна: прошедшая через них чертова группа взрывников, которая нынче пудом висит на шее. Что до него, то черт бы с группой, сейчас вокруг такое начнется, что слили бы ее тихо, и разошлись. Что друг друга джихадить? Слили бы. Но не он завязан на взрывников, а Рустам. Рустам знает путь к тому чинуше по кличке Писарь, который мастырил для группы крепкие паспорта. Не он, а Рустам ведал тихим уходом из жизни тех одиноких еврейских граждан, на чьи имена оформлялись корочки. Только Рустам знает последние имена, с которыми взрывники ушли через них в Россию. Знает. Но захочет ли их вспомнить? А чинуша укрылся в Чечне, и его, пугливого зверька, там, без Рустама, тоже не найти…

«Рустам ручной», — бросил Ютов Соколяку во время тайного разговора перед отъездом в Москву. И добавил коротко, плевком: «Еще ручной». Соколяку почудилось, что генерал словно попросил адъютанта убедить его в этом. Но Соколяк покачал головой, отрицая — нет, теперь не ручной Рустам. Теперь настроение иное, и это Соколяк чувствовал кожей, находясь рядом с кавказцем. Для того и поехал за Ютовым в Москву — здесь убеждать проще. Зверь вдали от логова не так кусач. Соколяк должен прикрыть Ютова в случае их неудачного разговора. На случай, если Рустама не устроит мир Ютова с Мироновым. Генерал не стал формулировать задачу адъютанту именно в такой форме, но тем и ценен стал ему Соколяк, что умел выуживать смысл, прячущийся промеж слов. Соколяк подготовился и к крайней мере. Он задумал провести ликвидацию Рустама, имитируя бандитскую разборку. «Наезд» на Большого Ингуша. Заказ уже был сделан, московские бойцы ждали только сигнала.

При упоминании о наследниках Ютов нехорошо вздрогнул. Он обозрел коротким взглядом залу и снова поймал себя на том, что из всех окружающих его человеков, из оставшихся в живых малых и больших игроков его Небесной Астролябии этот старый спутник по судьбе обладает наибольшим химическим сродством с ним. И снова полковник подхватил ютовскую мысль:

— Нет короче друзей, чем союзники поневоле. В центре нашей системы, Руслан, одна судьба, и прежде чем решать о войне и мире, давай выпьем водки — кто поймет нас, если мы изживем друг друга?

— Я заключил с вами мир. Но я не понимаю, что происходит сейчас. Я не понимаю. Мои люди нервничают. Мои партнеры нервничают. Это плохая основа для дружбы, о которой вы говорите. Вы еще не убедили меня, полковник.

Ютов говорил вежливо, но ясно давал понять и голосом, и выражением лица, кто за столом ведет игру. И Мозгин, и Шариф подобрались. Лицо ингуша-телохранителя одеревенело, будто было исполнено из того же строгого материала, что и вешалка, у которой он стоял.

— Нас возвращает в прошлое. Разворачивает к точке расхождения. И ты, Руслан, понимаешь это, иначе не приехал бы сюда, — невозмутимо продолжил свое Миронов.

— Увы, все мы подчиняемся законам марксистской физики. Даже те, кто считает себя свободными от них, — Миронов посуровел: — Суди сам, генерал Ютов: как ни увязли мы сегодня в ваших проблемах, как ни слабы наши плотины, как ни скуплена на корню наша высшая власть вами и ими, а новый Афганистан перемешает по-старому. Старые карты. Тут не национальные даже на кону. Пуп геостратегического равновесия будет разорван. Этого не дадут ни Бушу-юниору, ни нашему юниору, ни-ко-му. Волей-неволей придется определиться, с кем ты перед войной.

— Вы определились? Это вами бойкий журналист выпущен в бой?

— Я еще тогда определился. Тогда. Я — инвариант, постоянная величина системы. Не нашей системы, а той, о которой ты мне говорил.

Ютов картинно, громко вздохнул.

— Шах Масуд был, как вы сказали, инвариант!

Миронов посмотрел на собеседника, желая понять, что в большей степени несут его слова, угрозу или сожаление. Ютов не дождался ответа и продолжил:

— В моей системе нет неизменных. Не было и нет. Я выстроил ее на противоходах планет.

Тут Миронов усмехнулся. Ему понравилась эта мысль.

— Есть, генерал Ютов. В любой системе есть неизменное. Ноль точки отсчета. Философы называют этот ноль смыслом жизни, стратеги — конечной целью действий. Наша обязательная ахиллесова пята. И ты не без нее: твой наследник — вот твой инвариант. И если его нет в реальности, мы ищем его в идеальном плане. Ищешь ты, ищу я. Мы уже говорили об этом, Руслан Ютов. Мой ноль переживет это государство. Я все делаю для этого. Ты мне пока в этом деле не враг. А потому приступим к миру. Не в моих целях было нарушать его. Время не пришло.

— И я думал так, но журналист Кеглер посеял во мне сомнение. Которое побуждает к действию. С чего это он вылез на божий свет со своими откровениями про Германию?

Ютов оглянулся, и его человек, а вслед за ним Мозгин потянулись к оружию, скрытому под пиджаками.

— Журналист — не наш. Но прошел близко к нам. Судя по моим данным, очень близко. Слишком близко. И пропал. Я очень желаю знать, по какой причине и чьей воле. Мистическая фигура. Мы бы и сами хотели найти его. И понять. Нам это будет даже проще, чем вам.

Ютов странно посмотрел в зимние глаза полковника. Может ли статься, что Миронов на самом деле захочет заняться поиском? И чего желает старый лис за Кеглера? И от Кеглера? И что лучше, если сами мироновцы поймают журналиста, или, напротив, если они так и не смогут добраться до него? Ютов бродил впотьмах: он за прошедшие дни ничего, пугающе ничего не смог узнать о московских силах, двинувших на черное поле быструю шашку. Он решил прямо спросить у собеседника:

— Зачем вам журналист?

— Это не тот вопрос, ради которого стоило ехать в направлении, противоположном стратегическому.

— Хорошо. Вы уважаемый человек. Я задам другой. Что вы хотите за журналиста?

Что ж. Миронов похвалил себя. Расслабляться еще рано, но похвалить себя можно. Когда Андреич решился встречаться с Ютовым и уговорил Кошкина обойтись пока без доклада начальству, он не был уверен, что Большой Ингуш сам не разыщет предмет предполагаемого бартера — связи Ингуша в Москве велики, в спецслужбах есть свои люди, и если журналист Кеглер возник, вопреки уверениям Балашова, не по воле случая, а по замыслу, то, может статься, незачем генералу торговаться с Андреичем. Потому следовало узнать цену Кеглера, прежде чем выставлять его на продажу. И с этой задачей он, кажется, справился.

Миронов выпил водки, задержал рюмочку у рта и изучил ее дно так тщательно, словно там утонула муха. Он подозвал официантку и попросил принести графин.

— Теперь семга пойдет, — доверительно сообщил он Ютову и заказал бутерброды.

— Мы не отдаем вам Кеглера. Мы ищем его и находим. И разбираемся. Вместе. Ради нашего последнего союза. Мне надо пережить лихолетье нынешней смуты и победить. Перенести по ветру семя. Это обоснование союза с Большим Ингушом…

Ютов старательно нащупывал в потемках слов ниточку мысли и не перебивал полковника. Он уже сам налил водку из простого графина.

— …Ребята Назари… У них нет союзников навек. Ты — не союзник. Кавказ закончился, как и должен был закончиться — коротким бикфордовым шнуром к большой бомбе. Так? Ты хотел быть обезьяной, с горы смотрящей за битвой льва и носорога? Ждал часа силы? Ты ошибся. Гора, на которой ты сидел, оказалась мамонтом. Время твоего таланта, Руслан, вызрело раньше срока. Теперь ты встал меж величин, а те несутся навстречу друг другу с жуткой марксистской силой. Твое положение хуже моего, — Миронов вдруг задержался в летящей речи и хитро прищурился, — но я предлагаю взаимовыгодный выход. Вместе искать наших скелетов в наших шкафах. Ты — взрывников, мы — журналиста.

Теперь пришла очередь улыбнуться Большому Ингушу. «Ну вот, приехали. Какой-то российский отставной полковник предлагает отдать ему за какого-то паршивого журналиста партнерство с Зией Ханом Назари! Еще месяц назад после такого бартера уважаемый полковник Миронов взлетел бы на воздух, ягодицами кверху. Но теперь, после чертовых событий в Нью-Йорке, он прав, и это понял, увы, не только сам Ютов, но и Соколяк, и даже Рустам. Изменилась Небесная Астролябия. Может быть, единственным спасительным телом, за которым можно еще укрыться от несущихся друг на друга звезд, станет временный союзник по одиночеству, сокамерник по прошлому. Мелок союзник? Может быть. Но тем и велик Большой Ингуш, что умеет малое использовать в борьбе больших!» Большой Ингуш оглянулся и громко, как он уже давно не говорил буфетчицам, потребовал виски. Потом обратился к собеседнику:

— Я сегодня отвечу откровенностью на вашу прямоту, полковник Миронов. Вы проницательно правы. Я сторонник постоянного вращения, вы — слуга временного равновесия. Что вы предложите мне? Мне, Руслану Ютову, совершающему выборы в несегодняшней целесообразности? Что за вами? Государство без идеи, без власти, без сока силы? Государство, которое существует лишь потому, что еще не исчерпан бандитский общак? Единственное живое, что пока питает вас, вашу расу — это мы. Жизнь чужда морали, жизнь и есть мораль. Это знаете и вы. На что вы рассчитываете? На Америку? На Европу? Полковник, увы, вы предлагаете мне свадьбу и с чахлой, и с занудной невестой. Она не поможет мне достойно дойти до преклонных лет. Или я не прав? — Ютов произносил эти слова опять негромко, с достоинством отдаваясь словам. Он нравился себе в речи. Жаль, что она умрет, отцветет вместе с ее единственным слушателем.

Миронов понял, что последнее слово еще не сказано, что Ютов желает быть убежденным. Наверняка он привез два плана, один из которых — под пиджаком башибузука с деревянным лицом, а второй… Второй живет на кончике языка Андрея Андреича Миронова! Хуже было бы, коли Ютов согласился бы сразу — тогда жди удара в спину. Или прямо в лоб. «Что ж, раз ты, так и я», — отчеканил про себя Андреич. Он тоже окликнул официантку и попросил ром. От его командного голоса школьники на миг стихли, как птицы перед первым раскатом грозы…

Миронову вспомнилось, секундным сном наяву пронеслось, как сидел он с генералом Ютовым в его штабе в Шибергане и как сказал тот, в ком только вызревал еще будущий Большой Ингуш: «Не война разоряет землю, а отсутствие порядка. Вспомните это, когда вас снова пошлют сюда. Воевать». Сказал и наполнил стаканы американским виски. Миронов тогда позавидовал — как же, вот так, по стаканам, виски. От зависти даже стихла боль в висках и позвонках; та боль, что терзала после подрыва его автомобиля на мине. А еще ему тогда показалось, что Ютов хотел употребить слово «умирать», но перед чекистом, хоть и не совсем «тем» чекистом, остерегся. Шел 89-й год, оставалось совсем немного времени до того, как дивизия генерала должна была покинуть Афганистан, и офицер-зенитовец принес хорошую весть с «той» стороны, от духов, от Шаха Масуда: афганцы откроют коридор, опустят русских восвояси. Оттого и виски.

— Я не в мундире пришел. Я не представляю государство, Руслан. Ты знаешь. Но это — пункт второй. Вторая высота, и я еще отойду на нее. Ты представляешь мое государство больше, чем я. Даже по формальным признакам власти. Общак, как ты верно заметил, больше дело твоих, чем моих рук…

Миронов приподнял руку, не позволяя себя перебить. Из будущей книги писателя Балашова он представил себе фразу: «Вот здесь, за этим столом, решалась судьба континентальной Европы в геостратегическом разрезе»…

— Я более не представляю интересы государства. Даже так: за государством будущего нет. Человек свободный еще не способен осуществиться свободно в государственном порядке. А не свободным уже не хочет быть. Только из временной целесообразности, из страха или профита ради. И в том и в другом случае это разрушает материал. Где быстрее, где медленнее. Конечно, возможна суперидея. Если она преодолеет родовое и прочее частное. Но и здесь ловушка истории. Суперидея подлежит постоянному воспроизводству, из поколения в поколение. Но ее носители быстро изнашиваются, поскольку средства для них естественным образом становятся целью. В этом и кроется наша необходимость философская и наша сила. Мы не власть, мы орден, мы ген суперидеи. ДНК. Мы обучены, созданы выживать в любых условиях, мы не верим никакой власти, но умеем быть нужными любой. Нас слишком мало, чтобы нас вывести списком на поле боя, но слишком много, чтобы извести поодиночке. Мы не можем выигрывать войн. Но умеем подтачивать древо чужой власти. И мы способны прожить дольше, чем срок износа парадигм временем.

Миронов бросил на визави взгляд, полный восхищения порожденной им самим фразой. Но тот остался верен своей риторике.

— Вы не преувеличиваете прошлого в перспективе будущего? Почему тогда бандитская клетка во всех тканях вашей государственной печени вытесняет вашу?

— У нас сложный процесс воспроизводства. Селекция и вызревание. Я ведь сказал уже, Руслан, мы не побеждаем, мы переживаем. В любой среде. Но на нас нет досье с компроматом, хотя и мы лишены предрассудка морали. Подумай, генерал, столь ли ты силен, чтобы пережить нас? В нынешних обстоятельствах смены парадигм, после 11 сентября?

— А ваши писатели и журналисты — это новые призывники вашего ордена? — предположил Ютов. Слова полковника произвели на него большее впечатление, чем могло показаться на первый взгляд. Он вспомнил, как смурнели его высокопоставленные российские партнеры, когда он старался навести у них справки про этих новых каменщиков. Орден… Ютов представил себе, как ему придется выковыривать вот таких упрямых опанциренных Андреичей, одного за другим, как жуков из-под толстой российской дубовой коры — если все-таки война.

— Любой предмет — оружие в руках профессионала. К тому же писатель несет в организме важный фермент, превращающий его в естественного союзника.

— Какой?

Миронов не ответил. Ему пришло в голову, что Ютов не торопится. Странно это. Интересно было бы знать, сколько бойцов он собрал здесь. Может быть, прав Вася Кошкин? Может быть, и надо было крутить ему руки сразу, если уже ввязались… Может быть… Но в Шибергане, в Панджшере, в Герате не существовало «может быть». Скажи мне, генерал Ютов, в чем твоя суперидея? Помимо власти. Потому что тот, кто был с тобой в Шибергане и в Герате, не поверит словам, которые ты скажешь о свободе своего народа…

— Журналисты, писатели — не наша кость, Руслан. Но твои чеченские герои — тоже не наша. Только и не твоя. И уже никогда твоей не будут. В том твоя драма как одного из героев нашего времени.

— Отчего же? Такие же звери, как и ваши.

— Согласен полностью. Но в них есть антиген, фермент разрушения нашей системы. Когда в 127-ю особую бригаду, в спортроту новые космополиты набирали ваших бойцов, через несколько месяцев они уничтожили основу армии — избили младших офицеров и сержантов. Разве с ними вы перейдете ваш исторический Гиндукуш?

На этот раз не ответил Большой Ингуш. Миронов прав. От нынешней России проще освободиться, стряхнуть ее руку со своего плеча, чем от клещевого хвата партнеров с гор и из пустыни. И снова Ютова если не охватило, то посетило странное чувство: здесь, за столом, над которым склонились повоевавшие свое мужчины, лепилось большими грубыми ладонями нечто не только важное, но особенно личное.

— Нельзя возвращаться в прошлое навсегда. Вы это понимаете, полковник Миронов. Нельзя возвращаться больше одного раза. Прошлое — ненадежный скакун.

— Я не знаток лошадей, генерал. Мое дело — виски и огнестрельное оружие. И то и другое тем вернее, чем старей. Придет время и ты, генерал, тоже произнесешь слово «когда-то». Но сегодня от тебя зависит, что уместится там, в слове из семи букв. Счастливое число, кстати…

Юрий Соколяк, издали проводив взглядом Большого Ингуша, когда тот направился в депутатский зал Домодедово, испытал глубокую досаду. Он не знал, чем завершилась стрелка с Мироновым, эту встречу «обеспечивал» не он. Он ждал иного сигнала, но вместо приказа об атаке прозвучал отбой. Неужели Рустам согласился отдать Миронову взрывников? Соколяку не очень-то верилось в такую сговорчивость нукера. Неужели верность пса хозяину одолела самовольную жажду ветра и подвига? Соколяк, скрепя сердце, свернул свою операцию. Но сердце ныло: беда, беда! Может быть, это ревнивая жажда убрать соперника выпью стонет в груди? Соколяк черным зрачком впился в колодец души своей и более не нашел там этого чувства. И это совсем скверный знак.

Дождавшись отлета Большого Ингуша, Соколяк распустил московскую «разведроту» — слово «бригада» он не любил, — поехал в Битцу в сауну, где сперва выбрал себе двух красавиц, с которыми напился, пропел в караоке и двинул в гостиницу. Поутру, очнувшись с женщиной, он с удивлением обнаружил, что сердце больше не томит мысль об ошибке. Напротив, юный день обещал душ, хаш, страсть без любви в преддверии доброй войны… К неудовольствию Ютова, его помощник вернулся из Москвы на сутки позже положенного.

Из Домжура Ютов, несмотря на возражения Рустама, повелел сопровождению следовать в аэропорт и дожидаться его там. Сам же направил водителя «мерседеса» в ресторан «Шинок», что на Красной Пресне.

— Поедем, Рустам, отобедаем. Я отдохну от твоих доблестных джигитов, а они — от обязанности блюсти мое тело. Едем. Когда еще украинского сала поест истинный федуин, как не после разговора с москалем. Горилки выпьем. Сюда мы теперь не скоро.

— Пусть и охрана поест. Зачем людей отсылать? Я не верю русскому.

— А зачем тебе верить, Рустам? Верить — это моя забота. Я переговоры веду. Я знаю, ты сквитаться с ним за итальянку хочешь. Вот и Соколяк тоже хочет. Горячие вы головы. Но не время мести сейчас.

— Отчего не время? Самое время! — без жара, а с глухой, злой убежденностью выговорил Рустам. Не нравился ему ни «афганец» Миронов, который сам в Назрань не едет, а словно сюда на поклон зовет, ни вялые, без стрельбы и угроз, переговоры, будто и впрямь мир заключают, ни отправка генералом охраны, ни выбор места для трапезы. Рустам, считая себя находящимся на войне, не всегда придерживался законов адата и шариата, но то, что предложил Ютов, выглядело насмешкой. Или проверкой на послушание.

В «Шинке», когда халдей с бабьим беленым лицом поднес горилочки да пышных пирожков с грибками и с капусточкой, Ютов приблизил стопку к подбородку и произнес громко, как в микрофон:

— Не любишь ты мир, Рустам. Но не в войне жизнь. Клаузевиц говорил, что война — продолжение политики. Я добавлю: война — только дорога для доброго мира.

Рустам выдержал взгляд генерала. Что им какой-то умник Клаузевиц? Сегодня, на чужбине, рядом с набеленными мужчинами, ему особенно не хотелось соглашаться с таким Ютовым. Обидно было — Большой Ингуш казался тут не столь уж большим. Именно тут, где следовало выглядеть великаном!

— Говорят, на равнине кто рождается в год войны, в жизни тянется к миру. А отец мой так говорил — кто в горах на свет явился, на равнину не сходит. А кто сходит, тот род не от волчицы ведет.

Выпили. Ютов понял, что впервые за долгое, долгое время пьет вместе с Рустамом. А еще понял, что если дать Рустаму волю, Среднерусской низменности вообще бы не было… Они все с ума посходили. Уже свои, ручные, отбиваются от рук. Хотя мудрые говорят, что такой момент в жизни вожака всегда наступает и важно не проглядеть его. Ютов взглянул на свои руки. Они показались похожи на теплые пирожки. Нет, рано еще. Сейчас еще рано, но завтра будет поздно. Корягой в памяти всплыла фраза чертова гэбиста — чтобы наследники наши хранили наши души… Не поневоле они союзники с русским полковником, а, выходит, по большой судьбе! Большей, чем может вместить в себя весь Рустам, целиком и в розницу. Ютов решился.

— Орел горд. Косуле не взлететь орлом. Но орел подохнет с голода, если только в небе будет парить, если не спустится за жертвой. Мне, Рустам, нужны имена афганцев, прошедших по нашим путям год назад.

Большой Ингуш ждал ответа с холодом на сердце. Сможет ли он отказаться от одного из своих крыльев? Но нельзя отдаваться ветру. Один звонок, одно нажатие кнопки на мобильном телефоне, и Соколяк вернет орла с облаков на землю.

Рустам черно, недобро усмехнулся:

— Какие имена у афганцев… Саид да Хамид. Вот все имена. Зачем русскому знать лишнее? И зачем нам из-за русского ссориться с памятливыми друзьями, которые сильнее ветра?

«Что ж, повезло тебе, что не сказано слово „предать“. Еще одну попытку я дарю тебе, Рустам», — выговорил про себя Ютов. Халдей разлил по высоким стаканам морс. Жидкость в искусственном свете показалась похожей на худую кровь.

— Я объяснял тебе много раз. Помнишь, я объяснял тебе про планеты? В движении планет нет дружеского и вражеского. Есть верное и неверное. Что верно для одной планеты, гибельно для другой. Я ухожу со старой орбиты, иначе большие планеты расплющат меня, как скала и волна плющат попавший меж ними плот. Я умом, не сердцем, взвесил силы. Я ухожу и плачу свою цену. Идешь ты со мной? Или хочешь начать свой путь? Говори сейчас, и если со мной, то в твоем ответе я хочу слышать имена.

Говоря это, Ютов достал мобильный телефон и дважды нажал зеленую кнопку. Придави ее еще раз, и в телефоне Соколяка проснется, рванется на волю звук, возвещающий о начале операции «Рустам».

Рустам взглянул на телефон задумчиво. Отчего здесь он не испытывал робости перед Ютовым? Он не стал торопиться с ответом, разглядывая сутулый волосатый палец, постукивающий по клавише аккуратно обстриженным ногтем… «Нет, Большой Ингуш, ты умнее, ты дальновиднее меня, но не хитрее. Твое время прошло, и твой дух перейдет ко мне. И сын твой поведет под узду моего скакуна!»

— Я зверь войны. Я в небесных теориях слаб. Зачем раньше не сказали? Были бы имена. Теперь искать надо. Разве упомню я их? Писаря надо искать. Писарь в Чечню ушел, на дно лег. Мне ил поднимать надо. А в Москве мы сами второй конец обрубили…

«Выходя на огонь прямой наводкой, подумай, за кем первый залп», — вспомнился Ютову один из уроков тактики. Рустам был прав. Он мог себе позволить не помнить имен. И без него Писаря не найти. И в другом прав нукер: мидовского чиновника в Москве, того, кто «провел» взрывников через немецкое посольство без очереди и без «следов», сам Ютов убрал руками киллера. Сколько голов у змея! Множатся эти головы. Был один швейцарец Картье, потом возник таинственный Логинов, за ним новые, новые гниды — разведчики, журналисты, писатели, всякой твари по паре.

— Есть притча в еврейской религии, — обратился он то ли к Рустаму, то ли к самому себе. Глаза нукера вспыхнули на смуглом лице угольками интереса.

— Евреям страшными врагами были жители Египта. Ничего нет более вечного, чем вражда соседей. Еврейский народ был у египтян в рабстве, но потом Моисей вывел их и сорок лет водил по пустыне, чтобы иссочилась рабья кровь соляным потом. И еврейский Бог решил наказать народ египетский и наказал жабами. Чтобы жабы заполнили всю землю, оставленную евреями. Но послал еврейский Бог только одну жабу на землю египетскую. Один египтянин решил одолеть зло и стукнул ее палкой. Но тогда на его глазах из одной жабы стало две. Он стукнул снова — стало четыре. Он позвал людей, и принялись они изводить жаб, но те множились и множились, двоились от ударов и так и заполнили землю египетскую…

— Нам не надо сорок лет ходить по пустыне. Мы не были рабами, — отцедил свое Рустам. Про жаб он ничего не понял, но про вождя, подобного Моисею, коим хотел стать Руслан Ютов, намек показался прозрачным, как вода горного озерца.

— Многообразие форм жизни — способ сокрытия пустоты, — совсем уж непонятное для нукера изрек Ютов. Все-таки опять навеял на него туман полковник! — без колкости, но с сожалением разочаровавшегося сказал себе Рустам.

— Моисей! — ответил нукер. — Один — Моисей. Так одного звали. Моисей, вышедший из пустыни.

Палец Ютова вздрогнул и покинул кнопку.

Разговор с Ютовым Миронов при всем желании не мог квалифицировать как свой успех.

— Бородинская битва, — кинул он Рафу.

— Что, Москву сдадим?

— Временно. Временно отступлю на заранее подготовленные позиции.

Андреич был уверен, что убедил Большого Ингуша, но теперь инициатива осталась за генералом, и от этого на душе покоя не прибавилось. Кто знает, с кем еще встретится Ютов, пока Миронов обретет нужный для обмена товар. Нет, не успокоила встреча его тревогу. Самое время залечь в логове.

После Домжура Миронов отправился к Ларионову. Он уже освоился у того в жилище. Мимо хозяина шагал деловито, едва обращая внимание, как на знакомую до мелких царапин мебель. Ларионов радовался и старался следить за возникшей в доме суетой, чтобы тупая боль в коленях, последняя спутница жизни, оставила его на время. А вместе с ней отползла бы не старость, нет, а та змея, чей яд превращает мужчину в старика из старца — бесполезность.

Как говорил один знакомый человек с Кавказа — отчего там люди долго живут? От воздуха? От травы? Ерунда. Старики тянут долго, оттого что они нужны долго. Там их не терпят, там к ним прислушиваются и слушаются!

Миронов и от природы был наделен, а в многочисленных жизненных упражнениях отточил до остроты наблюдательность в отношении окружающих его людей, но также он был оснащен простым и добротным механизмом, защищающим его нутро от излишней тонкости. Он умел копить наблюдения в памяти души, никак не поддаваясь им. Сперва дело. Так и тут, у Ларионова.

После Домжура скромный ужин он приготовил сам, водка им была принесена простая, «Русская». Выбор водки вызвал у Ларионова улыбку. Хорошо еще, что в нем видят человека, способного пить сивуху.

От Ларионова Миронов позвонил афганцу. С Куроем он связывал главную надежду на успех, считая, что Васе Кошкину и конторе вынюхать след журналиста окажется не под силу. А значит, и Руслану Ютову не под силу…

— У тебя что, к духам линия бесплатная? — все-таки вмешался в ход событий Ларионов. Он, видите ли, на звонках в Питер экономит, а тут Афганистан.

— Эта линия дорогого стоит, — туманно ответил Миронов, но принялся отсчитывать сотенные. Хозяин не возразил.

Поутру Андреич стал прощаться с Ларионовым. Тот приуныл, хоть и силился бодриться.

— Ну что? Опять на три года? Смотри, дочка мне пожелала еще в 2005-м Новый год отпраздновать, так что не затягивай.

— Ладно, Иван, судьба — не глазок, в нее не заглянешь. А со старостью бороться надо.

— Сам-то боишься Ее?

— Нет. И ни к чему эти вопросы. Боюсь не боюсь… Вот вернусь, и обсудим за чашкой водки.

— Добро. Веди свою битву. Есть там еще за кого биться, на Гиндукуше? — спросил бывший резидент советской разведки в Кабуле. Его белесые, покрытые рыбьей пленочкой глаза протиснулись сквозь тяжелые веки и в них отразилось беспокойство.

— Есть. Наших с тобой интересов там никто не отменял, — как можно увереннее постарался ответить Миронов.

— Да брось ты, Андрей Андреич. Тогда серьезно было, а теперь — как понарошку. Только пули настоящие. Что за порядок, когда ты из-под государства войну ведешь, а ему будто и дела нет. А то я не вижу.

— Государство — это я. Таков естественный путь навязанного нам развития. Запомни: когда над этой землей пронесется вихрь, порожденный известными нам антимарксистскими силами, и снесет пену, поднявшуюся за годы смуты, мое государство малое, если, дай ему бог, выживет, то готово будет присоединиться. Ко мне. А пока — стратегия выживания плюс финансовая основа. Есть у меня враг, товарищ и брат. Пока есть враг, старости не подступиться.

С тем Миронов и ушел, а Ларионов, стоя у окна, следил взглядом за тем, как тот пересек двор, и потом, уже когда товарищ пропал из виду, продолжил смотреть в пустоту колодца. Судьба — не глазок. Судьба — колодец. Глядящих в него врагов примиряет не общее горе, но общая черная вода…

Андрей Андреич устремился от Ларионова в Измайлово, на Щелковской сел в ждавшую его уже машину и выехал в район Балашихи. Там водитель-сосед долго петлял, следуя указаниям Миронова. Тот уверенно гнал «Ладу» в глубь леса, к верной, казалось бы, гибели — дорога по мере удаления от трассы все больше теряла устойчивость формы, пока совсем не пропала. Инженер очень секретного в прошлом КБ и одна из первых жертв конверсии был обязан Миронову не только машиной. После того как КБ перевели на производство кастрюль и вантузов, Андреич принялся щедро оплачивать его водительские и курьерские услуги… Каждый раз, предлагая работу, он имел сосредоточенный и даже сердитый вид, не допускающий возражений…

Наконец, Миронов подал сигнал «стоп» и машина замерла. Накрапывал подмосковный дождик, капли мелкие, но не чистые, а маслянистые, тяжелые. Они не желали скидываться «дворниками» с лобового стекла. Сосед спрятался под дерево и протянул Андреичу сверток.

— Увесистый.

— Я в этих лесах перед заброской в Кабул стольких часовых снял… Марш-броски накручивали до полного изнеможения вероятного противника. Вот теперь стрельбы проведем. Чем дальше в лес, тем толще партизаны, Роберт.

Он распеленал сверток. На ладонь легло тяжелое тело пистолета. Роберт прищурился так сладко, словно его почесали за ухом.

— Партизанить самое время, Андрей Андреевич. Сейчас только кликни, столько народу в леса уйдет…

— Нет, сейчас не уйдут. Пообвыклись. Верхи уже могут по-старому, а низы никак не хотят по-новому. Новый режим не от народа пойдет. И не шел никогда. Новая власть, по скудости ее ума да по жадности, будет сметена офицерством и прочими хорошо организуемыми элементами. В силу отсутствия прослойки, прозванной интеллигенцией.

— И то лучше. Чтобы не бессмысленный и беспощадный.

Защитившись от мороси, Роберт излучал благодушное согласие с любым видом бунтов, революций и путчей, предлагаемых Андреичем. Он был уверен, что, возьмись Андреич за бунт или путч, и они выйдут у него шумно, суетно, бестолково, леваком, но в итоге всем на благо, вовсе не на обычный исторически русский манер.

Миронов улыбался одними скулами. Он не разделял настроения соседа. Он относил себя к узкому кругу специалистов, которые на деле знают, как готовятся и производятся восстания, революции и контрреволюции. И как тщательно, вдвойне тщательно, творятся легенды о них. Он был в Венгрии, в Праге, был в Эфиопии и в Кабуле. Где только он не был. И везде после его приездов вспенивались «антимарскистские силы». Но то были чужие страны, чужие народы. Горбоносые, светловолосые, где женщины — красавицы, где солнца много, но меньше, чем песка, где… Но здесь… Здесь жил народ, который он, по странному, возможно, даже фатальному заблуждению, считал своим. А потому, прежде чем и в этом простолицем, умытом росой лукоморье начнется то, что он живописал злым утренним языком, он хотел бы забраться в каменную щель земли и пережить там близящееся лихолетье.

Роберт по дороге в Москву разговорился. То ли ранний подъем, то ли стрельбы из ТТ размягчили его. Миронов отметил, что, видимо, в каждом с самой молодости, коренятся симптомы старости, ее особые черточки, исподволь прорастающие в небо времени. Не углядел садовник, не чикнул вовремя ножничками — и запущен сад. Андрей Андреич слепо отсчитал в кармане сотки и передал соседу.

— Да что вы! За такие до Питера ехать можно. Дел-то было, Андрей Андреич…

Миронов подумал, что, может быть, как раз имело бы смысл ехать до Питера с Робертом, но девки, как пить дать, тряпок с собой наберут. Ехать обозом, в тесноте? Нет, даже эвакуация должна проходить с комфортом… Он крякнул, подумав о тратах на билеты, и набрал номер Балашова. Под «девками» он разумел Машу и Настю.

В воцарившемся после смерти Масуда хаосе, в обстановке, когда ни к кому ни за чем нельзя обратиться, если речь шла не о заключении новых альянсов, не о продаже земли и прочей собственности, не о встрече с зарубежными эмиссарами, зачастившими в Ходжу, не о тайном предложении отъезда за границу под гарантии, полковник Курой вызвал своего лучшего человека и поручил дело.

Высокий горбоносый Горец, сморщившись в понимающей ухмылке, отправился искать тех, кто мог что-то слышать о российском телеоператоре, находившемся в Ходже во время убийства Льва Панджшера.

Полковник был очень рад, что судьба не только уберегла Горца в большой войне, но оказалась милостива и в мелочи: его лучший разведчик остался при нем сейчас, когда чаще доводилось видеть затылки соратников, чем их глаза. На Горца можно рассчитывать в затяжной личной войне, он своим глазам верит больше, чем словам муллы, а глас желудка ему более умный советчик, чем звон золота. Курой никогда не спрашивал, отчего Горец вступил в войну, и не знал, на каком рубеже, на каком рубце души тот намерен остановиться. Не спрашивал, потому что видел в черных зрачках баловника анашой, что спрашивать этого не надо. Мудрый аль-Хуссейни научил его, что между всеми живущими на земле существует связь. Не словесная, а хрупкая, как застывшая стеклянная нить. Иди, высокий человек, иди по следу, меченному полковником Мироновым.

Но только отправился Горец по следу, как вновь Куроя потревожил звонок московского его двойника. На сей раз Миронов не рассуждал о философии войны, как борьбы за старость. Он сообщил нечто важное об объекте их взаимного интереса и попросил звонить исключительно по «схеме один», как будто Курой обязан был знать, что сие означает. Афганец предположил, что всего лишь звонить следует на мобильный.

И Курой вернул Горца. Тот появился неожиданно скоро, как будто никуда и не отправлялся.

— Что, Горец, пусто как никогда? Или не искал? Поддался общему упадку духа? — Курой напустил строгости.

— Если бы общему, я бы в Фергану ушел, устат. К тихим киргизам. Отлежался бы там. Уйдем вместе, устат? Детей нагуляем, как правоверные. Они за нас довоевывать будут. В Ходже пришлые хазаре шепчутся, что за Кандагаром большая сила встала, арабы да чеченцы с наших мест поднялись, туда ушли.

— Что пришлые говорят, я уже знаю. Я тебя не за тем посылал. Рано к киргизам. Наша война — наш ишак. Ладно. Вижу, не узнал ничего. Так я дам тебе подсказку.

Полковник передал своему разведчику то, что сообщил ему о Паше Кеглере Миронов. О поездке в Ашхабад.

Горец, хоть и не подал вида, сразу уловил особым своим нюхом, что теперь есть чем подцепить занозу. В Ходже ошивался забавный туркмен, про которого сведущие люди говорили, что он знает про все и про всех. А о ком не знает, о тех может узнать. За деньги — охотно, а то и за интерес. Сам он приехал от какой-то московской газеты и уже успел, слышал Горец, сходить в неспокойный Герат.

Полковник заметил мимолетное изменение в темном лице агента.

— Что, Абдулла, пока не уйдешь к киргизам? Быстро вытащи эту занозу, этого Кеглера, и я отпущу тебя готовить зимовье.

— До зимы деньги нужны. И не джумбаши, устат, если быстро на след выйти хочешь.

— Деньги будут. Много будет. Больше, чем пуль и овец. Денег больше будет, чем воды. Забудешь еще, зачем они, деньги.

На этот раз Горец не понял мысли полковника и решил «обглодать» ее попозже, в одиночестве.

— Деньги сейчас нужны. Без денег сейчас кто поможет… — пробубнил он свое. Он посчитал, что если после дела и откинуться на отдых к киргизам или в иное становище, о котором сейчас и Курою знать незачем, то в гости на север следует идти не дервишем, а баем.

Полковник даже не вздохнул для порядка, услышав про деньги. Он выдал доллары, и Горец ушел. Но стоило солнцу лишь один раз обойти кругом землю, и сутулый афганец вновь восседал перед Куроем, а рядом с ним устроился чужак. Чужак скрестил ноги на темном иранском ковре и без стеснения рассматривал дыру в носке. Его брюки лоснились на коленях, как спина лошади на солнце. Полковник Курой отметил, что чужак выглядит столь же естественной в его штабном кабинете вещью, что и ковер, распластавшийся на земле.

— Вот Чары, четвертый сын Пророка. Привел его, устат, потому что слышал про него — если Аллах доверил тайну жителю земли до захода солнца, то к рождению луны ее будет знать этот бродяга, из далеких краев пришедший к нам.

Курой склонил голову. Он налил четвертому сыну чаю на донышке пиалы и медленно, тяжелым взглядом снизу вверх, откровенно осмотрел его.

— Ай спасибо. Ай спасибо. Уважение важнее жажды.

Курой с удивлением перевел взгляд на Горца. Тот усмехнулся.

Полковник поймал себя на том, что гость, несмотря на дыру в носке, привлекает его. Лицо не холеное, но ровное, красивые длинные пальцы… Перед ним сидел, посмеивался над обычаями родного края, отнюдь не простолюдин. Широкий шрам, тянущийся через лоб к затылку и теряющийся в зачесанных назад волосах, вызвал уважение к его обладателю. Курой снова налил чаю, наполнив на сей раз пиалу наполовину.

— Человек как ковер, — произнес Чары и выдул пиалу враз. На фарси он говорил сносно, но огрубленно.

— Как живут наши туркменские соседи? — спросил Курой по-русски и снова посмотрел на Горца. В глазах его блеснула короткая молния. Полковник не доверял туркменам. Если быть точным, то, относясь к природе человеческой философски, он вообще никому не доверял. Ни узбекам, ни русским, ни туркменам, ни французам, ни хазарейцам, ни, ни, ни… Но среди этнологической массы он особенно выделял помимо американцев «туркменских» туркмен, то есть тех, что попадали в их края из страны Туркменбаши Великого. Будучи неплохо информированным о том, что делается в стане союзника муллы Омара, в этой братии он видел одних агентов противника.

— Ай, как живут! Туркмен, что верблюд. Самый спокойный житель пустыни, пока последняя колючка есть. Ты туркмена посади посреди пустыни на ковер, дай ему чай пить и чай, он и счастлив. Всю жизнь просидит, песни петь будет. Я их ненавижу, спокойных братьев моих. Себя продадут, лишь бы им не мешали в небо плевать, — словно отвечая ходу мысли Куроя, хохотнул гость. Глаза его спрятались за щелочки век.

— Русские говорят, многие знания — многие печали. За каким делом в наши края? За печалью? Или за иным приехали, уважаемый Чары?

— То не русские говорят. То евреи говорят. А печаль во мне не задержится. Печаль да желчь печень гонит, храни ее святой Турахон. Меня в туркменской тюрьме за знания уж так мытарили, так тело еще помнит, а душа зажила…

Горец зажмурился. В русском он был не силен, и ему понравилось неожиданное слово. Нечто ласковое было в «мытарях». Раздражение полковника ему тоже доставило удовольствие.

— Я в Иране стоял у могилы Хафиза, — продолжил тем временем Чары. — Хотел сфотографировать, подлый журналистишка, только охранник удержал меня. Он сказал мне: «Нельзя остановить вечное». И я отошел, подумал и понял. Жизнь — это не я. Жизнь — это то, что течет через меня.

Полковник ощутил боль. Быструю и легкую, как игла. Такой бывает освобождающая боль воспоминания. Масуд тоже часто говорил о Хафизе. Курой не запоминал приводимых строф, выплывавших в податливый воздух облачками теплого дыма. Расплываясь, облачка соединяли рождающие их губы со сводом горного неба.

— Я пришел за деньгами! — вернул его на землю четвертый сын пророка. — Я журналист и бывший сын героя этих мест Ходжи из Насреддина. Меня нельзя купить, но можно нанять — вот я и рассказал о себе все.

Чары приподнял пиалу, и полковник, спохватившись, вновь налил в нее чаю. На донышке. Потомок Ходжи все же грозил вызвать его доверие. Горец, не скрыв удовлетворения, причмокнул:

— Наш гость прошел Кавказ и Гиндукуш. Он ходил со мной по одним тропам. Достойный человек, только жаль, что женатый!

— Скажи мне тогда, путник. Скажи то, зачем привел тебя сюда мой Горец. У серебряной луны времени больше, чем у золотой падающей звезды, — полковник провел огромной ладонью в воздухе, зачерпнув неба и опустив его горсть до самой земли.

— Это верно, верно, устат. Луна светит отраженным светом. Журналист — та же луна. Чем ночь чернее, тем она ярче. Если солнце есть, — Чары отставил пиалу. — О журналистах я все знаю. Все знаю. Плохо дело у вашего Кеглера. Хуже, чем у кролика, поверившего удаву.

Курой удивленно вскинул брови. Он поймал себя на том, что совершенно не представляет себе, как выглядит этот Кеглер. Черный он, белый, твердый, как орех, или ломкий, как хворостина.

— Что могло с ним случиться? Ты знаешь его? Его пути знаешь?

Лицо Чары вмиг приобрело детское выражение растерянности и испуга. Словно вот-вот, и он расплачется.

— Где видел? Зачем видел? Чары — какой человек? Маленький человек. Вы, устат, уважаемый человек, что вам мое слово? Пух, а не слово!

Курой понял, что обидел гостя. Это было правильно — обидеться. Молодец. Чей бы ты шпион ни был, а молодец. Только плевать сейчас мне на твои обиды.

— Я не знаком с тобой, уважаемый Чары. Ты путник издалека, а память дороги едва ли не весомее памяти лет. Не держи на нас обиды за торопливость, недостойную пыли на твоих сапогах, — Курой выразительно прицелился глазом в дырку в носке, — но ты застал наш край в тяжелый день. Как хорошо говорят русские, на вдохе…

— Сочный лист не гонит ветер. Ветер гонит сухой лист. Что гнало бы меня вдаль от родных мест, если бы не своя беда?

— Чужая беда как чужая жена. Да к тому же не листу решать, какой его ветер гонит, куда гонит. Согласен?

Гостя удовлетворил ответ. Черточка обиды, опустившая кончики губ, исчезла с его лица. Он потянулся к пиале. Горец огладил короткую, не растущую в длину бороду, и кашлянул. Четвертый сын Пророка сдал экзамен, он снова доставил удовольствие Горцу. Но теперь пришел черед говорить о деле.

— Наш гость уверяет — нет здесь москвича. Если есть, то в Герате его искать.

— В Герате? В Герат сейчас без друзей не ходят, — усомнился Курой.

— Верно, верно. Без друзей, — оживился Чары, — я врать не буду, таким уважаемым людям зачем врать? Кеглера я не знаю, что за человек. Может, он орел, а не человек, а может, мышь. Но второго, кто с ним шел, ох как я знаю. Змея, змея холодная. Самая опасная, поверь мне, уважаемый. А если не веришь, то прогони меня лучше с глаз своих, как самого ничтожного из людей.

— А кто второй? — сперва не понял полковник.

— Колдобин. Второй — Колдобин, — возмутился Чары, как будто его собеседник обязан был знать этого Колдобина, — Колдобин хуже змеи. Если Кеглер с ним, темное за ними дело. Просто так не поедут. А еще вернее, обманул злодей вашего простака. Обманул, как меня.

— Чары был в Герате с этим Колдобиным, — Горец помог начавшему соловеть полковнику. Времени с туркменом в Ходже он успел провести не много, но уже, казалось, все знал о жизни ходкого человечка, совмещавшего неусидчивость скитальца с пристальной пронзительностью рыночного философа.

— Да, с Колдобиным, змеем. Из Туркмении ходили с ним через талибские земли. Три года назад был. Этот змей меня туркменам сдал. Шесть месяцев в КНБ сидел я. Еле расплевался.

Шрам на смуглой, только подернувшейся неглубокими морщинками коже почернел.

— Откуда знаете, что он сдал? Зачем ему?

— Ай, откуда! Туркмения что, Швеция или Америка? Я сам раньше в органах работал, у меня там кумы да родственники. Я из племени Атта, я вам из спальни Туркменбаши узнаю, на каком боку он сегодня спит.

Курой знал это племя, малочисленное, но влиятельное. Аристократия. Вот откуда высокий лоб и пальцы, не загубленные мытарствами кочевой мужской жизни. Среди сынов племени Атта были и в Афганистане заметные люди. Туркмен, не воинственных, находившихся здесь всегда в меньшинстве, а потому не составлявших конкуренции другим этническим группам, брали в свое окружение местные князья. Были они у северных, стоявших вокруг профессора Раббани, были и у генерала Дустума, и в Герате тоже. Были и в Мосуле, и в Мешхеде, и в Пешаваре — разнесло их по дворцам, выстроенным на дуге, очерченной вокруг злополучного афганского королевства.

— Про племя Атта люди мне давно говорили, что лучше ходить в их родственниках, чем во врагах, но попасть в родственники проще, чем во враги, — добавил Горец. Весь путь понимания, который сейчас проходил полковник, он уже проделал раньше, когда один из знающих людей посоветовал ему направиться со своим вопросом к туркмену, болтающемуся в Ходже без видимого дела.

— Ведь верно говорят. Меня же следователь допрашивал, у следователя жена, у жены соседка, а соседки сын и есть мой родственник. Вот вы разведка, разведка, а я скажу: разведсеть против бабьей почты — что ишак против верблюда. Колдобин, змея, меня КНБ сдал, потому что он у них хорошие деньги получает. А плохие разве бывают? Они ему за пагубное пристрастие платят. В Москве статьями сколько заработаешь?

— Сколько?

— Ай, я считал, что ли? Я с русским уже к Кушке подошел, к пропускному пункту Имам-Назар. Меня господин Гарик, посол талибский в Пакистане, самолично до границы довез. Потому что хороший он человек, господин Гарик, и племя мое уважает, — Чары хитро ухмыльнулся: — Я для змеи Колдобина все сделал. Я по таким местам прошел, что никаким его покровителям ашхабадским не снилось там ходить, а как на КПП встали, смотрю — глаз у меня наметанный, как у старого портного, — пропускают пакистанцев группой. А я их в лицо знаю, я их до того в Кандагаре видел. А одного вспомнил еще с Пешавара, когда я по Пакистану ходил…

— А зачем ходил, уважаемый?

— К родственникам. Волка ноги кормят. Что на одном месте сидеть? Жизнь — птица. Парит, парит, а потом все одно на землю. В небе кто из мертвецов смог остаться, а?

Курою представилась чайка. Он вспомнил этих шумных и сердитых птиц, он видел их на чужом море, белом от прибрежной пены. Чайки парили над волнами и ныркали вдруг хищными клювами под воду. И так все время, и морю не хватало рыбы, чтобы насытить их безмерный голод, злой и черный, как вспученный чаячий глаз. Как их крик.

— На холодной воде тоже бывал, Чары?

Туркмен не оценил вопроса. Он склонил голову набок и уставился на полковника черным немигающим глазом. «Далекая чайка над морем войны». Афганец подумал о Миронове. Кто бы ни был этот Чары, русский полковник найдет способ использовать плута в своих колдовских играх. Курой кивнул головой, и Чары продолжил рассказ:

— Я подошел ближе, а они дают туркменские паспорта пограничникам. То есть под моим гербом — в Ашхабад. Для того Туркменбаши и открыл консульства у талибов в Герате и Мазари-Шарифе. По дипломатическому каналу опий гоняли, мне точно известно. Только русские меня с таким знанием взашей из всех редакций.

— Про дипломатов с опиумом и мы давно знаем. Афганский продукт и Европа любит. Тем и живем, — грустно согласился полковник.

— Ай, верно говорите, устат. Я про Ашхабадский воздушный порт столько знаю… Я бы всех, кто там пенку снимает, и Сердара первого усадил бы… Фактами… Только не нужно никому… Но на то дипломаты и есть, чтобы прилюдно постыдное делать, — Чары осекся, увидев усмешку на губах хозяина. Он вспомнил, что если бы не опий, не пережила бы армия Масуда столько зим, — да, лихое дело. А тут другое. Зачем чужие, туркменские паспорта, дипломатам? Вот я, любопытный чурка, всему ответы ищу. Пошел сперва к господину Гари́ку. Господин Гарик ко мне большую симпатию имеет…

— Почему так, уважаемый? — Курой снова усмехнулся. Если уж хвастается здесь, в стане северных, этот чудак или наглец дружбой среди талибов, то выбор его верен: господин Гари́к, умеренный, разумный посредник, служит не худшей рекомендацией.

— Я хитрый, но честный. Как Пророк повелел. Я самый истинный мусульманин.

Тут уж улыбнулся и Горец. Кое-что он уже разузнал о туркмене, из чего сделал вывод, что в вольном отношении к Корану у них больше сходства, чем расхождений.

— Только ишак я. Сорок пять лет прожил, а ишаком остался. Стал ишаком, дети — они что, ишаки, что ли? Сказал мне господин Гарик, что лучше тут не лезть, что Туркменбаши паспортами платит арабским друзьям за счета в надежных банках, за их услуги. Но язык мой — беда моя, и жажда журналистская правды. (Тут уж и сам туркмен усмехнулся.) Я Колдобину возьми и скажи: давай статью писать. Такой фугас рванет… Все рассказал ему, змею! Хорошо, говорит, молодец, Чары, мы с тобой такую бомбу водородную хлопнем! Наказал мне: «Ты здесь погоди, порасспрашивай. Второй раз через кордон зачем ходить… А я, говорит, пока в Москву быстрым бесом, дела скину спешные, и как раз выйдем с тобой на самой первой полосе. Денег с тобой заработаем маленько-маленько, Чары!» Так и сказал. А я еще упрямился: что еще там расспрашивать, все и так расспрошено! Но русский змей хитрый, он спорить не стал, знал, с каким ишаком связался. Так он мне красавицу-узбечку подложил. Ай, запал я на нее, а он и отъехал. Я на КПП пошел, там меня пограничники в яму. Людей в яме много, весело сидели. Били не сильно, щадили, только есть совсем не давали. Кроху хлеба и глоток воды на день. Да что рассказывать, он знает, — туркмен указал на Горца. Тот закатил глаза к небу так, что можно было испугаться, не выкатятся ли они из глазниц. Чары остался доволен произведенным, по его мнению, эффектом и продолжил:

— Офицер добрый попался. Через пять дней, когда звезды близкими стали, что хоть ногтем выковыривай, он меня отпустил. У них-то глаз наметан: по числу ребер, которые видны, определяют, сколько еще голодный протянет. Рентгена не надо. Как нижнее ребро высохнет от пустоты в желудке, как оттопырится — пора могилу копать, значит. А я похудел быстро, от усталости, что ли, или от нетерпения. Все помощи ждал-ждал от змеи Колдобина. А офицер говорит: хватит, мил человек, тебе «голодное ребро» уже дыбом стало. Иди отсюда, горемыка, нам тут сейчас трупы без надобности. И отпустили меня.

— А почему денег сразу не дал?

— А как дать? Узбечка все высосала. Даже деньги! Сердце туркмена — большое сердце. Больше чем кошелек. А с малым рублем в чем убедишь? Там у поста каэнбэшники стоят туркменские и указывают, кого в яму, а кого дальше. Колдобин прошел, шепнул, и Чары — на похудание. Чары как отпустил офицер, он на радостях побежал через Мары, а там его, барана, ишака, уже за загривок всей пятерней и взяли. Змей мое сообщение не в редакцию, а в туркменский КНБ отправил. Мне секретарь тогдашнего министра сам рассказал. Колдобину за это квартиру новую в Москве помогли купить. Вот сколько денег за одного туркменского барана. Потом много об этом Колдобине от своих разузнал… А если не верит мне устат, — Чары вдруг повернулся к Горцу, — я знаю, где искать.

— Долго в зиндане держали? — словно не расслышав последних слов, поинтересовался Курой. По крайней мере это проверить еще недавно было бы совсем не сложно. Еще недавно, еще несколько дней назад — совсем не сложно.

— Один день. В тюрьме день равен ночи, белое — черному. Думал, не выпустят. А вот жена вытащила, как коренной зуб клещами выдернула. Что я без нее? Хотя и с ней что?

— А что, Чары, жена у тебя — Генеральный прокурор?

— Строже. Через родственницу к самому Сердару Великому попала, подойти сумела, прошение о помиловании ему прямо в руки! Пять тысяч долларов за меня собрала. Он под дурью был и подписал прилюдно. Он с народом без дури не общается, а мне хорошо с того. Я на воздух выскочил, а пока ему объяснили обо мне на ясную голову, я уже с параши, домой не заходя, прямо в Москву…

— А жена?

— Что жена? В Москве что, женщин мало? — туркмен рассыпался мелким сухим смешком, но ни Горец, ни Курой не поддержали его веселья.

— Наказал хоть змею московскую?

Тут Чары еще пуще расхохотался. Курой даже позавидовал, хоть смех гостя пах криком чайки и мертвой рыбой. Хотелось бы и ему сейчас так посмеяться над своей бедой.

— Я не бог, чтобы наказывать. Из московского зиндана и моя не вытащит. Вот вы — змееловы, с вашей помощью я с ним и посчитаюсь. Ай нет?

Чары ушел от полковника в веселом духе. Встреча с новым, как обычно, совсем неподалеку расположившимся от старого, да еще за деньги — что может быть радостнее для кочевника, жаждущего убежать от постоянного… Небольшая, но греющая сердце сумма постоянных спутников временного лежала в кармане туркмена.

Курой не был столь же доволен после прощания с гостем.

— Где ты нашел этого сына ослицы и халифа, Горец?

— Старая лошадь сама находит дорогу в стойло.

— Не жаль тебе денег, которые я дал ему, Абдулла?

— Мне жаль только своих денег. Что мне до чужих? Его золото долго не задержится в его худых карманах.

— И попадет в твои? — Курой сухо рассмеялся. Горец был, видимо, уверен, что находится ближе к источнику мудрости, чем Чары, и уж подавно — чем его командир. Ладно, Горец, кто близок к мудрости, тот помнит будущее.

— Различаешь уже очертания своего завтра, Горец?

— Вижу, устат поверил туркмену. Значит, опять мне в дорогу. Но без денег я не пойду, полковник.

Вместо того он спросил о другом:

— Ты когда-нибудь видел серых морских птиц?

Горец покачал головой. Серые морские птицы выклевывали червленую рыбу из толщи Каспия. У рыб мудрые глаза, как у солдат, проигравших войну. Рыбы похожи на полковника, еще не пославшего его в путь. Серые птицы были чайками племени Атта, не ведающими, но указывающими путь к вечности.

С грохотом в небе пронеслись самолеты. Это были МиГи, их и Горец и полковник угадали по звукам моторов. Они шли с севера, без опознавательных знаков, но воины знали, что взлетали они в Термезе. Они разогнали чаек, но полковник был за то на них не в обиде — новые птицы клюнули его врагов в самое темя, когда те, окрыленные смертью Льва, готовились развернуться в броске от Мазари-Шарифа до самой северной границы. Курой и Горец переглянулись и поняли друг друга. Не за землю эта их война, где враг становился другом и снова врагом и снова другом. Не за землю. Не за веру. Не за деньги. Все хуже и дольше.

Афганский полковник позвонил русскому и поведал про российские МиГи, отбомбившие за Шиберганом. И про четвертого сына Пророка, посланного им либо шайтаном, либо самим Аллахом — тоже рассказал. Про Горца Курой не проронил ни слова, зато он постарался разъяснить московскому полковнику, что они вдвоем снова завязали вокруг себя узелки событий, сами оставшись неподвижны. Но Миронов перебивал, говорил о своем и всячески старался не замечать философских стараний афганца.

Миронов исходил из своего резона: он сделал из разговора немедленный вывод: Курой торгуется. Значит, появился предмет. Андрей Андреич имел возможность оплатить туркмена, которого «торговал», афганец. Миронов решил за деньги Ютова отработать «туркменский след». Вот это, усмехался Андреич, истинное владение физикой явлений. Вот это поистине круговорот материи в природе! Но торопиться в торговле с афганцем — потерять уважение. «Обожди, Курой, я тоже знаю толк в той настоящей войне, исход которой решается не на полях битв, а на базарах и в чайханах!»

Три туркменских комитетчика, высадившись в Москве, взялись за дело сразу. Командировочные им выдали скромные — 50 долларов на лоб плюс столько же на жилье и транспорт из расчета четырех дней. Кроме того, майор Гурбан Кулиев вез зашитые в поясе тысячу долларов, которые он мог израсходовать в случае крайней необходимости и отвечал за них головой. Разведчик должен уметь жить скромно…

Первые сто долларов были пропиты уже в Домодедово. Еще сто — с таксистом, пока брали девок где-то на Тверской. Зато водила поселил их в ведомственной гостинице Министерства высшего и среднего образования на Водном стадионе, где за трех мужиков и трех перезрелых баб, занявших две комнаты, взяли шестьдесят баксов, не спрашивая паспортов. Правда, майор Кулиев приказывал разместиться в одном номере и грозился вычесть из жалования, но ловкие тетки налили ему лишку и он замолчал. Но и будучи пьяным в дым, он наказал лейтенанту Назару Бабаеву быть в ночи бдительным, чтобы московские шлюхи не обчистили карманы. Назар Бабаев бдил всю ночь, утомив всех, и девок, и спутников-комитетчиков, и соседей, учителей из Вологды, приехавших на симпозиум. Назар, чтобы не уснуть, самозабвенно исполнял национальный фольклер. Потом кто-то из вологодцев все же дал ему по мордам, девки раcтолкали могучего майора и тот погнал северян, затем по мордам дали и девкам, так что на одной удалось сэкономить, зато пришлось выписываться из номеров. В общем и целом к полудню следующего дня три похмельных туркмена обнаружили, что денег у них предательски мало или, можно сказать, их совсем нет. На опохмел пошла часть неприкосновенного запаса. Майор, удрученный головной болью, уже не спорил, а потому к пятнадцати часам московского времени невыносимая легкость бытия ощущалось бойцами во всех членах. Они сняли номера в гостинице «Академическая», часок поспали, выпили пива и отправились на поиски объекта. Единственное, что им теперь досаждало — это назойливые и повсеместные московские менты. Некоторые не знали о Туркмении.

План, предложенный капитаном Атаевым и утвержденный майором Кулиевым, был до гениальности прост. Раз денег сразу стало не хватать, раз Москва душит ценами, значит, надо поскорее протрясти клиента и, сделав дело, отгулять успех с девками, дать им по мордам ради экономии и ехать домой. То, что «кисляк» Балашов расколется сразу, у похмельных бойцов сомнений не вызывало, не такие в их руках кололись! Просто следовало действовать с наибольшей прямотой и напором. По фамилии и телефону, найденному у Кеглера, в адресном столе девушка сообщила адрес. «А вы ему кто?» — полюбопытствовала она. Девушка была не красива чертами, но глаза заискрились живчиками.

— Мы его братья, — склонился над окошком Бабаев, но майор Кулиев одернул его, опасаясь дополнительных трат.

Таксист докатил до места лихо, с ним нельзя было не выпить пива.

Захорошело. Осталось только взять Балашова.

— А как брать будем?

— Дыню купим. Скажем, подарок.

— Да какие тут дыни…

— Молчать. Смирно. За дыней ша-ом! Мрш!

Лейтенант Бабаев справился с заданием. Дыню, купленную у узбека на углу, он сторговал вчетверо. А чтоб знал, чурка немытая! Даже майор Кулиев остался доволен подчиненным.

— Ну, двинулись, — скомандовал он, взяв дыню под мышку.

— А если он отсутствует по адресу? — высказал опасение капитан Атаев. Как оперативник он был наиболее грамотным. В свое время он отучился в Ташкенте.

— Будем выжидать, — отрезал майор. Ему уже грезилось холодное пиво в холодильнике объекта.

— А если он не один? — настаивал Атаев. Он раздражал могучего майора, но с ним следовало считаться как с родственником влиятельного в их краях человека. А потому Кулиев отправил лейтенанта еще за одной дыней.

— Для бабы его!

На этот раз Назар Бабаев сторговался лишь вдвое, узбек на углу уловил некое коварство и уже отказывался признавать в лейтенанте земляка.

— Понаехали тут, — проворчал он про себя, все же признав, что в дынях этот покупатель в отличие от московских лохов толк знает.

— Ну, пошли. Ты, Атаев, первый, ты на язык силен. Бабаев, замыкаешь. И без живодерства пока. Кто его знает, что он за псих.

Балашов сидел дома и ждал гостя. Впервые к нему обещал заехать Миронов. После того как Маша уговорила его обратиться к Андреичу по поводу Паши Кеглера, пару дней «афганец» не объявлялся. Дело в том, что вышел между ними странный для Балашова разговор. Встретились в «Джоне Булле». Миронов пришел без пакета, что Игоря насторожило. Выпили за здравие, а потом, по забавному выражению Маши, пошла пурга.

— Твой том изучил внимательно. Хорошо. Следующая лучше выйдет. Есть верные места. Время для нее пришло. А заумь — это ничего. Это сейчас дань современной моде.

Балашов пил молча «Хайнекен» из высокой узкой кружки и раздумывал над тем, сколько месяцев потребовалось Миронову на чтение черновика одной из глав, отданных полковнику по слабости характера еще до отъезда Логинова. С другой стороны, чему удивляться: Маша не зря определила Миронова как сочетание стихий земли и огня: человек-вулкан. Копит, копит, а потом вот оно. В ему одному ведомый срок.

— Заумь мы почистим. Настю посадим, она как картошку выберет. Толковая девка. Твоя не зря взревновала. Но я не к тому. Что издатель твой себе думает? Если будет тянуть, мы ему письмо от ветеранов. Только друга нашего, Отца всех ингушей, убери… Не потому, что образ плох, а потому что хорошо выписал. Не за чем сейчас. Он нам сейчас мирный нужен и дружественный.

— Что значит убрать, Андрей Андреич? Это же не сценарий, это роман! Нельзя так. Пусть лучше лежит, — возразил Балашов. Он был готов к чему угодно, но только не к такому обороту и от возмущения даже поначалу позабыл, что решил не публиковать книгу вообще! Но и Миронов уперся. Он принялся распекать Балашова. Разошлись злыми друг на друга. А поутру и того круче: «афганец» возник в образе телефонного духа. Он строгим голосом изложил новую затею:

— Сегодня ночным — на мою дачу. Новые сведения поступили. На Кеглере завязано многое… Маше звони, три часа ей на сборы. Только необходимое. Там и по книге обговорим. На трезвую холодную голову. На реке перспектива иная…

Игорь пришел в ужас от приказа на проведение срочной эвакуации. Он готов был допустить, что опасность могла существовать. Но такая спешность… А Маша? А ее работа? Ведь засмеет!

Балашов взмолился:

— Андрей Андреич, я поехал бы. Возьму перевод, словарь, да поеду. Но Маша… Знаете же! А без нее куда?

Миронов сдержался, чтобы не выругаться.

— Игорь, литература еще вчера закончилась. Просыпайся. Мужик ты или… Не хочет — убеди! Устной речи не хватит — сгребай в охапку, тащи силой. Чтобы не написали о классике Балашове в прошедшем времени. Все. Последнее мое…

И замолчал. Молчание полковника убедило писателя лучше резких слов. Игорь дал обещание. Но Маша, конечно, ответила в соответствии с его ожиданиями:

— У твоего Миронова просто месячные. Отложенная реакция на период повышенной солнечной активности.

Маша даже думать об отъезде отказалась наотрез. Она была возбуждена: немцы хотели ускорить работу над фильмом и для усиления прислали еще одного менеджера. «Молодой, красивый, как бог. Будешь с „афганцем“ чудить, Балашочек, закружусь в вихре», — пугнула она, и Балашов сник. Удрученного прозаика Маша все-таки пожалела и согласилась с одним: приехать пораньше домой и самой разобраться с Мироновым, дабы не смущал тут умы!

Сжалилась, но на душе и у нее посмурнело. Кто он, ее избранник? Ее, красивой и взрослой уже птички. Есть в нем мужчина? Созревает ли в нем хотя бы мужчина? Ждет она на пару с Мироновым, когда из скорлупы яичной мужчина-творец вылупится, а, может быть, они ждут напрасно? Книгу натрудил, и та в стол. Ни денег, ни семьи. Зато причастность к Истории. Но ведь и эту монету со смертью Ахмадшаха из руки выхватили. Паша Кеглер и выхватил. И как будто не избранность судьбы осталась, а одна вина. Жалуется, что устал. Да, готова допустить, что это — от одиночества художника. Теперь Смертник в героях забрезжил — как тут без одиночества. Хорошо, но ей-то что остается? Что останется? Ведь в его художнические мастерские с ним не пройти. Только если в перспективе вечности. Но жить хочется сейчас. Отчего не летать красивой и взрослой птичке? Балашов — парус, да. Но крыло ли?

Как совместить одно и другое? Спросив себя это, она приободрилась, как облегченно веселеют умные люди, поняв, что их печаль настолько неразрешима, что и печалиться не стоит труда. Совместить одно и другое — это то же, что обрести счастье на земле.

О себе как мужчине думал и Балашов. Андреичу просто. Силой увези. Выкинь Ингуша из книги. Потому что так надо сейчас. Мужчина тот, кто знает, как надо лгать ради правды. Андреичу правда известна, он может врать. Только правда эта выходит крохотной, что копейка! Игорю вдруг стало так жаль «афганца»…

Тут и позвонил Миронов. Лишь до половины выслушав рассказ писателя о неудаче с Машей и о новом немце, он смел эти крохи со стола одним махом:

— Ясно. Немцев теперь много понаедет. Я тебе раньше говорил. Будет книга — бестселлер. А ты спорил. На даче подчистим. Факты — и в печать. Я мухой на вокзал, в ветеранской билеты возьму. Жди дома. И подругу придержи. Ты не думай, я тебя понимаю, евреек убеждать непростое дело. Когда я в академии столовался, у меня была… Придержи, хоть лаской, хоть силой, я из кассы к тебе, решу все проблемы. Все из тех, что можно еще решить… И сделаем по законному глотку. За начало третьей мировой и, следовательно, окончание второй…

Андрей Андреич, верный своей манере, создав мироновскую вербальную конструкцию, бросил трубку и, вероятно, умчался в свои дали, а Балашов остался додумывать, кто остался проигравшим солдатом Второй мировой. У него возникло предположение, что таким солдатом выходит «германец» Логинов.

Когда в дверь позвонили туркмены, Игорь решил, что это Миронов успел уже обернуться с билетом. Для порядка он все же спросил, кто там…

— Балашовы здесь проживают? Игорь Балашов.

— Здесь. А что?

— Открой, мил человек. Мы с вокзала. Ваш друг Павел, наш родственник-знакомый, заехать попросил, гостинцы попросил передать. Хоть разбейся, сказал, а узбекскую дыню моему хорошему другу привези. Мы дыню передадим и дальше пойдем. Мы узбеки, в Москве проездом.

Игорь глянул в глазок. На него смотрела, ухмыляясь, добродушная физиономия. Вровень с ней находилась дыня.

Игорь вздохнул с облегчением. Значит, вместо эвакуации, посидят с Машей и Андреичем втроем за водкой и дыней. А потом вдвоем.

— Здравствуйте! — поклонился капитан Атаев и прошел в коридор. Он вручил Игорю дыню и замешкался.

— Спасибо, спасибо. Как там Павел?

Атаев почесал в затылке:

— Да. Большой человек. О вас как говорил… Но так не перескажешь. Это за чаем… Но вы занятой, что там с нами, проезжими…

Игорь понял, что обидел людей с Востока. Взял подарок в коридоре, не предложил с дороги чаю, а они из Ташкента перли… Специально приехали…

— Ай спасибо, ай спасибо! Ай, не зря говорят, москвичи — добрые на калачи.

Гость прошел за Балашовым и снял туфли. За ним протиснулся в узкий коридор второй. В ладони, как регбийный мяч, он тоже держал дыню. Игорь не знал, что узбеки бывают такие большие. За спиной Кулиева лейтенанта Бабаева он просто не заметил и обнаружил его присутствие только на кухне. Одного стула не хватило.

— Ай, ничего, мало вам хлопот. Мы с Назаром вдвоем усядемся. Или хозяйку ждем?

— Да я сам. Я сам. Сейчас. Чаю или водочки? А? С дороги? А хозяйка позже. Мы без нее. Вы рассказывайте, как наш человек в тельняшке? Он же в Афганистан — так мы волновались, — Игорь не мог сдержать иронии.

— А что волноваться? Незачем волноваться. В Ташкенте он задержался. Один знакомый, другой знакомый. У узбеков знаете как… Вы, уважаемый, дыньку дайте, я ее сам, по уму…

Узбеки в охотку жахнули водочки, за хозяина. В кухне обильно запахло сладостью и потом. Игорю стало хорошо. Вот ведь какие люди живут вдалеке. Теплые, спелые.

Нож у горла дохнул душистой дыней. Игорь не заметил, как оказался на стуле. Капитан Атаев стоял у него за спиной.

— Добрый хозяин, что смирная собака. Гостей слушает, сам молчит, — вкрадчиво, на ухо, шепнул капитан и рассмеялся. Игорь еще подумал, что узбеки от водки пошли шутковать, и отстранил чужую руку от шеи. Гурбан Кулиев приподнялся и через стол ткнул Балашова кулаком в зубы. Этого хватило для того, чтобы писатель податливо запрокинул голову. На зубах он ощутил языком крошку и кровь. Игорю стало очень страшно, но и гордо. В тайном жизненном теннисе он сравнялся с Логиновым по счету. Только бы Маша задержалась на службе. Только бы не прискакала раньше. Пусть хоть с немцем, пусть. Только подольше, молю тебя, Господи, молю что есть силы…

Прежде чем приступить к допросу, гости выпили еще водки и осмотрели холодильник.

— Это что? — спросил Атаев.

— Это алкоголь из яиц, — постарался доступнее объяснить суть яичного ликера Балашов, но в его словах комитетчики усмотрели обиду. Гурбан подошел к Игорю поближе и с силой макнул его лицом в подставленную вторую дыню. Спелый плод с хрустом раскололся, и Балашову показалось, что он вот-вот захлебнется в сладкой жиже. Он взмахнул руками, но капитан сзади ловко перехватил запястье и вздернул кисть за спину до пронзительной боли, которая гвоздем прибила, распластала Игоря на столе, лицом в тарелке. Кровь из носа наплыла в сок, дышать стало невмоготу.

— Это тебе первый привет от Пашки, — Атаев предвкушал уже удовольствие от допроса, но его отвлекала, мешала сосредоточиться желтая бутыль с иностранными буквами.

— Эй, узбек, иди попробуй, — приказал он лейтенанту, — а ты что, как лещ на Каспии, жабры топорщишь? Ты отвечай, пока я добрый, кто твоему другу героин торгует? Кто его с террористами свел? Что знаешь о тергруппах? Кто твой хозяин, падла-а!

Атаев профессионально впал в истерику, которая была сродни блатной. Майор приподнял голову за волосы, убедился, что объект еще жив, и снова обмакнул его в миску. В дверь позвонили. У Игоря сквозь бешеный стук в ушах ухнуло: только, только, только не Маша. «Я отработаю, Господи! Все что угодно требуй с меня, Господи!» — прохрипел он.

Туркмены всполошились. Гурбан огромной ладонью прижал игореву щеку к столу и шепнул истово:

— Кто там, гнида?!

Капитан прижал нож к кадыку так плотно, что Игорь не мог даже сглотнуть. Наконец, Атаев сообразил, что так подопечный не сможет ответить.

— Может, свалит? — спросил Бабаев о человеке за дверью. Лейтенант уже попробовал яичный ликер и «поплыл». Напиток его поразил неземной изысканностью. Жаль было рвать когти с уютной хаты. Повторный настойчивый звонок был ему ответом.

Балашов испытал уникальное в сорокалетней жизни ощущение. Это был покой и счастье униженного, раба, зэка. Существа на грани, живущего в эйфории неясной чужому глазу свободы, которая остается и рабу. Зернышко свободы, не числом, а самим наличием уравнивающее царя и раба. Свобода найти верный ответ, тяжелый как жизнь и легкий как ложь.

— Дед. Мой дед-ветеран, — прохрипел он. — Ветеранский заказ. Внуку.

— Что ж ты, гнида… Старик молодому тащит, — майора возмутило такое непочтение к старшим. Он взял кусок дынной корки, вставил в рот Балашову — «скажи хоть слово мне, гнида!» — и шепнул Бабаеву: «Встречай. Скажи, приятели у внука. Пусть уйдет старый».

Назар Бабаев подошел к двери, глянул в глазок и сделал знак майору — не обманул хозяин, но не уходит упрямый ветеран. Кулиев знал, что они такие, те еще победители. У самого дед отвоевал. Майор махнул рукой, мол, запускай, здесь разберемся. Лейтенант, примерившись к замку, открыл дверь.

Миронов, взяв без очереди билеты, поспешил к Балашову. У метро он купил для Маши дорогое вино с французской этикеткой и перцовую водку с интригующим названием «Осталко». Сумка с необходимыми вещами была при нем, остальное зависело от Балашова. На душе у Андреича скребли кошки. Давно он не был так одинок, как в этот осенний период. Мало того что Балашов обидел его непониманием. Неверием. Такая уж порода писательская. Раньше, бывало, и партия обижала… Но Настя… После того как на Миронова навалилось безошибочное чувство опасности, он задумался, кому звонить первому: Игорю или Насте. Это был и выбор, и повод. Выбор ближнего. Повод — о себе. И Андреич, сам себя презирая за слабость, за тягу к женскому, за зависимость от женского, выбрал Настю. Он позвонил ей на домашний, но квартирка встретила его длинными гудками, как уходящий корабль. Он набрал номер мобильного.

Звонок пришелся Насте как нельзя не ко времени. Она находилась на квартире у бойфренда. Френда она привезла из летней поездки в Керчь. Парень был неотесан, но бодр телом, современен и, по-своему, как ей показалось, способен служить ей. Вот за такую угаданную готовность она ему многое готова была пока простить, а изъяны — так на то Настя и есть, умненькая-разумненькая. Воспитает, обтешет, подправит… Ее папаша в Москву тоже не графом приехал, а ничего…

Насте до этого злосчастного лета наличия потенциального жениха не требовалось. Парней вокруг крутилось в достатке, а так, чтобы одного выбирать — да зачем ей обуза! И вдруг как болезнь какая: подружки, дальние, близкие, все вернулись из отпусков не то что помолвленные, а уже беременные! «Дуры, самки, кошки!» — ругала подруг Настя, но отставать было никак нельзя. «Вот так отстанешь от века бабьего, не нагнать», — делилась с ней когда-то мать. Настя запомнила страх. Потому на нового своего френда стала смотреть с учетом перспективы.

— Оставь, Анастаси. Кайф ломать, — возмутился атлет, когда Настя, ослабив объятия и легонько оттолкнув его от себя, потянулась к сумочке, в которой дрожал телефон.

— Ну чего ты! — «бычок» полез упрямо бодаться, целовать ее грудь. Насте стало больно, она ударила парня сильнее и дотянулась до телефона.

— Это, может, мой оперативник. На службу свищет, — успокоила она френда и нажала на кнопочку.

— Да успеет твой папачис простучаться. Ему что, Анастаси. Масло, небось, отошло уже. А мой обидится… — громко возмутился атлет. Девушка не успела прикрыть трубку.

— Настасья! Пулей домой. Сборы. Ночным в Питер едешь, — в бешенстве выкрикнул Миронов в ответ. «Что ж такое, что ж такое! — взбурлило у него на сердце, — даже эта пигалица, которую в ладонях грел, на поверку чужая, чужая!»

— Какой Питер, Андрей Андреич? Мне ко врачу завтра, месяц ждала. И занятия, и сессию завалю. И вам забота и растраты лишние!

— А ты деньги мои не считай! Что у тебя за знахарь? Зубной, что ли?

— Же-енский. Знаете такого? — Настя тоже взвела голос до высокой ноты. Ее возмущало умение Миронова за миг бесцеремонно влезать лысой головой в самое ее интимное.

— С кобелями надо меньше вязаться. Говорил тебе: выучись сперва, потом найдешь нормального, а то так с балбесами затаскаешься. Вернешься из Питера, сходишь к акушеру.

— Анастаси, пошли папачиса на мороз! Сколько можно мозги колбасить! Я уже без страсти стыну.

Настя опять не успела защитить ухо Миронова от этих обидных слов.

— Ладно, Настасья. Не хочешь в Михайловское, в Шушенское отправлю. Я сегодня отъезжаю, а ты, как жлоба бросишь, вспомни: дома у меня не появляйся, по телефону не звони. И писем не пиши. А прошлой зарплаты тебе на резинки и на лекаря как раз хватит.

Миронов бросил трубку. С чего он так взъерепенился? Насте-то что угрожает? Но он не мог успокоиться. Сел в метро, поехал зачем-то на Таганку. По дороге парень-студент решил уступить ему место в вагоне.

— Я еще тебя перестою, — рявкнул в ответ Миронов и зыркнул на парня так, что тот выскочил из вагона на следующей станции и уже с платформы крикнул, что Берлин не только полвека назад взяли, но уже с червонец как отдали. После этого Андреич взял себя в руки, вышел на «Бауманской», дошел до Елоховской церкви, дал рубль нищему и позвонил Балашову.

Настя после разговора оделась. Ей стало больно за Миронова. Мохнатая, как у шмеля, грудь ее френда вдруг показалась ей до тошноты противной.

— Анастаси, кроха, забей на папачиса. Папачисов много, я один. Не штукарь же он тебе отваливает, так чего батрачиться, чего теперь love на лаве одевать.

Он обхватил ее талию и притянул к себе.

— Пошел ты! — грубо оборвала его ласку девушка. — Ты сам хоть тысячу деревянных домой принеси, а не от своего папочки из Жлобинска!

— Анастаси, я ведь и обидеться могу! — надул губы атлет. Он не мог взять в толк, что произошло в один миг с покладистой и охочей до него подругой. А еще советовали друзья — не бери молодуху, объезженная кобылица меньше брыкается.

— Обиженные в соседней хате сидят, — опустила его Настя и ушла. «В Шушенское так в Шушенское. Еще посмотрим, кто у нас в какое Шушенское. Я вам еще такую личную жизнь покажу», — выцокивала каблуками, выговаривала Настя своим подружкам. Со словами о хате к ней вернулась уверенность, что атлет прав и ее Миронов, как бы он ни свирепел, никуда от нее не денется. Хрена вам, не отстанет она от бабьей судьбы! Она почему-то подумала о Балашове, о том, что чуть раньше или чуть позже, но тот освободится для нее от маленькой вредной еврейки.

Назар Бабаев отворил дверь, и Андреич вошел в незнакомый темный коридор.

— Ну, приветствую, Игорь, в твоем неосветленном жилище. Писатель — это крот. При свете он слеп, зато в слепых подземных тропах ночи вселенской он зряч. Ты мне свет включи.

Назар Бабаев не знал, где включается свет. Он пощупал стену, но выключателя не нашел и сказал как можно ласковей:

— Вы, дедушка, проходите. Хозяин там, на кухне.

— А вы кто будете?

— А мы гости из Ташкента. Гостинцы завезли.

Лейтенант никак не мог разглядеть ветерана. Голос у того был не стариковский, и, больше того, звучали в нем такие знакомые Назару Бабаеву ноты, что хоть вытянись в струнку и отвечай по уставу. Миронов замешкался в коридоре, зацепившись большой дорожной сумкой за вешалку.

— Ты иди вперед. Зовут как, как фамилия?

— Назар.

— Что Назар? Из Ташкента сам?

— Нет, из Кызылкума. Вы проходите, дедушка.

— А спутников твоих как фамилии?

Назар Бабаев, привыкнув к полумраку, присмотрелся, наконец, к ветерану. Отметил, что дед еще крепок. Вот такие любопытствующие, они всех их еще переживут. Желуди дуба. А глаз один и тот стеклянный. Не моргая смотрит. Второе веко намертво сомкнуто, как запаяно. Как пить дать, Берлин брал!

— Все вам надо узнать, уважаемый! Амангельды и Гурбан, земляки.

Миронов отцепил, наконец, сумку и, слегка подтолкнув вперед молодого, шагнул в кухню.

Капитан Атаев встал ему за спину и обхватил горло предплечьем:

— Не нервничай, дедушка, дыши глубже.

Но Андреич вдруг присел и с неожиданной ловкостью вынырнул из-под руки. Через миг он уже левой запрокинул голову капитана, отпустившего от боли заломной на колено. Указательным пальцем-крюком Миронов едва не вспорол капитану щеку ото рта до уха. В правой дедушка держал невесть откуда взявшийся пистолет. Рукоятью он в силу огрел свою жертву по уху и направил оружие на майора.

Назар Бабаев уважал ветеранов. И ожидал от них всяких возможных пакостей. Но этот превзошел его ожидания. И про такие стволы, что тот наставил на майора, он когда-то читал в учебнике. Оказывается, запомнил, что патроны в них от автомата Калашникова, и ливер ковбойская дура выбивает через любой бронежилет. Назара Бабаева успокаивало то, что смотрела тяжелая приблуда на большого Кулиева. Лейтенант молча опустился на колени и руки заложил за затылок. Он вдруг вспомнил, что в КНБ служить пошел не по своей воле, а за старшим братом, потому что иначе не выжить большой семье, а в опричнине и харч получше, и прав побольше. Ему пришло в голову, что сейчас главное — по дури чужой не схлопотать тут пулю, а там либо свои вытащат, либо здесь, в России, убежище просить можно. Бабаев слышал, тут многие осели, и ничего, живут.

Гурбан Кулиев тоже подумал о сдаче в плен. Но он мыслил иначе. За операцию отвечал он, и иной дороги, кроме как обратно, у него не было. Держало начальство за горло его крепко, и кровь на нем была, хоть и не злодейски пролитая, как та, что на капитане Атаеве, а все одно. Ведь троюродный брат Кулиева с опальным министром финансов дружбу водил, так теперь всей семье выслуживаться. Сорвись он здесь, сдайся просто, и все пойдут по этапу как предатели. И отец, и братья, и зятья… Не дай бог!

Майор Кулиев, насколько мог, прикрылся Балашовым. Игорь был в сознании, но не ощущал своего тела, словно попал в лапы медведю.

— Пусти его, — крикнул Миронов. Целиться в медведя и удерживать обмякшего капитана было тяжело, долго так не простоять.

Майор Кулиев понимал, что попал в засаду. Их здесь ждали, хотя все странно. Русская контрразведка? Может быть, ждали, но не их? Если так, то договорятся. А если ФСБ? Если все же по наркоте? Если ни при чем террористы? Тогда полковник Сарыев кинет Кулиева. Кинет, как говорится, влегкую.

— Пусти внука, — уже не кричал, а членил слоги Миронов.

— Отпусти моего человека. И разойдемся! — предложил майор, не расставаясь с живым щитом, а, напротив, отступив с ним из-за стола к окну.

«Афганец» выпустил Атаева и шагнул в сторону. В этот момент майор с невероятной силой толкнул Балашова на Андреича.

— Атаев, бей! — заорал туркмен, голос его взвился тонко и лопнул, сорвался на хрип.

Тело Балашова не только долетело до Андреича, но едва не сбило его с ног. «Афганец» вынужден был правой рукой закрыться от него и откинуть в сторону. Капитан от начальственного крика пришел в себя и слепо, с колен, бросился на Миронова. Гурбан, видя, что маневр удался и ствол ТТ больше не направлен на него, решил повторить атаку. Поднапрягшись, он двумя руками швырнул на русского кухонный стол и устремился вслед за ним.

Андреич увидел надвигающееся на него темное пятно. Слева в грудь ткнулся головой, прибил к стене, упрямый капитан. Миронов, стукнувшись затылком об угол, только и успел что провернуться в коленях — как только крест-связки выдержали — и выставить вперед себя Атаева. Стол со всего маху обрушился капитану на спину и голову и раскололся надвое. Из-за него наскочил с рыком человек-медведь.

Гурбан Кулиев учуял запах крови. Он уже знал, что раздавит коварного старика раньше, чем тот успеет навести на него оружие. И тогда его ждет медаль, орден, и из его личного дела, может быть, вымарают строчку о нехорошем родстве…

Андреич не испытал ужаса. Напротив, некто главный в нем, его управляющий, усмехнулся, отвечая в непрерывном споре с Настей, с Кошкиным, со всем миром: поглядим, кто стар. Он принял решение, откинул ТТ в сторону Балашова коротким кистевым движением и встретил туркмена правым крюком, вложив в удар вес, удвоенный толчком от стены.

Гурбан Кулиев, только проводив мгновенным взглядом лет пистолета, не успел осознать, что за препятствие встретилось на его пути. Молотом его ухнуло в челюсть и бросило в сторону, на колено. Он взвыл и сквозь желтую пелену ринулся вновь в атаку. Вслед за ним, все же склонившийся к тому, что победа достанется майору, с громким боевым кличем, но не спеша, двинулся в бой Назар Бабаев.

Андреич задыхался. Сердце прыгало прямо в кулак из груди. Его хватило еще на один добрый удар. Левой наметив лишь тычок, он пробил костяшками пальцев под лапами чудища в самый кадык. Уклонился вправо и вложил левой встречный в сопровождение, как учил инструктор Долматов. От удара ногой, нанесенного Бабаевым в прыжке, он даже не устранялся, а просто взял его на живот, двинувшись навстречу.

Лейтенант Бабаев отрабатывал смертоносные техники ушу больше года, он постигал секреты кемпо-карате шесть месяцев, но майа тоби гери в чужой московской кухне вышел у него вялый, вовсе без души. Он сам потерял равновесие и упал на зад. Миронов схватил его за ухо и рванул, так что у лейта почернело в глазах от боли. Он распластался на полу. В обоих носках желтели дыры.

Обычный здоровый человек на месте Гурбана Кулиева уже лег бы навзничь рядом с Бабаевым от ветеранских гостинцев, но не таков был майор. Он собрал последний воздух в легких, сжал зубы и, схватив стул, словно палицей замахнулся на врага. И тут кухню потрясла, жахнула по перепонкам, густая резкая волна от выстрела. Балашов пересилил себя, нащупал ТТ и, прицелившись в медведя, нажал на спусковой крючок. Пуля, прессуя воздух, выбрала невероятный маршрут: прострелив штанину майору и едва не задев «причинное место», она усвистела в окно, унеся с собой часть рамы со шпингалетом. Запахло порохом и штукатуркой.

Гурбан Кулиев упал на колени и схватился за пах. Он не мог разобрать, ранен ли он туда или просто контужен, но его медвежий дух оказался сломлен. Балашов, открыв рот, ошалело смотрел на Миронова. Тот подошел к нему и хотел взять оружие. Игорь не отдавал, упирался, пока Андреич не шлепнул его ладонью по щеке и не рванул с силой. Потом, не упуская из виду узбеков, помог ему подняться.

Через полчаса примчался Раф, вслед за ним поспел Вася Кошкин с помощником, капитаном Утюгом.

Туркмены сидели вдоль стены, руки у них были стянуты подручными средствами. В ход пошли пояса Балашова и единственный его галстук. Хальцтюх, так это слово выговорил на нервной почве Миронов.

Андреичу было нехорошо. «Сахар. Холестерин будем понижать», — объяснил он. Он отказался от остатка водки и пил воду, чем поразил Васю с Шарифом. Эти водкой не побрезговали. Они плеснули ее и пленникам и приступили, переглянувшись, к допросу. Кошкин настаивал на перекрестном, Раф убеждал, что вышибать инфу лучше поодиночке.

— Мы их запутаем, — объяснял Кошкин.

— Куда их путать! Это же узбеки, их распутывать надо. Они же друг дружки больше, чем нас, боятся.

Майор Кулиев, придя в себя, геройствовал. Осознав, что он цел, туркмен взвесил, кто ему сулит большей опасностью, русские или свои, и решил помолчать. Был бы он здесь один или вдвоем с лейтенантом, тогда дело иное, тогда сумели бы договориться. Но Атаев — этот ведь, гнида, уровняет с грязью, если вернут на родину…

Бабаев, оказавшись один на один с Кошкиным в камере для допросов, то бишь в сортире, сразу попросил политического убежища. «Все расскажу. Все расскажу. Только обратно не отправляйте, дядя», — частил он и заглядывал в глаза с подобострастием. Вася лишь пару раз ударил его под дых и в печень, и тот пошел говорить о спецзадании, о задаче группы, о наркодилере Кеглере, террористе Балашове, как-то связанном с боевиками Назари. Эту связь и должна была выявить группа Гурбана Кулиева. Под конец допроса Вася взял в толк, что имеет дело с туркменами.

Иначе повел себя капитан Атаев, оставшись наедине с Рафом. В узких глазах допрашивающего он распознал не родственное, но понимающее. «Узбек. Неужели СНБ с ними? Серьезно все».

— Я в Ташкенте учился, — сделал он заход по-узбекски.

— Плохо учился? — в тон ему ответил Шариф.

Атаев усмехнулся. Он бы вел допрос так же. Он бы еще для убедительности вогнал бы шприц с хлором под ноготь или просто штырь в зад, тогда бы хорошо посмеялись шутке. Но он был на Рафа не в претензии за его излишнюю мягкость. «Обмосковился», — подумал Атаев. Отчего-то он чувствовал себя уверенно. Если майор да лейтенант почудакуют, то все еще будет хорошо. Видимо, разведка, работают интеллигентно. С разведкой ко взаимной выгоде можно договориться, они не отморозки.

В Ташкенте Атаев в свое время учился с разведчиками. Сам не попал, бабы подвели.

— Допрос официально проводите? — уже по-русски спросил капитан.

— Ага. Сейчас адвокат подъедет. Ну, что привело вас, господин… господин Атаев, в столицу нашей родины, город-герой Москву? Ворвались к гражданину, учинили разбой!

— Пьянство. Туркмен такой человек: как выпьет водки, мозги в живот уйдут.

— А привет от Павла Кеглера?

— Так то в аэропорте земляк попросил. Передай, сказал, дыню, а тебя там накормят и напоят. Я-то этого Кеглера знать не знаю.

— Хорошо, хорошо, хорошо. Завтра мы отправим тебя на твою теплую родину, а в газете пропечатаем: люди Туркменбаши учинили в Москве разбойное нападение. И все. Никакого скандала, а из вас веревки совьют. Думаешь, почему я такой спокойный? Я спокойный, потому что я знаю — тебе в Ашхабаде, в тихом доме на Фирюзинском шоссе, в зад вставят все то, чего не вставил я.

Атаев оценил тонкость и информированность коллеги.

— Рахмат. Большой рахмат. Я понял. Но есть вариант. Я, устат, не скрою. Я за эту командировку хочу звезду при жизни. На погоны хочу. И на грудь хочу. Ты тоже хочешь. Давай поможем друг другу, брат?

Раф подошел к капитану и похлопал его по щеке взятой в сортире газетой.

— Сейчас поможем. Ты дельный парень. Я таких видел. Крови на тебе, что воды в этом бачке. Но то — твои долги, не мои. А история у нас с тобой выйдет такая: ты мне гутаришь, что вам здесь надо, кто подельники, кто начальник. Ну, сам знаешь что к чему… А затем мы в соседней комнате сядем с нашим профессором и решим, какую тебе слепить басню так, чтобы ты за звездой домой поехал, а не за крюком в попке.

И капитан Атаев рассказал все, что знал о деле. Без фантазий и путаницы, четко, по-армейски. Доложил. Теперь дело было за хозяевами. Туркмен перевели в спальню, врубили радио погромче, а сами на кухне собрались на совет.

— Что с ними делать теперь? — спросил первым Кошкин после того, как ясность возникла в главном: гости понятия не имеют, в какой связи находятся Назари, Большой Ингуш, Балашов, Кеглер и их начальство.

— Что делать… В холодную. В Лефортово пристрой их. Там их главный, которому наш писатель чуть залпом достоинство не оторвал, вспомнит про свое начальство… — предложил Миронов. Его аорта еще не перестала биться крупной дрожью, но он уже перемежал водочку с перцовой «Осталко», им же и привезенной.

— Андрей Андреич, у меня ведь свое начальство! Сколько мне их держать? Под каким соусом? Как узнают, что коллеги, меня же четвертуют! Мало того что с взрывниками болото, так еще братьев-туркмен подсадил. Газ, Андрей Андреич, не тетка. А Газпром — не дядька.

— Отпускаем. Пусть едут. Дарим им версию, и пусть едут. Я этих пацанов как Красную книгу читаю. Нет страшнее зверя, чем испуганный заяц. Это называется «мягкая вербовка» в дружественных органах, — уверенно вмешался Раф.

— Какая версия! Какие органы! Мы сами пока на сопле подвешены! — взвился Кошкин.

— Не просто на сопле, а на сопле неизвестности. Разные вещи, полковник. Напружи мозги. Ученые люди говорят: нет безвыходных положений, есть нестандартные решения. Шла бы речь о тетках, ты бы в панику не впадал, боец Василий Кошкин!

Раф предложил короткий прямой ход. Капитана Атаева следовало отправить в Ашхабад первым рейсом. Вместе с майором-медведем. Их задание было выполнено, звезды уже сияли на кителях. В ходе спецоперации Балашов был взят и допрошен. Объект, расколовшись, сообщил, что выполнял заказ. Чей? Отчего не Бориса Березовского? Конечно, Березовского. Но сам он — писака, только на слив работает. К наркотрафику отношения не имеет, но с чеченцами связан. Взрывники Назари дорого стоят, но проданы. «Ветер дует с Кавказа», — произвел он на свет слоган. Тот, кто в Туркмении воду мутит, тот поймет. Пусть ветер с Кавказа на Кавказ и возвращается. К нашему другу Ютову.

Миронов с гордостью посмотрел на ученика.

— Как же, Андрей Андреич? Мы же только с Русланом замирились! Теперь и его во враги? Мало нам? — упрямился Кошкин.

— У нас и будет мир. Потому что у них выйдет война, а нам мир тем крепче! Вот ютовская Астролябия в оперативно-практическом приложении.

Миронова волновало одно: как добиться от туркмен согласованности действий?

— А что ее добиваться? Жить захотят, сами согласуются, — уверял Раф.

— Молодой скиснет. Как прижмут, поплывет, как дерьмо на паводке… — Кошкина не оставили сомнения. А как же, он один в погонах… Балашов в военном совете не участвовал. Близкое расставание с туркменами угнетало его. Вместе с ними знакомая опасность, пережитая, уже домашняя, должна была уступить место другой, черной, неведомой. Но спасителей Балашова его чувства не интересовали. Утюг ждал в машине, и машина должна была развести пришельцев по судьбам. Майора Кулиева и капитана Атаева отправили в Домодедово. Предварительно им разъяснили версию до таких деталей, что она больше не вызывала разногласий и каждый остался в убеждении, что напарнику не с руки стать доносчиком. А при определенной ловкости и согласованности еще возможны и погонные звезды. Лейтенанта Бабаева к облегчению его коллег оставили париться в Лефортово. О просьбе Бабаева им не сообщили, а пообещали задержать за пьяную драку и попытку изнасилования уважаемой российской гражданки. Тогда, по плану Шарифа, туркменская сторона забудет про него на время. А там что-нибудь да придумается. Да и кто ему, замазанному, потом поверит…

Майору Кулиеву не нравился такой план. Ему лучше было бы забрать лейтенанта с собой и по дороге поработать с ним, объяснить все опасности, которые могут возникнуть в его жизни, распусти он язык. А еще надежнее вышло бы, если бы русские послушались предложения Атаева и просто свернули Назару шею. Но майор сообразил — неведомой русской спецгруппе нужен заложник. С тяжелым сердцем он полетел в Ашхабад.

Назара Бабаева Кошкин взял под свою опеку. Миронов уломал его, что эту рыбку держать в Лефортово трудно, но в Москве пристроить можно. Дать надежду на паспорт. А начальству — демонстрация активности и успех оперативного мероприятия. «След далек, но горяч», — так проштамповал устный вердикт Андреич. Бабаеву, предварительно переписав номер, сожгли паспорт и доставили в знакомую ментовку. На пятнадцать суток в «камеру хранения».

После визита ветеранов убеждать в отъезде Машу долго не пришлось. Она только ощупала раненую форточку, Игорево лицо, снова форточку и заплакала. Тут и суровый Миронов смягчился:

— Ну вот. Дынь поели. Туркменские ковбои умеют убеждать. Женщину. Твоим германцам на пять фильмов… Пусть. А ты собирайся. Воздухом будешь дышать. Озон необходим для снятия стресса. Равно как коньячный спирт. Сейчас Раф нас на вокзал.

— В иллюзию любви? Хорошо, пусть так, — только и ответила она.

Раф отвез их на Ленинградский и долго еще беседовал тет-а-тет с Мироновым, пока Игорь с Машей пили пиво в буфете. Когда садились в вагон «Николаевского экспресса», Шариф подал Маше мохнатую руку, слегка притянул к себе и шепнул на ухо:

— Не тревожься, сестричка. Мы с Васей Кошкиным ваши тылы прикроем.

Маша не знала, когда стала сестрой этому странному человеку, но после таких слов ей стало спокойнее перед дорогой. Она поцеловала Рафа в щеку, и тот, улыбаясь, исчез в ночи города. А в усталом мозгу Игоря Балашова исчезла его Москва, та Москва, которая была музыкой его молодости. Интеллигентные молодые люди, кухонная демократия, далекая от войны… Поезд увозил его в иную судьбу. «Хватит ли сил?» — спрашивал он себя, силясь разглядеть в набирающих скорость тенях за окном знакомые кварталы, уцепиться за них. Ховрино, Крюково… Кто знает, на какую судьбу хватит у него силы? Счастья он не испытывал, но и возврата не хотелось. Больше того, он отверг возможность возврата в ту свою судьбу.

Андреич существовал в ином строе мыслей, связанном не столько с уходящим, сколько с предстоящим. Он был молчалив, пока поезд не выехал за пределы Москвы, а потом его прорвало. Впервые на памяти Балашова «афганец» так смеялся. Маша хохотала вместе с ним. Она была словно пьяна.

— Сто лет будешь целиться, не попадешь так. Чуть выше, и мы бы с писателем сидели не в Николаевском, а на Бутырском. А сантиметром ниже — лучше не думать. Всю руку о гориллу отбил. Вот такого Челубея встретишь на Куликовом поле, и думай, как тут Русь защищать!

Кисть у Миронова вспухла, впрочем, не правая, которой он молотил челюсть майора Кулиева, а почему-то левая.

— Игорь, решительный поворот в романе выведи — когда окажется, что не только Маша, но и ты — меткие стрелки из БНД. Агент-писатель бежит по следу террористов Назари! — Миронов продолжал смеяться.

— Самое интересное другое. Самое интересное, если я окажусь агентом КГБ! Или вы. Ваше появление со стволом — это почище моего снайперского выстрела. Как вы поняли? Вы что его, всегда с собой носите? — Игорю, наконец, передалось возбуждение его спутников.

Миронов отвечать не стал, предпочтя сохранить таинственность. Не стал рассказывать, что афганец Курой коротким, как жизнь, телефонным звонком оповестил о сумасшедшем туркмене-журналисте, ненавидящем Колдобина. Песчинка, упавшая на весы и случайно оказавшаяся спасительной, не бывает случайной. Не стал объяснять, что относится к старым, еще в СССР мужавшим кадрам, и уж узбека от туркмена отличить может. И от хазарейца, и от таджика — повидал он солдатиков разных. И об интуиции профессионала… Балашов унес в сон загадку о поэтическом седьмом чувстве, которым Бог наделяет своих Героев. Счастье — это что пришла не Маша. Счастье — это осуществленная ответственность.

В те минуты, когда поезд уносил Машу и ее спутников от Твери в брызжущее из-за горизонта утро, и Маша, ворочаясь в прохладной бессоннице, ловила себя на том, что впервые с ней происходит нечто, что не управляется ее разумом и волей, а катится под горку раскатистым самокатом — и хорошо, и вот оно — счастье, пугающее, страшное скоротечностью, — в эти минуты Григорий Колдобин, как раз закончив статью в газету, готовился приступить к приятной части вечерней программы. Его подруга или, как раньше говорили, любовница, курила тонкую сигарку, пока известный журналист принимал душ — в спальне Колдобин курить настрого запрещал, — и разглядывала пустой двор. Она соскучилась по этому человеку, состоящему, казалось, из одних недостатков.

Телефонный звонок, учитывая профессию хозяина, не удивил ее. Колдобин, тоже в халате, с распаренным лицом и сырыми блестящими волосами, появился из ванной, когда она успела выяснить, что звонит важный туркмен по важному делу.

Колдобин изобразил недовольство, давая понять своей штучке, что с туркменами построже надо, а то им волю дай, так личной жизни вовсе лишат.

— Доброй ночи. Колдобин слушает! — с подчеркнутой официальной ноткой произнес он.

— Капитан Атаев из Ашхабада беспокоит. Срочный разговор, господин Колдобин. Я тут, у подъезда жду вас.

Колдобин выглянул в окно. У гаража, в конусе света стоял человек.

— В чем дело? Я сам только из Ашхабада вернулся. Почему ночью?

— Вы спуститесь, я вам объясню. Это быстро. Мы с коллегами проездом, очень, очень заняты. Очень торопимся. Мы к писателю одному торопимся. У нас новости. Полковник просьбу передал. И подарок.

— Какой полковник? — из предосторожности все же спросил Колдобин, хотя понял, о ком говорит капитан. Атаев выговаривал слова медленно, грамотно, с хорошо затушеванным акцентом.

— Григорий Валерьевич, спускайтесь. Вам ли не знать, какие у нас полковники.

Колдобину очень не хотелось спускаться к туркмену. Выходить на холодный двор. Но и звать к себе капитана не следовало. Знает он азиатов. Торопятся, торопятся, а потом из дома не выставишь. А если еще водки попросят для согрева…

— Сейчас приду, не ложись пока, — наказал он подруге, натянул треники, кроссовки и куртку, взял ключи и отправился на встречу. Слова Атаева о подарке особенно заинтересовали его.

Девушка увидела, как Колдобин вышел из подъезда, дошел до гаража и исчез за его освещенным квадратом. Она выпила кофе, приняла душ, долго возилась с кожей на лице, сохнущей выше меры, снова выпила кофе и, наконец, рассердившись, прилегла. Прошло около часа, Колдобина не было, и ее охватило волнение. Мобильный телефон хозяин оставил дома, документы тоже лежали в кармане пальто. Девушка еще помаячила у окна и вышла на улицу, где, ежась от холода и страха, стала искать приятеля. Но его не было. Она, плача, позвонила в милицию.

— А что вы, собственно, плачете? К знакомому вышел? Вот у него и ищите, — ответили в отделении.

— Да не знакомый. Приезжий, — убеждала она начать поиски, но опасалась рассказывать известные ей детали.

— Розыск! Да что вы, милая! Розыск! Розыск у нас через трое суток. А ваш и пару часов не перегулял. С приезжим, сами говорите. Знаем мы этих приезжих. Кто он у вас? Журналист? Ну что вы. У этих в одном месте шило. К утру пришлепает.

Она попробовала поскандалить, пригрозила газетой, но мент без особой страсти ответил, что у него ночных дел — по горло, и из-за какого-то драного акулы пера рвать известные места его люди не обязаны. И не будут. А газета — газета хороша для тех самых известных мест. А времена, когда с газетчиков пылинки сдували, слава богу давно прошли. «Мой совет — в душик и спать. А проспитесь — тут ваш голубь, с повинной!»

Поразительно, но грязные слова хама из отделения милиции успокоили, и она все-таки заснула. А под утро проснулась, услышав ковыряние ключа в замочной скважине. Колдобин вернулся. Он был трезв, но слова упрека и гнева застряли у женщины в горле при взгляде на него. Ей захотелось уйти от него. Навсегда. Не оттого, что виноват, а оттого, что принесло его тело в себе такую болезнь, что теперь либо дели ее всю жизнь, либо беги скорее. Но ни к первому, ни ко второму она не была готова. Она пошла в ванную, включила на полную мощь воду и, время от времени вытирая с лица брызги, смотрела и смотрела в зеркало. Потом, выйдя, увидела, что Колдобин спит, свернувшись поверх одеяла калачиком. Она вытянулась в одежде рядом с ним, но не прикасаясь к нему, и уснула.

Гена Мозгин исполнил роль Амангельды Атаева без спецэффектов, просто, но эффективно. Как и ожидал Раф. Уйдя за гаражи, он спросил Колдобина, кто руководит операцией по ликвидации Балашова, и, не дожидаясь ответа, резко и коротко пробил основанием ладони в пах. Затем изложил журналисту несколько вариантов развития сюжета. Все они выходили нехороши для Колдобина, но лишь в одном из них он оставался при доме, любовнице, имени, детородном органе и при жизни. Туркменский генерал Назаров далеко, Туркменбаши высоко, а мы здесь, мы совсем рядом — убедил Атаев-Мозгин. Колдобину в детстве умный учитель физкультуры объяснил, что идеи хороши только тогда, когда их вес ощущаешь либо в кармане, либо в кулаке. Такие они, учителя физкультуры, прямые и опытные. После повторного удара, очень больного и очень прямого, Колдобин сделал выбор и, сев в чужую машину, уже не спорил, когда его везли куда-то. Он утратил жизненную цепкость и даже не следил, куда. А потом рассказал, что знал, о полковнике Сарыеве, рассказал о Кеглере. Знал он не много, но искренностью убедил Гену и был отвезен обратно, домой. На прощание Мозгин вежливо повторил урок: что, кому следует говорить и как следует сообщать ему, Мозгину, о новых просьбах друзей-туркмен.

— Мы на вас пока не в обиде, — даже дружественно, но сильно хлопнул его по плечу Мозгин, — хочешь, как говорится, жить… Герой нашего времени, можно сказать. Так что идите спать, жизнь продолжается. Пока. А умный умного ведь поймет! Ну, идите, идите, а то подруга жизни волнуется…

И Колдобин хихикнул, шаркнул ножкой, сказал: «Да не волнуется она. Не подруга, а так, штучка», и пошел через пустырь домой.

В темном конусе фонаря шел старик тела, и на горбатой душе грузом лежала беда. Он презирал себя. Его победил Паша Кеглер, ничтожество, тля Кеглер! И жизнь, которая шла вверх, споткнулась о камень и рухнула лицом вниз.

Полковник Ораз Сарыев лично выслушал доклад майора Кулиева о командировке. То, что он услышал, вызвало больше вопросов, чем дало ответов, но свою работу его люди выполнили: писатель Балашов был агентом БНД, работал на немцев. Туркмены на допросе сумели даже выбить у хлипкого Балашова фамилию его опекуна в Германии.

Полковник Сарыев слушал и протирал то и дело большим платком обильно потеющий затылок. Видно, серьезную игру задумал Одноглазый Джудда, если немцы стали щупом в самое дно тыкать. Немцы — это немцы. Сила. Мелькнула мысль, что бундесы бы тоже, наверное, заплатили хорошие марки за то, что может им рассказать о Джудде маленький туркменский полковник. Но нет! Страх перед Джуддой слишком велик, чтобы эта мысль подвигла его к практическим шагам.

Ораза Сарыева беспокоили некоторые моменты проведенной операции. Куда делся лейтенант Бабаев? Не обнаружили ли себя его люди, допросив, но оставив в живых писателя? И самое главное, заплатит ли за этот фантастический номер Одноглазый? Должен заплатить.

Оразов подошел к майору. Для того чтобы заглянуть в глаза Кулиеву, ему требовалось приподняться на цыпочки, но Кулиев сам будто уменьшился, просел в коленях, оказавшись в кабинете у полковника.

— Сдается мне, Гурбан, сын Нияза, что-то не складно в твоем рассказе. Ну-ка, повтори мне еще раз все с самого начала.

И майор заново рассказывал о том, как сутки следили за квартирой объекта, как сменяли друг друга на посту, как милиция — звери хищные, ненасытные, взяли молодого Бабаева, обобрали и увезли — им бы вместо Путина Сердара Великого, чтобы порядок навел… Как уже вдвоем, решив не рисковать и бросив Бабаева, хитростью проникли к Балашову в жилище, как тихо, аккуратно, но жестко взяли его в оборот, как своими глазами увидели факсы из Германии с фамилией Назари — они разобрали там слова «террористен» и «нах Дойчланд». О том, как поспешили назад, путая след.

Полковник проявил въедливость. Он спросил у Гурбана Кулиева о денежных тратах и, надев большие очки, проштудировал отчет, сверил каждую копейку. Потом отправил майора в приемную, а на смену призвал капитана Атаева. Его он не заставлял повторять рапорт трижды и, тоже потребовав ведомость денежных трат, похлопал ободряюще по плечу. «Быть тебе майором, Атаев. Денег много потратили, да с тебя не спрошу».

Естественно, Сарыев запросил по иным каналам коллег из российского ФСБ, чтобы те проверили на Московщине, у своих ментов, не попадался ли в широкий бредень некто Назар Бабаев, но те резонно ответили, что искать можно у ментов через трое суток, да и то у них в «обезьянниках» учета нет, сам черт о бомжей ногу сломит. Сарыев счел довод убедительным, но на всякий случай, если их кадровики спохватятся и донесут окольным путем наверх, приготовил для генерала Назарова объяснение. Особой изобретательности ему не потребовалось, появление наркокурьера Кеглера с телеоткровениями несло угрозу их маленькому, но очень доходному «комитетскому» наркобизнесу, и враги генерала только и рады были бы получить то, за чем поехал в Москву лейтенант Бабаев.

Затем полковник, трижды вдохнув-выдохнув, отправился к Джудде.

Одноглазый Джудда не обманул надежд полковника. Выслушав Сарыева в тиши холла гостиницы, он рассыпался в любезностях и, самое главное, пообещал немедля дать указание о переводе денег на нужный счет в Турции. Сарыев ушел в довольстве. Будет на что пережить черный день.

Однако оставшись в одиночестве, Одноглазый Джудда принялся чертить на широком желтом листе индийской бумаги, специально привезенной из Кашмира, окружности и треугольники. Окружности он называл сферами доверия, треугольники — знаками связи мысли, сердца и судьбы. Сферы доверия никак не желали вписываться в магический треугольник. Джудда не поверил полковнику Сарыеву. Не логикой, но знанием, вырастающим из чувства.

— Чего боишься, уходя в дорогу? — вспоминалось прощание с Черным Саатом. Саат, чье лицо стало серым, как пепел, ответил сразу, изнутри, без раздумья:

— Меня пугает увидеть мышь на месте верблюда.

Одноглазый Джудда понял, что тревожит брата — не найти врага, достойного его жертвы.

— Не ищи одиночества в подвиге, и величие найдет тебя.

И Черный Саат ушел, и ушли за ним его взрывники. Могучий простолюдин Карат, задумчивый инженер Мухаммед, высокий старик Керим, равный выносливостью и чуткостью разве что самому Джудде, Одноглазому Воину Времени. Он отдал брату лучшего. Только Пустыннику ведомо, что есть одиночество, и только он может уловить в чужом воздухе движение далекой, хранящей их руки. Он отдал брату самого лучшего. Он отдал равного ему самому. Не для того ли отдал, чтобы остаться одному на всей земле? Или на всю землю?

Одноглазый Джудда внимательно осмотрел руки, ладони. После прощания с полковником Сарыевым он долго, тщательно омывал их розовой водой, но они все равно сохли ромбиками шелушащейся кожи на припухших узлах. На пустыне кожи, вдоль русла подземной венозной реки, две тысячи лет как ушедшей с поверхности вглубь, шел черный человек. Он был слеп, но двигался уверенным шагом, ощущая под ногами тяжелый ток вечной вечерней крови. Там, где кровь земли вытекает из желудка неба и уходит, теряется в песке секунд, оканчивается его путь. Там, но не раньше этого. А пока… Не полковнику Сарыеву суждено остановить его…

Речка Тихая с приходом октября принялась с сумерек до полудня таскать на себе высокие, пивные клубы тумана. Недалекий правый берег от дома Миронова было поутру не видно, а только слышно. Сквозь банный пар доносился свирепый лай волкодавов, охраняющих на той стороне новобарскую усадьбу, и крики редких байдарочников, движущихся на ощупь к Ладоге.

Это ободряло в утреннем Балашове восприятие собственной жизни как такого вот пара, тянущегося за могучей, куда более могучей, чем Тихая, рекой. Он не раз отмечал и раньше: природа действует на него так, что он расширяется, и тогда обретает покой. Как будто вне его, в неспелом воздухе, в верхушках деревьев, поскрипывающих на ветру, содержался второй элемент его собственного существа. Особенно вырывала его из самого себя осенняя средняя полоса, невысокие, но бесконечные холмы, бурые шрамы дорог, свободных от геометрии, еще дышащая земля, в которую умирают навсегда, а рождаются только на миг. Так было.

Но туман на северной Тихой — в нем все иное. Игорь выходил из себя иначе, он не расширялся вокруг своего тела, он оставался собой, только из будущего, из некоей своей конечной точки, не имеющей формы — как этот пар.

С Машей об этом он говорить не мог, он понял это сразу по ее глазам. Она боялась русской расхлябанной природы и еще больше боялась думать о будущем. Только не о будущем. «О старости думать не хочу. Холодно», — однажды, еще в самом начале их «ссылки» вырвалось у Маши, и Игорь боялся теперь увести ее за собой и пойти за ней на дно ее настоящего. Потому что нет для мужчины — Балашова тягостнее этого женского настоящего. Махонького, прочного, неуязвимого и простого, как молекула пищевой соли. Невольно он с печалью вспомнил о Гале.

С Мироновым хоть бы поделиться… Смешно… В своих владениях тот оставался зверем войны, хотя и обретал черты хозяина поместья. Последний сочетал в себе прагматичность с прожектерством столь же естественно по-русски, как пиво с водкой. Первый готовил оборону от врагов, занимался арсеналом, состоявшим из нескольких стволов и ящика гранат, — Маше по секрету «афганец» сообщил, что в подвале хранится и ручной гранатомет. Маша наслаждалась баловством с первым Мироновым, она стреляла и стреляла из мелкашки в ближнем лесу. Иногда Миронов гонял на стрельбы и Игоря. Ему он вместо мелкашки предлагал помповый «Ремингтон».

— Боец не тот, кто с ходу бьет цель, а тот, кто отдачи не боится. Это как к солдату, так и к писателю относится. Тебе не руку тренировать надо, а волю к жизни. Воля к жизни при верном подходе лирике не противоречит, — учил Миронов, словно и угадывая то, что происходит у гостя на душе, и создавая ограничения ее неупорядоченному клублению.

Второй Андреич был увлечен мирным строительством на огромном участке, простирающемся от склона каменистого холма, под которым притаился деревянный дом, до самой реки. Правда, по старому советскому принципу мирное строительство подразумевало структурную готовность к войне. Возводимая каменная ограда соответствовала принципам фортификации и позволяла поражать живую силу противника на дальних подступах к «объекту Д». Деревья в ближнем леске, стелящемся по холму, вырубались в шахматном порядке, чтобы лишить сектора обстрела снайпера, которому придет в голову притаиться меж валунов за вершиной. А мастеровые прапорщики из соседней воинской части, что стелили кладку, все как один состояли в стратегическом пехотном резерве пенсионера.

— Ты думаешь, гранаты откуда? Моя гвардия. Потому что знают. Если не я, то никто. Что, армия им заплатит? А пиндосы далеко. Так что выхожу я отцом солдатам и столпом Родины-Руси.

— Только царя нет…

— И не надо. Мы тут сами. Умники говорят, народу без царя никак, а царь что? Кто солдата накормит, тот его и пользует.

— А вы в Родину еще верите?

Дело было уже под вечер, темнота загустевала, загустевала, но от реки еще стелился слабый свет, накопленный ей за день. Миронов торопился попариться в баньке, чтобы успеть бултыхнуться в воду до полной черноты, означавшей наступление «времени кальвадоса». (К «времени кальвадоса» успела уже привязаться Маша, тогда как Игорь вечерами боролся со страхом, не придется ли здесь зажить навсегда. «Провизии хватит на третью мировую», — еще обнадежил его Миронов. Балашову вечерами становилось неспокойно. Когда скрипел лес, казалось, что убийцы Назари уже нашли их. Убийцы были вооружены кривыми ножами и не имели лиц. Они отражали лунный свет, как деревья в лесу, такие же кривые, как ножи. Балашов стремился продлить последний миг, что отделял Ладогу от вечера.)

— А вы в Родину верите? — спросил он. Голос вышел глухим, низким.

— Вот она, моя родина, — Миронов похлопал себя по лысой округлой макушке. В бане, когда макушка потела, Балашову думалось, что она похожа на младшую сестричку мироновского животика.

— Тебе скажу. В Венгрии, в Йемене, в Египте, в Афганистане — как о ней подумаю, сразу Родину вспоминаю. И вот о нем, — он погладил макушкиного брата. У кочевых родина — в центре хара, расположенном в двух пальцах ниже пупа.

— А у оседлых?

— А у оседлых в пятках. Им земля нужна. Своя. Ты оседлый. У тебя слово есть, оно тебе земля. Мать ты мамой зовешь. Это хорошо. Оседлость нужна. Во имя природного равновесия. Еще древние познали, что энергию жизни надо черпать из родственных, но разных стихий. Кто сумеет соединить, тот выйдет властелин Родины. А в России столько этих стихий, мать ее. Немцу потому и мрак. А мы, марь да чудь, мы хитры. Мы малую родину придумали. У кого — «Столичная»-Кристалл, а кому — калужского разлива. Сейчас новую национальную идею придумали, и хорошо, не столь глупо, как кажется — «Наше пиво». А пиво — обрати внимание, дрожжевой напиток, усредняющий наши стихии.

После этого содержательного общения Игорь решил, что делиться сокровенным здесь можно только с одним существом — овчаркой со странным для грозной северянки именем Ребекка. Та выслушивала писателя с готовностью. Она устраивала морду на могучих лапах, смотрела снизу вверх и понимающе моргала. Среди людей он был, как она, с той лишь разницей, что она не умела сказать, а ему — некому. Правда, он мог написать. И еще их обоих тревожил высокий туман по утрам. Но стоило ли об этом писать? Столько уже написано. Великими. Великими-великими. Теми, кто сумел преодолеть границу между ремеслом и талантом. Кто обрел свободу поэтики! Обладал, облаком. Нет, писать об этом уже нет места. Ему есть место писать о новом веке, о новом небе, о других облаках. О небе и о небоскребах. О варварах, отвоевывающих небо у небоскребов. Ему есть место писать в стол, только для того, чтобы перейти границу между мастерством слова и мастерством быть мастером своего пути. Это как раз и подразумевал Миронов, когда упомянул о воле к жизни, не противоречащей лирике.

— Вот так, Ребекка, устроено. Родина — это детство, это юность. Потом Родина изживается. И тогда — либо полное одиночество, и в его черном центре — прищурливая женщина. Обязательно одна, только не всегда разглядишь ее лица. Либо… Но этого тебе не понять. Ладно. Как тебе понять, что Родина — это единственное, что, может быть, кроме детей, склеивает тобой прошлое и будущее? Я хочу думать, что моя Родина в конце концов справится со Временем — не с тем Временем, которое Ладога, а с тем, которое связывает в одно событие жизнь. Они тебя плющит в лепешку об землю прессом неба. А Родина останется от тебя, как мякоть от апельсина, выжатого до последней капли сока. Вот твоя Родина где? Андреич, что ли? Нет, твоя Родина — луна. Собачьи души не на луну ли отправляются?

При словах об одиночестве Ребекка научилась закатывать глаза, зато «справедливость» искренне возбуждала ее собачью душу — может быть, отчетливой буквой «р». Она коротко и зычно взвывала, и тогда сквозь негромкий плеск воды ей вторили с того берега соседские псы.

— Жизнь, — делился новым и важным Балашов, — жизнь — это что? Может быть, ты, собака, живешь просто день, а дальше все повторяется заново, как шарманка? А меня вот побуждают познать ответственность. Понимаешь?

Ладожский Балашов с растерянностью думал о своем писательстве. Он замер перед большой формой, непереплываемой, как мшистый серый камень. Такой камень торчал посреди Тихой на устрашение байдарочникам. Страшно. Разве охватить ему новую мировую ледяную Ладогу без того, чтобы распороть изнутри наружу себя — не безвозвратна ли будет утрата «маленького Балашова»? «Искушение Мироновым», — нашел название происходящему с собой Игорь.

«Творческий кризис», — ошиблась бы, наверное, Маша, если бы он поделился с ней тем, что рассказывал Ребекке.

«Творческий кризис возникает по утрам от неправильно завершенного вечера, — поправил бы ее Миронов, — от последнего кальвадоса не отказываются. Потому что этот напиток не бывает последним».

Но… Рядом не было ни Маши, ни Андреича. Ни Хемингуэя, ни Ремарка. Позади мир, впереди — война. Шерстистой утренней Родиной тяжело и часто дышала старая Ребекка.

Могло показаться, что мир накатил на Балашова девятым валом, и палуба его родины в начале сентября 2001 года стала уходить из-под его ног. Исчерпывалась убежденность в причастности, вложенности своей судьбы в некую судьбу России, равно как надежда на вложенность и ее судьбы в некую судьбу мира. Но нет. Не с событий сентября, а с отъезда Логинова началось крушение. Нет, не крушение, а закат России. Доказательство связи малого с большим, точнее, предопределения большого малым.

Сперва Миронов открыл ему чужой материк, населенный чудищами. Курые, соколяки, ютовы… И пришло в движение большое мельничное колесо, и перемолол жернов новые кости в муку, и вернул, провернув по кругу, свидетеля Балашова на то же место. Но в иное время! Казалось бы, отождествление с миром только началось, подобие молекулы планете лишь стало обретать физическую форму, мысль оказалась сопровождена делом, убийцы идут уже и по его следу, и он идет по следу убийц не в мечтах, не на бумаге, а наяву. Но на взлете причастности, на гребне волны, сметающей век прошлый, он распознал одиночество и пустоту. То не уловка психики, нет, то эффект оптики.

Он посмотрел на свою жизнь из точки неподвижности. Ещё не из смерти, или уже не из смерти, но из окончательной завершённости своего личного исторического процесса. И стоит Мироновым отойти в сторону, как всё движение, казавшееся широким и наполненным, на поверку выйдет лишь театральным жестом. А настоящая душа все-таки была душой собаки. Остановленное Время. Сколь оправдан страх? Он пока не знал. Незнание этого и показалось едва ли не последней стеночкой, отделяющей от Свободы. Из его России без Володи Логинова, как виделось с Ладоги, с Небесной Ладоги, вышел воздух. Пшык, и она стала безнадёжной, как Германия. Как Германия с Володей Логиновым. Отчего? Он не знал. Не в том дело, что она не оправдала огромных его надежд на возгорание духа без возрождения тела. Видимо, тут было иное. Они разошлись с ней в той точке пути, которая лежала в будущем по отношению к нынешнему Балашову, но в далёком прошлом с позиции Балашова окончательного. Станция расставания лежала за двумя острыми вершинками Машиной груди, и это последнее, что, как видилось «окончательному Балашову», связывало его с живой землёй. Ближе, в долине, произрастали крохотные родимые пятнышки слов, короткие, жёсткие волосики мыслей. Их он старательно вытаскивал из лунок цепкими щипчиками. И наконец, детородная воронка времени, влажная, тёплая, живая, пульсирующая… Ритмом его пульса. Разгадка понимания — совпадение пульса. «Искушение Мироновым» не могло оказаться ошибкой судьбы.

К счастью для Игоря, утренняя сырость и сырые мысли пробуждали его аппетит настолько, что «окончательный Балашов» всё же не выдерживал и отпускал Балашова настоящего, а тот шёл тревожить Машу.

— Ну, оголодал? — сразу, ещё из сна догадывалась она. — Смотри, если нам здесь год отсиживаться, ты все десятилетние стратегические запасы уничтожишь. Вот беда, физическим трудом вроде не перегружен, а аппетит как у штангиста.

На штангиста Балашов похож не стал.

Маша тоже молчала о том, что её беспокоило. А беспокоило многое. Во-первых, заботила фигура. У Миронова в обороне хорошо шли картошка да макароны, кашеварилось на всех, и она всё чаще за неимением большого зеркала, у которого можно было бы постоять в задумчивом нагом одиночестве, щипала себя за бочки. Другой заботой было похудание души. Если тело Маша подозревала в предательском стремлении к расширению, то душа, наоборот, вопреки её воле, теряла защитную жировую прослойку. Всё должно было бы складываться как раз иначе. Маша считала, что она уже давно, ещё с позднего девичества, сумела сделать себя, по крайней мере снаружи, «злой тёткой». «Тётка» оберегала от излишних разочарований любви и сохраняла её для любви настоящей. Для личного пользования она даже выдумала успокоительную формулу, что для «тётки» лишиться девственности куда легче, чем девственнице лишиться «тётки».

Так было в бурной молодости, и теперь, при вступлении в новый период жизни (а в том, что именно это с ней происходит, Маша торжественно уведомила саму себя после соединения с Балашовым), ей ещё в большей степени потребовалась защита. Чтобы не случилось, как с матерью, которая держалась-держалась, да и влюбилась вдруг до чёрных кругов безумия. Нет, как мать, умертвить идеальную любовь безумной страстью, Маша не хотела. Виноват, наверное, был Балашов. Маша, ещё до бегства на Ладогу, поймала себя на том, что чужие мужчины стали смотреть на неё иначе, как будто доступная она, что ли. Нельзя сказать, что ей вовсе не понравилась эта новизна, но стало тревожно — ведь как раз так стало, как она приняла решение быть верной. Совсем верной. От этой тревоги она наскакивала ночами на Балашова, избегая слов, даже слов страсти, а днём отдалялась от него, принося себя в жертву домашнему хозяйству и смешным, по-простому джентльменствующим прапорщикам. А потом наступало время кальвадоса, отданное Миронову и целительным напиткам. И даже для времени, оседавшего в остатке дней, она нашла занятие — изучала словари. Откуда у Андреича многочисленные толковые словари и энциклопедии — симпатичная загадка. И она сиживала в мироновском кабинете, листала толстые пыльные тома, развлекаясь поисками в разных разделах своей фамилии. Среди музыкантов нет, среди спортсменов нет, зато юристы и горные инженеры не подкачали. От своей фамилии она перешла к балашовской. Тут поле деятельности оказалось широким. Балашовы отметились везде. И на поприще истории, и в живописи, и в военном деле, и в литературе. Спасу от Балашовых просто не было. И хотя Маша понимала, что веди она поиск по Ивановым, успехи оказались бы ещё более значительными, но обилие отмеченных кружочками Балашовых действовало успокаивающе на душу, лишившуюся хитинового покрова.

И все бы добре, если бы наряду с похуданием души её не беспокоил Балашов сам по себе. Так сказать, отдельный от неё, хотя — и это откровение её поразило — уже воспринятый ей как её привычная принадлежность. Её беспокоило, что он перестал писать. Она тайком подглядывала за ним и думала, и боялась, что он может больше никогда не «прыгнуть». Не от отсутствия силы, а потому что увидит себя иначе. Маша остро не желала, чтобы Балашов бросил писательство. Потому что его, в случае отказа, ждёт пустота. Она живо представила себе дар. Дар выглядел дуплом в ветвистом древе привычек. В это дупло можно было запустить духов, отождествляясь с высшими сферами. Тогда дерево оживало, и человек-язычник становился творцом. Но если язычник отвергал духов, то оставалась пустота. Дыра. Говорили, что дыру эту можно заполнить целиком, то есть Богом. Наверное. Но в том, что её писатель, ее Балашов, способен отождествиться с Богом, она сомневалась. Слишком уж он московский. Да и не хотелось бы ей такого исхода. Но не хотелось и другого: в пустое дупло набегает со временем дождевая вода и зацветает от бездвижья.

Впору было бы протрясти Игоря хорошенько в творческом, естественно, смысле. Только ещё рано. Он ещё пуглив… Но, по крайней мере, он честен. В писательской честности его — главный дар. Не талант, а дар. За который его едва не настиг Смертник. А значит, надо переждать, надо быть ему верной, сохраняя себя от него, от него такого, от потерянного. Ждать, пока не сокрушит его громадье перемен — и тогда он сам ухватится за неё, как за спасительную ветвь, способную удержать его в бурлящем потоке. Вот тогда он услышит её слова. Услышит и вернёт духов, которые соединят его с силой таланта. И произнесет слова люб… Лишь бы пережить смутное время, не истончиться до раскола, спасти в холоде осени себя. А дальше? Не надо о «дальше»…

Вечером, неожиданно оказавшимся их последним вечером на Ладоге, Маша разговорилась с прапорщиком Витей, проявлявшим к ней особую простяцкую заботу.

— Что мужик-то такой квелый, ага! — спрашивал он маленькую женщину и гоготал. — Ты, если чего, ко мне, я о других бабах не буду думать. Однолюб. Ага!

И снова гоготал, если рядом не было Андреича. Маша раньше отшучивалась, а тут решила объяснить, что Балашова не столько женщины беспокоят, сколько судьба мира. В ответ она ждала Витиной грубоватой насмешки, скрывающей сочувствие к ее доле, но Витя повернул по-своему:

— Понимаю. Что ж. Мне батя говорил, он перед финской кампанией такую тяжесть носил, что от девок его воротило. А он у меня такой, если б не ноги, и сейчас бы жару давал. А как на Кольский погнали, так как подменили. Его слова: самое тусклое перед войной. В мужике, говорил, бабье пробуждается. Бабье потом так кровью заливаешь, что и не замолить. Ага…

— Замолил?

— Какое…

Витя покачал куце обстриженной головой и отправился в свою пристроечку, где «чмокнул» водочки и улегся спать. Ужинать сели без него. Хозяин, глянцевый после бани, разлил «гвардейские сто» и включил телевизор. «Час кальвадоса», по его мнению, еще не наступил. Тем паче, что кальвадосом в меню выступал на сей раз коньяк молдавский, который, по утверждению Андреича, ничуть не ниже среднего французского, только не так «раскручен». С ним, конечно, не спорили. Но тут диктор программы новостей, не дав хозяину произнести первый тост о традиции как основе мироздания, объявил, что первые американские ракеты ударили по афганским городам. Международная коалиция во главе с США и НАТО начала антитеррористическую операцию. Андреич отставил рюмку:

— Ну все. Угадал с напитком.

Его лицо выразило и озабоченность, и радость.

— И что теперь? Третья мировая? — спросил Балашов. Давно, казалось бы, ожидаемое событие, разрешившись наяву, поразило его неожиданностью.

— Ты уже написал, что! Дальше Ирак, Иран, мы под контролем, нам не подняться. Киргизия. Памир. Кавказ. Неминуемо Украина.

— Украина? — изумился Балашов. Вот уж о чем он не писал, не думал и подумать не мог. Уж Украина-то тут при чем, она-то «русская», эта Украина. Она братская, как говорят!

Но Миронов прищурился, как в прицел, озлился и смел изумление Балашова в мусор уверенным веником.

— Конечно, Украина. Братская она вам… Нельзя быть наивным, как академик Сахаров. Наивным нельзя жениться. А в политике наивность преступна. Чечня более русская, чем Украина. Мне Судоплатов рассказывал, какая она русская, эта Украина, особенно после того, как Хрущев всех бандеровцев из ссылок вернул, а их детей — в партию, на должности… Верха все долларом проплачены, и нефть — наше все…

И как обычно, сочтя объяснение достаточным для мозгов слушателя, Андреич прыгнул вдаль.

— …А главная цель — Китай. Тайвань сверху, Синьцзян снизу… Только это все — стратегемы. Плоскость. А реалии будут совсем другими. Предсказать последствия не возьмутся специалисты. Зато можно выпить. За то, что третья мировая не началась. Это первая мировая не закончилась. Идеоморфема свободы еще не выработалась. Вот за нее и пьем, за родимую. Чтобы мы сумели быть свободными и от свободы. Тогда нас позовут победители, кто бы они ни были. Мы с тобой, Игорь, — аналитический спецназ нового века.

Игорь воспринял радость Миронова, только по-своему: свобода от свободы — возможно, вакцина особого свойства. С ее помощью «добру и злу внимать равнодушно» могут не одни летописцы, и не одни ветераны спецподразделения КГБ, выветрившиеся до ясного сухого цинизма, но и писатели!

— Ну что, начало заката американского Рима? Век Смертника? — Маша сократила до восьмисловия будущий ход истории. Вопрос был обращен к Миронову. Балашова неприятно удивила ее уверенная поспешность. Он вспомнил слова афганца Куроя, сказанные давно, дома у Миронова. «Один человек — сильнее мира. Смертник — сильнее мира. А живой — сильнее он Смертника?» Тяжелые слова. Что камни. При чем тут Рим!

— А что с нами? Навсегда здесь? Пока Буш всех бен Ладенов и Назари не выловит? — он постарался перепрыгнуть через Машину посылку.

— Всех не выловит. Зачем? Они же птенцы из его гнезда. Создают и обоснуют казус белли.

Этот тезис среди всей нынешней вечерней мироновщины показался Балашову наиболее понятным. Но раз так, в его голове возник новый вопрос:

— А зачем тогда нашим боевикам взрывать Германию? Немцы и так в коалиции, их больше не надо толкать в спину.

Миронов вдруг — какая редкость — задумался. На его уютную лысину приземлился переживший похолодание комар. Андрей Андреич уничтожил его хлопком пудовой ладони. На вопрос он так и не ответил, зато сделался мрачен, словно насекомое успело впрыснуть в него чужой тяжелой крови. Ужин исчерпался быстрее обычного и без традиционного «на ход ноги». Балашов, лишь тронутый хмелем, отправился спать, не дожидаясь Маши, и на редкость скоро уснул. И приснился ему сон. Он сидит на берегу то ли утром, то ли светлой ночью. Сидит и щиплет траву. Трава вкусная, как кислица из детства.

«Ты ее не соси, ее сука наша помечает», — советует ему голос Витька-прапорщика, но самого Витька поблизости нет. А он все рвет и рвет зелень, и сам здоровый и в то же время уязвимый. Как в детстве.

Из дома выбегает Маша. Обнаженная, она торопится к реке. Она насвистывает весеннюю песенку и не замечает Игоря. Слов в песенке нет, но, как водится в снах, бесспорно ясно, что песенка именно весенняя. Вообще человек всегда знает наверное, только тщательно скрывает от себя собственное знание. Сон — точность знания, освобожденная от оков страха.

Сон бежит к реке, минуя без раздумий босыми ногами шишки и камушки. Напевая свою песенку.

У самого берега Маша оглядывается. В ее лице, белом, как молоко, Игорь, к своему ужасу, распознает Старость.

Он вскрикивает, и она уходит под воду. Речная вода, отразившись от белого лица, стала черна-черна. Игорь выскакивает из травы. Он тоже гол, но только бесполый.

Маша вынырнула на середине реки. Ее макушка блеснула отраженным серебром. Она плыла, приближалась к тому берегу, но берег удалялся от нее. Холодно. У того берега стала видна кромка льда. Маша распознала опасность и повернула обратно, но теперь лед покрывал далекую черную ткань быстрее, чем она успевала отплывать от нее. Она видела Игоря и плыла прямо на него. Но он уже понимает, что зима сожмет ее в объятиях раньше, чем она достигнет суши. Игорь кричит ей, но из гортани выходит птичий клекот. Тогда он входит в воду, в вязкий ил, но с каждым шагом ступни тяжелеют, тяжелеют, и он в бессилии встает бездвижно. Маша звала на помощь, но уже ушла под воду, хотя ее снежное лицо плыло обращенными к небу глазами под самой рябью поверхности воды. Балашов заглядывает в это лицо. Это плыла Маша, но и не она. Это она, но и еще кто-то за ней. Луч взгляда, преломленный водой, двоит, утраивает, множит изображение. Из-под плоского Машиного лица выглядывает краешком такое же плоское, прозрачно-белое, словно нанесенное на слюду, другое лицо, в котором опять же безошибочно различимы черты его бывшей любви и жизни. А под ним — еще, и еще. Поход, первый курс, седьмой класс, мама. Мама как на буро-желтой фотографии в его детском альбоме. Плоские слюдки и разные, но вместе они составляют одно целое лицо. Когда Балашов разглядел его и вместил в себя, воды от его ног отступили, и он направился вперед по песку и камням. Он ищет среди них Машу, но под ногами воспоминанием о живых встречаются лишь скелетики мелких рыбешек. Так он доходит до того берега. Тут совсем стемнело. Он решил повернуть обратно, но за спиной опять накатила вода. Он тогда движется туда, где должен был стоять дом соседа с собаками. И сосед был Кеглер. Но псы молчат, и дома нет и нет на его пути. И тогда ему становится горько, что это Кеглер все подстроил, и Балашов решает убить его. Он поднимает палку и принимается размахивать ею. Но Кеглер, которого нет, все же есть, только он ловко уклоняется от ударов. Все черно, только на дне реки лежит гривенник Лица.

«Когда же утро!» — кричит что есть силы Балашов. Дико, пронзительно разорвала черноту ночная птица. «Ни-ког-да».

Балашов бросает палку. Ему остается одно: идти, достать со дна монетку, пока ее не подобрал зловредный Кеглер. А он не может решиться. Он ненавидит себя за это, но не может. Тут Андреич и разбудил его.

— Отвечаю на вопрос, — строго сказал Миронов, как будто ночи не было, — курицу кто через дорогу тянет? Она себе зерно клюет, ей не все одно, что по ту сторону, что по эту? А Вася прокатил на джипе, и одни перья. И мы так. Дорог истории не замечаем мы. А что тогда дивиться, что без головы? Мы с тобой Васю давно вычислили. Но мы не курица, мы умные перышки на ней. А она уже побежала. Потому подъем! Чтобы шибко умные первыми в ощип не попали.

— Я хочу вернуться в Москву. Попрощаться. Там мама, — Игорь сделал шаг из своего сна.

— Когда?

— Завтра если? Послезавтра?

— Запомни. В наступившее сугубо военное время слово «послезавтра» отменяется и ликвидируется как класс. Иосифа Сталина во многом винят, но народ он подготовил грамотно. Народ — это ведь что? Это язык войны. Решение есть мысль, воплощенная в действии. Едем сегодня. Подругу поднимай. Она у тебя боевая, хоть в наш профсоюз принимай, но тетки все на сборы долги. А ты давай собирай вещмешок, как простой солдат нашей неторопливой страны.

Призыв Миронова произвел на Балашова обратное действие, писатель погрузился в задумчивость и, конечно, задержался со сборами, чем навлек на себя хозяйский гнев. Но как не подумать о солдате и о профсоюзе, или, как он это назвал, об ордене, куда Андреич собрался включать Машу. Почему это ее в профсоюз, а он — простой солдат? Игорю вспомнился таксист, который вез его на презентацию два года назад. Может ли героем нашего времени быть обычный российский офицер? Или солдат? С таксиста все началось. И Маша, и Ута, и Логинов появились в его жизни после вопроса таксиста писателю… И Миронов. Так сказать, материализовался… «Каков солдат, такова и страна». А каков он, солдат? За время, прошедшее после разговора с таксистом, он не только не приблизился, а, напротив, лишь удалился от ответа. Тогда, вначале, ему казалось, что он видит этих героев, навылет прошитых кумаристым злым Афганом кто в сердце, кто в череп, в самый мозг. Обкуренные, обманутые, неверящие, недобрые и бесстрашные, они вернулись мстить Родине, но Родина распалась под их руками, как пересохший пирог, и им достались для варварской утехи лишь крохи, не утолившие сухих обугленных ртов. Так представлял себе дело писатель. «Дикая дивизия», — выращивал он из прообраза-семени действительность слов.

Но потом появился Миронов. За ним бочком, бочком протиснулся Кошкин, затем Раф. Из пунктира, вкусно пахнущего черемшой и балычком, слагалась иная линия. Можно сказать даже, обратная лемма. Государство, разбрызганное чернилами по ватманскому листу, собиралось в маленькую упрямую точку. Дело не в пережитом, дело в заложенном. В неподвижности дело. В срединной точке инварианта. В ордене, в касте неприкасаемых.

Балашову казалось, что он понимает: не они опередили время, это время, оборванное, расхристанное, освободив их от иллюзий, от обязательств, вернулось к ним. Вот такая выходила обратная лемма о солдатах. И если бы немка Ута не улетела с Логиновым нах Дойчланд, а была бы тут, рядом, и попросила Игоря определить, кто же они такие — «его» люди, единственные непродажные «неимпотенты» во всей этой родине-колобродине, способные вытащить из самого ужасного плена хоть швейцарца Картье, хоть ангела, хоть дьявола, он, наверное, обозначил бы их общий модуль литературно: это были монахи, отвергшие Бога, но боящиеся мира больше, чем открывшейся душе пустоты.

Нет, этого немка Ута уже не поймет. Это поток сознания какой-то, а у нее тут Русь, заложники, плодовитые касты вороватых тварей, проститутки, строем марширующие по Тверской, горьковатое пиво «Хамовники» в подвале Домжура, где Боба Кречинский, датый и вялый, в третий раз читает в меню название блюда «ассорти из трех мяс». У нас Ноль первый ходит в кимоно, а сын юриста — в косоворотке. Боря Моисеев нам поет про любовь, а Виктор Пелевин отсылает Дзержинского к Фрейду. У нас годами ловят Шамиля и говорят с ним по сотовому каждый день. У нас дороги ремонтируют женщины, у нас все еще любят хоккей и винят в неудачах сборной звезд — испортились в США, у нас знают уже о талибах и ваххабитах, но, как жестокие дети, радуются взрывам в Иерусалиме и Дар-эс-Саламе, у нас открыты все секреты, но люди верят в «адекватный асимметричный ответ», у нас до Грозного можно довезти любого шпиона, а за доллары до Москвы — любого боевика, у нас самые нежные девушки и самые трезвые мужики. У нас радеют за Сербию, а на Арбате продают бескозырки с названием «Курск» — и стоит недорого. Студенты у нас башляют круче ученых-профессоров, ветераны спецслужб приторговывают водкой, а потомки монарха все еще претендуют на трон. Осень у нас пахнет тмином, зима — жжеными буксами, весна — клейким тополем, а лето — чем-то кислым. Арбузом и пивом, пивом, пивом. Все у нас не так, как у людей. Беречь бы деньгу на зиму, укреплять бы права человека или границу, думая о талибах и Косово, слушаться бы Запада и дружить с Китаем, а вы тут о пиве! Однако История — дело не внешнее, а внутреннее, как потенция. История — это мир несовершенных событий. Как вакуум в чугунном шаре. Но этого пока не понять честной немке Уте. Это по силам только его Маше. Вот почему Андрей Андреич ее и примет в свой профсоюз, а, точнее, посвятит в орден.

Уложив таким поэтическим способом имеющийся сумбур в собственной голове, успокоенный, Балашов взялся за сборы в готовности покинуть златоводую осеннюю Ладогу и вернуться в Златоглавую.

После того как Маша с Балашовым оставили его в покое с расспросами и отправились собирать вещи, Андреич взял бутыль кальвадоса и поднялся в кабинет. Напиток выбрал не молдавский, а самый что ни на есть французский. Миронов пил его из правильного бокала с огромными женственными бедрами. По мере убавления в длинношеей бутыли темной влаги, у Миронова вызревало решение. Он более не завидовал Балашову, его обладанию молодостью, его обладанию Машей. Горькое богатство, но богатство — зрелость вкупе с одиночеством. За окном река на изгибе поблескивала. Хотелось погладить ее по холке. Хотелось…

Миронов набрал номер мобильного телефона. В далеком от Ладоги Ходжа-Бахуитдине ночь уже перевалила за середину. Афганец Курой отозвался на звонок.

— Дорогой друг и в ночи дорог, — так сказал он Миронову.

— Я и есть дорогой. И тебя, полковник, и себя разоряю нашей связью.

— Я знаю, просто так далекому забытому другу не позвоните. Если бы не такой день…

— Обычный день. Мы-то с тобой знаем, что самый обычный день. Или ты на этот раз собрался побеждать? До самого исчерпания войны?

— Это последний поход моей войны, полковник. У меня хватит сил только на один ответ. Вы позвонили в правильный час…

Что-то в оборотах речи Куроя указало Андреичу: он не зря тратится на международный звонок.

Обратившись к Курою с просьбой разузнать подробнее про судьбу Паши Кеглера, Миронов больше не звонил афганцу. Хотя знал, что Курой не позвонит ему сам. По этому делу не позвонит. Сам Андрей Андреич, в силу беспокойной своей натуры раздираемый великим нетерпением, не торопил Куроя вовсе не из гордости, а чтобы не спугнуть, не столкнуть лавину, еще находящуюся в равновесии между силой тяготения и трением. Но после того как небо раскололось громом войны, пришла пора действовать. Миронов надеялся, что, по закону связи явлений, в правильно организованной человеческой механике общее событие с необходимостью сцеплено с частными, и афганец уже нашел путь к решению задачи о Кеглере. И Курой опять не обманул теорию полковника Миронова…

После разговора с афганцем Андреич так и не смог заснуть. Стоило настать утру, он нырнул в туман, бухнулся с мостика в черень, потом растерся досуха, выбрил подбородок, глотнул коньяка, заел пористым сыром — таким он был готов к бою. Он прослушал последние известия и позвонил Руслану Ютову. Курой прав, партию пора переводить в новую стадию. Но афганец ошибался, назвав эту стадию последней.

Утренний Ютов звучал неприветливо, совсем не так, как ночной Курой. Миронову показалось, что и у генерала за спиной бессонница.

— Да, полковник. У вас есть товар для обмена? — донесся сухой голос из Назрани.

— У меня есть большее. У меня в руках календарь. А перед глазами — телевизор. По телевизору идут новости. Они говорят о том, что нам пора скрепить союз, генерал.

— Знаю вас, полковник, и понимаю, что союз с вами — это вызов на дуэль. После него — только смерть. Вы так к этому готовы?

— Дело же не во мне, Руслан. Так распоряжаются твои звезды. Я знаю генерала Ютова, который испытывает склонность соединять. Личное и звездное. Теперь от теории, о которой мы говорили в Москве, нас сама жизнь подвела. Выбор.

— Андрей Андреевич, у вас есть товар? Или вы тоже решили положиться на звезды? Это не надежное дело, слишком изменчивы их законы для непосвященного.

Миронов озлился после этих слов. Яйца не учат курицу. Генерал, похоже, не хотел понять, как изменились их позиции после начала всемирного похода на террористов. Полковник стал мягок и вкрадчив:

— Генерал, отдаю честь смелости и уму. Особенно смелому уму. Но я проснулся раньше. А по правде и не ложился. Ты талантливый человек, Руслан. Я вчера общался с весьма талантливым человеком, и он сказал, что мир распадается теперь медленно на атомы, а потом от основы будет собран. Заново и по-новому.

— Это вас лишило сна? Зря. Этот человек писатель. Я — военный.

Миронов понял, что Ютов обиделся за сравнение. Ничего, переживет.

— Да, я понял про талант. Талант — это страх смерти. Обостренный страх смерти. Страх отсутствия истинной значимости. Обыватель живет, обретает блага, уходит. Талант страшится уйти в никуда. Ты меня ведь понимаешь, Руслан Ютов?

— И что, полковник? Как это относится к нам? Мы не боимся смерти.

— Не про смерть, не про смерть. Я про после смерти. Про наследство. Наследников. Наследника.

— У вас нет детей, полковник. Когда-то мы уже говорили об этом.

— При чем тут дети? Это для писателей. Об этом поговорим в спокойные времена, которых и не предвидится. Не дети, а связи — наше наследие. Мозг создает порядок, свой маленький порядок. Он борется со стихией, равнозначной забвению. Другой мозг — другой порядок. Редко их согласуешь. В этом наша трагедия. Общий беспорядок увеличивается. Третий закон термодинамики. Война — трагический способ овладения беспорядком. Состояние войны — это состояние не армий, а мозга, который не может ужиться с мыслью, что выстроенный им, выстраданный им порядок — это раковая клетка хаоса, беды. Мы это пережили. Теперь другие пусть. Афганистан — да что объяснять! Черная дыра хаоса. Крокодил, чей желудок переварит любой чужой порядок. Теперь афганцев толкают в союзники Назари, а, значит, к черту газ, к черту нефть, к черту геополитику. Мы видели с тобой Кандагар, Руслан. Там война любого порядка проиграна. А знаешь, почему?

— Ваш писатель вдохнул в вас поэзию. Но поэзия — не лучший советчик занятых людей. Даже при заключении союзов.

— Союз — это связь, генерал. Единственное, что сохраняет от хаоса при соединении разных порядков. Связь — это память, наследство. Пойми, Ютов, сейчас мой порядок, твой порядок — все за жизнь истинно натруженное высосет через трубочку эта война. Новый Кандагар. Наши с тобой порядки в экзистенциальной опасности. Союз неизбежен. И не терпит отлагательства. Кабы не знал я, что ты стратег, сказал бы тебе просто: да, у меня есть, что отдать тебе в обмен на нужное мне. Но тебе я говорю другое: пришло время определяться. Мы с тобой сильны умением использовать системы. Ты от таланта, я — по профессии. А системы погибнут, будут перемолоты в новом Кандагаре. И рак хаоса сожрет нас. Сперва тебя, а потом меня.

— Почему это так? Почему не наоборот?

— Молодые, здоровые, сильные отчего быстрее распадаются от рака? Отчего армии, хорошо отмобилизованные армии, потерпев поражение, рассыпаются в прах? А партизаны воюют десятилетиями.

Ютов задумался. Чертов русский. Опять он вытягивает его из твердой позиции, как устрицу. Большому Ингушу не были понятны умствования Миронова, ему досаждала фраза, чуждая кавказской метафоре, насыщенная не цветом, а весом. Но Ютов был невольно польщен упоминанием о его таланте. Больше того, к собственному удивлению, слова русского полковника давали ему нить в его собственных рассуждениях последних недель. Столкновение порядков, хаос, катастрофа среднего положения. Жаль, что 20 лет назад он не «угадал» этого Миронова так, как следовало, не привлек его в советчики. Хотя… Поистине, всему свое время.

Той ночью, которая предшествовала разговору с Мироновым, Ютов искал, но еще не дал себе окончательный ответ на вопрос о своем месте в Новой Небесной Астролябии. Вот теперь он поистине оказался между гигантскими планетами, несущимися друг к другу в жажде ненависти. В этом не было беды, он всегда находил в таком положении выгоду и путь к победе. Больше того, он знал, что когда-нибудь именно такая ошибка сильных мира сего освободит ему путь наверх — но! Когда-нибудь, не сейчас. Сейчас он не готов. Как успеть ему отступить, пропустить бешеную бычью космическую массу мимо себя? Если бы его храбрый Рустам не был бы Жестоким Рустамом, если бы он был одинок и пуст, как Соколяк, планете Большого Ингуша проще было бы уйти на тихую орбиту. Но Рустам после возвращения из Москвы растворился в Чечне. Теперь он уйдет искать свою войну. Неужели Миронову ведом закон, который не был учтен Большим Ингушом в Небесной Астролябии? Не цели, не принципы, не образ мысли, но нечто определяющее, задающее порядок в их мирах оказалось более близким, прагматически соединимым у него с полковником, чем с воинами нынешнего Большого Джихада. Возможно, прав полковник с голубыми холодными глазами. Пришло время выбора. Не смерти или жизни. А смысла или хаоса. Может быть, Миронов и выходит единственным союзником сейчас. По связи.

Ютов засмеялся: чёртов полковник, чёртов гэбэшник, опоил-таки русским зельем. А думал-то, что ещё с академии противоядие — на всю жизнь.

Андреич по смеху собеседника понял, что теперь Ютов готов. Не к обмену, а к союзничеству. Не тогда, в Москве, а именно теперь. И он сказал слова, которые не следовало произносить:

— Передо мной коньяк, генерал. Предлагаю выпить со мной. За порядок в хаосе. Хаос может быть любым, а порядок — только один.

— Я с вами не брататься собираюсь, полковник Миронов. Мы совершим взаимовыгодный обмен. Тогда я выпью коньяк.

И они договорились о встрече. Через два дня. Положив трубку, Ютов почувствовал, что не договорил. Ему на миг пришло в голову, что за Мироновым вообще ничего нет. Ни его ордена, ни таинственного Центра. Ни-че-го. Ютов усилием воли отогнал от себя эту шельмовку. Ведь тогда и его дорога к сегодняшнему дню обесценивалась, как рубль в перестройку. Руслан ушёл, товара для обмена с Мироновым у Большого Ингуша не было. Кроме одного имени — Моисей. Впрочем, теперь ему не столь нужен Кеглер. Кому сейчас до Кеглера? Цена на него упала. Сейчас нужен Рустам. Ему и Миронову. Так пусть Миронов вычислит ему Рустама.

В то время как в Германиях, Франциях и Россиях большие люди еще спорили, стоит ли и можно ли наносить удар по Афганистану, будут ли и впрямь точечными бомбежки лагерей Усамы и Назари, не ввяжется ли цивилизованный мир в долгую — вспомним Советы — войну с диким, но упорным зверем по имени «Талибан», не помешают ли ракеты кормить голодающих дехкан, выдержат ли гуманитарные фонды новые миллионные потоки беженцев, сколько будет стоить — и кому — окончательная победа прогресса над мрачным средневековьем, и, и, в Белом доме все посчитали и решили. «Неотвратимая свобода» выросла на Капитолийском холме без больших споров, и с разных концов мира к азиатскому материку потянулись авианосцы и крейсеры. Горные дивизии, рейнджеры, «зеленые береты» готовились искать виновника атаки на Нью-Йорк в Афганистане. Пусть это будет Усама, пусть это будет Назари. Пусть это будет хоть мистер Х, лишь бы в Афганистане…

В войсках царило возбуждение. Ходили слухи, что хоть афганские женщины уродливы, зато на новых базах в Узбекистане и Киргизии можно обрести истинные радости жизни. Офицеры старательно изучали новые названия на атласе мира. Спецназовцы получали на руки ясные, на американский лад, инструкции о том, как допрашивать пленных террористов и как отличать их от мирных жителей бедных азиатских краев. Солдаты осознавали свою двойную великую цель: в который уже раз им надлежало спасти идеалы свободы и демократии в заблудшем мире, и обезопасить Land of freedom. Дух поднимало и то, что слабые готовы были воевать за спиной сильного. Хотя прока мало от норвежцев и немцев, а все равно неограниченная солидарность — ее за деньги не купишь. Только за большие деньги.

И по деньгам смета сходилась. Затраты на войну, на подкуп местных вождей, на зализывание ран и умасливание некоторых арабских, азиатских и европейских союзников окупались теми долговременными доходами, которые давал контроль над регионом, где были нефть, газ и где под рукой были главные — без зла, а так, по логике жизни — военные противники. И уже посредники, словно камешки, брошенные с ладони веером, рассыпались по миру. Они уговаривали, предлагали, угрожали. Разыскивали тех, кто сможет прийти на смену отработанному материалу — талибам.

Народ Америки желал мести, но не желал войны, а потому близилась не война, а поход на отщепенцев, на изгоев, на террористов. Президент супердержавы даже сгоряча назвал этот поход «крестовым», но его поправили. Оказывается, он пребывал в неведении о том, что крестоносцы воевали с исламом, а сейчас совсем другая история… Америке было все равно, сколько «экю» в голове у президента, главное, что он патриот и, вне сомнений, истинный республиканец-демократ. Потому что демократия — это синоним целесообразности.

То, что в меньшей степени бродило в нутре, в брюхе обычных дивизий, придавало особый характер предоперационной подготовке спецподразделений армии и ЦРУ. На этом косвенном поле сравнения показать русским, как это делается — это было не целью, но оставалось важным и приятным побочным эффектом. Хотя… в Land of freedom не привыкли пренебрегать мелочами.

Начальник Смоленс после того, как его бюро покинул Грег Юзовицки, ощутил пустоту и досаду, словно глотнул чресчур холодного молока и в горло проникла хворь, с которой уже не справиться аспирином.

Очередная маленькая цель была достигнута, заявление об уходе этого господина, этого жука системы, отработавшего древесину прошлого до трухи, лежало у начальника на столе. И сей последний рейгановский каманч отправится в резервацию стариков. Перед началом прыжка в новое время разведке нужны свежая кровь и эластичные мышцы.

Но странное спокойствие Юзовицки, его единственная фраза, сказанная на прощание, отравляли Смоленсу радость успеха.

— Рональд Рейган не мог думать о смерти. Он был настоящий американец, Рональд Рейган. Он не знал, что Америке скоро придется думать… Еврей оказался прав…

Юзовицки не договорил, что это за еврей, который прав. Он приложил руку ко лбу, как бы отдавая честь, и ушел. Смоленс дал указание снять с Юзовицки внутреннюю слежку. Сейчас это уже не имело смысла. Но он сам не мог избавиться от желания проследить оборвавшийся след мысли. И ему стало неспокойно, хотя он не узнал, что Грег Юзовицки вел двойную жизнь. Временами спина Грега горбилась, а мысль и речь обретали особую форму обобщенности, словно события прошлого, настоящего и будущего становились маленькими буквами в книге, наравне с планетами на небе.

Этот «горбатый» Юзовицки в основном старался вызвать на разговор Зию Хана Назари. С другими ему было не то что скучно, а бесполезно. Встречи удавались не всегда. Великий Воин Джихада являлся перед ним в длинном зеленом халате и серой простой чалме. Юзовицки в чем-то завидовал ему, его «простому» взгляду, лишенному огонька иронии. Назари отличался от исламских богословов, многих, многих из которых хранила память.

— Вы не победите нас. Мы нанесем вам удар. Серию ударов. Мы отправим вас в нокаут. Сперва выбьем из-под вас мягкую Азию. Мы вобьем клин меж вами и теми, кого изнежили, но бросили русские.

— Откуда уходит дух, но остаются душа и слово, там есть потребность в неге. Нега требует денег. У нас больше денег.

— Наши деньги проще. И злее. Они напечатаны на боеголовках ракет. Затем… Затем мы оторвем у вас Ирак.

Назари едва обозначил одними губами улыбку согласия. Эти американцы никогда не теряют почву под ногами. Даже отправляясь на небеса.

— А с нефтью Каспия и Ирака в кармане мы займемся вашими королями и шейхами, Зия Хан Назари. Мы зажмем их в кольцо, и они сами отдадут вас нам, как отдают приданое жениху за невесту. Овладев ценами на нефть, мы убедим ваших мулл, и ваши бойцы встанут в наши ряды, когда мы найдем им врага. А мы найдем им нашего общего врага, — Грег говорил с воодушевлением.

— Наших мулл нельзя купить. Их можно нанять. Но вы только думаете, что нанимаете нас, а на самом деле это мы используем вас и сопровождаем вас к вашей смерти. Не мы погубим вас, вы сами. Вы расширяетесь в стремлении поглотить нас и увеличиваете пустоту внутри. Вы не равны себе и рухнете не наружу, а внутрь себя.

— У нас демократия, — усмехнулся и Юзовицки, — мы в любой момент можем отступить. До следующего натиска. Так всегда бывало, когда на правое дело не хватало денег. Мы откатываемся, копим силы и наплываем снова. Мы терпеливы. Мы всегда достигаем целей. Не всех разом, но всегда.

— Знаю. Я изучил вас. Вас ведут ученые-евреи. Они и погубят вас физиологической тягой к расширению. Ширится пустота, в чреве множится червь вражды и недовольства, от неравенства себе делается неверный, лишний вдох, ведущий не к победе, а к смерти. Путь на вершину длиной в семь тысяч шагов лишь начинается с одного шага, но для пути в пропасть глубиной в тысячу шагов довольно однажды оступиться.

Юзовицки смотрел на Назари и думал, кто из них вышел бы победителем в рукопашной схватке. Великий Воин Джихада был выше ростом и моложе, но Грег владел ударом по худой голени рантом десантного ботинка…

Тут коварный Назари уходил от боя, сразу исчезал вместе с черными тенями-телохранителями. Он не допускал единоборства, и этому тоже завидовал Грег. Впрочем, вместе с исчезновением Назари ночной «горбатый» Юзовицки также заканчивался, вызывая у тела, хранящего эту субстанцию, заметную боль в правом полушарии — так что у Юзовицки даже возникла мысль об опухоли, мешающей ему оставаться собой, тем Грегом, в котором он за последние годы кое-как обжился при посредстве виски. Но врачи рассеяли его подозрения, чем отнюдь не успокоили. Дело в том, что этому господину, «тому Грегу», с неприятной навязчивостью приходили странные мысли. Их было три. Первая была красной. Красная линия связывала его со смертью. Смерти хотелось как избавления от усталости, как металлу мотора хочется раскрошиться после долгих лет дорожной тряски. Но это желание было только частью более тонкой и новой эмоции для Грега Юзовицки, человека, всегда считавшего себя счастливо грубоватым от природы: тминным долгим вкусом обволакивала душу далекая тяга к самоубийству. Каминная труба вытягивала вверх горячие токи от горькой, как дым, души, пожираемой медленным огнем. Второе желание светилось глубоким аристократическим синим, созданным словно для того, чтобы составлять противоцвет солнцу. Глубиной восполнять яркость высоты. Странно, но это аристократическое, даже, отчасти, арийское, воплощалось в желании поверить в еврейского Бога. Если бы вера удалась ему, она освободила бы его, вычистила бы его тщательнее, чем смерть. Еврейский Бог, как понял Юзовицкий во время бесед с Чаком Оксманом, вычищал острым, въедливым, не пропускающим червоточин ножом белок человечьего гриба от потайного, скрытого. Русские бы сказали, интимного. Юзовицки назвал это просто личным. Избавиться от личного — это можно было, в свою очередь, назвать целью. Личное уже тяготило. В нем, если удавалось сосредоточить его до размеров почки, сидел острый восьмигранный камень ошибки и удалить, вырвать его оттуда, сохранив ткань, не представлялось возможным иначе. Хотя… Было еще желтое. Желтое-желтое, как поле подсолнухов. Открытое солнцу растение как женщина на подходе к зрелости — символ сочного предательства, не являющегося уже изменой в своей нахальной открытости. Юзовицки смаковал игру в предательство, как последний стакан виски. Глядел сквозь него на свет. Стакан виски, сохраняющий жизнь. Он, опытный, он, чья работа в течение десятилетия состояла в поиске предателей для нужд «фирмы» и, наверное, государства, знал, как осуществлять гордое предательство. Тут уже не было ничего личного, тут была одна политика. В игре оставалось найти ответы на два вопроса: что и кому. И Юзовицки, как четки, перебирал известные ему факты и возможности. Это занятие породило в нем уважение к… Смоленсу. Оказалось, что начальник за короткое время сумел так ловко отделить старого волка от дел, что тот, ходя вблизи информации, знал не то что мало, но мало для того, чтобы выстроить целое. «И все же ты еще сынок против меня», — предостерегал «тот Грег» Смоленса…

Предположим: некто решил переделать мир. Некто Х для этого создает план: противодействие переходит в действие. Империя Зла сменяется архипелагом Зла. Все остальное — нефть, власть, оружие, безопасность — фигурки на доске, расставленные «неким Х». Тогда понятно, отчего новые начальники Грега Юзовицки держали на цепи пакистанских информаторов. Масуд, ВТЦ[27], Афганистан — выбор дебюта е4-е5, f4, ec, Cc4… Ирак, Сирия, Центральная Азия — миттельшпиль. Иран, Россия, Китай — удушающий эндшпиль? Не это ли давняя мечта Грега? Или?

Или… Или черные заманили белое воинство доступностью открытых вертикалей? Или настоящий игрок, истинный «мистер Х» восседает за доской с той стороны? А их игрок — looser, только думает, что ведет эту партию? В умных играх можно просчитаться. Winner может стать looserом. Если… Если они играют друг против друга. Но Юзовицки посетила даже не догадка, а прозрение, что в этой партии шестнадцатипалых водит белые и черные воинства один комбинатор. Может быть, это и есть их Бог? Именно ему, их Богу, с наибольшей охотой подставил бы ножку Грег Юзовицки перед тем, как опуститься в холодную прорубь старости. Предательство. Передательство, в высшем смысле опровергающее измену. Ему есть что передать. Алжирский информатор сообщил ведь Грегу о подготовке группы для уничтожения Шаха Масуда! Эти данные ушли — что наверное знал Грег — из стен «фирмы» наверх, но после того странным образом на агента сразу иссякли деньги. А Масуда грохнули те самые ребята, на которых указал агент. Подобных фактов Юзовицки собрал целую колоду. Он дополнил их связями и по науке выстроил граф. Граф сошелся в одной вершине. Разведчик остался доволен своей работой. Шпион КГБ не сделал бы ее лучше. Маленькая атомная бомба, ничуть не хуже той, что передали Иосифу Сталину супруги Розенберги. Сравнение с идейным передателем Розенбергом манило симметрией и одновременно страшило. После исполнения передательства придет время самоуничтожения. А Юзовицки пока не чувствовал готовности. И потому останавливал себя, ища другой ответ: если да, то кому? Русским? Китайцам? Ирану? Русские куплены, Китай осторожен, Иран слаб. Германии? Франции? Это не даст передательству искупительной полноты поступка. ООН? Смешно. «Нью-Йорк таймс»? Пошло… И «тот Грег» ждал срока созревания, поскольку чувствовал, что вскоре искупление в виде мщения «системе» будет даровано ему…

Рустам, направленный Большим Ингушом на поиски следов Моисея в Чечню, к тому чинуше, который помогал готовить документы на группу Черного Саата, передумал. Большим стратегом он себя не считал, политика, по сути, волновала его мало, не больше спорта, но это вовсе не значило, что он относил себя к людям безыдейным. Ему нужен был вождь, который облекал бы идею в слова, но Рустам — и этого не понял Большой Ингуш — был организацией не простой и слишком гордой, чтобы довольствоваться положением ведомого. Напротив, это вождь, по его разумению, в большей степени зависел от рустамовой бульдожей хватки, его коварной практической отваги. Но за собой Рустам оставлял большую свободу, чем свобода вождя, заложника идеи — это была свобода сменить вождя на другого вождя.

Ютов был хорошим вождем для Рустама. Он обладал силой, властью и терпением, он давал волю нукерам, но не распускал их подачками. Достойный мужчина. С ним можно было бы по-умному совершить то дело, которое тлело в соседней империи. Рустам как-то задался вопросом, зачем это нужно ему. Было это в дни после смерти отца. Тогда, зимой, уйдя в горы на семь дней, он понял, что не знает ответа. Понял и другое: есть ответ, который для него больше ответа. Мое имя — в грохоте водопада жизней, брошенных в озеро, на дне которого хранится тайный знак этих гор. Смысл — не раскрыть его. Смысл, напротив, — укрыть собой, сохранить его тайну от чужаков. Потому что сказал перед тяжелой смертью отец: «Тайна гор уходит со мной. Я счастлив, мои сыны». Рустам не успел к смерти, эти слова передала ему чужая женщина, бывшая ему матерью.

В горах все это не понялось, а увиделось. Ясность — высшая мудрость воюющего мужчины. Это понимает Соколяк. Но Соколяк — чужой. Он погубил Ютова. Не замыслом, а верным присутствием в его мыслях. Русскому не должна быть отдана тайна знака.

Рустам, на самом деле, давно намеревался убрать Соколяка. На родной земле для этого не было препятствий, кроме одного — Ютов убедил его в теории равновесия. Шайтанова Небесная Астролябия. Рустам и боялся ее, и не понимал, и верил в ее законы. Соколяк был ее законом, а теперь, когда вера спала с тела души, как платье с девственницы, оказалось поздно. Теперь он, Рустам, проигравший Ютова Соколяку, должен укрываться от них. Что ж, кто знает, может быть, не Руслана Ютова, а имя Рустама Шоева будет в словаре Истории обозначать время их совместного написания на той самой ленточке, скомканной в сапог лихого всадника…

Вместо того чтобы выполнить инструкцию Ютова, Рустам с малой группой своих джигитов и с несколькими чеченцами ушел в равнинную, белую Россию, оттуда на самолете отправился в Бишкек, а затем перешел в таджикский Худжант. Эти поездки не требовали ни времени, ни виз. Из Куляба они двинулись на юг, где «отлежались» какое-то время у истинных друзей ислама, пока готовились документы на самые разные случаи жизни. Наконец, в середине октября, группа Рустама, пополненная несколькими уйгурами и узбеками из ИДУ, а также таджиками и афганцами полевого командира Атто Мухаммада, пересекла афганскую границу и двинулась окольными путями, минуя отряды Северного альянса и американский спецназ, к Кундузу, где, по сведениям, полученным еще в Таджикистане, оборону держали чеченцы Бареева и знаменитый командир ИДУ, узбек Джума Ходжаев по прозвищу Наманганец.

Группа Рустама пошла маршрутом, в основном пролегающим между условными зонами влияния этнических узбеков и таджиков. Безоружным путешественникам и торговцам в этих местах появляться не рекомендовалось, зато для небольших хорошо вооруженных и подготовленных отрядов здесь самая вольница. Четкой линии фронта между талибами и северными к этому времени уже не было, часть сторонников муллы Омара заблаговременно ушла в горы. Другие разошлись по кишлакам, ожидая привычной партизанщины, обещающей немалые деньги — даже самым темным дехканам было ясно, что американцы не спецназом будут жертвовать, а долларом, покупая их союзничество или нейтралитет. А тут — раздолье для торговли. Третьи остались в крупных городах, готовясь к их защите от грабителей и не веря, что американцы сами пойдут штурмовать их укрепления.

Северные тоже затаились. Их американские новые союзники, расчистившие бомбами и ракетами поле для широкого и быстрого наступления на Кундуз, Мазари-Шариф и Кабул, долго не могли взять в толк, что происходит, отчего узбеки и таджики за обещанные им деньги не рвутся разрывать в клочья своих заклятых обидчиков и врагов, засевших в их родных гнездовьях.

Но то, что пригодно было в беде, негодным стало в победе. Среди северных ходили слухи, что Американец «поставил» на пуштунов, что дело это давно решено, тут и дивиться нечему. Американец, как семь лет назад Ахмадшаха Масуда обманул, поставив на талибов, так и теперь обманет, а ты ему угли из огня вытаскивай! Деньги-то самые настоящие пуштунам пойдут, а нам лепешка пыльная достанется. В организме северной армии наступление, как весна, пробуждало старые хвори. Заказчики-американцы предпочитали иметь дело с генералом Дустумом, хорошо «повязанным» с ручными каримовскими узбеками и «своими» турками. С Дустумом было проще, чем с чужими таджиками — доталибским президентом Раббани, раньше скрывавшимся в Иране, с маршалом Фахимом и его людьми, несущими на лицах знак, словно проставленный самой природой в память о гордом покойнике Масуде.

И все бы правильно, все бы пошло по плану рационально-цивилизованных стратегов, только Дустум побоялся уйти со своим танковым корпусом в прорыв, оставив тылы таджикам — тут, несмотря на щедрые посулы американских «патронов», потерять можно было больше, чем приобрести, поскольку кто знает, где «патроны» будут завтра. И с кем. Вот возьми он завтра Кабул, и что? Город этот никогда не станет узбекским, то есть его. И дань ему платить не будет. Хитрейший, опытнейший в афганских делах генерал предпочитал ждать, тем паче, что ожидание только росло в цене. Выжидали и таджики. Союзники с Запада в бешенстве гвоздили кишлаки и города ракетами, отдавали приказы разным своим спецназам, но те, ткнувшись в бронежилетах, шлемах да с полным боекомплектом, с галлонами воды за спиной, в горное душное непонятное, скоро смекнули — толковые все же ребята — на неподконтрольной территории двигаться куда лучше вслед за купленными союзниками, чем перед ними. В штабе начали поговаривать о предательстве. Шептались о пакистанцах, узбеках и даже чеченцах, которые пугают союзников, сбивают их с толку. При чем тут чеченцы, младшим офицерам из Техасов и Оклахом было неведомо, но в подконтрольных районах спецназовцы усилили патрули и ужесточили проверки документов, как будто могли в этих документах разобраться.

А еще иностранцев из цивилизованного мира удивляло, что местное население, судя по всему, совершенно не в курсе истинных причин, по которым на их головы падают бомбы, а по их земле ходят сытые чужие солдаты. Они не знали ни про небоскребы Нью-Йорка, ни про злой гений Зии Хана Назари, ни про неотвратимую свободу. Не знали, не гневались, а привычно, хоть и покорно, так, как смотрят те, кто умеет не победить, а пережить, глядели в небо и на чужестранцев. На чужестранцев и в небо.

Люди Рустама, стараясь двигаться по безлюдью, все же выходили иногда на кишлаки. Одни выглядели целехонькими, желто-белыми. Там бойцов встречали не ласково, глаза дехкан были так же желты, как и цвет выгоревшей от солнца, а не от огня травы.

Другие селения, встреченные на пути, были черны, как глаза выживших, хоронящих своих родных. Там Рустама принимали лучше — как сказал шедший с ним старый таджик Абдуллоджон, равнодушие горя не отнимает у души благородства.

Однажды группа едва не натолкнулась на американцев. На американцев вышли два разведчика, так что основной отряд успел залечь. Столкновения Рустаму не хотелось, поскольку задача ему мыслилась иная. Просто в войну он уже наигрался. Разведчики сообразили быстро, верный документ достали, узбекский. Местный отряд, сопровождавший американский патруль, был дустумовским. Афганцы с почтением изучили бумаги, удостоверявшие личности сотрудников узбекской разведки. Американцы подозрительно повертели в руках бумажки и изъявили желание все-таки допросить двух вооруженных типов, но узбеки отчаянно замахали руками: СНБ, СНБ, не надо, не надо. Патрульные принялись было запрашивать начальство, а там и отпустили. Чем была вызвана их внезапная уступчивость, Рустаму осталось неведомо.

Потом пошла земля, еще недавно занятая талибами, а теперь, в ожидании наступления северных, считавшаяся ничьей. Там было больше черного, чем желтого. Рустам хотел увидеть ненависть к новому нашествию, гнев народа, но ненависти не было. Афганистан в этот раз разочаровал его.

В Кундузе большой обороны не наблюдалось. Основные силы талибов оттянулись к северной столице, Мазари-Шарифу. Комендант, молодой офицер в огромной чалме, тоже долго изучал бумаги, хотя скорее из любопытства, чем из подозрительности. Подмоге он не обрадовался. Возможно, намеревался сдаться или носил в себе иные планы, в которых пришельцам не было места. Что он и дал понять, сообщив: арабы ушли в Мазари-Шариф и главная оборона там. Так что лучше рустамовским людям спешить туда, а здесь, кроме бомбежек, и нет ничего военного. О приходе отрядов Джумы Ходжаева он ничего не знал или не хотел говорить об этом.

— Он с Назари, не с нами. Что ему сюда, — убеждал он Рустама.

В Кундузе отряд разделился. Рустам решил идти в глубь страны, на юг, в поисках Джумы Наманганца. Кавказцы и идэушники собрались с ним, а афганцы и таджики, не дожидаясь его ухода, двинулись в Герат, где, как сообщили по мобильной связи, на бывших землях Исмаил Хана готовился к прорыву в тыл северных воинственный таджикский комендант Мухаммад Атто.

— Что тебе узбек Джума? При нем одна молодежь. Тупы, как бараны. С нами иди. Кто из Ферганы, все обкурены. Они быстро сгорят, а мы долго воевать будем, — убеждал Рустама Абдуллоджон. Таджик испытывал к ингушу заметное почтение, которое тому льстило, но озадачивало.

— Пойми, ты здесь лишний человек, а Мухаммаду Атто умные воины нужны. Сейчас пуштунов Американец отодвинет, и опять наши с узбеками воевать станут. Тут ни Американец, ни сам шайтан нам не указ. Места знакомые, и деньги будут. Мак через эти места ходит. Через нас. А если что — в Согд обратно или через Памир, через ариев, к киргизам. Дело верное. Что тебе узбек Джума?

Рустам не понял, почему через ариев, которые, по его представлению, жили как раз на Кавказе, но виду не подал, а спросил таджика:

— Ты учился где?

Абдуллоджон с удивлением посмотрел на Рустама.

— У таджика язык — учение. Персидский язык — это знаешь что такое? Вот возьми овечью шкуру, к лицу прижми, ляг на землю холодную ночную спиной, а потом дырочку сделай, маленькую, как жизнь, и глазом сквозь нее на звезды. Вот тогда поймешь, что такое персидский язык. Что тебе узбек Джума?

Абдуллоджон и его таджики ушли как-то на рассвете. Были — и не стало их. Рустама царапнула странная досада — будто жаль ему стало, что нет у него такого советчика в жизни. Как сказал-то? Жизнь — таинство? И главное таинство — время? Время родственно языку. Так сказал. Религия — не таинство. Таинство — вера. А вера — язык.

Этих слов Рустам совсем не понял, но возникла у него ясность, почему звал его таджик с собой от Джумы. Рустам также понял, чем его привлекал таджик: он напоминал об отце. Чем-то постоянным, как знак. «Жизнь — таинство». Вот что такое, оказывается, свобода! Это сохранность своего таинства! Вот за что будет идти и идти война! А еще Рустаму пришло в голову, что если кто и понял бы таджика Абдуллоджона, то генерал Ютов!

Но ему нужен был Джума. До самого Великого Воина Джихада Зии Хана Назари, как понимал ситуацию Рустам, ему сейчас не добраться, а вот с Джумой, с военным вождем узбекских исламистов, он раньше виделся — те помогали людьми в Чечне, ингуши прятали бойцов Джумы в лагерях беженцев, оплата крутилась «белым золотом», на котором «наваривали» все. Проходил между Большим Ингушом и идэушниками и мелкий бартер, хотя Ютов старался не углубляться в дела многоклеточного организма, организованного не хуже иного государства и состоящего из войска пчелиных родов, кочующих по гигантской территории от Косова поля до Ургенча и Пенджаба. Ютовскую осторожность в этом Рустам полностью принимал, хотя загадочная живучесть и мощь этого организма, этого спрута, имеющего щупальца, но не имеющего, казалось бы, тела и потому неуязвимого, Рустама привлекала и веселила.

Итак, Рустам с Джумой был знаком. Именно Джуме он намеревался рассказать о решении, принятом Большим Ингушом в пользу врагов. Джума близок к Назари, он найдет способ передать Великому Воину Джихада его слова. А также и то, что Рустам Шоев готов занять место Руслана Ютова! И не забудет тех, кто ему поможет в этом. Рустам отправил разведчика в Кабул, а сам ждал еще недолго. Разведчик так и не вернулся, зато обратно пришел Абдуллоджон. Бойцов у него прибавилось вдвое, но выглядели они устало и несчастливо.

— Ай, все купили пиндосы, все купили. Герат возьмут, Исмаил Хан вернется. Большой Атто раньше ушел. Не встретили. К Кабулу подался.

— А ты отчего за ним не пошел, ученый человек?

— Мне что в Кабуле искать? Кабула не удержат. Я в Кабул потом, с деньгами пойду. Мне сейчас граница нужна. Моих граница кормит.

— А сюда зачем?

— Вот узбека Джуму с тобой дождусь. У него путь тот же. С ним границу поделим, — как ни в чем не бывало объяснил таджик.

— Думаешь, выбьют нас отсюда?

— А, выбьют не выбьют… Все равно туда. Не на юг же идти. В Герате с неба так парят, что собаки глохнут. Так и бродят по кишлакам глухие. Стаями и в одиночку. Нет, если что, мы в Иран уйдем.

— Джума не придет. Неделю жду. Комендант уверяет, что мулла с северными переговоры ведет. Без пиндосов хотят договориться. А с Джумой какие договоры… Комендант врет, сам хочет замириться. Нет, это не война. Если бы у нас так воевали, русские давно бы над Тереком власть взяли.

Абдуллоджон махнул рукой:

— Война — горная река. Раз зашел поглубже — и понесет, на берег не выбраться. У кого дольше воздуха хватит в мехах, тот и переживет. Переживет, а победы тут нет. Какая в горах победа?

Самым удивительным для Рустама стало то, что на следующий день после возвращения таджика, когда Шоев собрался уже двинуться на поиски Наманганца в Кабул, в Кундуз пришел, словно притянутый нитью судьбы, большой, хорошо вооруженный отряд. Во главе его стоял Джума Ходжаев.

Юрий Соколяк явился по вызову Большого Ингуша в его рабочий кабинет. Секретарша была отпущена, телефон отключен. Соколяка удивило отсутствие знакомых ему личных охранников генерала — их места в офисе заняли другие люди. Соколяку бросилось в глаза их сходство между собой сомкнутыми на лбу мохнатыми, как ветки елок, бровями. «Ингуш своих горцев вызвал», — отметил он, понимая, с чем связаны перемены.

— Садись, Соколяк, — властно встретил бывшего адъютанта Ютов. Он извлек из секретера две бутылки, коньяка и водки, и поставил на стол.

— Что выберешь? Хочу выпить с тобой.

Соколяк заметил, что у Ютова набухли мешки под глазами. Старая история с почками? Все старое возвращается. Вернее, догоняет. Ему больше хотелось теплого коньяка, чем теплой водки, но он выбрал водку.

— Все старое догоняет нас. Тогда пили водку. Теперь опять война? — спросил он.

Ютов утвердительно кивнул и поставил перед собой два стакана.

«Большая война», — подумал Соколяк. Странно, но он был рад новой линии судьбы.

— Что, Соколяк, разлей. Выпьем мы за… — Ютов что-то хотел сказать, потом передумал, — выпьем за сына моего. У черного орла не родится белой голубицы.

После стакана водки лоб у генерала разгладился. Соколяк знал, что Ютов хочет поговорить, а не выпить, и разлил снова. «А то как за покойника», — неловкая фраза сорвалась с его языка и провалилась в возникшую тишину.

— Да, за покойника. Теперь за Рустама выпьем. Готов ты, Юрий Соколяк, за своего боевого товарища выпить твоей русской водки?

Соколяк и ждал, и боялся этого. Умом он понимал, уже перед последней поездкой в Москву понимал, что время Рустама при Ютове подошло к концу. Желал этого, и, видит бог, не от одной только ревности. У Соколяка с Ютовым была одна Родина, одна свобода, у Большого Ингуша с Рустамом — другая. Желал, но и боялся, понимая, что только одной Родины и свободы Ютову надолго не хватит. А, значит, скоро и его кончина. И все-таки он с радостью поднял стакан:

— Всякий сосуд бывает исчерпан, генерал. Глотнул побольше, и нету, как не было.

Ютов усмехнулся:

— А твоя верность? Зачем тебе верность, Соколяк?

— Моя? — адъютант задумался. — Моя верность в плоской фляге. Вся на дне, а всю не выпить.

— Ты не ответил мне. Разве верность другому, до конца — это не предательство ли себя? Ты не похож на пустого человека, никогда похож не был, потому-то «там» я пил с тобой горькую и никогда — с полковниками и генералами. С ними — коньяк. Прежде чем выпить за упокой воина по вашему обычаю, скажи, где граница твоей верности?

— Вы хотите знать, генерал? Скажу. Скажу опять, хотя когда-то отвечал вам. У меня с вами — одна родина — это Кандагар. Это общее время.

Ютов знал, что в те редчайшие моменты, когда он позволял своему «афганскому» адъютанту выпивать рядом, того начинало «вести». Соколяк и сейчас все еще был человеком, и Большому Ингушу, познавшему механику людей, но редко видящему их вблизи, нравилось наблюдать за движениями по-своему изворотливого нетрезвого ума.

— Значит, идешь по времени назад? Значит, как встретишься с там с собой, оставишь меня?

— Да, Руслан Русланович. Но вы знали людей, которые еще до смерти встречали всего себя?

Ютов углубился в мысли. Он жестом показал Соколяку, что пришло время снова разлить.

— Я видел таких людей. Скоро с одним из таких тебе предстоит встреча.

Соколяк ответил не раздумывая, по наитию:

— Полковник Миронов?

— Ты как узнал мои мысли?

— Если бы нет, мы бы пили сейчас за полковника, не за Рустама. Или за меня. Я изучил вашу теорию равновесия.

Ютов помрачнел. Соколяк попал в больную точку. До разговора с адъютантом он побеседовал с сыном. С тем, кого он видел наследником, с тем, ради кого… нет, с тем, кому он создавал престол кропотливым умным трудом. Наследник стыдился пухлого подбородка и мечтал стать Шамилем.

Тяжелые мысли гнетом лежали на плечах у Ютова перед этим наставлением сыну. Рустам, вместо того чтобы выполнить указание Ютова, ушел в Афганистан. Об этом сообщил верный человек из Чечни. Это означало войну. Опасную войну с Назари — если Рустам доберется до него. Пророчество полковника сбывалось, из врага Миронов становился единственным союзником. Как это он сказал? Союзником по истории? Ненадежней спутника не найти. Ютову не хотелось этой войны. Прав был Соколяк, убирать Рустама следовало еще в Москве. Не решился. Почему? Чего не учел? Не учел ясного всем. Принцип равновесия в статике один, но иной в движении. Нельзя идти одновременно двумя ступнями, хотя стоять крепче на двух ногах. Впрочем, был и иной ход — переждать, уехать в Турцию, паспорта готовы давно, укрытие ждет его. Переждать, а потом, вернувшись, оглядеться, стоя на руинах. Там видно будет, где искать для равновесия друзей и врагов.

— Скажи мне, Азамат. Подними глаза и скажи. Ты хотел бы уйти с моим джигитом Рустамом в горы? — обратился он к сыну.

Юноша поднял голову, глаза его, робкие при редких разговорах с отцом, заблестели.

— Я ушел бы в горы с Рустамом, отец.

— А со мной? Пошел бы ты со мной? Не в горы, войной, а в долгий путь? Я научу тебя быть воином долгой войны, научу видеть слабости друзей и силу врагов, научу считать время жизни, как пульс в бою, при стрельбе. Я научу тебя побеждать, чтобы ты смог стать продолжением меня.

Глаза сына потухли. Ютов встряхнул его за подбородок:

— Пойми, Рустам в горах сильнее тебя. Ты хочешь быть при нем, как он — при мне?

— Разве дядя Рустам при вас, отец? — осмелился спросить юноша.

— Да. Он был при мне и будет при мне, в какие бы горы он ни забрался, — вдруг озлился Ютов. Надо было убирать джигита в Москве. Теперь либо Рустам, либо он. Теперь война. Не за себя, а за несмышленого его сына.

— Шамиль не идет за Рустамом, сын. Шамиль идет один. Ты готов идти один?

Азамат постарался опустить подбородок, преодолевая сопротивление придержащей руки. Он понял, что не готов пока идти по жизни к подвигу один. Без отца мог, без сподвижника, такого, как Рустам, — нет. Все-таки прав его отец, все-таки надо научиться у него умению переносить взрослое одиночество. А потом — как Шамиль. И победить.

— Кого ты хочешь победить? — Ютов отпустил юношу.

Тот не раз пугался способности отца читать мысли, как буквы, выведенные на белой бумаге пером. Этому умению он не прочь был бы научиться у усатого человека, стоящего перед ним.

— Русских, — как можно убежденнее ответил сын.

— А затем?

Юношу вопрос не застал врасплох. Он и сам думал об этом. О том, как он со своим войском погонит русских со всего Кавказа, а потом пойдет воевать вместе с чеченскими братьями азербайджанцев. Ведь его народу, кроме свободы, нужна и нефть. Он размышлял об этом. Но делиться планом с отцом не стал, а вместо того сказал, что дальше устроит выборы, и тогда народ сам решит, что делать после победы.

Ютов тогда не улыбнулся, нет. Сердце его шелохнулось от горечи, как перо от резкого короткого ветра. Этому сыну он не мог передать свои мысли и свой вопрос о том, почему последние годы ему кажется, что нету ничего горше свободы.

Он похлопал сына по плечу и ушел. С ясным решением не ложиться в Турции на дно. А то еще завоюет его Азамат Турцию по ребяческому везению. Где тогда укроется сам в зрелости?

Ютов указал адъютанту на бутылку. Адъютант налил себе и выпил. Ему хотелось закусить чем-нибудь более ощутимым, чем выставленными Ютовым орешками в деревянной вазе. Шелуха от них бросалась в глаза на полировке пустого стола. Это раздражало Соколяка. Не соответствовало желанию идеального. В школе он любил теоремы о параллелях. Они ровными дорожками убегали за край листа в бесконечность, но не в точку. Такая идеальная, геометрически-хирургическая бесконечность и была его свободой.

— Рустам обойдет тебя, он легче в маневре… — произнес генерал.

«Верно, в нем не течет угрюмой казацкой крови. Но он движим желаниями. Он честолюбив. А Юрий Соколяк хочет одного: дожить жизнь цельным рывком, в своей родине-лодочке, отчалившей от берега 20 лет назад».

— Каждый сделал свой выбор, Руслан Русланович. Рустам ушел, я остался.

— Не ты остался. И не я. Это он остался. А мы начали движение. Принцип Небесной Астролябии гласит: при сближении больших звезд, грозящем столкновением, надо покидать равновесную статику. Ты летишь в Москву на встречу с нашим другом.

Соколяк кивнул и усмехнулся.

Отправляясь снова в Москву на встречу с Мироновым, Соколяк подумал о том, что, похоже, это будет его последнее дело. Он не верил, что затея Ютова принесет успех. Надо, надо было Рустама в Москве «гасить». Теперь поздно. Но отчего-то дума его не была тяжела. Сидя в самолете, Соколяк улыбался, представляя себе идеальный план. В плане не было ничего разумного, но на бесконечном поле идеально розовых облаков сквозь фиолетовые отроги небесного Гиндукуша вновь выводил свое воинство генерал Ютов.

Логинов поехал за Утой на поминки. Умерла ее крестная — сперва предстояла месса, потом — ресторан. В церкви было холодно, и Логинов в демисезонном плаще зябко ежился, прислонившись к колонне. Мест в зале, на скамьях, не было — на мессу помимо членов небольшой местной католической общины городка Нойс съехались родственники, знакомые умершей. Ута находилась среди них. Логинов рассматривал затылки, дружно наклоняющиеся к полу. Пастор был мал ростом и простужен. Хриплым голосом он вел мессу, за его спиной проектор высвечивал на стене номера псалмов. Головы мужчин были по большей части обнажены, женщины молились в шапочках и шляпках. Маленькие меховые шляпки склонялись, как цветки под порывами ветра.

— Когда ребенок приходит в церковь на первое причастие, его спрашивают имя и адрес. Адрес — вещь очень важная в гражданском обществе. Адрес показывает, что у вас есть жилище и почтальон по адресу может вас найти. По адресу ведомства знают, что вы есть — без адреса вас для них не существует, — разносили динамики осипший голос.

— Адрес говорит о жилище, жилище многое сообщает о жильце. Если я прихожу в гости к человеку и вижу на подоконниках горшки с цветами, вижу аккуратно подстриженный плющ, вижу вырезанные из дерева фигурки или вытканные салфетки, я понимаю, что это обитель труженика, не знающего праздности и чрезмерности. Если я вижу фотографии детей, родственников, я понимаю, что хозяин не одинок и помнит о близких. И мы называем это культурой жилища… Культурой земного жилища.

Логинов слушал и едва сдерживал поднимающееся возмущение. Да, он пришел не судить, а понять. Понять. Но ему хотелось напомнить пастору о том, как выглядело жилище доктора Геббельса. Пастор прервал его мысли.

— Но я задаю вопрос! Что есть жилище души? Ведь у путника одинокого, у бездомного, нет адреса — но Езус дает его душе жилище в своем строении. И мы должны помнить это и возражать тем, кто говорит, что здесь, в этой церкви, в нашей общине, нет места для чужестранцев. Бог создал свой дом так, что там каждому есть свое жилище. И это мы называем «Gotteshauskultur»[28]. Культурой дома Божьего. Помолимся за бездомных, за лишенных права на земле — потому что в доме Божьем они соседи наши.

После этого, отмолившись, прихожане сдали взносы — церковный староста, суровый, крепкий старик в синем пальто пошел обходить их с корзиной. Зазвенела мелочь. Пройдя мимо Логинова, старик посмотрел на него злым белесым глазом и отвернулся. Логинову лицо это с крупным носом, широким лбом и глубоко посаженными глазами напомнило всплывшего из подо льда покойника.

Он, не дожидаясь окончания мессы, вышел наружу.

По пустынной прицерковной площади гулял ветер. Ветру было скучно, потому как на брусчатке не было ни листика, чтобы погонять, прошуршать для забавы. Чистота.

«Готтесхаускультур». «Дом образцовой культуры быта имени Иисуса Христа», — Логинов так перевел это поразившее его понятие. В этом всё. Вся их разность. Культура мироустройства. Порядок в квартирах и адресах. Социализм душевного благоустройства. Самое страшное, что может с ними произойти, — это откровение, что их души поселят в одной комнате. Все. Все будут спать в одной постели. Они уверены в личной собственности. В том, что если душа есть, то этот предмет относится лично к ним. Общим же служит лишь время. Мы же — нет, не мы, а у нас же — не то. И коммуналкой не испугать нас. И незачем убеждать нас в том, что бродяга имеет адрес прописки души. У нас, напротив, бездушен Мюллер, бюргер, мещанин. Но у нас не думают об устройстве и культуре дома Бога. Gott[29]. Gotteshauskultur. У нас душа — женщина-пустоженка, она от жилья к жилью, от постели в постель. Душа у нас общая, а вот время — что нора ласточкина. Рядом, но свое. А у них — староста в синем мундире. Чуть подгуляла баба такая — он ей под зад. Из дома образцовой культуры быта.

Зазвонил мобильный. «Хорошо, что не во время службы». Из Москвы пробивался сквозь воскресную уличную тишину Миронов. Поговорив с Андреичем, Володя дождался окончания мессы, коротко объяснился с Утой и уехал в Кельн, на работу. Ута наморщила нос, но возражать не стала и отправилась с родственниками в ресторан через дорогу. Еще в кирхе, бросив взгляд на стоявшего поодаль спутника, она поразилась отчужденному выражению его лица, так что выдумал он причину для отъезда или нет — пусть едет, пока у него опять не началось «это».

Еще в начале октября в жизни Логинова произошло решительное изменение. Однажды утром ему позвонил шеф русской службы «Радио Европа — Германия» и сказал буквально следующее:

— Логинов, поздравляю вас. Вы становитесь богатым человеком. Но придется работать. Очень большая работа.

Шеф, как уже Володя не раз убеждался, обладал особым умением забывать имена сотрудников.

Из разговора все же стало ясно, что Логинову предлагают вести новую программу — под 11 сентября и благодаря 7 октября шефу удалось во времена самой строгой экономии выбить у бундестага деньги на «азиатов». Теперь в зону особого внимания попадали не только Афганистан, но и бывшие советские среднеазиатские республики. Неотвратимая свобода должна проникнуть в умы «азиатов»…

— Я не знаю, справлюсь ли, — уклончиво ответил на предложение Владимир, а в разговоре с Утой пошутил: мол, щедрость такая оттого, что НАТО готовится к большому походу. На Туркмению и Казахстан. Но она шутки не приняла. Ей очень хотелось, чтобы спутник без ироничного отстранения, без брезгливости, начавшей уже раздражать ее, принялся за новое дело. Серьезно за серьезное.

Он вдруг озлился, уперся и долго спорил с ней и с собой, что не желает дважды входить в одну воду, что он может уже угадать образ истории, змейкой затянувшейся на шее того же Афганистана — истории, которая не понравится немецким шефам и добром не обернется для него самого. Но все же предложение принял. Принял после того, как Ута сказала:

— Это — дело. Здесь, в Германии, от дела не отказываются. Второй раз не предложат. А твоя позиция журналистская — если ты по умному поведешь себя — останется элементом дела.

Логинов подумал, осознал и согласился. По крайней мере, так показалось Уте.

И дело началось. В работе появилась регулярность, а вместе с ней — отношения, неизбежное общение с коллегами. В коллегах он угадывал и снисходительность, и ревность, но в основной доле отстраненность. Там, у них, все давно устоялось. Там работали люди из «Совка». Так сказать, вырвавшиеся. Коллеги были способны, образованны и остроумны. Последнее качество особенно ценилось. Они многое могли. Но хотели малого. Сытое диссидентство в Германии обкатало эти камушки под одну-единственную заботу — слыть европейцами. Володя быстро отметил, что их универсальной ценностью служит свободный рынок. Их питательной средой — черная ненависть к собственному общему прошлому. Их единственным устремлением — полноценный отпуск в экзотическом зарубежье. Новая Гвинея, Кения, Мальдивы. Допускалась и Куба. Тут между ними шло соперничество. Вырвавшиеся стремились быть европейцами больше, чем немцы.

О России, как о покойной теще, либо нехорошо, либо никак. Германию полагалось ругать, изощряясь в колкости, но ругать как свою. Не забывая, кто кого кормит. Политкорректность и лояльность — этих слов не говорили, но помнили. Америку хвалить не обязывали: не хочешь — не хвали. О таджиках и туркменах услышали, казалось, впервые. Покривились: что о них-то? О них и так ясно. Афганцев считали дикарями, но обсуждали это лишь келейно. Не при Логинове.

Логинова поразило, что они все, все свободномыслящие журналисты, не только сочли удар Америки по Афганистану обоснованным, но ждали через пару месяцев полного искоренения талибов. А вместе с ним и окончания логиновского «мандата».

«Ну, ну, — усмехнулся высокий господин в шляпе, — как бы пара месяцев не вытянулась в пару лет». Его юмора не оценили.

Да, Логинов сразу стал чужаком. Но его взялись терпеть. По необходимости, как терпят домашнее животное, заведенное по прихоти супруги. Почему бы нет? Он ведь не покушался на их устои, он был настолько чужд, что оставался безопасен. Да и терпеть его не долго. До окончания антитеррористической операции.

Они выслушивали замыслы новичка про его афганцев и брезгливо морщились, словно боясь попасть «в непонятное», заразиться идущим от него духом странной жизни, которой, по их мнению, на самом деле, нет. Что это за «кодекс пуштуна»? Как можно говорить про честность талибского руководства, когда оно информирует о собственных потерях? Как могут быть варвары и мракобесы честны?

Да, они морщились, но терпели. Тем более кое-кто пустил слух — Логинов пришел не сам по себе, его позвало высокое начальство! Меж собой они прозвали его «азиатом». Опасались. Шептались, что «азиат» прошел «тот Афган» и в Чечне побывал.

С ним здоровались, заводили разговоры, но сразу отводили глаза.

Сам он отношений не обострял. Им было не заметить, что он уже распознал в них врагов. Врагов чего? Мира, который просто обязан быть иным, чем их «дом культуры имени Иисуса Христа».

Но Логинов не желал пока торопить событий. И не сказал Уте, что, согласившись вести передачу, воспринял это как вызов судьбы и как возможность войны с «ними». Войны, в которой ему предстоит усыпить их бдительность, а потом огорошить живым словом такой силы, что оно перевернет не только большой мир, а и их маленький, но — согласно его догадке — в чем-то еще более непоколебимый мир. Непоколебимый в изощренности и даже законченности мещанства! Потому что нет более законченного мещанства, чем мещанство интеллектуальное. Что ж! Он произведет здесь не культурную революцию, а культурный теракт. Он выступит смертником в местной Gotteshauskultur. Вот это будет его новый Тильзит, если не Сталинград! Это будет почище, чем пощечина, которой когда-то он наградил в Джелалабаде советского сержанта, грязно оскорбившего при нем солдата-афганца. Чем-то зло, которое нес советский сержант-мерзавец, теперь показалось Логинову меньшим злом, чем то, что везли в своих обозах освободительного коалиционного войска на афганскую землю эти интеллектуальные образцы. С каждым днем он испытывал крепнущую обиду за «его афганцев» со стороны этих людей.

Итак, он ждал, когда судьба даст ему возможность развернуться и выпустить в эфир живое слово, достойное его знаний. Приходилось ждать в осторожности, поскольку один принцип на «РЕГ» действовал твердо, как устав, — редактор не имел своего мнения, редактор не сообщал фактов. На то служили эксперты и корреспонденты. А они тщательно подбирались руководством.

Те корреспонденты и эксперты, кого передали в пользование Логинову при его заступлении на службу, уже были обкатаны и приспособлены под редакторский стандарт. Ни вправо, ни влево дальше допущенного миллиметра. Логинов подозревал тонкую ловушку системы — ведь остались те, которые сумели приспособиться. Миниатюра свободы прессы. В государстве.

Звонок Миронова во время службы в кирхе показался Логинову подарком, заслуженным за терпение.

Миронов так и сказал: «Прими в подарок четвертого сына Пророка. Туркмен тебе необходимый. С ним займешься делом. Узнает и то, чего не было. Но будет. Звони — пора под Ашхабад нашу бомбу подводить».

И Андрей Андреич сообщил мобильный номер журналиста Чары.

— А доверять его словам как? — осторожничал Логинов. Кто его знает, что за птицу подносит в клетке полковник КГБ из Москвы.

— А доверять просто. Проверять. Логикой проверять. А в остальном проверено — сам полковник Курой на зуб брал. А он, сам, надеюсь, уже понимаешь, офицер грамотный. Иначе мы бы с тобой сейчас бесед не вели. В подотчетных нам времени и пространстве.

Логинов добрался до работы и позвонил туркмену.

— Ассалям алейкум, ассалям алейкум! — взлетел голос Чары. — Как Ваше здоровье-самочувствие? Андрей Андреевич — уважаемый человек, ой какой уважаемый человек: обещал — выполнил. А Чары кто? Чары — рука. Ей скажи — копай, она и копает. Только питай ее как следует, — Чары рассмеялся.

«В одном вы, Андрей Андреич, не обманули. Туркмен ваш настоящий, то есть настоящий туркмен».

— Чем порадуете меня, Чары? Я новую передачу хочу поставить крепко… И не на руки, а на ноги.

— Знаю, знаю! Ставь на голову, в ногах что за правда — так русские говорят. Знаю, что сам Аллах тебя послал, Владимирыч! Мы с тобой такую программу собьем — нас все бояться будут. Чары — кто? Чары — пес цепной. На кого спустишь, от того клочка не оставим. Я тебе не только про Кеглера, я тебе исподнее разыскал, про связи с Назари да с талибами всё точно узнал. С адресами тебе расскажу, с фамилиями. Мне в достойные застойные времена объяснил главный редактор большой газеты — ежедневная газета должна выбрасывать бомбу раз в месяц и на месяц ложиться на дно, накрыв голову руками. А Чары не газета. Ты со мной и так на дне. Ты с Чары такую бомбу подорвешь, что Зие Хану Назари завидно станет!

При упоминании этого имени Логинов вздрогнул. «Что ж, сам не знаешь, туркмен, как мне на руку твоя бомба… Но сперва проверю, столь ли ты на деле взрывоопасен, сколь красноречив».

Передача выходила трижды в неделю, в ночь. Пленки Логинов записывал наперед и дополнял свежими вестями с афганского фронта. Пленка на вокресенье уже была подготовлена и лежала у техника на рабочем столе. Но после того, как Логинов записал рассказ Чары, он, после долгого раздумья, принялся делать выпуск заново, а в интернет-службу отправил новый текст, который с утра должен был оказаться на редакционном сайте. В передаче на протяжении пятнадцати минут говорилось о связях туркменского режима с афганскими наркобаронами. А изюминкой стала история, рассказанная Чары. История про майора Виталия Усачева. Линию российского журналиста Павла Кеглера, обнаружившего след связей ашхабадского руководства с наркомафией, Логинов только наметил. Прощупал тему, так сказать… Вот что рассказал Логинову о майоре туркменской погранслужбы Чары, а его устами — «РЕГ».

«Дед, генерал царский Усачев, еще российскую границу с Ираном охранял. Басмачей пережил, а Сталина не пережил. Сын его из Магадана попал в Москву. Но судьба — как собака голодная, она свежее мясо за миллион шагов чует. Ее со следа не собьешь. Отец Усачев из Москвы в Туркмению обратно в экспедицию поехал, на раскопки. Не знаю, что там копал, только накопал он с местной марыйской красавицей сына Виталия. Потом уехал на севера́, а там и сгинул. Но мать уважаемая женщина была, про деда соседи помнили. Вот Виталий Усачев за дедом и пошел, под зеленую фуражку.

А потом русских пограничников с кордонов убрали. Так это было: в 95-м на Имам-Назаре две тонны героина „Три семерки“ пограничники перехватили, вот тут их и начали выводить — Отец всех туркмен сказал, что Москва стала во внутренние их дела вмешиваться. А как же… В его дела. Русские уходили тогда, уезжали, — а этот Усачев остался в Ашхабаде. В аэропорту он, по старой памяти, все еще возглавлял таможенный пост. Не трогали Усачева до 97-го года. В 97-м КНБ в такую силу вошел, что через порт на бортах из Афганистана героин высшей марки стали гнать контейнерами — а охраняли их каэнбэшники, спесивые морды. МВД и таможня уже под их указ танцевали. К ним майору никак не подобраться — таможне к грузу и подходить запрещалось. А он — возьми да и упрись. Вот задело его за живое. Наследственность. Были тогда такие русские!

Он так мне сказал потом — за деда душа на дыбы поднялась. Собрал представителей общественности (такое тогда еще возможно было без КНБ), заставил при них вскрыть контейнеры, которые через правительственное багажное отделение из Афгана в Москву шли. Слухи были, что этот черный транзит в Россию талибы гоняют. Они уже тогда Баши на иглу посадили, он их боялся больше, чем ООН, — это уж, как русские говорят, что с ладони пить. Зато мулла Омар туркмену Баши лично пообещал прислать на подмогу войско, если только друга кто-то обидит. Соседи такого союзника остерегались, как овцы волка. Особенно Ташкентский Папа, то есть Каримов. Одноглазый Омар обещал за день любых врагов Баши смести. Внутри и извне. Мулле туркменский мазут очень нужен был. В Герате туркменское консульство только и занято было тем, чтобы наркодела прикрывать дипдокументами — но то другое дело, на то свои доказательства. За отдельный бакшиш.

Так что общественность не удивилась результату „вскрытия“. Пять сотен килограммов героина — „Три семерки“ — как на ладошке. С клеймом. Не удивилась общественность, только перепугалась очень.

Майору что — теперь вперед только, отступа нет теперь. А каэнбэшники, они, собаки, подходчивые — в лоб не пошли. „Ба, — говорят, — дела какие. Ну, майор, молодец, майор. Вот открыл глаза нам, вот открыл. Поехали, — говорят, — сейчас оформим у нас, дело-то нешуточное! Кто-то сверху тут воду ого как мутит!“

Он и поехал с ними в управление. По дороге заехали в микрорайон „Мир“. Там говорят: „В машине подожди три минуты, мы коллегу заберем важного. Важняка“. Ушли. „Сумку, — сказали, — оставляем, придем сейчас. Смотри, чтоб не увели, документы тоже важные“. Майор наивный человек, не хитрый. Русский, одно слово. Остался ждать и ждал недолго. Подъехала „Волга“, из нее спецгруппа. Покрутили руки. Почки отбили — „где прячешь, сука нерусская“, кричали. А искать долго не пришлось. В сумке 51 грамм героина, статья подрасстрельная, на грамм перевес.

Ну, тогда еще следствие велось хоть как-то, пусть формально. Майор — писать. Я тогда с ним в одной камере СИЗО и сидел, я ему прошения и писал. Я в этих делах грамотный. Недаром сам был в прокуратуре следователем. Это потом журналистом. На чье имя только не слали. А Усачев — фамилия известная. И русских тогда сверху хоть поубавилось, но сразу всех не убрать. Вот стали искать справедливости во всех инстанциях, авось кто откликнется. По тюремной почте кое-кому переправили. Нашли справедливость. Два дня прошли, и в ночь приходит к нам в камеру генерал Акмурат Кабулов, начальник всех погранвойск. Ласковый. Отец солдата. Пришел, огляделся. „Ты, майор, погоди. Знаю, как тяжело тебе и обидно. Судьба такая — пограничника. Ты — первый встречаешь, а кто первый — часто не спасителем, а вором кажется. Но мы докажем. Честь мундира. Оправдаем. Ты, майор Усачев, пока тихо посиди, гусей не дразни — сам знаешь, каких. Ты посиди, а я до Самого дойду. Готово уже все, через два-три дня чистым выскочишь, в герои. А то шум пойдет — так замажут, что всем погранвойскам не отмыться!“

Я объяснял майору: генералу что? Генералу — погоны — крылья. Ты хоть сгори, они не опалятся. Нет, не поверил майор. Военный человек к начальству доверчивый. Последним словом пес поганый Кабулов его подкупил! Погранслужбу решил не марать. „Буду, Чары, ждать“. Я туда-сюда — он ни в какую. Весь серый стал совсем. А ждали недолго. Как обещал генерал Кабулов, так и вышло — через три дня майора — к расстрелу, а дальше забрали его сразу в специзолятор КНБ и вскорости расстреляли. А жена осталась так в Ашхабаде с детями. По проспекту N, дом 2 и сейчас проживает».

Чары многое еще рассказал, и более важное, и более острое — и про отношения, связующие Отца всех туркмен с муллой Омаром, и даже с самим Зией Ханом Назари, и про консульства в Герате и Мазари-Шарифе, которые эту дружбу обеспечивают, и про наркодоллары, лежащие в Арабских Эмиратах и принадлежащие самому Сердару Великому, и про нефтедоллары того же Сердара, но только в «Дойче банке». Он приводил цифры, имена, названия. Тут уж Логинов поработал ножницами, порезал да смягчил, а выпятил Усачева. И не из одного лишь своего дальнего расчета. В упрямой, но оказавшейся нежизнеспособной фигуре майора различил графическую, черно-белую, сутулую схожесть со своей.

Володя Логинов «сбил передачу» и уехал домой. Дома ему стало по-настоящему тяжко. Но не из-за скорби по Усачеву. Вот то, чего он ждал. Вот не бомба пока, но запал, с которым можно начать движение к настоящему действию или сразу же похоронить иллюзию возможности настоящего взрыва. Это нормальный, рабочий партизанский процесс. Но что, если Чары, докопавшийся когтистой лапой до дурака Кеглера, — не независимый журналист, а «агент» Миронова, посланный ему полковником с неведомыми целями? От такого опасения становилось зябко, голо. Ущербно. Он вспомнил слова, произнесенные его знакомым, швейцарцем Картье, светлая ему память: «Точное знание правоты не облегчает холостяку ранней старости».

Картье не дожил до ранней старости. С кем посоветоваться теперь? Только с самим собой. Все, что кажется правдой, может выйти ложью. Но Усачев? Это, похоже, не ложь. Пусть только это.

Еще он подумал о подвиге. Почему просто не пойти в студию и не сказать, не выкрикнуть в эфир вместо тухлых, обтертых новостей в эфир нечто самое важное? Не отраженное от неведомого туркмена Чары, а выстраданное, свое! Но что это? Про боевиков Назари, еще не совершивших чего-то похожего на то, что только что произошло в Америке? Про будущие войны за нефть? За свободу? За тождество с целью? Что это — самое-самое, логиновское? Одно слово, одно предложение? Больше сказать не дадут, отключат. Что можно успеть в одном слове? Ничего, кроме признания в любви. Но кому? Кому Логинов готов так признаться?

Бывшей жене? Нет. Боль выела ту любовь. Итальянке Марии, оставившей болезненный рубец и остывшей в добром далеке? Ей это пришлось бы по душе. Может быть, окрылило. А если и нет, то она бы по крайней мере поняла его. Но не готов он пожертвовать единственным словом ради Марии. Уте? Ей зачем? «Любовь не должна быть связью. Любовь должна быть свободой», — скажет она, выглядывая из амбразуры женского ее, немецкого тела. «Шару не удержаться на вершине горы», — ответит он, и она поймет его. В этом…

Вот он умрет. Не останется и книги. В Балашовы он не вышел. Но ведь есть закон физики — энергия его жизни не может просто сгинуть с уходом. Энергия — это информация. Это узелки соляных секунд любви на ниточке, погруженной в насыщенный раствор жизни. Где они? В чьей памяти? В каком хранилище чувств и поступков? Связь? Можно ли передать себя без утруждения связью? Та самая любовь, которая дается, а не берется — наверное, это и есть сохранный вид передачи себя. И Уте он не станет адресовать единственное такое послание!

Логинов вспомнил о маме. Не об отце даже, а о матери. Мамы давно не было в его жизни, и вдруг оказалось, что только она там и осталась. Он сказал бы ей это.

Вот сейчас пойти бы в студию и сказать в эфир вместо выпуска новостей: «Мама, мама, я люблю. Тебя». Ей-богу, это Владимиру Логинову важнее, чем майор Усачев.

Но мамы нет. Тогда… Тогда… Выбор неожиданно для него самого пал на Машу. Пусть чужая любимая услышит единственное важное, что умещается в слово. Она и расслышит, хотя, или как раз потому, что она — чужая любимая. Но разве благородно пудовые камни нескольких слов переложить на ее плечи? Нет уж, Логинов, оставайся по-честному немцем до конца, тащи эти валуны сам. Кафка говорил, что стоит видеть в Сизифе счастливого человека. Тогда ты тем более можешь считаться счастливцем. В глазах Кафки…

Или все же рассказать Балашову? Он напишет повесть. И тогда кристаллик из слов закрепится на соляной ниточке. А он, Володя Логинов, останется ждать, когда утренний мир слушателей «РЕГ» узнает про узел, скрепивший боевиков Назари, афганских наркобаронов, туркменского диктатора, журналиста Кеглера… Узнает про майора Усачева. И так откроется дорога к его, Логинова, Тильзиту. Нет, к его Сталинграду…

В Москве стояла глубокая ночь, когда Логинов позвонил на балашовскую квартиру.

— Ты на часы смотрел бы! — откликнулась Маша.

— Я на часы посмотрел, — ответил тот. — А ты поскорей выходи за дурня замуж. Так выживешь. Так все выживем. А то я тебя украду…

— Да уж, замуж… Твоему товарищу другие товарищи на днях по морде дали…

— А мне завтра дадут.

Логинов рассказал о передаче.

— Послушаешь?

— Не ерунди. Выгонят и пряника печатного не дадут. Ты погоди, Володенька. Не подставляйся. Лучше я твоих талибов и Баши через моих немецких телевизионщиков прокручу.

Логинов почувствовал, что Маша беспокоится о нем, и это лекарство успокоило колыхания, расходящиеся от сердца. Почему так? Ведь Ута тоже и так же побеспокоилась бы о нем…

— Маш, а что больше всего нужно женщине? Любви? Или со-жительства?

— Логинов, милый, что с тобой? Подушись одеколоном, вашей кельнской водой! Выпей джина, в конце концов. Обрети ясность. А то решу, что ты стал на германщине кухонным, как мой Балашов. Мне одного такого хватит. Брось… Для тебя любовь — это смысл минус счастье. А Ута — как я. По сути. Без счастья — как без воды. Только мы здесь в него не верим, а они у вас не верят вообще. Им руками щупать надо. Так что это ты женись. Брось твою дурную передачу и женись. Борьба за свободу начинается с отказа от желаемого.

— Кто такое сказал?

— Кто-кто… Один из бывших моих. Я у глупых не приживалась как-то.

— У умных тоже, — пробурчал Логинов, — ты Игоря мне разбуди. Ясность без него сегодня не обретается. Я сегодня себя здесь русским понял. А водки не хочу.

Маша растолкала Балашова.

— Ты знаешь, что такое талант писателя? Я понял, — вместо приветствия выстрелил Логинов.

— Талант — это, по-твоему, когда спать по ночам не дают?

— Не «не дают», а «не дает». Я понял: это способ жить не своей жизнью, чтобы собственная душа через жизнь проскользнула без существенного ущерба. Особый такой навык выживать в слове, в рассказе. Как вирус в своей оболочке. Вот теперь я воспользоваться тобой хочу. Под твою броню, Балашов, решил укрыться. Точнее, на твоей броне сегодня вперед, в Тильзит! Очень сегодня захотелось выжить в большом. Послушай, я тебе сюжет дам. Про Володю Логинова. Напиши. Сядь и напиши. Плюнь на Мироновых, на Назари плюнь. Не про то. Не о том война. Ты меня пропиши. Не подведи.

— Я и сам думаю, что не о том, а нащупать не могу. Понимаю, что не о нефти, не о камикадзе, не о власти. О большем.

— Он себя русским увидел, — вклинилась Маша, — как сделал глупость, так в русские. А сам учил нас до отъезда, как по европейскому уму жизнь строить.

— А я тебе скажу, раз ты так. Родину обретаешь не при рождении, а перед смертью. Я смерть знаю. Ты в курсе. А с Германией у меня время жизни не совпало. С Утой по фамилии Гайст. С Gotteshauskultur. Оттого и война. За смысл. Смыслы. Не за правду, не за нефть, а за смыслы, заслоняющие…

Логинов замолчал.

— Что заслоняющие? — спросила Москва.

Логинов положил трубку.

Ранним утром «РЕГ» передало сообщение, которое уже через несколько десятков минут облетало сперва страницы российских интернет-изданий, а потом, с небольшой задержкой, попало в печатную прессу. Но еще до этого Логинову на мобильный телефон позвонил главный редактор, Шеф. Пришла пора идти на ковер. Логинов был смурен, но готов к бою. Впрочем, в большом кубе кабинета его подстерегала неожиданность — за столом сидел не Шеф, а маленький, в чем-то главном уязвленный, напуганный человечек, который обратил к Логинову взор, полный не столько гнева, сколько надежды.

— Господин Логинов! У вас есть этот источник? Нам будет, кого показать, если туркменский МИД пришлет ноту?

Логинов утвердительно кивнул. Четвертый сын Аллаха пообещал, что при необходимости лично предстанет перед европейским справедливым судом для дачи показаний. На миг Владимир ощутил сочувствие к высокому начальнику.

— Вы же понимаете, Логинов! Всех уволят. Мы обвиняем президента! Нас всех уволят. Вы обвинили президента в наркоторговле!

«Президента дружественной газоносной страны», — про себя добавил Логинов. Его удивило, что Шеф столь много внимания уделил эпизодам с обвинением Баши — ему-то казалось, что он достаточно обернул в драже эти пилюли. Успокаивая Шефа, автор потирал в душе руки: взрывоопасность Чары удовлетворила его вполне.

— Чиновники МИДа сейчас не то что ноту не напишут, а письма родственникам. Их задача — перемолчать. Я совершенно спокоен по этому поводу, — солгал Логинов и добавил: — Мы вскрыли лишь шляпку этого гриба, и только узкому кругу людей известно, сколько червей таится подо мхом, в ножке. Но туркмены — они-то знают наверное. И потому будут молчать, за это я спокоен.

Шеф встрепенулся:

— Помолитесь Богу, господин Логинов. Помолитесь Богу, чтобы они молчали. Я бы на их месте написал ноту, — он развернулся в кресле и принялся разглядывать носок своего начищенного ботинка. Штиблет был востер носом. — Идите, Логинов. Работайте. Пока.

Он оторвался от созерцания штиблета и посмотрел на сотрудника странным взглядом, словно вспомнил нечто свое, почти позабытое, а когда-то важное. Володя вычленил в этом взгляде, что его марш на Тильзит — Сталинград сегодня не будет прерван.

Придя домой, Логинов сразу позвонил Уте, рассказал о передаче.

Ута ответила странно. В ее голосе прозвучала не радость за своего мужчину, который добился своего и остался на щите, а досада. Ему показалось, что это обида за Германию, которая не сумела за себя постоять.

Чары вернулся в Москву вскоре после того, как американские самолеты и артиллерия ВМФ принялись утрамбовывать Кандагар и другие города талибов.

«До весны здесь делать нечего», — удивил он нескольких коллег-журналистов, угостил на прощание невесть где приобретенным чешским пивом и отправился в Россию, в столицу.

«Денег где-то срубил, вот и отваливает», — с завистью сказали ему вслед коллеги, ожидавшие и ожидавшие выезда в районы боевых действий за победоносным маршем армии антитеррористической коалиции. Журналистов беспокоило, что цены у афганцев за услуги росли куда быстрее, чем гонорары за репортажи. Иначе Курой.

— Что, газета отзывает? Берегут? — спросил тот при прощании.

— Береженого рубль бережет. Пусть идут… — Чары крепко по-русски выругался и расхохотался. Смех в нем жил своей жизнью и временами выкатывался шариком. То из рукава, то из штанины, то из дыры в носке.

Туркмен был доволен. Курой заплатил ему за работу, покрыл телефонные расходы и выдал аванс. По выражению лица четвертого сына полковник понял, что гулять тот будет до уничтожения последнего цента. Что и есть счастье. Разрыв с газетой полковник объяснил именно этим обстоятельством. Расспросив туркмена и выяснив, что тот собирается в Киев, к любовнице, он изобразил строгость на лице и сказал, что серьезное дело на женщин даже Горец не меняет, а в Москве ждет очень важный человек, обремененный деньгами. А будут деньги — незачем в Киев ехать.

Туркмен опять расхохотался и обхватил полковника в объятиях.

— Ай, верно. Прописку в Москве куплю. Важный человек поможет? А газета что, поможет, что ли? У них свои женщины — одна другой тощей.

Когда Чары ушел, Курой лишь покачал головой. Он не был уверен, что убедил этого посланца судьбы, чьей-нибудь спецслужбы или, и впрямь, газеты, не ехать в Киев, но то была уже забота Андрея Андреича Миронова. Он же, Курой, мог быть спокоен, заплаченные им деньги не пропали зря, и, доберись теперь живчик до женщины в Киеве, до Миронова в Москве или осядь он в узбекском или таджикском зиндане, свою часть задачи, волнующей полковника Куроя, туркмен выполнил.

Балашова в те дни занимали мысли об искусстве. А получилось так. Сперва его настиг издатель Витя Коровин[30].

Витя встретился с автором в переходе на Тверской и потащил в кафешку. Дело было днем, люди потребляли ланч и пугались раскатов Витиного голоса.

— Ну, пропал. Сначала голову в песок, а потом вообще скрылся! — принялся укорять Игоря Коровин.

— Может быть, ты и гений, но эгоист. Ты что думаешь, это только твоя книга, только твой труд?

Балашов ничего не думал об этом. Его огорчало «может быть» и теперь хотелось обострить горечь виски. Но денег было жаль, место оказалось не из дешевых.

— Ну что ты смотришь, как на врага народа? Водки хочешь? И я хочу. Из-за тебя смерть как хочу водки. «Чеченца» я тебе подтянул? Я. Я ведь? А телевидение? Презентация? Герой нашего времени? Думаешь, денег не стоил мне твой герой? Заметь, не деревянных. А критика поить? Он же месячный план завода «Кристалл» в одиночку перевыполнил! Нет, Балашов, ты эгоист, но то твое дело. А для меня ты хоть и друг, но друг нерентабельный. Я мозгами раскинул, а какого дьявола я вкладывался в тебя? Все кому не лень сейчас на терроре деньги рубают, а у меня — нули в кармане. Без единиц и двоек.

Коровин еще долго рассказывал о своем непростом положении в мире бизнеса, виновник же слушал молча, отпивал водку и зажевывал ее жестким мясом-бастурмой. Когда издатель, все-таки выдохшись, замолчал, оказалось, что графин пуст.

— Скажи мне, Витя, ты думаешь, что раньше: камень или мысль о нем?

Коровин щелкнул пальцами, призывая официанта.

— Мысль о нем. Вот я подумал о водке, и появится водка.

— Верно. А знаешь от чего гибнет Москва?

— От водки?

— Нет. От того, что не верит в мысли, написанные в книгах.

— Это ты о себе? Боишься, не поймут? А, знаю теперь, отчего ты в бега подался.

Коровин приободрился, подбоченился. Он сам напоминал графин теплой водки, который полон всегда.

— Поймут. Мы как в Америку права продадим, так здесь сразу поймут. Теперь у нас так. А там, говорят, все скупают. Как слово «террор» услышат, так баксы туда. Поймут.

Балашов огляделся вокруг. Посетители ели еду. Склонились над столами, осинки в бурю. О чем люди думают? О чем едят молча? О чем пьют?

— Погоди, Витя, — оборвал он издателя. Если бы Коровин сейчас нашел нужные слова, те, которые убедили бы его, он согласился бы издать эту проклятую книгу. Но нужных слов Коровин не находил… Грустно… Игорь достал мобильный и, уже не слушая Коровина, позвонил другу Фиме[31].

— Фима, ты? Да, уезжал. Да, в Москве. А ты? В центре? И я. Книгу мою с издателем отпеваю. Да, соскучился. Вот звоню.

— Подъезжай, посиди с художниками. Художники злы, но искренни. С ними не соскучишься, — отозвался Фима.

Балашов расслышал голоса, женские голоса. В пивной на Полянке, наверное, проще остаться не понятным, а понятым. А значит, надо спешить туда.

Коровина уговаривать не пришлось. Вите больше денег хотелось, чтобы вокруг балашовской книги велись споры-разговоры, чтобы крутилась она на слуху людей, пускай и в «пивных базарах». Может быть, какой-нибудь потомок через годы вспомнит, что когда-то, прохладным осенним днем, к знаменитому писателю пришел Витя Коровин и предложил…

Народ в пивной нависал над столами, смешивался жадными губами с пивной пеной и вновь вырастал из нее, оживая лицами. Фима ждал Игоря. Балашовский школьный друг обладал странной особенностью: он мог месяцами отшельничать в мастерской, лохматой от клочковатой пыли и вздыбившихся кистей, но, всплывая на поверхность изредка, случайно, умудрялся оказываться в самом тесте человечей массы. Вокруг Фимы можно было застать футболистов и артистов, директоров заводов, мастеров боевых искусств, ветеранов спецслужб, модельерш и так далее и так далее. На сей раз Балашов застал его в компании бывшего режиссера известной киностудии и женщины, каким-то образом служащей киномузе. Балашов, взглянув на нее, сделал вывод, что она, видимо, с режиссером пришла, но уйти готова и не с ним. Она была еще красива лицом, на скуле поблескивала мушка. Но взгляд Игоря приковала аристократическая тонкость ее запястья. Царство скованного электричества обрело парижские черты, иные женщины и их мужчины превратились в густые мазки-маски на эскизе Тулуза Лотрека.

— О, человек пришел. Пьет водку с пивом. Книги пишет! — радостно представил Балашова Фима.

— В стол? — ехидно поинтересовался бывший режиссер.

— Почему в стол? — вступился сразу Коровин. — Бестселлер в типографии, на вылете.

— Откуда знаете, что бестселлер, если еще на вылете? — скривился в ухмылке режиссер и смерил Игоря дурным глазом.

— А оттуда. Я продюсер, у меня нюх на такое дело. Его книга — это книгам книга.

На режиссера знакомство с продюсером подействовало успокаивающе. Кто сейчас с такими спорит… Может, и самому пригодится.

— Я и сам пишу мемуары…

— Уже десять лет, — перебила режиссера женщина-«лотречка» и обратилась к Фиме: — А о чем человек пишет?

— Мы все об одном пишем. Но разными органами.

— Вы тоже так считаете? — она уперлась взглядом в Балашова.

— Фима романтик. Он видит в жизни объединяющее начало. А я думаю, любовь — это информация, хранящая жизнь человека в эпизодах. Это хребет души.

— А в чем противоречие? — встрепенулся Фима, большой любитель поспорить во время разрывов затворничества.

— Да, в чем? — спросил и режиссер.

— Ну, скажи им! — подхватил и Витя Коровин и, не дав Балашову ответить, продолжил сам: — Вот он и со мной так: сперва написал, а потом как концы в воду. Хоть сетью вылавливай. Вот противоречие! Почему дар провидения Бог дает одним, а ум — другим? Вот что мне объясните.

— А что тут сложного? Ум не пишет, ум оценивает. Правильно все, ведь провидение — это что? Знание целого. Будущее в прошлом, вся вода в одной молекуле. Так? Нет, у меня другое. Проясни, Игорек, в чем наша разница.

— Фима, для вас любовь — приобщение и связь, а для вашего друга — одиночество, отчуждение, — «лотречка» выдохнула слово «любовь», как белый пар от сигаретки.

Балашов понял, что сейчас напьется по-настоящему. Женщина вытягивала из него густой мед мужской спелой сути, которую он еще толком и не осознал в себе. Женщина, в довершение ко всему, звалась Аллой.

— А вы верите, что красота спасет мир? Вот он до сих пор верит, — Игорь указал на Фиму, — в том и разница.

— А что есть красота? — втиснулся режиссер. — Кто-то из немцев сказал, что атака на небоскребы — самое гениальное творение современного искусства. Вы можете спорить, но красиво. Гранд Зироу — это красиво. Красота ужаса. Значит, красота лишена морали! Верно? Хотя, я думаю, америкосы получили по справедливости. Вы как думаете? Спасет такая красота?

— Я думаю, водки и креветок, — заявил Коровин, освоившийся в обществе.

— Почему вы так смотрите на меня, Алла?

— Осторожнее с ним, Алла. Он опасный меланхолик. Самый опасный сорт. Себя считает реалистом, а душа только и требует красоты. Такого можно любить, но не дай вам бог в такого влюбиться. Он понимает в красоте, которая спасет, но и птичку жалко… Не отвечайте ему.

— Какую еще птичку? — спросил режиссер. Вечер, по его представлению, вошел в фазу, привычную для московских тусовок, когда предмет разговора терял свое первоначальное значение, но зато, наконец, обретал смысл.

— Маленькую. Я акварель написал. Окно с видом на небо. Неделю мучался, все не то. Небо, свет, не то. Под свечку ставил… И увидел: небо в порядке, светится небо, только птички не хватает. Вот как выпустил птичку, все получилось, пространство нашло время. Идеальный ряд красоты — это связь между вот такими нашими птичками. Единственная связь, делающая из них стаю.

Игорь отчего-то озлился на Фиму за эту заумь. Фимина заумь частенько производила впечатление на красивых женщин…

— А я тебе скажу, что красота — это способ передачи информации. Хорошо найденный способ.

— Простите…

— Обождите.

— Творчество — это форма размещения всего в малом. Вычленение главных связей бытия. Живопись — умещение пространства и света в клеточке полотна. Перо — синхронизация времени истории с частотой пульса, форма носа и взгляд женщины — анатомия скелетов души, болевших любовью.

— Недолюбовью, — ясным голосом добавила Алла.

— Или недолюбовью. Знаете, чем красота спасет мир? Она просто переживет его, она останется после мира. Как совершенная форма передачи информации о нем. О нас. Я согласен с тем немцем, который сказал о рушащихся небоскребах Нью-Йорка. Хотел бы я услышать его по-немецки, в особой безжалостной точности их языка.

— А вы, как и Фима, влюблены в одну?

— Фима? Я не знал. Он ведь близорук! Одна расплывается в ряд. Понимаете меня?

— В вашей книге вы напишете обо мне?

— Я нарисую. Хотите?

— Умеете?

— А важно?

— Да. Хочу остаться в виде совершенного сигнала.

— Не говорите о совершенстве. Слово пахнет смертью.

— Иногда оно пахнет духами. Иногда — телом.

— Вы помните себя юной?

— Вы наглый, Балашов. Костя будет бить вас в вашу интеллигентную морду.

— У меня издатель. Он задавит вашего Костю массой. Книг. А обиделись зря. Обида нарушает идеал рта и носа. С ней трудно в печатную вечность.

— Согласна. Но зачем вообще все? Не ради ли моего идеала рта и носа?

— Тогда я точно вас нарисую, не напишу. Или Фима. Он мастер. Вам пора в его ряд. А я пока не опасаюсь старости.

— Это предпубертатное…

— Нет, это профессиональное. Кто боится старости, тому не стоит браться за перо.

— Почему же боитесь тогда собственной книги?

— Не книги я боюсь. А жизни. Сами слышали Вашего Костю: произведение совершенного ужаса, американцам поделом. Вам не страшно от этого? Не слышите, Алла, как «боден» хрустит? Корка по-немецки «крустэ».

— Эра ненависти?

— Напротив. Полноты и любви. Но сперва она вернет нас на наше дикое место и заставит родиться людьми еще раз. Вот! Сам не понимал, а сейчас понял!

— Мы выживем?

— Все?

— Нет. Мы с вами?

— Сегодня? Или всегда?

«Лотречка» приблизила губы к его лицу так, будто все ее лицо из одних губ и состояло. Ему захотелось, чтобы тем же гладким, бархатным шепотом она ответила: «Сегодня».

Но вместо этого она шепнула другое:

— Вы не москвич? Здесь давно таких вопросов не задают. Здесь вообще вопросов не задают.

Балашов осознал, что чем больше он пьет, тем прозрачней трезвеет. И в трезвости видит свою жизнь. В ней многое, почти все, занимает позорно мало внутреннего времени. И кажется необязательным, как вчерашняя водка. Зато остаток… Если бы он нарисовал эту свою жизнь, занимающую все внутреннее время, вышла бы женщина. Тело было бы будто едва скрыто водой, по воде шла рябь, нанесенная ретушью ветра. А лицо — белое лицо. Оно смотрело из-под слюды так, как смотрит на заходящее медное солнце дня рыбак на холодном северном море. Чертами она походила на Машу, но только верхним слоем, а из следующей глубины, дробясь волной, выглядывала Галя. Будто она была та же Маша, только сам Балашов забыл, как совместить их в одном лице. Но и Галя была не последней, ее оценивающий взгляд был еще чьим-то взглядом на него и ставил его самого в ряд экзистенциальных неудач. Только на воздухе возникла у Балашова ясность. Алла, которую они отправились провожать гуртом, потрясла его за руку и произнесла:

— Вы будете стареть быстрее меня, писатель Балашов. Встретимся с вами через год. Или через пять. Или в следующей книге, если для вас это мера времени. Вы тогда будете старше меня. Не страдайте сейчас. Я верю в позднее счастье. Ведь позднее счастье не обязательно перезрелое. Правда?

Балашов заглянул женщине в глаза. В свете уличных фонарей и киосков они заблестели желтыми иголочками. Его стукнуло в сердце: он стал совсем взрослым. Он мог отказываться. Он распознал в себе силу отказываться. Вот ведь, казалось, не пережить эту ночь без лотрековской женской зрелости, иначе ему, маленькому Гауссу любви, не восстановить всего ряда, не провести индукции, не обрести Всей Его Женщины. Но, оказывается, можно восстановить иначе, строже и яснее. Яснее и строже. Почему эра ненависти? Да как раз поэтому!

Он не стал отвечать, а, вдруг склонившись над ней, поцеловал ее коротко в губы, развернулся на каблуках и пошел прочь.

— Э, вернись, интеллигент хренов! Я тебе в морду давать буду, — режиссер Костя устремился за Балашовым.

— Оставь его, — без особой надежды крикнула Алла, но кавалер не обратил внимания на ее призыв.

Он быстро нагнал Балашова, а схватить не успел: Витя Коровин возник за спиной и толкнул режиссера так, что тот не удержался на ногах. Балашов не обернулся. Фима шагом печального иноходца поспешил за ним.

— Ну вот. Фима, вы-то куда? Опять мне одной битого Костю везти? Фима, вы хоть разнимите их! Фима!

Но Фима ушел в ночь, пройдя мимо Коровина, который без фантазии, но искренне мутузил режиссера.

В вагоне метро Балашов обнаружил, что сидит напротив своего друга юности. Они так и смотрели друг на друга под мягкое постукивание колес, спотыкающихся о стыки рельс. На «Курской» Фима поднялся, подошел к Игорю, наступил ему в нетрезвой неловкости на башмак и, не сходя, сказал:

— Искусство живет постоянной смертью. Как любовь. Оттого и сказал немец. А ты жесток стал. Ты одно с другим путаешь.

Балашов отмахнулся. Он устал. Он был готов только на самое существенное, формообразующее. На то, что образует из настоящего будущее. Фима же представился жучком, засевшим в кухонной щели прошлого. Он утомил писателя.

Фима сплюнул, не дождавшись ответа. Балашов тоже раздразнил его до белой ярости. Так у них бывало уже.

— Что тут в общественном месте плюешься! — возмутился ветеран ВОВ.

— Я в общественном. А он — в личном. Вам что предпочтительнее? — огрызнулся Фима и вышел. В окошко уходящего поезда он увидел, как Балашова, бледного, трезвого, уносит в черный желудок тоннеля. И Фиме стало так спокойно за будущее красоты, что он сел на холодный пол и заплакал. За сим его и забрала бдительная милиция.

Странно устроена структура случайности. Иногда случайность по прихоти своей нанизывает события на одну ниточку, словно заботливая хозяйка, припасающая на сушку грибы. У запасливой случайности тоже есть лета, осени и зимы.

Режиссера били на Полянке. Сперва это делал Коровин, потом их, уже на пару с издателем, метелили какие-то местные алкаши, пока призванная Аллой милиция не принялась за всех вместе.

Фиму приблизительно в этот же отнюдь не поздний час били в отделении милиции прямо на «Курской». Не то, чтобы избивали, а ткнули пару раз тонфой под ребра, да по почкам дубиночкой — чтобы порядок знал. А то ходит по Москве без денег. Тут бы и трезвому не грех объяснить, а этот еще и подгулямши.

Фиму прекратили ущемлять и отпустили до странности легко после того, как он, и не протестуя и не прикрываясь от тычков, спросил у молоденького усердного сержанта:

— Вы фашист?

А в партию Балашова судьба все же внесла некие коррективы. Он доехал до дома без происшествий. И уже возле родного подъезда к Балашову подошел парень. С детства Игорь не любил таких парней. Такие приходили к их школе, которую звали в народе «еврейкой», убежденно, как дань отбирали «десть копеек», ухмылялись криво, сплевывали и уходили в свои дворы. Они побеждали всегда, и только Фима не хотел этого признавать и раз за разом получал от них по лицу. Игорь боялся их глаз, выдающих про их жизнь нечто очень простое, важное и белесое. Как водка. Им было просто, ему — тяжело, и это пугало больше костистых кулаков и бесчувственных рыбьих глаз.

Вот такой парень стоял перед ним, и сворачивать Игорю было некуда.

— А закурить у тебя есть хоть, брателло?

— Не курю, — ответил писатель. Он заставил себя встретиться с парнем взглядом и вдруг поймал себя на том, что полон не страха, слабого, как размякший сахар, а горькой, как чеснок, ненависти.

— Ты грубишь, брателло. Не ты ментам моего кореша сдал? Ты, сто пудов, по роже вижу.

— У меня не рожа. У меня лицо, — как можно спокойней произнес Игорь.

— Было лицо, а будет морда. Евреям, — он выставил ударение на «ям», — теперь везде козья морда. Американцам — коза и жидам вместе с ними.

Балашову впервые в жизни захотелось крикнуть, что он не еврей, что он и есть еще настоящий русский. Не от страха крикнуть, нет. Но он постеснялся своего отца. И Фимы. И Маши, до которой не успел дойти нескольких десятков шагов.

— Пропусти. Я устал, парень.

Парень скособочился, уши на голой голове встопорщились.

— Домой! На самолет садись, вот тебе домой.

Он ударил Балашова в лицо. Сильно, крюком. Игорю всегда казалось, что если вот такая шпана ударит его в лицо, то он обязательно пропустит летящий кулак и упадет. Больше боли его пугало само лежачее постыдное положение, неминуемое поражение травоядного от хищника. Но вот костяшки кулака ткнулись ему в скулу, а Балашов стоял.

— Ах ты, сука жидовня! — парень ударил Игоря ногой в пах, но угодил в бедро. Удар вывел Балашова из оцепенения. Он бросился на парня и с неведомой доселе силой пихнул на стену. Тот от неожиданности потерял равновесие и ударился об угол у дверного проема. Балашов напрыгнул на него, обхватил руками и клюнул головой в нос. Один раз, потом еще и еще, пока сам сильно не ударился носом о затылок. Тогда он расцепил объятия, схватил всей ладонью того за лицо и макнул о кирпич стены. Парень укусил его, но Балашов вырвал ладонь и ей уже, не мудруя, нанес новый удар. Самому удар этот показался несильным, но противник вдруг отвернулся и осел. Он бросил бить Балашова по ребрам, прикрыл голову руками. Игорь вошел в подъезд. Страх и ненависть освободили его разом.

— Я тебя найду еще, чмо! — донеслось в спину. Игорю жгуче захотелось курить. Встать у двери в собственную берлогу и выкурить сигарету. Или лучше папиросу без фильтра. Она бы догорала так, как догорел этот вечер, как догорела на вдохе его Москва и его юность. Все. Он скачком стал взрослым. Бесповоротно. Эра ненависти, провозверстница строгой любви.

— Ну, что опять? В детство вернулся? Недодрался? — качала головой Маша, разглядывая его лицо в слабом свете люстры в коридоре.

— Все. И Москва кончилась, — силился объяснить ей свое настроение Игорь, — если я их бью, если я такой же, значит, все. Ой, осторожнее, йод зачем? В России народ бил интеллигенцию. Варварство, хамство, но и темная уверенность в общей своей правоте. Эта правота массу превращала в народ. А сейчас я понял — стержень из народа вынут. Осталась масса. Знаешь, игрушка детская, пирамидка. Основание, на нем палка, на штырь нанизаны диски разноцветные. Штырь-то вынут уже, оказывается, только никто не распознал, не толкнул пока диски. А они только на силе трения держатся. А еще знаешь что? Мне радостно все равно! Как будто и хрен с ней! Как будто освободился. Теперь как в бане отмылся. Жениться могу. Уехать могу. Все могу. Хочешь, в Германию отъедем? Я Володю Логинова понял.

— А ты, классик мой любезный, к утру не забудешь, что говоришь? Выйду за тебя, уши развешу, поверю, что ты взрослым стал, а назавтра опять судьба России больше моей судьбы тебя растревожит? Представь только, Балашов, что может быть ужаснее мужа, которого судьба России тревожит больше судьбы его женщины?

Они сидели на кухне и курили оба ее тонкие сигареты «Вог», умещающие в себя два вдоха.

— Я теперь сильнейший. Весело оттого и одиноко. Понимаешь меня? Не когда взялся писать, не когда в чужое огромное влез, не когда стрелялся с туркменской ратью. А сейчас! Ты знаешь, я тебе изменил сегодня. И не стыдно.

Балашов, которого Маша потянула за рукав, замотал головой. Ему захотелось искурить этот день до бессилия. Маша его поняла. Она ласково погладила его по голове, холодным указательным пальчиком осторожно провела по распухшему нагорбившемуся носу.

— Иди, маленький, укладывайся. Жизнь у нас такая — мне иногда с мужчиной легче, чем с женщиной. И про измену я знаю — изменивший мужик либо как кот ластится, либо грубит, как мальчишка, словно это его обидели. А ты у меня верный. Битый, да верный. Потому что у тебя все бабы твои — не бабы, а Женщины. Нет, даже так: Женщина. То есть в итоге опять я. Это оттого, что ты, Балашов, не заражен цинизмом. И за это достоин сохранения рода и моей любви!

Ночью Балашову снилось, что у него ребёнок. Ребёнок был чужим. У девочки была мать, но её лица он никак не мог разобрать, из-за нетвёрдости черт. Потом появился Кеглер. И забрал с собой женщину. Одну. Балашов из сна попытался догнать их, он хотел померяться силами с Кеглером, вернуть женщину и, приблизившись к ней близко-близко, разглядеть её лицо. Или ощупать ладонью, как слепой. Но они удалялись от него всё дальше, он не мог бежать за ними, потому что ребёнок цепко держал его за руку, и рука удлинялась, растягивалась, как будто кости в ней стали резиновыми, но всё-таки останавливала его.

— Куда они? — спросил он у девочки, которая, это было ясно, была уменьшенной копией матери, но лица её тоже нельзя разобрать.

Девочка оставила вопрос без ответа. Она только крепче ухватилась за балашовскую руку. Казалось, у неё были не ногти, а крохотные, острые, как у мышки, зубки. Игорь очнулся от боли. Сердце билось часто, напоминая о неизбежности похмелья. Машины глаза глядели на него. Балашов нащупал ладонью линию её лица. На ладони осталась тёплая влага её дыхания.

— Эй, Балашочек, вас вызывает Кельн…

После разговора с Логиновым Балашов обнаружил Машу спящей. Он заставил себя подняться, выпил воды, сел за стол на кухне, и, ёжась от озноба, выдохнул из себя странный рассказик. Потом вынес на кухню телефон и позвонил Фиме. Тот не удивился.

— А, привет. Да что ты. Сейчас все по ночам звонят. Время ведь сдвинутое. Только что Алла звонила, понравился ты ей. А издателю твоему палец сломали. Нет, не тот. У неё ночует. Такой вот московский винегрет. Нет, и режиссёр там. Что ты, у неё квартира сталинская. А детей бывший муж на выходные забирает. Нет, я опохмелился уже. Рассказ послушаю. Спать мне всё одно заказано, меня ведь менты приняли. Я как заглянул в собственную почку — сразу натюрморт зачал. Назову его «больная почка». Знаешь, что, оказывается, в больной почке главное? Не камень, а дырочка от него. Не присматривался? Алла сказал, что ты — последняя надежда женской России. Но надежда зряшная. Что скоро женишься да уедешь. Правда это?

— Ты слушать будешь? Там про надежду всё!

— Нет. Не буду.

— Тогда слушай.

«Собака, издали напоминающая овчарку, лениво приподняла голову от земли и вдруг залилась недобрым лаем. С её большого плоского лба взлетели в испуге две крупные зеленые мухи. Мотор за оградой еще порычал и замолк, и через минуту на участок зашел сосед. Но к нему собака никакого интереса не проявила, и улеглась вновь, звякнув цепью. Из дома, на крепко сбитом крыльце, появился хозяин.

— Ну, чего ты ухмыляешься… Чего ты все ухмыляешься, — вместо приветствия произнес гость. Голос у него был громкий, но при том покатый. Буквы скатывались с него, как капли с крыши после дождя, а слова выходили округлые, будто на их кончиках он незаметным движением развешивал крохотные мягкие знаки.

— А чего ж? Чего ж не ухмыляться? Чего глаз морозить, как некоторые? — встретил его хозяин. Гость был повыше его на голову, лыс и не быстр в бедрах, в противоположность ходкому хозяину.

— Чего ты пришел? С марта, как дорогу забыл, а тут приехал. Июль, чай.

— Да труба. Нет короткой? — гость посмотрел широким взглядом за голову собеседника, на реку, измельчавшую от жары так, что, казалось, по обнажившим скользкие затылки валунам можно было бы допрыгать до того берега.

— Нет. Нет короткой.

— Жаль. А рыба как? Идет?

— Ползет. Какая рыба, вода как в бане. Солнце-то как утюжит. Ради этих карандашей не стоит и сеть подымать.

— Так на большой Ладоге есть. Лещ, люди говорили. Помнишь, сам рассказывал, в том году аж кипело от леща!

— Лещ… Да не лещ. Ручейник.

— Да, гродом брать его надо.

Помолчали. Закурили.

— А у меня сеть украли. Тридцатку. А через сороковку они сквозят.

— Сеть? Вот с месяц была у меня сеть. Заехал бы да спросил. А то как труба короткая — явился, не запылился.

— А у меня ж девка, знаешь? Чего? Да брось, точно знаешь. Чтоб до тебя не досказали… Ты же с Валюхой Пустолайкой знаешься. Она чтоб не донесла?

— Да не знаю я. И что?

— Что! Два месяца как. Моя-то родила!

Хозяин затушил папироску и сплюнул:

— Ох и дурень ты. Старый ты дурень.

Гость покачал головой. Решил было обидеться, но передумал.

— Не, я что? Это она дура. А девка ничего, здоровая. Сеть-то, если всплывет, мне дай. А то семью, вишь, кормить теперь…

— Дай. Сам знаешь, как у нас сети всплывают. Будет — дам. А как она у тебя так быстро?

— Как быстро? Нормально, как положено. Девять месяцев, как у людей. И девка ничего, здоровая вышла, вот как бывает! Знахарша-то пугала, тоже мне. Молоко, видишь, у моей ядовитое, так что теперь в город за детским катаюсь. По сто рэ за штуку — во забота пошла. Деньги текут, как вода сквозь сеть.

— То и я говорю. Дурак. Мало тебе твоей первой… Ладно, давай из длинной тебе короткую-то отрежу. Рукавицу надену…

Когда хозяин удалился в сарай, сосед подошел к собаке, присел со вздохом и заглянул ей в глаза.

— Ну что ж, что пьющая? А кто не пьющий? Ты вот на реке хоть одну назови? А река-то, хоть не Волга, поди не ручей. Дураком зовут. А вот теперь бегать надо. И бегаю. А так, без этого, оно зачем? Так и умрешь от пустого. А я нет, мне и умирать некогда. Бегаешь как собака. А то, что молоко ядовито, оно ничего. Сама посуди, все одно, куда ни глянь — одни напасти. Если все в расчет брать, то и не родишь. Ты как думаешь?

Собака, не поднимая головы, закатила понимающе глаза и подставила лохматый бок.

— Тьфу ты, я с тобой по душам… — Гость виновато улыбнулся. — Хотя и понятно. Ласка — она всем первое дело. А то говорят, дурак. Старый еще… Молоко, говорят… А ей ласка эта не нужна, что ли? Нет, теперь самый клев в судьбе попер. Тридцаткой еще разжиться — и хорошо. Вроде жить нужно. Не потому что привычка, а вроде как есть зачем».

— Ну?

— Я не понял.

Игорь повесил трубку. Не то что за рассказ обиделся, а вдруг устал. За окном вскипало серое молоко. Он вернулся в кровать, закрыл глаза и услышал шёпот:

— Ты меня замуж берёшь ещё, Балашов? Ты возьми меня. Пожалуйста. Я тебя… люблю.

— Я знаешь что поняла? Пока ты читал, поняла. Изменить тебе могу, а всё равно с тобой буду. Знаешь, настоящая верность — не когда не изменяешь, а когда возвращаешься. Да ты знаешь, ты теперь сам взрослый. И не спеши дуться. Я и другое поняла: я бы ночь с другим мужчиной могла бы рядом провести. И ничего, тебе бы осталась верной. Даже кайф в этом, оказывается, особый. Правда.

— А ты предыдущему мужу своему как, изменяла? — Балашов постарался задать вопрос спокойно и не открыл глаз.

— Бобе? Ты про него? Когда любились — нет, а как замуж — не без этого. Только он первый гулять пошёл. Ты же его знаешь. Он добрый, но всего сердца не высосет. А если снаружи хоть краешек оставить — все. Либо схимой смирять, либо на волю отпускать.

— А я что?

— Дурачок. Я тебе уже целое утро растолковываю: я твоя. Твоя — и больше ни слова. Спроси у твоего Логинова. Он в теории разложит, как такое бывает. Только у меня условие — через ЗАГС. Согласен?

— Ты хочешь? Знаешь, мне сон пришёл, — Балашов тревожно, сбивчиво рассказал про Кеглера и про ребёнка. Маша странно посмотрела на него:

— Дурак. Дважды дурак.

Игорь согласился. Стало легко, и он сразу уснул. Задремала на его груди и Маша. Она спала, впервые за ночи с Балашовым, слегка похрапывая, будто вдруг стало ей всё равно, что там подумает спутник по жизни, и так, в избывшем тревогу сне могла бы пребывать, наверное, несколько сот утренних лет. Но настойчивый телефон снова извлёк их обоих из сна. Как подсолнечное семечко из упрямой, неподатливой, но всё же расщёлкнувшейся, скорлупы. На сей раз звонил Миронов.

Миронов призвал Балашова к осознанию ответственности. Говорил о верности их прогностики, заверил, что теперь-то начинается дело. Естественно, по всем фронтам. Мобилизовал на приезд в ресторан «Шинок» к пяти часам вечера. Балашов молча ощупал взглядом стены в поисках циферблата. Стрелки убедили в наличии полдня. Логинов и Миронов за одну ночь, за одно утро — многовато.

— Никакая женщина не вернёт тебя к жизни так, как «немировская» горилка, подкопченная салом. Друг твоего германского друга к нам с юга в гости. Теперь пошло. Теперь все резервы. Васю под ружьё. А книги — после. Сначала, как учил недоучившийся студент из города Симбирска, медовая с перцем, потом телеграф, почта, мосты. Ну а уж потом — учиться, учиться, учиться.

Игорь понял, что ехать предстоит неизбежно. Но отрыв от Маши пережил болезненно, как отрыв младенца от пуповины.

— Я с женой… — промямлил он.

— Бросай это дело, нет ничего более временного, чем это постоянное. Теперь для нас с тобой мужские дела. Знаешь, что общего у диверсанта и поэта? Оба не верят словам «вечно» и «навсегда».

— Ну что, поедешь? Муж! — потянулась Маша.

— Свистает всех наверх. Тогда ведь спас меня. Как не пойти?

— Меня не брать велено?

— Нет, почему, — постарался слукавить Игорь, — ты просто дома подожди меня, я скоро. Человек приезжает с юга, не поймёшь его.

— Ну да, на троих им тебя как раз не хватает. «Шинок» — место не дешевое. Если будешь сам платить, на обручальное золото не хватит.

— Хочешь, не пойду? — предложил Балашов, хоть ему стало жаль лишиться холодной горилки.

— Хочу. А знаешь, чего ещё хочу? Забери меня, правда, на какую-нибудь Луну. Такую, где писатели пишут, военные воюют, шпионы шпионят, женщины, такие, как я, ждут в постелях своих кавалеров. В какой-нибудь Бейрут. А?

Балашов ушёл не только с тяжелой головой, но и с тяжёлым сердцем. Луна — это даже дальше, чем река Урал…

В «Шинке» Игорь еле разыскал «афганца». В субботу кабак был полон состоятельных, хорошо одетых людей, и Игорь испытывал неловкость, рыская меж столами в залах. Он, дыша перегаром на официанток и заискивающе улыбаясь, объяснял, что его здесь ждут. В одном зале он побывал трижды. Охранник начал уже приглядываться к нему пристально, но тут Балашова под руку прихватил Андреич.

— Ты что, ослеп? Морковку надо есть, чернику. Третий раз мимо проходишь. Ну ничего, у нас один дух во время штурма Тадж-Бека целый десантный батальон мимо аминовских казарм провёл. Но тебя даже за смертью не пошлёшь… Игорь посмотрел на часы. Было без пяти пять.

— Ну какие пять, Игорь? Я как позвонил, так и надо ехать. Что же я всё за вас думать должен?

Выяснилось, что Миронов уже успел отобедать с Соколяком, причем, как догадался Игорь, звонил ему «афганец» как раз во время этой встречи. Он живо представил себе, с каким выражением лица тот произносил при госте свои поучения. Мерзавец… Впрочем, первый же «Немиров» скрасил досаду, и писатель вновь стал восприимчив к краскам, коими Миронов живописал масштабное полотно геополитической жизни.

— Это наш гражданин в Ташкенте, — представил Игорю сидящего за столом человека Миронов. Человек был словно внесен в зал вместе с массивным стулом, он слился с ним в монолит. Похожее на дыню лицо излучало блаженство и лукавство. Лукавство было даровано природой, блаженство — горилкой. Великолепное сало, коим славился «Шинок», человека из Ташкента не интересовало.

«Наш гражданин» после появления Балашова вскоре исчез, успев осушить штоф с зельем. Стул с высокой спинкой осиротел.

— Вот подтягиваем резервы. Узбеков подключил. Сейчас и немцы в бой. Старые связи. Русским под Каримовым тяжело. Из-под него последние высачиваются. Где еще остались, спросишь? В СНБ! Наши. Потому что специалисты, их тогда еще готовили. А сейчас кто их будет готовить там? Каримову больше всех других специалисты нужны. Значит, наши. Пиндосы ему чем, кроме денег, помогут? Сегодня с ним, а завтра с чертом самим…

— А зачем узбеки?

Миронов рассердился. Как можно не понимать! Он пожаловался на Васю Кошкина, пропустившего общий сбор. Он сказал, что воспитывать их, молодых, надо. Захмелевший Балашов возгордился приобщением.

— Ты, Игорь, свою жизнь проспать собираешься? Со шпаной дерешься. Глупо. Тебе теперь любого ребенка опасаться надо. Соколяк с делом приехал, Большой Ингуш на нашу сторону качнулся — моими, между прочим, стараниями. А это дополнительная опасность. Тебе следовало систему ЧЧВ тебе изучить.

Придя домой пьяным, Балашов постарался разъяснить Маше итоги встречи.

— Едешь ты, Малыш, в метро или троллейбусе. Смотришь вокруг себя, и все тебе враги. Старушка за спиной — ты силой воображения представляешь, что она тебя зонтиком в шею. Это ЧЧВ — человек человеку волк. На руки смотри: костяшки набитые — значит каратист. Уши поломаны — в ноги пойдет, борец, если… Эра ненависти…

— А если уши из-под шапки на метр торчат — значит, лягнет?

— Не понимаешь. Не понимаешь. А Ютов своего собственного связника нам заказал! Связник в Афган ушел. Тот, который Картье убил. Но сдал одно имя — Моисей. Представляешь себе — террорист Моисей… Ютов Андреичу тайну выдал за своего беглеца… Миронов теперь даже узбеков под ружье. Мою книгу, сказал, пора в топку Истории.

— А ты? Бросишь?

— Книга вне игры. Я ее Логинову отошлю.

— Тогда ты издателю позвони, а… Он, как ты ушел, меня разбудил, ты свой мобильный дома ведь забыл… Я его так поняла, что книга в печать идет. Он сказал, ты вчера клятвенно согласился.

— Я?!

— Может быть, ты и про обещание жениться запамятовал? На мне, кстати. А я от тебя ребенка надумала. Ты в Историю уйдешь, а мне детка останется.

Самое страшное, что представлялось Логинову в германском будущем, — это профессиональное одиночество. Он даже постарался поговорить об этом с Утой, но та отказалась понимать его.

— Русские все время думают о будущем, о судьбе. Давай поживем сегодня. Не прогорим, а поживем, — отвечала она о своем. Логинов признал за ней правоту, но от того не стало легче. На службе беседовать о личном не было принято, он вконец замкнулся, много времени проводил в своем кабинете и даже попробовал курить. Жить сегодня, судя по всему, на немецком языке значило «работать на завтра».

Тем больше занимало его сотрудничество с туркменом Чары. Бог в лице Миронова послал ему хотя бы эту мужскую забаву.

Шефа редакции одолел испуг, и он решил не затыкать рот Логинову, пока не станут ясны последствия первой скандальной «туркменской» передачи. Но время шло, а последствий не было, ноты протеста из Ашхабада не поступило, и даже Берлин не нахмурил брови. Выходило, что расчет сотрудника оказался верен! Шеф успокоился, и Володя, увидев это, вошел во вкус. К ревности редакционного коллектива он утвердился в глазах начальства в качестве профессионального знатока туркменского режима, коему позволено то, что не дано другим, — и в каждой передаче он стремился рассказывать позаковыристей о парадоксах туркменского ханства. Материалы поставлял Чары, не растративший, вопреки ожиданиям полковника Куроя, полученные им доллары на порочных женщин, а вместо того колесивший на полученные деньги между Астраханью и Москвой в поисках историй и их свидетелей среди туркмен, бегущих и бегущих от своего Сердара в Россию. Логинов не знал, что, прежде чем сообщать в Германию о бедствиях туркменского народа и об очередных невероятных затеях Великого Туркменбаши (затеи вроде переименования месяцев и дней недели, запрета на золотые зубы, и так далее и так далее, особенно забавляли логиновского шефа), Чары выходил на связь с Андреичем, и тот давал отеческое добро на передачу сообщений для логиновской радиостанции.

— У собаки один хозяин, — в самом начале убедил он Миронова, когда тот раздумывал, стоит ли «дарить» подарок Куроя Логинову.

— Собака знает своего хозяина. Но не всяк хозяин, кто держит поводок…

— Битой собаке не тот хозяин, кто первый кость даст, а тот, кто на цепь сажает.

После этого Миронов успокоился. Конечно, что бы ни врал ему лукавый туркмен, с полковником Куроем у них свои дела — не волшебной же палочкой сотворил афганец полезного и разговорчивого Ходжу Насреддина. Но пока они с Куроем в одной упряжке, Миронову не было заботы до связи афганца и туркмена. А вот аристократ германский с его принципами и холостой трезвостью — тут следовало держать ухо востро.

Впрочем, Миронов Логинова недооценил. Тот, уцепившись за хвостик темы с туркменами, терзал Чары, торопил его, но сам искал и другие источники. Уже через месяц его программа привлекла к себе уважительное внимание коллег с Би-би-си, конкурентов со «Свободы» и с «Немецкой волны», и профессиональных правозащитников, занятых проблемами Центральной Азии. Стали слушать Логинова и в Ашхабаде. Прислушивались в здании, расположенном напротив библиотеки Карла Маркса, но с не меньшим рвением отчеты по его передачам составляли и в бывшем президентском дворце, отданном службе президентской охраны. Не оставляли без внимания нового идеологического противника и в МИДе. И в аппарате. Сам Храмов начинал день с вопроса, не изобразил ли снова что-то ужасное «этот немец» — Храмову приходилось особенно тяжко, поскольку ему выпала доля первым докладывать о провокациях иностранной прессы самому Великому Сердару. Сердар был по-мужски велик, но по-женски впечатлителен, а потому даже министры входили к нему с неприятными новостями на цыпочках.

Заинтересовались Логиновым и в пакистанском посольстве. Одноглазый Джудда слушал передачи в сети Интернет, делал пометки на листочке и то и дело улыбался. Он сам не мог объяснить, что вызывало однобокую его улыбку, но парень из Кельна скрипучим голосом так произносил «Мазари-Шариф», что Белая мечеть сразу вставала перед глазами старика-афганца, и в сердце шевелилось живое: боль и радость. И думалось о том, не встречались ли они когда-то с этим парнем лицом к лицу под Джелалабадом, Хостом или Шиберганом. «Радиологинов» служил доказательством укромности и открытости, утробной и не случайной связанности частей мира. Иначе чем объяснить, что именно из Кельна звучал занудный голос, рассказавший миру о связи шахидов Черного Саата и песчинки-Кеглера? Из Кельна, где и поселились в благополучии его, Джудды, посланцы смерти, его брат Черный Саат и трое его спутников! Джудда, как истинный верующий, не верил в случайности такого рода.

Одноглазый Джудда вглядывался вдаль, условно называемую Западом, и усмехался. Логинов. У микрофона. Смешно. Если бы там не было Пустынника, если бы Черный Саат готовил бы дело без Пустынника, это не было бы смешным, а вызывало бы одно беспокойство. Но Керим там, и Одноглазый улыбался. Замысел небесного игрока обязательно будет разгадан Пустынником, он не оставит места случайностям. Пустынник равен ему, мудрому, терпеливому Джудде. Одноглазый Джудда умел не торопить события, а точнее — не гнал их в бег по своей воле, как хороший наездник не хлещет доброго скакуна, знающего дорогу и торопящегося к питью и корму. Всаднику надо было лишь чувствовать колышущееся под ним мускулистое тело. Но он знал также, что в ожидании большого тем большее внимание следовало проявлять расстановке во времени мелочей.

Одноглазого Джудду беспокоили мелочи, окружающие Пашу Кеглера. Из мелких брешей сквозило тревожное отсутствие целого. Никак не удавалось увидеть тот стежок, который собрал бы воедино события последнего месяца: появление Кеглера на телевидении, странное возвращение подручных генерала Назарова из Москвы и, наконец, то неясное, что под самым его боком происходило здесь, в Туркмении, с тем же самым Кеглером. Все это не вызывало бы улыбки у Джудды, но с Востока на Запад теплый воздух донес голос некоего Логинова, никому не ведомого Логинова — и Одноглазый с благодарностью взглянул на небо и улыбнулся. Другого, не мудрого, охватил бы испуг, но… луне не осветить дневной дороги путнику, зато ночью…

Одноглазый Джудда вел шахматную партию с сотрудником пакистанского посольства в Ашхабаде Ахмадом Джамшином. Фигурки, беременные свинцовыми грузиками, прикрытыми зеленым бархатом, с мягким стуком передвигались по доске, исполненной из красного дерева с инкрустациями.

Джамшин считался сильным игроком. Он даже выступал на турнирах и старательно тратил часы на изучение правильных дебютов, миттельшпилей и эндшпилей.

Но Одноглазый Джудда в качестве соперника внушал Ахмаду Джамшину великое уважение и в той же мере раздражал пакистанца. Одноглазый Джудда играл в иные шахматы. И против его шахмат изощренный в умениях разведчик раз за разом оказывался бессилен.

Партию со своим отцом Одноглазый Джудда играл около двадцати лет. Они начали игру вскоре после начала советско-афганской войны, перед его уходом из дома-дворца в провинции Пактия. Отец оставался, и, прощаясь со старшим сыном, вместо напутствия расставил фигуры, сделал первый ход королевской пешкой и потребовал у Джудды ответа. Отцу тогда было около шестидесяти. Или больше. Но фигуры были еще старше. Печальные морды коней походили на вечных сфинксов Египта. За пятнадцать лет Джудда и его отец дотянули до миттельшпиля. Потом старик ушел из жизни. В год они делали по два-три хода, иногда — по одному. Ходы отсылались с гонцами, их переносила голубиная почта, несколько раз он сам посещал родное жилище, в трудном 83-м фигуры так и остались нетронутыми, а в 85-м, еще в начале весны, под Гардезом, он потерял глаз, но успел до следующей зимы дважды прыгнуть конем, чем изрядно досадил родителю. Потом он ушел собирать добровольцев в Эмиратах, в Йемене, в Пакистане (в это время он и получил новое имя — Одноглазый Джудда). Они с отцом не спешили. «Мудрость арабской игры в том, что партия равна жизни», — так еще его прадед наставлял его деда, так Джудде передал заклинание времени отец. Джудде с его складом ума слова эти были открыты во всей полноте: все партии, поражения, удачи — это и есть одна комбинация длиной в жизнь. Противника в ней нет, противником себе можешь стать лишь ты сам.

Отец ушел из жизни, его эндшпиль прервала глухая смерть, но для Джудды в этом открылась новая сторона его шахмат. Главное в партии — ее непрерывная линия. То, что пакистанец Ахмад Джамшин с почтением называет стилем, не понимая, что передвижение фигур по доске — это доступный глазу разрез более сложной игры, в которой движения совершаются по дугам времени, параллельным друг другу. Фигуры — символы звездных линий судьбы, перенесенные на плоскость полей. Расчетливым умом расчета понять этого нельзя, эти линии надо видеть другим умом. Джудда называл такой ум верхним или «осиным». Такое определение — «осиный» — он позаимствовал у странного моджахеда Керима по прозвищу Пустынник. У каждой осы поодиночке нет ума, обладающего даром прозрения, но вместе осы ведают пути звезд. Рой ос связан с вечностью подобием малого огромному. Джудда не вполне понимал слова Керима и, если быть откровенным с самим собой, при всем почтении, которое он испытывал к этому человеку, не любил его, ревновал к нему, к тому преклонению, которое другие выказывали ему собственному уму. Джудда считал себя самым мудрым и опытным среди людей Назари, и все-таки ему казалось, что люди, знающие Керима, тому отдают в этом первенство. Поэтому он «осиный ум» Керима переименовал в собственный «верхний ум». Как бы то ни было, когда Одноглазый воин садился за шахматную доску, то каждый раз убеждался и в наличии, и в преимуществе «верхнего ума», который позволяет целиком видеть кристаллы конструкций, составленных из фигур, а не считать последствия каждого отдельного хода.

А пакистанец, играя с Джуддой, раз за разом наталкивался на одно и то же — правильно разыгрывая дебюты, он получал ощутимое позиционное превосходство, шел на дожимание и вдруг увязал в непонятном, не просчитываемом. Он словно двигался по вязкой трясине. И уже не Одноглазому приходилось спасать короля, а ему самому впору было хвататься за соломинку и вытягивать себя на сушу. Иногда это удавалось, чаще — нет, но Джамшина больше поражений задевало то, что и после, занимаясь разбором партий, он не мог с точностью определить, где совершил ошибку. Неприятности обычно исходили от кавалерии Джудды. Тот старался не разменивать коней как можно дольше, и они в непредсказуемой прыгучести превращались в истинных шайтанов. Кони Джудды нарушали все представления мастера о шахматном времени. Одноглазый не жалел потерянных темпов, тянул с рокировками, оттягивал конницу из пекла боя за линию пехоты обратно. Иногда он задумывался на часы. Взгляд у него при этом был столь отрешенным, что Джамшин пребывал в уверенности: старик уважает дурман-траву. Пакистанец любопытствовал и раздражался, оттого что угадывал: а ведь Одноглазый Джудда и его самого как фигуру включает в свою игру со временем, и оттого мастерство Джамшина, изощренное, но плоское, бессильно в пространстве иных логик. Пакистанец предпринимал попытки бороться с такими «нешахматами», просил старика согласия играть по часам, но Джудда усмехался узким ртом и отвечал: «Вы близки к Европе, устат. Близки к Европе. Европа посадила время в стекло и измерила его песчинками. Я видел. Отпустим хоть мы соловья времени на волю!»

Во время скитаний по Саудовской Аравии и Сирии Джудда раздумывал о ходе, оставшемся за ним в партии с отцом. Однажды его озарило, что в партии есть полное подобие большой жизни, которая служит мостом между звездами и верующим человеком. Открытие поразило его: ведь если большая партия-жизнь в точности подобна малой — значит и весь мир подобен ему самому. Тому, который есть символ своей партии длиной в жизнь! Так неужели весь мир, сотканный из миллионов партий, можно уподобить, привести в соответствие «по себе»? Ответ, как после долгих раздумий понял Джудда, следует искать не в логике и не в мистике, а в опыте. Опыте изменения мира познанием соответствия.

«Шахматы открываются не глубиной замысла, а ясностью видения», — вывел и свою формулу Джудда и с тех пор перестал просчитывать ходы с прежней тщательностью. Главное — соблюсти непрерывность себя.

Звезды — это Аллах. Звезды и буквы. Их геометрия и их тепло — суть белое и черное Больших Шахмат. Человек — слово, написанное несколькими буквами. Но только одна из них — это ты сам. Нить человеков сохраняет собой память начального слова, произнесенного в тишине Аллахом. Сохраняет и скрывает в себе. Слово это — не о добре или справедливости. Не о любви. Это слово — формула. Разгадка истинной геометрии. Формула открыта сохранившему и знающему свою букву.

Спокойный Ашхабад, похожий на спелую вишенку, опущенную в чашу с простой водой, открыл Джудде закон возвращения партий. Закон объяснял ему то, что он обнаружил раньше: история повторялась столько раз, сколько на земле появлялся Джудда. История открывалась одной партией, потому что он появлялся в истории. Он был ключиком, она — замком.

— Ваши кони… Сегодня я справлюсь с ними, — потер сухие ладони пакистанец и сделал сильный ход слоном, связавшим коня и туру черных.

Джамшин, свято чтивший шахматные добродетели, в играх со стариком постоянно нарушал одну из главных заповедей. Он не мог сохранять молчание и, сам дивясь себе, то и дело выплескивал напряжение состязания в форме витиеватой речи.

— Да отрежет неверный мой ветреный язык, но поймать Вашего коня, мудрейший Джудда, — радость для меня бо́льшая, чем для нашего союзника Буша — Зию Хана Назари. Мне по ночам мерещатся ваши кони в засаде.

Джудда огладил седую бороду. Ему понравилось, как соперник отозвался о его конях. Он выдвинул вперед вторую туру, ставя ее под слона. Джамшин надолго погрузился в раздумья. Он не мог до конца просчитать последствий принятия жертвы и, отказавшись от выигрыша материала, пошел на обмен легкой фигуры на конницу.

— Желающий победить в войне должен приготовиться проиграть сражение, — сказал Джудда и отпил зеленого чаю. Тура черных вспорола завоеванную было белыми горизонталь.

— Мудрейший Джудда, я столько проиграл вам сражений, что готов победить в войне. Вы самый неудобный соперник, которого я встречал. Но ведь я нашел к вам ключ? Я раньше был излишне жаден. И правилен. Но вы открыли мне новый путь. И благодарность моя столь велика, что она превзойдет радость от моей победы.

Одноглазый снова не скрыл улыбки. Хвастовство пакистанца раньше служило ему хорошим знаком. Значит, скоро ему будет подарена комбинация, неминуемо ведущая к одолению над белыми… Хотя, вспомнил он, сегодня — особенный день. Сегодня большая партия требует жертвы в малой партии.

После того как американские и британские военные самолеты принялись уничтожать уже покинутые афганские лагеря Назари, а их агенты, рассыпая перед собой звонкое золото, пошли по следу Великого Воина Джихада, Одноглазый Джудда внутри себя разорвал связь с Зией Ханом Назари. Большая Война разворачивалась не на день и не на год, и для победы в ней ему, Джудде, предстояло вести партию только от себя. Он знал от Джамшина, что Назари не только цел и невредим, но знает о каждом шаге ищущей его псарни. Но знал он и иное: и Назари стал фигурой в игре, и не от него теперь зависит ход партии, как раз дошедшей до середины.

Одноглазый Джудда принял решение: конец ожиданию, пришло время убирать всех, кто мог вывести на след его коня. На Черного Саата и его группу. Этот конь — решающая фигура в его партии, и пусть для победы придется расстаться с самим Назари.

Одноглазый Джудда укрепил выдвинутую туру второй турой. Его атака выглядела солидной, но он знал, что вскоре позиция черных будет обречена. Так надо… Опытный Ахмад Джамшин уловил благоприятное дуновение эфира. Он внимательно посмотрел поверх головы старика, словно хотел справиться у звезд, не замыслил ли искушенный афганец особое коварство. Звезды мерцали в окне спокойными, сонно моргающими светлячками.

«Тысячи глаз, смотрящих в никуда», — подумалось пакистанцу. Шахматные ночи со стариком часто навевали на него поэтическое настроение. Может быть, в том и причина его неудач. Джамшин углубился в расчет и, наконец, решился двинуть на королевском фланге в атаку пехотинца.

— Эта прохладная ночь станет ночью моего позора, устат Джамшин, — покачал головой Джудда и изобразил глубокое расстройство, — я знаю, что раньше вы просто жалели мои седины.

— Общение с вами, мудрейший — уже награда мне. Я давно хотел спросить, но смущение сковывало мой неловкий язык — отчего вы, мудрейший, не стали великим правителем? Вашему опыту, отваге и изощренному уму могли бы позавидовать многие моджахеды, желавшие власти! И даже Ахмадшах Масуд…

Пакистанец сознательно замкнул свой вопрос упоминанием об Ахмадшахе. До разведчика пока доходили только слухи, что к убийству Льва Панджшера приложили руку и люди Зии Хана Назари, и высокие чины их межведомственной разведки в Исламабаде. После терактов в Нью-Йорке в спецслужбах пошла такая тряска, что непосредственный начальник Джамшина, генерал Хак, открыто ему сказал: «Сейчас наш котел мешают большой американской ложкой. Главное — не попасть в брызги». Дабы не попасть в брызги, Джамшину не мешало знать, что происходит наверху. И кто, как не Джудда, за заплывшим оком которого спрятано столько тайн, мог бы открыть ему на это глаза? Тем более что проявить внимание к афганцу попросил и дядя Джамшина, генерал Азиз Хан.

Джудда не стал спешить с ответом. Ночь обещала быть долгой. Шаха Масуда он не видел очень давно, но помнил хорошо, лучше многих-многих. Это подтверждало его давнее наблюдение, что у Человека Настоящего одно лицо. А годы то нагоняют, то разгоняют облачка, искажающие явленные раз черты. Масуд был Человек, Джудда видел его лицо. Он никогда не считал его врагом, во многом по той причине и остался после победы над Советами с арабами Назари, не вступив в афганскую междоусобицу на стороне Хакматьяра или Задран Хана. Вот и ответ.

— Никто не принесет афганцу большей беды, чем афганец. Воин Панджшера был умный человек, он избегал большой власти в нашей стране.

— Но это не помогло вашей стране. И его убили, сняли с доски. Как тура снимает одинокую пешку.

— Пешка способна превратиться в королеву. Это королева никогда не превратится в короля. Но, заметьте, короли редко живут дольше всех своих пешек.

Джудда «съел» выдвинутого белого пехотинца. Теперь атака Джамшина должна была постепенно сокрушить его короля.

— Вы правы, мудрейший Джудда. В Европе говорят: «Самый лучший способ возвыситься над толпой — это взойти на эшафот». Но мне кажется, не пешкам по силам убрать его. Это сделали ловкие, коварные фигуры. Кони.

Джудда видел нехитрую вилку, которую ставил ему противник. Он и сам хотел бы знать, стоял ли Зия Хан Назари за спиной у убийц Льва Панджшера. Но Назари если и участвовал, то тщательно скрывал это от афганца Джудды. Последний всегда предостерегал Великого Воина Джихада от участия во внутриафганских распрях, а Великий Воин не спорил с ним.

— Мы сами не служим ли фигурами в игре джиннов? И коню не дано знать замыслы всадника. Вы, уважаемый устат, именно вы, сейчас ближе к сердцу всадника, исполняющего волю джиннов.

Ахмад Джамшин не курил травы, но то ли от звездного мерцания ночи, то ли от того, что его фигуры уже затягивали на худой шее черного короля неумолимую удавку из мокрой кожи, его разморило, как от «дури».

Ему захотелось рассказать, распластать на карте даже то, чего он не знал наверное. Или это старик ворожит его, хитростью надеясь лишить победы? Джамшин собрал волю в кулак, испугавшись упустить успех.

— Мои джинны пока не покинули своих кувшинов, мудрейший Джудда. А всадник — всадник на службе самого шайтана. Я только об одном прошу сейчас Аллаха. Пусть джинны проснутся. Пусть выйдут на волю до наступления утра. Или пусть останется ночь. Ведь это ночь дарит мне беседы с мудрейшим из мудрейших.

Джудда понял намек. Пакистанское посольство в Ашхабаде служило ему надежным пристанищем лишь до тех пор, пока сопротивление старых кадров в пакистанском истеблишменте и в разведке не сломлено генералом Первезом Мушаррафом, продавшимся Америке с потрохами.

Ахмад Джамшин служил ближайшим прикрытием Одноглазого Джудды, и для того, чтобы этот щит надежно защищал от стрел, коих в изобилии ожидали люди Назари, мало было одних денег, которые платил помощникам Великий Воин Джихада, мало было сочувствия идее. Золото — песок пустыни, сочувствие — ветер моря. Нет, нужен страх. Страх не перед Аллахом, не перед миром мертвых, а перед близким, как собственная память. Джудда чувствовал, что Ахмад Джамшин испытывает такой страх перед значительным и таинственным, что связывает Одноглазого старика с небесным замыслом, который приносит ему успех на шахматной доске. Оттого тяжело было поддаться в партии маленьких шахмат Ахмаду Джамшину ради важного хода в большой игре. Важная ночь, важная. Джудда этой ночью сам отдавал черного короля для того, чтобы соперник в радостной благодарности не отказался и принял иную жертву.

Белые прорвались на вскрытую вертикаль, их тяжелые фигуры простреливали уже королевский фланг и готовились вступить во владения черного властителя. Пакистанец уверовал в неотвратимость собственного триумфа.

— Джинны вышли из кувшинов, уважаемый устат. И им нужна ваша помощь. Обращаюсь с вам, к победителю этой ночи, с просьбой о помощи, — произнес Джудда. Единственный его глаз мерцал изумрудом.

Ахмад Джамшин с удивлением оторвал взгляд от доски. Афганец никогда не обращался к нему с просьбами. Все, что Джамшин делал для него, тот принимал как должное. Пакистанцу даже нравилось умение, с которым старик принимал помощь. Будто нужно это не ему, а самому Джамшину. Может быть, так оно и есть? Иногда пакистанец думал, что Одноглазому Джудде чужды нужды этого мира, что его не манит цель и безразлична судьба его эмира. Оттого и удача — его спутница. Удача следует за безразличным. Пакистанец полагал, что Джудда — на самом деле суфий, и в его тайной поэтической вере коренится секрет спокойной разрушительной силы. Но чары рассеялись, Ахмад Джамшин, наконец, взял верх над черным королем. Старик оказался уязвим. Ахмад Джамшин ликовал, в его мире был восстановлен порядок. И ради утверждения этого порядка он готов был выполнить просьбу проигравшего старика.

Ахмаду Джамшину был многим обязан влиятельный в Ашхабаде человек, турок Чалок. Чалок сумел за недолгое время сделать в Туркмении головокружительную карьеру. Агент турецкой разведки МИТ, охотно служивший и другим тайным службам разных государств, он стал одним из ближайших людей туркменского Баши, советником Великого Сердара по экономике. Через него теперь проходили большие контракты и большие деньги. С ним старались дружить российские олигархи, перед ним заискивали германские и американские магнаты, его брали в расчет политики, вспоминающие о газоносной нейтральной стране — Туркмении, помещенной Создателем по соседству с Ираном и Афганистаном. Многие, многие удивлялись, как еще существует в списке живых этот шустрый господин, знающий больше секретов, чем иная спецслужба целиком. Но о турке ходила слава, что, за сколько и кому он бы ни продавался, он не выдает своих тайн ни за страх, ни за деньги, поскольку бережет свою жизнь пуще злата. Кто-то этому даже верил…

Одноглазый Джудда попросил немногого у пакистанского разведчика. Ахмад Джамшин должен был свести его с ловким турком. Турок мог бы выяснить через российских «газовиков», кто в Москве вышел на след группы Черного Саата. Замысел афганца был прост и рискован, как королевский гамбит. Джудда знал, что Чалок — это то спелое яблочко, в сердцевинке которого живет червячок. Джудда знал, что крохотный червячок послушен пакистанцу. Нет, турок не сел на крючок МВР, не таков этот тертый парень. Кто играет в регби с великанами, не боится споткнуться о кочку. Но для того чтобы выполнить маленькую просьбу Джамшина, этого червячка довольно. Так рассудил Одноглазый Джудда, уступив партию в шахматы пакистанцу.

Но если просишь у эмира мешок золота, попроси и ишака. И Джудда просил у Ахмада Джамшина помощи в решении еще одной, совсем маленькой проблемы. Если уж найдутся те люди в Москве, которые проявили излишнее любопытство, то как бы убедить их быть немножечко скромнее?

Ничто не обещало Одноглазому старику победы, но когда розовая полоса сдернула с земли фиолетовое покрывало ночи, пакистанец, склонив голову перед проигравшим, дал ему обещание. Он был доволен собой, этот Ахмад Джамшин, он ощутил прелесть Большой Игры, своей игры, не обязывающей его оглядываться на шефов в Исламабаде. Разве что на дядю… Это было ново, опасно, но…

Через день он уже рассказывал Одноглазому Джудде о встрече с Чалоком. Одноглазые великаны заглядывали в окно ашхабадского утра. Они становились свидетелями того, как деревенело лицо пакистанца, как занимала новая фигура определенное ей место на бело-черной доске старика Джудды. И еще через неделю Джудда лично переговорил с турком во время небольшого приема, организованного в посольстве Джамшином по придуманному им поводу. Чалок, мило улыбаясь и поблескивая влажными выпуклыми маслинами глаз, назвал Джудде фамилию того самого человека в Москве, который проявил излишнее любопытство. Это был офицер ФСБ Василий Кошкин. «Мои друзья в „ЭриТи“ очень, очень постарались», — назвал он известную русскую газовую компанию, намекнув на то, как расстарался ради дорогих пакистанских дипломатов.

Джинны вышли из своих кувшинов. Джинны не желали ждать. И не Ахмаду Джамшину, и не турецкому ловкачу Чалоку, и даже не Зие Хану Назари по силам двигать груженные свинцом тела, отклоняя их от пути, ведущего Джудду по линии его жизни. Прямая на кривой поверхности выглядит криво. Шарик, скатывающийся с холма, ищет чудной для неопытного глаза, но кратчайший путь. Так и добрый конь, стремящийся к водопою и не подавляемый волей всадника, скачет не прямым, но кратчайшим путем…

Начальник одного из отделов службы туркменской президентской охраны, свирепый чужак, полковник Шуров, рад был услужить пакистанцу Ахмаду Джамшину. Двоюродный брат полковника зарабатывал на хлеб в Чечне, так что были у Шурова причины помочь пакистанцу, не задаваясь лишними вопросами. Брат состоял при штабе полевого командира Аргоева, который, как было известно Шурову, находился под бдительным оком родственника Джамшина, служащего в МВР. Для выполнения частных просьб в распоряжении Шурова имелся свой человек, спокойный, опытный офицер-кавказец по кличке Глаз.

Ута думала о тех людях, с которыми ее в последнее время сводила жизнь. В их отражениях от памяти старалась различить и свое лицо. Она нашла одну характеристику, объединяющую их в «категорию». Остальные свойства разделяли. «Люди, руководствующиеся высшими соображениями» — в такие она определила и Логинова, и Моисея Пустынника, и даже далекого Балашова. Это и льстило все-таки, но и расстраивало, поскольку отрицало счастье. Простое человеческое счастье.

Как считал Логинов, увы, мир устроен так, что воля и любовь не умещаются в одном сосуде. Ута лишний раз порадовалась своей немецкой природе, наделившей умением размещать предметы желаний в организованном четырехмерном пространстве собственной жизни. Воля — это Y, счастье — пресловутое Z.

«Беда русских — чрезмерность. Весь мир стремятся заполнить березовым соком любви. На волю не остается места. Отсюда — знание бесполезности и тоска. Мертвая нация», — объяснил отец. Отец прав. Он хорош, ее отец, он умеет ценить мысль и смаковать слова и пиво. Но Уте в нем не хватает «категории» высших соображений.

«Грех и вред евреев — противоположен. Оттого они так сродняются с русскими. У них — воля. Одна воля. Воля к Богу. Они узурпировали небо, и за это у них в назидание, а за слепоту и в наказание была отнята земля».

Ута спросила об этом отцовом суждении у Моисея. Был тот редкий вечер, когда она приехала в общежитие не одна, а с Володей Логиновым. За несколько дней до этого, занимаясь джоггингом, подвернула ногу, и теперь в свободное от службы время он возил ее на авто.

— Скажи честно, — ворчал он, направляясь во Фрехен, — ступню ты специально вывихнула, чтобы меня заманить? На ваших ровных дорогах ноги не подворачивают.

— С тех пор как дороги у нас ремонтируют румыны и поляки, возможностей получить бюллетень стало куда больше, — в отместку возразила она.

Евреи сидели в комнате у беспалого человека со смоляным лицом. Его звали Каратом. Логинов много перевидал людей с Кавказа, но такого типажа не встречал. Скорее он принял бы горского еврея за пуштуна из провинции Пактия, что граничит с Пакистаном. Человек делил комнату с недружелюбным иммигрантом, который тоже вполне сгодился бы для массовки в фильме про Али-Бабу и сорок разбойников. Оба плохо говорили по-русски, но с немецким, судя по всему, дело обстояло еще хуже. Впрочем, для занятия, за которым их застали гости, знания языков не требовалось.

Сидя в комнате у Карата, Мухаммед-Профессор обыгрывал в шахматы бывшего киевского портного по имени Марк. Марка знал весь город. Его скорбная фигура первой появлялась на утренних улицах, жалобное дребезжание тележки узнавали издалека дворники и хозяева мелких кафе и прачечных, с раннего утра готовившиеся к приему первых посетителей. Некоторые угощали старика чаем с булочкой. Тот не отказывался, а быстро, с оглядкой, по-лагерному, выпивал горячую жидкость и продолжал путь. В тележке лежали пачки газет. Всем было известно, что портной уехал в Германию один, что его дочь и внуки бедствуют на Брайтоне и Марк отправляет им ежемесячно деньги. Фрехенские старики его сторонились — трудился он законно, с ведома городского начальства, и, возможно, даже платил налог. Молодых, напротив, сторонился он сам. После вселения в общежитие «горцев» он нанес им визит вежливости и с тех пор появлялся часто. То и дело уступая в шахматных сражениях Профессору, он искренне сердился и брал реванши на Карате. Одерживая победу, он благодарил Бога. Моисей Пустынник в шахматных состязаниях участия не принимал.

— Дух не терпит противоборства, — не раз отвергал он предложения сразиться.

Логинов склонился над доской, застав решительный момент баталии Марка со смоляным богатырем. Ута тем временем обратилась к Пустыннику с вопросом, что он думает о мире как огромной шахматной доске. Моисей отхлебнул чаю. Сути шахматных фигур определены свыше. Еврей из Киева прав. Он всю жизнь шьет оболочки для тел в соответствии с их сутью. Он не может ошибиться.

Моисей не знал евреев. За долгую жизнь он видел многих людей этой веры, но они были отделены от него стеной замкнутости — так Аллах сохранял Керима от столкновения с чужим Богом. Но лишь для того, чтобы свести вместе концы всеобщего бытия в период его зрелости. Он не знал евреев, но он уже знал евреев. И знал, что ответить белокурой женщине, пожелавшей заглянуть в щелку свинцового мира сутей фигур.

— Еврей, человек Бога, рождается только к старости, Ута Гайст, и ему не нужна земля. Но горе, если ему закрыто небо.

Уту поразило, что Моисей сказал ей это по-немецки. Логинов оторвался от доски и с удивлением вгляделся в старика. Тот ответил ему прямым спокойным взглядом.

С этого вечера Логинов нет-нет, а стал бывать с Утой в городе Фрехен и перестал в разговорах с ней называть этих людей «подопечными».

Одноглазый Джудда, находясь в Ашхабаде, имел достаточно ясное представление о том, что происходит в его стране после начала новой интервенции. По тем больше говорящим опытному уху, чем более противоречивым, а обычно откровенно лживым сообщениям телеканалов он мог восстановить оркестровую симфонию войны. Но трудились и агенты, они разнообразили слух именами и деталями.

Пакистанский разведчик Ахмад Джамшин, ежедневно сообщавший Джудде сводки новостей, полученных из шифровок, упирал на Кандагар, играл именами пуштунских полевых командиров, уже берущих американские доллары и раздающих американским и британским агентам обещания самой лучшей помощи. Ахмад Джамшин потешался над наивностью цэрэушников и одновременно, возможно, непроизвольно, напоминал старику о его зависимости от тонких пакистанских структур, оберегающих и муллу Омара, и самого Зию Хана Назари. Джудда выслушивал эти разговоры (судьба муллы весьма мало беспокоила его) и отвечал односложно: Кандагар падет.

— Вот тогда и начнется война, — поддерживал его проницательный пакистанец, чья служба уже сделала прогноз развития событий и подчитала плюсы и минусы. Результат воодушевлял и побуждал к терпению.

С северных территорий и из Герата (о которых Джамшин знал меньше, поскольку там американцы, следуя наставлениям Макиавелли, препятствовали пакам и старались действовать через новых друзей — узбеков и турок) сведения доставлял полковник туркменской разведки Ораз Сарыев. В отличие от всех иных отделений подотчетной Мухаммеду Назарову тайной службы афганское направление, согласно указанию самого Великого Сердара, надлежало укрепить дополнительно — Сердара всерьез беспокоило положение талибов. Мулла Омар и его люди ведали многие тайны Туркменбаши, которые должны были бы умереть вместе с ними и ни в коем разе не всплывать в показаниях. Не дай бог им предстоит ответить на допросах американцам и их союзникам.

Поэтому агенты КНБ, равно как и конкуренты из службы охраны президента, усердно собирали сведения о том, сколько еще продержатся талибские города, кто уже готов превратиться в «восставшие пуштунские племена» и на дневное время перейти под знамена коалиции, кому из тех, с кем вели дела эмиссары Великого Сердара, можно предложить укрыться в Туркмении. Сердар спрятал бы у себя и самого муллу Омара, а, если надо, удавил бы его по тихому, лишь бы другим не достался, но испугался — по ночам ему стало сниться, как тяжелые бомбы накрывают его любимый дворец в Фирюзе, шитый белым золотом золотой мрамор. Его любимый дворец!

Агенты собирали мед и несли его в Ашхабад, где Одноглазый Джудда часто еще до назаровых, кабуловых и раджеповых слизывал сей сладкий нектар. И улыбался — северные брали деньги, много денег, они торговались… и ждали, поглядывая на новых союзников и на соседей. Не продешевили ли? Это особый взгляд. В нем за почтением, подобострастием и уважением перед силой оружия и денег спрятано, что кинжал в широком рукаве, презрение. За этот взгляд ценил Джудда народ, населяющий страну, где в котле гор варится нечто, о чем он, не решаясь произнести это вслух, имеет смелость подумать и назвать перед Аллахом — это есть Истинное Время. Проваривается Суть человеческая, без скорлупок, в истинном состоянии, в соответствии самой себе. За это веселое кровавое освобождение, центром которого волей Аллаха стала его искренняя страна, и доживал до своего часа Большого Джихада Одноглазый Джудда… И сообщения полковника Сарыева и других «информированных лиц», ясно говорящие о том, что будущее там по-прежнему подобно прошлому, радовали его. Соответствие капли жизни всей жизни — главное свойство истинной власти над временем. Мера соответствия — мера власти. А власть над временем — это и есть победа Аллаха над нечистым в человеке!

Одноглазый Джудда в известной мере доверял тому, что сообщили ему и пакистанский разведчик Джамшин, и туркменский полковник Сарыев. Но, приняв твердое решение ликвидировать Руслана Ютова, эту задачу он не стал обсуждать ни с одним, ни уж тем более с другим. Ютов — фигура. И Джудда вызвал в Ашхабад Хромого Джафара.

Вызвать Хромого — дело не сложное. Тот своих телефонов не таил. Хромой Джафар, а раньше — Гафур, был таджик, повоевавший в годы гражданской войны на стороне объединенной оппозиции. Когда враги, пролив кровушки вволю, стали мириться и исламистам достались куски от пирога власти, Гафур ушел в Иран, где зажил тихо, занялся торговлей и втайне от многих бывших сторонников, но не от Одноглазого, увлекся сочинением трехстрочий. Арабов он не жаловал, арабы много начудили на его земле, от Зии Хана Назари он держался в стороне, в афганские дела не лез и выходил на поверку человеком совсем уже мирным. Но Джудда хранил с ним связь не зря. Он знал, что и в спящем тигре кроется сила для прыжка.

Джудда все эти годы помогал Хромому Джафару деньгами. Нет, кошелек таджика и без этой помощи не был пуст. Война не сделала его богачом, но и не заставила есть пыль вместо муки. Но страшнее нищеты порой гложет человека боязнь забвения — спутница гордости. Хромой был горд, не желал забвения, и капли внимания, отмеренные Одноглазым Джуддой, не давали чахнуть древу благодарности.

Торговец из Мешхеда не заставил ждать Джудду. Что за дорога до Ашхабада? Десять долларов туда, десять обратно. Больше дороги Хромого беспокоили агенты местной охранки, в последнее время взявшие себе в привычку попросту хватать людей и держать их в зиндане, приписывая всяческие козни против Отца всех туркмен. А пребывание в зиндане, как обычно, дурно отражалось на зубах и почках, равно как и на кошельке. Среди торговцев в Мешхеде ходили слухи, что всем теперь при Туркменбаши заправляет турок, вот иранцам и намекают, чтобы убирались в свои края. Но Хромой не склонен был доверять слухам, и, если бы надо было торговать в Ашхабаде, или убивать в Ашхабаде, он постарался бы пополнить свои знания более точными, надежными сведениями. Однако он не вел дел с туркменами из Ашхабада, а Джудда, вырвав его из мешхедской суеты, не оставил времени на подготовку. Хромой взял с собой в путь двух проверенных сухопарых охранников с пустыми лицами, с впалыми, глубокими глазницами. Они ждали на улице, когда одинокий высокий старик, медленно, словно плывя на низком облаке, шагнул к бодрому крепышу Хромому и тот, припав губами к руке, опустился на больное колено… Чайхана была пуста, чайханщик, которого потом обтрясли как яблоньку агенты охранки, никак не мог объяснить, как же такое произошло без его соучастия… Два назаровских шпиона, следовавшие за Джуддой от пакистанского посольства, уткнулись в табличку «технический перерыв» и отступили в растерянности.

Джудда не ошибся в Хромом. Тот соскучился по опасному тайному делу. И после возвращения в Мешхед один из спутников таджика срочно выехал в Баку поднимать людей из старой боевой ячейки, уже годы ждавших своего часа на хлебах торговца из Ирана.

Прибыв в Баку, человек Хромого не спеша осмотрелся, обошел адреса. На это у него ушло несколько дней. Но Хромой наказал ему денег и времени не жалеть, потому что ошибка обойдется дороже. Наконец, из шести адресов он выбрал три, и, не сменилось двух лун, как три таджика поодиночке отправились через Дагестан в Назрань. Все они ехали туда по делам торговым. Посланник Хромого, сказав им, что сам вернется в Мешхед, направился вовсе не в Иран, а в Астрахань. Там он взял еще двух бойцов и двинулся убивать Большого Ингуша.

Пожалуй, самой большой обидой для Тита Титыча было бы, если бы его спутали с олигархом. Вот так, невзначай, по пьяному делу, да и назвали бы: «о-ли-гарх». Впрочем, обиды этой ему никто не наносил, на гулянках, если таковые случались, люди присутствовали щепетильные, проверенные, а если только и исходила от кого опасность, то от собственной языкастой дочери. Но дочь он видел редко, только когда та из Англии домой передохнуть возвращалась — трудно у них учиться в Оксфорде…

Время олигархов прошло, резонно считал Тит Титыч. На каждого олигарха имелось пухлое досье, собранное кропотливыми и неусыпными сотрудниками различных органов за прошедшее бурное десятилетие. Это пусть деткам рассказывают потом, что при БэЭне органы бездействовали. Просто папочки лежали в столах да сейфах у нескольких Титов Титычей, которые сами-то жили скромно, одними чарами власти. Скромно, но целесообразно, без излишеств, потому как эпоха иная настала, а олигархи теперь их боялись так же, как еще пять лет назад обычные торговцы и бандиты боялись всемогущих олигархов. Все они, олигархи, были аккуратненько каталогизированы и приколоты к страничкам гербария, хранящегося в клубе. Клубе Титов Титычей. Титычи собирались не часто, но вопросы решали важные. Об олигархах принято было делиться. Если есть у кого что новое — будь любезен, поделись бесплатно. А то как же! А то ведь олигарх — он хоть и мелочь теперь пузатая, если в смысле политическом, а недогляди за ним — грохнет ненароком, по глупости своей да по злобе. Так что одному на олигарха папочку держать — риск. Ну а когда Титычи все по папочке прячут — куда ему, болезному, деться. Через верх не пойти. Сверху только сам президент. А он олигархов опасается, ему в Титычах самая потребность и есть. Он ко всем этим папочкам доступ имеет. Ну, почти ко всем, так для дела проще.

Ну вот встретятся, папочками поделятся, об олигархах поязвят, о политиках поговорят — с политиками легче. Политики что, они денег просят, и все дела. Просят. Давай, говорят, этих самых. Не то что олигархи, которым власть подавай. Но с олигархами решили — нужны они тоже. Нужны, чтобы деньгами политиков кормить. Дойные они. Вот какая система. По уму-разуму. Думали, по-ихнему выйдет, а все по-нашему, по-российски сложилось, слава тебе господи. Ну, как с этим разберутся, давай за главное. О своих обидах. Меж собой. Тут надо ухо востро. Тут каждый сам за себя. Небось, перегрызлись бы, кабы не президент. Значит, и он нужен. Система! Устроено мудро. К тому же еще заграница. Тут они, Титычи, все неловки. Воспитание не то. Опять же скромность. Лучше бы ее, заграницы этой, вообще не было.

Да. Тяжело. Не просто. Папочки на одноклубников собирать — это не олигархов по-черному пиарить. Тут только самым надежным доверяйся, самым преданным из преданных. На которых тоже папочка своя. А то был один, думал, прокуратура, прокуратура, всех перекачаем. Нос задрал, клубные встречи пропускать стал… Дурень. Его же прокуроры на него такое подняли — ой не красиво. Когда всем миром на одного. Просил потом прощения, да поздно. Титычи шуток не шутят.

— Спортом бы занялся опять. Сердце не стальное, — охала жена Тита Титыча, видя, какие заботы гнетут мужа. Козни, кругом козни, а заботы-то государственные! Служба-то — под Самым. Вот Фрол Титыч — он хоть на велосипеде педали крутит, как мишка в цирке. С тахометром, а ты себя доведешь ведь.

«А ведь доведу. Доведу. Вот и славно, — думал Тит Титыч о смысле жизни. Велосипед Фрола Титыча его раздражал едва ли не больше, чем известие, что во „Фроловой“ конторе человечка Тита Титыча вычислили».

Жалеть себя в клубе поощрялось и пуще войны да смены президента (да кто ж его сместит, как не они), боялись Титычи какого-нибудь аскета в своих рядах, эдакого, не дай бог Дзержинского. Да, себя было принято жалеть отчаянно и искренне. Но осторожно, чтобы в жалости не рассказать о себе лишку.

А главное — надо все время бдить. Вот это работа. Нет, не работа, а функция. Один рожден любить, другой — воевать, а Титычи — бдить. Такого жене не понять. А если и поняла бы, так все равно не доверишь.

Вот он и бдил. Подшефное ведомство работало обычным шагом по олигархам, но и сотрудники в его стенах, и верные клювики из смежных чужих контор по зернышкам, по крупицам собирали то, что давало возможность укреплять свой авторитет среди Титычей.

«Дерьмо на олигархов», — сказала бы дочка, но на детях природа, как известно, отдыхает… В Оксфорде.

Тит Титыч, по сравнению с одноклубниками, был силен заграничными каналами. Подшефное ведомство к этому располагало, в силу своей специфики. Ну и ответные услуги соответственно: платить-то не принято, чай, не олигархи, тут принято бедными выглядеть. И не то что принято, а решено. Потому как скромность.

Когда турецкий бизнесмен и агент всех разведок мира Ахмед Чалок через проверенных людей из «ЭриТи» предложил бартер, у Тита Титыча никаких вопросов это не вызвало. Сделка была проста и заманчива. Чалок поставлял информашку про газового олигарха, подлезающего к Туркменбаши хитро, через украинцев, в обход Титычей — уж кому, как не Чалоку, новоиспеченному советнику туркменского президента, знать, кто и как подлезает под его першего друга Сапармурата Великого. В обмен турок просил узнать кое-что об одной разработке ФСБ по наркотрафику. Мелочь: кто занимается, что знает. Узнать это «кое-что» забот не составляло, стоило лишь обратиться к смежнику-Титычу. Поскольку речь шла об олигархе, возражений со стороны Титычей не ожидалось. Спросят, конечно, зачем туркам все это нужно, а там и решат, как надо. Зачем, зачем? А наркотики из Ашхабада в одну Москву, что ли, идут? Спросить спросят. Как же не спросить… Только об одном умолчит хитрый Тит Титыч: что помимо «олигарха» с его газом, для надежности, поскольку велики были люди, обратившиеся к нему с просьбой, Чалок предлагал еще и информашку о контактах между одним из лидеров туркменской оппозиции (оказывается, и такая имеется в природе), с одним из ихних, из Титычей. «Молодец, турок, остер умом», — похвалил Тит Титыч Чалока и принялся за дело. Уже через день от Титыча-смежника Тит Титыч узнал про генерала Вострикова, который ждет доклада некоего полковника Кошкина. Вот этот-то Кошкин собственно и ведет странное дело, связанное как-то с Кавказом и Кабулом и даже названное так незатейливо: Кабул — Кавказ. А еще через день в Москву из Ашхабада с частным поручением к Васе Кошкину отправился подручный подполковника туркменской службы президентской охраны Шурова, чеченец по прозвищу Глаз. Офицер прибыл в столицу России с тайным, но четко поставленным заданием. Так Одноглазый Джудда после памятной передачи Володи Логинова привел в действие своего шахматного коня, Ахмада Джамшина.

Когда Кошкин в третий раз за короткое время попал на ковер к генералу Вострикову, тот был опять нетрезв. «Что-то рано. Не к добру», — еще подумалось полковнику. И не зря.

— Ты что себе, Кошкин? Три звезды, так можно теперь? В Ханкалу поедешь, поболтаешься там дерьмом в проруби! Там бездельников любят. А у меня тут, того-сего…

В Ханкалу Кошкину не хотелось. Совсем. Возник даже соблазн взять да и рассказать генералу про Большого Ингуша и его абреков, не все же ему умом Андреичевым пробиваться. Того в Ханкалу не пошлют.

— Что молчишь, Кошкин? Ты что, интеллигент? С писателями якшаться, оно дело почетное, понимаю. Может, ты еще и в Думу заместо меня! Я тебе три дня даю, чтоб кота за хвост… Бандиты, понимаешь, тут гуляют, весь мир террористов ловит, американцы нам помощь предлагают, а полковники ФСБ посреди Москвы водки пьянствуют. Три дня — и в Чечню на боевом подъеме. Ты ж. Я тебя к американцам на перековку…

— Никакой водки я в центре Москвы не пьянствую, — возразил все-таки Вася, удивляясь про себя, кто же настучал. Или Востриков просто «гонит», что-то про свое рассказывает? Может, это ему «там» те же слова говорили, а он теперь отрабатывает голос командный? — В Чечне я был, товарищ генерал. Только в Ханкале мне делать нечего. Там концов не найти. А тут близко уже подошли… Готов доложить ход операции.

— Смотри, Кошкин! Три дня — не хвост собачий. Иди и делай. Выводы. А то западные голоса уже знают больше нашего!

Вася порадовался хотя бы тому, что верно оценил неспособность Вострикова выслушивать в сердцевине хмельного утра подробности хода операции, рассказать о которой ему, естественно, было нечего.

Вернувшись на рабочее место, Кошкин обнаружил записку, оставленную коллегой: «Звонил Миронов. Раз сто. Задолбал. Он на мобиле. Я на обеде». Кошкина взяла злоба на Андреича: «Баламут. Можно подумать, он подарил мне мои погоны…» Он решил, что сейчас же уйдет на спецоперацию. Приобретет пару-тройку пива, завалится домой, засядет, наконец, за желанный детективчик. А Миронову так и скажет — два дня, а потом сдаем Ингуша. Именно в таком порядке — пиво, «Бешеный», Андреич. От поэзии плавно в прозу.

Но при выходе из конторы Миронов, хоть и в виде телефонного духа, а все же опередил «Бешеного».

— Ну где же ты ходишь, Василий? Дела такие, а ты прячешься, как Назари от Буша.

— Кто от кого прячется, Андрей Андреич! Мне вот «Зеленых беретов» на переподготовку дают. Республиканцы слезно просят. Повезу в Чечню тренироваться.

— Бросай ты американцев, пустое дело. Деньги все равно не в твой карман, — практически отнесся к сообщению Миронов. — Ты езжай ко мне. Я через час буду. Мухой. Тут у меня практика с геополитикой соединилась. Теперь всё в одной упряжке.

Кошкин не мог понять, о чем говорит Миронов. Его краткие, незаконченные формулировки, обрезающие смыслы безжалостным топором, невыносимо было слушать на трезвую голову. Какой микрокосм? Какие стратегемы? Какая локальная дуга?

Кошкин восстал, защищая свой предсубботний день от очередного обвала. Так и сказал:

— Андрей Андреич, у меня сегодня тихий шабат. Я только от начальства — мне на сегодня стратегем по самые уши напихали. Давайте по телефону, а?

— Ты, Василий, в шабате — как революционный рабочий в Зимнем дворце. Ну какой телефон? Знаешь, в чем сила иудея? — он не договорил, передумал и продолжил так: — Или у тебя тетка?

— Вы так центы порастратите, — раздраженно перебил Кошкин, — А про иудеев Рафу пейсы накрутите. Он филозоф, у него они в чести. Я вечером отзвоню. После захода.

— Ладно, звони. Но учти, боец настоящий судьбу на случай не меняет.

Миронов явственно обиделся, но и хорошо — не все коту масленица. Он отходчивый, тем более если самому надо что-то.

По пути на «Бабушкинскую» Кошкин развлекался мыслями о Миронове, о том, как у того в ящичках головы всякая всячина упрятана.

При выходе из метро он приобрел четыре бутылки пива. Одну он раскупорил прямо у киоска. Пахло соляркой, рядом разгружался грузовик. Люди в телогрейках носили ящики с молоком. «Давно не пил молока», — подумал Василий Кошкин. Он праздно подошел к лотку, за которым человек с кумачовым лицом и глубоко надвинутой на уши шапкой (Вася про себя назвал лоточника «танкистом») торговал всякой всячиной: шампунем, экологически чистым мылом, серыми, как мышата, носками со свалянным ворсом.

— Почем крысы? — спросил он.

— А дорогие. Идут холода. А народ наш непонятливый. Думают, до них война не дойдет. За день ты вот, да две бабки. Потом продадут вдвое.

— Да и я продам. Втрое продам. Я-то про войну знаю.

— Вот и вижу, не лохарь. Думаешь, совсем нас забыли? Нет, это только так, для отвода. А там до нас. Потом побегут носки-то брать, а всё — нету.

— Вот-вот, и мне сегодня говорят: будешь у них учиться. А сами неучи.

— Ага! — «танкист» довольно хлопнул в ладоши, обутые в большие варежки. — Мой-то все в Москву, а я ему — картоху копай пока, сами еще к тебе приползут-то. Не верит, проглот. Вот ты человек, я сразу вижу, правильный. Брать-то будешь чего? Дешево отдам!

— Ума бы взял, да денег нету. Я тебе санки подарю на день танкиста, — Кошкин направился к дому. Ему стало если не легко, то задорно. Приближение вихря ощущают звери и люди, чем-то еще похожие на зверей. Здесь таких, к счастью, много. Он — один из них. И это правильно так же, как правильно слово «картофель», буква «хер», или стопарик. Правильно так же, как то, что ему снова хочется в молодость. Вот так втянуть ноздрями запах последнего пива — и отсюда — туда, от Ханкалы, от генералов, похожих друг на друга, как выброшенные на берег рыбы, — тяжело дышащих от гнева, страха и коньяка, — от надвигающегося чуждого, о чем не хотелось задумываться, но что глядело в окно сожалеющими глазами писателя Балашова. Туда, в приют бездомных по имени Афган, в последнее пристанище свободных от неотвратимой свободы. В наступающих новых боях за кого же держаться, как не за старых врагов? Так бы, наверное, сформулировал фирменный парадокс Андреич. Кошкину пришло в голову, что если Балашов прав, когда говорит, что жизнь обретает смысл в конечной точке, то счастье определить просто. Чертов Балашов, его бы с собой туда, мы бы с ним, наконец, создали что-нибудь стоящее о врагах, о друзьях… Если рассматривать жизнь как целое, то есть чтобы в ней были только чужие и только свои. Разделенные четкой границей правды. Это и есть оно. Счастье. И еще пиво. И одна женщина. Одна. Или как у него. Ни одной. Второе пиво он допил, как раз подходя к своему подъезду.

За дощатым столом на пустыре, раньше служившем детской площадкой, самозабвенно дуплились доминошники. К ним не хотелось, но жаль было бы без них. Навсегда без них. Глядя на них, Вася почувствовал себя русским. Этого было для тождества довольно.

Он поставил недопитую бутылку у двери и зашел в подъезд. Чернявый парень, сидевший в белой «Ладе», расположившейся неподалеку, у гаражей, сообщил что-то по мобильному телефону двум мужчинам, ждущим на третьем этаже, а затем поспешил вслед за Кошкиным. Парень был мелок и крючковат, на нем висела кожаная куртка из тех, что вышли в Москве из моды даже у бандитов. При входе в подъезд он наскочил на Васю, едва не уткнувшись носом ему в грудь. Вася, зайдя уже в дом, подумал, что разобьют пацаны бутылку, потом соседская собака лапу порежет, так соседка такой ор поднимет, что всему двору мало не покажется… И вернулся.

— Тебе б за смертью так спешить, двоечник, — зло сказал Кошкин «кожаночке», который протиснулся в проход между дверным косяком и кошкинским торсом. Тот поплелся по лестнице, хмуро оглядываясь через плечо на идущего за ним сердитого мужчину с бутылкой в руке. На лестничной площадке первого этажа «кожаночка» остановился, пропуская Кошкина, полез за сигаретами в карман. «К кому он собрался? — праздно подумал Вася. Внизу, прямо под ним, пьяницы пенсионеры бездетные, а из крайней квартиры сосед уехал в Минск надолго. К дочке, сказал. Как же, к дочке… К любовнице поскакал, как пить дать».

Сверху спускались. Опытным ухом Вася различил двоих. Один подшаркивал, другой шел тихо.

Тревога черным вороньим крылом чиркнула Кошкину по шее. Он тоже остановился, перехватил в правой руке дипломат покрепче.

— Здесь не курят, — сказал он «кожаночке», поглядывая через плечо на лестницу.

— Здесь тебе «Аэрофлот», что ли? — ответил парень с заметным немосковским выговором. — И так кошками воняет.

На площадку соскочил еще один парень. Он очень походил на «кожаночку», только выглядел покрупнее, может быть, из-за пуховика. Кто-то третий остановился в пролете. Краем глаза Василий уловил белый, необычно чистый для Москвы мысок кроссовки.

— Проходи, чего менжуешься! — бросил Вася новенькому, прижимаясь поближе к «кожаночке». Если грабить хотят, то тут главное размаху не дать, чтобы по голове железякой не бухнули. Или ножом сдуру не ткнули. А на долгую драку их не хватит — пацаны. Эти двое Васю не тревожили. Поглядеть бы, кто там третий.

«Кожаночка» не выдержал и ударил Кошкина без замаха, хлестко, ногой в пах, но Вася ждал этого. «Сырой ты, сынок. Вот тебе карате». Он подставил под голень рантом дипломат и затем широким взмахом направо запустил им в «пуховичка». Тот успел вытянуть руки, но от мощи удара аж присел на ступеньку. На противоходе Кошкин приложил кулаком «кожаночке» в лицо, но тот нырнул под руку, вжимаясь в стену. «Ага, боксер. Хорошо!» Кошкина не оставляла бодрость духа. Он мог еще броситься к выходу, но не стал. Левой он разбил бутылку о перила. «Кожаночка» еще раз пробил в пах. «Тупой боец», — обрадовался Вася, читая этот удар. Он поймал его прямо на «розочку». Руку резануло, но парень согнулся на миг от боли. Этого мига хватило Кошкину, чтобы секануть тому тяжелым, налитым ребром ладони по мозжечку. Парень упал на колени.

Вася не успел, не стал добивать его и ринулся на «пуховика». Тот очухался и нащупывал что-то в кармане.

— Глушим, на хрен! — выкрикнул «кожаночка». — Глушим гада.

В руке второго оказался нож. Он ударил Васю по низкой дуге в бедро и потом, резко вздернув петлей, сбоку в шею. Первый тычок Вася пропустил, на второй руки жестко встали в блок, правая ушла на подхват локтя. Во как, говорили ему, ходи в спортзал, а то пресс только пивом накачиваешь, а его качать железом надо. Он развернулся спиной к «пуховичку», боднув того затылком в нос, подсел и, поднатужившись, провел бросок через спину. Сам не удержался, начал падать, но ушел падением в сторону, перехватив руку с ножом на излом и зажав локоть врага меж ног. Левая ушла сама собой коротким тычком, стекло вошло в горло. Все будет правильно, Василий Кошкин. Как учил Саша Долматов — работать надо с добром, но насмерть. Рука крякнула, как живая, и подъезд огласил нутряной крик, прорывающийся сквозь раненное горло. Со вторым было кончено, но Кошкин увидел третьего. И на сердце наплыла тяжесть, густая, как холодный жир. Третий двигался не спеша. Спускался со второго пролета по ступенькам мягким шагом, ставя ногу сперва на носок, будто боялся запачкать обувь. Он был сухощав и высок. Лица Вася не разобрал, зато видел, как уютно в руке лежит пистолет. Кошкин успел оглянуться. «Кожаночка», прислонившись к стене, тоже достал пушку. Собравшись с силами, Вася, не выпуская «розу», рывком потянул на себя «пуховичка» и вместе с ним ушел кувырком через спину, накатив на «кожаночку» и швырнув на выходе ногой на того тело товарища. Тот выставил оружие, но упустил миг, когда цель всплыла на поверхность, и отринул вбок. Этого колебания хватило Васе, чтобы пустить снаряд своего тяжелого торса на «кожаночку», на его руку, держащую металл. Он не видел того, третьего, за спиной, и это тревожило его куда больше, чем близкий вооруженный враг, чью опасную руку он сжимал уже правой рукой. Оставалось еще раз оттолкнуться ногами и навернуть на себя «кожаночку», прикрыться им от третьего, а там посмотрим, посмотрим, братишка. Посмотрим еще, кто тебя, сухонького, учил стрелять.

«Матерый. Это хорошо», — пришепетывал себе под нос третий. Ему нравилось, как достойно борется за жизнь его объект. Как он наказывает двух сопливых щенков.

Третий приехал скоро решить дело, оговоренное меж заказчиками и солнцевскими исполнителями. Он представлял сторону заказчика и должен был лишь убедиться, что дело будет сделано. Вмешиваться ему следовало, если солнцевские не справятся. После выполнения работы ему надлежало сопляков убрать. Очень здорово — Кошкин падет жертвой бандитской ссоры.

Третий наблюдал, как часть его работы объект выполняет сам. Не спешил — ситуация была в его руках, в любой момент он мог нанести решающий удар. Ждал, хотел встретиться с российским бойцом глазами. Никакая случайность не могла помешать его победе, он был уверен в этом.

— Ахмат, глуши, глуши его. Задавит же, а-а! — закричал «кожаночка». Ему стало душно и жутко. Показалось, что он вступил в борьбу не с человеком, а с непобедимым оборотнем. Он перехватил врага свободной ладонью через шею за лицо, стараясь нащупать челюсть и губу и рвануть, отодрать, наконец, от себя это чудовище. Глазницы. Свою правую он старался высвободить, но ее намертво прижал враг.

Кошкин терял терпение. Он задыхался от жары, меха легких отказывались гнать кислород, а вырвать усилием пистолет, перехватив кисть, не удавалось. «Кожаночка» злой, упрямой колючкой впился в оружие. Отчего-то у Кошкина возник образ времени, сутулого и печального, как Балашов. Он снова увидел третьего. Тот спустился с последней ступеньки и стал поднимать пистолет.

Вася чуть приподнялся и вонзил в пах «кожаночке» остаток «розочки». Его собственная резаная ладонь уже не впитывала боли. Затем сделал неожиданное. Толкнув левый локоть охватившей его шею руки, выскользнул из объятия и, бросив правой удерживать пистолет, ушел за спину. Левая ладонь тёркой вскользь прошлась по лбу, правая на противоходе продернула челюсть — в «кожаночке» тихо хрустнула, как сухой осенний лист под башмаком, его жизнь и он обмяк, перед этим дернувшись и нажав в конвульсии на спусковой крючок.

Чеченец метнулся в сторону, едва не поскользнувшись на лужице крови. Он утерял из поля зрения Кошкина. А когда нашел, увидел, как тот, прикрываясь чужим телом, перехватывает из обмякшей ладони пистолет. Стрелять, оценил чеченец, рискованно. Пуля, проходя через тело, могла изменить направление, и тогда…

Нет ничего достойнее, как убить врага в ближнем бою, глаз в глаз, оскал в оскал. Он ощутил к Кошкину человеческое — из объекта тот стал врагом, коварным врагом, едва не наказавшим его за самоуверенность. Но теперь он не будет ждать. Теперь, русский, тебе скорый конец.

Чеченец бросился вперед, к прижатому к стене Кошкину, ударом ноги постарался выбить пистолет, одновременно примеряясь, чтобы зайти сбоку и пристрелить врага. Вася, только овладевший оружием, не сумел его удержать, «макаров» стукнулся о стену и цокнул на кафель. Кошкина охватило если не отчаянье, то ощущение близости гибели. Такое с ним было однажды в Абхазии и ни разу в Афганистане. Даже тогда, когда он шел через минное поле наобум, лихо, на удачу. Но в Абхазии он выжил. Тело боролось со смертью само. Поймав чеченца на замахе, ботинком Вася зацепил сзади ахилл и провел на опорную, ударом под голень, «ножницы». Тот, хоть и успел подставить вторую ногу, удержаться на скользком полу не смог, завалился, словно раскладываясь, в длинном падении на спину, сильно покарябавшись головой о ребра перил. Чтобы не разбить затылок об пол, ему пришлось подложить правую, с оружием. Вася, отказавшись от соблазна использовать секундную передышку для овладения упавшим пистолетом, оттолкнулся от стенки и бросился из-под «кожаночки» на Третьего, перехватывая опасную руку. Наконец-то он видел этого третьего целиком.

Чеченец ощутимо стукнулся «рабочим» локтем и не успел выпростать перед собой пистолет. Черт бы его вообще побрал, это оружие и урода солнцевского, зачем-то зацепившегося за объект здесь, на чужой площадке, а не у его квартиры. Там бы навалились разом, в квартиру. Пара больных вопросов и кирдык. Нет, теперь режь ножом камень!

Вася двумя руками схватил его правую, наваливаясь сверху. Он уже чувствовал, что удача снова оборачивается к нему плоским, как блин, лицом. Рвануть на себя, с весом, с жиром рвануть, переворотом уходя на спину, а затем глубоким махом ноги через руку, под самую шею, перекатиться вбок, беря на противоходелокоть на излом, на узел. Но чеченец… Чеченец успел подставить меж Кошкиным и собой колено и, свободной рукой изо всех сил ухватившись за куртку, тянул того на бросок через голову. Тянул со звериной силой, потому как не мозгом, а животом понимал — если не перекинет навалившуюся массу, то станет из охотника жертвой. С криком, с выдохом, он, хоть и не перебросил, но столкнул Кошкина с себя. Тыльной стороной левого кулака ударил по затылку, но силы не было, близость к врагу погасила замах. Он постарался нащупать пальцами глазницы — такое в туркменских тюрьмах, на уголовниках, он тренировал не раз (за что и получил прозвище Глаз). Но в Туркмении жертвы не были одеты в толстые куртки, их круглые бритые головы не прятались за высокие, с мехом, воротники.

Вася свернулся кольцом, убирая голову поглубже, как черепаха, и впился третьему зубами в запястье. Он понимал, что на боль этого парня не взять, он рвался к сухожилью и артерии. Он был зверем, хищным крови алчущим зверем. Красненькая была вкусна, она прибавила зверю силы.

Чеченец локтем сверху постарался пробить врагу по почкам, но того уже было не отвлечь этим. Тогда, закинув ноги глубоко вперед и уперевшись в ступеньку, он рванул свою руку с оружием — показалось, что кисть так и осталась в пасти чудища. Пора была заканчивать, подходило время ментов. Он нажал на спусковой крючок и еще раз дернул руку, отпуская с ладони оружие. Кошкин, оглушенный грохнувшим у самого уха выстрелом, ослабил хват. Чеченец уже выдернул было из-под него свой ТТ, но от рывка не удержался и опрокинулся на спину.

Вася схватил валявшийся близ него дипломат и швырнул в чеченца. Не попал. Тот ударился о решетку перил и раскрылся. Из него в лицо третьему вылетели осколки битых бутылок, мокрые бумаги, мягкий томик детектива «Бешеный». Кошкин вскочил, побежал что было силы наверх, к спасительной квартире. Чеченец прицелился в его спину, выдохнул… и вдруг обнаружил, что кисть его ходит крупной дрожью, не давая и думать о том, чтобы поймать на мушку врага. Крепко перехватив левой запястье, он приладился еще раз, но изнемогшая рука отказывалась повиноваться. Тяжелый ТТ, переложенный под непривычную руку, стал чужим, ненадежным. Он все же выстрелил, выстрелил дважды, видел, что обе пули пропороли ненавистную куртку, но враг, лишь споткнувшись, сделал еще шаг и исчез за поворотом лестницы. Чеченец знал, что врага надо добить, что надо выпустить пулю в самую его упрямую голову, просверлить упрямый лоб. Но… В нем иссякла уверенность. Если у этого черта остался в кармане даже перочинный нож, чеченец ощущал его острие в своем горле. Он поднялся, огляделся вокруг, склонился над «пуховичком», который еще подавал признаки жизни, и резко нажал ему трижды ногой на грудь. Из раны на кадыке хлынула новым потоком кровь. Потом третий выстрелил в «кожаночку», вложил напарнику в руку свой ТТ и вышел из подъезда, окольным путем двинулся к своему авто, оставленному в дальних дворах. По дороге он не забыл оттереть обувь от крови и туго перетянуть изрядно поврежденную кисть.

Чеченец успел вовремя, чутье не подвело его. Через минуту после того, как высокий сухощавый мужчина исчез меж жестяными коробками гаражей, к подъезду кошкинского дома прибыл ОМОН. По звонку соседей о стрельбе в местном отделении решили, что самим в такую передрягу лучше не лезть, и подождали ребят-специалистов.

Омоновский капитан, наморщив лоб и теребя ус, оглядел место происшествия.

— Следаков можно вызывать. Чистая разборка, а нам здесь полчаса уже как не место. Огнестрел и поножовщина меж насквозь преступными элементами. Поощряется государственными грамотами и правительственными наградами. Никонов, вызывай оперов. А санитаров уже не треба.

Он достал папироску, пожевал ее недолго и закурил. Спичка никак не хотела загораться, задуваемая сквозняком. Дверь подъезда, чтобы выветрить запах пороха, пива, крови и кошек, придержали открытой.

— Петр Алексеич, поножевщина чудная выходит. Пиво битое, саквояж! Ждали, что ли, кого, а потом схлестнулись? Две пушки на руках, а у этого глотка как собаком перекушена. У моей соседки хахаля бывшего собак так потяпал.

— А ты откуда знаешь? Что бывшего?

— Так она меня разбираться вызвала. Девка в соку, чего там! Я б влюбился, если бы не собак ее!

— То-то, что ничего. Смотри, Шерлок Холмс, и тебя потяпают за излишнее рвение. Ладно, расследуй, пока убой не подъехал. Только это, в кровь не вляпайся, нам в автобус этой грязи не надо.

Алексеич вышел на воздух. Он сам когда-то, когда лет было, как лейтику Никонову, хотел стать следаком. А в Чечне передумал. Со старшими потерся там и передумал. Учиться мучиться, а потом все одно под начальника ложиться. Лучше тут. Звезды быстрее, начальство дальше, а деревянные — так ими государь что там, что тут не балует. Хочешь жить, умей вертеть… А Никонов пусть подергается. Он в Чечнях не был. Пока. Может и выйдет толк, каждый по своей судьбе сам топает… Собак… Вот ты чудак, Никонов!

— Петр Алексеич, там на лестнице кровь вверх. И перила в ней.

— Ну что, мне тебе автоматчиков придать, если ты багрянку увидел? Думаешь, засада? Бронежилет на тебе есть, так иди и смотри. Расследуй обстоятельства, докладай обстановку, — прикрикнул капитан, но, подтянув автомат, отправился вслед за молодым. На площадке второго этажа они нашли Василия Кошкина. В правой его руке был зажат маленький швейцарский перочинный ножик.

— Третий труп? Случайная жертва огнестрельного беспредела? — удивился капитан, разглядывая Кошкина.

— Ножик сжимает, как герой Брестской крепости, — Никонов наклонился к Кошкину и пощупал пульс на шее. Скорую капитану все же пришлось вызывать: в Василии Кошкине были обнаружены остатки жизни.

Миронов лишь через два дня узнал о том, что произошло с Кошкиным. Сам Медведев, уже целый генерал, сообщил ему об этом, дозвонившись по телефону.

— Где? — спросил Миронов и сел на тумбочку, раздавив очки.

— В подъезде.

— Где лежит? — гаркнул Миронов.

— В Бурденко.

Миронов поехал в Бурденко. По дороге позвонил Рафу. В госпитале Шариф уже ждал его на проходной. Вместе с ним стояла их медсестра Юля. Ее глаза были сухи, но кончики крашеных волос плакали беззвучно.

— Что? — бросил на ходу Миронов, стараясь проскочить вахту. Охранник встал на его пути.

— В коме он. Скоро Ирвенев с деньгами подъедет. Медведев уже был.

— Главврач как?

— Возьмет. Но сказал, один к ста… Я его такого вытаскивала, — громко, хрипло, с потугой на бодрость сказала Юля. Миронов подумал, что она еще красива. В красивых особо читается одиночество. Заглавной буквой.

Андреич не смог пробиться к главврачу, да в том и не было необходимости. Ирвенева он дожидаться не стал.

— Мальчики, выпьем? Не расходиться же… Так…

— Не на поминках, Юлия. Человек жив, пока не мертв. А ты не кори себя. Не твоя война. Не твоя война, девочка, — голос Миронова вдруг сорвался и помягчел.

— Андрей Андреич, — густо прогудел над ухом Раф и взял Миронова за рукав.

— Что?

— Поедем ко мне в офис. Втроем. Потом шофера Юле дам. Тогда за дело поговорим.

— Поедем, Андрей? Что сейчас сделать? А я его сама в Кундузе штопала. Может быть, я его лучше матери знаю.

— Матери в Калугу сообщили?

— Медведев сказал, сам позаботится.

Юля в офисе старалась напиться. Она пила и пила водку и не пьянела, а только хорошела с каждой рюмкой, и горе тенью красило ее резко очерченное лицо. Когда ее повез в Бескудниково шофер, Миронов и Шариф переглянулись и укорили друг друга взглядами, полными обиды и вражды.

— Плоть есть плоть. Жизнь, будем надеяться, сильнее смерти, а третьего нет.

Раф покачал головой. Разлил. Хорошо, что не женился тогда на Юле. Иначе сейчас не было бы этого прилива любви. Коя и есть то самое. Что сильней.

— Кто спустил свору?

— Не Ютов, я уверен. Иначе не Васю. Ключ — бывшая наша фирма. Но теперь за нас наши встанут. Теперь ответный удар за нами.

— Будем делиться?

— Делиться не будем. Будем подключать. Ютову сообщу, теперь ему пора торопиться.

Миронов все еще селился у Ларионова. О том, что произошло с Кошкиным, он хозяину не сказал, и его знакомым могло показаться, что он вообще позабыл о такой беде. Андреич развил бурную деятельность. Он, как паук в центре радужной сети, дергал за застывшие слюнки и они гудели утренним тонким органчиком. «Неформальная сеть», — как в свое время точно обозначил это Рустам Ютов, пришла в движение, и механика совместного движения была неподвластна, непросчитываема ни для одного из живых узелков, колеблющихся в собственных ритмах. Старые друзья-приятели, их боевые товарищи, ученики, не спрашивая разрешения у формального начальства, начали прощупывать, «пробивать», выяснять: в Москве и области, на Кавказе, в Туркмении, в Афганистане. Большинство из тех, кто участвовал в этих колыханиях на ветру, и не думали, что само колыхание исходит от Андрея Андреича. Многие не слышали о таком человеке. По большей части энергия колебаний расходовалась вхолостую, поскольку, как обычно в нынешней России, совершались они не с целью достичь результата, а по уйме других причин, в конечном счете определяемых выражением «пускать пыль в глаза» или же более коротким, но не менее емким русским словом. И будь то пресловутый паровоз с немцем-машинистом или иная ценная умелая машина, давно бы уже крякнулась она при такой эксплуатации и замерла в ожидании, когда разберут ее на металлолом бомжи… Но не то сеть. Слабые, необязательные и плохо вычисляемые связи, вращения по орбитам собственных интересов, особое умение создавать малые домашние домены, неустойчивые, но увертливые — эти качества придавали паутинам при определенных условиях особую живучесть. В отсутствии Бога и в долгой перспективе временных задач. Временных, как одна жизнь.

Балашов не мог отследить ни всех движений паутины, ни тем более оценить их эффективность для замыслов Миронова. Себя он сам видел лишь одним из узелков. Однако он уже познал силу этой особой слабой формы общественного сознания. Когда не умом, а животом устремляются к одной цели по разным мотивам. Когда из массы почти равных нулю шагов складывается нужная пауку сумма. «Геополитический вектор», — мог бы это упростить до словесного скелета сам Миронов.

И еще раз Балашов видел, что Россия, если еще не есть паутина по внешней форме, то уже готова к тому, чтобы принять таковую. Балашов часто и все чаще и чаще совмещал в мыслях Логинова и Кошкина. Оба были далеко, и неизвестно, кто дальше. И обоих не было жаль. Именно Кошкин, а не Миронов был одним из трех символов нынешней России, а Логинов — вторым. Логинов, ущербный сердцем, исходящий желчью в одиноком укрытии, Кошкин, оступившийся о невидимую ступеньку между игрой и бедой и оставленный в желтой коробке военного госпиталя в виде чахлой кожуры тела, высосанной чудовищным комаром. Третьим, последним символом балашовской России должна была стать женщина, но не Маша, а другая. Тоже одиноко стоящая, тоже «недолюбимая», но не как она, а иначе.

Нося в себе подобные полумысли, бродя в них, Балашов по-новому увидел себя. Маша сразу отметила перемену и сказала даже не с упреком, а словно из сегодня в будущее: «Уплываешь в себя, Игоречек?»

Иначе мама. Заполучив сына больше, чем на обязательные четверть часа в неделю, она сообщила, что намерена скоро уехать в Питер к сестре.

— Надолго? — поинтересовался без особого участия Игорь. Тетку он не видел уже добрых лет пять — семь. Он не любил ее красивых и насмешливых дочерей-близняшек. Они в детстве безжалостно высмеивали задумчивого и неловкого в забавах кузена.

— Тебе лучше делаю, — привычно упрекнула мама, — надолго. Тебя от себя освобожу.

Игорь вдруг испугался. В словах мамы он услышал не обиду уже, а смирение. Игорь стал высчитывать, сколько ей лет.

Мама заплакала коротко и бесслезно. Игорь обнял ее за плечи и понял, что ничего уже не в силах изменить. Сам он стал лучше, ближе к себе, к «человеко-цели» — он стал лучше, но другим от этого стало и еще станет хуже.

Он стал осознавать себя писателем. Писал, писал, годы писал, печатался, выступал даже — а осознавать стал теперь. Не по роду деятельности, не по величию, а по взгляду. От которого ослепла мать.

Теперь он видит новую книгу. Книгу недобытия. «Век смертника», — пришло и название. Миронов торопил: быстрее, быстрее. Время пропустим. Афганистан — начало, а дальше… Дуга кризиса, кризиса. Дуга. Дуги. «А что нам время?» — думал про себя Балашов. Светила ходят по дугам, а меж ними темнота… Нет. Нет старых империй, нет Америки, Руси, нет пива «Сибирская корона». Есть путь Человека. К свободе. К свободе, но не той, что синоним веры, а той, снимающей компромиссы, к той, что есть ты и Он. Это идеал, это путь к нему. Или от него.

Прошла тысяча лет. Десять тысяч. Сто. Может быть, уже нет книг, помнящих об этих людях. Да и о людях вообще… Может быть, планеты ходят по иным дугам, освободив от обязанностей уставшие от Ньютонов и Эйнштейнов законы физики. Но мир подобия останется! Мир подобия, где в одной верно найденной букве, в спрятанной капле века-янтаря, хранится образ пути, лирика связи творения с творцом. Буква, отшелушенная от незначащих символов, от налипших бесцельных, бесцелых жизней, как особая формула, помнящая и твой путь. И в ворота мира подобия никто не выходит, но лишь входит. И проводит туда за руку тела один проводник — Время. Время — вот с чем не может справиться человек.

Только Время, а не замысел, сочленяет будущее с предшествующим. В мире без Времени нет и обязательств этой связи, а, значит, нет и войны, нет конфликта. И Зия Хан Назари и шедшие за ним миллионы иных способов обретения компромисса останутся записанными в гене, близком букве Моисея, водившего тени от солнца по пустыне. Память образа, память языка, формула одоления Времени. Если тебе суждено ее открыть, Балашочек, то ты ответишь достойно Гале, Маше, маме…

«Через тысячу лет»… Уже это само по себе определяло место. Уже это казалось далеким. Но еще реальным. А ведь, — думал Балашов, — были, наверное, и те, кто заглядывал из более далеких горизонтов. Сто тысяч лет? Так далеко, что охватывает уже не ужас, а пустота…

— Это от неверия, — казалось, все поняла Маша.

Игорь был согласен. Но даже через тысячу лет… За тысячу лет то, что трагически воспринималось сейчас, обравнивается, шлифуется в граните. Тогда с новой остротой нечто иное распорет рифом море веков. Снова трагическое. Народы перемешиваются и гибнут для того, чтобы писатель нашел формулу подобия, и от того, что он никак не находит этой формулы…

Через тысячу лет и даже гораздо раньше гибель тысяч жителей каменного мешка в Нью-Йорке обретет, как событие, истинное значение запятой в предшествовавшем и последовавшем. Оно утратит сегодняшнее значение трагедии беззащитной добродетели перед коварством варварского порока. Поскольку иное знание будет нести в себе символы беззащитности, вины, добродетели и варварства.

Через тысячу лет Человек восстановит, вырастит ген, пропущенный в прыжке из животного варварства в варварство не животное. Или если не вырастит, то не станет человечества совсем! Но что есть этот пропущенный ген, отсутствие которого не дает преодолеть последнюю пропасть, ведущую к свободе и к Богу? Бог и Раб одинаков и для Моисея, и для Зии Хана Назари, и рознятся они не желаниями, а образцами выхода из рабства. Время Сферы и Время Сети — стражи двух форм подобия.

Балашов мучался от того, что уже понимал задачу, и осознавал также, что еще не дозрел до задачи.

Понукания Миронова вдруг стали Игорю даже сподручны. Он и сам возжелал поскорее сбыть с рук предыдущий, «временный» труд и приступить к созданию другой книги. Он сам стал названивать издателю Вите Коровину по утрам и вечерам, проявляя непривычное упорство. Витя Коровин принялся за дело и уже вскоре рассказал возбужденно про новое издательство, с которым он «закорешился». Назвал их «мощными насосами», уверил, что они уже млеют от восторга в ожидании книги и стоит им здесь отдаться за половину. Зато на Западе они ее бойко продадут. И раскрутят. «Тут тебе бабки, тут тебе бабы», — излучал оптимизм Витя. В интернете уже появилась реклама книги, и знакомые стали чаще звонить, проявляя заинтересованность жизнью Игоря — имя издательства, готового купить у Коровина права на книгу, заставило даже непосвященных смотреть на писателя с уважением. Балашову позвонила Турищева[32]. Говорила как добрая знакомая, вроде и без цели, а так, узнать, как дела. От нее Балашов узнал, что, оказывается, немецкие киношники уже ведут переговоры с тем самым издательством.

— Так вы не знали, Игорь? А вы не чурайтесь коллег. Хотите, я буду вас посвящать… — предложила дама, не скрывая кокетливой интонации, но Балашов растерялся и разговор продолжения не получил.

Только Миронов не проявил ожидаемой радости.

— Зачем права продал? Твоя цель какая? Популярность — дым от выстрела. А нам не дым, нам чтобы пуля в цель. В узком кругу специалистов. В кризисные периоды надстройка становится базисом, нематериальный фактор — это система точного наведения, когда ракета уже в полете… А этот ОКНАМУС… Купили, чтобы на дно опустить. Вполне возможно.

О том, что контракт еще не подписан, Балашов Миронову сообщать не стал.

Андреич не ведал слова «утомление». Когда он испытывал нечто, что ограничивало изнутри его потребность в действиях, то переключался на другое занятие или засыпал. Он все время двигался по прямым, меняя часто направление. Он мало от чего зависел, как и должен быть мало зависим паук — менеджер сети. Он должен быть освобожден от тяжких раздумий о морали при выборе… Но Балашов, посланец параллельного мира, кажется, поймал его на несовершенстве, на несвободе от будущего! Потому, хоть с Игорем все выходило тяжело, вынужденно, но — не отказаться. Чуждый элемент, что космический корабль, должен был выполнить свою функцию и донести в будущее память о способе выживания, почти доведенном до качества, определяемого категорией «жизнь». Узелок на память, защищающий жизнь Миронова от склеротической категории «бесполезность».

Маленький отряд Рустама влился в целую армию, которую привел с собой Джума. Но на то, чтобы повидаться с узбеком из Намангана, ему потребовалось дней больше, чем пальцев на руке — Джума взлетел в ходе новой войны до командующего всем северным талибским фронтом. В штабе Джумы ингуша раз за разом встречали многочисленные заместители. Некоторые знали Рустама, все, будь то узбеки, чеченцы или арабы, всячески демонстрировали ему гостеприимство и радость, подчеркивая тем самым разницу в положениях ветеранов-участников и попутчика, волей обстоятельств оказавшегося в центре событий. А Джумы не было и не было. То он выезжал на осмотр линий обороны, то встречался «тайно» с посланцем генерала Дустума, ведущим со стороны северных наступление на важный город Кундуз, то допрашивал шпионов, которые, как полагал Рустам, были обычными перебежчиками.

Рустам стал снова терять терпение. Ночью ему приснился план: взять да и захватить на часок Наманганца, чтобы проучить этих спесивых героев Джихада и сообщить, наконец, Джуме то, что может оказаться поважнее злополучного Кундуза, города, в котором можно устроить хорошую кровавую ванну, но который нельзя удержать. За дни досадного ожидания Рустам обнаружил в себе массу признаков, на которые раньше не обращал внимания.

— В ожидании мельчает душа, — поставил было свой диагноз старый таджик Абдуллоджон, но ингушу не пришлись по сердцу эти слова.

Сам он странным образом нравился себе в новообретенном качестве. Во-первых, он понял свое превосходство над местными командирами. Это превосходство состояло в «мужском»: они давно не видели женщин, на их лицах лежала печать нездоровья. Он сам стал смотреть на них свысока. Кроме того, Рустаму физически стало казаться, что у него выросли уши и что они теперь торчат из-под его длинных черных волос. В Кундузе воздух полнился слухами. Слухи наплывали, закручивались в воронки, вспенивались и схлынывали в землю мутными струями. Слухи приносили узбеки. Говорили, что поскольку наступление на Кундуз и Мазари-Шариф ведет генерал Дустум, то, как только он подойдет к городу, то заключит мир с муллой Омаром. И конец большой войне. Узбеки — те, кто из местных, были спокойней других в ожидании подхода войска Дустума. Еще, больше шепотом, ходила молва о сдаче — тех, кто сдастся генералу, потом отправят воевать в Кашмир за добрые деньги. Другое говорили узбеки из Ферганы и Намангана, которые пришли с наемниками и составили ячейки Исламского движения Узбекистана — эти, напротив, уверяли, что Дустум и его американские союзники готовят в тюрьмах специальные камеры для таких пыток, что даже немой заговорит, что даже не ведающий поведает об убежищах Усамы и Зии Хана Назари. Редкие таджики, приходящие из разных мест, но чаще из Мазари-Шарифа, мало загадывали в будущее, но их слова, черные, как их лица, повествовали о неудачах и потерях, которые несли их отряды под ударами недостижимого врага. Авиация — что ей противопоставить? Они не верили ни в то, что Кундуз и Мазари можно удержать, ни в мир с узбекским генералом. Впрочем, таджики уверяли, что во главе войска, наступающего на Кундуз, стоит не Дустум, а командующий тулуканским фронтом таджикский генерал Мухаммад Довуд, давний соратник Шаха Масуда. Он не допустит ни бойни, ни главенства американцев.

Самый диковинный слух принесли забульские пуштуны, уцелевшие под Шиберганом и оттянувшиеся в Кундуз, — большая сила, уверяли они, вот-вот перевалит через хребты Гиндукуша из Вазиристана, перевалит и притащит на чешуйчатой спине страшное оружие, то ли русское, то ли китайское, и оно побьет всех злых американских птиц, дробящих в крошку камень с самого неба. Еще говорили, что знающие из знающих, зрячие среди видящих обещали — в самое сердце врагам нанесет снова удар Великий Воин Джихада, и падут они духом и рухнут ниц.

Джума, наконец, принял Рустама, но отчего-то ингушу стало лишь более одиноко и зло на сердце после этой встречи. Джума был погружен в думы, и забота томилась на его широкоскулом лице. Он располнел, Джума из Намангана, и Рустам, вглядываясь в воина, сказал себе, что негоже так полнеть перед боем. Джума выслушал про Рустамову заботу, прищурился, услышав о Большом Ингуше.

— Будешь с нами? Или к себе уйдешь? — спросил Джума, словно не обратив внимание на упоминание о Ютове.

— Ты защитишь город, Джума? — ответил Рустам узбеку. «Если ответит „да“, уйду сегодня. Сам пробьюсь на запад, к Великому Воину Джихада. Если ответит „нет“, пойду с ним».

Но Джума не ответил на это, снова спрятал в прищуре несказанное слово. Вместо того он сказал странную фразу:

— Волк собаку выживать не учит.

— Пока с вами. А там мои люди скажут, — заявил Рустам, принявший решение покинуть город. Джума устремил глаза в потолок. Присутствие или отсутствие отряда кавказца его сейчас волновало мало.

— Тебе нужны женщины, Джума. В этой стране мужчины столько лет воюют, что женщины стали хрупче и тверже глины. Тебе нужны женщины, Джума, настоящие женщины. Тогда отдохнет уставший глаз.

— Значит, уйдешь. Что ж. Чтобы горела степь, чертополох не собирают в кучу. Твой глаз верен, Рустам, плов не плов без сладости, воин не воин без женщин, но, прости меня, брат, далеко твои женщины, а моя долина полна красавиц, достойных гарема эмира. Нету лучших красавиц для уставшего странника, чем красавицы родины.

Рустам, покинув Джуму, гнал от себя дурную мысль. Птица смерти — не на каждое лицо она садится, она чует добычу — и тогда не спугни ее, чтобы не упала камнем на твое лицо.

Выйдя от Джумы, Рустам почувствовал себя ущербным. По хитрости в бою, по умению обмануть врага и друга лицом и делом, не выдать мыслей и сбить со следа он не уступал сынам Азии. Но было в их ходе мысли, в их манере то, что заводило его в тупик.

— Что, не просто парить в воздухе, не расправив крыльев? — добавил ему злости таджик Абдуллоджон.

— Одинокому пустыня не страшна, таджик. Ухожу я с верными людьми. Узбеки сдадут город узбекам. А у меня другая война. Пойдешь со мной?

Таджик хмыкнул. Он сидел на корточках, опираясь руками на автомат Калашникова, еще старый, 60-х годов, с массивным деревянным прикладом и ложей. Солнце, бившее из-за школы, превращенной в казарму, раскалывало его лицо на две половины, и Рустам не мог разглядеть истинного выражения глаз.

— Что тебе здесь, под Дустумом?

— Плена что бояться? Я в плену сколько раз бывал. Хуже, чем у Сайгака, плена нет, но я вот, а где Сайгак? Рано уходить, кавказец. Сейчас уйду — зачем приходил, спросят. Ни славы, ни денег. Уйду, когда баи мир заключат, когда делить меж собой его начнут. Тогда уйду, тогда себя генералом назову, и в ночь. А сейчас уйти — ни почета, ни золота.

— Ну, смотри, таджик. Мне выжидать нечего. В горы хочу, мутно мне в городе.

В ночь Кундуз бомбили не густо, грохот тяжелых разрывов доносился издалека. Говорили, из Мазари-Шарифа. Рустам решил еще обождать, возьмут ли нападающие Мазари-Шариф, и тогда уже выбирать маршрут. На следующий день разнеслась весть, что северная столица пала, но ее защитники не сдались, а ушли в Кундуз, а кто — на юго-запад, к мулле Омару, шлющему приказы из Кандагара, а то и в северо-западную провинцию, к пакам. Уже к вечеру Кундуз стали наполнять отряды «Талибана». По большей части это были пуштуны, и их приходу не радовались узбеки, таджики и хазарейцы, еще оставшиеся в городе. Иностранцы — арабы, кавказцы, выходцы из Китая, видя белоглавое обкуренное воинство, вот-вот готовое к уничтожению друг друга за хлебную лепешку, плотнее собрались в боевые группы, обособились от местных. Их начальники приняли решение на закрытом совещании очень узким кругом — там не было даже Джумы, — и после этого иностранцы, вооруженные лучше талибов, принялись заново обустраивать огневые точки на выходах из города, то ли готовясь к встрече врага, то ли к проводам союзников. Настроение Абдуллоджона изменилось. Старик сам разыскал Рустама.

— Пора уходить, кавказец. Пора в горы.

— Что же ты? Не ты ли убеждал? Ни славы, ни денег?

— Умный живет прошлым, а мудрый — будущим. Арабы не дадут заключить мира, а Абдуллоджон не хочет дохнуть в этом глиняном кувшине. Ты как хочешь, кавказец, но я скажу тебе так: одиночество наше — разной меры. Твое молодо, как вино, мое — полно, как летняя луна. Вину солнце нужно. Оставайся, твои чеченцы мечи точат. А Джума ушел. Ушел Джума.

Рустам снова подумал об Азии, где не было тверди ни под ногами, ни за словами. Он, здоровый, бородатый мужчина, увешанный оружием, ведавший на языке вкус чужой крови, был едва не по-детски беспомощен в чужой пуповине земли. Раньше ему помогал Большой Ингуш, он брал на себя тонкие сущности, путающие мозги воина. Теперь пришло время справляться с этим самому. Или бежать от «этого» в пекло боя. Слухи об уходе Джумы с полуторатысячным отрядом. Луна. Солнце… Рустам вышел из Кундуза лунной ночью. Несмотря на бумагу от коменданта, арабы не хотели выпускать отряд из пятнадцати человек за пределы оборонительного кольца, Огненного кольца пророка, как они с гордостью назвали свои огневые точки, но чеченский полевой командир узнал ингуша и вопрос решился миром. Рустам двинулся в Кандагар.

Уже к утру, на привале, проводник исчез, как сквозь землю провалился, и Рустам пожалел, что не стал дожидаться таджика Абдуллоджона. Еще не открытая солнцу земля зыбким жаром пробрала его тело — от самых ступней до макушки. Он знал этот жар, и звериное чутье опасности не подвело его. Отряд узбеков генерала Дустума обложил его лежбище. С русскими Рустам принял бы бой. Охотно схлестнулся бы с диковинными американскими коммандос, сошедшими в жизнь прямиком из кино. Ему мечталось сбить такого инопланетянина с чудо-гидроцикла. С британцами, французами, немцами… Но пасть в кольце рыжелицых дехкан — это унизительно, постыдно, невозможно. Как унизительно воину разбиться, упав с коня или споткнувшись о камень. Почетнее сдаться в плен. И он сдался. Ингуша, как редкого хищника, рассматривали враги. В их глазах горела ненависть к наймиту — арабов и кавказцев в этих краях помнили и по чужеродной, иной жестокости, и по особой неуступчивости в денежных спорах. Но узбеков удерживала от издевательств жажда наживы. Полевой командир узбеков, важный толстозадый человек, на голову превосходящий ростом Рустама, даже пригнулся, чтобы прицениться, рассмотреть попавший в его руки товар. Его тигриные глаза светились радостным опытом. Пока людей ингуша, не связывая, распихали по двум ГАЗам, узбек дал знак адъютанту, и вскоре под брезентовым тентом уже шел допрос пленника — ингуш и узбек сидели на коврике и пили из пиал чай. Узбек извинился, что напиток из термоса, но в силу полевых условий, он надеялся, гость простит его.

Для того чтобы верно продать живой товар, надо верно найти покупателя. Хорошего талиба, особенно если пуштун, легко продать американцам. Эти лохи платят за талиба доллары, в надежде выведать страшные тайны. Которых и выведывать нечего, только уши открой да слушай, что вокруг люди говорят! Еще лучше штатникам «загонять» арабов. Поймай араба, скажи волшебное слово «Аль-Каида» — и семья твоя не будет знать голода там, где только знают, что такое «господин доллар». Чеченцев американцам торговать тяжелее, в их черных списках кавказцев не значилось, и, как говорили, деньги за таких они платили неохотно. Забот с ними много, политикам приходилось думать о русских, а там, где исчезала простота, исчезало и золото. Торговать чеченцев русским тоже дело неблагодарное. За месяц боев это поняли и узбеки Дустума, и таджики Фахима. Так что чеченцев, если не уничтожать самим, следовало отдавать за выкуп обратно в Чечню, или отправлять в Пакистан, где собирались наемники для войны в Кашмире. Продавать чеченцев в Чечню — коммерция хлопотная, но надежная, через Турцию и Азербайджан такая торговля уже наладилась, афганский опытный люд умел приспосабливаться к любой ситуации так быстро, что знатоку этого мира смешно было слушать о гибкости западного рыночного общества. С «полезными» кавказцами следовало пить чай, оказывать им знаки наивысшего почтения — ведь не знаешь, где такого встретишь через год или месяц. Проще всего было с узбеками, таджиками, туркменами, по своим резонам прибившимися к чужому стаду. Их выкупали родственники, а, если таковых не находилось, их брали в рабство на цементный завод генерала Дустума, или отдавали за долги вассалам или соперникам. А уж совсем никчемных демонстрировали журналистам, тоже платящим деньги.

Узбек готов был поверить Рустаму, что тот не из числа непримиримых, окружающих нынешнего союзника муллы Омара — люди из крохотного отряда ингуша были слабо вооружены, их амуниции хватало на то, чтобы отогнать бандитов-грабителей, но явно недоставало для войны. (Рустам был рад, что оставил в Кундузе РПГ, пулемет Калашникова и гранаты.) Но поведение командира говорило, что кавказец вовсе не рвется обратно в свои горы, не хочет отправляться и в Турцию — из чего узбек заключил, что у пленника здесь свой интерес. А значит, где-то прячутся и деньги. Узбек решил придержать гостя и разобраться, чьих он кровей, кто его кормит. Почаевничав, он приказал отправить пленника и его людей в свое селение, а как возьмут Кундуз — там и придет время заняться его судьбой. Узбек помнил, как дядя говорил ему: «Моли Аллаха, чтобы вместо мудрости Он снабдил тебя везением, а вместо ума смекалкой. Мудрый довезет тебя на своем горбу, умный спляшет на твоей свадьбе». Узбек передал эти слова ингушу на прощание. Рустам поклонился коротким кивком головы и подумал о правоте Руслана Ютова, не желавшего укреплять свои связи с Азией. Ютов был враг уже, но свой враг, во сто крат дороже хитрого торговца живым и мертвым товаром.

И все бы получилось у терпеливого пленника Рустама, и отдал бы его узбек пакистанцам из МВР за достойный выкуп, если бы судьба войны не толкнула под локоть руку того, кто выводил на листе неба линию его жизни. «Вместо мудрости да снабдит Он тебя везением».

Полевой командир узбекского отряда, взявший в полон Рустама, не мог знать, что за день до того, как ингуш покинул Кундуз, Джума из Намангана тайно встретился с посланцем генерала Дустума, они проговорили с глазу на глаз больше часа, и той же ночью, что и группа Рустама, из города вышел большой отряд — пуштунов и узбеков вел сам Джума. Отряд миновал минные поля, окружающие Кундуз с юга, и только двинулся к Кабулу, как земля содрогнулась от ракетных ударов, гигантскими цветами света зацвела от разрывов ночь. (Рустам, ушедший через южные ворота, слышал уханье огромной злой совы.)

Удар пришелся чуть раньше времени, отряд еще не успел достичь гиблого места и расползся по укрытиям. Потом собрались вновь, и пошли слухи, что накрыло головную группу, в которой и шел Джума. Поутру самым недоверчивым показали место, где пал знаменитый воин. Еще говорили, что голову Джумы унесли белые птицы, а тело оставили земле. Головы у трупа, телом похожего на Джуму, действительно не было, зато его зубную щетку и кое-какие пожитки аккуратно собрали его приближенные, что и продемонстрировали рядовым бойцам. Голоса утренней молитвы пели печально, люди были растеряны, шептали о возвращении в родные края или, наоборот, о бегстве далеко-далеко, и молчали о сомнениях в силе защищающего их Аллаха. И в то время как сам Джума, живой и невредимый, еще в темноте уйдя из известной ему опасной зоны обстрела, двинулся к нейтральной туркменской границе. Оставшиеся в отряде командиры посовещались и отправили посольство с предложением о достойной сдаче генералу Дустуму. Пошел слух, что перед смертью Джума договорился с Дустумом о временном мире до ухода чужестранцев. Потому что и Дустум знает, кому служить, а с кем жить.

Кундуз держался еще несколько дней. Все эти дни американцы гвоздили некие «объекты» обороны талибов, а афганцы, все откладывавшие и откладывавшие ратные подвиги, за которые получали деньги и обещания завтрашних почестей, вели с защитниками торг, и составляющий истинное поле войны. Узбеки Дустума договорились с таджиками Фахима, кому входить в Кундуз, каждый из них старался договориться о выгодах этой операции с комендантом Кундуза, а тот, в свою очередь, со своими соратниками. Северные, под давлением «спонсоров», ставили условие, чтобы иностранцы-арабы сдались без оружия, и в ответ обещали мягкую фильтрацию и скорую амнистию для рядовых. Все равно пленных держать негде. Но бросить арабов и уйти не было никакой возможности, и торг тянулся ириской изо дня в день до тех пор, пока «наемникам» все же не пообещали уйти вместе с обычными талибами, которых будущей власти предстояло перековать в сторонников демократии. В кругах умеренных авторитетов юго-западных областей и среди устатов и ханов севера и востока рождалась нехорошая усмешка по поводу бравых западных военных. Эта усмешка могла бы польстить русским, если бы те еще понимали лесть. Усмешечка людей, знающих уже, как пережить, перемолоть на жернове ровных месяцев, лет, десятилетий, чужое, грузное и колкое чугунное время.

Последний крупный северный город был взят победоносной армией коалиции 24 ноября. Танковый корпус генерала Мухаммада Фахима сплющил кольцо обороны с запада, а пехотные части генерала Давуда поджали талибов с востока. Арабы и чеченцы, стоявшие на форпостах, дали им достойный отпор, спектакль сражения был разыгран в лицах, вложенные спонсорами деньги были отработаны на славу, а дальше, уже без чужих, был заключен намоленный многодневными радениями мир. Войска Фахима и Дустума вошли в Кундуз, а отряды защитников разбежались из него в нескольких направлениях. «Наемники» двинулись к Кабулу, пуштуны — к Джелалабаду и в Кандагар, узбеки — в свои края. Жители города со смешанными чувствами ждали освободителей. Они помнили о бесчинствах, которые творили северные, беря города в прошлой войне.

Следующей целью мог стать только Кабул. Западные союзники, более не обращая внимания на муллу Омара, грозящего из Кандагара защитить Кабул и погнать с афганской земли неверных, принялись думать о том, кому сидеть на новом троне в освобожденной столице, и пуштунские кланы оживились, учуяв, что пришел их час заработать на новой войне. Таджики, напротив, забеспокоились и позавидовали узбекам, вцепившимся в север, обещанный Дустуму американскими патронами. Их эмиссары устремились в Москву, Дели и Тегеран. Вновь вспыхнула яростная вражда между персидскими и тюркскими племенами, вынужденными соседиться на одной земле.

Пленники полевого командира, взявшего Рустама, были направлены им в Мазари-Шариф, но по пути их маленький конвой пересек путь колонне пленных талибов, тех самых, которые ушли за Джумой из Кундуза и сдались дивизии дустумовского генерала Турелая. Конвоиры ингуша не увидели ничего плохого в том, чтобы присоединиться к однополчанам, дабы дорога была веселей. Приказ командира пленника не обижать, не пытать и не морить голодом и духотой до прояснения его биографии и целей они нарушать не собирались — талибов тоже содержали прилично и, больше того, оставили понурых людей несвязанными. Так они и дошли почти до самого Мазари-Шарифа, до крепости Калаи-Джанги, где рядом с тюрьмой располагалась ставка самого генерала Дустума. Любил генерал своих пленников, грел, голубь, под самым крылышком.

Может быть, окажись узбекский военачальник в своей ставке, Рустам и дождался бы своего пленителя-узбека. Но Дустум отправился в Шиберган, где сердитые гонцы Пентагона, Лэнгли и терпеливые воспитатели с Капитолийского холма убеждали его и таджикского союзника-соперника по наступлению, маршала Фахима, скорее выдвинуться на Кабул, но не брать город без отмашки советников… Умные советники не сообщили о том, что уже нашли своего ставленника-пуштуна на роль зиц-председателя «демократического Афганистана», но это и без того поняли изощренные в подобных играх Дустум и Фахим…

В отсутствии генерала Дустума в Калаи-Джанги с особыми полномочиями прибыли два агента ЦРУ. Им предстояло быстро сделать многое: провести фильтрацию среди новых пленных из Кундуза и забрать к себе для плотной работы тех, кто представляет интерес. Одного агента звали Дэвидом Тайсоном, другого — Джонни Спэнном. Это были немудреные ребята с ласковыми глазами учителей физкультуры. Зато они знали дари и турецкий.

Начальник службы безопасности Мазари-Шарифа генерал Рауф, оставшийся в ставке вместо Дустума, удивился столь быстрому появлению энергичных американцев, но не смог придумать причины, чтобы не пустить их в тюрьму. Он пробовал тянуть время, зная, что пленники фактически сами пришли сюда по договоренности с Дустумом, он звонил генералу, но как назло, мобильная связь не желала помогать ему. Тогда он выделил гостям охрану и приказал своим людям не торопиться с обходом камер.

Джонни Спэнн стал нервничать, как только попал в помещение тюрьмы. «Дурное дело опять», — горячим паром дышал он Тайсону в самое ухо. Ровная уверенность в успехе трех объединенных в единое сил — права, расчета и техники, здесь делилась на какую-то дурную бесконечность. Тайсон (он был пониже ростом, а его боксерская челюсть так и просилась в музей достижений американского народного хозяйства) только крепче стискивал зубы. Спэнн в табели о рангах стоял выше, но так уж, видимо, повелось при демократии, что чем выше дерево, тем быстрее оно ломится под порывом ветра.

Тайсон попер на коменданта тюрьмы и, не давая времени опомниться, обрушил на того шквал званий и указаний высшего начальства. Комендант приказал освободить для допросов камеру и приводить туда пленников уже связанными.

— Сколько их у вас? — спросил Тайсон.

Комендант пожал плечами. Своих-то баранов не пересчитаешь, а тут нагнали рать. Давай, американец, допрашивай, тут тебе на сто лет работы хватит.

В большое помещение стали заводить пленных. Спэнн допрашивал подряд, Тайсон вел специальный протокол в персональном компьютере. Его раздражало, что в поганом, пыльном, голодном и грязном Афганистане никто не удивляется их чудо-технике и то и дело поминает русских, будто при них это все уже видели. Лгуны, не было у русских ни колы, ни лэптопов.

Когда Рустама вывели из камеры и принялись связывать ему руки за спиной, он гневно вскрикнул и встряхнул плечами. Охранники переглянулись. Афганские пленники, а также молодняк, который приходил из афганских медресе и из Ферганской долины, в плену вели себя смирнее ягнят. И глаза их глядели из-под ржавых век едва тлеющими угольками. Таких можно было связывать и поодиночке, и привязывать попарно, а то и сразу десятком подвязывать к колышку. Хуже с иностранцами, этих надо были либо забивать, либо не трогать их выше меры. Охрана, получившая от коменданта указание не особенно досаждать пленникам, пришла в растерянность. А потому Рустаму лишь слегка перехватили кисти бечевой и подтолкнули за дверь, где дожидался Джонни Спэнн.

— Кто, откуда? — спросил на дари американец, безразлично обмакнув в пленнике взгляд. Рустам не ответил. Он не ожидал попасть в руки «евроидов» и старался оценить, чем для него может обернуться эта новая история с географией.

Спэнн встал из-за стола и подошел к ингушу. Тот сквозь затхлый дух тюрьмы ощутил острый запах мятной жвачки.

— Кто ты? Имя! — прикрикнул агент по-английски и грозно насупился. Конвоиры с любопытством выглянули из-за приоткрытых дверей.

— Who are you! — в тон ему выкрикнул Рустам. Вспомнилась изрезанная ножами парта, единственная настоящая парта в их классе — за ней и завоевал право сидеть Рустам. Тайсон удивленно поднял глаза.

— Важная птица, — протянул он.

— Я Джонни Спэнн, офицер Центра по борьбе с терроризмом из США. Если ты не станешь отвечать на мои вопросы, я увезу тебя в штаб, где тобой займутся по-другому.

Рустам не понял значения этих слов, но уловил их смысл. У американца были аккуратно подстриженные бачки. Вдруг Рустаму до тоски стало не хватать русских. Русских врагов. И он с гордостью выговорил по-русски короткое ругательство. И американец понял его. Нос и щеки Спэнна сквозь загар пробились болезненной краской.

— Чеченец? — снова крикнул он.

— Иди ты… — повторил Рустам. Другие пленники, приведенные на допрос и ждущие своей участи, заволновались.

Тайсон со злорадством наблюдал, как-то справится с упрямцем его коллега, обычно теряющий уверенность в отсутствии виски. Спэнн отсчитал про себя «раз, два, три», задержал дыхание, чтобы успокоиться. Духота донимала его. Вспомнились галлоны с водой, завезенные с родины. И сильные, но бесшумные вентиляторы «Хэллогс». Дыхательная медитация не особенно помогла ему.

— Я тебя спрашиваю в последний раз, дерьмо! — членораздельно вышептал он и наклонился над пленным. Ладонью он сгреб «мужское» и спрессовал в кулаке. Таких упрямцев надо обламывать сразу и прилюдно, это азбука!

Спэнн ожидал, что ингуш присядет от короткой боли, и уже приготовился откинуть ему голову и подержать так, чтоб постоял на коленях и понял зверь, кто здесь хозяин. Но Рустам любил боль. «Горец, знай, к боли привыкают, как к змеиному яду. Только к сладости нет привычки, ее бойся», — учил отец. И с самого детства сын испытывал на себе разные виды боли, как женщина примеряет разные наряды — внимательно, долго и не без кокетства. Отклонившись, ингуш на коротком замахе ударил американцу головой в нос. Умелый удар вышел с такой резкой силой, что Спэнн рухнул на пол. В воздухе словно лопнула струна, сдерживавшая людскую массу. Так осы за сотни метров мгновенно узнают о гибели соплеменницы осиного племени и изменяют вихлястые дуги своих полетов. Что, какой эфир доносит им известие о событии и его месте? И задумана ли оса Создателем как существо более организованное и способное, чем человек, или последнему также была дана такая способность? И хоть на этот вопрос уже объявила очередной ответ новая наука о Личности, сомневается венец Творения в своем пчелином даре и, чем более цивилизованным представителем цивилизованного общества он себя осознает, тем больше и сомневается. Сомневается и даже боится этой меры связанной свободы…

Нецивилизованные сторонники дикарей движения «Талибан» уловили разряд, пробивший воздух тюрьмы Калаи-Джанги, и подавленность массы рассаженных по клеткам человек-ос сменилась деятельным возбуждением. Пар вырывается из-под крышки в поисках свободы расширения. Пар — массовое явление примитивного, механического освобождения газа. Не успел Рустам кувырнуться через голову и привычным движением выдернуть связанные за спиной руки из-под ступней вперед, другие пленники бросились на Спэнна и принялись пинать его ногами. Из других камер наружу выскочили пленники, презревшие страх, ибо обретшие простоту. Простота и есть свобода, — не думали, а реализовывали они тезис самого Спэнна. Они били Спэнна и даже не обращали до поры внимания на Тайсона. Тот замер в ожидании, происходящее на его глазах никак не умещалось в мозге победителя. Лишь по прошествии добрых десяти секунд инстинкт прорвал ткань затмения и Тайсон схватился за пистолет. Он бросился к двери, криками призывая охрану. Но охрана уже бежала к выходу. У двери Тайсон взял себя в руки и вспомнил о коллеге, о товарище, которого нельзя оставлять на поле боя. Ему было жутко от опасности и от осознания ее бессмысленности. Ему в 35 не хотелось погибать вообще и особенно здесь. Но он остановился. Тела Спэнна уже не было видно за нападавшими, и Тайсон выстрелил в ближнего из них. Он давно не стрелял, а в живого из пистолета — вообще впервые. Рука задрожала. Цель упала, но ее место сразу заняла другая. Тайсон не слышал выкриков, он оглох, но ощущал все возрастающее давление за спиной. Он выстрелил еще и еще. Рустам освободил руки и обхватил ими бока Спэнна, нащупал оружие. Тот еще прикрывал ладонями голову. Ингуш, примерив пистолет в руке и вспомнив телом, как «работал» и с такой волыной, откатился и выпустил пулю в Тайсона. Не попал, но американец, словно очнувшись, бросился из чертовой западни в ставку Дустума. Там уже собрались удравшие из тюрьмы охранники. Положение их было аховым: в тюрьме Дустум держал склад оружия, включая ручные гранатометы. Комендант крепости по телефону дозвонился до генерала Турелая, тот долго кричал на него, распекал за то, что его собственность, тихих пленников до бунта довели, но тут талибы ударили по ставке из гранатомета и посыпали окна гречневой крупой автоматного огня. Когда Тайсон достиг помещения ставки, комендант уже корчился на полу от ран. Американец схватил спутниковый телефон и принялся звонить в штаб. Стрельба уже шла столь густо, что голоса в трубке не было слышно. По всей территории Калаи-Джанги валялись трупы. Огонь защитников ставки, отстреливавшихся из окон, был практически подавлен. Еще полчаса, и восставшие овладели бы ставкой, но тут подоспела танковая бригада Турелая. Обложив крепость, танки принялись обстреливать тюрьму. Впрочем, толку от этого было не много: снаряды крошили стены тюрьмы, но большинство талибов рассыпались по всему просторному двору, отделенному от внешнего мира высоким валом. Вслед за танками появился американский бомбардировщик Б–52. Он покружил над крепостью и вернулся в Манас, но на смену ему пришли штурмовики. Если бы Дэвида Тайсона нелегкая не занесла в ставку генерала Дустума, Б–52, конечно, отутюжил бы крепость, не смущаясь близостью врагов и союзников. Но, получив от командира машины сообщение, что нет никакой возможности укладывать бомбы в цель без большого риска угробить собственного агента, командование решило иначе. Штурмовики, сменившие Б–52, с низкого захода скинули бомбы, развернулись по глубокой дуге и снова зашли на цель. И так повторялось несколько раз. Пилоты в рапортах потом отмечали — талибы под бомбами садились на землю и молились, молились. То, чего не видели с высоты американские летчики — вырвавшиеся из казематов пленники Калаи-Джанги, усаживаясь кругом по десять, пятнадцать человек, посреди адского грохота складывали у ног оружие и возносили свой голос и взгляд к небу. В их глазах была покорность воле Всесильного, превосходящего Силу Сильного. И не было растерянности и страха. Чтобы не позволить Сильному упредить волю Всесильного, они, не отрывая глаз от безоблачных высот, взрывали себя гранатами. Кадавры человеческих тел, руки, ноги, головы, обернутые тяжелыми от черной крови тряпками, покрыли поле брани.

Еще сутки, долгие сутки авиация и танки гвоздили пространство тюрьмы, уничтожая там остатки живого, будь то талибы или не сумевшие перекинуться через стену дустумовцы. Те немногие, кто не погиб под обстрелом и не сумел взорвать себя, вернулись в тюремные подвалы, под укрытие камня и тьмы. Когда дустумовская пехота пошла штурмом на крепость, сопротивления ей уже никто не оказывал. Северные не стали утруждать себя выкуриванием врагов из казематов, они просто залили в подвалы мазут и подожгли его. Талибы задыхались и сгорали, и их крики яростным эхом отдались в устах победителей.

И Рустаму, и Дэвиду Тайсону удалось сбежать через крепостной вал. Тайсона взял с собой смельчак афганец, решившийся перебраться к своим еще в начале сражения. Добежав до стены, он толкнул вперед себя американца, а сам пал, изрешеченный пулями. Потом никто не стал разбираться, чьи были эти пули и выполнили ли узбеки, блокировавшие крепость, приказ командира о прекращении огня на участке прорыва своих. Как бы то ни было, Тайсон скатился кубарем со рва, его подобрали и сразу отправили в Манас, а журналисты разнесли весть о первом погибшем в ходе кампании американце — Спэнне.

Рустам действовал иначе. Некоторое время он пролежал посреди двора, притворившись мертвым и прикрывшись чьим-то телом. Заметив, что сопротивление защитников ставки ослабло, он пробрался к валу и, коротко помолившись, прыгнул вниз. До него туда прыгнули другие. Ингуш не знал, что внешняя стена полога, и подвернул руку. Его подобрали те, кто прыгнул перед ним. Это оказались журналисты, прибывшие в ставку Дустума заснять пленных талибов и оказавшиеся в эпицентре мятежа. Все они, два мужчины и девка, говорили по-русски. Рустам, хоть и был в сознании, молчал. Он изображал раненого. В молчании он узнал больше, чем иной в разговоре. И когда его бинтовали, он молчал, и когда тащили к позициям дустумовцев, тоже молчал, и только когда передовой отряд узбеков подобрал их, он открыл широко глаза и сообщил чумной девке с черным от гари лицом и голубыми каплями слез в глазах, что и сам — журналист из Ростова.

— Как фамилия твоя? — спросила девушка. Ее губы пахли мятой, как дыхание разведчика Спэнна.

— Логинов, — влепил он и снова закрыл глаза.

Солдаты поверили на слово — а что им не поверить, и отправили журналистов с охраной к генералу Турелаю отмываться и дожидаться Дустума. На передовой им нечего больше делать. Вместе с ними повезли и Рустама.

Сперва Рустам думал сбежать. Удобнее всего это было осуществить из лазарета, но вместо того журналистов отвезли в гостиницу «Барат» в Мазари-Шарифе, приставили слуг и охранников, и лекаря обещали доставить туда же. В городе звучала музыка, в гостинице все было по-домашнему, словно здесь и не помнили ни о талибах, ни о бомбах. Рустам представил себе, что сейчас творится в госпиталях, подумал о гостеприимстве хозяина и вспомнил, как Большой Ингуш внимательно относился к прессе. Воспоминание о Ютове навело его на важную мысль. Большой Ингуш терпеть не мог Дустума и всегда в своих построениях, малодоступных Рустаму и обращенных больше к Соколяку, очерчивал планете Дустум узкую орбиту, особенно в сравнении с Панджшерским Львом. Но это была планета той же системы, и, возможно, как рассудил Рустам, посоветовшись с мыслимым Ютовым, стоило не бежать, а, напротив, сблизиться с влиятельным узбеком.

В номере «Барата», в близости с русской самочкой, особенно ясно стало, что тут не его война и не он тут враг. И Рустаму стало весело, он ощутил себя гладкокожим смуглым зверем. Петлистым, хищным, голодным, но терпеливым. Свобода — это простота. Простота — это движение. Так-то, Руслан Русланович Ютов!

Через несколько часов после того, как в крепости Калаи-Джанги приступили к подсчетам потерь и уборке трупов, гостиницу «Барат» наводнили журналисты. Их привезли из Термеза. Страждущие со всего мира наконец-то подоспели к событиям не вслед за американскими чистильщиками и не по наводке лукавых проходимцев из числа полевых командиров. Наконец-то, обойдя американских военных цензоров, они получили и транспорт, и разрешение от генерала Дустума, намекнувшего союзникам, кто здесь теперь хозяин. Но… успели к триумфу коллег, счастливо оказавшихся в самом центре событий. Что ж, оставалось, скрывая зависть, терзать их вопросами. Однако незадолго перед тем, как трое журналистов вышли перед юпитерами, чтобы рассказать, как спаслись в кровавой бойне, излечившийся от ранения Рустам уже направлялся к генералу Дустуму. Скорая близость с женщиной — штука привычная на войне. Но понравиться женщине во время мгновенного лета любви, так понравиться, чтобы радость, а не тоска разлилась по ее телу — это, он знал, удается редким и редко. И тем труднее было ему с журналисткой, поскольку журналистка на войне — это не совсем женщина, в нее впрыснут мужской звериный яд простоты. Но Рустаму удалось. И потом, убежденная его телом, прельщенная обещанием узнать вскоре тайну, скрываемую Рустамом, она в ответ выполнила просьбу и добралась до самого Дустума, которому поведала о российском журналисте или не совсем журналисте, имеющем лично для генерала важнейшее сообщение.

Когда сотня голодных акул пера, перебивая друг друга, принялась за трапезу, охранники Дустума ввели к генералу этого человека.

Руслан Ютов позвонил Миронову после взятия Кундуза. Его голос, как и прежде, прозвучал ровно и свысока, но «афганец» понял, что собеседник взволнован. Не взятие же Кундуза, в самом деле, заставило Большого Ингуша расщедриться на звонок?

— Хочу преподнести вам подарок, полковник, — все-таки перешел к главному Ютов после долгого приветствия и общих слов о новой, но уже хорошо им обоим понятной войне.

— В моем возрасте лучший подарок — это хорошая память и низкий сахар.

— Я не Авиценна, чтобы дарить то, что находится в руках Аллаха. Мой подарок иного рода. Я нашел моего молодого родственника.

— Он у вас? — встрепенулся Миронов. Если Ютов сам прибрал к рукам своего беглеца, бог его знает, захочет ли он и дальше союзничать.

— Нет, полковник. Но он был в Кундузе. Он пришел с таджиками. Но потом их пути разошлись. Так сказали добрые люди.

— Такие еще остались в тех краях?

— Добрые люди есть везде. Вам ли ни знать, полковник? Доброта — не чистота, это качество не души, а обстоятельств.

— Вам известно, куда ушел ваш неразумный родственник?

— Нет. Говорят, он искал встречи с Джумой. Говорят, хотел передать важное…

— Джума, кажется, обезглавлен и даже убит? Многочисленные свидетели опознали его зубочистку.

Ютов усмехнулся. В каком-то смысле Аллах проявил к нему благосклонность, столкнув с забавным астероидом Мироновым. Если бы время их было Вечность, он бы даже помог тому вырасти, а потом включил бы его в число планет Небесной Астролябии. Но, увы, их время не было Вечностью.

— Кундуз взят. Много пленных. Но среди них нет родственника. Молю Аллаха, чтобы он сохранил его на его путях. До встречи со мной.

— Так в чем подарок, Руслан?

Ютов запнулся. Что ответишь? Как объяснишь, отчего красное — красное?

— Жизнь — дар индивидуальный, но забота общая. И находка одного — подарок другому. Только близорукие радуются потерям другого. Конченые люди, думаю я.

— Для меня подарок уже твои мудрые слова, — изменил тон Миронов. Он был далек от того, чтобы верить в искренность Ютова, но раз Ингуш не нашел своего беглеца и решил сообщить об этом в Москву, значит, некуда ему идти после известия о Кошкине. Андрей Андреич не был бы сам собой, если бы не попытался использовать момент. Он многозначительно подмигнул Ларионову, восседавшему рядышком в кресле, как будто тот мог оценить новую комбинацию. Но Ларионов дремал, так и не допив вечернего чаю.

— Мне, Руслан, нужен человек для оперативной работы. Идей много, но ведь вокруг одни генералы да полковники. Такой у нас структурный изъян. Дай мне твоего доброго человека, чтобы можно было погонять по делам. Чтобы выездной был. И мы твоего родственника мухой навестим. Возможностями располагаем. Дай того, толкового, с которым я водку пил.

Генерал, конечно, понял Миронова — передав в подчинение Соколяка, он привязывает себя к русскому пуповиной. Это раз. И второе: за такого помощника не Миронову и его ордену платить. И то верно, откуда у них деньги на выезды.

Очень не хотелось Ютову отсылать от себя Соколяка. Особенно сейчас, когда круг сузился до самых близких, когда приходилось жить в обороне, в ожидании удара, сходного тому, что снес с ног мироновского бойца. Особый порученец Соколяк был его крохотным ФСБ, его разведкой и контрразведкой, хотя и за ним Руслан Ютов приставил ухо и глаз. Нет, отдать полковнику Соколяка, одолжить именно в это безвременье Ютов был не готов.

— Найдите человека, мы сделаем его выездным, — ответил он.

— Жаль. Яд убивается противоядием из того же яда.

— Верно. Ожидая укуса змеи, не расстаются с капсулой, где хранится яд.

После этого разговора Ютов собрался в путь. Дорога его лежала все-таки в Турцию. Там ему предстояло встретиться со старым деловым партнером Мехметом Огюлем. Ныне Огюль владел сетью отелей, казино и всяческих «культурных» притонов от Анкары до побережья Эгейского моря. А начинал на афганском «белом золоте» — тогда этот товар легко можно было перекинуть в Турцию через Узбекистан самолетами авиакомпании, принадлежащей генералу Дустуму. Все, все связано в мире. Ручеек от золотого потока отвел себе и Большой Ингуш. Сделал он это с умом, как и все, за что брался. Прямое участие в трафике он вроде бы обошел: через него осуществлялись безналичные расчеты «порошок-услуги» в доступной ему сети, но сам товар не проходил через его территорию. Люди Огюля отвозили наркотики через Турцию в Азербайджан и Армению на пункты обмена. Вскоре Огюльв стал на ноги и оторвался от чужих дел. Как сообщили тогда Ингушу, турецкий МИТ[33] решил поддержать предпринимателя. За определенные услуги.

Ютов ушел в сторону, трансферные гостиницы, где пахло МИТом, перестали вызывать его интерес. На них можно было делать деньги, можно было идти и в политику, но не в Небесную Астролябию.

И вот теперь Ютов ехал в Турцию за услугой. Связь турка с МИТом и с узбеками могла вывести его на Рустама. Там же, в Турции, можно провести давно положенный ему отпуск. Неделю, месяц, два. В надежном тихом месте. Пока не развяжется бечева, связавшая его жизнь с жизнью далеких людей, ушедших из чужой страны и чужого времени в столь же чужое время и столь же чужую страну.

А Соколяк оставался вести дела. Не стал Большой Ингуш забирать и охрану. Чтобы не думали, что генерал и депутат надолго покинул страну. С собой Ютов взял только пятерых бойцов. Кортеж из трех автомобилей — как водится, ютовского «мерседеса» и джипов сопровождения, готовился к отъезду. В последние недели Большой Ингуш ездил мало, и осмотры проводились с особой тщательностью. Автомобили проверялись во внутреннем дворе, специальная экспедиция прокатывала маршрут, и уже затем выдвигался кортеж. Иногда он уходил первым, иногда менялся местами со лжегруппой. Но в аэропорт Ютов выдвинулся без кортежа, без проверки дороги на фугасы. Никто не мог знать, что генерал направляется именно туда…

Люди, посланные по заказу Одноглазого Джудды, никак не могли подступиться к Ютову. О подкупе его охраны нечего было и думать, возможности подловить его на маршруте, не подставив себя под «мертвый угол», они также не видели. Для этого необходимо было знать, где проедет объект, вдумчиво подготовиться, телефонные разговоры прослушать, за курьерами проследить — а тут глухо все. Русские верно говорят: глухо как в танке. Но они терпеливо ждали в дозорах случая, который предоставит им Аллах, потому что не позволит же он за их верную веру сидеть на чужой земле до самой старости!

Кортеж Ютова вылетел из ворот его крепости, и наблюдатель передал напарнику эту весть, а тот на мотоцикле проследовал за тройкой. Когда стало ясно, что путь ведет в аэропорт, мотоциклист сделал звонок, и из укрытия на парах туда понеслась обтрепанная «трешка» БМВ, обычная в этих все еще российских краях. Мотоциклист краем глаза успел узреть Ютова, входящего в депутатский зал. До взлета ближайшего рейса оставалось двадцать минут. Даже билеты приобрести не было никакой возможности. «Барахалла, ай барахалла», — похвалил Ютова мотоциклист. Борт уходил на Баку.

— Все, возвращайтесь, уходит. Нам отпуск, — сообщил по связи мотоциклист тем ребятам, которые спешили к месту на «трешке».

— Куда уходит? Если уйдет, тебе, нерадивый ишак, такой отпуск будет, что лучше не думай. Узнал, куда? — немолодой, злой хорожец Атовулло учуял, что рано сходить со следа.

— Один рейс ближний. На Баку. Туда и уходит. На Москву через два часа пойдет.

— Иди, ишак, с улыбкой. С деньгами иди в справочную. Иди узнай, не на частном ли своем он летит?

Мотоциклист, повинуясь приказу, бросился в здание вокзала. Людям еще от Джудды было известно, что Руслан Русланович держит в аэропорте частный самолет.

— На ходу его снимем! — крикнул хорожец водителю. Тот обернулся и посмотрел на главу группы с недоумением, но, получив оплеуху, прижался к рулю и погнал в обход аэропорта.

— Козе за соколом не угнаться, — вымолвил третий, до той поры молчавший член экипажа. Он был старшим по возрасту, и потому Атовулло, хоть и слыл более умелым и опытным исполнителем всяческих диверсий, не стал прибегать к тому же аргументу, что и в короткой дискуссии с водителем.

— Снимем с глиссады. Если ишак этот узнает, чем летит.

— Откуда? Зона безопасности.

— Прямо с нашей крыши снимем. Из подгорья.

Третий покачал головой и вновь погрузился в молчание.

Атовулло был мужчиной авторитетным. Он сам знал свою силу, знал, что если хочет чего-то, то оно и осуществится. В этот день он не курил тугой жесткой «шишки», но его пробивала дрожь, служившая верным знаком — дерзкий план удастся.

Девушка в диспетчерской сперва не хотела отвлекаться на любопытствующего парня с мотоциклетным шлемом в руке, но, увидев десятидолларовую бумажку, все же снизошла до просителя и выяснила для щедрого журналиста, готовится ли ко взлету частный самолет генерала Ютова, или же тот летит общим рейсом.

— А вы для какого издания? — поинтересовалась диспетчерша, сообщив журналисту, что самолет Ютова готовится ко взлету и в Турцию послана радиограмма о приеме на посадку.

— «Московский комсомолец»! — выпалил мотоциклист.

— Да-а? Вы на нашего Ютова компромат не собирайте. Мы его любим очень! — вступилась за Ингуша девушка, кокетливо поглядывая на журналиста. — А то мы знаем, как вы людей мараете.

— Нет. Тут совсем другое. Наоборот. Тут его врагов замажем. Не отмоются. Красавица с изумрудами вместо глаз, ты мне только дай знать, как на взлет пойдет, и я женюсь на тебе.

— Что я, дура за журналиста? Тоже радость!

— Бойкая ты. Лучше за летчика?

— Лучше за Ютова, — хихикнула диспетчерша.

— Обижаешь гостя, да? Корыстная, да? — шутливо нашептывал чужак, извлекая тем временем из кармана еще одну десятидолларовую бумажку. — Раз обижаешь, пойду у другой счастья искать, красавица.

Диспетчерша такого пережить не смогла, и через три минуты мотоциклист знал, что машина Большого Ингуша уже греется и взлетит еще до рейса на Баку, на который все еще не явились после регистрации два загулявших дипломата.

Это сообщение застало экипаж «тройки» в дороге. «Встаем, — крикнул водителю Атовулло, — меняем колесо». Сам он открыл люк на крыше. Третий, без всяких на то указаний, извлек из-под заднего сиденья двухметровый тубус российской системы «Игла», приобретенный уже в Ингушетии у заезжих грузин. Водитель шустрил у колеса и думал о том, что было бы лучше, если бы руководил ими взвешенный старик. «Засекут, засекут нас полицейские псы», — торопил он памирца.

«Не скули, пес. Подопрут чужие — бей по ним из автомата. И не скули, Аллах занятой, он собак не слышит».

Из аэропорта снова прошел звонок. Через недолгое время маленькая белая птичка поднялась над землей и понеслась на разлете в прицел «Иглы». Запела сигналом система наведения, давая знать о совмещении цели и линии огня. Памирец Атовулло причмокнул от удовольствия — не было более удобной позиции для стрелка.

Руслан Ютов был поглощен мыслями о будущем до самой посадки на борт. И уже по пути к летному полю всплыла молчаливая рыба тревоги, поднялась из тины души. Он увидел сына. Сын был его сыном, но с чужим, отчужденным лицом. Он стал великаном, но конь под ним остался малым, чахлым, как недокормленный пони. К своему неудовольствию, в пони Ютов признал свои черты. Выражением глаз, смотрящих на Человека с презрением. Ютов отогнал от себя короткохвостую большеголовую рыбину и вынырнул из себя, но тревога, как холод на месте укуса, остались.

Он набрал номер адъютанта:

— Неспокойно, Соколяк. Где-то ошибка, а не найду, где мы просчитались. Нельзя было с русским начинать. Рустам бы не ушел. Теперь от шестерок козырями… Если со мной что, сына моего старшего держи на поводке пока.

Соколяк уловил необычное в словах своего генерала и, набравшись духа, сказал:

— У Ваших сыновей своих нукеров хватает. Я с ними не пойду, генерал. Каждому — свой причал. А вы не летите, если сердце гнется.

— Зря не пойдешь с ним. Куда тебе еще идти? — с нажимом и даже с угрозой произнес Ютов, но тут связь оборвалась. Пилот торопился, машину пускали в коридор перед большим самолетом в Баку.

Памирец Атовулло поразил «Венетту» первым снарядом, в лет. «Барахалла! Хорошие вещи делают русские», — крикнул он и смачно сплюнул черную слюну.

— Впрыгивай живо, трусливый ишак. Уходим теперь! — приказал он водителю и принялся убирать трубу в машину.

В этот момент третий, молчаливый, из пистолета ТТ недрогнувшей рукой прострелил ему снизу вверх через челюсть голову. Второй пулей он уложил на руль водителя. Добавив каждому по контрольному, он, со словами «теперь помолчишь», забрал у памирца мобильный телефон, вышел на дорогу и не спеша, прихрамывая и даже сгорбившись, пошел по ней к аэропорту. Вскоре добрый проезжий одиночка подобрал его. На крыше «Лады» умещался притороченный к багажнику целый деревянный дом.

— В аэропорт?

— В аэропорт.

— Садитесь, отец.

Молчаливый, так же не спеша, сел в салон, наклонился к водителю, словно желая шепнуть ему что-то на ухо, и выстрелил в печень. Неожиданно быстрым, мощным рывком скинул его с сиденья и поменялся с ним местами. Тронулся и уже на тихом ходу позвонил мотоциклисту:

— Езжай к городу. У белых встречных «жигулей» увидишь нас.

Мотоциклист успел выехать из аэропорта еще до того, как была объявлена тревога и машины скорой помощи и пожарной службы устремились к месту авиакатастрофы. Он легко различил знакомую фигуру на обочине. Молчаливый знаком призвал его к себе.

— А где машина? Где памирец? — с ходу принялся за расспросы мотоциклист. Он ждал от памирца похвалы и горел от возбуждения.

— Помоги. Потом говорить будем, — осадил его молчаливый.

Мотоциклист, повинуясь, принялся вытаскивать на обочину незнакомого грузного человека. Пожилой таджик подошел сзади и глубоко полоснул напарника по шее длинным и узким лезвием. Тот обернулся в изумлении, взмахнул руками в попытке сдержать хлынувшую кровь и рухнул на труп водителя. Молчаливый нагнулся, вложил ему в руку пистолет, взял мобильный телефон, а нож оставил водителю. Сам же на мотоцикле лихо погнал в город. Проезжая мимо «тройки», он отметил, что возле нее нет еще ни милиции, ни любопытствующих граждан. Всякое повидали люди за прошедший десяток лет, приучились пропускать глазами лишнее. Вскоре город скрыл молчаливого.

Соколяк, получив известие о крушении самолета, не испытал ни отчаяния, ни боли. Он вообще ничего не ощутил, потому что утратил способность к этому. В нем вмиг выгорела ткань и остался стальной каркас конструкции, по-прежнему способный к совершению действий, но не к жизни. Он вызвал горца, держащего дом под охраной, и сообщил ему известие.

— Пока не подтвердят официально, не говори жене. Как сообщат, так скажешь ей.

— А ты куда? — подозрительно спросил человек.

— Иди. Когда будешь нужен, позову тебя, — нарочито грубо отправил его адъютант. Тот оглядел Соколяка мутным взглядом, в котором трудно было различить покорность и почтение, но ушел. Соколяк спешно набрал номер своего знакомого в местном управлении МВД и сообщил, что дело с самолетом, что бы ни случилось здесь, должно быть раскрыто, а благодарность по результату тот получит щедрую. В зависимости от срочности. «Нужна полная разработка», — указал он. Только сообщает пускай в Москву, на Главпочтамт. До востребования.

Затем он позвонил Миронову. Не стал говорить о смерти генерала.

— Ваш электронный адрес работает? — только и спросил он. — Ждите через час важное письмо.

Соколяк мысленно поблагодарил Миронова за немногословность. Сел за компьютер. Кратко изложил суть. Про почту до востребования. Дал номер одного из деловых счетов в московском банке. На расходы по Рустаму. Задумался. Добавил: «В эти последние минуты, Андрей Андреевич, я жалею, что не имею Родины. Родина там, где тебя понимают. Всегда. Сейчас нечему сказать „прости“. Разве что времени суток под названием „Кандагар“. Поэтому пишу вам. И только вам. Расскажите писателю о моих словах. Человек — не функция, но замысел. Часть замысла. Я — потерянная, лишняя уже часть. Но хоть вы еще можете остаться продолжением нас. Хотя жаль будет и здесь обмануться. Прощайте».

Он отправил письмо, дал несколько повторов. Подождал, не вернутся ли. Экран приветливо светился.

Наконец, Соколяк достал коньяк, наполнил генеральским напитком рюмочку, отрезал лимон, охнул, выпил. Достал именное оружие. Первым выстрелом он лишил жизни компьютер, уничтожил твердый диск. Вторым завершил свои счеты с жизнью, все-таки удавшейся, одним рывком.

Игорь Балашов последним осенним днем сидел с Машей в кафе-подвальчике на Арбате и пил минеральную воду «Боржоми», что подавалась здесь в модной зеленой бутылочке. День походил на вечер, но так же мог сойти и за утро, потому что дождь смыл время в одну плоскую лужу на городском асфальте. Выпавший было короткий снег стаял. Они сходили в кинотеатр «Россия» на ужасный фильм, где люди воевали с мутантами-кровопийцами. Теперь приходилось залечивать раны, убивая остаток дня пивом, креветками и недорогим французским вином. Вид темно-красного напитка в бокале напоминал о зверствах вампиров.

— В человеке при виде крови радуется его зверь. Зверь не спрашивает о смысле, — Маша защищала авторов картины под названием «Кровь–8», — просто в тебе зверь усыплен ядом размышлений о будущем.

— А в тебе?

— Женщины кровожадней. Первым вампиром была женщина.

— Ты не путаешь с комарами?

— Комары предупреждают об атаке звуковым сигналом. Вампиры немы во мраке ночи. Тебе чужда поэтика крови. Ты у меня еще к Веку Смертника не готов!

У Маши было хорошее настроение. Не благодаря, а вопреки… Вопреки сери, вопреки балашовскому «нигилизму», вопреки еще чему-то, в чем она даже не желала себе давать отчет.

— О будущем? Я не вижу его. За счет чего ему быть? — Балашов остался серьезен. Его раздражали не Машины вкусы, а то, что и сам два часа не мог оторваться от «мнимой реальности», заливавшей белое полотно кровью.

— Дурень. Я давно тебе сказала: за счет меня. Зло распространяется само собой, разливается как вязкая кровь. А добро завязывается узелками после приложения усилия.

— Еще минеральной воды? — отвлекла официантка.

— Мне водки, — пробубнил Балашов.

— Сто? Или две по пятьдесят?

Балашов взглянул на девушку. Она была одета в черное, черные волосы туго перетянуты на затылке черной тесьмой.

— Вы чью кровь предпочитаете? — поинтересовался он.

Официантка понимающе поглядела на Машу и удалилась.

— Из чего завязывается жизнь? Вернемся.

— Если вернемся, то не жизнь, а доброе. Потому что остальное — из обычного порочного зачатия. Желанного мной порочного зачатия.

Маша была хороша. Ее форма женственной худобы, отважно прорезающей сумрак осени, убеждала в безразличии Прекрасного к Великому.

— Что ты так смотришь? Боишься, что и я вамп? Умная самка всегда вамп, ей нужна чужая кровь для воспроизводства. Потому что в ней с акта творения уже зарождено сомнение… Доброе, я думаю, это… Может быть, и верно, что красивое… Не от того, что красота добра, а оттого, что красота — это полнота связи. Поэтому свойство красоты — доступность всяческому пониманию. Которую эстеты часто путают с потребой толпе.

— А ты? Ведь ты так красива…

Балашов произнес такие слова и вдруг увидел в Маше «ту» красоту. И еще он понял, что любит эту женщину навсегда. Не как невесту, не как будущую мать, не как любу ненаглядную, не как музу, в конце концов, а обширнее и безнадежнее…

— Я больна. Я боюсь, Балашочек. Я хочу полной любви. Вот ты о мире болеешь, а мне все равно. Тут я зла. И на тебя зла. И на Логинова зла. На Миронова. Ты из них свою Русь составляешь, а самого тебя вроде и нет. А они тобой играют… А ведь у тебя способная душа. Вот Смертника на себя выманил, а вампиров боишься. Прелесть…

— Чем Логинов играет?

— Про Миронова даже не спрашиваешь?

— Родители детьми тоже играют.

— Вот потому я с мамой давно не живу. А с тобой живу. Ты ведь не играешь мной, Балашочек? А я думаю, у Володи с Утой все…

— Жаль.

— Кого из них?

— Себя. Тебя. Просто «жаль». Как философская категория. Когда есть ожидание полноты, тогда жаль.

— Категория не осуществившейся мечты.

— В том и дело, что осуществившейся. Водки не несут, а мне Логинова все же жаль. Только с Утой бы и мог, наверное. «Немецство» — лучшее средство от желчи. Я так думал.

— Скажи мне, Балашов, а ты ему не завидовал? У тебя же к ней возникал интерес? К ней, как к «немецству»… Вы же без меня встречались… Ну скажи правду…

— К «немецству» нет. А к ней — как к подружке. Эй, ты откуда узнала?

— У подружек от подружек про подружек секретов нет. Тебе как подружке надо было знать. Так как? Ничего лесбийского? Совсем?

— Это тебя вампиры охмуряют. Вся вампирская стилистика — скрываемая форма бисексуальной эротики. Вот что тебе скажу.

— Умничка, Игорек. Тебе призовая игра. Загадывай желание.

— Загадал.

— Так быстро?

— У меня одно…

— Дурень… Тогда поехали.

— Куда?

— Паспорт с собой?

— Кто сейчас по Москве без паспорта.

— Тогда плати скорее, неспешный ты мой. Не был бы ты таким неспешным и неопределенным, я бы за Володькой увязалась. Причем из чистого альтруизма. Загубит он мою подругу. Или уже загубил. Хуже немки нет, чем разочаровавшаяся немка. Но ты без меня еще быстрее пропадешь. Ну, поехали?

— Это почему?

— Я твое русло. Из твердой породы. А то размоешь берег и станешь рабом любви. Или таланта. Вернешься к твоим художницам и будешь заниматься духовным онанизмом. Поехали.

По дороге, — а Балашов так и не понял, при чем тут художницы и куда они двинулись с Арбата, — Маша продолжала в чем-то убеждать Игоря. Что-то о старости. Наконец, они очутились у Грибоедовского ЗАГСа.

— Ты что, меня хоронить приехала? — пошутил он.

— В определенном смысле ты очень прозорлив, Балашов.

У Игоря мелькнула догадка:

— Что, вот так…

— А как? Как надо? Или тебе благословение испросить надо? Ты скажи, я тогда сразу передумаю.

Балашов давно заметил за собой особенность в общении с женщинами. Не всегда, но в определенные моменты он «выходил из себя», покидал тело, оставлял его на произвол судьбы. Тело могло скучать, страдать, взлетать в экстазе, в то самое время как настоящий Балашов уберегался от недостойного ли, сиюминутного ли, грязного ли, чрезмерного ли, или просто чресчур обязательного… Причем, анализируя, препарируя себя впоследствии, он понимал, что это действие не зависело от меры и даже «качества» любви, которую он испытывал к «ней». И это обычно успокаивало «третьего Балашова», того, который наблюдал за обоими. Успокаивало и примиряло с собой, с целым, с единым в трех лицах. Вроде бы раз не в недостаточности любви дело, то и ладно.

Всякое, конечно, бывало. Но то, что началось в ЗАГСе имени Грибоедова, не имело аналогов в его опыте.

Рука, принадлежащая его телу, подписала заявление о намерении вступить в брак, а второй и третий Балашовы в испуге замерли перед сердитым дрессировщиком. Дрессировщик, этот четвертый Балашов, был собственно Игорю еще не знаком. Он и тому грозил кнутиком: все оставь, отсеки, а образу целого будь подобен! Будто тот, четвертый, нечто знает о целом… Игорь растерялся.

Но Маша понимала Игоря так, как он сам себя не понимал, потому что в отличие от нее опасался упрощений.

— Испугался ответственности? От чего рука писательская дрожит? Бедное мое балованное существо, не бойся. Это всего лишь жизнь, Игоречек. Поживешь со мной, умрешь, и все. Отмучался. Все-го од-на жизнь. А ты разволновался, как море. Как будто на века. Поехали домой, я тебе еще один сюрприз преподнесу.

— Может быть, сразу? Или это была плохая новость, а ждет хорошая?

— Ну, сразу так сразу. Только я волнуюсь.

Они уже вышагивали по Мясницкой.

— Ты что, счастлива? У тебя глаза шальные. Я только на улице заметил.

— Честно?

— Конечно. Мы слишком умны для не честного, — он улыбнулся мягко.

— Мне было так хорошо сегодня. С тобой. Показалось, что жизнь — искорка в ночи. А сейчас еще грустнее. Я глупа. Так что все равно не правда. Я в страхе перед жизнью за тебя вздумала зацепиться. А ты за что-то свое цепляешься, не за меня.

Игорь обнял Машу. Ее волосы еще пахли Ладогой. Глубокой, красивой, опасной. И всегда самой собой. Машина талия воспротивилась его руке. Он присел на корточки и подхватил женщину на руки. Поднялся и пошел. Тяжести не было, он не смотрел на прохожих, а только ей в глаза. Страшно споткнуться, уронить, но еще страшнее отвести взгляд. Господи, что же ты, писатель, не можешь найти слова, которые донесут до твоей женщины послание: не за свое, не за талант уже, а как раз за нее! Только распахивает ветер окно в окончательную жизнь.

Накрапывал дождик, мелкий и упрямый, как мелок и упрям талант без красоты.

— Как ты думаешь, — спросила парящая во влажном воздухе Маша, — деревья думают, что листья иммигрируют и предают их, когда те опадают? Меняют родину на место жительства?

— Природа мудрее нас. В лучших проявлениях.

— Опусти меня. Надорвешься, лучшее проявление. Конечно, счастлива. Как может быть счастлива девственница в моем возрасте… А ты упорный. Как осень. А я лист… Я вчера в очередь в немецкое посольство встала. Вот. Вот тебе сюрприз номер два.

Игорь еще нес и нес Машу, пока его «третий» и «второй» и, наконец, «тельный» Балашов не впитали в себя смысл произнесенного. Так хлеб, опущенный в холодную воду, постепенно, через жесткий рантик корки, пропитывается, пора за порой, безвкусной тяжестью.

Уже дойдя до перекрестка бульвара, он опустил ее с рук. Ее лицо, ее волосы были мокры, ее глаза молчали. Она ждала ответа. Но он сел на скамейку тихо, подбородок подпер кулаком.

— Пойдем, холодно, — позвала его, наконец, Маша и потянула за плечо. Он не откликнулся, он провожал взглядом трамвай маршрута «Б», замыкающий в круг дугу своего пути.

— Хорошо. Сиди тут, — обозлилась она. — Знай, я обо всем подумала. Я решила. Я говорила с Володей. И еще кое с кем. Работа будет. У меня. У тебя. Надо устаканиться в русле. Надо заканчивать книгу. Надо начинать книгу. Володя сказал, что надо, или не поспеть за Веком Смертника. Не спрашивай… И не будет другого… Оглядываюсь вокруг — все уворовано. Даже красота. Даже ей мой Боба Кречинский да твои турищевы заправляют. Здесь даже детей рожать нельзя. А если нормальных родишь, сохранных, то они сами уедут. А тут выживет один Андрей Андреич во всех его подобиях. Орден его — выживет. Дай ему бог, потому как он еще лучший. В свободу не верит, да сам свободный. А после него какие придут? Не надо. А я вывезу нас на сохранение. Переживем, а там поглядим. Если ты со мной… Хочу стать женщиной. Просто женщиной. Решай. А про роспись не думай, она обратима, как я. Я дома буду ждать судьбы. У себя…

Игорь к Маше не поехал. Она обо всем… С Володькой. Кое с кем! Хорошо, хорошо. А мне сюрприз. Невеста. Гадюка, — трясся в бешенстве Балашов, несясь в такси к Фиме. Но Фимы не оказалось дома, и Игорь не нашел ничего лучше, как, коря себя за свое ничтожество, отправиться к Кречинскому.

Миронов узнал о Рустаме и о судьбе Ютова почти одновременно с известием о Кеглере. «Мистическая связь явлений», — только и произнес он, удивляясь благосклонности к нему привередливого бога событий. Скорби по Ютову он не испытал. Некогда ему скорбить по чужим. Для этого свои есть. А Соколяка жаль. Соколяк — умница, но чудак. Умница, потому что и о беглеце Рустаме сообщил, и деньгами дело обеспечил. Чудак — тоже ясно почему. Нужен Миронову такой помощник, как Соколяк. Зачем уходить, когда можно остаться…

О том, что нашелся Рустам и погиб Ютов, Миронов сразу сообщил афганцу Курою. А в ответ узнал больше, чем рассказал сам.

— Ты можешь узнать, кто платит за музыку по этому шустрому Рустаму? Необходимо узнать быстро, — воскликнул Миронов.

— Узнать могу. Быстро не могу. Но могу угадать. Совпадение: одного кавказца от Дустума отправили в Ашхабад в тот самый день, когда вашего Кеглера из Мары в Ашхабад перевели.

— Что ж ты молчал… — с губ Андреича едва не сорвалось грубое слово, которого он бы не постеснялся, сердясь на Васю и даже на Рафа. Но он вовремя спохватился — с афганцем такого себе позволить никак нельзя…

— Надо было проверить.

— Это правильно, потому что верно. Проверил?

— Проверил. Туркмен Чары ловок, как индийская обезьяна. У него под каждой крышей по родственнику, даже в посольстве у паков, — ответил Курой.

— А что паки? — немедленно среагировал Андреич.

— Паки и тут паки, — сказал афганец. Он счел, что этих слов вполне достаточно для того, чтобы собеседник понял его мысль.

— Паки, паки… Ладно, ты прав, нечего нам линии грузить за свои деньги. Остальное мне Чары сам расскажет.

Туркмен не заставил себя ждать и в ответ на требование выяснить, кто же отдал приказ о переводе Кеглера, как ни в чем не бывало ответил, что его в Москве за ишака держат, а он не ишак, он уже сто лет как знает, что Ораз Сарыев, полковник КНБ, сам выходец из Мары и подручный Мухаммеда Назарова, — этот кашкалдак Сарыев пожелал продолжить путешествие нелепого мученика Паши Кеглера. Старый знакомый Ораз Сарыев…

— А кто у твоего Сарыева в пакистанском посольстве? — надавил нетерпеливый Андреич, но тут Чары соскочил с темы, притворился, что плохо понимает по-русски и вообще никогда не слышал такого странного слова — «Пакистан»… А еще туркмен, как обычно, пожаловался на бедность умного, сообщил, что у знающего карман худ, и попросил денег. Миронов пообещал, потому что понял — пытать дальше этого потомка ишака Ходжи Насреддина и хитрой индийской обезьяны сейчас бесполезно. А про себя произнес: «Уж извини, терпила Кеглер, не до тебя сейчас. А вот с тобой, дружище Рустам, пора познакомиться получше. Пора узнать, что у тебя за приятели в пакистанском посольстве».

План Миронова был всеобъемлющим, но простым. Пробный шар должен был запустить Логинов. Конечно, знать о том, что он передает в эфир лишь догадку, журналисту не следовало, поскольку тогда, подозревал Андреич, чистоплюй не согласится. Но на то у Андреича имелись свои ходы. Для европейской радиостанции, больше всего гордящейся этикеткой солидности, нужны пресловутые «два независимых источника». (Так объяснил ему как-то тамошние правила игры сам Логинов.) Нужны два источника? Пожалуйста. Вот Чары из Туркмении, а вот информированный афганский источник в штабе Дустума. Зачем Логинову знать, что за обоими — полковник Курой? На свет выходит цепочка: талибы-террористы — Ашхабад — посольство Пакистана — туркменский полковник Сарыев. На этот острый шампур Логинову помогут быстро насадить рассказанные уже им самим факты о тесных связях Ашхабада с талибами, о бартере «мазут — героин», а также об афганских наркодельцах, нашедших убежище в нейтральной Туркмении и заселивших там целые села… Можно добавить интервью с туркменской оппозицией в изгнании, красиво все сделать. Да не ему тут Логинова учить. Взрыв в прессе, вот что нужно сейчас для разведки боем! И обязательно с именами Кеглер, Колдобин, Оразов. Генералы. Ютов, Дустум. Но это был только первый ход в замысле Миронова. Документы и выкладки еще до выхода передачи он вознамерился отправить главе туркменской секретной службы Раджепову, который конкурирует за влияние с шефом КНБ Назаровым. А также самому Дустуму. Пока Акмурад Раджепов донесет Туркменбаши о шумихе в западной прессе, грозящей им по вине раджеповского соперника Назарова, и пугливый самодержец начнет ворошить лапой в омуте своего хозяйства, так что его слуги в испуге залягут на дне, генералу Дустуму Миронов немедленно предложит сделку: либо на пути военачальника к высокому месту в будущем правительстве будущего очень демократического Афганистана появится дополнительное препятствие, куда более неприятное, занозистое, чем его прошлые грехи, на которые союзники пока согласились закрыть глаза, либо… на его счету по известной ему схеме добавится немного денег. А он в ответ всего лишь передаст имя заказчика из пакистанского посольства. Ведь тот не сват, не брат, да и продавать друзей и союзников тебе, генерал Дустум, не впервой. Передать Дустуму предложение, от которого тот не сможет отказаться, надлежало тому самому «нашему человеку в Узбекистане».

Сопроводительные мероприятия Андреичем также планировались. МИД России должен получить сообщение о томящемся в туркменской темнице соотечественнике Кеглере. Многого от мидовцев Миронов не ожидал, но курочка по зернышку клюет. И кто знает, как слово наше отзовется. И кому. Особенно в век пока свободной от государства прессы. Далее, один из бывших учеников Миронова теперь состоял в службе радиоразведки по Афганистану — его Андрей Андреич и просил обратить отдельное внимание на разговоры Дустума с туркменами и паками. За отдельную плату. Спасибо, спасибо Соколяку, подумавшему о деньгах перед смертью. Со своей стороны поддержать разработку по коммуникациям Дустума должен был и Курой. Расчет Миронова и тут был прост. Если узбекский генерал и не пойдет на сделку, если туркмен Раджепов и не понесет докладную Туркменбаши, или тот, по своим резонам, не решится учить жизни или «топить» шефа КНБ Назарова, все равно посылки от российского незнакомца вызовут движение и в Мазари-Шарифе, и в Ашхабаде. Вот по этим движениям, слушая их шумы в эфире, он вычислит пакистанского визави.

Миронов даже решил было задействовать связи в российской разведке — кто-то из его «бывших» работал по Туркмении, — но звонок приятелю из соответствующего отдела ФСБ отвадил его от этого намерения. Русская резидентура в Туркмении если еще и работает, то уже на самих туркмен, недвусмысленно дал понять специалист. Потому что слово «работа» предусматривает слово «зарплата». Которая не должна оставаться словом.

«Ладно. Зарплата будет. Но не всем», — прошипел раздраженно Андреич. Жаль, жаль, что Ютов не отдал ему Соколяка. Может быть, и сам остался бы жив. Впрочем, скорбеть по Большому Ингушу Миронов не собирался. Андреичу никогда не хватало времени на занятие, свойственное Логиновым да Балашовым, то есть на самокопание. Но все же и он отметил во внутреннем зеркале изменение черт собственного лица — морщины на лбу разгладились, щеки подобрались в упругие дуги. Он попал в родную стихию комбинационной войны. Молодость — знание полноценности. И вот в бой пошли все человеческие резервы, его резервы. Таких не собрало бы сейчас и государство. Ни МИД, ни армия, ни ФСБ.

— Вы поберегите резервные полки́. А то воинов у нас и так — по пенсионеру на армию. Вася, не начав, выбыл. Ютов, на что крепок был, а как с нами пошел, сразу его низвели до нуля. Если к вам через Балашова не подобрались, хотя странно это, то теперь прямой ход через этого Рустама, — качал головой Раф на созванном Андреичем военном совете. Присутствовали двое, протокола не вели, пива не пили, а только запивали им правильную водку «Русский стандарт». Раф вычерчивал изображения ручкой на салфетке.

— Бонапарт побеждал концентрацией удара на малом участке. По-нынешнему — первый французский каратист. Мы — как каратисты. Нанесем серию коротких ударов, вовлечем вражьи антимарксистские силы в нашу схему поведения. А резерв у нас есть. Есть резерв. Только он еще об этом не знает.

— А хоть догадывается?

— Надеюсь, что нет. А про Васю ты прав. Вася, не дай нам бог, конечно, теперь немыслимой силы боец. За него теперь тех подтянем, про кого и забыли. Медведев говорил, восемь генералов в больнице отметились. И наши, и от десанта даже.

— А вы-то давно были?

— Мне нельзя. Я сейчас нелегал. А про Балашова ты прав. Но прятать его не будем, только охрану ты ему найди. За деньги, но без шика. Пусть водят на длинном ошейнике. Подъезд пусть возьмут под контроль — где его еще грохать интеллигента безмашинного, постоянной работой не обремененного.

— Мои не могут. Только в нерабочее, Андрей Андреич. А вы, я как понял, на живца?

— Не я это сказал, а что подумал — то во мне останется, — вдруг насупился Миронов. Но и Раф умел прижимать выбранную им струну.

— По факту, Андрей Андреич. По факту сужу. Тогда вывезли писателя, а теперь тут оставляете. А я его крыть не могу. При всей меньшевистской симпатии. Мне свой зад крыть нечем. В период всеобщей мобилизации.

— Симпатии… Если бы хотели достать, уже достали бы. Тоже не боги они, Раф. Такая же сеть, как мы. Писатель нас рыцарским орденом считает, а мы, слава господу и КУОСу[34] — сеть. С первого захода обломилось им по случаю — по факту моего появления, и решили не напрягать. Им-то в голову не приходит, я надеюсь, что мы — на частном подряде. Так что действуй, подключай бандитскую «крышу», пока деньги есть. Не мне тебя учить. Бандиты нам все равно понадобятся. Пусть и ждут в оперативном резерве.

— А к вам тоже бандитскую охрану приставить? А что? Менты да бандиты у нас теперь и так на одно лицо…

— Мне не надо. И не шути. Если «пакистанца» засечем, нам одного ума мало будет. Трудовые руки понадобятся. Те, что вяжут и молотят. А если сумеешь надежных ментов подтянуть, честь тебе и хвала. Только сам знаешь, с крутыми все яснее в договорах. Потому отрабатывай технологию, пока в ближнем бою не сошлись.

Андреич помолчал и добавил:

— А писателя защищать будем. Ценой жизней. Он начал задавать правильные вопросы. Намедни спросил, зачем после Нью-Йорка взрывать Германию, если она и так за американцами побежала одолевать терроризм.

— И зачем?

— Вот и я говорю — правильные вопросы. Так что защищать из всех орудий…

На том и расстались. Салфетку с рисунками Раф ни выкидывать, ни показывать не стал, а быстро и бережно сложил в карман.

У Миронова осталось нехорошее чувство, что художник нечто подметил в нем, что он не видит сам.

Одноглазый Джудда сидел на туркменском ковре, где был избражен президент Туркменбаши. Джудда восседал, коленями прижав к полу плечи президента. Он видел под собой манекенную голову в полуразворот, сотканную тысячей его подданных туркменок с великим тщанием, прическа — волосок к волоску, как после укладки. Но афганец не смотрел на лицо распростертого под ним Великого Сердара.

Джудда улыбался. В один день пришли два радостных известия, подтверждая закон о парности событий, известных зрелым людям.

Из Баку сообщили, что «книга жизни дописана» — книга жизни Руслана Ютова. «Барахалла», — сказал Джудда. И еще одно известие пришло в Ашхабад. Человек, бывший в подчинении Одноглазого Джудды до начала новой войны, а потом, отряженный в боевые группы, ставшие на сторону талибов, вернулся из северных афганских краев. Он принес известия от Джумы из Намангана, слухи о чьей смерти были явно преувеличены. Джума спрашивал, не примут ли его в Ашхабаде, чтобы не обременять переменчивого генерала Дустума. Вместе со множеством рассказов о событиях последних недель он упомянул и о встрече Джумы с чужаком-ингушом, говорившим о таком джихаде в Европе, какого еще не видел мир, и о трехглавом драконе, чинящем тому препоны. Одноглазый Джудда ушел от этого разговора, но по его просьбе в плотную обработку пришедшего узбека взял Ораз Сарыев. Тихо, келейно. Джудда хотел наверное знать, чем вызвано появление здесь такого посланника судьбы. Полковник и его помощник-костоправ постарались и для Джудды, и для себя, но не смогли узнать большего. Сарыев с присущей ему почтительностью рассказал старику, что иногда даже узбеки способны говорить правду не под пыткой. Даже если они посланы генералом Дустумом. Его подмывало расспросить, что сам Джудда думает об узнике, но тот лишь наказал отпустить гонца, а заплатил умеренно, если не сказать, скупо.

Одноглазому не нужно было узнавать у гонца, послан ли тот из-за наманганца, или же на самом деле движение гонца связано с Ингушом. Старый Джудда не верил уже случайностям. Ясно, что на место Большого Ингуша пришел малый Ингуш, и малый Ингуш ищет его не просто так.

Одноглазый Джудда, конечно, и здесь не ошибся. Генерал Дустум, срочно вернувшись в ставку из-за мятежа в Калаи-Джанги (что было ему весьма на руку, как возможность выскользнуть из союзнических объятий, не дав никаких твердых обещаний), нашел время и для встречи с неким журналистом, за которого просила «прикормленная» репортерша. Дустум научился использовать и ценить прессу. Этому он научился у Масуда. Встретившись с Рустамом, Дустум быстро оценил положение и сделал выбор. Похоже, парень знал то, за что можно было взять большие деньги. Вопрос, у кого? У американцев? У Большого Ингуша? У тех, кто близок к Назари?

Американцы такое постараются не купить, а забрать. Не от жадности, а от хозяйственности. Это раз. Американцы уже успели надоесть ему, и Дустум не видел необходимости просто так помогать им. Это два. После большого взрыва их война хорошо уже обогатила его. Следующий взрыв, вероятно, тоже не принесет ему убытков…

Кроме того, ловкий парень с Кавказа многое понял про тайну «смерти» Джумы из Намангана, оттого и пришел сюда. А союзникам-американцам не обязательно узнавать о маленьких семейных тайнах большой узбекской семьи.

Оставался выбор — продать Рустама или Большому Ингушу — возможно, в виде трупа, если выйдет дороже, или же людям Назари. Лезть в кавказские разборки генералу не хотелось. С ними как завяжешься, потом не «отмажешься». Нет, только за большие деньги. Таких денег может у Большого Ингуша не оказаться.

Генерал отправил гонца в Назрань с намеком. Пусть предложат, а он возьмет костяные счеты и будет считать, сравнивать с тем, что предложат другие. Нескольких человек он отослал и туда, где могли находиться близкие к Назари люди — в Кандагар, Пешавар, Мешхед, Ашхабад, Фергану, Ош, Стамбул, Баку. Все они несли разные вести и слухи, так, чтобы только посвященный мог понять истинный смысл послания. Это были мухи, которым предстояло потревожить притаившегося паука.

Звонок из Ашхабада застал генерала Дустума за мыслями о наступлении на Кабул, но он сразу же понял, о чем идет речь. Тем более что уже как два дня нет нет да и вспоминал о гибели давнего знакомого Руслана Ютова. И о почетном пленнике. А еще через день Рустама с особыми мерами предосторожности отправили через Узбекистан в Туркмению. Казна генерала пополнилась миллионом американских долларов. Вдвое большая суммы была ему обещана по прибытии живого груза.

Добиться от Логинова желаемого, то бишь слова и дела, оказалось задачей куда более трудной, чем полагал Андреич. Самым неприятным было то, что все аргументы логики Владимир понял и принял и к информации, рассказанной ему красноречивым Чары, отнесся с доверием — так что вроде бы и второго источника, добытого Мироновым в Афганистане, ему не требовалось… Но… «Сейчас не в плане. Ждем пока», — остудил он из далекой Германии сперва туркмена, а затем и Миронова. «Технология не позволяет».

Логинов не стал посвящать Миронова в истинную причину отказничества. Он просто устал. Устал и хотя бы перед Новым годом не хотел ссориться ни с туркменами, ни с начальством. Душу изматывал, изъедал желудок разлад с Утой. За два дня до звонка Чары у Логинова вышел с немкой фатальный разговор. Ута, до того все чаще на свой лад проявляя мудрость, избегала бесед о политике, а Логинов, замечая это, с особой настойчивостью вытягивал из завязи любого разговора самую сукровицу политики. Она — о поездке в Голландию, а он — о голландских эсэсовцах, она — о командировке в Таллин, он — о безумном замысле нового Вавилона. Она — об отце, на старости лет, можно сказать, заболевшем отитом, он ей — о воспалении среднего уха, которым страдает Европа. С этого и началось. Ута так и не поняла, как связано больное ухо ее отца с безобразием, творимым, по мнению Логинова, мировым сообществом в Афганистане, и совершила ошибку, вступила в бой на территории сожителя. В Логинове после Картье и переезда в ФРГ вызрел и углублялся, углублялся свищ, который проедал его «западничество», взлелеянное за годы жизни на советской Руси. А тут скальпель операции «Неотвратимая свобода» выпустил на волю гной борьбы организма с самим собой. Идеального с действительным. Разочарование Западом — штука для интеллигента не новая, и отнюдь не только для российского. Он читал про это, слышал, догадывался, но не знал, что «это» надламливается так остро и окончательно.

Точечные ракетно-бомбовые удары США в Афганистане, постепенно переходящие в ковровые бомбардировки (как читал между строк сообщений Логинов), не просто возвращали его в прошлое. Все обстояло куда хуже. Он ловил себя на паранойе, видел очертания заговора и не верил уже в искренность американской трагедии, переворачивающей на его глазах мир. Он узнавал в себе взгляд Миронова, он слышал в себе его насмешливый голос, его слова о заговоре. Самое страшное для Логинова состояло в том, что он стал допускать мысль о правоте российских новых «почвенников», консерваторов, и собственном трагическом заблуждении, длившемся многие годы его либерального прошлого. Неужели нефть и газ Каспия, неужели военные базы в Азии, неужели потребность единовластия оказались все-таки истинной основой и «западного» пути, а идеалисты, эти западные Логиновы, послужили честным инструментом обмана?

Фрау Гайст защищалась. Она не видела своей вины в его болезни. Именно болезни. Слово «болезнь» объясняло необъяснимую трансформацию в сожителе. Это явление она назвала «искривлением мировоззрения». Не желая видеть вины, она не могла признать в его новых взглядах правоты и согласованности. Схлестнувшись, они бились до конца, но когда холодным, выжженным до злой синевы острием аргументов он коснулся самого ее горла, она все же дала ему возможность самому спастись от эшафота.

— Тебе надо уехать. Одному. Если ты такой стал, разберись в себе. Разберись, нужна я тебе еще? Я не хочу мучаться без вины. Я не бомблю твой Джелалабад. А то, что правду по-своему вижу — так мы в Германии. Здесь муж и жена — не одна сатана. Тебя никто не обманывал перед приездом сюда.

— Ты права в этом, — в тон ей, передразнивая, ответил Логинов, — вы здесь все правы. Все и всегда. Самоуверенность маленькой правды обернулась огромной ложью. Огромной, сизой, как коровий язык. Всю правду одним махом и слизнули. Теперь правда махонькая стала, как зрачок чекиста. А вокруг — огромная ложь. Зеленая, красная, черная. Плутократия. Скоро тут фашист попрет, как гриб сырым августом. Потому что фашисты обещают правду. Коммунисты — справедливость, а фашисты — простую чистую правду, без буржуазной плутократии. Страшно, что и я уже ловлю себя на том, что простой правды хочу! В том-то и дело, что ты права: я вырождаюсь. Мельчаю вместе с правдой. Завидую Балашову. У него душа еще молодая. Но ведь и я тебе в обузу не просился, Ута. Я тебя предупреждал, когда ты меня сюда звала. Так что это ты езжай, ты думай. Если в таком мне нет нужды — я без обид один останусь.

Так и сказал. Ута уехала на два дня раньше, чем собиралась, в Таллин, а он, раскаиваясь за выбранную форму, но с чувством правоты по сути, съехал с ее квартиры в дешевую гостиницу «Формула». И запил. Дурной, слабый, дешевый немецкий джин, но все же джин. Сухой, злой, почти как трезвый, Логинов достигал работы и такой же злой и прямоходящий покидал ее. Он берег там иссякающие силы, доводя трудозатраты до прожиточного профессионального минимума. А когда оказывался в прибежище, опять брался за джин. Он бы и мобильный телефон отключил, если бы не контрактное обязательство о круглосуточной достижимости.

В таком незавершенном гештальте его и подсек Миронов.

— Что значит технология?! У журналиста одна технология, быть первым! Я тебе даю проверенную сенсацию, а ты мне такую ерунду, — конечно, вспылил Андреич и сразу пожалел об этом. Знал ведь и он, что упрямящегося ишака нельзя вперед тянуть. Он решил зайти тоньше, через Балашова, но тот не подходил к телефону. А Маша огорошила полковника известием о поданном в ЗАГС заявлении и о бегстве жениха.

— Два дня в бегах, — рассмеялась Маша как можно беззаботней, но Андреича сложно было обмануть.

— Приглашаю в «Джон Булл». Срочно. У нас проблемы иного порядка, — выпалил в ответ он, и девушке полегчало. От сердца оттянуло горечь.

Маша даже не опоздала. Впрочем, «афганец» вопреки обыкновению, тоже. «Точность — вежливость королей», — похвалил он то ли ее, то ли себя и сразу приступил к делу. Дело уложилось в четыре пива, после чего Маша прямо из паба и при Миронове позвонила сперва Уте, а затем Логинову.

— Мужики сволочи, — сообщила она через две тысячи верст. Логинов не стал возражать.

— Тебя Ута бросила. А меня писатель. Что делать будем?

— У меня комендантский час. Патрули на дорогах. А твой дурень придет. В Москве даже комендантский час не соблюдается.

— Логинов, если я холостая до брошенная останусь, женись на мне. Я тебя буду в меру баловать. Водкой.

— Я водку не пью. Вернется твой чудак. Я завидую ему. Да нет, не из-за тебя, не думай. Мы с тобой одной крови. А он — другой. Он вечно жить собрался, к первичным понятиям хочет.

— Это ты меня уговариваешь? Зря. Лучше себя уговаривай. Ута говорит, ты совсем съехал…

Миронов проклял уже и Машу, и пропавшего Балашова, и его друга Логинова. И телефонные тарифы, и Машину привычку двигаться из Москвы в Питер через Париж. Но смолчал, стиснув зубы, ради главного. Она выполнила поручение «афганца» и попросила Володю все-таки выпустить мироновскую тему первой очередью.

— Прошу как сестра брата. Не Мироновым надо, мне надо, — сказала она, нагло глядя зелеными глазами прямо в глаза Миронова. «Сука девка, — сглотнул слюну полковник, — если Балашов отколется, я тебя по-отечески под крылом пригрею».

— Зачем тебе чужие игры? — в лоб спросил германец.

— Женщин не спрашивают зачем.

— Не кокетничай.

— Хорошо. Ты про Ютова знаешь?

— Знаю.

— Теперь трезвей. Я не хочу, чтобы мой жених и твой последний герой стал следующим. Я знаю, ты непослушник, как и я. Но я прошу тебя. У меня интуиция. Я бы немцев своих попросила, Турищевой к ручке бы приложилась, только теперь не по их зубам. Только ты.

— Только я благотворительностью не занимаюсь. Мне хватит Картье. И за что не отвечаю, то на душу не вешаю. Я подумаю, — проскрипел Логинов.

Миронов не сдержался и обругал Логинова бранным словом. Он ненавидел таких чистюль, таких интеллигентов, думающих, что они — аристократы, и отказывающихся служить просто винтиками в часах, пока не поймут всего механизма.

— Дерьмо ваш Логинов, — повторил он Маше.

— Если и дерьмо, то не меньшее, чем от мраморного дога, собаки патрициев.

— Дерьмо есть дерьмо. А дог — вымирающая порода. Из дома ему не звони. Если объявится твой беглец, молчи. Мне пусть отзвонит, я ему мозги вправлю.

Да, Андреича охватил скоротечный приступ ярости. План спецоперации, им разработанной «во всех деталях», мог рухнуть из-за чистоплюя, возмнившего себя журналистом высокого пошиба. А ведь всего-то Логинову надлежит в эфире рассказать о том, что в Туркмении схватили его коллегу, русского журналиста, а в Москве убили — или едва не убили, борца с террористами и знатока Афганистана — и все из-за следа Назари, который ведет в Туркмению, к некоему пособнику мирового террора по имени Ораз С.!

Но человеческая природа Андрея Андреича была того свойства, что гнев, выплеснувшись наружу, скатывался с ее поверхности, не оставляя накипи. Ярость переродилась в энергию дела. Не успела щека его остыть от прощального поцелуя Маши, как он уже звонил Чары.

Логинов пил всю ночь, и утром, когда ему снова позвонил туркмен Чары и принялся распиливать его похмельную голову на два полушария мольбами о скором гонораре, о проделанных впустую хлопотах, за которые любой другой редактор уже полцарства отдал бы, о сосущих кровь женах, о детишках, о каких-то верблюдах, о несчастном туркменском народе, о гибнущем в зиндане приятеле логиновском, о мерзавце Дустуме, которого пора вывести на чистую воду, чистоплюй сплюнул далеким густым плевком точно в помойное ведро и согласился. Черт с вами. Еще один выстрел, а там воля божья.

Приблизительно в это время генерал Дустум получил послание, отправленное Мироновым. Предложение, полученное через его турецкий офис от солидного человека из Ташкента, носило вполне приемлемый взаимовыгодный характер. Деньги от какого-то пакистанского «кошелька» за тело кавказского журналиста он уже получил, так почему бы не получить еще немного за рассказ об этом теле и о самом «кошельке»? Да и смерть генерала Ютова побуждала поскорее избавиться от чужой тайны, перекинуть ее, как горячую печеную картофелину, в чужие руки. Дустум был человек занятой, решения он принимал быстро. А мелочами не пренебрегал. Оттого и жил в сравнительных величинах уже долго. По крайней мере, дольше Бабрака, Наджиба, Масуда. На электронный адрес, указанный заказчиком, было выслано короткое послание с согласием и номером счета в одном из турецких банков.

Одноглазый Джудда не нашел более надежного места для Рустама, чем изолятор временного содержания КНБ в Ашхабаде. Под присмотром полковника Сарыева тот был в самых лучших руках. Старик-афганец даже не опасался того, что ингуш начнет делиться с сокамерниками и со служителями зиндана тайной. Сокамерников у него не было, он, так сказать, жил в льготных условиях, ради него уплотнили и без того сверх предела заполненные следственные клетухи. А служители — чего только не слышат здесь служители, каких только сказок Шахразады. Чего желают следователи, то и сказывают узники ашхабадского ИВС–17. Поскольку централизованного питания в ИВС предусмотрено не было, еду за небольшую мзду в пользу охранников-офицеров Рустаму носил его пожилой родственник. Приказа морить этого спецпленника голодом не поступало, трогать его не следовало, так что полупленник по странно мягкому в этих стенах делу о нарушении паспортного режима обосновался под боком у Джудды, и «родственник» — посланник старика уже по прошествии пары дней рассказал Одноглазому о петлистом пути кавказца до Кундуза. Этот рассказ полностью убедил Джудду, что он не ошибся, платя Дустуму, и что не зря был изъят из оборота жизни генерал Ютов.

От Рустама Джудда узнал о существовании некоего московского «полковника», некоего «журналиста», «писателя» — пустые поля на доске занимали живые фигуры, и старик начал улавливать контуры позиции противника. Наконец-то. Оставалось понять, кто таков все же Павел Кеглер, о котором не знал ни Ингуш, ни, судя по всему, московский полковник. Это смущало Джудду. И он попросил Сарыева о простом: Пашу Кеглера следовало привезти из Мары в Ашхабад на очную ставку…

Паша Кеглер слыл в марыйском СИЗО доходягой. Родственников у него не было, а потому голод день за днем подтачивал его организм. Зато его не били. «Тронь — развалится», — говорили охранники и даже по-своему опекали его, проявляли заботу, чтобы местные уголовники не сильно наседали на подследственного, нужного начальству все-таки больше живым, чем мертвым.

Паша не сразу понял, что с ним происходит, когда ему объявили о переводе в Ашхабад.

— На повышение идешь, доходяга. Веди себя скромно, тогда выживешь. На перегоне не сморись! — по-доброму проводил его капитан службы охраны. Он не знал, что Кеглера повезут в отдельной машине по указанию самого Сарыева.

Паша расстроился. Он пообвыкся здесь, и каждый день, казалось, приближал его к некоему окончанию. Либо заключения, либо жизни, либо вообще всего — эти дефиниции вычленять стало уже практически непосильной задачей. Какая разница? Переезд означал новое начало, востребование новых сил, а сил оставалось только на еду. Которой не было. Значит, на мечту о еде. О хлебе. О картофеле. С селедочкой. Селедочкой… Еда занимала все его мысли.

С отправлением Паши Кеглера в Ашхабад вышла заминка. Начальник конвоя, сам родом из Марыйского вилайета, решил использовать оказию для посещения родственников, и Паша ждал в приемнике, смиренно сложив руки ладонями крестиком на коленях.

— Что, доходяга, не бежишь? — спросил его второй конвоир, чертами лица больше похожий на монгола, чем на туркмена.

— Не бегу! — машинально ответил Паша. — Нет сил человеческих. Потом спохватился и добавил:

— Я не недовольный, товарищ начальник!

— Вижу, — отмахнулся конвоир. Он ругал в душе старшего напарника, умотавшего к родным. Сам, небось, пьет чай или еще что, а ты сиди здесь, парься после такой дороги.

— Слушай, земляк… А, земляк! Погляди за этим духом. Три минуты погляди. Перекурю хоть на воздушке, — взмолился «монгол», обращаясь к дежурному.

— Ну да. А если сбежит? Мне отвечать за него?

— Куда сбежит? Ты его покорми, попои, потом, может, и сбежит. Ты погляди, земляк. Две минуты погляди.

— Я тебе не земляк. Я отсюда, а ты, может, от самого шайтана. Ладно, кури. Твоя голова, твои неприятности. Подпиши, что забрал, а там пусть сидит.

«Монгол» снова махнул рукой и расписался в журнале. По-хорошему, подпись должен был ставить начальник, но кого волновал доходяга?

Дежурный взял для порядка документы «монгола», записал фамилию, спросил даже управление, отдел и имя начальника и уже после этого отпустил курильщика на волю.

— Три минуты! — строго провел он границу.

«Да сдохни ты. Все вы тут такие в Мары. Обкурились и важничать», — про себя обругал дотошного дежурного «монгол» и вышел.

В этот же день дальняя родственница Чары и родная тетка дежурного, перейдя туркмено-узбекскую границу в известном месте, по телефону рассказала четвертому сыну Ходжи Насреддина о переводе Паши Кеглера в Ашхабад, под самое крыло полковника Сарыева. «Долго твой русский не протянет», — сообщил он.

— Он такой же мой, как и твой. Не сват, не брат, — успокоил ее Чары.

Очная ставка ингуша и Кеглера ничего не дала Одноглазому Джудде. Она была организована в изоляторе КНБ полковником Сарыевым и длилась всего несколько минут. Рустам узнал русского, вспомнив по фотографии в газете. Кеглер лишь тупо глядел в новое лицо, как пьяница на луну. Затем Джудда допросил каждого поодиночке. Кеглера после этого он отбросил, как бесполезную шелуху, пригодную лишь к тому, чтобы до окончания жизни гнить в марыйском ИТУ. Зато Рустам оказался собеседником необычайно полезным. Допрос Джудда вел один, полковник отослал подчиненных, лично проследил, чтобы была отведена прослушка, и сам был отпущен «на перекур». Поэтому разговор катился тяжело, Джудда плохо говорил по-русски, а Рустам лишь ощупью передвигался впотьмах турецкого. Но все же трудности не помешали афганцу узнать у ютовского нукера о Миронове. Джудда спросил, и Рустам по словам допрошателя сразу понял, что его хождения по Афганистану не были напрасны. Он рассказал, что знал, и о Миронове, и о Логинове, и об ошибочном следе по имени Балашов. Это же надо — люди Сарыева на настоящем писателе зубы обломали, усмехнулся Джудда… Вот тебе и агент БНД!

Одноглазый уважал человеков, несущих на себе тяготы мира. К таким он относил писателей. И рассказ Рустама ободрил его. А главное, теперь, наконец, ему стала различима тень его противника. Фамилия Миронов показалась ему несоответственной задаче, безликой. «Афганец», — определил метку Джудда. Старый, старый враг, наконец-то тебя, до сих пор скрывавшегося в засаде, высветил луч солнца. Джудду даже охватило волнение нетерпеливого: Аллах не зря свел его путь с путем старого врага. Дело, начатое и незаконченное, не угодно Аллаху. Что ж, теперь дело скоро пойдет к завершению!

К известию о гибели Руслана Ютова Рустам отнесся взвешенно:

— Он много думал о небесах, оттого закончил жизнь в воздухе. Я по земле на коне скачу. Домой мне пора, дело не должно оставаться без хозяина. Отпусти меня скорее.

— Иди. Я помогу тебе, джигит, и ты вскочишь в высокое седло. Но и ты поможешь мне. Не ищи меня, я сам тебя найду, — пообещал Джудда.

Но отпустить ингуша Одноглазый не мог. И хотя Ораз Сарыев самолично подписал постановление об освобождении и о закрытии следствия, и хотя прямо в тюремном уазике Рустава довезли до Хитровки, а там пересадили на частника, с которым он помчался к афганской границе, жизнь Рустама после прощания со стариком не стоила и одного маната.

Одноглазому понравился ингуш. В нем он увидел черты того, что желал видеть в молодых воинах, приходивших к нему на обучение. Но редко, редко ему доводилось это видеть. Встречая их, полных смелости, ненависти, горячности, хитрости, или коварной силы, превосходящей опасностью порыв смельчака, он старался представить себе, что за старость несут в себе эти молодые, потому что не из сырой глины слепит Аллах образ будущего жилища земного. Будущие старики, старики новой эры, те, которые пройдут через огонь нынешней битвы за разрушение лжехрама времени — те и пронесут в себе сок вечного солнца, мякоть новой луны. Ради них и выливает в колодец войны время своей жизни Одноглазый Джудда.

В ингуше Джудда угадал морщинистого горца, вспоминающего о своей жизни не как о борьбе, а как о событии, о едином событии, служащем сокрытию таинства. Таинства, которое откроется только тому, в ком нет добра и зла. То есть нет времени.

Если бы судьба распоряжалась жизнями людей по отдельности друг от друга, если бы Аллах не считал человечество единым зверем, и за грехи одних не платили бы другие, Джудда отпустил бы Рустама. Но… Он не мог отпустить ингуша, и от горечи глаз его пожелтел, как речной камень… Он был не замысел, он был только частью замысла. В том счастье простоты и проклятие ответственности. Рустам знал тайну, не принадлежащую ему, и не вправе был старик отпускать его в путь в надежде, что никто не разыщет эту тайну в Кавказских горах.

Был еще один выход: удержать ингуша в тюрьме, упрятать его подальше. Благо, в этой стране можно годами держать узников просто так. Но нет такой тюрьмы, из которой не смог бы сбежать ингуш. Хорошего нукера нашел себе Руслан Ютов. Себе на беду. А если сбежит он из тюрьмы, то сбежит врагом, и лучше пусть погибнет он, чем его превратят в полуживотное надсмотрщики в каменной клетке. Поэтому полковник Сарыев, перед тем как отпустить Рустама, дал поручение подчиненному застрелить гостя при подъезде к границе. При попытке к бегству. От пули, как в битве, на воле, а не от удавки надзирателя в тюрьме. Нет, тебе не на что будет жаловаться по пути к гуриям на Одноглазого Джудду. Полковник боялся. Но Джудда убедил его простым доводом: ты, Ораз, так вымазан в ишачьем помете, что незачем тебе упрямиться из-за чужака. Здесь у него нет родных, и никто его здесь не ищет, а эмир его уже на пути к Аллаху.

Полковнику убедить своего подручного было еще проще — тот и не спросил.

Но только судьба на этот раз не захотела подчиниться воле Одноглазого. В те же часы, когда захудалый «Москвич» вез ингуша в сторону поселений белуджей, что на афганской границе, полковника Сарыева уже допрашивал майор службы президентской охраны Дурды Кабулов. Его начальник, грозный Раджепов, объяснил подчиненному, что работать с полковником можно и даже нужно предельно жестко, потому как обратной дороги у того уже быть не должно. Полковника Сарыева даже не пришлось долго обламывать — сам не раз проводивший допросы с пристрастием, он вспотел и сник еще до того, как ему в первый раз ударили ногой в пах. Уж кто-кто, а он знал, как усердно умеют трудиться костоломы-допрошатели, и проявил готовность сразу рассказать все, что знает и чего не знает. Лишь бы дожить до того момента, когда его патрон, министр национальной безопасности Назаров, услышит о происходящем и накажет наглецов. Он, естественно, рассказал и об ингуше, и о Джудде — одном из многочисленных советников в пакистанской дипломатической миссии, имеющем о-очень большое влияние в арабском мире. И о Кеглере, и о Балашове. Но он понятия не имел, что же такого важного узнал пакистанец из МВР от ингуша, присланного из Афганистана всего для одного допроса и отпущенного обратно погибать.

Он был бы рад рассказать, он выражал готовность и словами, и глазами, но ему не верили, и уже к вечеру в общем-то здоровый в совсем недавнем прошлом мужчина был брошен в камеру инвалидом. Вечером же майор Кабулов доложил о результатах начальнику лично, как тот и требовал. Он доложил, выпятив грудь и подобрав живот, бодрым громким голосом — последний раз так красиво и искренне у него выходило проявиться перед начальством при параде в училище. Он ждал похвалы и, возможно, награды, поскольку всего лишь за день его подопечный вывалил столько компромата на своего шефа и на всю службу КНБ, сколько из иных за месяц не выбить. Да что за месяц, за год! И главное, на этот раз показания казались правдивыми… Самим ничего сочинять не придется!

Только Раджепов обманул ожидания Кабулова. Грубо прервал рапорт вопросом, схвачен ли объект, которого доставили из Афганистана. О том, что объект убрали по пути к границе, он и слышать не желал.

— Вранье. Это же вранье, Кабулов! Проспали? Кто такую падаль до границы повезет, когда его в тюрьме прикончить проще? А?

— Разрабатываем след! Если жив, из Ашхабада не уйти ему. Пограничники предупреждены, наши люди бдят. Милиции оперативку дали. Только КНБ пока не подключали, — по-прежнему бодро отрапортовал Кабулов, но начальник, побагровев, набросился на него, распекая за нерасторопность. Кабулов знал, что доводы логики, бывшие на его стороне, — союзники бесполезные, и лишь молил Аллаха о том, чтобы раджеповский гнев вылился весь гнойными словами, а не делами.

— Сволочь! Гнус! Из-под земли его! Что, пакистанское посольство прикажешь штурмовать? Выбивай хоть из него, хоть из Сарыева, что делает за нашей спиной Назар (имея в виду председателя КНБ Назарова). Или за Сарыевым на конвейер пойдешь!

Дурды Кабулов умел считать. По крайней мере, если не интегралы и производные, то часы и километры. Он понимал, что если ингуша не убили, то его уже не перехватить у границы. И что если чужака вывезли в город, на людную Хитровку, то не для того, чтобы он там носки себе покупал. Если бы его хотели сразу ухлопать, то и ухлопали бы. Если же он решил где-то залечь, то так скоро не поднять, коли ему и афганцы, и паки помогают. Волк матерый. Гад. С другой стороны, он знал нрав начальства: то, что нельзя было узнать, следовало додумать. Сперва угадать желание начальника, а затем… Соответствовать. И Кабулов решил соответствовать. Он снова отправился в изолятор на Фирюзинском шоссе, в гости к существу, именуемому подозреваемым под номером 22–13. Им вместе предстояло найти устраивающее Акмурада Раджепова соответствие, не требующее присутствия ингуша, хотя суеверного Кабулова смущало наличие чертовой дюжины в номере заключенного. «Не к добру», — сплевывал он всю дорогу, но ночами Аллах бывает милостив к жалобщикам — не успел он добраться до ИВС, как ему сообщили, что объект, кажется, взят. Живьем.

Краткосрочный скандал, названный в российской прессе «туркменским», все-таки разразился и на сей раз отозвался отголосками в западных СМИ. Начальство глядело на Логинова рыбьим глазом, не зная поначалу то ли радоваться, то ли «дистанцироваться». В течение недели ему звонили коллеги из известных европейских печатных изданий, и журналист терпеливо рассказывал им о существовании сказочно уродливого государства, о географии и нравах, о талибах, нуждавшихся в мазуте.

— Вы так ангажированы… Важная тема… Но вы уверены в Ваших источниках? Все-таки террористы и туркменская власть… Мы понимаем, Азия, наследие СССР… Но Назари? Откуда такие связи?

«Уверен больше, чем в вас, сироты», — зло шептал про себя Логинов. Он продолжал терзать печень. Не они бесили его, а зеркало. Он даже перестал бриться… Его изжирала досада на себя и на Миронова, который его обманул… Та бомба, на которую Володя все-таки решился, взорвалась только наполовину, и виноват был в этом чертов ветеран, который в последний момент вытащил из бомбы половину заряда…

Дело в том, что уже когда передача была практически готова, Логинов позвонил полковнику за обещанным афганским «источником». Но Андреич нанес ему удар под дых.

— Владимир, незачем будоражить призраков. Обойдемся мы и без Дустума, — как ни в чем не бывало сообщил тот. Логинов представил себе даже выражение лица, с которым произносились эти слова. Хозяйское, что ли…

— Что значит обойдемся? Что значит мы? Вы же обещали стопроцентный источник! Я что, от себя про участие Дустума рассказывать буду?

— Что ты как маленький! — в свою очередь, с упреком выступил и Миронов. — Не время капризничать. Обстоятельства изменились, Дустума трогать нельзя. Для вашего брата журналиста передача, а для кого-то жизнь.

— Мутный вы человек. Манипулятор. А по-нашему — обманщик, — глухо ответил Логинов. Ясно стало, что он снова попал в чужую игру.

— Мне не себя жаль. Мне Марию жаль, что вы ее на обман смутили.

Миронов рассмеялся в ответ. Как ни странно, его, человека обычно вспыльчивого, не уязвили эти слова. «Был бы чудак-чистоплюй рядом с ним, налили бы перцовочки в рюмочки, и поднял бы он тост за „оценку специалиста“. А остальное отстоится».

— Марию не жалей. Женский ум более склонен к выживанию, нежели к интеллигентскому умствованию. А если ты, Владимир, о правде свой беспокоишься, то правда в том, что Вася Кошкин в коме лежит, а твой немец Картье — в земле, а я хочу, чтобы не мы с тобой следующими стали, а те чужие парни. И мне все равно, передашь ли ты для этого всю чистую правду, или половину ее. Совесть мою не тревожь, она у меня нежная, но контуженная. Ты в Кельне высоко сидишь, а мы по подвалам прячемся. Твоего друга охраняем, а ведь не я к нему пришел, это ты да он меня втянули, если правде в лицо… Так теперь будьте любезны! Не хочешь — не передавай вообще, пусть сгинет там твой Кеглер… А у нас с Дустумом теперь взаимовыгодный договор.

Но слова Миронова в свою очередь ничуть не устыдили Логинова.

— Каждый отвечает за то, за что он отвечает. Вы людей втемную используете, а я так не хочу. Я не буду выпускать материал. И не думайте, что в обиде я. Я не в обиде. На данность зачем обижаться? А про Дустума я сам что надо найду.

— Упрямец хуже вруна. На войне, по крайней мере, так. А особенно если упрямец — в офицерском звании. С Балашова какой спрос, а с тебя… И обижаться не на что тебе. Все кому-то служат. Все. Все, кто работает. И ты служишь. И знаешь кому. Теперь-то ты горбушку демократии отломил, теперь сам нюхнул то, о чем мы и раньше знали, да вы нам не верили. Только тот, кому ты служишь, ни Кеглера, ни Балашова спасать в приступе гуманизма не станет. А я стану, хоть и не из гуманизма. Так-то.

— А то дело тоже ваше. Матери-то Паши Кеглера сообщили уже, где он?

Связь прервалась, и Володя перезванивать не стал. Все и так ясно. Одинок человек не снаружи, не в силу обстоятельств, а только и исключительно из нутра.

Передачу — так, чтобы там говорилось про ингуша, вытянутого у Дустума через пакистанское посольство, про Руслана Ютова — он перелопатил, так чтобы ничего об этом. Ни-че-го. Чары обиделся, как казалось, смертельно. Но Логинов попросту послал его по-русски. Вышло искренне, так что тот даже рассмеялся:

— Все, отстану от тебя. Кто от сердца ругается, у того душа чиста.

Единственное, о чем сделал Логинов сообщение, — это о покушении на российского чекиста, искавшего террористов Назари в Туркмении и пропавшего эксперта Кеглера, и об этом самом Кеглере, мыкающемся по туркменским узилищам от Мары до Ашхабада по воле КНБ и лично полковника Ораза С., и при полном пренебрежении России к его гражданской принадлежности. Это сообщение, как уже говорилось, коротким эхом отозвалось в прессе, но так и осталось в газетных рамках на Западе и в Москве. Зато в Ашхабаде, в соответствующих кабинетах, оно было услышано, прочтено и воспринято как предупредительный выстрел. Немецкому дипломату в Туркмении далее было высказано недоумение. В мягкой, естественно, форме.

Начальство Логинова ограничило его мягким ошейником. «Русских пока оставим, господин Логинов. Скандальная журналистика — это их, не наша стезя. Туркменбаши чудит — вот это наша тема. И взвешенность, взвешенность, следите за взвешенностью. Мы — не радио „Свобода“ и не агентство AFP», — предложил Шеф так, будто не повелел, а посоветовал. Чего Логинов не мог знать, так это того, что перед беседой с ним Шеф встретился с коллегой Беаром. И тот за стаканчиком кельша дал свой совет — Логинова трогать не надо, он из «своих», из «западных», и раньше плотно работал с известным человеком, с Гаспаром Картье из «Хьюман Сенчури» — а это не просто НПО, там людей хорошо проверяют… А что он туркмен «мочит», так им полезно — скоро о газопроводе из Туркмении в Европу переговоры начнутся, надо сперва этого урода Сердара обвинениями и упреками потяжелее нагрузить, чтобы потом манить извинениями и оправданиями — они денег почти не стоят. Оба посмеялись и поняли друг друга. Шеф успокоился и даже испытал гордость за «своего Логинова». Но кое-кому в редакции он все же поручил по возможности следить за тем, что этот герой готовит к эфиру.

Логинов после передачи решился посмотреть на себя в зеркало. На него глядело хоть и скрытое жесткой щетиной, сколотое на темных впадинах скул, но его лицо. Он снял рубашку и майку — мускулы, его тренированные сухие мускулы аскета по-прежнему панцирем прикрывали живот и грудь, и костяшки на кулаках суровыми надолбами грозили мнимому сопернику по рукопашной схватке. Соперника не было. В том-то все и дело, что соперника не было. Чтобы появился соперник, с ним нужны общие цели. Чтобы было что делить, за что лить кровушку. А тут — даже за женщину не подраться. Теперь и женщины нет. В России раньше хоть за водку дрались, так ему это претило. Теперь за деньги — тоже претит. Здесь, думал, за принципы. Дудки. Все боятся. Больше чем там боятся. Шаг влево, шаг вправо… Как по доске через пропасть. Затылок в затылок. Не глаза в глаза. Не подраться. Только если столкнуть сзади, исподтишка…

Соперник — он сам. Только прежний. Оно и ясно. Только теперь ясно: развод с Утой неизбежен. Он исторически предопределен. Балашов искал героя их времени? Вот в нем, в Логинове, и нашел.

Исторический процесс гибели российского западничества состоялся. Зревшее три века, оно погибло за десятилетие. Туристы, рванувшиеся в «терра инкогнита» из-под крышки «советского» парового котла, коммерсанты, «бычки», на зуб проверившие крепость цента и негостеприимную твердость марки, нянечки, танцовщицы, массажистки, вынюхавшие потную изнанку бюргерских парадных костюмов, иммигранты, в поисках исторических родин познавшие, что родина там, где ты нужен, и, наконец, последние герои, лишние люди предбалашовской категории — правдолюбцы-прозападники, отчаявшиеся в новой России. Вот такие, как он сам. Последние, потому что им последним довелось понять: свободы в свободных странах не больше, чем в любых других. Потому что свобода — живая вода, и ее выходы на поверхность суши определяются не законами общества, а состоянием духа. А это величина хоть физическая, поддающаяся измерению, но интимная…

Своим открытием Логинов хотел поделиться с писателем. Но тот не ответил на звонки, хотя Володя с немецким упорством человека, верящего в систему, буравил телефонную линию. Отчаявшись, он тогда вспомнил об ученых-евреях из Фрехена. Они были, как он, — Ута и Германия заботились о них, как о редких животных. Теперь питомцы останутся без ухода — по его вине. Что они думают о свободе? Чего они хотят здесь? Логинов, до сей поры избегавший этих людей, захотел поговорить хоть с ними и отправился в дорогу.

«Подшефных» Уты Логинов застал в общежитии. В полном составе. Киевский портной также был там. Пили чай, вместо шахмат на ковре меж кроватями стояли нарды. Логинова, вопреки его ожиданиям, хозяева встретили радушно. «Кавказцы», — со смешанными чувствами подумал он. И еще подумал, что Ута ни за что не стала бы принимать нежданного, нежеланного гостя так, будто ей его только и не хватало. Впрочем, сразу же голос колючего швейцарца Гаспара Картье напомнил, как душа бежала к холодному, равномерному ходу времени при каждом возвращении с Кавказа…

— У вас прямая спина, молодой человек, — смерил его опытным взглядом портной Марк.

— Я не люблю пиджаки, — ответил Логинов, подозревая в словах библейского изгоя подвох.

— Да, в том и дело. С вашей прямой спиной и без костюма вы-таки обречены на скитания.

— Как работа на радио? — поинтересовался Мухаммед-Профессор. В отличие от более молодых спутников — Черного Саата и его могучего тельника Карата — Профессор проявлял великое любопытство к новой стране-машине. Он часто вспоминал легенду о путешественнике, попавшем в желудок огромного чудища и принявшемся за изучение внутренностей с суфийской наблюдательностью и спокойствием. Мухаммед примерил на себя роль героя-путешественника, но ему никак не удавалось пощупать рукой стальной желудок чудища. Поначалу он грешил на Саата, всячески препятствовавшего такого рода любознательности — она не раз спорили и даже ссорились шепотом. Голова группы настаивал на отказе от праздного любопытства, на подчинении мыслей и действий только одной цели. Профессор не спорил — Пустынник, не боявшийся возражать даже Одноглазому Джудде, отвечал, что это страх неверия говорит в Черном Саате. Тот, кто верит, не боится прикосновения к неверному. Если раньше Пустынник добровольно подчинялся Черному Саату, то здесь, в Германии, он стал часто оспаривать слова брата Одноглазого Джудды. На этой почве даже вышло меж ними столкновение. Черный Саат настаивал, чтобы киевского портного отвадили от их жилища. Признавая за внедрением Пустынника в синагогальную среду практическую необходимость, он требовал погнать никчемушного еврея из их пристанища.

— Шайтан глядит из глаз нечестивца. Он не желает зла, но он и есть зло. Мое сердце как паутиной опутывает, когда я вижу его глаза. Я выколю ему зрачки, если он не оставит нас.

Но Пустынник дал ему такой ответ:

— Победишь врага, поняв его. Врага боишься от неверия своего. Кто вырос с огнем, знает, как затушить пожар…

— Ты опытен, Пустынник, ты мудр. Ты был лучшим из воинства Джихада. Но не иди дальше предела, положенного воину. Еврей — враг, не мечом грозящий нам. Не оголяй щиколоток, идя по земле врага твоего. И помни: моя голова не моей волей над вашими поставлена.

В голосе Саата прозвучала угроза, но и Мухаммеду, молча следившему за ссорой, и шумно дышащему за спиной Саата Карату ясно было, что сила власти не властна над Пустынником.

Керим-Моисей усмехнулся. Он подошел совсем близко к Саату и поднес тыльную сторону ладони к его лицу, так что запах жасмина пощекотал ноздри.

— Каждая мышь свое зерно из колоса в нору тащит. Тащи свое зернышко, Саат. У каждого из нас своя боль. Я пришел, чтобы победить свое одиночество, ненависть свою. Не оскорбляй малой ненавистью эту мою боль. Никто, Саат, никто, ни ты, ни мудрейший Джудда, не властны заменить мне Аллаха. Никто. Я пришел не гнать, а принимать чужое, чтобы за мнимым увидеть истинное. Не исчерпать озера старости, тайна жизни и смерти отдыхает в холоде дна, и старик-портной ближе к этому дну, чем ты и я. Пей мудрость с лица его…

— Твои слова темны, и это смущает меня, — перебил его Саат. — Уж не яд ли жалости пустила в тебя змея еврейская? Не отступил ли ты с пути шахида?

— Жалость? — глаза старика измерили Саата от черноволосой макушки до босых ног. — Жалость — слабость ума. Иди и побори меня. Покажи, что ты сам не уступишь жалости… Сомкни пальцы на моей шее, задуши меня!

Мухаммед-Профессор увидел, как по широкому лицу Черного Саата проплыла темная туча. Впервые с того утра, когда группа покинула лагерь под Мазари-Шарифом, слова спора запахли кровью. Но Мухаммед не стал вмешиваться в противостояние. Несмотря на разницу в возрасте и в физической силе, он был уверен в Пустыннике. Карат тоже молчал, глухо глядя перед собой. Он не успевал разобрать смысла слов, разрывающих тишину.

— Не играй с огнем. Не тебе его потушить, мудрейший! — прошептал Саат. — Ты был лучшим моим воином, но сейчас ты встаешь у нас на пути. Яд нечестивого проник в твое тело. Или гордыня овладела тобой?

Быстрым движением он схватил правой рукой старика за горло, а левой прижал его правую руку к бедру. Саат знал, как опасна эта рука. Пустынник спиной уперся в стену. Его лицо свела судорога, борода вскинулась вперед по-козлиному.

— Керим, не вынуждай меня насилием оскорблять твои седины.

Но Пустынник вовсе не считал себя старым и не думал уступать силе. Левой рукой он зацепил мизинец, отделил его от стаи, обложившей шею, и вывел его на излом. Как многие физически одаренные, мускулистые мужчины, Саат был чувствителен к суставной боли, и его пальцы не обладали гибкостью. Он поздно понял, что палец попал в западню, и, лишь на миг успев придавить артерию противнику, выпустил его и с хрипом сел на пол, ошеломленный и прирученный. Пустынник, не ослабив захвата, склонился над Саатом. Тихо, тихо, почти шепотом сказал он в самое ухо то, что Мухаммед-Профессор если и не расслышал, то угадал.

— Шахид один прощается с миром земли. Мы идем вместе, но уходим одни. Один! Это знаю я. Это знает твой всевидящий брат. Устат Джудда знает это. Не вставай между мной и мной, и я не помешаю уйти тебе в твой путь.

После этого случая настроение в группе изменилось. Сперва между комнатами-двушками воцарилось тяжелое недоверие, но затем Черный Саат решил уступить.

— Ты прав, — прилюдно признал он. — И пропасть не прервет полета птицы. Пусть ходит сюда еврей. Он много знает о земле. Пусть ходит сюда женщина с глазами из серого горного камня. Прости мне мою горячность. Ее родило не непочтение, а большая забота.

Моисей усмехнулся. Жизнь в их добровольной камере имела свои прелести. Но больше чем Пустынник, издалека, если не свысока наблюдавший за евреем-портным, обрадовался такому разрешению ссоры Профессор. Марк из Киева казался ему чем-то важным, похож на него самого, а его сгорбленная фигурка — знаком иной Судьбы, иного мученичества, иного способа смерти. Доступен ли этот способ и ему? — такой вопрос стал интересен Мухаммеду. Любопытство притупляет страх ожидания… Кроме того, без киевлянина скучны шахматы и нарды…

Логинов не мог знать о тех сложных отношениях, которые наполняли напряжением воздух комнаты. Не мог, да и не хотел. Он пришел делиться, а не делить.

— А где ваша жена? — полюбопытствовал Марк из Киева.

— Я холост, как ворон, — ответил Логинов.

— У ворона есть ворона, — пошутил Мухаммед. Он обрадовался гостю. Вот у кого он мог узнать что-то об устройстве стального желудка.

— Ворон и ворона — разные птицы, — поправил портной. Логинов уже знал, что занятие киевских портных — это не игла с ниткой, а кроссворды, убеждающие, что знание — сила.

— По вашим законам грех жить с женщиной, не женившись. А по каким, скажите, законам, грех жить, не любя? Просветите, достойный Моисей! Вот в христианской науке сказано: не прелюбодействуй! То есть не действуй против любви! А у вас в доме кроме чаю джина не найти. Как тут не прелюбодействовать?

После дней нервного одиночества вид людей, жующих без напряжения жизнь крепкими, ко всему привыкшими челюстями, развязал ему язык сверх обычной меры. Как стопка поутру после пьянки.

— Законы беды строже заповедей Бога, юноша! — произнес Моисей Пустынник и взыскательно взглянул на гостя. Слова про джина он понял по-своему.

— Кто говорит о Боге, не познав дьявола? — ответил Володя. Да, из всех жителей фрехенской Иудеи лекарство ему способен прописать старик с сухими жилистыми руками. Вот только иного способа открыться, не покорясь, кроме спора, Логинов не ведал.

— Кто говорит о прелюбодеянии, не познав любви? — в голосе Пустынника прозвенела пустота. Многоопытный киевский портной затылком уловил неладное и углубился в нарды.

— Тот, кто говорит о свободе, не переболев любовью к женщине и к родине.

Черный Саат с одобрением посмотрел на русского гостя. К русским жила ненависть, но она оставляла место и другим чувствам. Русские были врагами, страшными врагами, но своими врагами. Отчасти сами пострадали от своей «русскости». Русских, хоть и не совсем таких, как Логинов, Черный Саат перевидал во множестве. И стрелы слов Логинова, обращенные против Пустынника, радовали его ухо и сердце, обеспокоенное опасным чудачеством спутника.

Моисей Пустынник покачал головой.

— Тот, кто не прочитает заповедь смерти, не переживет в себе любви. К женщине. К земле родных.

— Смерти? Вы меня удивили. Я слышал, что в Торе нет заповеди смерти. Я уже видел смерть, я хочу увидеть и жизнь.

— И ты, уважаемый, пришел к нам за этим? — вдруг рассмеялся Моисей.

— Мудрецы, я ведь к вам в отчаяньи! Мне обещали, что завет жизни равен завету свободы, а завет свободы прост, как формула круга!

— Какая это формула? — оживился Мухаммед-Профессор в надежде, что гость сообщит формулу, проясняющую устройство желудка. Даже Черный Саат пристально поглядел на русского. Какую же формулу свободы он, неверный, познал? И только Карат не собирался разбираться в формулах заветов. Простая устойчивость тельника придавала Черному Саату уверенности в том, что его старший брат не совершил ошибки, отправив их четверых вместе в долгий путь к славной смерти.

— Формула свободы проста. Но иррациональна. Как квадратура круга. Хотя что вам до квадратуры круга.

— Арабы рассказали про сложные цифры евреям, а те, на беду всем, обучили им варваров, — вмешался Мухаммед. Тут вскинулся и Марк из Киева. Такого он пережить не мог, и поле боя-спора едва не охватило все искривленное математикой пространство. Но Логинов, сам того не ведая, спас историю иррациональных чисел от дальнейших надругательств.

— Тогда я не удивляюсь, что не вы, а арабы первыми решили разъяснить разницу между площадью квадрата и квадратурой круга! У них перед вами одно преимущество — там, где у вас заповедь жизни, у них — заповедь смерти.

— Выпей чаю, молодой устат.

Моисей Пустынник прикрыл глаза, и перед ним неспешным караваном по пустыне проплыла чреда воспоминаний.

Шел тот короткий зимой год, когда русские покидали его страну. Пустынник (тогда он считался еще нестарым моджахедом) воевал в небольшом отряде пуштунов, относящемся к войску Гульбиддина Хакматьяра.

Большие командиры вели тяжкие переговоры меж собой, с «патронами» из антисоветской коалиции и с посредниками русских. Хотя президент Наджибулла еще держал Кабул, и держал прочно, на их стороне уже делили победу. Кое-кто считал, что пришла пора торговаться и с русскими. Готовились к обменам. Те, у кого выжили пленные шурави, радовались, что сохранили хорошую валюту.

Кериму и двум его моджахедам предстояло довести двух русских солдат в нижний лагерь, поближе к Герату. Не для обмена еще, но на всякий случай поближе. Горные тропы сковывал снег, но Керим решил переправлять связанных вдвоем пленников на муле. Сами же карабкались пешком, натянув советские галоши на толстые верблюжьи носки и обвязав их бечевой с узелками для цепкости ног.

Один русский был солдатом-двухлеткой. Не одна зима сменилась летом с тех пор, как вышел срок его службы. Он оброс густой бородой и уже мало чем отличался бы от жителей этих мест, если бы не пустота в глазницах.

— Зачем мне в пути сумасшедший? — забраковал поначалу этого русского Керим, принимавший в верхнем лагере товар, переправленный из Мешхеда. Хромоногий мулла Абас, отдававший пленников, обнажил в улыбке крепкие желтые зубы:

— Шурави выплакал глаза, но не ум. Будет спокойным в дороге, как канарейка за пазухой.

Второй русский был не военный, а инженер. Инженер-саиб, прозвали его, и он повторял, показывая на себя пальцем: инженер-саиб. Он не разучился улыбаться и даже временами закашливался коротким смешком, словно в горле у него застряла колючка репейника. Кериму мулла Абас сообщил, что неверному открылась радость жизни после того, как тот признал истинный Коран. Но Керим не очень верил мулле. Иначе зачем менять? Уже двинувшись горной дорогой, он спросил у русского, правда ли, что он теперь мусульманин.

— Небо высоко, — хихикнул тот, — кто на земле строит, в небо не смотрит.

— Домой хочешь, русский? — Керим задал вопрос и провел мулу пальцем за ухом. Он внимательно оглядел ноги животного. Пустоглазый, тот, кто вторым сидел на мшистой спине мула, нервно вздернул бородой. На скуластой щеке обозначилась бороздка, по которой когда-то стекали слезы.

— Не хочу, — ответил саиб. Афганец не удивился. Он видел пленных русских, отвыкавших от дома, от языка своего и даже от своего имени. Наблюдательный афганец для себя даже отметил закономерность — такие, которые забывали, в прошлом отличались физической силой. Вот такие, как десантник с выплаканными глазами.

— Жена была красивая. А как выглядит, не помню. Забыл. Дети…

— На свадьбу хочешь, русский?

Саиб принялся выкашливать из себя колючку. Мул под ним занервничал.

— Я к вам сюда на волю. Дороги в горах строить — разве не воля? А ты пленил меня. Выходит, я раб, а ты хозяин. Ты хозяин бездорожья, а я раб его. Ни у тебя свободы нет, ни у меня нет. Нет у хозяина свободы, пока раб есть. В русском языке свобода и воля — слова разные.

— А ты как язык не забыл?

— Стихи читал.

— Стихи читал, а домой не хочешь?

— Сволочь! — вдруг с клекотом выкрикнул второй пленник, но один из афганцев керимовского отряда хлестанул его по шее плеткой, и тот, коротко взвыв, припал к земле и замолчал.

— Прочитай мне стихи, инженер-саиб. В моих краях поэта выше воина ценят. Говорят, они к Аллаху ближе. Оттого стихосложители живут долго. У нас говорят, кто выше глядит, тот живет дольше.

Русский покачал головой:

— У нас поэты мрут рано. А я…

Стихи Кериму русский читать не стал. Он замкнулся, молчал до самого конца долгой тяжелой дороги.

Чем-то инженера-саиба напомнил Пустыннику Логинов. «Поэты рано мрут, а я»…

Пленных тогда долго держали на нижней стоянке. Их охранял не Керим, но Кериму привелось их забирать. С русскими не договорились, отступление армии задержалось, торговля солдатами заглохла в верхах, там, где красные командиры торговались с западными дипломатам, а тем временем Советы грозили новым наступлением в Панджшере и в Герате. Двоих пленных решили отправить обратно в Мешхед.

— Не хотят вас красные командиры. Не берет тебя твоя земля, — сообщил саибу Керим. Тогда его еще не звали Пустынником.

— Возьмет. Как песок воду.

До Мешхеда тот саиб не дошел. На хвост Керима села русская разведрота. Видно, прознали про пленников. Отряд Керима ушел от прямого столкновения и полез в крутые горы. Времени на привалы уже не было, Керим спешил, опасаясь вертолетов. Русские по снежному следу дышали в спину. Их не было видно, но Керим чуял их близкий запах.

— Секанем им горло, зачем тащим их? — волновались моджахеды, шедшие с Керимом. Они были правы, но Керим упрямо вел связку в каменистую высь. Шли уже на своих, обвязанные в связках веревками. Пленник с выплаканными глазами умер своей смертью, первым.

— От тоски, — пересиливая свистящий ветер, крикнул инженер-саиб Кериму, когда тот обрезал бечеву. Кериму послышалось, что русский смеется. Когда нож рассек путы, на миг освободив от связки саиба, тот рванулся, опередив Керима, и, раскинув руки, как крылья, ринулся в пропасть…

— Выпей чаю, молодой устат…

Пустынник, добравшись до кончика воспоминания, понял, отчего Логинов привел за собой саиба. Эта раскинувшаяся в ширококрылом падении птица…

— Ты читаешь стихи, молодой устат?

— Я не люблю стихи. Стихи — соблазн найти чужие ответы.

— Сера слов не даст ответ, но повысит дух, — возразил Моисей, — оттого кто смотрит выше, тот живет дольше.

— Так у персов, уважаемый Моисей. А мне поэзия не помощница. Я посредников между собой и временем отвергаю, как отвергаю религию церкви.

— Зачем мы сюда приехали? Здесь небо на сваях кирх держится, — вмешался портной Марк, считавший, что в Германии говорить об атеизме могли себе позволить лишь сексуальные меньшинства. Он предпринял было попытку поспорить об этом с Профессором, но тот был слаб в спорах, предпочитал слушать. В этот дождливый, ломящий суставы день Марка стал донимать русский кавалерист, ворвавшийся в их маленький еврейский овал и с лихостью принявшийся расправляться с заветами, с искусством, с поэзией, наконец! Кацап!

Неожиданно в разговор вступил Карат. Когда он выговаривал русские слова, его челюсти совершали могучие движения, словно он пережевывал жесткие куски мяса.

— У нас жил каменотес. Он положил у дома камень. А на камне выдолбил знак. Сказал по секрету гончару — это знак Времени. Гончар разнес по всей округе, что каменщик с ума сошел. До муллы дошло. Мулла пришел смотреть, час сидел. Потом всем людям сказал: камень должен лежать, и наступать на него нельзя никому. Люди камня стали бояться, дом обходили стороной. Вот искусство!

Черный Саат посмотрел на него строго, но было поздно.

— А раввин приходил? — поинтересовался портной.

Смуглый Карат, самый молодой в отряде Саата, густо покраснел теми частями лица, которые еще видны были из-под густой бороды. Но его выручил Логинов.

— Знак Времени — это мне понятно, — перебил портного Логинов, — я даже думаю, что вся третья война миров, которая уже началась, ведется за этот знак. Никто из соседей не пытался украсть или закопать чудной камень ночью? Я понимаю их беспокойство.

— Боялись, — ответил за Карата Черный Саат. Он тоже помнил этот камень, светлый, почти белый. Помнил и каменотеса. Его убили русские, искавшие в их ауле, что притулился на границе Забуля и Кандагара, отряд Черного Саата. Аул не бомбили, в него вошли пехотинцы, и в них никто не стрелял, но когда, обойдя дома, насытившись силой, но не найдя следов партизан, подожгли дом Черного Саата и еще пять богатых домов, и схватили муллу, и ударили его в лицо до брызнувшей крови, и когда один солдат, углядев в земле белый камень со знаком их Времени, позвал двух других, молодых и смешливых, и они принялись опустошать мочевые пузыри на этот камень, словно хлестал из него жаром огонь, — вот тут не выдержал каменотес Али, старый, мирный уже человек, не ушедший вместе с Саатом. Не выдержал и быстрым ударом молота размозжил солдату хребет. И умер на белом, очищенном камне же, лицом вверх. Умер и он, и единственная его жена. Как тебе сейчас рассказать про его смерть, русский?

Но придет время, и мы расскажем тебе про это. И другим расскажем нашим стихом.

Логинов не умел читать чужих мыслей. Или думал, что не наделен таким умением. Потому что упрямо следовал за мыслями своими. Но он вспомнил историю, однажды рассказанную им туркменом Чары. Охранник на могиле Хафиза запретил тому, праздному туристу-журналисту, сделать фотографию, сказав… как он сказал? «Нельзя остановить временное»?

Зато Керим Пустынник умел читать мысли.

— Ты понимаешь охранника камня Времени, молодой устат? Может быть, ты и про осиный ум понимаешь? — впервые в голосе Пустынника прозвучало удивление и радость, а не насмешка.

— «Осиный ум» — бог с ним, что за штука. Ненавижу ос. А охранника времени я понимаю. Я понимаю уже. Ведь еще Спиноза полагал различие между Вечностью и бесконечным Временем… А Лютер говорил, что Бог зрит Время не в продольном, а в поперечном направлении, и для него все растянутое для нас по Времени собрано как бы в одну кучу… Терпеть не могу Лютера, но мысль понятная.

— Кто такой Спиноза? — поинтересовался Профессор, чем вызвал удивление Логинова, бровь его помимо его воли полезла на высокий лоб. Неужели они не знают про Спинозу? Может быть, и про Лютера не в курсе? А ведь и «своих», и «врагов» лучше знать в лицо, подумалось ему.

— Это же ваш… — он запнулся, и его разъяснение перебил Пустынник.

— Тогда почему ты на стороне тех, кто ведет войну с охранником камня Времени?

— Я? — Логинов вздрогнул. Корни его волос налились жаром.

— Если не ты, то твой Лютер. Он уже проиграл войну.

— Почему?

Все, кто сидел в комнатушке, насторожились. Они ждали ответа от Пустынника, а тот замолчал. Он протяженным взглядом смотрел на Володю Логинова и думал о тех русских, которые на его памяти приняли учение пророка Мухаммеда. Даже если исключить из расчета тех пленных и перебежчиков из Советской армии и с Кавказа, таких — русских, принявших волю Аллаха, — он видел множество. Он не питал иллюзий. Почти все они искали способ выжить в неизбежных новых обстоятельствах. Но видел он и тех, которые признали новую веру не от слабости, а от силы, особой силы и зоркости отчаянья. Логинов мог быть из числа этих избранных — обостренное одиночеством зрение ночи, неверие к силуэтам дня, догадка, равная его, Пустынника, догадке, о прогорающих на костре Времени углях человечества. О спасении, скрытом в символе смерти. Керим ощутил близость, почти отеческую близость с гостем. Особую близость продолжения. Аллах ведет с ним тонкую партию, и правила этой игры лишь отчасти открыты ему. И им — вот чего не понять Черному Саату с его фанатичной ненавистью не к силам, а к фигурам…

Логинов пил чай и пьянел от него, как от джина. Странный, пунктирный разговор, который еще недавно вывел бы из себя своей туманностью, теперь приносил ему мазохистское удовольствие, словно знание о мышьяке, медленно, но верно уничтожающем в зубе больной нерв. Тяга к ясности, равной свободе, — больной нерв в зубе, через острую боль пережевывающем волокна жизни. В последние дни Логинов перебирал свою жизнь и искал с особым рвением дефект в ней — и все с тем же мозахистским удовлетворением отмечал, что верно решил уехать в Германию 2000-х годов — лучшего мышьяка для того, чтобы умертвить нерв европейской свободы, трудно было найти. И вот иудеи, идущие его путем, но готовые к большему, чем он. Для какой высшей цели они здесь?

Ему не хотелось уходить и хотелось рассказать тому, который его поймет, о самом важном. Об осеннем дне, не изменившем мир, но проявившем истинное соотношение Свободы и Времени… О будущем взрыве и о Смертнике, идущем по следу Володи Логинова так же, как он идет за ним… Молчание иудея подействовало на него сильнее самогона, который вливаешь в кровь наперстками. И он — рассказал о том, что шел по следу страшных, ужасных людей, которые вознамерились взорвать Германию, и уже почуял запах их пяток, и тут его приятелю пришло видение, что если не остановить здесь и сейчас хищное прямолинейное время, которое сжирает прошлое быстрее, чем сплетает будущее, и, чтобы их — прошлое с будущим связать, тогда остается одно средство — война. А он сам еще не определился, поэтому рано рассуждать, кто тут выиграл, а кто — проиграл.

— Вейз мир, это какой же холеймес в головах у нынешних молодых людей! Германия — мирная страна, живите и радуйтесь, чего вам еще! — воскликнул киевский портной Марк. Путаной речью Логинова он был искренне задет в своих чувствах.

«Гоните этого кацапа с его русскими бреднями про войну и победу от себя прочь», — говорили его выцветшие глаза, обращенные не к Моисею, не к Профессору, проявляющим преступную благосклонность к гостю, а к Черному Саату.

Логинов покинул общежитие поздно, за полночь, все же пересидев киевского портного.

Когда жильцы фрехенской кельи остались одни, лишь один Пустынник, отмолившись, собрался идти ко сну. Остальным не спалось.

— Он должен умереть. Я перережу ему горло! — мрачно сообщил Черный Саат.

— Я! Я перережу ему горло! — хлопнул широкой ладонью себе по колену Карат.

— Он пришел предупредить нас! — возразил Мухаммед-Профессор и ушел к себе в комнату. Весь вечер он просидел, слушая гостя, и теперь рой противоречивых мыслей терзал его голову. Только Пустынник мог помочь ему в этом деле, но Пустынник лежал, сомкнув веки и губы. Черты его лица в отблеске свечи страшили абсолютной старческой завершенностью.

«Если этот русский случайно именно к нам пришел рассказать о взрывниках, то, значит, сам Аллах послал его с письмом, которое осталось лишь прочитать. Если он — шпион, то разве стал бы так открыто являться к ним? Зачем тогда рассказал про туркмена? Зачем — про свое радио?» — рассуждал Профессор шепотом, в надежде разбудить Пустынника, но тот безмолвствовал.

Только Черный Саат мало понял из туманных слов о заветах жизни и смерти. В отличие от Профессора он увидел в них не провидчество, а коварство, ловушку, в которую попался тронувшийся умом Пустынник. Как может не различать опасности Пустынник? Сердце Черного Саата клокотало. Американец, вслед за шурави гвоздящий бомбами его землю, безумный в приверженности идолу земли; немец, ненавистный в знании, как правильно жить — они опасны, но опасны, как опасны медведи в горах или змеи в пустыне. Русский же, сам спасающийся от русского беса бессмысленности что в Кельне, что в Кандагаре, русский, готовый открыть душу и принять туда, в эту пещеру путников, и как плату берущий право назвать тайное словом, — вот кто опасен. Он не тело отнимает. Поселяясь в нем, он крадет тайну мира, принимая ее в себя!

— Что гонит человека, познавшего сладость мира, из дома в пустыню? — тем временем бормотал Профессор. Бывший инженер поймал себя на зависти к Логинову, пожившему в Москве и отвергнувшему сытый веселый город ради миража свободы. А теперь отвергающий в холодном бунте изобильную, мирную, устроенную Германию. Устроенную, как немецкий военный госпиталь в Пешаваре. Мухаммед лежал в таком пятнадцать лет назад и запомнил его, как мечту старости. Что пугает Логинова, человека войны и человека мира, в огромном германском госпитале вселенском? И что есть устроенная жизнь? Если жизнь — это дом, если жизнь — это дом Бога, то что есть фундамент? Инженерный мозг Мухаммеда-Профессора не мог отыскать ответа на эти вопросы. Не хватало, как ему казалось, мелкой отверточки или ключика.

За этот ум, который в Европе назвали бы пытливым, в его родных краях с детства называли его беспокойным. За то и отправили учиться его, а не старшего брата. От греха подальше. Этот ум не давал ему смириться с непониманием — отчего живет в нем убеждение, что Пустынник достроил свой дом? А Черный Саат, достойный брат достойного Джудды, далек от этого. Дальше, чем еврей-портной. Дальше, чем он сам. Отчего?

Надежду на объяснение Профессор связывал только с Пустынником.

Нельзя летать человеку, не одаренному крыльями птицы, как трудно плыть человеку, не наделенному жабрами рыбы. Но отчего же на земле ему, человеку, тоже так тяжело? Оттого, что нет праведности. Но что есть праведность? Глупец и сирый ухом и глазом считает, что это молитва, но он познал, что не молитва есть праведность, а подобие! Ответить на вопрос «чему» либо невозможно, либо легко. Как летать птице. Это можно просто увидеть. Свой образ в идеальном мире. Дух Керима, прозванного за скитания его Пустынником. Дух, слепленный Аллахом из небесного тела, небесной глины задолго до того, как мать его и отец задумали произвести на свет его земное подобие. Этому земному подобию предстояло жить. И жизнь была бы легка, как тот же полет птицы, легка и подобна сама себе, если бы… Он помнил мать. Он был младшим в семье отца, и она жила в его доме после смерти кормильца. И мать говорила, что когда рожала его на свет, то увидела его будущего. Не во времени, а целиком. И так ей стало радостно, что раньше срока вытолкнула его жить. «Какой я?» — старался выяснить Керим, но мать только разводила руками. «Свободный как верблюд», — не очень уверенно объясняла она, если он совсем уж допекал ее. «Я похож на Него?» — тогда интересовался он, и мать, щурясь, складывала ладони над его головой. Будто защищала, прикрывала темя его от Его прямого света. Когда мать прощалась с ним, умирая не спеша, то сказала такие слова: «Еще бы жить и жить, а уже пустая. Почему так, сын мой Керим»? Тут он не ответил, и она добавила: «Время и есть счастье. Сейчас уйду и рожусь. А тебя я сразу счастливым видела. Свободным…» С этим и ушла. Братья завидовали. Не поняли, что это упрек младшему среди них.

Что набирает человек в кувшин жизни? Зачем Аллах заставляет его жить так долго, что он из счастливца жизни становится шахидом, счастливцем смерти? Как, отчего теряет он естественную свободу птицы и связь, слуховую связь со своим безвременным духом? Это были тяжелые, как молот, вопросы, но они не раскололи его орех. Напротив, он нашел ответы на них. Жизнь — это только одна из жил, связующих все явления человека в единое вневременное существо! Слух к себе, к главному в себе — это другой орган, необходимый для вывода желчи, как печень. Такой орган очищения и есть орган свободы духа. Но — и это стало главным открытием Керима, ушедшего после смерти матери надолго в Аравийскую пустыню, — между человеком жизни и его идеальным образом в бездвижной галерее Вечного существует посредник, как существует посредник между костями и мышцами, между глазом и мозгом, между мыслью и словом, выводимым рукой. Посредник, язык. Поэтому новые культуры стремятся сломать язык, осовременить, а старые — сохранить. Простая разгадка открылась Кериму во время путешествия, когда он, пристав к каравану торговцев, много дней провел в общении с верблюдом. Он приглядывался к достойному животному, а животное — к нему. Керим не торопился добиться признания лаской, но настал момент, когда ему стало ясно — они понимают друг друга. Не послушание, не привязанность, а понимание, проникновение в суть чужого движения стало основой их связи. И когда Пустынник, вернее, мужчина, которого потом с почтением назовут Пустынником, отдал себе в этом отчет, он понял и другое: верблюд видит в нем и признает в нем не его чувства, не его мысли, а нечто совсем иное. Это иное было уже не совсем временным, сегодняшним Керимом, но и не его божественным, окончательным телом, освобожденным от маховика Времени. Вот это-то посредническое тело, открытое Керимом в Аравийском песчаном молоке, он назвал Джинном Моста. Джинна Моста надлежало услышать в себе и освободить в себе шахиду жизни, чтобы в последней точке земного пути, когда вытечет из тела последняя капля смолы Времени, он и остался буквой в слове тысячелетия — а уже эта буква в небесных сферах будет прочитана и расшифрована в той высоте, где покоится божественное тело, застывшее в безвременье, в вечности. Как усмешка верблюда в бесконечной двухполосной пустоте Аравии. Как сказал тот мудрец — не следует путать бесконечное время с вечностью?

Джинн Моста, таким образом, по теории Керима Пустынника, был тем, кто способен донести до Аллаха послание от человека, навроде почтового голубя с белыми перьями и хищным клювом — но только не простую записку, а послание, вышитое на платке, сотканном руками человеческими в паутину лет, в паутину веков. Джинн Моста — последнее из завещаний, оставленных мужчиной, может быть написано только на языке его века! Вот этот язык — единственная свобода существа, выделенного Аллахом из белкового теста. Язык, задающий понятия и определяющий действия, язык, на котором обращается к Аллаху Джинн Моста, — это и есть свобода. Этот язык — то, что молодые на этой земле европейцы называют культурой и даже больше — цивилизацией, — это форма родовой, коллективной организации себя, младенца, в отношениях со временем смерти, с конечной точкой, с Джинном Моста. Керим угадывал слова языка, соединяющего его с Джинном Моста, а, через него, с двумя мягкими под солнцем горами, возвышающимися над его домом, как возвышаются над пупком спящей жены ее груди, с небом, равным времени и свободным от времени, с ду́хами матери и ее матери… С отцовским Джинном Моста, наполняющим руки грустной силой, а сердце — мужской свободой от смерти. Обращение с этим языком равно обращению с глиной мастера — свобода в том, как оформить этот предмет признания факта конечности жизни. Керим, размышляя о жизни и думая о людях и странах, которые он поведал — а поведал он многое, побывав и в Марокко и в Индии, и в Китае и в Иране, и в Стамбуле и в Тиране, и в Неаполе и в Марселе, и вот теперь в Москве и в Кельне, — пришел к заключению, что люди грубо делятся на две категории: у одних бес кружит в животе, и они стремятся как можно скорее разрушить язык, переданный им духами матерей и отцов, — Пустынник объяснил это страхом смерти, возникающим из-за их одиночного существования, из-за утраты таинства. Флагом таких была некая свобода: они говорили о свободе мыслей, слов, действий. О свободе веры и «неверы». Керим встречал многих таких. Обычно то были жители западных благополучных земель, но не только они.

Были и иные. Иные охраняли старый язык и пуще смерти боялись слова «свобода». Потому что свобода — так им казалось — ставит под угрозу, размывает их язык, их тайное, намоленное, выговоренное перед Аллахом прошение о бессмертии. Таких много, очень много было в Пактии, в Забуле, в северо-западной провинции Пакистана, в Аравии. Но в Аравии много и песка, белого, как молоко матери, и тамошние кочевники научились примирять свободу тела с песчинной мерой отведенного им времени. Страхи такого рода были чужды и Пустыннику. Из скитаний по Аравии он вышел человеком, считающим себя освобожденным от страха за свою веру. А война, первая война с Советами, окунувшая его в людское море, выковала в нем нечто окончательное — взгляд, заглядывающий за самую душу и безошибочно определяющий, за что человек воюет и живет.

(Этого взгляда, высматривающего Джинна Моста на дне глазном, за зеленоватым, как глаукома, облаком души, опасались многие его товарищи по оружию.) Керим Пустынник, размышляя о существе открытого им мира земли и мира войны, пришел к выводу, что изменения языка возможны и в них нет гибели таинству. Но при условии: как яблоко должно поспеть и лишь затем упасть на землю, так и старый язык должен вызреть настолько, чтобы всякому открыть зрелую свою сердцевину, суть Джинна Моста. Лишь тогда, вызрев в этой свободе, переходить к следующей. К следующему таинству жизни и следующему страху смерти, по-новому закрепощающему человеков. До тех пор, пока из идеальных каллиграфических букв — Джиннов Моста не сложится идеальное слово, открывающее полное имя Бога. Имя свободы от времени и от греха.

Тут Керим Пустынник, как ему казалось, нашел единомышленника в Одноглазом Джудде. Пустынник понимал Джудду, своим путем дошедшего до ясности зрения и бросающего в огонь войны человеческий хворост не от черной мстительной ненависти, как брат его Саат, не из надежды на мир, на который, замерев от ужаса содеянного и от вида пепелища на месте собственного дома, пойдут их враги — надежды, коей движим седой мальчик Мухаммед по прозвищу Профессор — а от знания своей конечной земной цели. Что это за цель, каков его Джинн Моста — то было дело Джудды, а про себя Пустынник уже увидел предел пути, где ожидал его Джинн. Джинн Керима по прозвищу Пустынник. Его послание Аллаху, сказанное на языке любви к грудям гор, к животу пустыни, к очам ночи звезд… Ровное, как ход верблюда по песку, достойное движение от смерти к смерти — в физической мере значительности и достоинства — мера правды и свободы. Это было еще одно открытие Керима — мир являет в понятиях языка только свою открытую сторону, но на самом деле явленные явления желаний и поступков — это только знаки истинных физических величин. Вот такой язык, от внешнего к физическому внутреннему, такого посредника на пути к Джинну Моста и предстояло освободить от лишнего человеку его гор и его времени. По букве, по букве… Его буква — «буква верблюда», увиденная матерью. Буква движения, буква достоинства, буква равенства себя во времени…

Моисей Пустынник так и не окрыл глаз, и Мухаммед так и отошел ко сну, не дождавшись подсказки…

На Володю Логинова этой ночью накатило желание немедленно умчаться в Таллин, к немке Уте Гайст, и окончательно, до звенящей ясности, объясниться с ней. Освободиться, выблевать ложь, травящую печень, затем вернуться в Кельн, взлететь в эфир последний раз, сказать, что фигура замысла по имени Логинов совершила круг и готова перейти на следующий. И затем… На «затем» он не мог решиться — первое, что приходило в голову, — это возвращение в Москву. Без иллюзий, на выгоревший пустырь. Выгоревший, но покрытый теплым пеплом, а не льдом, как Германия. Вечером, проведенным во фрехенской Иудее, он понял закон. Квантовый закон сохранения свободы. Чем свободнее среда, государство, тем менее свободен в ней человек. Закон перетекания энтропии из внешнего во внутреннее. Западное государство равных прав, долгое время принимаемое им за идеал реализуемой свободы, дает свободу движения атомам, но взамен требует от них отдать энергию их электронов. Ток должен течь! В этой продуктивности цель, оправдывающая такое государство как форму материи. Почему? Почему нужен ток? Почему этому государству не достаточно самого себя? Почему ему требуется расширение? Этот вопрос можно было бы оставить, как и вопрос, почему расширяются некоторые галактики и отчего другие схлопываются? Да потому… Но его внутренней немке Уте с забранными на затылке, по-учительски, волосами требовался ответ, и ответ был дан, вернее, найден в памяти — тысячелетие золотого тельца — золотой телец требует золотой земной пищи. Система имеет цель — работать ради наибольшей мощности! Мощности тока.

И вот, рассуждал дальше Логинов, в мокроступах переступая по болоту «квантовой теории свободы», человеческие атомы, отдавая хищной системе свои электроны, сами падают на низкий энергетический уровень — за счет уменьшения внутренних степеней свободы! Квантовый скачек общественной формации.

Логинову в утренней дымке виделись затылки, немецкие затылки, обращенные к пастору в кирхе. Упрямство земных кротов было скоплено веком в этих свинцово-серых ядрышках свободы мнений, уменьшенной до точек зрения. Ядрышки перед битвой, ровные ряды мужских и женоносных судеб, собранных в единицы целенаправленной массы, готовой к полету выше самой земли, но ниже облаков. Они не агрессивны. Нет, они агрессивны, но не в том, а в ином значении. А в этом — они потеряли желание расширения. С ними уже произошел качественный скачок «вымораживания внутренней свободы».

Но, оглаживая неумильным взглядом покатые серые шары, бархоткой стирая пыль с полированной старины, Логинов понял — и обратной дороги нет! Выбор один — или допитое до дна одиночество, или… Или поселиться рядом с людьми сфер, с иудеями Фрехена. Помнится, Балашов утверждал, что рядом с длинными полыми предметами время физически замедляет ток. Вот таким предметом, похоже, являет собой старик Моисей. Наверное, души у него, в русском понимании, нет, дух его пол, как тростник, вытянувшийся аж до самого Бога, насадившего на такую ось Вселенную и заставившего ее вращаться, вращаться…

Иудеи — продолговатые полые трубы, все больше привлекали Логинова умением останавливать вокруг себя время. Они не афганцы. Те обращались со временем, как с кровью. Хотя нет, время афганское не было жидким. Те перемалывали его зернами, в каменной кофеварке. Афганцы молют время весело — это наблюдал Логинов и в Кандагаре, и в Кундузе, и в самом Кабуле. Весело и, несмотря на кровавое упорство, по-детски беззаботно. Иначе — фрехенские продолговатые трубы. Иудеи, что вытягивают время в стекло с трагическим достоинством, выдувают из жидкой массы звенящие сферы. Оттого иудеи ему все-таки ближе — он сам уже выгорел для беззаботного веселья. Разве не губительно рядом с этими колодцами времени упрямство земных кротов?

Володя собрался с мужеством и позвонил Уте. Разбудил, но не удивил. Даже ответила она по-русски, хоть и с придыханием. Он стал объяснять ей, что понял после визита во Фрехен причины нынешней войны. Она не напомнила о позднем часе, она выслушала внимательно, добросовестно, не перебила, как человек доброжелательный, сосредоточенный и уже на что-то решившийся. Ута согласилась выполнить его первую просьбу, но отказала во второй. С не грубой ясностью. Но он не принял отказа.

Первой просьбой был ее приезд в Кельн. Срочно. Вторым ходом Логинов просил дать ему возможность выступить с интервью немецкой службе. Тоже срочно. Ему казалось важным выплеснуть варево мыслей на слепцов, идущих гололобой шеренгой на стеклянный вал. Последняя дань Володи Логинова Западу!

Только Уте ничуть не стало жаль Логинова. Когда-то в Москве Маша сказала ей, что судьба перепутала их места. Та немка, а она — русская, российская, и мужиков ей жаль, не только собак. Но нет. Все вернулось на свои места. Жалость несовместима с жизнью. Не в силу генов, а именно здесь, на особой земле германской. Ута это поняла не сразу после возвращения из Москвы. Но тем более остро. Ведь Логинов не принимал милосердия, он и не требовал жалости, и это позволяло быть вместе. Она и теперь готова к милосердию… Теперь что-то надломилось в нем, теперь все в нем взывает к сочувствию, но в ней нет места сочувствию, а одному лишь милосердию, потому что сочувствие, не милосердие, разорвет ее оболочку, и она погибнет. Это стало теперь ясно, как ясен закон выживания в Германии. Оттого и приехать согласилась без надрыва, со спокойным, непоколебимым сердцем.

Моисей Пустынник уже привык встречать новые вехи жизни по европейскому календарю. Вторую зиму он проводил у берегов реки Рейн в компании трех мужчин, с которыми он преодолел путь от Мазари-Шарифа до Кельна. Собственно и дело, ради которого они здесь, должно было сверяться по местным часам.

Каждый готовился по-своему. Могучий Карат стал футбольным болельщиком. Мухаммед-Профессор, ловко освоивший немецкую речь, даже насмехался над более молодым спутником — Карат с трудом перемалывал камни немецких слов в быту, но зато все телепередачи про футбол стремился перевести боевым товарищам с тщанием синхрониста, в подробностях. Он прибавил в весе, оплыл в бочках, несмотря на ежедневные физические упражнения на стройке, куда он устроился работать. Эта работа тоже была связана с прекрасной, увлекшей его игрой, — в Кельне к чемпионату мира перестраивали стадион. Впрочем, кроме прибавки в весе и увлечения футболом, за три года в могучем Карате иных изменений не наблюдалось, так что руководитель группы боевиков Черный Саат был за него спокоен.

Черный Саат — единственный из группы — не устраивался здесь на работу. Саата вызывали в собес, грозили урезать ему пособие, если он не займется хоть каким-то общественно полезным трудом, к примеру уборкой улиц, но один опытный в эмигрантских делах сосед-еврей подсказал, как избежать напасти. «Пастух, смотрящий за стадом, не косит траву», — сказал высокомерный пуштун, объясняя товарищам по оружию нежелание искать работу.

Саат был уверен, что с высшей помощью справится с осуществлением возложенной на него земной миссии. Если только Моисей Пустынник не…

Моисей Пустынник в день 28 декабря 2001 года от Рождества Христова был выходным. Первым из всей группы устроившись на работу, он, несмотря на преклонный возраст, не только удержался на службе, но и получил повышение! Другому бы на его месте позавидовали и уже строили бы козни, но… Отчего-то и немецкому начальству, и разношерстному интернационалу чернорабочих на стадионе было совершенно ясно, что этот старик-чужестранец, исполненный из сплава порядочности и достоинства, имеет высшее право руководить, не нарушая тайной иерархии немецкой государственной машины. И Моисей Пустынник уже руководил бригадой, обслуживающей покрытия футбольных полей. Он даже предложил устроить к себе Черного Саата, но тот, как уже было сказано, отказался. Тогда не только Мухаммед-Профессор, но даже Карат, обычно тугой на возражения командиру, выразил удивление этим отказом. Из соображений конспирации они, находясь в четырех стенах, категорически не говорили о предстоящем деле, но тут могучий бородач, разведя руками, спросил, не самый ли надежный путь к осуществлению плана предлагает многомудрый Моисей Пустынник. Черный Саат прервал его:

— Не пришло время волу учить пахаря! Не пришло время пахарю наставлять муллу. Не пришло время мулле поучать пророка! — резко произнес он.

Керим и Мухаммед-Профессор обернулись к Моисею, но тот и бровью не повел.

Потом, когда Мухаммед-Профессор оказался с Моисеем на улице, тет-а-тет, он попросил объяснения этому молчанию.

— Не вол пашет землю и не мулла. Ты и я — землепашцы, не Саат. А небо — оно такое же, как земля. Не станем торопиться вспахивать небо, не завершив земную пашню.

За годы Мухаммед-Профессор научился понимать Пустынника. После этого разговора инженеру надолго пришла ясность в деле и успокоение сомнений за свое место в нем.

Как ни странно (впрочем, странно для того, кто не видит связи между явлениями внутренними и событиями внешними), после этого Мухаммеда-Профессора оставил страх увольнения со службы, куда его только-только устроили по протекции знакомых из синагоги — в маленькой фирме, занимающейся торговлей химикатами, ловкий хозяин из города Одессы то и дело пугал Профессора, что заменит его хорошенькой девчонкой, как только найдет такую, чтобы еще разбиралась в химии. Афганец принимал угрозы за чистую монету (так что Карат, слушая жалобы товарища, даже предлагал свернуть нечестивому шею, но не мог ответить на вопрос, что же будет с фирмой после ужасной гибели одессита) — но после разговора с Пустынником вдруг снова ощутил утерянное в Европе чувство, что не воля хозяина и не воля Саата, а иная, более сильная воля ведет кистью его судьбы по листу жизни…

Миронов был увлечен динамикой операции. Медведя в берлоге удалось разворошить, так что вот-вот могла показаться его злая морда. Подарок полковника Куроя оказался и впрямь бесценен. Из родственников Чары можно было бы составить отдельную спецслужбу. Хорошо, когда нужды рода ставятся выше интересов государства, а желание услужить родственнику превосходит страх. Одно удовольствие пользоваться таким семейным МОССАДом.

Андреич знал, что раджеповцы ищут некоего кавказца, замешанного в наркоделах КНБ с талибами, и что на носу большая чистка в рядах местных чекистов. Но главная новость пришла от генерала Дустума. Да, разумный узбек оправдал надежду Миронова, когда не нашел большого греха в том, чтобы по просьбе хорошего человека из Ташкента поручить своему помощнику скинуть на некий адрес сообщение о пакистанце Ахмаде Джамшине, проявившем интерес к его пленнику. Зачем да почему — об этом Дустума не спрашивали, он и не указал.

Миронов, как ни жаль было расставаться с долларами, перевел на указанный счет деньги. Теперь, согласно его плану, предстояло взяться за этого Джамшина. Но тут начались неловкости.

Получить у ребят, работавших по Пакистану, справку на Ахмада Джамшина оказалось не сложно и не дорого, но многого Андреичу эта справка не дала. Сотрудник разведки, занимавшийся СССР перед самым его развалом, потом Грузией, потом Чечней, теперь сидит в Ашхабаде. Задачи не выявлены. Ашхабадские контакты не установлены — это в компетенции смежников. Все последние года поддерживал активные связи с лидерами исламистских группировок в Афганистане.

— Не исламистских группировок, а террористической сетевой структуры, — Миронов не преминул поучить бывшего слушателя.

Смежниками в Туркмении, вопреки пышным заверениям, данным ими Шарифу, вообще попользоваться не удалось.

— Что теперь? Не выкрадывать же этого Джамшина из его посольства? — спросил Раф на очередном военном совете. По его мнению, их домотканное следствие зашло в тупик, идти дальше против такого ветра будет не по силам. — Да что вы, Андрей Андреевич! Чего я боюсь? Боюсь пенсии. Пенсия развивает склонность к идеализму. «Наши» и пальцем не пошевелят на чужом поле. Ни за Васю, ни за меня, ни за честь мундира. Ни за Родину, прости господи… Хорошо, что я буддист. Здесь еще порвали бы на куски, а там… Не СССР. Да и тогда… Вскрывать пора. По полной. А иначе закроют вас, как Васю закрыли.

— Рано вскрывать. К кому пойдешь? К Путину на прием попросишься? То-то. Нет, пока мы концы группы не нашли, рано, я говорю. Мы уже щупаем, как ладонью титьку. А они сейчас в пассив ушли, им не до атаки.

— Им всегда до атаки. И вербовочный контингент у них всегда под рукой. Вот тот же Рустам пресловутый — как пить дать, из тех, что с Ютовым на Москву ходили, бог ему в память…

— Бог, бог. Какой ты буддист… Бог тепло любит. В наши суровые края заглядывает с бросающейся в глаза редкостью. А в безбожные времена расцветает изворотливость ума и человеческие таланты. А у таланта знаешь какая главная отличительная черта?

— Просветите, будьте любезны.

— Свобода от стереотипа. От слов «нельзя» и «не получится». Как бы тут сформулировал наш влюбчивый классик, талант — самое несвободное из образований духа, поскольку отметает границы, которые и определяют нашу свободу в конкретных условиях!

Раф только усмехнулся. Он про себя стал высчитывать, сколько Андреичу лет, и с удивлением пришел к выводу, что вся советская власть продержалась лишь на десяток лет дольше, чем держится этот чумной бодряк, рожденный, помнится, труженицей села от путиловского рабочего. Путиловские… Революция — способ смены власти без смены способа мыслить. Поэтому афганская революция вечна, а часы в Панджшере вообще встают и даже не тикают.

На поверку Раф отнесся к делу серьезно. Он связался с ребятами из Росвооружения — покровителями его фирмы. А ребята туркмен знали, как родных, поскольку оружие Ашхабад покупал охотно, а то, что потом его мулле Омару отгружали за героиновый доллар, так что тут поделать? Спасибо свободному рынку, оставившему Россию беззащитной перед хищниками Запада. «Диверсия», — чернили Михаила Сергеича Горбачева ребята из Росвооружения и продавали свою продукцию Ашхабаду. Когда через Минск, когда через Киев, а когда и напрямую.

Раф, хоть и не служил ни в ЦРУ, ни в ФСБ, был об этом хорошо осведомлен. Конечно, ребята имели и в Туркмении свою «структуру» — тертых умелых людей, бандитов да бывших разведчиков, коим предписывалось отслеживать конкурентов и, в случае крайней необходимости, то бишь расхождения с ашхабадскими партнерами, надлежало выбивать долги. В большом деле они пока не бывали, туркмены платили по счетам исправно. Но и дремать не дремали, собирали компромат.

Конечно, о том, чтобы получить «структуру» в свое частное пользование хоть на день, хоть для мелочи, нечего было и думать. Другое дело — воспользоваться их компроматом. В ознакомительных целях и в разумных пределах. Что бумагам плесневеть в актах? На встречу с Мироновым Раф принес содержимое пары таких актов. От взгляда старшего товарища не укрылось, что тот не с пустыми руками явился.

— Что у тебя там? Сокровище прячешь, как девственница.

— Что это вы о девственницах? Вы никак в бегах заскучали по секретарше? Настя ее зовут?

— Настя или не Настя, а скучать некогда. И к делу это не относится, равно как и твои леваки.

— У меня не леваки. У меня Любовь, — желтое лицо Рафа обнаружило способность сереть. Но кожа, на миг свернувшись молочной пленкой, сразу разгладилась, — любовь разная бывает. У одних к женщинам, у других — к азартным играм. Я узнал, что сын Отца всех туркмен — личность азартная… В Монте-Карло больше миллиона проиграл в казино за ночь.

— Мелочь…

— Мелочь для папы. А этот папу волновать не решился. А в Монте-Карло деньги сразу нужны. И не манаты. Люди за него долг внесли, причем люди московские.

— Уже теплее.

— Люберецкие внесли за сынка полную долю, но на счетчик выставили. Как мне сказали, отпрыск платить не торопится, так что счетчик уже вдвое накрутил, как в заказном такси. Теперь у люберецких терпение вышло, они у папы деньги попросить хотят. Папе, естественно, денег жаль, потому что не по понятиям. Он к нашим Рушайлам гонцов послал, чтобы они его чадо за умеренные деньги от долга освободили. Ноль первого поучил, мол, пора вам у себя со всякой шпаной разобраться, как мы в Туркмении разобрались. У нас, мол, стопроцентная раскрываемость. Ноль первому не понравилось. Так что при необходимости можем попытаться зайти через сынка. Если с люберецкими договоримся.

Миронов сделал вид, что не заметил насмешки, вложенной меж словами Рафа. Он продолжил с самым серьезным видом:

— Примем как версию. На случай проведения многоходовой комбинации. Еще что-нибудь накопал? Поважнее.

— Какая страна, такой урожай. Ну, кое-что… Любовница генерала Назарова из секретарши перешла в руководители мидовского отдела. Министру иностранных дел указывает, кого куда назначить.

— Будто ему раньше не указывали.

— Указывали. Только раньше сам Сердар указывал, а теперь министерская стерва. Министр Назарову на нее жаловаться ходил, а Назаров в ответ: делай, что велит, я с ней сам спорить боюсь. А будешь упираться, я тебя быстро в бараний рог скручу. Вот министр и сбежал за границу…

Тут Андреич не выдержал, засмеялся:

— Когда на пенсию выйдешь, книгу напиши. Об истинных причинах исторических событий. Возьмут как школьный учебник в силу простоты и доступности изложения. А меня консультантом. Нынешним детям понравится. А мы главу о создании демократической оппозиции в Туркменистане пока отложим. Есть еще что?

— Да так. Почти ничего уже. Что вы, еще да еще… Я ведь не начальник нелегальной службы. Люди поделились по доброте тем, что знают. Тут хоть есть за что уцепиться. Вот ведь что: сейчас Назаров очень боится, что подсидит его генерал Раджепов. Свои концы зачищает. Сердар-то на него гневается, что тот министр за рубеж откинулся, там оппозицию принялся сколачивать. Пригрозить бы Назарову эфиром про убийство Васи. Пусть сам нам поможет до Джамшина добраться. А мы ему раскрываемость повысим. Все, что ни делается, то к лучшему?

— Все, что ни делается, как известно, к худшему. (Раф снова усмехнулся. Есть люди, в которых неизбывный глобальный скептицизм и служит источником их конкретного жизненного оптимизма. Не мировоззрение определяет человека, а человек, его более фундаментальное, сутевое, его геометрическое, задает форму израстающего в нем дерева духа — как и береза и сосна по-разному взрастают при разном солнце, на разных почвах, при разных ветрах, но ведь сразу различишь — тут береза, там сосна.)

В предложении Рафа Миронов нашел рациональное зерно, как рационально повторить поворот тем самым ключом, который однажды открыл замок. Тем более что о зыбкости назаровской позиции при дворе Баши обмолвился и туркмен Чары. Вот только Логинова трудно будет вернуть в ту же реку. Но то вопрос техники, а не стратегии.

— С Логиновым я разошелся. Во взглядах. Диссидент хренов. Положиться на них нельзя. А с Назаровым принято. Если не поздно, он должен спохватиться. Только он сейчас особо осторожничать будет. Нужно подход найти.

Раф развел руками:

— Может быть, вам его на чай в Москву пригласить? В интимную атмосферу квартиры?

— Не насмехайся. Можно и на чай. Только он нам там нужен. А то сюда приедет, испугается и сразу в оппозиционеры подастся. Партию создаст. А нам что толку?

— Не хотите освобождать народ от тирана?

— Неблагодарное это дело. И Богу не угодное. Вся история — это процесс освобождения человека от тирании и все большего его закрепощения. Нельзя бежать по болоту. Мы с тобой сколько тираний повергли, и что?

Раф не понял, шутит ли сейчас сам Андрей Андреевич, или говорит всерьез…

— Хорошо еще, что Бог предусмотрел черную дыру в Гиндукуше. Кто туда со своей ересью освободительной сунется, тому кирдык. Нет, пусть Назаров там сидит. Мы ему предложим обмен и помощь. Молодец, боец Шарифулин!

— Нам есть что менять, кроме Логинова?

— Есть что! — Андреич выложил перед собой мозолистую ладонь и медленно сжал ее в кулак. Козырей без Логинова у него пока не было…

…Не успел Миронов изложить Рафу озарившую его идею шантажа турменского министра, как его отвлек телефон. Позвонил взволнованный сосед, которому он поручил приглядывать за квартирой. Сосед передал, что на ответчике оставил сообщение некто Михал Михалыч, который сказал, чтобы поостеречься изволили, поскольку забрались по неведению в чужие дела и теперь на них сверху запрос поступил. «Что за запрос, не сказали, — сообщил сосед, — да вы наверняка сами знаете. С вами всегда так».

— Знаю, знаю! Не гавкающая собака опасна, а та, что молча кидается, — успокоил его Миронов. Но после разговора сам дозвонился Михал Михалычу, предварительно поменяв в мобильном сим-карту. Раф внимательно следил за мироновскими руками и лицом. В нем он обнаружил нечто новое, окончательное, как окончателен валун.

Михал Михалыч, а по жизни Петя Мишин, тоже был из «слушателей». Мишин по пустякам не звонил, не имел такой привычки. Из разговора Андреича с Мишиным Шариф сперва узнал, что завод «Кристалл» перекупили чеченцы и теперь пора доверять здоровье физикам из Черноголовки, знающим толк в фильтрах. Здесь было достигнуто очень важное для разговора изначальное взаимопонимание. Дальше Миронов только слушал, переспрашивая лишь «кто» и «от кого». Потом поблагодарил.

— Ладно, проставлюсь. Если не при жизни, то на собственных поминках.

— На хрен вам эти туркмены, Андрей Андреевич! Они же у нас снизу доверху всех проплатили. Зачем вам такие проблемы на своей земле! Бросьте вы своих заказчиков, пока не поздно. Такая у нас страна теперь, — посоветовал Мишин.

Но Раф этого не слышал.

— Нам сели на хвост. Вот как, — отвечая на молчаливый вопрос Шарифа, резко выдохнул полковник, окончив разговор, — Михаил говорит, туркмены здесь наверху выясняют, кто за полковником Мироновым стоит. Кукловода ищут. Просили принять срочные меры, чтобы частные интересы некоторых лиц не мешали дружеским отношениям государств. Чисто работают. Михаил и сам уверен, что я из-за бизнеса влез, что какую-то фирму пробиваю. Говорит, домашний на прослушку взят.

— Нашими?

— Нашими. На беседу могут пригласить. По старой памяти…

— Если найдут. Балашова тоже?

Миронов задумался.

— Береги, береги Балашова, как зеницу ока. Он еще переменит всю историю нашего жизнеописания. Еще Карл Маркс учил, что на дуге кризиса мысль как производительная сила выше лопаты, а Фридрих Энгельс потом выхолостил…

— Вы Балашова сперва разыщите. Ни его, ни девицы. От моего частника ушел! — решительно проигнорировал Маркса и Энгельса Раф.

— Найдутся, — небрежно отмел сказанное полковник.

Раф понял, что Андреич щупает словами с разных сторон некую важную мысль, за которой сам он следовать не может. А вообще может? Дальше, за Андреичем? Не пришла ли пора прощаться? Пока и ему на хвост не сели. «В конце концов, — подумал Раф, — нельзя привязывать свою жизнь ни к чьей чужой зацепочке. Не для того Бог, которого нет, вычленил мое тело из теста биомассы». Подумал — и вспомнил о Леночке его беззаботной, о его зацепочке. Усмехнулся. Нет, никому не дано жить без привязи. Прощаться ли, нет ли, только Балашова он сбережет. И Машу. Зачем? Почему именно их? Пустей нет вопроса.

Миронова звонок Мишина озаботил, но не огорошил. После появления в Ашхабаде нукера Ютова ему уже стало ясно, что карты раскрыты, игра пошла ва-банк. Впрочем, та ясность была достижением мозга, а теперь о подходе вражеского войска возвестил церковный колокол. И, взглянув со смотровой вышки в синюю даль, перекатывающуюся валами, он различил знак. Знак конца жизни.

Один сапер из коряков рассказал Миронову о знаке еще в Кабуле. Если появится такой знак, его не спутаешь ни с каким иным знаком. Он прост и полон. «Если увидишь его, пугаться не надо. Не отпускай его от себя. Пока помнишь о нем, живить живи, но как отпустишь, или, еще хуже, изгонишь по нетрезвому делу — все, смерть обидится и заберет тебя. Она женщина, к ней без внимания нельзя. Скажет, я тебе знак показывала, а ты вот как…»

Сапер прожил после рассказа не больше двух недель. Возле Кундуза, понапившись пьян, разорвался на мине.

— А ты сам его видел? — спросил за тем разговором предсмертным Миронов, но тот не ответил, только глаза затяжелели медными бляхами.

Теперь пришел его черед. Это старость. Простая и полная. Не оставляющая вопросов. Заполняющая тебя собой, пугающая заговором, что не дай тебе бог от нее отвлечься. Андреич больше смерти боялся наступления этого момента — встречи со знаком смерти, от которого нельзя отвлечься. Вериги, которые нельзя сбросить. Целибат, который нельзя снять… А вот он пришел, и все осталось по-прежнему. И стало ему не по себе. Вот что угадал в нем Раф Шарифулин. Вот за чем не захотел следовать.

Рустама спас «Москвич», по неясной причине заглохший по пути. Ну не стрелять же офицеру-водителю в попутчика прямо так, на миру… Перед тем как ингуша взял милицейский кордон, он как раз спешил мыслью в родные края, чтобы успеть «принять» те дела Руслана Ютова, которые еще можно было принять, пока другие не запрыгнули на скакуна, оставшегося без всадника. Ведь не потехи ради сам Аллах направил старика к нему за старания его.

А тем временем Джудда боролся с астмой. Приступы сиплого кашля и удушья имели известную ему причину и случались с чрезвычайной редкостью. Недуг приходил к нему, когда цель была видна, но путь к ней лежал через пропасть. И рукой не достать, и шаг не сделать.

Белая тура Руслана Ютова ушла с поля, была бита. Белая пешка — таран вражеской атаки, тоже вышла из игры. Миронов — то ли король, то ли слон — на него теперь смотрели войска черных. Но… У Джудды онемела рука, он не мог сделать ход. Ни мобильный, ни домашний телефоны полковника Сарыева не отвечали. Джудда, вопреки установленному меж ними с полковником соглашению, даже позвонил тому на служебный, но там растерянный голос ответил, что начальник неожиданно заболел — будто можно заболеть ожидаемо — и находится в больнице. На вопрос о больнице голос замолчал, в трубке слышно стало только частое дыхание. Одноглазый почувствовал неладное. Что ж, с философской точки зрения это было понятно и даже оправдано. Мир — зеркало. Не уязвишь соперника, не подвергнув свой живот опасности. Потому что ты и есть главный враг. Но умение мудреца — ограничивать в себе философа. Пришел час воина…

Всезнающий турок Ахмед Чалок внес ясность в картину событий, происходящих за кулисами туркменской власти. «Раджепов одолел Назарова. На наркотиках его завалил, те с русским журналистом засветились, — рассказал он Ахмаду Джамшину, — к вам тоже интерес велик, теперь раджеповцы за вами ходить приставлены, ГэБэ доверия нет». Чалок предупредил пакистанца, с которым лучше было дружить, чем ссориться в шаткие времена, что туркмены не особенно скрывают свой интерес к некоему советнику пакистанского посольства. Ахмад Джамшин, подумав, отправился к Одноглазому Джудде. Уважение его к старику было велико и страх велик, но войска коалиции уже катились к Кандагару, Великий Воин Ислама, как сообщали шифровки, больше не дружил со старыми знакомыми из Лэнгли и те всерьез вознамерились его изловить. В самом Исламабаде под ковром грызлись генералы, и разведчик в Ашхабаде ощутил зыбь под ногами. Он не желал рисковать. Сейчас — не желал. А потому, войдя в покои старика, он упал пред ним на колени, поцеловал руку и трижды попросил прощения, прежде чем начать разговор. Но Одноглазый Джудда, позволив коснуться ладони, стряхнул руку рукой.

— Поднимись с колен, уважаемый. В твоих глазах вижу мою дорогу. Но в том нет твоей вины. Расставим фигуры. В последний раз.

— Вы всегда самый дорогой гость под крышей моего жилища. Козни врагов и дураков не могут помешать вашему пребыванию здесь. Стены посольства — все еще надежное убежище для наших друзей. Но если вам, устат, стало тягостно в этой стране, где даже ветер имеет уши, а следом за мудрецом идут не ученики, а нечестивцы, то я могу помочь вам найти другое, более приятное место, где вас примут с почетом мои друзья.

— Я знаю, уважаемый, глубину вашей дружбы. Она — как вода. Когда ее много, о ней не думаешь, но в засуху и ее капля — это море надежды. Человеку свойственно жить надеждой. Нет на земле государств, где слово мудреца значит больше слова эмира. Потому лишь тот, кто уничтожит власть эмира и возведет на трон не нового эмира, а мудреца, не ищущего власти, тот заглянет в царство благоденствия. Мои ноги прошли много дорог. И нигде мои глаза не видели мир совершенным. Нигде, где люди думали будущим, а не вечным. Ни в Мекке, ни в Медине, ни в Иерусалиме, ни в Кербеле, ни в Тегеране. Теперь я уйду. Это будет последняя дорога. Ведь дороги — это мысли, а мысли — годы. Они не убывают, и их много уже в моей походной суме. Я уйду, почтенный Ахмад Джамшин. Пройдет день и пройдет ночь, когда след старика, с твоей помощью, потеряется в веренице других следов.

— Я не спрашиваю, куда вы уйдете, мудрейший. И хотя, зная это, мне легче скрыть от чужих глаз ваш путь, но я не спрошу об этом. Потому что помню слова: спрашивай ученых людей, но не всегда слушайся их. Мудреца не спрашивай. Мудреца слушай и услышь его…

— К счастью, каждой мудрости положена граница, но не каждому суждено до нее дойти. Я сделаю в Ашхабаде последнее и уйду. Уйду так скоро, как только буду знать, что доберусь до Красноводска и дальше до большой плеши, заселенной потомками Чингисхана.

После этого вечернего разговора и ночи, бессонной, но наполненной печальными прощальными шахматами, пакистанский разведчик постарался сделать все, чтобы Одноглазый Джудда смог как можно скорее отправиться в путь.

Балашов скрывался у Бобы Кречинского. Тот получил гонорар за перевод «Ночи педераста» на французский и тратил его целенаправленно на окультуривание своего жилища в компании с различными студентками, обладавшими несомненным вкусом к новому и к французскому. Появился Балашов и был встречен с радостью, потому что если дух Бобин еще не успел утомиться от общения с юными страстными филологинями, то тело уже настойчиво просило отдыха.

— А дух, спросишь ты? — искренне объяснил он Игорю. — Что ему утомляться? Дух в аморалке самоустраняется… Остается незавершенный гештальт!

Первое, чем встретила Балашова Бобина квартира, — гигантским черным овалом на голой розовой стене. Было в композиции нечто оскорбительно-эротическое.

— Привет! — сказал хозяин. — Квартплату с тебя не возьму, но ты отработай. Замажь этого Малевича, будь ласков… Дура одна из Строгановки мне его наваяла. Так теперь тело хочет, а ум неймет.

— В здоровом теле здоровый ух, — само собой выскочило из Балашова.

Кречинский выглядел растерянным. Балашов извлек из сумки бутылку водки, но приятель только проводил его жест тусклым взглядом.

— Знаешь, что добивает? Они не боятся одиночества. Эти мушки не боятся одиночества. Полюбят тебя ночь, другую — и привет тебе. И чего любят? Раньше хоть ясно. Зачет, аспирантура, а то и впрямь за интерес, с дедушкой-писателем. А тут — нет. Спят с тобой, как будто тебя нет. Нет, лучше с Тверской брать. И по деньгам так на так выйдет.

— Может быть, как раз и боятся? Одиночества? Тобой, нетребовательным тобой и убивают его? Ты удобный? Умный, мягкий, не «грузишь» их, видимо…

— Брось. Говорю, не боятся. И умные. Только как-то не так. Все читают, все знают. Вот живопись. Изощрение. И пьют, и не пилят — а измотался так, словно на орбите год провел.

— На орбите их нет. А у тебя банальный пережор. Вот и все. Ты хоть пишешь?

— Чем дольше я живу с этим оралом, тьфу, овалом, тем больше мне кажется… А, ладно.

— Что?

— Что лучше не писать. Так. Потому что только они и читают. Ты ведь мое и в руки не возьмешь. Побрезгуешь. Ты по кости у нас классик, а мы временное плодим…

— Что тебя к переоценке подвигло? Гонорары или ученые девушки?

— Русскую прозу погубила не свобода. Так многие думают, Балашов. Но это ошибка. Русскую прозу погубили Довлатов и безверие. Я вот не верю, и они, мерзавки, унюхивают сра-азу. Слетаются.

— При чем тут Довлатов? Он же вас породил! А в ад вы уж сами опустились.

— При том. Он талантище, но на самонасмешке изошел. И нас заразил. Первый такой, а за ним вереницей потащились. Я, Балашов, на гвоздике болтаюсь. И любая баба меня заводит, как маятник-часы. А там само уже не тикает. О себе чтобы писать в свободные времена — тут верить надо. В светлое. А мы иронией изошли. Исходим. Третий круг насмешников. Весело?

— А я в ЗАГСе был, Боба.

Кречинский встрепенулся. Игорю показалось, что приятель до сих пор говорил не с ним, а сам с собой в дремоте.

— Она тебя или ты ее?

— Дурак ты.

— Значит, она тебя. Конечно. В твои годы писатели в ЗАГС сами не бегут. Годы-то запушкинские… Это только поэты до полного облысения. А ты теперь за границу поедешь. К немцам? И верно. Нечего здесь делать. Сдулось все. Фьють. Орал.

— Откуда знаешь? Она тебе сказала?

— Что ты, как еж, переваливаешься? Будь ровнее. Просто я как трезвею, становлюсь тонок и проницателен.

— Давай я тебе налью?

— Не старайся. Сегодня не возьмет. Терпи. А о том, что ты немецкий шпион, любая писательская сволочь теперь знает. Вот я. Ты же теперь малоизвестный, но в авторитете. Сам знаешь, тайное в авторитете, пока явным не стало. Это как русская душа…

У Кречинского Игорю полегчало. Все на своих местах. Водка была искренней, чем бабы, но слаще, чем правда. Поэтому водку заедали правдой, разламывая ее с усилием, что черствый хлеб. Крошки правды оставались на древнем деревянном столе, забившись в щели, прорубленные кухонным ножом. После такого ужина можно отправляться в ночь и творить. А чем еще заполнить зияющую пустоту, когда уже и водка ведет на понижение? Настоящей любовью?

— У меня тоже еще бывают порывы. Редко, но, кажется, что способен. А поутру на объект взглянешь, и смех сквозь снег. Если без иллюзий, нет объекта, достойного настоящей. Ведь во всем — ты сам! Вот откуда пришла смерть великой русской! Во всем ты сам. Субъективизм для русского слова смерть. Хуже мышьяка. Что немцу хорошо, нашему карачун. Ты еще барахтаешься, последний герой. А тут вдобавок Фрейд. Вдруг узнали, осознали Фрейда. Нет, если печень великой русской посадил Довлатов, то сердце ей укокошил старик Зигмунд.

— Зато как развили мозг! По закону компенсации…

— Ты как Фрейда сам? Растворимый или вприкуску? Самолюбование комплексом возведено в высший принцип эстетизма. Как эстетизм не вызревшего варвара. Как кофе черный, нерастворимый, да еще «Бейлис» подай… Один незавершенный гештальт!

Балашов в арбатском убежище утратил чувство времени. Час шел за два, а то и за три, а ночей вообще не было. У него даже возникло предположение, что продление времени напрямую связано с отрастанием щетины на щеках.

Впрочем, Кречинский настаивал, что уплотнение времени связано с отсутствием женщин, и что это и есть настоящее счастье для интеллигента, перевалившего через сороковник.

Зато отсутствие часов и минут восполнялось завоеванием пространства. Балашов пришел к выводу, что пространство и время — это всего лишь факторы чистоты. Чистота бывает двух видов: чистота желаний и открытость взгляда, истинная прозорливость ума. Время уходит настолько, насколько желания чисты, — пытался объяснить он Кречинскому, но тот похохатывал, поправляя, — не чисты, а часты!

— И про пространство брось. Без шмали ты на этом пупок надорвешь, поверь. Связь времени и чистоты дается словом. Словом! В Писании еще сказано тебе…

— Там не то сказано…

— Ай, уезжай отсюда. Здесь ведь тебе делать нечего. Здесь ведь все всем ясно. Дурь была такая: непознанная душа, непознанная душа, необъятные просторы, необъятные просторы. Таинственная Русь… Дурь. Все всем ясно. Таинственного ничего, и просторы объяты. Ты думаешь, почему у нас в каждой пивной по своему Чехову с Зощенко сидят-блещут? Потому что талантами земля наша полна и обильна? Дудки. Потому что всем уже все ясно. Вот холостая суть и прет от бессилия. Насмехаемся, чтобы не дай бог серьезное друг другу не сказать. А скажешь — так совсем засмеют. Так что хорошо, что тебя не печатают. Езжай к немцам, там еще не стебают таких серьезных. А здесь — здесь лучшее, что о тебе скажут потомки — что тебя в эти времена не читали. Потому что если читали, значит, ты то же дерьмо.

Когда временами хозяин все же хмелел, то снисходил от времени до пространства.

— Вот ты одно верно сказал и поклон тебе за то будет от поколений. От будущих. Очень это верно, в здоровом теле здоровый ух! А ух — он знаешь какой прозорливый? Так что чистота, брат, это… Завидую тебе, хотя что тебе завидовать? В тебя пространство не влезает, как ни поверни. Собаке кость не по пасти. Мелочиться надо, а не хочешь, гордый. Девки не любят гордых. Гордых любят женщины. Они в них податливость компенсируют. Я тебе по чести скажу: нечего женщинам с нами. Мы не достойны. Лесбис — вот идеал честного поэта. Но я лямку прозы тяну. Вот мне и оставляют картины абстрактной любви.

Боба говорил разное. Путался, умствовал. Видно было, что натерпелся с получки. Помимо баб и женщин его занимала литература. Поводы для занятия ей. В конечном счете все сводилось опять к женщинам и бабам. И опять Балашова тешило то, что хозяин выделял его из всего писательского стана за некое «пространственное ух», как-то связанное с крамольной сутью человечества. В качестве подтверждения балашовской исключительности он приводил железный аргумент:

— Но у тебя-то настоящая Женщина! Женщина — она не баба. Она тут бьет без ошибки.

— Ты уверен?

— Аск…

— А ты? Она же тебе женой была…

— Брось. Не вспоминаем. Во мне тоже тогда «ух» был. Только на большое замахиваться не надо, его бить надо.

— Как Толстой детей? — отчего-то глупо хихикнул Игорь.

Кречинский задумался.

— Игорь, что с нами будет? Что твои кровожадные оракулы предвещают? — вдруг, и с самым серьезным видом, задал он вопрос гостю. Тот вскинул плечами.

— Что, страшно?

Боба не ответил, но под глазами у него вновь набухли разгладившиеся было мешки. И Игорь отчетливо, до хирургической ниточки, тянущей за самый нерв, заскучал.

— Балашов, а как ты думаешь, кто останется героем нашего времени?

— А тот, кто сумеет выжить, тот и останется. Умеренно холодный, умеренно пьющий российский иностранец. Здесь все ясно, как ты говоришь! Кто, уехав, спасся от этого горя, а, вернувшись — от того. Тот, кто потерял иллюзии, но сохранил себя.

— А кто такой этот «себя»? Твой «здоровый ух» — кто это? Я и сам искал его, искал, да, наверное, девки умыкнули. Или где-то в углу завалялся… В этой квартире должно жить большой семьей, чтобы няня ухаживала, чтобы гувернант приходил. Или коммуналкой сталинской, чтобы тетя Зина сковородником за растяпистость. А меня здесь оставили одного, вот он и потерялся… Талант мой! И ты, Балашов, о войнах и мирах пишешь, а таланта у тебя хватит такие глыбы ворочить? Не тонка кишка? Ты собственного террориста готов без страха принять? Или как его… Талиба!

Игорь промолчал.

— Знаешь… Черт… Я ведь тоже смертник. У меня, как на простор выкатило, талантом этим гребаным на свободу пера, так в душе надломилось… Здоровый ух надломился, и теперь ирония одна. Кашляющий остаток. Ирония — самый надежный способ умерщвления души. Мышьяк. Я смертник, точно. А я тебе говорил, наша свобода тут ни при чем. Это все талант без веры.

Тут-то Балашов и сформулировал с необычной для него резкостью то, чем, вернувшись в свет, Боба Кречинский повергал в долгую преторианскую задумчивость товарищей по цеху и, по его собственным словам, вызывал ускоренный оргазм у будущих филологинь и литературных критикесс.

— Боба, талант — это особый глаз для видения себя в непрерывном времени. Ты, записанный на праязыке, который поймут и Мент, и Женщина. Главное слово, которым ты сам выражен. Одно и только твое единственное.

— Это как имена у индейцев, в детстве? Орел, парящий в свете солнца?

Балашов задумался и странно вгляделся в кокаинистые зрачки Кречинского.

— Да, что-то вроде того. Только индейцам надо было выживать в прериях среди опасных зверей, а нам, племени талантов, в лесу опасных идей. Поэтому мой герой пусть так зовется: Всадник, отставший от Века Смертника…

— Век Смертника… Что это такое? — Кречинский присел на табурет. Лицо его, несмотря на зеленые тени под глазами, приобрело светлое выражение детской заинтересованности.

— А то, что наступило на нас, — это и есть. Новый человек ломится в нашу дверь. Он не евроид, не азиат, не варвар, не гунн. Он — Смертник. Он бежит от нас и догоняет нас со спины.

— Почему он бежит от нас? Что ему нужно? Почему он хочет смерти?

— Не знаю пока. Наверное, потому, что мы с тобой такие, какие мы. Потому что у нас — Черный Орал. Вместо нас тоже, возможно, какой-то новый человек должен появиться, чтобы со Смертником договориться.

— Какой?

— Бог знает. Может, полуробот… Рой полуроботов. Чтобы смерти не боялся… Еще есть вариант роя святых, но это ведь иллюзия, верно?

— Ты об этом пишешь?

— Я об этом думаю. Вернее, меня к этому сносит. Я как в сильной реке по колени. И не верю, что меня случайно столкнуло — как ты их назвал — с оракулами.

— Так ты избранник? Не похож. Логинов твой похож, а ты нет. Ты не напишешь.

— Почему?

— Нельзя быть избранником и Женщины, и Музы. Одно из трех… А потом… Здесь же уже не пишут. Потому что читать некому. Не успев поверить, изверились. Вот моя «Осень педераста» ух как пошла! Скоро на китайский переведут. А у тебя, только не обижайся, еще как у здоровой собаки, нос мокрый. Твой герой написал бы, а тебе «ух» не хватит.

Балашов поднялся с нагретого паркетного пола и пошел искать часы. Кричевский просил не уходить, плакал, что, покинь его Балашов, как вернутся вампирки сло́ва, настаивал на стременных и забугорных. Но Игорь ушел. Он решительно торопился отсюда. Все правильно, здесь не написать. Может быть, верно и другое, но он дерзнет. Потому что талант — это не вспышка догадки, а долгая готовность к риску. И хорошо. И рискнем. Выходя от Бобы, он отвернулся от зеркала. Он отправился не к Маше, не к себе. Он направился к Гале.

К той, из-за которой все ЭТО началось. К той, с которой не сложилось таинства любви. Из-за избытка сухой честности? Он сказал себе, что решение должен найти тут. Либо в прошлое, либо… Либо в будущее? А что еще есть? В вечное?

Галю он застал не дома, а в мастерской, в Измайлово. Ее лицо мало изменилось. Волосы так же утянуты в пучок, только лоб, как показалось Игорю, прочертили тонким резцом две морщины.

— Приве-ет, — растягивая окончание, встретила его Галя.

— Трезвый? — принюхалась она. — Трезвый. Значит, будешь пить. Я так понимаю, тебе не полотенце, а платок требуется? Утешу. Заходи. У меня тепло. Ты здесь все знаешь. Кроме вот этого мужчины.

— Что за тип? Ты же не любила бородатых?

— Не делай вид, что ревнуешь. Впрочем, все равно… А бородатый — это Бернард Шоу. Я теперь в него влюблена. Это коротко обо мне. А вот еще для завершения биографии: мне позавчера 38 исполнилось. Садись теперь, ты же не из-за меня пришел.

— Я за шампанским спущусь. Нет, за вином. Выпьем вдвоем. Если не за общее, то хоть вместе.

— Сиди. У меня осталось. И вино, и шампанское. Гостей собралось не много.

— А были?

— А были.

— Тогда и водка есть? А то мне сегодня целый день не наливают.

— А есть. Мой гость теперь такой пошел, что до конца не допивает.

— Печень берегут? Или иностранцы?

— Возраст… Свитер снимай. Да, и майку. Вот, хоть халат мой надень. Мужского нет. У меня после тебя пусто, Игорь.

— А я тут женюсь, — как-то буднично, легко вышли из Балашова слова.

— Сегодня решился? Или сегодня вспомнил?

— Почему? То есть откуда ты…

Галя подошла к нему, обошла со спины и положила ладони на лоб и затылок.

— Одинокие женщины становятся проницательны. А я еще и знаю тебя. Ты ведь арбуз. Сверху можешь казаться жестким, а в нутре розовый. Не рано тебе под венец?

— Просто проницательные одиноки, Галя.

— Только женщины? Раньше и ты бывал проницателен. Или ты влюблен? Да, ты влюблен. Влюбленные не проницательны. К их счастью. Бог мудрее, чем мы себе представляем, когда ропщем на деяния его.

— Опять права. Опять. И опять меня это раздражает.

— Вот видишь… Все правильно. Будущего у нас все равно не было, а так хоть прошлое сохранили. Ты мне рассказывай о своей, не бойся. Я уже поняла про нас с тобой, и боль прошла. Я ее вырисовала.

Балашов вскочил и порывисто обнял Галину. Она не отстранилась.

— Что? Хочешь сообщить мне, что истинная близость возможна только на выгоревшей траве любви? Так я это уже знаю. Иди сюда. Только обещай, что не будешь совестью изъедаться. Твоим подростковым органом. Ты ничем не предаешь. Ни ее, ни себя. Надеюсь, и меня. Ну, какая она у тебя?

— Она хочет увезти меня.

— И что? Дальше, чем ты есть, тебя не увезти. Хуже, если она поманила верой в твой талант!

— Она считает, что я способен распознать красоту. Красоту грядущего века.

Галя погладила его по волосам. Игорь уже снимал с нее ковбойку и одновременно освобождался от халата. В его движениях не было поспешности. Ему открылся смысл того, что сказала Галина. Он мог не бояться обидеть ее словами о Маше во время близости их тел, и это освобождало грудь и душу. О Родине он говорить с Галей не стал. Знал, что родина, разлука — эти слова значат для нее меньше, чем мазок аквамарина на рубашке Бернарда Шоу. «Талант — вот родина», — и раньше резала она такие эмоции острым ножом слова. Поэтому они все уедут, а она останется здесь. С этим небом. И говорить о своем таланте, о предназначении тем более не стал — оказалось, доказательство собственной значимости уже было ему выдано Машей. И доказательство достаточное — взамен родине как раз. Он хотел Галю, но не любил Галю, и Галя не любила его, и боль то разгоралась, то затухала углем в спине, но то была не совесть, нет. То отмирал прошлый, маленький, подростковый Балашов. И ему было чисто и хорошо. Счастье — это отсутствие необходимости выбора между ответственностью и предчувствием любви. Если это счастье с женщиной.

Ночью Балашову снилась осень. Осень пахла маслом. Осень желтыми, красными, зелеными, голубыми мазками ложилась на холст. Холст был гибок, как густая паутина. Паутина исчезала под слоем листьев, но ее нити не цветом, а остовом теней прочерчивали голое будущее леса. А один лист все не опускался на ковер и улетал, избегал его взгляда.

На рассвете он проснулся, и женщина сказала слова о том, что раньше, при ней, он спал беспокойней. Так что ему предстоит путь далек. Сон душе послушен. Это был миг, когда он возжелал, чтобы она призвала вернуться, остановить мгновенье. Но уста ее остались сомкнуты. И он странно легко ушел, так легко, как ящерка отбрасывает хвостик, зажатый хищным зверем. Зверем прошлого. Ушел и сказал одно только: «Спасибо тебе. Теперь я готов…» И она поцеловала его в губы, неспешно и легко, и когда он унес на плечах запахи ее осени и масла, она выдохнула громко: «Теперь мой. Вот теперь ты мой. Навсегда». И заплакала бесшумно и горько.

Покинув мастерскую Гали, Балашов приземлился в ее дворе, на скамейке, знакомой по прошлым зимам и веснам. Ничто, ничто не изменилось тут, это и подчеркивало самое большое, неотвратимое изменение, которое здесь случилось.

Последний оплот его Москвы, этот дворик, уплыл в прошлое, уменьшился, и непокоренный, и непреданный. Просто время его не прошло, а осталось. Осталось.

Балашов присмотрелся к милым сердцу наскальным надписям и зазубринам, но воспоминания шептали ему: «Уходи. Ты уже сам чужой, ты будущий».

Балашов заставил себя подумать о том, что произошло в мастерской меж ним и Машей. Вместо того чтобы рухнуть под молотом измены, его отношение к Маше укрепилось, кинуло якорь словом «любовь».

Или это отношение к себе окрепло вместе с тем, как прежнее вот так рассталось с ним, искупив прежнюю любовь сполна и отпустив с миром? А любовь к Маше тогда получается проекцией отношения к себе, вера в будущего себя. Или — Балашова пронзила догадка — спасение от полного одиночества. Спасение, которое теперь сулит ему новый его век-зверь, который поджидает за стенами Галиного московского двора.

Как все просто и сложно одновременно… Сложно, если мерять шаги метром абстрактной морали… Не прелюбодействуй! Просто, если масштаб и кривизну происходящего вымерять колесиком курвиметра по линии на своей собственной ладони. Ох, опасно хоть на день отказаться от абстрактной морали, ох недалеко до убийственного «или право имею…». Только не опасней ли ради Гали остаться без Гали, ради Маши без Маши — оставить их без себя? Что есть то знание, которое сейчас вселяет уверенность, что измена Маше — не предательство, а путь очищения, если не чистоты? Как это знание не перепутать с шепотом собственного Эго? Или либидо? Ведь, чтобы не перепутать, и нужна уже чистота «внутри нас» — и образуется логически порочный круг, но только ничуть не слабеет убежденность в чистоте совершенной измены от признания логической уязвимости. Такая убежденность, что Маше он готов в этом признаться. Если примет, если поймет, то так тому и быть. Если нет — то все равно нет пути назад, и тогда одиночество.

Но все-таки не трусость ли — отбросить логику, прикрыть себя щитом интуиции?

Не слабость ли — приписать последней ночи любви с Галей очищающий фермент, вместо того, чтобы признать в этом акт потакания мужской слабости?

Отчего для обретения завершенности прошлого нужна была близость тел, отчего не хватило прощания поцелуем в щеку, отчего незавершенным стал бы мужественный отказ от остального? Чем чище твой выбор?

Балашов прочертил на земле носком ботинка знак равенства. Слева и справа остались пустоты.

А если воспользоваться аналогией? А если услышать подсказку и воспользоваться ей? Смертник ведь тоже перешагивает границу морали, в которой он существует. Ради своего очищения, ради того, чтобы его послание услышал глухой. Оглохший. Смертник ведь тоже убежден, что «право имеет», и его право стать над правом определено чем-то более важным, высшим, оправдывающим, чем само это право.

Почему преодоление морали грехом, как жесткой губкой — очищение? Почему ты убежден, что поцелуй в щеку или в лоб не подготовил бы тебя к более чистому, к более ясному, к более цельному будущему? Потому что грехом измены окончательнее, чем поцелуем в щеку, и за счет того чище? Или оттого, что по плоскости, по досточке морали идти куда проще, чем по лесочке ее приграничья? А значит, личная истина, добытая в канатоходстве, тем точнее, чем более велика опасность спутать ее с потаканием низости и низвергнуться в аморальность. Чистота личная может быть обнаружена только за самой высшей граничной точкой личной морали. А коллективная? За высшей из точек пересечения границ разных моралей? Конфликтующих моралей? Только где критерий, чтобы отличить одно от другого? Шаг по единственной лесочке к очищению от «право имею», от ублажения похоти?

Частный случай — от Смертника к лирическому герою, к Игорю Балашову. Что очистилось бы меньше, если бы этот Игорь Балашов поцеловал в лоб женщину, с которой у него не сложился совместный мост в жизнь, в семейный роман? Вот шел бы сейчас господин Балашов, выбритый собственной верностью, и нес бы в себе… Что? Сознание правоты, чистоты… Но и сожаление все же, что Галя оставлена в прошлом вот так, с холодом испарившегося поцелуя на натянутой коже лба. Незавершенный гештальт! К черту гештальт, к черту психотерапии, слава точному критерию, который позволяет скальпелем отделить мышцу банальной верности от пленки пограничной верности, в которой весь экстракт ее необязательной, добровольной, неживотной сути и есть. Потому что сейчас, что ни говори, Игорь Балашов не связан с Галей похотью, не связан более телом! Теперь он сам в себе, вызревшее в колосе зерно. И не оттого, что с Галей стало плохо, нет! Напротив, оттого, что хорошо. Это высшая, индивидуальная чистота в грехе. В грехе, освобождающем зерно от шелухи колоса.

Что скажет Маше лирический герой? Я изменил тебе, любимая, но я сохранил себя для тебя? А если она скажет герою такие слова? Способен он будет их принять, ее принять? А вдруг она очищает себя в эти минуты с Бобой Кречинским?

Балашов испытал жгучую боль, когда такая мысль подцепила зуб ревности. Но с удивлением обнаружил, что готов изжить эту боль не на одном лишь симуляторе-мозге, но даже наяву. А это наблюдение за собой показалось ему доказательством верности избранного пути к чистоте будущего. Мораль временна, ее бастионы устаревают в сравнении с катапультами времени, и обороняющиеся уходят под защиту новых цитаделей. Тропа, найденная (или так и не найденная), но только тобой, пролегает вне укрепленных стен, она грозит и славой Фермопил, но и изменой, и бесславной гибелью, но… Это путь к завершенному гештальту. Тьфу на Кречинского!

Балашов покинул двор и направился домой, стараясь не думать о том, ждет ли его там Маша или уже вообще не ждет.

Суть вампира в том, что он совершает самый тяжкий грех с точки зрения морали — чужую кровь, чужую жизнь, чужую суть он вытягивает из формы, ей предназначенной, и подселяет в свое тело. А ведь только так и продолжается жизнь в ее существенных фракталах!

Пока Володя Логинов вынашивал уже новую мысль о спасении на земле; пока двинулся бесшумной змеей в опасный путь за мироновской жизнью Одноглазый Джудда; пока вычерчивал на податливой, хоть и не глубокой пыли сложные фигуры школьной геометрии полковник Курой, ожидая от Горца известий о следе убийц Льва Панджшера, пока Мухаммед-Профессор с тревогой вглядывался в небо, не находя в себе последней решимости для осуществления того дела, ради которого оказался в Кельне; пока организм Васи Кошкина шажок за шажком отступал, пятился от смерти; пока Москва стебалась над бедой Нью-Йорка, обрастая анекдотами об Усаме и его друге Буше как ком снегом; пока в Германии еще запрещали в школах критиковать Большого Брата и с завистливой опаской поглядывали на дерзких французов; пока сам Назари, уйдя с условной линии фронта в горы, обдумывал, что же, собственно, произошло под флагом его имени и, будучи не философом, а человеком практическим, готовился к выживанию в порядком позабытых уже условиях; пока Америка наскоро училась конкретике народной ненависти, особой ненависти, которая все же не «выкачивает» ее из люльки младенческого общего счастья; пока отставной сотрудник ЦРУ играл на языке сладостью солода и предательства; пока президент азиатской республики испытывал приступы страха, получая сообщения о неудачах армии его недавних союзников-талибов; пока Паша Кеглер… ай, что там уже доходяга Кеглер… — пока Маша ждала разрешения своей маленькой женской судьбы, — в это время писатель Игорь Балашов возвращался домой. По пути через Кречинского, через перевал имени Гали, через самого себя. Он пришел к выводу, что отсутствовал всего неделю. Хотя эта неделя и равнялась всей осени его жизни, это оставалась всего одна неделя. Сердцем завладела пустота, которая походила на легкость. Вот счастье, не связанное с эндорфинами… Игорь направлялся домой. Там его ждало окончательное спасение и разрешение сомнений. Он обрел уверенность в себе — ровную уверенность в том, что он готов к взрослому и созрел до своего таланта. Нет, до предназначения! Сейчас он положит ладонь на мшистый от пыли стол, и ясность духа передастся бумаге…

У подъезда его остановил сосед. Игоря удивило, что в городе еще ходят люди, которые в лицо узнают его после этой осени. Сосед с заботливой миной на челе сообщил, что Балашова разыскивает участковый. Потом напомнил, что писатель не сдал сотню на кодовый замок. Действительно, не сдал, — согласился Игорь и подумал, что многое изменилось в стране за время его отсутствия, если участковому теперь есть дело до кодовых замков. Может быть, стоит еще раз уйти в запой — и справедливость расцветет, и воровать перестанут?

Ключ в замке скрипнул под нажимом, словно упрекнув Балашова в забывчивости руки. Пахнуло сдавленным теплом. Значит, Маша за это время не приезжала. Она всегда открывала форточки. Хорошая привычка. Балашов скинул куртку и ботинки, распахнул балкон, нырнул в кресло под плед и уснул. Ему снилось море. Оно не было ни синим, ни зеленым, ни белым — вообще никаким, так что не понятно, с чего он взял, что это именно оно. Но принадлежность моря Морю оставалась неоспоримой. Море было холодно. Балашов начал тонуть в нем, медленное утопание не было мучительно и несло окончательное прояснение. Но от смерти Игоря отвлек звонок, который пробился сквозь водную соленую толщу длинным проворным сверлом. Игорь выпал из вспоротого сна и пошел к телефону.

— Алле! — сказал он, и тут позвонили уже в дверь.

— Игорь, ты? Ты куда пропал? И зачем вынырнул? — загремел в трубке голос Миронова.

— Сейчас, Андрей Андреич. Дверь открою и объясню, — еще пребывая в дремоте, ответил Игорь.

— Стой, успеешь! — закричал Миронов, но Игорь уже направился к двери. Он думал, что это наверняка Маша, хоть у нее и были ключи.

— Ты? — спросил он.

— Участковый, — ответила дверь.

Балашов открыл. Маленький человек в милицейской форме, но без фуражки сказал «здрасте» и шагнул в коридор. За ним в писательское жилище зашли еще двое в штатском, с одинаковыми лицами. У близнецов даже кожаные плащи были одинаковы, как галоши.

— Свежо у вас. Простудиться не боитесь? — поинтересовался участковый, с интересом оглядываясь по сторонам.

— Я сейчас. Я по телефону, — извинился Игорь, в свою очередь присматриваясь к милиционерам. Что они, теперь и участок нарядом обходят? А может, им на троих? Стакана не нашли?

— Вы, господин Балашов, присядьте, — моргнул участковый.

— И трубку положи, — добавил один из гостей.

Но поздно, Игорь уже добрался до телефона:

— Андрей Андреич, я перезвоню. Тут участковый по поводу замка.

Миронов был зол. Он звонил по мобильному и терпеть не мог ждать впустую, считая уходящие центы. Он положил трубку, выматерил и Балашова, и участкового. Последний тем временем извлек из папки лист бумаги и приступил к делу.

— В органы на вас жалоба поступила, господин Балашов. Пишут, понимаете, что притон здесь устроили. Алкоголические напитки, женщины…

«Точно напрашивается», — подумал господин Балашов.

— Наркотические вещества, — добавил одна из «галош».

Игорь улыбнулся. Бред какой-то. Продолжение сна.

— Меня дома неделю не было. Есть свидетели. А из женщин — только невеста. Мы заявление подали. Ошибка, товарищ участковый.

Игорю стало неловко от того, что он не знал околоточного по имени-отчеству. Он уже хотел предложить чаю-виски с дороги и на прощание.

— Знаем, что не был. Бдительность проявляем. Значит, сам смылся, а квартирку под притон? — перебил «галоша».

— А вы кто? — вдруг разозлился Балашов.

— А если мы сейчас у тебя кокс найдем, как тогда запоешь?

— Вы кто? Я ведь милицию вызову! — глупил Игорь.

— Здесь уже все, родной.

— Товарищи из органов, жилец Балашов. Вы проявите кооперативность. Может быть, выяснят, что сигнал ложный?

— У нас ложных не бывает, товарищ Рябов. Где твой подельник Миронов Андрей Андреевич? У него скрывался? Кликуха твоя Писатель?

Балашова молотом стукнуло в сердце. История, повторенная дважды, является фарсом, но лишь историку. А не участнику. И не участковому.

— Это он с ним по телефону! — ожил близнец-«галоша». Он говорил с заметным восточным акцентом.

— При чем тут Миронов? Объясните мне, товарищ э-э, Рябов. Вы без ордера пришли, так хоть объясните…

— А если кокс найдем, то никого ордера и не надо. Это такая феня для шибко грамотных, — вмешался первый «галоша», а участковый лишь руками развел:

— Сигнал у меня. Участковый, что? Сигнал поступил — проверяй…

— Может, ты не виноват. Может, Миронов твой с острова невезения. На то мы и служим. Мы разберемся, — первый «галоша» произносил слова с темпераментным придыханием на последние слоги, так что «разберемся» превращалось в «разберехмся», а «невезения» — в «невезехния».

— Говори, где прячется кокаинщик, и пока оставим тебя. Пиши. Ты еще сладкий, а он заядлый. С Афганистана на наркотрафике сидит, морзота, — второй «галоша» двинулся к окну, — вот так зачахнешь, как твой цветок. Не о деньгах думай, а о жизни. Сядешь на пятак, это по-легкому. А по правде так на все семь.

Балашову стало страшно. В Москве — да что в Москве, в Париже и в Нью-Йорке против пакетика с порошком, найденного за книгами или под раковиной, приема нет. Об этом говорит мировая литература. Сейчас притащат понятых, а потом убеждай присяжных, что обыск без ордера. Вот тебе и кодовый замок…

И тут снова в уши впился звонок. Тот, кто звонил, не ленился вжимать кнопку до упора. Это уже точно была не Маша. Игорь решил, что вот тебе и понятые, и ордер, но «галоши» переглянулись, и в их глазах Игорь увидел растерянность.

— Кого черт несет? Не открывай, — повелел первый. Он расстегнул плащ и вытер пот, выступивший под высоким воротником на шее.

— Дверь высадят. Это долг забрать! — вдруг поперло из Игоря, в котором надежда на спасение сомкнулась на том, кто стоял за дверью. А вдруг опять Миронов?

Балашов, дивясь сам себе, испытал азарт!

— Долг? Я же говорил, что притон! — обиделся первый «галоша». Вы, товарищ Рябов, откройте, поглядим, что за гусь. Может, как раз по нашей картотеке?

Участковый, крякнув, поднялся со стула, на котором успел обосноваться и даже угреться.

— Как у вас замок открывается? — спросил Игоря его домашний милиционер. Игорь устремился помочь.

— Сиди. Куда к сообщникам! — цыкнул на него первый.

— Дома у себя командуйте! Документы свои предъявите, — крикнул хозяин квартиры и успел проскочить к двери и открыть ее.

Напротив него стоял незнакомый мужчина. Мужчина был коренаст, но не вызывающе, а естественно и убедительно. Верхнюю часть лица скрывала кепка.

— Такси заказывали? Балашов здесь живет? — скрипло спросил он.

— Да, я. Номер заказа 4711?

— Верно. Ехать будем? А то ждать запарился.

— Будем, будем. Сейчас туфли в ноги и гости мои уйдут, — заторопился Балашов. Мозг его частил, а руки не поспевали.

— Эй, гражданин, вы езжайте. Хозяин остается. Не видите — милиция тут разбирается, — возник в коридоре первый «галоша».

— Что значит езжайте? А платить кто будет? Я вам не сайгонский рикша. И потом тут я только одного милиционера фиксирую. А вы лица сугубо для меня гражданские. Вот и платите. Сто рэ.

Участковый вконец стушевался. И хотя «галоша» выжигал на его куртке пуговичные дырочки злобным взглядом, товарищ Рябов отказывался проявлять активность в решении возникшей проблемы. «Галоша» отнес это насчет личной вялости участкового, вызванной некстати прерванным похмельем. Но сам-то Рябов знал, что спорить с московским таксистом из-за денег может позволить себе разве что старший офицер какого-нибудь ОМОНа, а платить сто рэ за Балашова из своего «ка» ему вовсе не хотелось, несмотря на обещанные «галошами» хорошие барыши. Но будут ли они еще, эти барыши, он уже сомневался, кумекая мужицким своим умом, что выгодное дело, в которое его втянуло начальство, на поверку вышло скользким обмылком.

— Дай ему сто рублей, — приказал первый «галоша» появившемуся за его спиной «близнецу».

— Почему я? — спросил второй. Балашов тем временем надел туфли и вознамерился выскользнуть из собственной квартиры.

— Что смотришь? Держи ты его! — плюнув уже на сотню, крикнул первый, и оба устремились по узкому коридору к Балашову. Первый споткнулся о балашовские осенние сапоги и ткнулся в товарища Рябова, не успевшего вжаться в стенку. Ах эти чертовы московские квартирки. Второй оказался проворнее и схватил Балашова за локоть. Тот встрепенулся, взмахнул руками, но хват был цепкий. И тут таксист, до сих пор безучастно ожидавший клиента или сотни, шагнул вперед и без замаха ткнул второму «галоше» в лицо. Игорю показалось, что тычок вышел мягким, но тот отпустил локоть и, постояв секунду в недоумении, обмяк в коленях и рухнул под ноги участковому. Вторым таким же ударом, последовавшим без паузы в ухо, на пол был уложен и другой близнец. У него запузырилась из носа кровь.

— Вы что делаете? — взроптал товарищ Рябов и хотел взять таксиста за руку, чтобы выкрутить ее, как когда-то учили тренеры.

Но руки не поймал и неведомым ему образом очутился на колене. По лицу его не били и вообще честь мундира более не задевали, так что Рябов, уже не мечтая о смертоносных приемах самбо, решил просто, по-русски, хлябнуть нахала — не как представитель власти, а от себя лично. Но с колена дать достойный ответ было несподручно, и Рябов аж подпрыгнул с пола, разя обидчика кулаком — таких нагрузок на сердце уже давно не выдавалось — разве что старуху нетрезвую он тут едва не на руках на третий этаж волочил. Но проклятый таксист словно из воздуха был сделан — рябовская оплеуха пролетела над его головой и обрушилась на подвернувшегося Балашова. В самую челюсть. Писателя смело с ног. Когда он пришел в себя и снежинки в зрачках перестали кружить звенящей метелью, он обнаружил свое тело в собственном кресле. Он еще не слышал, что кричали друг другу люди вокруг, но отметил, что людей в комнате прибавилось. «Галоши» сидели на полу спинами друг к другу, и рукава их плащей были хитро переплетены меж собой. Участковый, вжавшись в стул, сжимал обеими ладонями виски. Был и таксист, так и не снявший кепки, и еще некто, которого хозяин не мог разглядеть, поскольку стоял тот у самого окна, в которое вдруг, разбуженное шумом, с искренним любопытством заглянуло солнце. Когда вслед за зрением и болью вернулся слух, он понял, что в его квартире происходит форменная «разборка» — только вот между кем и кем? Тут он оставался в недоумении, равно как и участковый Рябов, которого, похоже, все-таки угостили тумаком в качестве успокоения.

А произошло следующее. Судьба балашовская нечасто связывала его с «горними силами» столь бесхитростно и прямо, как в этот раз. Когда в Ашхабаде подручные генерала Раджепова без особого труда разговорили Руслана и выяснили про скверного московского Миронова, который мутит воду через журналистов, сам президент наказал немедленно договориться с Москвой, чтобы беспокойного отставного полковника усмирить. Пока в столице Туркмении разжаловали начальника КНБ Назарова (в прессе, впрочем, объявив, что ему назначен еще испытательный срок), пока там брали тепленькими в холодную его приближенных, пока в управлениях госбезопасности на местах, уже не стесняясь, чистили кадры и меняли назаровских на раджеповских, в Москве полковник Аллаков, резидент туркменской разведки в России, получив от одного из секретарей посольства республики строгие инструкции, принялся за дело, которое он сам, будучи человеком не лишенным чувства юмора, назвал «Островом невезения». Правда, три раза сплюнув предварительно. Дело не представлялось Аллакову необычным и сложным. В администрации президента, в Кремле сидели хорошо прикормленные, или, как их еще называли, «трезвые политики», и через них объяснить фээсбэшникам или еще какому придворномулюду, что ссориться с туркменами совершенно незачем, — это Аллакову казалось само собой разумеющимся шагом. Так что если Миронов — тоже челядь государева, то и беспокоиться не о чем. Если же нет, если ведет свое расследование этот субъект по чьему-то частному заказу, то и на этот случай был у полковника несложный план. А несложные — по убеждению Аллакова — это самые действенные. Если власти все равно, то он и сам с этим Мироновым разберется. Лишь бы ему не мешали, то есть немножечко помогли.

Аллакова «трезвые политики» встретили с ожидаемым радушием, поскольку пришел он не с пустыми руками. А привычка отказываться от пустяков в дипломатах в Москве как-то не прижилась. И действительно, жизнь коротка…

Забота полковника из дружественной азиатской страны была им понятна, равно как и то, что интерес их государства в свете наступления США в Азии никак не состоит в выгораживании какого-то зарвавшегося господина, да еще и связанного с западными СМИ и немецкой спецслужбой.

— А тревожиться не надо. Зачем тревожиться? Все под контролем, Сапар Муратович. Все под контролем, — заверил Аллакова один из самых «трезвых политиков», — вы нам только помогите с этим, как его? Кеглер, Меглер? А то Запад обязательно нос сунет, правозащитники встрянут… Этим только мизинец дай. Вы его нам отдайте, а мы ваши проблемы решим. И нет никаких проблем.

На согласование с руководством ушли два дня — Ашхабад готов был отдать доходягу Кеглера с потрохами и даже дополнительным дипломатом в обмен на молчание Миронова и на живого пса-журналиста Чары. Желательно, живого. Русского — в Россию, туркмена — в туркменский зиндан. Вот это — Справедливость.

Однако «трезвый политик» из Кремля при следующей встрече выглядел уже не столь уверенно.

— Вы не сказали мне. Там задействованы террористы. Крупная операция. ФСБ работает с объектами… — грустно сказал он, косясь на дипломат.

— Да какие террористы! Прикрывают наркоту! Убивают наш народ! — взвился Аллаков и задвинул дипломат подальше под кресло. Ашхабад, собственно, ничего не имел против того, чтобы русские искали милых их сердцу чеченцев, но ингуша Руслана желал пока подержать у себя.

Движение дипломата возымело действие. На то «трезвый политик» и считался «трезвым». Действительно, хочет ФСБ искать террористов — пусть ищет. Без всяких там «вражьих голосов», без продажных журналистов и полковников на пенсии, не желающих отвыкать от привычек молодости. ФСБ получит Кеглера и всяческую помощь квалифицированных туркменских коллег.

Кремлевец, из приличия удерживаясь от того, чтобы часто бросать взгляд на дипломат и оттого то и дело прикрывая глаза, словно от усталости, вынужден был озаботить Аллакова еще раз. Доводы генерала были безупречны, и руководство ФСБ, естественно, ничего не имело против такой борьбы с терроризмом, но смежник «трезвого политика», связанный с Лубянкой, отказался заниматься Мироновым. В каждой конюшне все-таки свои порядки, и полной беспредельщины, чтобы со своими как с чужими разбираться, допускать нельзя.

— Не наш человек. Пусть сами ищут. На то есть милиция. А мешать не будем. Меру соблюдите, и мешать не будем. А со специалистами ссориться из-за узкоглазых — очень сейчас скользкое дело, — так сказал тот «трезвый политик», который был связан с Лубянкой, и кремлевец согласился, поскольку его собеседник мыслил правильно для человека, которому не платили денег, а делиться с ним наш «трезвый политик» не собирался. У Титычей иначе, они деньгами не меряются, они высоко, а «трезвым политикам» без рубля как выживать?

Аллакова это не смутило, и дипломат все-таки перекочевал к «трезвому политику» из Кремля. С российской милицией у полковника была своя дружб, а и, если ФСБ обещала не ставить палки в колеса, оставалось только напустить на этого Миронова охочих до таких дел сотрудников оперативного отдела, откомандированных из Туркмении в его подчинение.

Те за дело взялись бойко — родственники уже сообщили о переменах, происходящих на родине, в их ведомствах, и надо было спешить выслужиться перед новой метлой. Но с самого начала туркмены натолкнулись на неожиданное препятствие: Миронова на его квартире не было, и номеров мобильной связи, на него зарегистрированных, в абонентских базах данных не значилось. Время шло, Аллаков докладывал своему куратору из посольства, что в Филипповском переулке, о причинах задержки и просил разрешения взять в работу контакт объекта — а именно писателя Балашова. Или передать инициативу разведчикам в Германии — пусть поскребут некоего Логинова. Полковник помнил, что однажды об этого Балашова один его коллега едва не обломал зубы, и не желал действовать полностью на свою ответственность. Но Ашхабад через Филипповский переулок именно это и посоветовал, упрекнув в неподготовленности и неинформированности. Там подумали и решили, что куда проще все-таки разбираться в Москве с Балашовым, чем в Кельне, с журналистом западной службы Логиновым. Время не ждет.

Вот так и появились гости в квартире Игоря — «близнецы» и приданный им милицейским начальством в помощь участковый Рябов. И не весело бы пришлось писателю, если бы не его поход к Гале и запой у Кречинского.

Пока участковый Рябов, чертыхаясь, по два раза на дню проверял наличие жильца Балашова в квартире, Раф выставил людей присмотреть за писателем. Люди были чужие, от «крыши», но в меру уплаченных денег добросовестные. Вот и появился в самое нужное время «таксист», а вслед за ним и напарник его, тот, кого не мог ухватить взглядом Балашов.

Первой мыслью, прорвавшейся сквозь забытье, было чувство сохранности. Вид знакомых обоев говорил о том, что все плохое закончилось. Но рано. Туркмены не угомонились, они и в связанном состоянии грозили расправой Балашову. Своей принадлежности к туркменским спецслужбам они уже не скрывали и даже выпячивали ее, будто зная наверное: в Москве с ними ссориться не будут.

— Ты телефон возьми, телефон! Ты позвони папе своему, позвони. Он тебе живо попу надерет. Надерет. Ты мне трубу дай, я объясню, — выкрикивал первый «галоша», для убедительности повторяя ключевые слова.

Балашов ожидал, что сейчас «таксист» снова ударит нахала своим странным затянутым ударом, но тот принялся звонить, и Игорю трудно было разобрать, о чем он говорит и с кем. Боль от скулы расширялась волнами и накатывала на окаменелый мозг.

«Таксист» разумно рассудил, что исполнил добре свою работу, но теперь лезть на рожон против спецслужб не резон — если понтует «галоша», то его быстро выведут, как пятно жира спиртом, а если правда — то пусть стрелки забивают, по правилам. Он связался со своим начальником, коротко объяснил, в чем дело, и прислонил трубку «галоше» к уху.

— Ну, пельмень, кого себе в адвокаты зовешь? Говорят, ты московской милицией кроешься? — спросила трубка.

Сотруднику туркменской спецслужбы трудно было сразу ответить на этот прямой вопрос. Полковник Аллаков обещал помощь милиции и закрытые глаза ФСБ. А на такую ситуацию у исполнителя не было инструкций. Проклятый «таксист» не выглядел фраером, которому можно было понтами глаза залепить, и бил он рукой как обухом. Что ни говори, а как было, так и есть: Москва — сила. Думать было трудно, но нужно, и исполнитель старался, напрягал память и мозг, и жалел, что на его месте нет полковника Аллакова.

— Мне надо позвонить, — не нашел он лучшего ответа.

— Позвони. Позвони. Триста секунд тебе на звонок. А иначе Василий Иванович тебе прямо на месте уши на пятки натянет.

И «галоша» поверил этой угрозе, позвонил Аллакову. Уши стало жаль.

Аллаков был тертый калач, московские привычки знал и потому не стал терять время на угрозы сотруднику, не только провалившему простое задание, но и выдавшему связь с руководством, — теперь следовало действовать понятными противнику методами: забивать стрелку, слать туда ментовскую «крышу» или еще кого — это уже их, московских, дело — деньги-то заплачены! Заплачены, но с кем он все-таки воюет, генерал так и не знал. Неужели «трезвый политик» за такие деньги его все-таки решился кинуть и не стал договариваться с ФСБ? Или, как стало обычно в российском бардаке, левая рука не знает, что делает правая? «У нас бы поучились», — сплюнул зеленый жвачный табак в мусорное ведро Аллаков. На принятие решения ему неизвестные противники выдали девятьсот секунд. Он позвонил «трезвому политику», но тот, как назло, парился на совещании в Кремле. Специальный, для самых знающих, мобильный телефон был отключен — не иначе, как у Самого совещались… Тогда генерал позвонил Милиционеру. Милиционер хоть был постарше его и годами, и званием, но звонить ему удавалось по-простому. Как хорошо работать с «прикормленными» кадрами…

— Нужна скорая помощь, Тит Терентич! — с ходу врубил туркмен. — Очень ваши смежники подвели. Очень подвели и меня, и наших президентов.

— Что за проблема? По телефону или… — заинтересованно спросил Милиционер.

— На «или» нет времени, Тит Терентич. Мгновения, мгновения, мгновения. Тут несознательные уголовные элементы моих людей захватили — так надо же их вернуть. Их и еще одного человечка.

— А он сам того хочет?

— Тит Терентич… Не всякий человек ведь знает, чего он на самом деле хочет. Наверху согласовано, но у вас ведь в низах правовой беспредел… Помогите навести порядок на отдельном участке.

— Чьи бойцы? За что воюют? — голос Милиционера стал деловым, сухим, и это порадовало Аллакова. Были все-таки в его службе помимо тринадцатой зарплаты и иные радости.

— Все за одно воюют. Это только мы с вами — за правое дело. А кто такие — не знаю. Может, «афганцы». Но ваши, местные.

— Теперь все здесь «местные». Что вы предлагаете? ОМОН выслать?

— Времени нет. Поскольку не знаю пока, куда высылать. Встреча нужна. Мы миром пока договоримся, если вы солидно поддержите.

— Милиция стрелки не забивает. Милиция только часы заводит.

— Понимаю. Вот и заведите. У вас знание и опыт. Человеческий материал. А у нас — сами знаете что.

— Хорошо. Я до завтра помиркую…

— Тит Терентич, до завтра никак не терпит. До завтра сам бы разобрался, беспокоить бы не стал. У меня ровно семьсот секунд остались. И каждая на вес доллара. Не я, увы, место и время сейчас задаю.

«Хорошо покупать бедных русских, даже когда они богатые», — потер руки Аллаков, положив трубку.

Пока туркмены собирали со своей стороны рать, «таксист» и его шайка тоже, естественно, не дремали. Вот уже Раф узнал о возможной стрелке, за ним Миронов, и пошли перезвоны. Пока «крыша» сбила свою бригаду, «Вымпел» рекрутировал бойцов.

— Не пойдут. Государевы люди, — сказал Миронову Раф.

— Пойдут. Практика, подкрепленная теорией. Россия — ткань из пока слабо организованных сетевых структур. Пока еще предткань… Все за всех и все против всех. Мы — ячейка. Что-то вроде пресловутой «Аль-Каиды». Пойдут. За Васю Кошкина выставят своих. Оперативно и грамотно. Потому что тут последний интерес. Коренной. Последний шлюз перед всероссийским потопом. Если не идея, то ее последний эрзац.

— Моих я оставляю, Андрей Андреич. Нам резерв нужен. И так уже… Сейчас туркмены наседают, за ними другая рать придет… И так вон уже, история с нежданными гостями на московских квартирах в третий раз оборачивается совсем не карломарксовой формулой о фарсе. То с Ютовым, то с назаровскими туркменами, нынче вот эти тараканы поперли. У вас «друзей» теперь много. Вы их разморозили, теперь нахлынут. Охота была вам всякую нечисть на себя тянуть… От слов «на старости лет» Шариф воздержался.

— А что ты хочешь? Какие туркмены, такие и истории. Что сделать, если они другого не умеют, кроме как нас на квартирах искать, по домовым книгам. А мы другого не хотим, кроме как с ними договариваться на взаимовыгодных условиях. Мы же самый умный спецназ в мире!

И тут Раф спросил, что делать с Балашовым. Спросил с прищуром, растягивая слова, ради какой-то своей проверки, поскольку про себя уже решил: Балашова не отдавать ни при каком раскладе, ни для какого торга. Миронов им нужен? Пусть и отвечает, если на такой край выйдет дело. Шариф порешил так не ради Балашова, а вспомнив о девушке Маше, странным рикошетом отдающей в память мыслью о его собственной любимице. Но Миронов, тоже не торопясь с ответом, произнес, наконец: «На меня стрелки. Сам поеду. Писатель у нас реликтовый, и так много на себя принял».

Раф впервые за долгое время с благодарностью взглянул на Андреича. Может быть, вообще впервые…

Стрелка состоялась в семь вечера в кафе «Огонек» у трех вокзалов. Солнцевские, от «таксиста», приехали за час на трех джипах. Они были первыми. Машины оставили прямо на Комсомольском проспекте, но не рядком, а с большими пробелами, как редкие зубы. Народ подъехал серьезный — были бандиты-боксеры братья Лагутниковы. Стекляшка кафе была свободна от посетителей, на двери висела красная табличка «Учет». Хозяин Миша распустил персонал, но сам остался, накрыл столы. В подсобке ждали Андрей Андреич и два собровца с автоматами. Автоматчики были выданы Миронову одним из «бывших слушателей» на особый случай. Рожи у собровцев были такие, что, казалось, им никаких калашей не требуется для победы над врагом.

Еще две «девятки» стояли за стекляшкой, в неприметном аппендиксе, куда, не зная, не заедешь с проспекта. Там сидели «галоши» под охраной «таксиста».

Тит Терентич выставил Аллакову «чеченцев». Тех чеченцев, которые желали дружить с его милицией. Зная, против кого война, можно было бы и посильнее бригаду подвязать, но «чеченцы» — оружие универсальное, их все знают. Знают, что, если приехали, будут насмерть на своем стоять. Вот и пусть стоят, рассудил Милиционер.

Аллаков напомнил было об ОМОНе для завоевания уважения, но Милиционер отказался — совсем уже ашхабадцы с ума посходили, решили, что в Москве полный беспредел и отсутствие правового и национального сознания! Хорош был бы он на сходке Титычей, с ОМОНом против каких-то чурок!

Чеченцы в отличие от солнцевских подкатили с опозданием на десять минут. Два джипа въехали прямо на тротуар, встали вплотную к кафе. БМВ и «девятка», напоминавшая «мокрым асфальтом» разгульные девяностые, устроились на проспекте с тыла. «Чеченцев» было не много. Украинец, русский и четверо настоящих горцев первыми зашли в кафе и, не смущаясь, заняли позиции по углам. Затем в сопровождении двух бойцов появился «разводящий» по кличке Хан. Полковник Аллаков ожидал в БМВ. Мобильный телефон пребывал в режиме постоянной связи с Ханом.

И тут только выставил свои фигуры Раф. Две «Волги», черная и серая, прибыли без спешки к месту стрелки. Одна плотно подперла «девятку», но не носом, а бортом, сохраняя готовность немедленно отъехать. Другая пристроилась чуть спереди, меж «паджерами» солнцевских. Из нее выпростался Шариф, а с ним еще трое мужчин. От бронежилетов под куртками они казались могучими в обхвате. Одним из этих мужчин был писатель Балашов.

Полковник Аллаков сплюнул жевательный табак прямо под ноги, на прорезиненный коврик. Под ложечкой подсасывало опасение, что Милиционер выписал ему второй состав, а это нехорошо, несолидно. Впрочем, чеченцы держались уверенно, нагло… Но полковник нервничал, и это чувствовали его телохранители из службы охраны посольства. И держали наготове «кехлер-кохи», тревожно вглядываясь в вечереющий воздух Москвы…

Балашова некоторое время воспринимали как ненужную деталь интерьера его собственной квартиры. Его заметили, только когда он громко застонал после попытки подать голос — челюсть отозвалась острой болью. Напарник «таксиста» подошел, узловатыми пальцами нащупал желвак на скуле, молча, жестом, повелел Игорю открыть рот, мгновенным движением засунул меж челюстями руку и дернул вниз и вбок. Зубы кляцнули, но пальцы успели выскочить из капкана. Больше не болело. После этого про хозяина снова забыли, ругались меж собой, а он только и глядел на участкового Рябова. Потом и тот ушел, унося тоску и злобу на сердце. И тут Балашов осознал, что и сам может встать и уйти из собственной квартиры и никто его не остановит, и никому он больше не нужен. Одиночество в остроконечной позолоченной шапке мерно прошло перед его взглядом. Оно звало за собой. Настойчиво, холодно, как осень. И Балашов дозвонился до Рафа и уговорил, уговорил того взять с собой. В опасность. Оправдывающую и даже исчерпывающую. Так он оказался участником стрелки.

Когда в стекляшке появился Раф, Хан выкрикнул:

— Кто старший тут?! Стадо большое, пастуха нет!

Он вызывал соперников на быструю откровенность, поскольку так и не знал наверное, с кем имеет дело — то ли бандитская «крыша» понаехала, а спецами усилена, то ли, наоборот, чистые силовики «крышуют», а бандитов для маскировки взяли.

— Со мной говорить будешь. Садись, время есть. И место теплое, — отозвался один из братьев Лагутниковых и указал Хану на место напротив, через стол. Рядом с чеченцем, по сторонам, сели двое из его спутников. У обоих из-под пиджаков откровенно выглядывали рукоятки пистолетов.

Раф подсел к их столу.

— Вы чьи? Вы зачем воду мутите? — приступил к разведке боем Хан.

— Мы-то здесь свои, родные. А вот вы за чужую беду впряглись, — спокойно ответил Лагутников. По его сбитым, цвета вареной креветки, губам не понять было, то ли он усмехается, то ли просто тренированные жилы шеи растягивают уголки рта в процессе речи.

— Кто свои, кто чужие, не тут решать. Мы против дикого рынка. Потому нас зовут. У нас порядок. Там, — Хан показал наверх и дважды описал указательным и средним пальцами овал в воздухе, — уже решили, как делиться. А в вас уважения нет совсем!

— Вот мы у тебя наберем-нацедим. Ты сам что за хрен с горы? Туркмены пели, у них вся ментура, а ты хоть в папахе, да без погон…

Чеченец обиделся. Он бы немедленно приступил к отстрелу, и вовсе не численное превосходство врагов удержало его, а мысль о том, что родственники, которые приедут мстить за его людей, даже не поймут, чью кровь предстоит лить за их кровь…

— Если мы уйдем без Миронова отсюда, то придем к нему сами. А по вам ментовские генералы соскучились. Но то ваше с ними дело. Мне генералы по хрену. Я по Миронову разруливаю. И ты.

Хан не стал упоминать Тита Терентича, поскольку считал, что на стрелках большими козырять негоже. Ты пришел — ты разруливай.

— А зачем вам Миронов? — поинтересовался Лагутников, уловив взгляд Рафа. — Это наш товар, а вы задаром хотите. Мы его «крышуем», можно сказать, а тут вы пишетесь красиво. На дворе не девяностые…

— Зачем даром? За товар генералы проставляются.

— А вы тогда что? Вот мы с генералами и говорили бы…

— Ты сам не генерал, чтобы с генералами говорить…

— А ты что, ниже их? Тебе самому зачем человек?

Вопрос попал в яблочко. Хана самого беспокоило, в чем тут его долговременная доля. Но посыльный от больших ментов, от Милиционера конкретно, передал, что обещает новую долю на двух рынках, в Сокольниках и в Черемушках. И долю крысиную, тихую, без войны. А разбираться, что да как — на то времени не было. Старшие его послали, толком не объяснив. Что можно содрать с этого Миронова, кроме шкуры, он не знал. Хотя на стрелках владеть материалом следовало.

— Не знаешь, правильно, — Лагутников продолжал тонко и твердо вести свою линию, — значит, тебя, уважаемого, на понты подтянули. Может быть, никто ни с кем не договаривался, а твой генерал по беспределу пошел? В чужую кормушку ломится. А тобой прикрывается? А? Ты не в теме, и время мы теряем, оттого что Миронов сидит на таком куске, что тебе и не снилось. Шли того, кто в теме, с ним будем терки тереть.

В словах боксера присутствовала логика, и спутники Хана согласно закивали головами. Это еще больше взбесило чеченца, но он снова сдержался. В конце концов, пусть сюда идет туркмен, пусть разложит расклады этим пацанам. И если до силы дойдет, то пусть своей башкой отвечает, а не их.

— Хорошо говоришь. Сейчас подтянем того, кто в теме. Только он мне — дерьмо овечье. Учти. Со мной говорить будешь.

Он достал из кармана трубку и вызвал Аллакова. В голосе его не прозвучало уважения.

— С кем говорим? — спросил полковник, и Хан передал вопрос.

— А спрашивает кто? — в тон ответил Лагутников.

— Представитель туркменской военной промышленности.

Аллакова утомило безрезультатное ожидание в машине.

— Скажите вашему военпрому, что с ним на связь вышел центр спецподготовки ФСБ России, — неожиданно для Хана заявил Раф. Чеченец не испытал робости при этих словах, но пожалел о тех довоенных временах, когда и ФСБ, и милиция беспомощно разводили руками перед чеченскими группировками, которые тогда крепко стояли на Москве.

Полковник Аллаков опытным глазом сразу нащупал оппонента. За столом места осталось мало, и его телохранителям пришлось стоять за его спиной, но Лагутников сделал им знак:

— Что маячите? Здесь не стоячка. Здесь сидят люди, которые люди.

Чеченец Хан промолчал. Аллаков испытал неприятное чувство. Не на это он рассчитывал, обращаясь к «трезвому политику». Развели тут и впрямь демократию! Какое объемное слово — «развели»!

— Ваша организация должна быть вне политики, — заявил он Рафу.

— Наши организации вне политики, — подтвердил тот и добавил: — Но нам профессионально не чужда философия.

— В Кремле иначе смотрят на ваши задачи, господин… Как вас звать?

— Имя мое простое нерусское и к делу отношения не имеет. Мы ведь с вами отчета в Кремле держать не будем?

— Я не буду, а тебе придется.

— Ты меня пугать решил? Кремлем пугать? А ты на каких войнах был, родимец? Тебя где пули крестили? А меня еще в Кабуле Кремлем пугали, а вот ничего, — горячась в спокойном духе, накатил Раф. Он угадал неуверенность в чеченце Хане.

— Э, ты! Ты не говори так при мне, понял! За старую кровь повесь себе орден на елку, а здесь понты не гони. И центр твой — понты! — сорвался чеченец. По сути, он действовал верно, не допуская, чтобы унижали его подопечного. Он твердо выучил, что в разборках важны два правила: никому, никакой силе не дать себя унизить, ну и стреляй первым.

И тут произошло то, что удивило даже видавшего виды Миронова, наблюдавшего за событиями из подсобки. Лагутников протянул через стол руку, схватил Хана за грудки и правой нанес сокрушительный удар в скулу. Чеченец пролетел три метра и рухнул у соседнего столика. Его темное лицо залилось темной кровью.

Балашов приготовился к тому, что сейчас начнется пальба и закончится его поход в героическое. Страх приобрел форму не ужаса, а бездвижной иронии. Но, удивительно, войны не случилось. Больше того, будто гроза, разразившись, прочистила душный воздух, и всем стало проще. И когда чеченец Хан сел, очумело глядя по сторонам, он и сам уже знал, что стрельбы не хочет никто. Погибать одному не ломилось.

— Ты понял, мужик? — Лагутников обратил взор на Аллакова и указал на Рафа. — Ты его слушай. Держи нос по ветру и все пучком выйдет.

— Дерьма галошами мешать не будем, коллега. К делу так к делу. Ты в толк возьми: победить нас нельзя. Поскольку нас нет. Как пресловутая «Аль-Каида», прости господи Иисусе. Мы не власть, мы не мафия, и чинопочитание меж нами слабее братства. А договориться с нами можно. Вот и договаривайся, отрабатывай. А крысят нам посылать не следует, мы и милицейских генералов, если надо, без команды в затылок выстроим.

Полковник Аллаков понял из слов Рафа свое: дело предлагают решить миром. Значит, все-таки не хотят неприятностей. Ну, и на том спасибо «трезвому политику» и Тит Терентичу. Спасибо.

— Хорошо. Раз вы упорно лезете в государственные дела, будем договариваться по-государственному. Только гарантии с кого спрашивать?

— А с него и спросите, — Раф указал на Лагутникова, и креветочные губы изогнулись зигзагом, — он визиточку оставит.

— Несерьезно, — коротко, как щелчок затвора, отбил Аллаков, — за мной государство. Вы понимаете, что долго вам с вашим Мироновым в шпионов играть не дадут. Вам генерал… — Аллаков назвал фамилия Тита Терентича, — один вечер подарил. Я ваш последний шанс, господин имярек.

Раф покачал головой. Отметил, что туркмен забавно хорошо говорит по-русски. Лагутников посмотрел на Шарифа с вопросом. Он не знал, о чем речь, но в словах туркмена появилась убеждающая простота.

— Хорошо. Вы хотели Миронова? Вы получите его.

— Когда?

— Пусть уедут чужие, товарищ военпред. Хомячки свое отслужили, верно? А ты наш последний шанс. Тебе бояться нечего, гарант, — тихо произнес Шариф.

— Ну, уезжайте. Уезжайте тогда, — повторил Аллаков Хану. Тот медлил. Такого на его памяти еще не случалось, чтобы клиент сам отсылал его «крышу» во время «терки».

— Уезжайте. Что обещано — получите.

Только когда люди Хана расселись по джипам и уехали из «непонятного», так и не зная, решили они проблему или нет, Раф дал ответ на волновавший Аллакова вопрос:

— Сейчас. Прямо сейчас. Пойдемте-ка в ту дверь.

Аллаков с опаской поглядел на дверь в подсобку.

— Не стоит тревожиться. Вы ведь гарант?

Миронов ожидал гостя с бутылкой коньяка. Молдавского коньяка, пожертвованного хозяином ради встречи полковников. Он готов был выставить и «Курвуазье», но Андреич сам отверг щедрый жест:

— В простоте залог победы! Французский мы с тобой, после боя…

Когда Аллаков оказался в помещении, Шариф позвал туда и Балашова.

— Иди, Пимен-летописец. Не пропусти сладкую каплю истории.

Аллаков взглянул на Миронова и сразу понял, что никто, ни Кремль, ни милиция, не смогут выковырять эту улитку из облюбованной им ракушки. Да, торговать! Слава боксеру, убедившему Хана.

— Так выпьем за знакомство полезное? — предложил Андреич. — Сводит судьба, а уж от людей зависит, во что связь обратить, во вред или на пользу?

Аллаков покривился. Самое худшее, что он пил из коньяков в последнее время, был напиток туркменский, разлитый в бутылки, облаченные в серебряные доспехи. Но и туркменский коньяк казался нектаром по сравнению с этим пойлом. Вот и думай о пользе и вреде.

— Вы искали — вы нашли. Чем могу обернуть знакомство ко взаимной, так сказать?

— Ай-ай, господин Миронов, очень рад, очень рад, — вдруг распался в радостной улыбке Аллаков, из него выкатилась и во все лицо распахнулась его туркменская начинка, успокоившая Андреича сходством с Чары. Туркмен в нем выпил в охотку коньяку, причмокнул и поглядел на Миронова, на Балашова, на Рафа счастливыми добрыми глазами. На собровцев с автоматами он смотреть не стал.

— Все решим. Все решим. С такими умами все решим. По-дружески, по-братски. А то накрутили… Чеченцы, милиция! Зачем они? Пыли много, слов много, ума нет.

Он выпил еще коньяка и удивился — совсем не плохо.

— Да, задал нам с вами работу этот дезинформатор. Надо же, каких талантливых лжецов плодит наша земля… И ведь не кто-нибудь купился, не «Свобода» — с нее и взятки, как говорится, гладки, а «Радио Европа — Германия» купилось. Солидная старая Европа. Очень, очень обидели «нашего».

— Обидеть Сердара немудрено, любезный. Только что именно так его задело, если он Москву повелел шерстить?

— Ай-ай. Хитрый вы человек! Вам ли не знать? «Радио Европа — Германия» уже на весь мир раструбило. А что, раньше про дружбу «нашего» с муллой Омаром не знали? А что кое-кто у нас под прикрытием погон героин гоняет — не знали? — доверительно сообщил Аллаков. — А тут как талибов прижали, из него чуть ли не пособника террористов делают. Сердар — человек чувствительный, да и диабет… Нам бы с вами вместе найти этого лжеца, клеветника, да язык… — Аллаков запнулся и не стал продолжать.

— Значит, вам нужен журналист. Кто бы подумал, что акулы пера так вырастут в цене? Новые времена…

— Да. Слово, слово. Ох уж эти мне баловники. А забот из-за них… Раньше хорошо было, на такого управу легко найти. Государство ого-го какое было! — решил щипнуть ностальгическую струнку Аллаков.

— Все и сейчас можно. Кто хочет, тот может. Нужны только воля и знание.

— Верные слова. Вот поэтому я у вас. Помогите знанием. Вы знаете благодарность Сердара.

— Знаю. Я правильно понял, вам нужно молчание ягнят? Мое, его, — он указал на Балашова. — Плюс некий журналист, работающий на немцев?

— Золотые слова. Поистине золотые слова.

— Золото золоту рознь. Мне в годы разгула демократии американская фирма предлагала много злата. В качестве эксперта-страноведа. А как разобрался, что за люди, как обдумал предложение, так с легким сердцем отклонил по причине интереса работодателя к наркотранзиту…

Аллаков насторожился.

— Американцы вообще творят что хотят. Но вы сейчас с ними в дружбе. Хотя они вас кинут. А как кинут, с кем жить придется? С нами.

— С кем жить — вопрос философский. Вот писатель, — Миронов вновь напомнил о присутствии Балашова, — до сих пор в сомнении, с кем ему жить. Дома неделю не был, не брился. А вернулся, так ваши нейтралы тут как тут. Помешали личному выбору честнейшего из прозаиков современности…

— Да, погорячились, погорячились. Но вы ведь знаете как… Там торопят, тут обещают помочь, а на деле самим искать вас пришлось… Сами знаете, оперативно-розыскные… Так как, договоримся, уважаемый вы человек? — Аллаков и не взглянул в сторону Балашова.

— Уважаемый. Верно. Пока, — Миронов решительно отставил коньячную рюмку, — я не могу вам отдать журналиста за деньги. Этого не поймут люди, уважающие меня. Мы прагматики, а для прагматика постоянный источник информации дороже временного источника денег.

Аллаков покачал головой:

— Но тогда… Тогда начнется охота. Вы же знаете закон: большой съедает маленького. Это закон Каспия. Уважающие вас люди не поймут отказа! Ведь взамен лгуна мы предлагаем наши оперативные возможности. А они, поверьте…

— Вера — не моя материя.

— Что, не договоримся миром? — Аллаков не верил своим ушам. Он готов уже был выбрать и более жесткие слова, но помнил, как обошлись эти странные люди с сердитым чеченцем Ханом.

Миронов наклонился ближе к туркмену:

— А войны не будет. Войны не будет, пока вы нам не отдадите за то, что нужно вам, то, чего хотим мы.

— Что?!

— Нам нужны убийцы нашего товарища. Василия Кошкина. Организаторы и исполнитель.

— Кого-кого? — туркменский разведчик изобразил столь искреннее удивление, что Миронов почти поверил, будто тот и не слышал о Васе Кошкине. Но это уже не имело значения.

— Наш товарищ полковник Кошкин сейчас пребывает в подавленном состоянии здоровья. И мы не без оснований считаем, что это ваша вина. И пока наш орден не сгложет кости тех, кто покусился на офицера ФСБ, ни фирма, ни власть не рискнут вырвать кусок из нашей пасти. Мы не оставляем своих на поле боя. Вы этого могли не знать, а нашей милиции этого не понять даже. Но мы объясним этот нюанс генералу. Любому генералу. В меру сил и возможностей. Поверьте, мы научились извлекать выгоду из демократии. Нас так готовили: извлекать выгоду из любой кризисной ситуации. Первыми. Так что пока на вас должок числится, Кремлем пугать бесперспективно. Кремль — это ведь маленькая разрозненная страна. Они хоть высоко, но и с нами вынуждены разговаривать «по понятиям». Вы одному чемоданчик волшебный подносите, а мы другому — компроматик. Так вот и выживаем.

— Почему вы думаете, что ваш офицер пострадал по туркменской линии?

— Мы не думаем. Мы знаем. Мы хотим знать больше, а вернее все. И Ваше удивление мне самому удивительно, ведь мы уже брали здесь ваших, так сказать, коллег… Хотя ведь вы конкретно ВПК представляете?

— Это были недобросовестные коллеги. Мы проведем расследование… У нас высокая раскрываемость преступлений. И кстати, уважаемый, одной такой группе мы уже вышли на след, но исполнитель затерялся в ваших бескрайних краях… — Аллаков задумался и вдруг решился: — Так скажу: найдем вражину, обещаю. В самые сжатые сроки. Но тогда и вы нам. Согласно договору. По рукам, уважаемый?

— Ваш ход первый. Надо мной нет ни «вашего», ни «нашего». Видите, простая крыша над головой. Но ничего, выживаем, а иногда и живем. Оставьте мне ваши координаты, и мы поддержим связь. Ведь мир электронной почты для вас открыт?

Полковник прикусил губу. И компьютер у него был, и адрес служебный имелся, но он его за ненадобностью не помнил. Кому письма-то писать?

Миронов усмехнулся:

— Везде одни проблемы. Зря наши предки, ошалев от наличия интеллекта, столь упорно взялись разрушать родо-племенной строй. В конце концов, государства отомрут, а на смену им вернутся сети кланов, соединенные энергией ветра и интернет-сигналами, идущими по световодам. Как вы смотрите на такую прогностику?

Но Аллакову было не до прогностики. Получалось, что два дипломата зеленых денег ушли на выяснение адреса электронной почты самоуверенного пенсионера? И свинья бы с ними, с дипломатами, ведь не свои и не последние, но если об этом узнают в Ашхабаде… О ходе всей московской операции. Лучше и не думать… Как бы то ни было, ему необходимо вызволить из плена двух сотрудников, а там еще посмотрим, кто кого. Мерзавец, старый кот!

Миронов сиял самой отвратительной из всех отвратительных, на вкус Аллакова, насмешек. Аллакову пришел в голову ход:

— Вы правы, уважаемый. Мы просто слишком узко смотрим на вещи. Как советовал мудрец поэту, слагающий песнь любви часто вспоминает о луне, но изучающий луну и не думает о песне. Вот я и подумал… Что вы знаете о старике-пакистанце?

— Том, который…

— Да, том, о котором ложь изо лжи разнес по миру собака журналист.

— А что известно о нем вам? Из того, что не солгал журналист?

— Видите, доска повернулась. Кто-то из мудрецов говорил, что мир — шахматная доска…

— А другой мудрец сказал, что он умер бы с голода, если бы его жена, лишенная мудрости, не умела торговать на базаре, — вмешался Раф. Встреча, по его мнению, и так затянулась, а от чеченцев можно было еще ожидать какого угодно фокуса.

— Давайте создадим СП. Совместный проект по поиску старика. Он причастен к покушению на вашего товарища (Аллаков рискнул бросить в бой удобную ему гипотезу. Он тоже не лыком шит, этот полковник Аллаков!). И у нас к нему интерес велик и не мал. Можем обмениваться. Ко взаимной выгоде.

Миронов одобрительно кивнул и вновь потянулся за коньяком. Ловкость оппонента порадовала его. Хорошие кадры все же готовили!

— Проект в духе времени. Удобен. Вашему и нашему может понравиться…

— Именно. Золотые слова! Только теперь ход за вами. Отпустите моих людей.

— И вы отдадите им журналиста Чары? — спросил Игорь у Миронова, когда Аллаков покинул кафе через главный вход, а Андреич — через служебный. Балашов без бронежилета казался себе маленьким и ущербным.

— Взросление, Игорь, — процесс дробный. Как лестница. Пора уже тебе на высокий этаж. Может быть, Раф тебе последнюю возможность для естественного роста предоставил. По мягкосердию.

Миронов был удовлетворен переговорами выше меры. И только непонятная уступчивость Шарифа, допустившего Игоря сперва на стрелку, а потом и в подсобку, омрачила радость успеха.

— А что, Андрей Андреич? Считайте, новая глава уже написана. А то и целая книга… — не пожелал принять эту заботу Раф.

— Есть такие главы, которые лучше не писать. А то вопросы задает безграмотные…

А Балашов понимал Миронова. Но ему стало все равно, что о его вопросе подумает Миронов. Да, он повзрослел в той мере, в которой взрослость — это ответственность за конкретное.

— Так вы отдадите?

— Ступай домой, страдательный залог! А мы посовещаемся. В узком кругу специалистов. Тебя-то мы уже вытянули.

И Балашов отправился домой. Что ж, все верно. Если подвести черту под прошлым, то несправедливо оставлять в нем только «Галиного себя». Подобное подобным, противоположное — к противоположному. Миронов — движитель его похода в новую землю — тоже должен отпасть, отчлениться, как ступень от ракеты. Технология восхождения.

В квартире еще царил запах сигарет. Вопреки смертельному желанию спать, Игорь уснуть не смог. Стоило закрыть глаза, как ему казалось, что рядом, в кресле, сидит и смотрит на него грустный участковый Рябов. Он позвонил Логинову и, к собственному удивлению и испугу, застал его.

— Что с тобой? — сразу спросил Логинов.

— А с тобой?

— Возможно, начинаю жить. Германия себя оправдала.

— Ты влюблен, что ли? А меня чуть жизни не лишили.

— Dummkopf. Du bist[35]. Умные люди моего возраста перестают любить даже себя. Маша вернулась?

Игорь поймал себя на том, что весь день не думал о Маше.

— Другие новости. Меня едва не убили! Туркмена надо прятать. «Афганец» его не удержит.

Игорю очень хотелось избежать слова «сдаст». Ответ Логинова озадачил Балашова.

— Ай, что туркмен… Рыба в Каспии. Рыбу в море разве спрячешь? Я о другом подумал намедни: вот мы с тобой у меня на кухне копья ломали о щиты — Сталина ли, идею ли объединительную, орден ли храмовников, или раздробить Россию миру во спасение. Все Россия, Россия… А ведь век XXI нас с тобой, российских интеллигентов, освободил от ответственности. Освободил. Живи, не мучайся! Прошлый век весь под нашим знаком прошел: революция, коммунистическая идея, неприятие свободы богатых. Новое христианство земное. Под конец века оное было побеждено, но это не важно. Если телевизор знаки века показывает во всяких передачах, в заставках — в России ли, в Европе ли, — то это штурм Зимнего, это Ленин, это — человек в космосе. Все наше. А сейчас на экран посмотрел и понял. Отмучались, голубчики, свободны. Наша реальность, наконец, на втором кругу столетий, утрамбовалась в историю. В паюсную икру. Или в компост — смотря на чей вкус. Вопрос «кто виноват» уже больше не обращен к нам… Ни к нам, ни к Мироновым, ни даже к ООН. Был такой известный американский востоковед, профессор Оксман. Он предлагал переделать ООН, чтобы она стала двухпалатной, как парламент и сенат. И во главу угла там поставить связь мудрейших, которых следует возвысить в иерархии над политиками. Новая ООН. Так что мы, Игорек, нагружены вселенской ответственностью. И выходит, освобождены от личной. Мы ответственны за осуществление осиной, так сказать, связи между нами и Всадником Времени. Ты меня понял? Вряд ли. Я сам ничего не понимаю. Это мне один странный еврей-беженец такое выдал. Тут звезды, а ты — со всякой шелухой носишься. Чары, я, ты… Даже не осы. Ты вот, чем бдеть, про ос почитай. Оказывается, зверски умные существа. Способны узнавать наши лица и сильны коллективным умом. Ладно, почти шучу. Давай спать.

— Логинов, это же какая мерзость выйдет? Человек, может быть, Кеглера спас, меня, может быть. Да самого Миронова… Ты выведи его. Пока не поздно.

— Я вот что думаю. Почему у нас на глазах сменилась парадигма? Язык понятий и символов. Ты улавливаешь? От Маркса, Ленина и Сталина — к Зие Хану Назари и господину Бушу? А мне только одного не хватало символа, третьего, среднего. Не хватало Иудея. Вечного Жида. Ты по сути прав. Во всем нужно искать вечное, мой писатель, мой друг.

Логинов не желал прислушиваться к заботам Балашова. Только когда тот, отчаявшись, в сердцах выкрикнул, что смертельно устал и от Маши, и от Миронова, и от Логинова, Владимир услышал.

— А я знаешь как устал? Туркмен сам уплывет и выплывет, но он — коллатеральная жертва. Зато ты теперь понял, чем платишь за мироновщину. И плати. Девственность свою потерял, так теперь, может, родишь что-нибудь достойное. А убить тебя не убьют, не переживай. Твоя гибель, не дай бог, такую энергию высвободит — что там Хиросима, там Земля схлопнется.

Логинов положил трубку.

Схема Аллакова действительно приглянулась верхам. Кооперация спецслужб в борьбе с терроризмом, сохранение конфиденциальности, мягкое сведение к нулю всяческих политических неудобств, возникших в связи с Кеглерами… Хорошо.

Для туркменского руководства, получившего от Аллакова отчет о блестящей операции (естественно, в отчете отсутствовал эпизод о пленении туркменских чекистов), крохотное препятствие в лице стрелка, покушавшегося на полковника ФСБ по неким личным мотивам, никоим образом заботы не вызвало. В самом деле, разве трудно найти убийцу в государстве с такими послушными заключенными… Есть столько способов убедить людей взять на себя чужой грех… Пусть себе русские ищут таинственного старика-пакистанца, а они тут пока подготовят кадры. Слова Миронова о том, что ему нужен настоящий убийца, Аллаков воспринял всерьез и наверх передал. Хотя понимал: в начальственных планах это ничего не изменит. Ему, профессионалу, даже хотелось найти настоящего. Но необходимости в этом он не видел.

Пожалуй, единственным из «больших», кто остался совсем не рад, был Тит Терентич. И это несмотря на дипломат. Все-таки верно договорились меж собой Титычи — пенки собирают, а взятки не берут. Власть сама дает. Когда на хлеб с икрой, а когда на Оксфорд для дочек…

Мало того что проклятый туркмен наполнил чемоданчик не полностью «зеленью», а еще и рублями, так он еще засунул туда бутылку туркменского коньяка в коробке. Прах бы его побрал. Но и с этим можно было смириться, если бы теперь на шее не повис чеченец Хан, которому через генеральских ментов обещана доля на рынках. Но, позвольте, за что? Ничего ведь не решил. А тут еще такая неприятность. После стрелки, сразу почти, дача в Загорянке возьми да сгори. Хорошая дача, двухэтажная, теплая. Только что ремонт молдаване сделали. И забор ладный, и ворота, и сторож. Как сгорела среди осеннего белого дня — не поймут ни страж, ни соседи. Тит Терентич послал сыскарей, но те только головами покачали: если поджог, то чистый. Звери работали, на таких дела не заводят. У Титычей дачи даже олигархи давно не палят. Сыскари с любопытством разглядывали выражение хозяйского подбородка. А потом был звонок, короткий звонок по прямой линии. И приятный женский голос сказал удивленному Терентичу буквально следующее: «Тит Терентьевич, друзья просили передать, что играть в шашки с туркменами вам не следует». Звонили, как ни смешно, из Киргизии. Тит Терентич намек понял. Когда-то и он проходил труд классика «На всякого мудреца довольно простоты».

Раф хотел расплатиться с Геной Мозгиным за стремительно и чисто проделанную работу в Загорянке, но Гена денег из «фонда Ютова» не взял. Раф не удивился и благодарить за службу не стал. Вместо того он пригласил Мозгина в свой кабинет, извлек из шкапа знатный виски, и, вдохнув горелого ячменя, выпил. Выпил и Мозгин, и на его открытом лице пролегла бороздка.

— За честь офицера. Делай что можешь, и будет — что будет, — произнес он. Раф, сдержав усмешку, разлил вновь.

Андрею Андреичу, в свою очередь, тоже позвонили. На заветную «трубку». Не кто-нибудь, а заместитель руководителя антитеррористического центра ФСБ РФ.

— Что ж вы старых товарищей забываете, Андрей Андреич! Не показываетесь, не звоните… Говорят, тому виной успешное частное предпринимательство?

— Бизнес позволяет мне испытывать перед будущим страх меньший, чем перед настоящим. Консультирую, живу приобретенным запасом знаний и навыков.

— Что ж, достойно уважения. Вы подъезжайте, Андрей Андреевич. Разговор есть. Как раз требуются ваши знания.

— Государству?

— Конечно. Многих знающих людей порастеряли… в смутное, кхе, время… Теперь собираем.

— В мундиры?

— Конечно. С жалованьем. И премиями. Есть разные схемы совсем. Гибкость. Приезжайте. Интересная, ответственная работа на генеральской должности.

Миронов обещал приехать. Должности генеральские его не манили. Разве променяешь его нынешнюю свободу на кабинет? Но узнать, на что его «подсадить» хотят, стоит. Сколько ему еще у Ларионова прятаться?

Встреча состоялась, и Миронов полностью удовлетворил свое любопытство. Вплоть до забавной заботы о том, не приклеил ли старый боевой товарищ к нему хвоста. Старый боевой товарищ не стал, конечно, говорить о туркменах и об ингушах, на которых напрасно теряет время полковник. Он только намекнул на ходящие по «фирме» разговоры. Миронову было предложено, с учетом его обширных международных связей, заняться координацией обмена информацией между российской стороной и союзниками по антитеррористическому альянсу. (Миронов удивился, как ловко собеседник выговорил эту словесную сосиску.)

— Речь об оперативной информации разведки? — оживился Андреич, но тот только развел руками, давая понять, мол, всякий сверчок знай свой шесток.

— Открытая, открытая информация. Журналисты, эксперты… Ваш нынешний профиль. У штатников компьютеры, а у нас — мозги, как обычно. Штатники и проплатят. Чай, не немцы…

«А что, хорошо, — отметил Миронов, — теплое место, и с интересом, и на деньгах. Только с туркменами — не дергайся».

— Я поразмышляю.

— Размышляйте. Охотников, сами понимаете… Видите, Кабул взят. Так что думайте не долго. Вы, так сказать, мой ставленник.

— Спасибо. Креатура, значит. А насчет спешки, так ты вспомни, Николай, Кабул сколько раз брали? До сих пор берут. А там еще Ирак впереди. Иран. Кашмир. Все теперь по нашему профилю. Теперь разнесет, как флюс. По всей нашей азиатской щеке.

— У нас креатур нет, — обиделся старый боевой товарищ, — у нас государство хоть и слабое и хоть какое, а об отдельном человеке еще позволяет заботиться. Вот как мне о вас. Думаете, я Васе Кошкину не сочувствую? Так что защиту и это государство обеспечит. Хотя бы в отдельных, так сказать, случаях. Только чтобы каждый своим делом. Вы — Афганистаном, сыск — Кошкиным, а кому следует — террористами.

«Хорошо, хорошо. Спасибо тебе, Вася Кошкин. Ты и сейчас на службе», — поблагодарил Василия Андреич, когда вышел из кабинета. Ему стало и смешно и грустно и от генеральских лампасов, и от государевой защиты. Но то, что «там» считают, будто он за Кошкина Василия осуществляет святую месть — это очень положительный фактор. «Фактор безопасности», — дал определение Миронов, верный привычке метить события терминами.

Балашов к Маше не спешил и не звонил ей. Он в своем логове занимался исчерпанием самого себя. Обрывал и обрывал пожухшие лепестки. Началось это страстями по туркмену Чары и признанием правоты Логинова — вот он и заплатил интеллигентностью, вот и стал соучастником предательства, связавшись с Мироновым. Но, как у Гали в мастерской, мая ее нагую плоть, так и тут — повзрослел еще на ступень, и приобщился к истинному себе. А значит, очистился.

Так началось, а продолжилось, когда через день после знакомства с Аллаковым глубоко заполночь позвонил Витя Коровин.

— Не зря мы с тобой старались. Не зря я в тебя вложился, — сказал Коровин, и в голосе его дрогнула нервная струнка, — твой «Кабул» взяли. Хорошие деньги. Прямо сегодня взяли. Из ОКНАМУСа звонили. Права за девяносто тысяч рублей! И новый заказ. Пиши лирический роман. Разглядели, наконец, лирический гений, мля! Ну, как?

— Когда издадут? Тираж какой?

— Тут такая штука. Одна такая штука. Наша книга не выйдет.

— То есть как?

— Давай по-взрослому. Это даже хорошо. Слишком мы этой книгой кому-то в самое мягкое место ткнули. Да ты ведь и сам не хотел! Так что либо за деньги отдаваться, либо вспомнят методы прошлого столетия. Так и сказали мне. Прорубаешь теперь? И что мне делать, как плясать? Так хоть с деньгами и с заказом. Ну что, абгемахт?

И Балашов обрадовался. В самом деле. Двадцать тысяч долларов за работу в стол. Кто из семидесятствующих диссидентов мог похвастать таким в начале пути? Кто из них, отправляясь изгнанниками в прорву Запада, мог начать вот так, по-западному, с прагматичного молчания?

В честном диссидентстве мельчает дух — вот в чем беда. Мельчает, как у Чацкого. Это судьба Логинова. От бедности выбора либо слепота, либо разочарование. Есть еще, правда, вера в свободу богову, но туда, если считать по-гамбургскому, уходят единицы. А от чего, по сути, мельчает дух? От случайного. Свобода духа — это свобода от случайного. Политические семидесятники в эпоху зрелости называли это вольюнтаризмом, но по сути их страждущий дух искал не свободы, а зависимости, только зависимости от высшего. А когда высшее подменяется идеальным, неизбежной расплатой обрушивается молот разочарования и дробит дух в сухую крошку. Диссидентство — эта основа демократии, — изъедает самое себя и бродит по порочному кругу от свободы к зависимости. Для каждого из этажей, уровней диссидентствующего духа есть цикл, есть момент замыкания движения в круг. И тогда — либо вырождение от измельчения, либо… Либо уход в келью, или на чердачок. Логинов от судьбы диссидента ушел. В исчерпание разочарованием. Спасительное для недодиссидента исчерпание западного идеала. Логинов — гений в своем роде, ему хватило года, чтобы исчерпать прошлого себя, не измельчившись в песок.

У Игоря путь иной. Иной подход к исчерпанию. Не римский, как у Володи, не математический. И не монгольский, как у Маши, вытаптывающей конницей женского воинства степь прошлого, проросшего полынной муж-травой.

Нет, он бы, вослед мандельштам-поэтам, назвал свой способ эллинским. Нематематический способ взятия суммы, интеграла с прошлого. Видимо, он, как биотехнический прибор, был изготовлен Всевышним в расчете на способность принимать, не понимая. Просто принимать, как принимает тело тепло камня, нагретого солнцем.

— Греки сбондили Елену по волнам…

Кто она такая, эта Елена? Кто она ему?

Случайное начало отслаиваться после звонка Господа Бога, заговорившего знакомым голосом бывшего хирурга Вити Коровина:

Москва уже начала готовиться к Новому году, когда до нее добрался Одноглазый Джудда. Он двигался не прямым путем, поспешал не торопясь. Петлял, избегая пользоваться связями, обретенными в последние годы. Он был в Иране, в Таджикистане, снова уходил в Иран, оттуда перелетел в Баку, потом в Таллин, а уже из Эстонии, на автобусе, приехал в Питер. Паспортов у него было в достатке, и все крепкие.

Джудда следил равнодушным глазом за изменениями погоды, ландшафтов и цветов пограничных фуражек. Эти перемены не касались единственного сюжета, который увлекал его, — приближения к русскому полковнику. При этом афганец не терял связи с миром. Тайно-явная почта действовала по-прежнему исправно, и в газетах в разных странах, в разделах объявлений продолжали появляться строчки, многое говорящие посвященному. Агенты по всему миру, получая сведения об истинном ходе событий на фронтах войны с неверными, шифровали их и отправляли в газеты, газеты, газеты. Шелест папиросных страничек достигал и чуткого уха Джудды.

И чем ближе Джудда подходил к Москве, тем ощутимей он улавливал запах затаившегося там зверя-врага. Запах он помнил из далекой молодости. Отец послал его в наказание за непослушание в Пешавар, изучать торговое дело. (Джудда в юности мечтал учиться в Европе.) В Пешаваре, на базарной площади, на него набросился медведь. Цыгане привели зверя на цепи, тот казался смирным, хотя они злили его факелом, слепящим его красные глаза. Медведь старался закрываться лапой от назойливых искр. Мальчишки визжали от восторга, завидуя сероногим цыганятам, мужчины в чалмах кивали головами, кто с одобрением, кто со страхом. Они переговаривались громко, перекрикивали цыган, указывали пальцами на звенящие цепи, которые то натягивали, то, пугая народ, приспускали хозяева. Цепи были продернуты через кольцо в носу и сквозь широкий ошейник из красной кожи.

Джудда был заворожен зрелищем. В пленнике не было покорности, и не было тоски, и не было порыва к освобождению, но крохотные медвежьи глазки косили ожиданием долгой и когтистой мести. «Найди в себе самое чистое. Самое сильное, самое последнее чувство. Найди и пойми, что ты живешь им и ради него. И тогда, только тогда, спроси Аллаха, для какой цели он создал тебя. Такого», — вспомнил Джудда слова отца, оказавшись прямо перед зверем. Понял, зачем Аллах сперва создал землю, потом зверя, а уже потом — человека. Вот в этот момент зверь и сорвался с цепи. Хлопок и рык слились в один звук, и ему вторил вопль толпы. А затем брызнула чья-то кровь и полетели клочья материи и волос. Зверь черной горой поднялся перед Джуддой. Гнилью дохнула пасть. Но Джудда не побежал как другие, не пал наземь, в надежде сойти за покорную жертву, недостойную мести. Он приподнялся на цыпочки и что есть силы заорал. Не из горла, а из самого низа живота — нет, от самых пяток высверлился пронзительный вопль. И медведь, глухой цыганский медведь замер, занеся уже смертоносную лапу. Джудде удалось увидеть зрачки. Туда и всадил зверю мести свои пальцы, собранные в бамбуковый клин. И медвежий рык всколыхнул базарное марево. Обезумевший хищник нанес ответный удар и кинулся от Джудды назад, подминая цыганят, цыганок и их мужчин, пока чей-то ловкий нож, засаженный в ухо по самую рукоять, не успокоил его. И тогда толпа обступила Джудду, так и стоящего в круге смерти. Коготь зверя мести вырвал афганцу один глаз, но второй глаз видел черты людей с поразительной, запоминающейся ясностью. Тогда он решил, что родился по-настоящему. Тогда и появился на свет тот Одноглазый Джудда, который умеет видеть судьбу земли в отражении зеркала ночного неба. Теперь этот человек двигался в Москву, на соединение со своим зверем. Впервые в жизни он в полной степени воспринимал смерть не как необходимость, а как освобождение от необходимости. Искать своего зверя.

А Ларионов умер по-деревенски тихо. С вечера они еще выпили с Мироновым чаю с коньяком.

— Злоупотреблять не буду, а лимон порежь, — обозначил свой берег Ларионов.

Коньяк ему Андреич только добавил в чай. Телевизор сообщал об афганских краях. Ларионов рассказывал о внучке. Миронова раздражало это. Что внучка? Она сумеет оценить? Она сможет взять с собой в жизнь нажитое дедом?

— Что ей брать у нас? Зачем брать? Куда?

— Я прожил хорошо, Андрей. Почти честно. Не по партийным спискам шел, ты знаешь.

— Знаю. Для резидента ты уникальный экземпляр. Избежал раздвоения личности. Я нашему писателю дал оценку, он тебя увековечит. Тебе бы за мемуары сесть, а ты в детских соплях! Ведь не намного старше меня.

— Ты водку пьешь, а мне стало тяжело. Я свою норму выбрал. Вот хорошая жизнь, а на душе тошно. Почему?

— А мне хорошо. Пагман показывают, а там не я. Многие знания — многие печали, но я от печалей рецепт нашел. А ты нет.

— Разнообразие напитков плюс молодые секретарши, Андрей?

— Нет, Иван. Живу наоборот. Для меня прошлое как будущее. Завтра мне ясно как божий день. В отличие от вчера. Значит, следуя законам формальной логики.

— Я таким логикам не учился, Андрей. Я, прости, не соучастник, мне этого не надо. Я винтик Истории. Узкий специалист. Мне теперь не потому не хорошо, что я тогда не так сделал, не оттого, что потом все пошло вкривь и бордель возник из казармы. Бог с ним. Но была сила, да? — Ларионов выложил на стол руки, ладонями вверх и приблизил к ним белые глаза. — А что теперь? Я не понимаю старости. Мне молодость нужна, а я ей не нужен. Вот что ты в экран все смотришь? Что ты там понимаешь? Ты думаешь, мы твоему писателю нужны? Нет, Андрей. Он интеллигент. Он твои рассказы все равно под современность переиначит. Будут там девочки-нимфетки, теперь без них не пишут. Не на потребу даже, а чтобы его любили. Интеллигент без любви чахнет. А мы нет. Мы можем. Поэтому категорически прошу тебя: запрети ему писать обо мне. О моем. Вот что меня мучает. Запрети. Не нужно это и не для того мы…

— Ты как индеец, что ли? Боишься, что из тебя душа уйдет, если тебя белый колдун нарисует?

— А из тебя ли не уйдет? Вот ведь вбивали нам в головы: «русская классическая», реализм, реализм, и ведь не сглазили, а заболтали. Ты им больше не человек, ты им символ, ты им игрушка! Их игры, их правила непонятные. Как будто не было силы!

— Да что ты раскричался? Правила их, пока карман полон. Пока нефть и газ не иссякли. А как наступит период техногенных катастроф, так враз о реализме вспомнят. И о нас с тобой. Скоро. Вот потому Балашов. Он среди них для этого лучший.

— Все равно. Запрети ему. И ты ведь станешь старым.

Ларионов после этого совсем насупился, и разговор зачах, хотя Миронов, вопреки охватившему его раздражению, старался расшевелить хозяина. Не столько из интереса, сколько из сочувствия. Всерьез требование Ларионова он, конечно, не воспринял. А поутру того не стало.

Бывший резидент советской разведки в Афганистане умер не в постели, а в кресле. В больших роговых очках отражался утренний слабый свет.

Миронов, зайдя в комнату к товарищу и обнаружив его мертвым, обратил внимание на старые, совсем старые газеты, которые лежали и на полу у кресла, и на журнальном столике. Одну Ларионов еще держал в руке. Эта газета, как понял Миронов, была пакистанской. Прежде чем вызвать скорую и позвонить дочери, Андреич аккуратно сложил газеты, включая ту, что последней читал его товарищ, и убрал в свой пакет. Позже он долго, внимательно изучал эти газеты, бережно перелистывая желтые и серые страницы. Не все он мог понять, частью из-за незнания урду и пушту, частью — не прослеживая связи между Ларионовым и сообщениями журналистов. Изучал и думал о том, сколько же тайн унес в страну молчания боевой товарищ. Однако встречалось и понятное. Вот статья о гибели пакистанского президента, чей самолет по неизвестной причине взорвался в воздухе. Советское правительство и ЦК КПСС выражают глубокое соболезнование… Ларионову не выразят. Ни ему, ни ребятам из особого подразделения национальной гвардии доктора Наджибуллы, четко выполнившим задание партии и правительства. Оно, это задание, обернулось грубым политическим просчетом, но об этом — и тут Ларионов был прав — не нужно думать служителю Родины.

Миронову то и дело приходили на ум слова Ларионова о старости. Все-таки Иван доживал с обидой и ушел с обидой. Старость — подводная лодка, погруженная в прошлые обиды. Его, мироновская старость, должна стать короткой. В нем обида не прижилась.

Миронов дождался дочери и уехал. Женщина, которую он видел в последний раз лет пятнадцать назад, посмотрела на него неприязненно, словно он украл что-то в доме отца. А он ее мужа когда-то в институт пристраивал…

Андреич ушел и не узнал, что Ларионов оставил завещание. Материальных ценностей, согласно этой рукописной бумаге, скрепленной печатью стряпчего, старый товарищ Андреичу не передавал, но завещал небольшой архив бумаг и фотографий — кроме семейных, как было указано. Миронову переходили и две награды, за Венгрию и за Египет, и, кроме того, офицерский бинокль, перешедший от отца, еще на Первой мировой. Предмет, дальнозоркий как жизнь вблизи смерти.

Но дочь, ознакомившись с завещанием, вытерла бумажным платком теплую слезинку и приняла твердое, как черствая хлебная корка, решение ничего Миронову не передавать. Ни архива, ни наград, ни бинокля. Ей было обидно думать, что отцу этот бездомный умник был ближе, чем она.

От Ларионова Андрей Андреич поехал в больницу к Кошкину. Медсестры не препятствовали ему, только выдали халат, и он долго сидел в палате у Василия. Миронов ненавидел запахи больнички, но тут что-то изменилось в нем, и «герух» приостановленной жизни ничуть не мучил его. Он отчего-то напоминал библиотечный. Здесь открылась возможность передохнуть. Как когда-то, в библиотеке академии. Вздремнуть, помечтать о медалях, чинах и женщинах…

Андрей Андреич подумал, что его жизнь, его Война и Мир, выскользнула струйкой дыма из трубы бабкиного чухонского дома и осталась борьбой с одиночеством. Которое сама и порождала. Парадокс. Не разрешимый, но снимаемый больничной тишиной, мерной работой капельницы. Надо выпить. По Ивану Ларионову, по ушедшему в безвременье спутнику. Надо выпить с Васей Кошкиным, залить ему из фляжки в микстуру спирт. Может быть, тогда поднимется он во фрунт, отряхивая посинелые руки от сна и катетеров.

Миронов вышел в коридор и позвал сестричку. Она глянула на него с удивлением и надеждой и подошла. Она не была красива, но мила и женственна. «Ей бы живых поднимать. Легко раненных в печень», — еще отметил Миронов.

— Тебя как зовут, девушка?

— Светлана Алексеевна, а что?

— Закрой дверь палаты, Светлана Алексеевна. У меня сегодня из жизни ушел боевой товарищ. Вот мы с тобой и полковником Василием Кошкиным проводим его на троих. Возражения есть?

Медичка недолго пребывала в раздумье.

— Два стакана? — спросила она.

— Три. Нас здесь трое.

Она усмехнулась.

— Поколение ваше интересное, — она откинула со лба волосы, — пить на троих, любить на двоих. Мне так больше нравится. Тут врачи такие: как молодой, так пьет мрачно, один, а топчет всех подряд. Все равно, что больных, что здоровых.

Миронов и бровью не повел, словно не расслышал этих слов. Он извлек из пакета бутылку коньяка, и разлил бурую молдавскую жидкость в равных долях по трем мутным, белесым стаканам. Сестричка вернулась к двери, толкнула ее с силой бедром, так что капельница и все медицинское стекло в палате зашлись мелким звоном. Уже притертую к косяку дверь она приперла шваброй. Затем подсела к Андреичу и обняла за плечо:

— Вы в Чечне воевали? Как он?

Миронов не ответил. Он задумался, сожалеет ли о чем-нибудь. О том, что жив, не жалеет. Не жаль, что холост. И что не генерал. И что не слесарь. И не профессор. Не жалеет, что были свержены Дубчек и Амин. И что Ларионов умер, и что Кошкин не может присесть на каталке и выпить. И что на колене не лучшая из лучших, красивейшая из красивейших, желанная из желаннейших. И все-таки на душе ведь погано! Андреич нащупал две точки боли, от которых волнами по душе растекалась досада. Жаль было Родины. Не его чухонской, а большой. Россией она условно называлась, что ли? Жаль Родины, чья кончина как неделимой единицы истории этой земли уже близка, а она не видит этого. Но еще больнее, что не справится с возложенной на него задачей писатель Балашов, приобщенный к тайне ордена. Прав Ларионов, писатель интеллигентен, ему не удержать печать их ордена. Тяжелую, как память о той Родине.

— Что вы не пьете? Ваш товарищ в Чечне погиб?

— Нет, в Москве. Пьем, Светлана Алексеевна, за писателя Игоря Балашова. Чтобы он смог оживить ушедших. В сухом аналитическом слоге.

— Он тоже придет?

— Нет. Он как раз уйдет. И даже, вероятно, уедет. Выходи за него замуж. Он молодой и пьет не мрачно. И любит только одну. Только не знает, кого, балбес.

Света опрокинула стакан одним махом. Андреич последовал за ней. Затем склонился над Васей. Поднес третий стакан к его губам.

— Что вы делаете? — испугалась медичка.

— Искусственное дыхание! — уверенно отстранил ее Миронов и плеснул коньяк на белые губы лежащего в коме бойца.

— Живой имеет право! — Миронов вновь наполнил стаканы и крепко обнял девушку за талию…

Генерал Аллаков и его коллеги оказались проворнее, чем предполагал Андрей Андреич Миронов. Сам президент Туркменбаши выслушал доклады о ходе операции «Остров невезения» и повелел бросить все силы и использовать любые средства для закрытия дела, бросающего тень на благоденствующую солнечную страну. Аллаков сразу сделал то, чего не стали делать российские пинкертоны. В «Москве бандитской» он выяснил, к какой группировке принадлежали двое бойцов, убитых Кошкиным. Выяснить у «старших» по Солнцеву для внутреннего пользования, от кого же в Ашхабаде они получили предложение о сотрудничестве, оказалось делом совсем легким, поскольку солнцевские были злы на заказчика, подсунувшего им офицера ФСБ за обычную цену армейского спецназовца. После этого найти чеченца Глаза оставалось делом техники, и еще перед Новым годом Аллаков вновь напомнил о себе Миронову, пригласив на ужин в уютном тихом месте.

— У меня новости. Очень хорошие новости. Многое оказывается проще, чем кажется.

— В «Пушкине»? — поинтересовался Андреич, зная, что популярный среди московской элиты ресторан полностью поставлен на прослушку. Аллаков оценил шутку и сообщил, что предпочел бы повидаться поближе к Лермонтову. Тем более он помнит, что Миронову близки мотивы «Героя нашего времени».

Встретились вдвоем. Миронова страховал незаменимый Гена Мозгин. (Хотелось написать «неизменный», но Гена в последние месяцы изменил привычке ходить на работу исключительно в темных костюмах и теперь позволял себе безрукавки и свитера. Миронов шутил, что это верное свидетельство смены любовницы, что, в свою очередь, вызвано появлением дополнительного источника доходов. Но на сей раз Гена опять явился при пиджаке, скрывающем портупею.)

— Я нашел киллера. Вы рады? — не медля, открыл карты туркмен.

— Радость в моем положении доставляют исправно работающий лифт и отказ женщины.

Миронов постарался скрыть растерянность. Он пожалел, что согласился на коньяк в ущерб пиву. Большая кружка лучше прикрыла бы лицо.

— А я рад. Грамотная работа плюс немного везения. Фундамент нашего сотрудничества. Теперь на очереди ваш журналист-провокатор.

— Киллер из ваших?

— В наших рядах нет киллеров. У нас есть оперативные работники. А у них бывает свободное от службы время…

— В которое они могут заниматься журналистикой? — Миронов тянул время, путал след. Аллаков насторожился. Мысль о том, что поганец-журналист сидит в его ведомстве, до сих пор не приходила ему в голову. Эдак можно сильно подставиться.

— Мы уважаем журналистскую профессию. И даже завидуем. Быстрые люди, необходимые. Активные. И позволено им больше нашего. Так сказать, сильные мира сего. Когда и как вы познакомите меня с мерзавцем, порочащим древнюю профессию?

— А когда вы передадите нам живого киллера? Как мы проверим, что это наш персонаж?

Аллаков задумался. Самое простое и даже единственно правильное — передать им мертвого киллера. Но ведь эти не возьмут.

— Преступник задержан. Выявлен, найден и обезврежен. Мы готовы предоставить признания и доказательства. Как только вы отдадите ваш товар, мы договоримся, как поступить с нашим.

Миронов повеселел:

— Я понимаю, вам трудно отдать мне живой товар. Он ведь говорящий. Но нам нужен живой. Как быть? Без дураков сейчас, уважаемый.

— Мы отдадим. Разрешение Самого получено! Но после вас. Мне прокола не простят. Это я как сын отцу говорю. Что мне кривить перед вами душой?

Миронов понимал, что теперь придется платить по счетам. Иначе ему не прикрыться ни своими, ни бандитами. Надо отдавать журналиста. Журналиста Чары ему было жаль не больше, чем, к примеру, свою собаку, охраняющую хутор на Севере. Бродяга и ловкач служил орудием труда, приобретенным за деньги и исключительно для дела. Хотя Миронов прекрасно понимал, что судьба Чары после насильственного возвращения на родину будет печальна. Бог с ним, с Чары. Но Андреич ни за что не согласился бы отдать афганца Куроя. Полковник молча разглядывал Аллакова и размышлял сразу о многом. Кем все-таки приходится ему афганец? Временным, хотя бы и долговременным, союзником? Другом? «Своим»? Мистическим спутником по жизни, его дополнением? До чего? До сознания жизненного пути?

Думал о том, что яд вины, который капнул ему в чашу Балашов, можно нейтрализовать одним лишь усилием логики. Ведь если журналист достанется Аллакову, то не по злой воле Миронова. Причина действий, которые привели к скорбному итогу, лежит в ошибке писателя Балашова. Не надо забывать, что это она породила фантом в лице Павла Кеглера. Все складывается так, что он вынужден отдать Чары… Но мысль, что убийцу Кошкина отдадут по торгам те, кто послал его на это дело, кисла на запах, как старость. Вася Кошкин понял бы его. Или поймет еще. Глупо. Непрофессионально. Но он никому не расскажет об этой своей слабости…

— Я не могу обещать того, чего нет в руках, — решился полковник. Он увидел, как в глазах Аллакова пыхнули угольки.

— Я не знаю, где летает нужная вам синица. Я в бизнесе честен, потому что это единственная добродетель, от которой у меня не портится настроение. Предлагаю: я сообщаю, где искать журналиста, вы сообщаете мне имя вашего персонажа. Это игра. Наперегонки. Но это наша с вами профессиональная утеха.

Аллаков рассмеялся. Он понял Миронова. Он допускал, что тот не знает, где находится проклятый журналист. Допускал, что сам Миронов мог помочь тому исчезнуть. А теперь играй с ним в прятки. Какие причины двигали полковником, уже не имело решающего значения. Аллаков осознал, что все-таки совершил ошибку, доведя дело до переговоров с отставным, частным лицом. Но — и в том был фокус — признавать этого перед своим государем он никак не может. Пожалуй, в авантюре есть и смак, и возможность набрать очки для карьеры.

— Дайте мне адреса его родственников, дайте мне способы связи с ним, дайте мне его телефон — у него же мобильный телефон? — его электронный адрес. Если вы знаете его размер обуви и цвет волос любовницы, тоже сообщите мне. Вы сами все понимаете, вы ставите меня в сложные условия. Иначе мы не сможем играть ко взаимной выгоде. Мне просто не дадут, — продолговатое лицо Аллакова приняло театральное трагическое выражение.

— Хорошо. Вы узнаете то, что известно мне. Этого должно хватить. При вашей оперативности, в которой вы только что меня убедили. Вы… От вас я имею моральное право требовать только то, что дам сам. Справедливо? Равные условия для поиска.

— Ковбойство это, — серьезно произнес Аллаков. Посмотрел бы он на полковника, будь над ними тут не Владимир Владимирович, а Иосиф Виссарионович! Но надо принимать решение. Сумеет ли он объяснить начальству? А все равно большего от этого гада не добиться. Лучше синица в руке.

— Вы умелец выкручивать руки, устат Андрей Андреич. Мне только учиться и учиться у вас. Я готов записывать каждое Ваше золотое слово. Как фамилия нашего объекта?

— Сперва вы, полковник, сперва вы.

— Вы так тяжело расстаетесь с ним? Надеюсь, это не ваш родственник? Но вы правы, я вас сюда пригласил, мне и говорить первому. Мы народ восточный, русский с нами что хочешь делай.

Генерал назвал фамилию «чеченца».

— А звание потом, после вас. Вот так решаем судьбы людей. Жертвы войны. Вам же не впервой? Раньше, наверное, полки по приказу клали! Что теперь-то? Ведь ничего личного.

— А вы воевали?

Аллаков в притворном ужасе всплеснул руками:

— Что вы, мы — нейтральная страна. Территория вне войны.

— Младонейтралитет? Вы по годам могли застать Афганистан.

— Вы наверняка изучили мою биографию так же тщательно, как я вашу.

— Тогда бы вы знали: я не клал по гробам ни полков, ни взводов. Война не терпит душегубства. Душегубство — это дитя развращенности и бездумья.

Аллаков состроил недовольную гримасу:

— А я, по-вашему, душегубство люблю? Зачем обижаете? Для писателя стараетесь? Чтобы в книге причесанным выйти? Зачем тогда со мной в одну игру играете?

Миронов громко произнес имя-фамилию журналиста Чары.

— Теперь мы квиты. Вы получите медаль, я поставлю свечку. А писатель… Писатель будет свободнее нас с вами. Я груз душегубства на себя взял.

— Нам не дают медалей, Андрей Андреевич. У нас только снимают с постов. А особо отличившихся еще и сажают… Но я вам этого, конечно, не говорил…

Заумные слова о грузе Аллаков пропустил мимо ушей. «Сезон охоты на волков, сезон охоты», — напевал он про себя песенку, возвращаясь со встречи. Когда-то, в 1975 году, он стоял в оцеплении, когда Высоцкий давал концерт в Ашхабаде… Песня ему понравилась, и с тех пор он напевал ее, когда требовалось успокоить эмоции.

Когда Аллаков ушел, пожелав Миронову всех возможных благ в долгой и здоровой жизни, полковник подозвал Гену Мозгина и, не объясняя, куда, с его мобильного позвонил туркмену Чары. Но у Чары телефон был мертв. «Где тебя, гулявый черт, носит», — обругал его по-бабьи Миронов. Партия блиц началась, и Андреич не хотел, чтобы ищейки Аллакова схватили болтуна до того, как его ребята «пробьют» предположительного убийцу Кошкина. На войне часто приходится менять жизнь на жизни, а в разведке — тем более. Но он не соврал Аллакову: ему самому таких обменов делать не приводилось, бог миловал.

— Что, Андрей Андреич, сложные дела? — напомнил о себе Гена Мозгин. Гене пора пришла возвращаться на работу, от которой его, к счастью, никто не освобождал.

— Пива выпей, Геннадий. Спецвыезд без пива — время на ветер…

Мозгин отказался.

— Плохо станет, когда ты уйдешь совсем. Как класс, или, вернее, как прослойка, — вдруг серьезно сказал Миронов. — Вот ты и есть последний защитник системы…

— А Рафаил Шарипович? А вы?

— Мы с Рафом уже свободные люди. Освобожденные и свободные. А ты еще при отечестве. Прикреплен. Ты феномен. Как ты умеешь сохраниться в «этом»? Ответь, и поедем. Черное дело уже сделано.

Гена улыбнулся:

— Мне просто пенсии страшно. Что там делать? И в сторожа не пойду. Защитим так что родину. Из трех букв слова «солнце» не выложишь.

Миронов порадовался, что строгий офицер не чужд юмора. Значит, еще продержимся. Он еще раз набрал хитрый номер со множеством восьмерок и нулей.

— Каббалистика, — громко произнес он, и в трубке сразу же отозвался лукавый потомок Ходжи из Насреддина.

— Вашими молитвами, вашими молитвами. В старости все, кроме немцев, становятся немного евреями, а еврей да туркмен — самые кабаллисты.

— Ты стал каббалистом? — Миронов удивил Гену Мозгина, слушавшего странный разговор.

— Ишак ходит задом наперед, только когда хозяин рядом, — расхохотался туркмен, — ишак порода упрямая, а свободным отчего его не зовут?

— Потому что Аллах создал ишака не просто так, а под Ходжу из Насреддина. А Ходже пришла пора снова прятаться от эмира. Ты хорошо меня понял, мой очень далекий свободолюбивый друг?

И тут туркмен сказал:

— Вы меня призвали, вы меня продали, вы меня спасаете теперь. Вы законченный человек. За это уважают вас. Вам и спрятаться некуда — куда спрячешь уважение? А туркмен, что? Был он и нет его. Туркмена кто уважает…

— Ну, прощай тогда. Надеюсь, не услышу о тебе от твоих доброжелателей.

— Я джинн в кувшине. Нужен буду, только имя назовите. На коммерческой основе, — Чары, четвертый сын, расхохотался жизнерадостно, легко, как ребенок, и исчез из жизни Миронова. Судьба его ввиду профессионализма Сапара Мурадовича Аллакова представилась полковнику ох какой беспокойной.

Гулкая тишина, взвешенная, как пыль, поднятая взрывом бомбы, стояла над Кабулом недолго. Всего несколько дней. Пока жители ждали прихода северных, пока торговцы прятали свои товары, а матери — дочерей. Споры жизни, собранные в морщинках времени, прячущиеся в обгорелой от солнца коже, при первом дуновении черного ветра-«афганца» полетели по пустырям и улицам, подхваченные острыми песчинками.

Полковник Курой боялся окунуться в тишину. Но все же был уверен, что старый глинобитный знакомый не подведет его и справится с его страхом. И город не подвел Куроя.

У полковника была ясная цель, когда он, приняв приглашение маршала Северного альянса Фахима, отправился в его свите на переговоры с генералом Дустумом и некоторыми пуштунскими командирами. Предстояло делить территорию пустоты.

С маршалом Фахимом Курой намеревался заключить сделку. Он был уверен, что таджик вскоре отправится в Москву, а то и в Пекин, или в Иран, к самому черту в ступу. И там ему нужен будет новый товар для торговли, и этот товар — свою верную службу — даст ему Курой. А в ответ Курой попросит не власти, не земли, не денег, а только одно — ниточку, ведущую к убийцам Масуда. К их заказчикам. И их хозяевам. Ниточка должна быть у всезнающих людей, у исмаилитов. Этим известно многое из того, что связано с самыми тайными и всеобъемлющими заговорами и замыслами. Знать — их гешефт, их капитал. Часть их капитала. Исмаилиты — драконы, ждущие своего часа. Они копят несметное злато и обращают его в знание тайного. В чем их корысть, какого своего часа они дожидаются — то Курою было неведомо. Военачальнику Масуду и его разведке в ратных делах не было нужды постигать всеобъемлющие козни, Масуду и его моджахедам дело было до оперативных планов стоящих супротив Панджшера непосредственных врагов. Но Курой знал, что к исмаилитам знал сохранную тропу прежний соратник Льва Панджшера, таджик Мухаммад Фахим. Через Фахима Курой и постарается выдавить из мудрых змей яд знания: кто послал ассасинов, убивших Счастливчика Масуда. Вот такую сделку он заключит с маршалом.

Приблизительно в те же часы, что в Московской области появился старик-афганец с одиноким костистым взглядом, в родной город вернулся Паша Кеглер. Сотрудник российской дипмиссии посадил его в Ашхабаде на самолет, оплаченный туркменами. В Домодедово страдальца встречали капитан ФСБ Бычков и Маша. Бычкову дела не было до Кеглера, но начальство есть начальство. Настойчивая просьба о невыезде из Москвы, пара обязательных вопросов, расписка о приеме живого груза — и все дела. Бычков не ожидал, что доходягу кто-то будет встречать. Домашних ведь уведомлять не стали, операцию по возвращению российского гражданина решили, по взаимному с туркменами согласию, засекретить. Для туркмен Кеглера экстрадировали после президентского прощения, для Москвы — вызволение соотечественника из плена. А тут на тебе, встречающая, да еще такая краля… Капитан даже растерялся, ведь на адрес Кеглеров секретарь российского посольства в Ашхабаде направил уведомление, но оно никак не могло уже дойти до Москвы. С таким расчетом и отсылалось. В результате Бычков промычал нечто невнятное человеку, едва способному его слушать, взял его автограф на подписке о невыезде, довез до города. Там девица пересадила объект на такси и укатила, а капитан зашел в первый попавшийся кабак и в дулю напился, так что потом от гаишников его открестила даже не «корочка», а лишь звонок начальника. А что, должны уважать мундир, враги!

Маша от Миронова узнала, что Пашу отпустят и вот-вот отправят в Москву. Генерал Аллаков, не желая более пренебрегать мелочами, решил в качестве дружеского жеста сообщить русскому полковнику о Кеглере. Андреич, в свою очередь, зная российский уклад, сразу рассудил, что бедолагу хорошо бы встретить. Но заниматься этим ему не хотелось, причем не от забот и не по лени. Что-то неприятное, ненужное могло открыться такой встречей. Он позвонил Маше.

Маша не смогла добиться от Андреича ответа на вопрос «когда». Впрочем, это ее не удивило, к мироновским таинственным скороговоркам «скоро, в свой срок», «скоро, когда один мой человек сообщит» и так далее — она привыкла. Вместо того чтобы выбивать из этого калача показания, она решила ездить в Домодедово. Каждый день. И страшилась не узнать и пропустить, и верила, что встретит. Кураж пошел. Занятие заглушало заботу о собственной жизни. Уже на второй день она увидела его. Не узнала сразу. Ни осанка, ни черты лица не выдали его, но взгляд, скользнувший по ней шершавым собачьим языком…

— Здравствуй, Паша! — Маша выступила из толпы. (Чем ошарашила капитана Бычкова.)

Кеглер сразу подошел к ней.

— Узнал? — спросила она. Помимо ее воли слезы навернулись на глаза. Кеглер, замученный, ущербный зяблик, показался ее родным. Ее родным. Она отогнала мысль о Балашове.

Когда такси уже подъехало к маминому жилищу, он наклонился к Маше и бездвижными губами, так, чтобы не увидел надсмотрщик лагерный, шепнул ей, что не может сейчас предстать перед мамой.

— Так ждал, а не осилю.

Он словно спросил совета. Маша молча посмотрела в широкую спину шофера. Пожилой водитель, всю дорогу, казалось, знать не желавший о жизни своих пассажиров, вдруг спросил:

— Разворачивать, что ли? Куда теперь?

Они заехали в супермаркет на заправке, там Маша приобрела вина, водки, пива и закуски. А потом такси отвезло Кеглера к ней домой. Она думала, что в тепле ее комнаты, укрытый пледом, он начнет оживать, как прихваченный морозом цветок. Она даже проявила нетерпение и досаду, видя перед собой по-прежнему сгорбленного человека с мертвым взглядом и мертвыми руками.

Но Паша Кеглер, лагерный доходяга, жизненным ухом уловил, что сейчас последний звук простого, понятного существа свободы умолкнет. И его организм очнулся, душа-таки вспомнила навык незамысловатого кокетства, глаза ожили. Человек под пледом сделал попытку расправить плечи… и захныкал по-детски, с горечью и надеждой. Маша обняла его. Ей большего и не требовалось.

Ночью, разглядывая спящего в ее кровати малознакомого человека, вытянувшегося солдатиком, она размышляла об отъезде в Германию. Оказывается, были варианты. Можно ведь отправиться туда не с Балашовым, можно вывезти Пашу Кеглера. Вывезти, а там видно будет. Там уже не пропасть. Выйдет замуж за немца. За пожилого… А та самая женская любовь? А есть она? Нет, если спрашивать, то пусть лучше останется мечтой. Спасательным кругом для умеющего плавать. Она вспомнила о Логинове. Печальный опыт ее подруги Уты, вот так же вынесшей на себе раненого с российского вечного поля боя. А почему, вообще, с Кеглером? Почему не с Владимиром? Его и вывозить не надо, уже вывезли. Этот сложен, этот аристократ, этот — ей партия… Маша поначалу играла с мыслью, как кошка с мышью, и успокаивала себя тем, что может в любой момент придушить ее, трепещущую. И не заметила, как роли поменялись, и уже мысль стала играть ею. Позабавилась и отпустила в сон только под утро. Обессиленная, Маша коротко уснула на плече у Паши Кеглера. А, пробудившись, сразу позвонила Балашову.

— Балашов, приезжай. Сейчас же.

Паша спал и спал, и Маше стало страшно, когда она поняла, что он может проснуться и, ожив, оттаяв, примется повествовать о пережитых страданиях. А она одна… И она решится на сочувствие и впустит его в свою жизнь на правах приживала. Или станет жесткой до злости и вытравит все вокруг ядом. И Кеглера, и Балашова. Вот тогда один путь — к такому же ядовитому Володе Логинову. Нет!

Когда Балашов услышал Машин голос, он понял, что успел примириться с разлукой, но не с расставанием. Его уверенность в принятом решении не ехать в Германию и вообще Маше больше не звонить от одного ее голоса поколебалась. Он сразу отправился в дорогу, даже не услышав слов о расположившемся у нее Кеглере. А когда увидел спящего на диване мужчину, то оказался бессилен перед волной короткого, тяжелого бешенства, вовсе не знакомого ему прежде.

— Ты что? — воскликнула в изумлении Маша, цепко схватив его за руку и пресекая рывок к выходу.

— Я тебе что, игрушка?

Маша сдержалась, чтобы не съязвить, избегая банальности объяснения. Но что-то произошло с Балашовым, что-то изменилось в нем, и это испугало, и обрадовало ее.

— Ты не игрушка, ты спасение, Игорь. Иди сюда скорее.

Она потянула его к себе, но он отстранился.

— Если спасение, то почему не вчера? Ведь он у тебя на сохранении со вчера! Или с позавчера? Все было бы так просто, если бы ты не делала этого таким сложным.

— Ты готов совсем уйти? Понял, что хочешь оставить меня?

Маша вдруг с очевидностью поняла, что Балашов был с другой женщиной. И ей стало очень больно и захотелось страстно овладеть им и вернуть… Она села перед ним на колени.

Гнев начал отпускать его.

— Ты изменил мне? — решалась Маша.

— Когда его вернули? — он присел на тумбочку у стены. Под ним раздавленной стрекозой хрустнула заколка для волос.

— Изменил… Поэтому не звонил? С Галей был?

— Он у матери уже был? Или ты хотела, чтобы я отвез его на дом?

— Ты не только изменил. Ты стал зол. Впрочем, это как раз понятно.

— Природа жестокости кроется в недостатке любви. Вот что тебе скажу. И еще. Не ты сейчас у меня дома. Мой диван пуст.

Балашов поднялся и зашел в комнату, где спал Кеглер. Паша так и пребывал в положении, в котором встретил сон. Казалось, разбудить его не может никакая земная сила, но стоило Игорю наклониться над ним, как он открыл глаза и съежился, прикрыв голову руками. Балашов, вырастив в себе из этого жеста чужую судьбу, стал сам себе противен. Стыдно. Как же стыдно… И уж совсем стыдно от сознания того, что он не рад видеть Пашу Кеглера. Ни здесь, ни вообще. Словно это возвращение может оказаться знаком возврата того самого неправильного хаоса, с которым решил покончить в своей жизни Балашов. Каких бы жертв это ни потребовало от него. Не обращая внимания на приветствие, на объяснения с Кеглером, усугубляя стыд, он и сказал ей это. И про Германию, и про измену. Ее лицо омрачилось. Она так и сидела на полу.

— Вот теперь вижу. Ты теперь зрелый. Для твоей Гали зрелый. Я могу гордиться тобой. Только уезжать с таким нельзя.

— Отчего же? Горечь вечного недосчастья только тебе позволена? Такая роскошь… А я готов уехать. Сейчас понял, как закончится мой роман.

— Конечно, Галей.

— Я о книге, Маша. Я вообще и всегда только о книге. Поскольку иначе детей у нас с тобой, как я вижу, не будет. А будет один Паша Кеглер. Ты, Паша, не обижайся. Это я от счастья тебя лицезреть. И это уйдет сейчас.

Паша не понимал их разговора. Придя в себя, вспомнив, что он на воле, он признал и Балашова. С Балашовым каким-то образом были связаны несчастья, произошедшие с ним. И тут Пашу прорвало. Он стал рассказывать клочками, урывочками вспоминать о своей полужизни и, без перерыва, то и дело отхлебывая крепкий приторный чай, говорил до самого глубокого вечера. Потом откинулся на диване и уснул ночным мерзлячком. Балашов с Машей еще долго сидели молча. Сперва в комнате, потом на кухне. Пили только чай. Наконец, Балашов вернулся к спящему и толкнул его в плечо. Паша снова сразу принял вертикальное положение.

— Я отвезу тебя домой, — не узнав собственного голоса, произнес Балашов и отвернулся. Маша стояла в дверях. У нее были пустые глазницы наркоманки.

— Тебя ждут. Твоя мама волнуется, — добавил Игорь.

— Ты распоряжаешься в моем доме? — скорее с удивлением, чем с упреком, спросила Маша. Балашов не ответил.

— Пойдем, Паша? Тебя на дом или к матери?

— Да, да. Может быть, выпьем еще чаю? Может, водки еще выпьем? — Кеглер поднялся с дивана. Его трясла лихорадка, а в лице появилась собачья заискивающая вогнутость.

— Что с тобой сделали! — вдруг всхлипнула Маша, и тогда Кеглер зло ощерился:

— А что со мной сделали? Пса вонючего сделали. Ты сделал… А теперь добрый, теперь домой отвезешь… А я женщину… Я женщину не видел столько…

Кеглер бесплотным, прозрачным движением бросился на Балашова. Он впился тому пальцами в кадык и затем со страшным пронзительным криком прицелился в глаза. Но Балашов с поразившим его самого хладнокровием (словно и не его намеревался лишить жизни впавший в истерику зэк) отстранился, так что когти процарапали только веко и щеку, и сильно ударил кулаком в плечо. Кеглер рухнул на пол и зарыдал. Вот тут в Балашове исчерпался стыд. И не искупился жалостью. Он сел на стул и стал ждать, когда утихнет истерика. Голова клонилась свинцом и упала бы, оторвавшись от шеи, если бы не подпорка руки. Перед глазами проходили тени. То были люди-клички, люди-угрозы, люди-доносы. Сокамерники Кеглера. Их было много, но лица плохо различимы. Балашов вспомнил, что Паша рассказывал о Колдобине, что «лица» — это ведь живые люди, их видел свидетель Кеглер, а мучительный сон, от удара кулаком вышедший гноем путаных слов, — это ключ к загадке, которую разгадывают они с Мироновым. Среди этих лиц где-то прячется и внимательный старик, и другие, которых смог бы выудить с самого дна Пашиной памяти Андрей Андреич. И Балашова поразила близость границы. Близость несопрягающихся миров, упакованных в плотные перепоночки, как зерна спелого граната. Кеглер не по своей воле сопряг в себе два таких мира — и погиб. А ведь это и есть Свобода! Свобода червячка, по своей воле сопрягающего миры, прогрызающего перепоночки граната. Не в поисках счастья, а по биологическому заданию — предназначению. «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Покой — это готовность принимать. Вмещать в себя. Сопрягать миры. Воля — это готовность двигаться и готовность писать. И все. Так просто. Значит, все-таки Германия. Только не как бегство. И не в поиске счастья.

— Ты знаешь, — Игорь обратился к Маше и поднялся со стула, — я сейчас уйду. Я с тобой поеду в Кельн. Работать. Если ты еще хочешь. Но только ты сама это эхо войны сейчас отправишь домой. И не говори мне ни-ког-да, что я был жесток с ним. И ни-ког-да не произноси слов о том, что я изменил тебе. Это твое решение. Выбор. Женская свобода. Помнишь, я спрашивал?

— Ты жесток, Балашов. И я тебя больше не назову Балашочком. Но знаешь, я в тебя, может быть, первый раз по-настоящему влюблена. Я от тебя выдумаю ребенка.

Когда Игорь усадил в машину, на заднее сиденье, выплаканного, утихшего Кеглера, тот, ехав и ехав молча, возьми да спроси:

— Зачем детей рожать в таком мире? Я на мать в обиде большой. А ты что, ты и водки не нальешь!

Во дворе маминого дома он вышел из машины быстро, не попрощавшись и не глянув на Балашова.

Логинов не сказал Балашову в ходе их ночного разговора, что, откликнувшись на зов, к нему прилетела из Прибалтики фрауляйн Гайст. Она появилась в его жилище поздним вечером, внезапно. Больше всего Логинова поразила ее новая шляпка, глубоко, почти до самых бровей надетая на голову. Шляпка напоминала о Берлине тридцатых годов прошлого столетия.

— Прибалтийский модерн? — спросил Володя и осторожно наклонился, чтобы поцеловать Уту в щеку, не задев, не сбив с неустойчивой оси изящный предмет. Ута в шляпке ему не понравилась, шляпка отчеркивала в лице укрепленную линию обороны холодного возраста, которую мужчине предстоит штурмовать, как линию Маннергейма. Рассчитывая на кровавые потери. Ута позволила совершить ритуал приветствия и, мягко отстранив Логинова, проследовала в комнату.

— Ищу новый стиль, — с опозданием ответила она.

— Да, конечно. Конечно. Растешь вместе с задачей?

— Уже выросла.

— Слово проскочило не немецкое — «ищу». Обозначает незавершенный процесс. Редкость в стране готовых изделий. Отсюда и возник мой вопрос.

— Это пережитки прошлого, Володя. Как у вас говорят, болезнь прошлого… Чем занят? Зачем звал меня спешно? Вот я.

Логинову ком подкатил к горлу. Быстрым, длинным шагом он настиг ее, обнял сзади и стал раздевать, старательно минуя шляпку. Она не сопротивлялась. Он так и овладел ею, в шляпке, и она ответила желанием и даже, что бывало нечасто между ними, вспуганной крупной птицей забился в ее лоне долгий экстаз. Но когда жар тел остыл, когда ночь остудила обтянутый кожей мрамор, она села на табурет напротив кровати и сообщила Логинову, что уходит от него. Так, словно не было близости и прошедший час с ним провела другая женщина.

— У тебя есть мужчина? — задал вопрос Логинов. Он разглядывал ее крупное тело скрупулезно, впрок.

— Какое это имеет значение? Просто ты был прав.

— Я не хочу, чтобы ты уходила. Тем более так.

— Не вынуждай меня жалеть тебя. Ты первый возненавидишь меня за это. И не думай, что я чувствую свою вину. Наоборот, я горда, что вывезла тебя. Тебе не в чем меня упрекнуть.

— А как же «это»? — все же спросил он, хотя и понимал, что нельзя. Но Ута не стала бить наотмашь, а, может быть, просто не поняла вопрос.

— Что?

— Покажи мне, где находится душа, — спросил Логинов и улыбнулся. Ута с удовлетворением отметила, что он красив и мужественен и что секс с ним никак не унизил ее достоинства. Но на разговоры о душе она твердо решила не поддаваться.

— У тебя есть чистое полотенце?

— Я навестил фрехенских иудеев. Они ревнуют тебя ко мне. Скажи им, что я больше им не опасен. У нас с тобой души разместились в разных отсеках спинного мозга…

— Чистое полотенце дай, пожалуйста! А то я простыну. У тебя сыро.

Приняв душ, Ута без спешки смыла эпителий тактильного чувства к Логинову. Пребывая в разлуке с Логиновым, Гайст разобралась в этом чувстве. Оно было следствием жизнерадостной девичьей устремленности. Устремленности от отцовского порядка Креста, задающего векторы сторон света, к птичьей свободе души от духа; устремленности сознания от материи, сердца от воли. Взлетела с разбега, взамен крыльев обладая крепкими икрами. Хорошо, что пропасть России на деле оказалась не столь широка-глубока. Влюбленная немка — что может быть глупее? «Оттуда» только два немецких пути — либо обратить любовь в неприязнь и холить этого когтистого зверя всю оставшуюся женскую жизнь. Либо — благотворительность. От мозга к сердцу. Через спинной мозг. Благотворительность и, теплое, как кровь умертвленного теленка, тоскливое чувство, раньше принимаемое ей за долг любви.

Жесткая кельнская вода смыла отживший слой кожи. Выйдя из ванной комнаты и одеваясь на глазах у Логинова, она вдруг застеснялась своей наготы и крикнула «отвернись». Ушла, сказав: «Не звони без дела, Логинов. Я сама буду тебе звонить». Забыла шляпку. Вернулась. Время образовало окружность с черной пустотой, проткнутой острой булавкой циркуля.

— Ты подопечных своих навещать будешь? Или оставишь их, как меня? — выпустил напоследок ядовитую стрелу Володя.

— Их не оставлю.

— Почему?

— Потому что не завишу от них.

— Поцелуй меня на прощание?

— Нет.

Как ни странно, после ухода Уты Гайст Володя крепко уснул. Такого здорового сна в последнее время он был лишен. И тут его звонком об интервью вырвал из черной плоскости круга, через просверленную булавочкой яичную дырочку, Балашов. Поутру Логинов раскаялся, что обрезал приятелю крылья, и он, еще день-другой пораздумав над словомыслями писателя и прикинув свои возможности на радио, дал Балашову знать, что даст ему возможность изложить свою точку зрения. Так и сказал: «изложить»… По иронии судьбы он добрался с таким известием до Балашова как раз тогда, когда тот, выпотрошенный встречей с Кеглером, возвращался в себя, мечтая о сне и больше ни о чем.

Моисей Пустынник не имел привычки слушать радио. Когда-то, в годы войны с Советами, моджахеды получили в качестве гуманитарки немецкие приемники. Тогда и он слушал «голоса», рассказывавшие людям гор и долин правду. Но потом бросил это занятие, сочтя, что оно ведет лишь к умножению обмана. Собственное ухо куда лучше способно улавливать в море звуков свист остроклювых птичек, несущих на крыльях правду. Это и есть свобода. Свобода — ограничение, организация уха, связующего тело и Бога так, чтобы не воспринимать лишнего. Ничего, кроме правды. За свободу, за ограничение, он вел и ведет смертельную войну.

И вот, после отъезда Логинова, Пустынник пришел к Мухаммеду-Профессору, молча взял его приемник и принялся нащупывать хрупкие, ненадежные струны эфира. Мухаммед удивленно посмотрел на старика — в лице Моисея, освещенном желтой мерцающей свечой и отсвечивающем в ответ тяжелым воском, прорезалось острое, проворное.

Моисей искал в эфире Логинова. Тот прятался от него в космосе, полном звуков. Пустынник научился отыскивать «Радио Европа — Германия», он проявлял упорство, но… никак не мог настигнуть того, кто мог стать разгадкой вопроса, завлекшего его в старость: если Всадник, отставший от Века Смертника, остановится и слезет с низкого кипчакского коня и сядет у дороги — не остановится ли и Время вместе с ним и не примется ли терпеливо ждать, пока не исполнит он своей миссии — отстать от злобного шарика настолько, чтобы солнечная волна накатила на его соленую спину.

Старик представил себе, как Всадник сойдет с коня и невольно остановит быстрый бег Времени. И это будет счастье, полное счастье, осанна. Но тогда бесполезной станет та жертва, которую должен принести Пустынник и пришедший с ним Мухаммед-Профессор. И Саат, и Керим. Они пришли подтолкнуть собой Огненный Шар, который, настигнув Всадника, выжжет на соленом панцире слово «Мир». И мир будет равен свободе от неправды.

И тут, о чудо, Моисей Пустынник услыхал голос Логинова. Был сырой фрехенский день, только зародившийся в козьем молоке утра.

Пустынник услышал ту передачу, про которую Логинов решил, что таким мог бы стать его последний эфир. Хотя, казалось бы, поводом служила книга. Неизданная книга некоего Игоря Балашова об исходе нынешней, афганской войны. Сам писатель Балашов в оборотах речи представился Пустыннику мелким, путаным. Но так бывает, что крик, рожденный в скудосильном теле, далеко разносится эхом внимательных гор.

О книге, вопреки старанию Логинова, в интервью сказано оказалось скудно. Писатель повел речь об… ООН. И еще о Смертнике. Эта ООН в устах Балашова представлялась не сборищем второстепенных дипломатов, не кассой взаимопомощи и не сытым солдатом в голубой каске. Нет, балашовская ООН походила на вокзал, куда по разным веткам путники сносят пыль своих земель, где обмениваются словами и запахами и снова распахивают бороздами края света. Такая ООН вызвала интерес у путника пустыни.

Писатель убеждал, что в свете новой катастрофы, отзывающейся разрывами бомб в Кабуле, Джелалабаде, Кандагаре, необходимо воспользоваться вокзальной сущностью Дома Вавилонского под названием ООН. Как понял Балашова Пустынник, тот считал, что Смертник шагнул на Запад, желая донести и свою пыль, и свою соль. Нет у податливого мира другого переводчика, иного гонца, чем Смертник. Не нашлось. И с этим согласился Керим Пустынник.

«Какое же послание несет нам Смертник?» — интересовался ведущий, то есть Логинов, и писатель отвечал, что свобода — это не только способ размещения в пространстве и времени предметов и мыслей, но это вкус, запах, музыка, это узор тока крови в венах тех, от кого пришел гонец-Смертник.

Освобождение пространства для жизни — это завет свободы. Мораль — способ освобождать пространство, сохраняя право на жизнь. Таков лозунг приезжего с Запада. Он прибыл на вокзал с походной сумкой. Он спешит, он сердится на сутолоку человечьего беспорядка. Он стремится к цели.

Человек — это сосуд для сохранения времени. Гулкий сосуд для хранения времени, во сне и в бодрствовании. В этом — свобода. До нее не доехать экспрессом, обгоняя себя. Так ответит Смертник. Как понять Смертника приезжему с Запада? Как распознать приезжему то, в чем он обгоняет себя? Он же утерял способность брать эллинистический интеграл, уравновешивающий время вселенной и пространство духа!

Моисей Пустынник упустил из памяти когда-то ему встретившееся длинное слово, но сумма мыслей и эмоции оказалась понятной ему и тут. Понятна «осиным умом».

— Чтобы худенькой крови связь уворованная нашлась… — пояснил Балашов.

Дальше писатель возвратился к ООН. Он предложил свой выход из катастрофы, который ведущий назвал словом, не понятым Моисеем. «Утопия», — помешал писателю Логинов. Тот рассердился, принялся объяснять, что, мол, мир сотворен так, будто Человек временами подходит к самой грани существования, и на этой грани, у пропасти, он вынужден находить именно такое спасение, которое за шаг до того казалось утопией.

И снова Пустынник ответил согласием. А Писатель, словно в благодарность за эту радость, вернулся к пресловутому вокзалу и произнес, что справедливость — это волевой акт преодоления морали в коллективной чистоте! Поэтому необходимо привлечь личностей, не политиков. Тех, кто способен совершать пути к себе. В себе!

Надо создать орган, совет, верхнюю палату, собрать туда крупных самостоятельных деятелей, лауреатов Нобелевских премий, религиозных мыслителей, ученых. Великих психологов, писателей. Собрать тех, кто не входит в сотню первых в тайном списке Форбса… Им предстоит искать общий язык, и пока они не найдут его по вопросам великим, быть войне или нет, Большой Вокзал ООН не может одобрить войны, так как он одобрил нынешнюю войну в Афганистане. Совет старейшин, совет мудрейших, Лойа Джирга мировая, усмехался Пустынник, думая, что великий пророк Мухаммед был до тонкости прав, предрекая наступление времени, когда из уст неверных зазвучат слова истинных верующих. Смешно, если «их» представление о свободе гражданина переплавится в признание потребности в Лойа Джирге! Пустынник обрадовался новому, как подсказке, пришедшей в близости вершины пути — ему самому в такой форме не приходила мысль о мировой Лойа Джирге… А ведь кто, как не он, пришел к убеждению, что убежавшее от своих Джинов Моста человечество следует вернуть к кувшину Времени, пускай даже призыв вернуться сулит многие печали и смерти! Но вот иной способ — способ связью меж мудрецами дать подобию выход к спасению и возврату! Худенькой крови связью… Да! Пустынник был согласен, что человеку по силам изменять мир. Ради этого человек и отправлен в мир. А если не один человек, а сообщество? Если те, кому дано раскрывать подобие?

— Утопия! — вмешался Логинов, словно стремясь разорвать связь, возникшую между Балашовым и Пустынником. — Те сто первых из списка Форбса будут назначать Нобелевские премии только «своим», и печатать книги только «своих», и пускать в массовую всемирную паутину только своих. Да что там Форбс… Лауреаты, самостоятельные мыслители сами перессорятся меж собой раньше, чем рассядутся обсуждать предмет спора.

— Пусть обсуждают стоя. За конторками. Двенадцать присяжных выносят единогласное решение.

— Да, выносят. Но это простые, случайно набранные люди! А усадите в комнату присяжных двенадцать лауреатов «антибукера». Дайте им право решать, «виновен» или нет. А еще лучше, допустите их до мировых убийств!

— Дайте! Если эти не договорятся, значит, быть бедам и бедам! Смысл не только в том, чтобы они договорились о войне и о мире. Не столько. А в том, как! Если эти договорятся, то договорятся в самой основе, они дожгут противоречие, непонимание между моралями, между заветами, дожгут до самого ложа костровища, скрытого углями и пеплом. Если эти договорятся, это будет не компромисс, а решение! Но еще важнее — чтобы они нашли способ договориться. Способ — вот главное! Нелогический, осиный способ движения к решению. И никому ничего не надо доказывать. Способ передается подобием!

— Вы очередной отрицатель Декарта? (Логинов был и удивлен и возмущен тем, как ловко, будто свои, Балашов использует в споре с ним те тезисы и даже понятия, о которых понятия не имел давеча, до их ночного разговора. А ведь был тёха тёхой! Усилием воли Владимиру стоило сдержаться и не переспросить, давно ли Игорек читал труды Чака Оксмана…)

— Не логика и не убеждения преграждают путь к решению, а неумение взлететь над плоскостью противоречия. Над листом, который, кажется, не разделить, пока не разорвать пополам или не отобрать целиком, и тем самым закладывая в компромиссе или в аннексии желание реванша. Способ другого зрения, чтобы увидеть, как легко из листа сделать «восьмерку», лист Мебиуса, и разместиться на одной единственной стороне с противником, не ущемляя и не отказываясь… Коллективное гениальное прозрение мира. Снова Платон: сознание и подсознание как факторы реальности в точке кризиса.

— А что же закрывает глаза, если не убеждения?

— Вы замечали — осы какое-то время не летят туда, где прибили газетой их подругу. Между простыми коллективными организмами есть мгновенная связь. Она и составляет разум. Способ коммуникации как распознавания слабых сигналов и нахождения общего языка для их понимания… Я думаю, если в комнате двенадцать посвященных, двенадцать нобелевских присяжных, выбранных случайно из тысячи мудрецов, начнут спорить, ища решение на границе морали и опыта, и если им в этом помогут акушеры от психологии, психотерапии, которым не важна цель, но которые владеют средством, как идти к себе, в себя, к самому главному противоречию… то найденный способ «осиной почтой» распространится по улью человеческому. Вот в чем тут дело. И если это выход, то, возможно, единственный.

— То есть вы бы предложили запереть в одной комнате Зию Хана Назари, господина Буша, рабби Акиву, Ганди, Горбачева, Шимона Переса и Зигмунда Фрейда?

Пустынник рассмеялся. Он представил себе Назари в одной махонькой комнатушке с вождем, названным фамилией короткой, как путь его страны, Буш. А кто такой Зигмунд Фрейд, афганец понятия не имел. «Нет, — за Логинова он продолжил разговор с писателем, — не верно, не нужен там Буш. Не место там ему. И Назари там тоже не место. Он — боец, лидер, но не мудрец из тысячи посвященных. Пусть отправится туда Одноглазый Джудда. Пусть позовут его самого, Керима, путешественника по пустыне Времени, и он придет туда для встречи со Всадником, отставшим от Века Смертника. Но жаль — в том и мудрость Всесильного, всему живому дающего возможность найти и занять свое место в Вечности — кто услышит лисицу, сулящую хитрый мир? Кто ее услышит, если Керим Пустынник не остановит, не заставит обернуться к ней Всадника! Не остановит взрывом!»…

— А как же быть с материальными факторами войны? С деньгами, с нефтью, с водными ресурсами? — наседал на своего собеседника Логинов. Он учуял слабое место Балашова, который слишком уж увлекся «идеальным планом».

— Американский автор и бывший кадровый сотрудник ЦРУ Грег Юзовицки опубликовал документ про то, как ЦРУ удалило агентов, которые могли вовремя предупредить и о покушении на Масуда, и о теракте против США, который последовал сразу после покушения. Юзовицки указал на связь между этими событиями, которую не понять, если не брать в расчет американскую операцию «Неотвратимая свобода». Она была задумана до 11 сентября 2001 года и неосуществима в задуманном виде без ликвидации Масуда. Масуд не дал бы на афганской земле развернуться натовским войскам. И тогда вместо вторжения в российское, китайское и иранское подбрюшье дело ограничилось бы ковровыми бомбардировками лагерей Назари и Усамы и баз талибов, пары городов — Кандагара, Джелалабада, Кундуза, и передачей нового оружия северянам Льва Панджшера. Это бы только порадовало ослабевшую Москву, которая обнаружила в Масуде не заклятого врага, а свой щит для азиатского подбрюшья. Вот тут счастливо для ЦРУ появился Смертник. Ради нефти, газа и стратегических высот в Центральной Азии. И это опубликовал Юзовицки, а через несколько дней ушел из жизни при загадочных обстоятельствах. Я на днях прочел сообщение об этой смерти и нашел его статью. Там он, кстати, упоминает востоковеда Чака Оксмана, который его еще в 1979 году предупреждал, что втягивание СССР в войну на афганской земле еще обернется бумерангом самим Штатам, но политики этого не в силах понять, поскольку их мозги заполнены интересами. Интересами групп. И вот так и случилось, американцы в Афганистане, шлют победные реляции, а Юзовицки с Оксманом мертвы. И вы всерьез после этого будете говорить, что люди, держащие в руках ниточки материальных факторов, позволят вашей идеальной новой ООН услышать месседж Смертника? — окончательно «укатал» Балашова Логинов.

— Я думаю, что одно не противоречит другому, как волновая теория не противоречит корпускулярной, или как по теории Бенуа Мандельброта в самом хаотичном хаосе скрыто высоко структурированное самоподобие. Материя в отличие от идеи склонна пожирать сама себя. А те, кто задумал управлять хаосом, сами падут жертвами своей самонадеянности.

— Так считает наш гость, московский писатель Игорь Балашов, — завершил интервью Логинов.

Моисей Пустынник никому, даже Мухаммеду-Профессору, не стал рассказывать о передаче и тем паче о поселившемся в нем желании жить. Желание, длинноногое, как цапля, как птица-утопия. Дожить и попасть на ту Джиргу, где двенадцать присяжных из тысячи мудрецов найдут решение одной плоскости… Осиными небесными тропами… Ну как мог писатель прознать про «осиный способ» нахождения решений?

Володя Логинов в детстве любил играть в подзорную трубу. Сначала это была труба из картона и без линз, потом он влюбился в детскую двухчленную трубочку с десятикратным увеличением (у нее большая линза была выпуклой и мутной, как глаз гигантского кролика), а еще позже — в цейсовскую трубу, дорогой подарок отца. В трубу он следил за другим берегом реки на даче, за прохожими в дальнем московском переулочке, едва видном из его окна, за женщинами в соседних домах, но, по большому счету, труба все-таки служила ему для приближения звезд. Он смотрел, и понимал верность этого занятия, и не получал от него полного удовлетворения — от приближения выбранная им планета никак не становилась яснее. А именно ясность мыслилась идеалом. Жизнь представлялась поиском подходящей оптики. И вот, после чаепития у Моисея Пустынника Логинов осознал самого себя подзорной трубой, сквозь которую некто хочет рассмотреть с земли звезды. И наводит, ищет резкость, но никак не может настроить в нем оптику.

Еще Логинову пришла в голову догадка, что если себе все именно так представить, то доступным — как принцип — становится смысл. Звезд очень много, и их все надлежит пристально рассмотреть, и для каждой — своя труба. Подзорная. Но он, Логинов, предназначен только для одной звезды. И знал бы он эту звезду, можно было бы настроить под нее жизнь-оптику. В меру собственных физических параметров. И тогда вопрос: что же это за «его звезда»? Моисей Пустынник свою явственно нашел. Ему ясно, когда можно и нужно убить тирана, а когда — стереть ластиком помороченный народ. А Логинову — не ясно, потому что…

А вдруг, если настройка в Логинове враз произойдет, подберется — то тогда можно жить или уходить из жизни — жизнь окажется состоявшейся, найденное не исчезнет. Инвариант. Время умрет. Или, напротив, в момент откровения, оплодотворения оптики, оно родится.

У Логинова после передачи действительно возникли проблемы. Как уже указывалось, еще после первой его эфирной эскапады про капитана Новикова Шеф вызвал к себе одного из молодых сотрудников и предложил (на добровольных, естественно, началах), в течение месяца задерживаться подольше и потихонечку прослушивать логиновские передачи до их выхода в эфир. И если что, сразу сообщать. Передачу можно ведь отложить по техническим причинам… Денежного поощрения Шеф не обещал, но посулил преференции.

Редакционного Шефа чувство опасности не подвело. Логинов решил передачу с Балашовым выпустить в пятницу. В пятницу начальство мыслями — в выходных. Но редактор, приставленный к герру Логинову, должной бдительности не утратил, хотя Владимир, хитря, приблизил сдачу пленки к самому вечеру. Его смотритель дождался этого и логиновское творение прослушал. Он был, в общем-то, неплохой парень, этот смотритель, — просто служба денежная, а такой службой по нынешним временам, при пяти миллионах безработных, не рискуют, такую заслуживают — вот и служи. Выбирай: чужой Логинов, или семья.

А так… В глубине души он испытывал к «старику» с афганским прошлым интерес и даже почтение, которые, правда, тщательно скрывал от коллег. Прежде чем доложить Шефу, он отправился к Логинову с намерением уговорить того внести в текст изменения. Не всякий в редакции на его месте так бы поступил, и он испытывал гордость за свою благородную решимость.

— Вы меня извините, Владимир, но Ваша передача — это бумеранг, — с оттенком восхищения произнес смотритель. Он застал Логинова за сборами.

Тот покачал головой. Значит, все же застукали до эфира…

— Очень интересная программа. У нас таких никто не делает. А знаете, почему еще?

— Что значит еще?

— Потому, что за такие нашу редакцию закроют. Мы же не журналисты, а редакторы. За такую правду наш МИД нас прихлопнет, как кухарка муху. Вы с вашим собеседником обвиняете Америку в том, что она ударила сама по себе. Без доказательств… Это уже даже не наркотрафик Туркменбаши!

— Почему? Я сослался на информированного сотрудника ЦРУ Грега Юзовицки…

Возразил Логинов, хотя и понял, что происходит и откуда взялся коллега. «Но они ведь не могут снять ее с эфира! Этот ведь не сможет!»

— Наш МИД — это чей?

— Это тот МИД, который дает деньги. То есть немецкий. Хотите, я вам помогу — вместе быстрее переделаем…

Логинов ощутил, как кончики ушей обдало кипятком.

— У тебя семья? Стараешься? Долго на работе сидишь. Ты поезжай домой, а? Я думаю, нормальная передача. Йошке Фишеру что на нее обижаться?

Редактор поежился и тоже покраснел то ли от смущения, то ли от иного чувства.

— Владимир, я не могу уйти к семье. Пока мы с вами не договоримся. Иначе семью нечем будет кормить не только вам, но и мне. Вы, говорят, тут один, вы смелый, вы в горячих точках бывали… Но у нас — не горячая точка. Тут очень холодная точка. Давайте переделаем немного совсем, и я никому не скажу. Поверьте!

Логинов прищурился. Ему стало хорошо. Просто и хорошо, как в первые дни в Кабуле после институтских кабинетов. Он увидел сонную артерию на шее редактора. Резкий удар короткой дугой, и этот человек, эта помеха, погрузится в сон. До выхода программы два часа. Два часа помеха не проспит, но ее можно запереть в студии…

Логинов оборвал этот ряд мыслей. А вдруг он его убьет ударом? Вдруг тот нездоров, и задохнется? Ради чего? Ради правды, которую Логинов вознамерился передать миру именно и только сегодня? Не правды даже, а ясности. Но та ли это ясность, ради которой народы можно сводить с поверхности глобуса, как чернильные кляксы губкой? Или просто ради того, чтобы не повадно было подглядывать да подслушивать?

Если допустить — только допустить, — что ясность превзойдет боязнь обычного и он устранит помеху, то его можно будет сравнить хоть с шахидом-самоубийцей, хоть с американским миссионером Бушем-младшим, которые ради ясности готовы того самого младенца по шее… Но он-то, Логинов, хочет именно их ясность одолеть! Он обрел уверенность, что его ясность превзошла их ясность, и потому он решил взяться за оружие. Его оружие — сегодняшняя передача. В ней — первый шаг. Ведь чтобы зачать, сперва надо лишить девственности. По крайней мере, у земных это так… Но только опять тот самый вопрос проклятый — каков критерий, что его ясность в идеальном поле пока выше или шире их ясности? Как одолеть проклятие субъективности?

— Ты ответь сначала, как одолеть проклятие субъективности? — обратился он к парню строго, едва ли не так же спокойно и строго, как Моисей к нему. — Ответишь, и я уступлю.

Редактору только сейчас пришла в голову мысль, что Логинов не дружит с головой. Вот объяснение, отчего вдруг на их радио появился такой подвид, которого в местном ареале не водилось, — правдолюбец. Конечно, с дурью. Такие все больше на «Свободе», да и там, говорят, уже вывелись по нынешним временам, скептическим к правде и окрашенным коммерцией как мерой успеха… Вот и глаза с блеском…

Парень растерялся. А если не уступит? Что, биться? Он был не из робких, крепко, по-крестьянски сбит, вышел ростом и костью, хоть и порыхлел за годы, проведенные в бюро редактором. Но он бросил взгляд на кулаки Логинова и сник. Без головы, да с блеском, да еще с кулаками…

— Владимир, а вы верите, что слово правды что-то изменит в мире? — парень осторожно продвинулся к двери, сожалея о том, что не стал сразу звонить шефу.

«Вот, умница, — отметил Логинов про себя, — один из критериев ты нашел. Чем больше ясность, тем меньше вера. При полной ясности вера вообще не нужна. Но и при полной неясности естество отвергает веру».

Володя также шагнул в сторону, преграждая путь.

— А как со свободой прессы?

— Свобода у вас, а ответственность — на мне. Поймите! Стал бы я здесь сидеть… Думаете, нас с вами кто-то слушает, кроме…

— Меня слушают, — перебил его Володя, — а где указание, что ты — ответственный за выпуск? Я такой бумаги не получил.

— Это указание устное, — поникшим голосом ответил редактор. Он старался оценить, столь ли охвачен его визави порчей правдолюбства, чтобы ударить в случае прорыва к двери. Битым быть не хотелось. Именно здесь, в Германии, не хотелось. Дома бы и бог с ним, привыкли, но здесь… Только сидеть здесь до ночи тоже очень не по душе. Дома ждут дети.

— Вот вы о свободе, а сами мне дорогу загородили. Порабощаете. Сначала о свободах и правах, а потом Белград бомбить. Как бы случайно. Мы ведь тоже за правдой следим, она нам не безразлична!

Лицо парня приняло выражение обиженное и разочарованное.

Володя улыбнулся. Парень не глуп. Знает, чем брать. Не зря, не зря здесь годы трудится. Школа… Логинов вспомнил слова старца-еврея. «Мир посылает ответы на все вопросы, но глухому не разобрать их, и так плодится зло». Тогда Логинов услышал это и разозлился, потому что мысль показалась мудреной, оборотистой и пустой. Но теперь она стала ясна!

Вот редактор, которого он считает препятствием, злом. А ведь дал ему и второй ответ, который чуть было не остался неуслышанным: в ясности нет места случайности, свободе и необходимости. Значит, нет и ответственности других. Только своя — услышать! Следовательно, нет и зла.

Логинов принял решение. Он положил редактору на плечо руку. Тот вздрогнул. Пальцы, словно выдолбленные из камня, неприятно окружили сонную артерию.

— Вы будете меня бить? — совсем тихо спросил редактор.

— Больно. Но не заметно. Меня так в Афгане дрессировали пытать пленных.

— Я же не… Я же не душман?!

— А душманов можно? И вообще, кто ты? Ты пособник мирового зла, поскольку участвуешь в удушении свободной прессы. А так поехал бы до дома, завтра сказал бы шефу, что все проверял, но только коварный Логинов ночью все-таки устроил диверсию. Я тебя не подведу.

Редактор вдруг устал. Как будто он настроился на стометровку, а бежать выдалось марафон. Он не мог вместить в себя таких людей — такие не умеют жить нормально. А ведь если бы все жили нормально, и жилось бы нормально! Но такие — они есть везде, им всюду неймется. Таких не пугнешь суровым германским судом за нанесение телесных повреждений! К тому же поди расскажи на суде про устное указание Шефа! Но что самое истощающее в забеге длиной в жизнь, так это что у таких своя правда…

Он резко пошел мимо Логинова, выставив щитом плечо. В животе засвербило, но в том виновником был не страх. В конце концов, он не трус лично, и его не за что презирать, если у него семья, жена нездоровая… Матери помощь нужна. Так что есть за ним такая же правда. Есть. Есть.

И Логинов отошел в сторону. Парень прошел мимо него, не глядя. Бросил с порога: «Злой вы. Нельзя себя так всерьез воспринимать!»

Что ж, если смотритель позвонит Шефу, тот даст указание техникам, это ясно, что божий день. Но Логинову также стало ясно, что звонка Шефу не последует. Почему? Да потому!

Он оставил свой пост и тоже уехал. Nach Hause[38].

Этой ночью Логинову приснилось, будто он перед полетом прощается (почему-то летит в Багдад). Аэропорт маленький, с блюдечко. Пусто, а если не пусто, то люди все низенькие. Только они с евреем еще высокие. И Моисей произносит слова: «Кланяйся жене», а Логинов понимает, что не о жене речь прямая, не может о ней идти прямая речь, да ведь и нет ее. И он качает головой отрицательно. И тогда старик кладет ему сухую ладонь на голову, темя обжигает болью.

— За что? — обижается он, а еврей отворачивается и уходит. И взгляд оставляет ему укоризненный.

Логинову стыдно. Он знает за что. И все равно это видение повторялось много раз, пока он и во сне не заснул.

Володя отправился на службу с утра, раньше обычного. Собрался на летучку. Выбрил подбородок, надел костюм. Шляпу. Плащ. Были бы кольты, он привесил бы их на бока. Шел как на дуэль и был свеж. Выплывший из холодной ночи нагретый до красноты шарик задавал перспективу, в которой улица служила мостиком не к высокому зданию, а к высокому небу.

Редакция делилась на тех, кто ходил на летучки, и тех, кто не ходил на летучки. Те, кто ходил на летучки, также делились на два подвида: те, кто хотели, и те, кто был обязан туда ходить. Логинов с первых дней работы определился, что он на летучки не ходит. Его не стали трогать. Побрезговали?

На летучку он все-таки опоздал. Есть мероприятия, на которые не успеть без привычки. Вроде бы сидят редакторы по своим боксам, изучают газеты. Одни — чтобы не осрамиться перед коллегами, другие — дабы посрамить. Посматривают на часы. Первым приходить пошло, но и опоздать нельзя, Германия-с. Выходит, и тут дело тонкое, опыт требуется. Сперва комната пуста, и вмиг уже полна. Обманутый пустотой, Логинов нужный момент пропустил.

Владимир не был чувствителен к взглядам. Но тут… Самое опасное, что могло его ждать в них, его и ждало — сочувствие! Как к тяжелобольному. Лучше что угодно, лучше ненависть, лучше зависть. Логинов пожалел, что оставил в своем кабинете шляпу!

Верховодил сам Шеф. Молодой цензор тоже был тут. Ясно, доложил. Но когда? Вечером или все же с утра?

Когда Логинов вошел, замолчали. Как успела распространиться весть, было для Володи загадкой. В одном он был убежден: редакторы из тех, которые ходят на летучки, ночами ухо к приемнику в поисках их программы не прижимают. А собрались вместе только что. Выходит, простым способом, или, как у них говорят, посредством голоса, слушок не разбежался бы, не успел…

— Хорошо, что вы пришли, господин Логинов, — приветствовал по-немецки редкого гостя Шеф.

— Соскучился.

Шеф даже не усмехнулся. Остальные склонили головы. Приступили к планерке. Володя ждал, когда же разговор зайдет о вчерашнем, но летучка сегодня старательно избегала упоминаний Афганистана, Ирака, покушения на Туркменбаши. Логинову казалось, что вот-вот об этом все же заговорят, ведь западная пресса продолжает преподносить на разные лады ашхабадский детектив. Но тщетно. Наконец, он понял редакторов — в доме повешенного не говорят о веревке. Сочувствие! Когда расходились по кабинетам, он надеялся, что Шеф вызовет на разговор, но нет! Хоть домой уходи, никому ты не нужен. Даже на разгон, даже на порку.

В кабинете гулял ветер. За время летучки в нем потрудились полотеры и забыли закрыть дверь, так что сквозняк по своей прихоти распорядился бумагами. Логинов не стал их собирать. Секретарша занесла план программ на месяц.

— Взгляните, там есть новое.

На ее лицо был натянут чулок строгости. От мысли, что они с ней одногодки, Логинову стало не по себе.

— Неужели «Час демократии» отменили? («Час демократии» — гвоздь политической программы, который доверяли вести самым опытным и проверенным.)

Секретарша не улыбнулась.

— А еще Мухина в утреннюю смену переводят.

Логинов вздрогнул. Мухин — тот самый парень, его цензор.

— За что? Он же семейный?

— По собственному желанию. А что? — ответила женщина и ушла.

Логинов взял в руки план. Его программа, под его именем, занимала прежнее место. Но программы Мухина он не нашел! Он позвонил в техническую службу, поинтересовался, не было ли вчера в ночной программе перемен, и, получив отрицательный ответ, направился к Мухину.

Мухин после бессонной ночи выглядел, как выстиранная подушка. Редактор сидел в кресле, а вокруг расположился консилиум из тех, кто хотят ходить на летучки. Приход Логинова прервал нотацию, которую «деды» читали «салаге».

— Почему тебя на утро ставят?

— За вашу безумную передачу! — за Мухина ответил крепыш из «дедов». Он походил на рассерженного шмеля.

— За мою передачу отвечаю я.

— Здесь вы ни за что не отвечаете! Вы сотрудник свободный и безответственный! Прежде чем пользоваться системой, надо научиться ее принципам.

Другие — их было двое — согласно покачали головами.

— Что вас дернуло, в самом деле! Взрослый человек, — добавил коллега, отмеченный профессорской бородкой. — Серьезное дело вам доверили, а вы… Прикрылись молодым. Вот такие вы, нынешние антиглобалисты!

— Мухин, в чем дело? Что они говорят? Ты сказал Шефу, что я просто переиграл тебя? Что я поменял передачи?

Мухин поднял глаза:

— Ничего я вообще никому…

Логинов растерялся. А как же узнали?

Мухин кивнул на «шмеля». «Шмель» сказал язвительно:

— Доверяют у нас много, а проверяют мало. Хорошо, что я по утрам программу слушаю!

— Не ты один. И я! — вставил «профессор» обиженно.

— А я что, не слушаю? — добавил и третий. Он все время курил и даже разговаривал, не вынимая сигареты изо рта.

— И что, сразу доносить? Старые антикоммунисты!

Логинов понял, почему его программа сохранена, а мухинская — нет. Все-таки великая вещь — государственное мышление. Расчет Шефа точен: с Логинова взятки гладки, он сотрудник свободный, фрилансер, и, раз передача вышла, его увольнение очевидно можно связать с цензурой. Может быть скандал. А так, для начальства, меры приняты, контроль усилен, виновный в недосмотре из числа сотрудников постоянных наказан!

— Не доносить, а контролировать качество. Вы выражения выбирайте. Набрали случайных людей…

«Шмель» подбоченился и надвинулся на Логинова.

— Ну, ну, не ссорьтесь. Устаканится, — засуетился «профессор». Но Логинов знал, что лучше ему уже не сдерживаться, чтобы не победила в нем совсем уж черная злоба.

— Может быть, ты на войне был? Или в изоляторе КГБ диссидентствовал? — бросил в «шмеля» Логинов. О «шмеле» знали, он попал в Германию отнюдь не путем Георгия Владимова.

— Ах ты… Ах ты, тля! Мелочь… Да ты сам агент, здесь все знают!

— Господа, господа! Мальчики! Успокойтесь. А то мы бог до чего…

— Ну, это уж… Если мы тут в прошлом копаться начнем, КГБ поминать… — третий даже извлек сигару изо рта и в волнении поместил ее в карман.

Логинов споткнулся и ткнул ненавистника пяткой ладони под дых. Как бы случайно. Тот охнул и сел на корточки. Последний раз его били в Крыму, в отпуске, но тому уже как 20 лет, в студенчестве…

Логинов развернулся на каблуках. Перед ним расступились молча. Он направился к Шефу. Секретарша поднялась ему наперерез, но он опередил ее, поцеловал в щеку, и она, изумленная, уселась на стол. Начальник смерил гостя взглядом, лишенным энтузиазма. Только что ему позвонили сверху. Быстро…

Целовать Шефа Логинов не стал.

— Верните Мухина в дневную, — сказал ему Логинов, но уже по взгляду понял, сколь бесполезно его движение. Что-то он задел тут, что-то, как меряет Балашов, главное.

— Вы хороший журналист, Логинов, и бог бы с вами. Только в журналистике вы так ничего и не поняли. И в жизни здесь ничего не поняли. Вы ведь «там» западником слыли?

— Слыл. Пока Белград не разбомбили. А теперь уже третью войну отсчитываем.

Начальник только рукой махнул. Ну о чем тут еще говорить, если общение на разных языках.

— Поезжайте в отпуск. Я посмотрел — у вас много невостребованных свободных дней. Вернетесь, и мы вам что-нибудь поспокойнее подыщем. Спорт, к примеру… Я наслышан, вы ведь единоборец… И поверьте, наконец, мы очень ценим Ваше честное журналистское перо! И в МИДе вас ценят. Может, обойдется… Хватит, поживите в мире. Кстати, как Ваша… э-э… Подруга Ута Гайст? Она о вас очень радела. Я слышал, у нее дела в гору?

И Логинов ушел ни с чем. Он больше не спрашивал о Мухине, хотя ему не стало яснее, отчего «раб поднялся с колен».

Покинув офис, он пошел на набережную, с которой виднелся шпиль собора. Логинов направился туда, охваченный мыслями о том, отчего так скоро сдулось его западничество. Так зримо сдулось, что и Шефу видно. Ну не записано же и это в его личном деле! От того, что оно было «русским западничеством», максималистским, всеобъемлющим, и не вникающим со строгостью в детали? Или оттого, что сам Запад уже не соответствует западничеству, если под последним понимать право личности на самоопределение?

А, может статься, он сам перерос это право, едва начав самоопределяться? А что, если смерть западничества — это тоже только один из этапов западничества?

У Кельнского собора царило веселье. Там носился дух печеных каштанов. Толпа окружила чернокожего циркача. Он забавлял бюргеров и туристов тем, что, одну за одной, вливал в себя литровые бутыли минеральной воды. Четыре подряд, без остановки. По соседству выписывали восьмерки скейтбордисты. Лабали уличные музыканты, русские и литовцы. Здесь, в Кельне, только русские или литовцы. Логинов ускорил шаг. Ему не хотелось этой площадной бодрости. Но и в соборе он пробыл совсем недолго. Зашел, постоял лицом вниз и вышел.

В детстве ему подарили мучительную игру: два десятка кружков и треугольников надлежало размещать без наложений в большом квадрате. Площадь мелких равнялась площади большого, но у Володеньки раз за разом оставались неприкаянные треугольнички и кружочки, да еще в немалом числе. И он корпел, старался, сердился, но площадь квадрата так и осталась непокрытой. Мучение.

И вот снова. Бу-ме-ранг. Как можно вместить в скелет самоопределения личности, заданный двуглавой памяткой собора, памяткой, сужающей время от квадрата до точки ясного Бога — как можно вместить в этот саркофаг старика Моисея, иудейский его конус, расширяющийся от земного нуля наверх. Где его мысли, его предки, его и их связи меж собой и с землей и с небом… Его смыслы. Как?

Но старик сам выбрал свой путь, и не Логинову судить, что привело его на Запад. Или он не знает про Запад, про западничество? Может быть, он просто приехал на землю, пригодную для жизни людей? Он-то схватил муху, а ты распутываешь узлы глазами, не рукой…

Логинов снова спустился к Рейну, присел на скамью. Ноябрь гнал свинцовую воду, обремененную грядущим холодом. Что есть самое большое препятствие к счастью? Несвобода. Несвобода. Несвобода, понятая и в индивидуальном, и в более широком смысле. А к свободе тогда в чем препятствие? Видимо, ложь, поданная как правда. Она создает пустоты, и пустоты съедают вещество, материю правды. А свободы без правды нет. Правды, понятой в очень широком смысле, измеренном метрономом ясности.

На соседней скамейке устроилась парочка подростков. Девушка нарочито смеялась, так что Логинов обратил на нее внимание. Хорошенькая немочка, смазливая и вульгарная. Она в охотку целовалась с молодым человеком. Худенький еще, он казался рядом с ней романтическим ребенком. Логинов прислушался к словам. Отчего-то ему очень захотелось, чтобы они объяснились в любви. Сейчас или никогда. Никогда при нем. Пусть не она, чего от нее ждать, пусть хоть он скажет ей о любви. Логинов даже загадал — если будет так, он передумает покидать Германию.

«Ну, скажи. Скажи! Пусть даже не совсем правда. Ну не о любви, так хоть о привязанность, пусть о мимолетном чувстве».

— Устала здесь. Стоя. Поехали к Сандре. Займемся лежа?

— К Сандре? Она мне простить не может, что я с ней с лета завязал.

— Она? Она уже давно со Штефаном. Зато потом вместе в кино. Ну, едем, ли нет?

— А кондомы у нее есть? А то на кино не хватит.

— На Сандру полагаться не стоит.

Они еще говорили об этом и даже начали препираться, стоит ли тратиться на безопасный секс… Логинов оставил Рейн за спиной.

Вот противоречие: романтизм — это очевидная неполнота правды. Немецкая жизнь, немецкая любовь, немецкая свобода, вера немецкая — лишена романтизма. И ведь именно за отсутствие этого романтизма, за малодушное признание рукотворности мироздания он сейчас бежит от Рейна. От того, что есть немецкая свобода. Что немцу свобода — русскому смерть? А афганцу?

А западничество он за что покидает? За ложь, одетую в платья правды. Как разрешить противоречие? Как поступить с такой Германией с позиции дальней звезды? Так, как с Америкой? На переплавку?

Логинову стало жутко. Жутко от своей готовности принять 11 сентября! Он побежал. Высокий человек в плаще и шляпе, в ботинках с заостренным носком и подковками на каблуках, бежал и бежал, и люди провожали его взглядами. И сами, по неумолимому закону обратимости, отпечатывались в логиновской памяти, на той пленке, которая крутится медленно и не стирается никогда. В природе роль памяти выполняет река, впадающая в озеро Времени. Что может защитить слабого от сильного? Только озеро Времени. Укрыть и сохранить. Только добежать до него…

P. S. Кстати, есть в дневнике Володи Логинова рассуждение такого характера. Но о дневнике — несколько ниже. Это — отдельная глава…

…Пожалуй, самое эротическое, что я обнаружил в местной жизни, — это потребление пищи. Можно сказать, что на зубах вместе с длинной франкфуртской сосиской или толстой сарделькой Bockwurst похрустывают эндорфины. Как и германский секс, здоровый и регулярный, лишенный сомнения, секс беспощадный, но уж никак не бессмысленный… Только в еще более чистом, животном варианте. Гормон радости, выделенный вместе со слюной на горчичку или кетчуп, и вкус полноты жизни, доступной на земле! А как эти губы, мужские и женские, жадно, с вожделением, с уверенностью в завтрашнем дне, пропускают в себя Bockwurst! Эта радость конечна. После этого нельзя было бы жить, если бы не знание, что подобный оргазм доступен и завтра, и до конца дней! И скромной пенсии хватит, и на каждом углу! Это — основа демократии! Метроном любви. Как трудно было бы им радоваться, допустив только, что за плоской радостью такой демократии, за солнышком, нарисованным на стекле, есть мир нематериализуемых желаний.

Чтобы божья коровка вспорхнула с ладони. Чтобы существовало таинство, которое не дано ни немцу, ни американцу, ни даже иудею. Чтобы в высшей точке любви умер ты и твоя женщина и все ваши близкие — дабы не страдали по вас. А если все в мире — близкие, то чтобы все и умерли в улыбке, и время остановилось, перетекало в озеро.

И поскольку это неосуществимо, радость не может быть без страдания. Как свидетельства не признания вины, а признания ненайденной полноты. Но может быть, собака и зверь правы, а русский не прав? Может такое быть. Но тогда вообще не стоит и сожалеть о демократии. Благодаря которой немцу обеспечена каждодневная сосиска и пиво. Пока. Пока сюда, к Всаднику Времени, не подобрался балашовский герой.

Моисей Пустынник редко навещал кельнскую синагогу. Она казалась ему больным, которого либо выхаживай ежедневно, как жена мужа, либо не подходи. То, что нынешний мир состоит из мелочей, нанизанных на незримые бусы ночи, — с этим мирился старик. Но жилище Бога? Мелочность под сводами мрачного храма оскорбляла Пустынника. Синагога в городе Кельне в отличие от маленькой синагоги на Поклонной горе в Москве, о которой Моисей вспоминал уважительно, служила не молению. Тут евреи-иммигранты встречались друг с другом. Сюда несли обиды и просьбы. Тут переводили документы на чужой язык новой родины, тут по праздникам давали подарки, тут занимались с детьми русским языком и рисованием, а безработные взрослые обсуждали мировые проблемы, вписанные в квадрат комнаты с синюшными стенами. Тут молодые искали работу. За ней поначалу ходил в синагогу, отмечался на доморощенной бирже старик Пустынник.

Когда в преддверии немецкого Рождества Моисей снова пришел в большую синагогу на Ронштрассе, то пришел он сообщить, что сам нашел место уборщика на футбольном стадионе, где ожидается большая стройка перед чемпионатом мира, и его имя на время можно исключить из картотеки ищущих. Прихожане посмотрели на него с ревностью и недоумением.

Взрослые евреи как раз обсуждали новый теракт в Вифлиеме. Спорили о войне в Афганистане и о том, как скоро Америка разобьет талибов и уничтожит Зию Хана Назари. Ударят ли затем по Саддаму и по Ясеру, или предаст евреев в который раз Европа.

— Франция — антисемитская страна. Она всегда на стороне арабов! — бывший физик из Львова ясным баритоном убеждал людей, печальных даже в пылу спора.

— А Германия? А Германия? Вся уже под турками. Все здесь под их дудку пляшут. Запустили! Пять миллионов потенциальных террористов. Сначала нацисты, теперь исламисты, — вторил бывший учитель рисования из Винницы.

— Зачем так огульно? В Германии турок мирный. Зачем ему при хорошей жизни? — старался выступить в либеральной оппоненции петербуржский профессор филологии, но был немедленно забит пенсионером из Казани.

— Вот откуда ты знаешь? Не знаешь. А я с ними жил. Ему хорошее сделай, а он только злобу копит. Руку дарящую. А вы там все изгадили демократией, и тут бежите в либералы.

Пенсионер из Казани угрожающе надвинулся на петербуржца.

— Вы про кого? — бесстрашно продолжил тот.

— Татары, турки, одна орда. Дочка ни в сад не пойди, ни во двор не выйди. Всюду татарва. Лупят и нас, и немчуру. Засилие. Всех их мирным атомом надо. Правильно Америка…

Пенсионер захлебнулся слюной, переполнившей горло. В комнате было душно, как всегда.

— Вот пусть турки с неонацистами здесь друг друга изведут! Имамы на штандартенфюреров! Германия умнее, чем вы себе представляете!..

Моисей Пустынник безмолвно покинул клуб. Он поднялся по лестнице, попрощался со строгим охранником и вышел на свежий воздух. Еще светило слабое солнце, но в небе уже угадывалась его временная театральная смерть. Пустынник обратился к небу-собеседнику с вопросом: может ли смерть быть временной, или же непрерывного тока времени нет и каждый день — это просто повторение бывшего дня, только Аллах смотрит на него иными глазами…

Моисею не пришлось долго ждать ответа. Старый воин уловил сгусток воздуха за спиной и отшагнул в сторону. Камень, миновав спину, больно ушиб ему предплечье. Три бритоголовых огласили улицу победными криками:

— Беги, еврейская свинья. Беги, а то заставим тебя жрать сало вместе с турецкими свиньями!

Моисей Пустынник присмотрелся к яйцеголовым. Были бы это афганцы, он назвал бы их подростками. Лица афганцев рано взрослеют… Но то были немцы.

— Беги, свинья, — повторил, суровея, заводила. Он подкинул в ладони желтый бейсбольный мяч.

Старик медленно двинулся через дорогу, но не от скинхедов, а, напротив, сокращая по диагонали расстояние до них. Колени заныли, напоминая о возрасте и зимовках в снегах Памира.

— Du schwein! Schneller! Weg von uns. Raus! Wir halten das Land sauber![39] Быстрее, свинья! Давай отсюда. Мы сохраним страну чистой, — крикнул другой. Этот был мал ростом, но обладал широченными брюками, втиснутыми в высокие ботинки.

— Wir machen das Land sauber[40], — поправил заводила с оранжевым шариком, — мы очищаем страну.

Он замахнулся, делая вид, что бросает с силой мяч в старика. Прохожие — немолодая семейная пара — остановились, наблюдая за этой сценой.

Моисей знал, что может вот так, по касательной, уйти, и парни оставят его. Если не бежать и не дразнить их. Но Аллах давал ему возможность найти ответ на важный вопрос, и помощь находилась в руке испытующей, в пальцах, сжимающих в веселой злобе увесистый мяч. Старик оглянулся и встретился глазами с вожаком маленькой стаи.

— Что, свинья! Что, дерзкий еврей! Что, таракан! Один раз пережил «Циклон», второй раз не переживешь!

Он, уже без замаха, метнул опытной рукой мяч в Моисея. Третий, длинный, как жердь, из молчунов, извлек из-под полы бомбера бейсбольную биту и побежал на старика.

Пустынник, хотя и сохранил к своим годам остроту зрения, не видел снаряда, рассекшего серый воздух, но ему этого и не требовалось. Он знал по взгляду врага, куда тот направил мяч. Казалось, неспешно, он отстранил голову от встречи с ним.

О чем пожалел Моисей, ожидая парня с битой, так это о поясе-бечевке со свинчаткой на конце, о верном оружии, оставленном в Москве. Пальто европейского неловкого покроя сковывало движения рук. Он стянул, так же не спеша, пальто и положил его на асфальт перед собой. Распрямился, снял широкий черный шарф, вдвое обмотанный вокруг худой шеи. В глазах молчуна, приблизившегося на расстояние удара, не изобразилось ни удивления, ни жалости, ни тени раздумья — ничего. «Такие, значит, глаза у молодого немецкого шахида», — подумал Моисей. Верзила наискось взмахнул битой, метясь в бедро, по секущей. Старик служил живым снарядом для проверки удара, способного высушить ногу и молодому мужчине. Но прежде чем гладкое дерево достигло цели, Пустынник, подшагнув навстречу и развернувшись, поймал запястья нападавшего натянутым шарфом, ловко перехватил их и потянул громилу к себе, словно помогая начатому тем движению. А затем резко рванул наверх. Молчун взвизгнул, его ноги заплелись. Потеряв равновесие, он грохнулся на спину. Еще одним проворотом старик на противоходе вывернул захваченные им в плен руки врага, и тот, еще раз пронзительно вскрикнув, потерял от боли сознание. Бита упала на асфальт.

Вожак пришел к Моисею без биты. В руке он сжимал кастет. И в его глазах не было ни удивления, ни страха, ни тени раздумья. Но была ненависть. Он не торопился с ударом, он ждал, пока его маленький подручный забежит с тыла и напрыгнет жертве на спину или бросится в ноги. А дальше… Дальше он забьет еврея, как бессильное, связанное животное. Скот. Vieh[41].

Низкорослый помощник знал, что делать. Он подшакалил по широкому кругу за спину Пустыннику и, прыгая, искал удобный момент для атаки. Поганый еврейский старик, вроде и не двигаясь на колченогих ножках, никак не подворачивался спиной. В парне зрела чирием неуверенность в своем абсолютном превосходстве.

— Greif ein, Mann![42] — подбодрил младшего вожак. Тот подскочил и в полете нанес ногой удар. Он метился всей подошвой утяжеленного ботинка в спину, туда, где прячутся сморщенные еврейские почки. И тут вожак атаковал сам, метясь кастетом в челюсть.

Но Пустынник ушел. Он отступил одним точным шагом и с линии прыжка, и перед вожаком, потом еще шаг в сторону — и остался с заводилой на миг один на один.

— Na ja, Klugscheise! Ich schicke Dich zu deinen Uhreltern![43] — произнес вожак. Он не сразу продолжил атаку, а обождал, пока займет позицию помощник.

«Опытный», — усмехнулся старик. В пустых глазах Моисей разглядел окошечки в зеркальный мир, о близком существовании которого давно догадывался, но все не хватало чего-то, чтобы разобраться окончательно. Видимо, одиночества. Добра и зла нет, есть только половинки целого в этом, явленном мире, а вторые половинки обитают как раз там, в зеркальном. Они отделены от нас тонкими пленочками, подобными бельму на глазу. Яйцеголовый не был злом, не был добром. Он — окошко в мир молодых шахидов… Двойной мир! И ООН лисицы Балашова. ООН, призванная соединять и соединять, складывать и склеивать эти половинки в своем чреве…

Шахид в широких брюках снова забежал сбоку, но тут произошла неприятность из разряда тех, что приводили вожака в бешенство почище, чем всякие выходки и каверзы евреев, негров и турок. Свой немец, бюргер, прохожий пенсионер вступился за проклятого старика-еврея. Прохожий цыкнул на жену и шагнул к дерущимся.

— Haut ab! Ich rufe die Polizei![44] — крикнул человек зычно и погрозил мобильным телефоном.

Со звериным рыком вожак кинулся на Пустынника. Он нанес удар носком в пах и влет послал кулак в челюсть. Старик не ушел от первого удара, он только смягчил, погасил его, подобравшись в бедрах. Ботинок словно застрял, зажатый между ногами. А потом вожаку что-то жгучее полоснуло по глазам. Вместо того чтобы развить атаку, он прикрыл ладонью глазницу. Повинуясь инерции, телом он навалился на Пустынника. Короткий тычок костяшками согнутых пальцев в горло, и вожак с хрипом повалился навзничь. Глазки его маленького подельника забегали в выборе между боем и бегством, но стадное все же победило. Он воровато сунул руку в карман и достал нож-бабочку. Моисей увидел, как задрожало длинное острие, каким худым было выпростанное из рукава запястье. Парень выбрал немца и прыгнул к нему, и тот попятился, выставив перед лицом беспомощную руку. Женщина завизжала, Hilfe, Hilfe[45].

— Арий! — негромко произнес Моисей, шагнув наперерез шакалу. Тот оглянулся и сделал широкий выпад ножом, отгоняя от себя безумного старика, с которым не было сладу. Пустынник выкинул руку из-за спины, и шарф, с неожиданной скоростью разметнувшись на всю длину, стеганул парня сильно и колко по лицу. Короткий тычок локтем на слом запястья лишил парня оружия. И тогда он побежал без оглядки, а Моисей Пустынник поднял пальто и пошел прочь.

— Обождите! — позвал его немец, но жена, выйдя из столбняка, потащила его в противоположную сторону. Потом он еще долго попрекал половину тем, что так и не узнал секрета шарфа, которым старый еврей победил врагов мирного бюргерства.

Моисей шёл через город, зажигающий огни. Пальто он так и нёс в руке, от сырого ветра худую шею защищал шарф, в бахромистые концы которого были вшиты маленькие стальные конусы с острыми наконечниками. Пустынник шагом прорезал мягкое тело города. Он разговаривал сам с собой. Аллах снова подарил ему земную жизнь. Поручил земную жизнь. В день, когда он получил, наконец, работу, решительно приближающую его к выполнению миссии. Это завет. Так понял бы это Чёрный Саат, так понял бы это и Одноглазый Джудда, умеющий видеть землю, отражённую в небе. Но Кериму Пустыннику такого понимания мало. И не случайно ему присвоено новое имя. Новое имя — новая линия судьбы. Ему предстоит взорвать этот город. И вот когда он приближается к выполнению миссии, Бог сводит его с молодыми безумными шахидами Запада, желающими уничтожить тех же, против кого направляет меч шахид Востока. Двойственность природы и здесь напоминает о себе. Смерть не страшна, страшна бессмысленность смерти, её нечистота. Смерть в состоянии нечистоты. Сердца молодых шахидов не были открыты чистоте, если их глаза не отличили иудея от афганца, старца от воина, одежду от оружия. Правда, они не готовы были к смерти и не обрели смерть. Но слепота! Слепота! Вера не оправдывает слепоты… Смысл взрыва — обретение не одного лишь слуха, но зрения. Зрения правды. Видения Джинна Моста. Остановка времени. И как следствие, возвращение миру полноты. Соединение двойников!

В старике не родилось во время его пути желания поделиться мыслями ни с Мухаммедом-Профессором, ни с Чёрным Саатом, не говоря уже о простаке Карате. Не думал делиться и с Логиновым, но ему бы хотелось, чтобы Логинов и его незримый собеседник, лисица Балашов, пришли к тем же выводам, что и он. Не для спасения извилистого медленного мира нужна жертва города и городов, а для большего — для возвращения полноты Всему миру, для возвращения Пространству Времени, дневной стихии солнца — сонного звука луны. Пустоглазым шахидам Запада — черноглазых смертников Востока. Ненависти — любви. Логинову — Зии Хана Назари. Великому Ганди — великого Тамерлана. Верблюду пустыни Кериму — лисицу Балашова. Двенадцать присяжных… Пустынник усмехался. Велосипедисты объезжали его, отчаявшись спугнуть с ровной асфальтовой дорожки чудного глухого старика. Они исчезали в буро-зелёной массе парка, не добираясь до алого заката, открывавшегося за долгим бирюзовым полем, что распласталось между Кёльном и Фрехеном. Красное солнце — к завтрашнему ветру.

Моисей Пустынник на следующий день был выходным и не ходил на работу. Совершив утреннюю молитву, он долго занимался чтением книг, среди которых были Талмуд, учебник по гидравлике на немецком языке, советский справочник по химии и советская же научно-популярная брошюра по современной физике. (За нее не раз порывался приняться и Профессор, но лишь брал в руки, так сразу откладывал.)

Потом Моисей снова отправился в синагогу. Пустынник, после того, как устроился работать, нечасто бывал в синагоге, но после вчерашней встречи на улице ему отчего-то захотелось прийти туда. На этот раз была пятница. В еврейском храме готовились к шабату. Но люди — и в этом Пустынник находил главную причину наличия на земле нынешней, убогой формы человеческой жизни — были погружены в духовную праздность. Хотя проявлялась эта праздность по-разному, они в массе не слышали шороха перелистываемой страницы великой книги. Их страницы…

Моисея узнавали многие.

— Давно вас не было, герр Шток. Я уже побаивался, что вы крестились… — попытался пошутить с ним охранник и отчего-то смутился, когда Пустынник молча кивнул ему головой.

— А, господин Шток! Как вам последние дела? Эти кацапы дают на жертв цунами 500 миллионов, но больше не дадут ни цента еврейской общине! Попробовали бы вы получить у них 500 миллионов для жертв их нацизма…

— Ах, Моисей, уважаемый, наконец-то! Как ваши дела? Вы все работаете? Завидую. Времена теперь такие, что и до нас доберется арбайтсамт+…

— Скажите, Моисей, американцы разбомбят Иран, или эта Европа опять продаст Израиль? Если бы не Германия и Франция, палестинцев давно бы утихомирили, как Саддама…

— Моисей, я скажу только вам и под большим секретом… Кто-то выписывает на Ваше имя мацу! Да, понимаю, мы с вами выше этого, но ведь нельзя так потакать…

И все же Пустынник был далек от презрения к людям синагоги. И он знал наверное, что не в угоду случаю его путь к Аллаху пролегает через эту юдоль плоти. Равно как и свел его с яйцеголовым не в угоду случаю. (После этой встречи из памяти не шли медяки глаз и странный, — словно лизнул латунную гильзу, — остаточный вкус на кончике языке — что не с человеческой сущностью свел Аллах его Джинна Моста, а с нечеловеческой, не вполне человеческой сущностью, коей еще ему ему не встречалось и коей вообще не было! А что это за сущность и зачем произошла встреча — нет в нем еще понимания. Ни обычного человечьего нет понимания, ни особенного, «осиного».)

— С наступающим, уважаемый Моисей. Да продлит Господь еще на год вашу молодость! — пожелал ему старик из Гомеля, предварительно заглянув внимательно в глаза.

Пустынник ответил ему таким же внимательным взглядом. Ради возможности вот так, напрямик связаться с душой времени, заглянуть в один из ее колодцев, он ходил сюда. Еще год молодости, а потом — вечность. Освобождение времени от этого человечества…

После синагоги Моисей Пустынник долго-долго гулял по городу, который уже знал почти так же твердо, как Кабул или Мазари-Шариф. В отличие от Кабула в декабре здесь росла трава и на газонах временами распускались желтые дикие цветочки. Но вода человеческой реки, пульсирующей по улицам, была холоднее, чем на его родине. Хотя, по большому счету, то есть по тому счету, который и следовало вести, изучая единственную Книгу, разница была пренебрежительно незначительна.

Моисей Пустынник на пути к дому, зашел и на футбольный стадион. Сторож поздравил его с Новым годом.

— Ну что, скоро на пенсию? — ответил Пустынник. Ему не было жаль людей этого города, которых должен был забрать с собой в вечность Черный Саат, их было жаль не больше, чем его афганцев, гибнущих от голода и бомб. Но, по тому самому счету, и не меньше.

Однако безразличие к смерти не означает безразличия к жизни. К ее холоду и ее теплу. И Пустыннику, зубу его души, ноющему от холода жизни, стало теплее от мысли, что добродушный сторож уйдет на покой и не окажется здесь в тот час, когда Черный Саат приведет в действие райскую машину…

Домой старик вернулся к началу сумерек, к краснеющему закату. Трое ждали его.

Текучая серебряная амальгама, город постоянно фотографируем рекой, и отснятый метраж впадает в Финский залив. В неодушевленном мире вода может рассматриваться, как сгущенное Время.

И. Бродский

А в одушевленном? Что такое Время в одушевленном мире? Не является ли оно нам в нескольких различных ипостасях, каждая из которых, в зависимости от угла зрения, представляется нам главной ценностью — одной жизни ли, истории ли многих-многих жизней? Или оно — и есть Бог? Или оно все же — главное препятствие и главные ворота между человеком и Всевышним? И не ведутся ли войны между человеками в конечном итоге именно за эти ворота? И за эту реку? Ведь именно она уносит в озеро Вечности, или в море Вечности, или в океан Судьбы отражение твоей судьбы, твою каплю, экстракт найденной тобой осмысленности. Или одушевленности.

Ведь так разнятся люди, живущие у реки, с людьми, обжившими озеро, а люди, обжившие море, с людьми, чьи годы прошли в близости к океану… Разнятся в способе соотнесения себя с огромным, сущностным — с природой, равной либо океану, космосу, либо реке Времени. И все они — другой человеческой породы, чем те, кто вдали от живой воды. А что если вода — время в мире душ? Может быть, в одной из ипостасей — это язык? Язык поэтов? «Когда потеряют значение слова и предметы, за дело для их возвращения берутся поэты»… Или, когда поэтов больше нет, хотя бы писатели. Что такое оно, это Время, за субстанция, если оно «сжимается в периоды мифов творения», как было сказано, когда еще жил поэт?

С физической и с поэтической точек зрения понятно, что сотворение мира требовало жертвы — уже в силу третьего закона термодинамики возрастание «структурности» мироздания должно сопровождаться либо притоком энергии извне, либо падением «структурности» в чем-то ином — например, в законности, в логике существовавшей до той поры иерархии. Впрочем, можно допустить и обратное: Бог пожертвовал логикой мироздания в пользу материального творения — энтропия не возросла, а уменьшилась, энергия высвободилась — время потекло или запульсировало квантами — сгустками этапов отказа материи от ее носителя, ее идеи. Именно так можно понять строку писания «В начале было Слово», а вернее, «В начале был Логос».

Люди у реки, люди у озера, люди у океана. И люди — вблизи от тока времени, но вдали от смысла творения…

Я и мои соавторы — мы постараемся каждый в меру сил разобраться в этом, поэтично ли, научно ли… Соавторам я должен здесь уделить особое место. Наверное, это общее для многих людей — прийти в мир и удивиться: а зачем? И впасть в отчаяние от осознания, что тебя, именно тебя тут не ждали. А затем совершить попытку, или попытки, слиться с миром в акте любви ли, насилия ли, или иным путем. В периоды творения материи, в годы войн и революций, время сгущается настолько, что для героев и их спутников эти акты слияния и остаются знаками их жизненности. И значимости. Иное дело — в так называемые периоды общественных спадов, когда Время застывает в ровной ледяной форме, или даже исчезает, и только его материальная тень, брошенная на нашу жизнь, отсчитывает годы тяжелым новогодним маятником. В эти годы не только единицами, но многими овладевает желание выдуть, вытянуть стеклянным сосудом свою собственную форму из варева жизней, связанных, казалось бы, одной Судьбой. Периоды индивидуализма отличает особое желание утвердить свое существование не в акте совокупления с миром, а в обратном. Возникает шанс на «оструктуривание», на «возвращение энтропии», но… Эти многие воспринимают все слишком буквально. А кроме того, чередование времен сродни чередованию закатов: если здесь ночь, то в Канаде солнце… Впрочем, я сейчас имею в виду время историческое, а это лишь частный случай. Я и так увлекся… Итак, в свои соавторы я выбрал людей как раз той категории, которая начинает выращивать свои сосуды, отстраняться в личное, в слово, в бессловие, не дожидаясь периода безвременья… Гулкие сосуды для времени. И когда безвременье наступает, они хранят воду в себе.

Вот писатель Балашов. В событиях, изменивших структуру мира на грани XX и XXI веков его роль совершенно незаурядна, потому как он, один из немногих, если не единственный, кто уже успел осмыслить, и, больше того, оформить их в теле романа. Причем не после, а по ходу событий, сообразуясь с их тактом и даже определяя в какой-то мере их фактуру. В начале было Слово… Плох ли роман Балашова, хорош ли — это иной вопрос, только мне страницы его книги оказали большую помощь, но едва ли не большим вспомоществованием стал сам факт существования такого Балашова. Но если при работе над первыми частями этой моей книги я использовал вышеупомянутый роман Балашов, то в этой, новой доле мне предстоит в большей мере опираться на рассказы близких ему людей. Что толкнуло его в душу, заставив отстраниться от общего? Что сделало его тем самым героем нашего времени? Его и еще нескольких единичек, выкарабкавшихся из его романа в мой? Ведь если героем времени был Базаров, то и дуэлянт Кирсанов-старший — тоже. Если Печорин — то и Максим Максимыч, как ни скучно было бы некоторым это признавать. Если Лева Одоевцев, то и… Молчу. И так всех запутал. Хотя все-таки нахожу важным объяснить следующее человеку, открывшему эту книгу после моей предыдущей и задавшемуся естественным вопросом, чем вызвано столь разительное отличие стилей: оно вызвано тем, что хоть на дворе еще стоят «веселые времена», но душа героя испытала потребность в отстранении, в выделении в свою линию, и, как следствие, необходимость соотнесения этого личного со временем, в обретении своего взгляда со стороны. А ведь если в мире неодушевленном время-память — это река, в мире человечьем время-память — это слова, сложенные в стиль. Как атомы разными способами формируются в молекулы, трансформируя энергию Творения в энергию связи, так и слова — эти сгустки времени, соединенные формами в стиль, хранят в нем энергию Создателя.

И если, условно говоря, одиннадцатого числа девятого месяца первого года третьего тысячелетия новой эры очередной большой взрыв в очередной раз высвободил много энергии, вернув Создателю часть того, что он затратил для предания структуры — то махонькую долю этого долга, который не нужно возвращать, ухитрился спрятать в стиль герой — автор романа. То есть не герой, поэт!

«Жизни собрались в повесть, потом в роман, но в апогее сюжета антигерой устал идти вместе с героем, стал распутывать узелки, и, насолив автору перед самой кульминацией, выпал из сюжета»…

Ни благочестивая Ута Гайст, во имя спасения, равного тогда любви, вывезшая Логинова из России в Кельн, ни Игорь Балашов, ни Маша не знали, что Логинов завел дневник, не лишенный, между прочим, литературной претензии. Впрочем, может быть, за литературную претензию принимается наличие стиля, очевидно присущее Логинову. В речи, в манере, в одежде. Чего стоит широкополая, еще в Москве ношенная шляпа с серебряной брошью в виде буквы «L»? Как бы то ни было, дневник существует, и изложенные в нем соображения и факты, а также многочисленные примечания, особенно мелким, но ясным почерком, стали основным рабочим материалом при написании этой «логиновской» части, причем не столько при восстановлении фактологической структуры событий, происходивших с героем и вокруг него, сколько для понимания самим Логиновым их иерархии в его личном времени.

Литературе в дневнике Логинова место отведено скромное. Если за время, проведенное в Германии, кто-то его интересовал из персонажей, то, судя по записям, Гамлет, несчастный принц датский. Логинов, рассуждая сам с собой, высказал сомнения в том, что шекспировский герой столь уж велик умом и душой, как о нем отзывались критики, и не столь озарен любовью, сколь местью. Гамлет, по Логинову, образчик того, как калечит месть и жажда справедливости не великий, но развитый, изощренный ум и сердце, уму подотчетное, если не подчиненное. Вот что побудило Володю Логинова сравнить себя с датским принцем. Продолжая рассуждения, он все же отводил Гамлету пьедестал, хоть и иной пьедестал. По его мнению, суть героического в литературе (это в смысле героя нашего времени) — не в отличности Онегина ли, Печорина ли, от толпы при типичности главного недостатка, изъяна в их органонах, а в ином. Из теории относительности известно, рассуждал Логинов, что каждый предмет по-своему осуществляется во времени и что вблизи предметов большой массы время течет медленнее. В мире одушевленных предметов, продолжал Логинов, роль массы, по первичной гипотезе, выполняет душа, хотя душа — определение слабое, но налицо факт, что вблизи некоторых личностей время физики окружающих меняется. То есть как будто вашу простую жизнь начинают записывать на специальную пленку, и вы понимаете, что ваш путь остается в амальгаме неспешной памяти, и волей-неволей, если вы еще не превратились в нулевую массу, принимаетесь смотреть сами из себя на себя со стороны и сверху, то бишь находите в себе ту самую душу, которая равна готовности замедлиться и оценить себя в перспективе чего-то более значительного, вытянуть себя за волосы вверх. Хотя почему именно вверх? Видимо потому, что физическая масса тянет человекотело вниз.

Эти и подобные им рассуждения мелькают в дневнике Володи Логинова пунктиром, причем лишним человеком — этаким продолговатым, как труба, предметом, рядом с которым замедляются жизни душ окружающих предметов — чаще всего выступал не сам автор, и не его друг Балашов, и не балашовская подруга Маша, а случайно встреченный старик-еврей с нередким среди этого народа, но емким и символичным именем Моисей. Пожалуй, одно из наиболее выпуклых прямых упоминаний о Моисее (естественно, имеется в виду Моисей Пустынник), по времени скреплено с событием, оказавшим на жизнь Логинова по странности решительное влияние и придавшим его движению в пространстве очередной и, возможно, последний стежок…

Итак, по следу логиновского пунктира… Осенью 2002 года Логинов, то есть через год после скандала и мордобоя в редакции, вопреки собственным ожиданиям, все еще служил на «Радио Европа — Германия». Его голос по-прежнему разносил по миру сообщения о событиях в Афганистане и соседних странах, о последствиях «несокрушимой свободы» в горно-пустынных условиях, и об особых талантах местных эмиров извлекать пользу из намерений западных «освободителей». «Ах, свобода, ах, свобода, ты пятое время года»…

…Вопреки — потому что к «западным освободителям» и к их новым друзьям-эмирам Логинов относился чем дальше, тем хуже, чего и не скрывал в подготовленных им материалах. А его все еще терпели! Он словно повторял путь диссидентов-западников, выдворенных из СССР в 70-е годы ближе к идеалу и заработавших язву на быстром разочаровании… Но его — терпели. Один из новых знакомых, близких к кадровикам (оказывается, и к кадровикам можно быть близким), под большим секретом шепнул, что Логинова давно бы рассчитали, но сам Шеф наказал терпеть. Логинов решил этим пользоваться, пока не уволят — а уволят его скоро, был убежден он и каждый вечер принимался искать билеты на следующую неделю в Москву. Его журналистский инструмент можно стало сравнивать не с пером, а со скальпелем. Он выпускал кишки американским военным, чинившим беспредел в афганских провинциях, и снимал скальпы с их афганских ставленников, пинал под зад немецких политиков, проповедующих скорое перевоспитание заблудших варваров и демократию на Гиндукуше; он позволял себе совершенно недопустимое в Германии сравнение нынешней войны за демократические ценности с советским вторжением 1979 года! И, о боже, терпели! Но еще пуще, чем американцы, немцы и афганцы, страдал от логиновских нападок туркменский диктатор Туркменбаши. Даже в столь же ревнивом, сколь узком мире людей, занимающихся по профессии или же по иным причинам столь специфической темой как «туркменская диктатура», за Логиновым быстро признали первенство! С ним стали советоваться эксперты, а противники Баши нередко звонили ему из своих секретных зарубежных убежищ, дабы высказать благодарность и поддержку.

Нет, Логинова не терзало его кельнское одиночество — как раз напротив, после ухода Уты Гайст оно обрело, наконец, то качество полноты, за которым он и двинулся в германские края, и позволяло разбирать себя на элементы, как бессемейному автомобилисту машину, в собственном гараже. «Прежде чем спрашивать, чего ты хочешь, ответь, чего ты боишься больше — от плоти зависимости, от потребности души, или несвободы духа?» Логинов в отсутствие Уты уже ясно отдавал себе отчет в том, что и полное одиночество (имеется в виду одиночество духа, потому как хозяин логиновского тела вовсе не впадал в аскезу и, по необходимости этого тела, удовлетворял ее, пользуясь обилием вокруг многочисленных сотрудниц радиостанции) — и полное одиночество дух не высвобождает, не означает воспарения над выжженным полем души.

— Свобода духа дается ясностью, — так сказал Логинову старик-еврей по имени Моисей. Сказал в один из приездов журналиста в прикельнский городок Фрехен.

Моисей служил для Владимира образцом длинного и полого предмета, вблизи которого собственное время начинает течь иначе, а именно «протекать», а не «пробегать». И Логинова все больше тянуло заглянуть во внутреннюю полость трубы, потому что ему мерещилось, не удастся ли таким образом, сквозь сей увеличительный прибор, в медленной ясности различить, наконец, путь от маленького человека к очень большому? Как раз-таки к обретшему ясность.

А только в возможность самому стать подобной трубкой ему не верилось, как будто он угадывал в себе незрелость, но не отрицательного, а, скорее, положительного свойства — недопрожитость, а, значит, жизненную перспективу.

Или то лишь сомнение в возможности достижения полного освобождения духа?

Как бы то ни было, во Фрехене ему виделась возможность найти ответы на некоторые из тех вопросов, которые встали на его собственном пути к ясности. Вот, к примеру, один в их череде: откуда в нем такая абсолютная, на заклад всего его строя духа, ясность, что американская «неограниченная свобода» несет афганцам, да и всем остальным, включая самого Логинова, ущерб и несвободу, но если освободить тех же туркмен, если устранить их диктатора, хоть покушением, хоть высадкой дерзкого десанта (только не американского, а «логиновского»), то степень свободы в мире возрастет. А логиновский десант — это тот, который избавит от деспота, и сразу обратно. Не уча свободе и демократии… Свобода освободится. Но от чего? Отчего если талибов или баши изгонят американские морские пехотинцы, то свободы, этой энтропии, станет меньше, а если добровольцы-логиновцы, то больше? Ну откуда такая убежденность, черпаемая не в убеждениях рассудка, а в чем-то ином, как раз и начинающем «протекать» вязкой ртутью вблизи значительных явлений жизни!

Только спрашивать у старика про ясность вот так, напрямую, Логинов не решился. Да и что Моисею из Фрехена до афганцев, у него своя история тысячелетнего постижения свободы за плечами.

Но про туркмен и их диктатора однажды все-таки спросил, рассудив, что Туркмения как бывшая республика СССР немолодым эмигрантам с Кавказа может оказаться в их жизненных путях территорией знакомой. И вечер для того выдался подходящий…

Был день, когда информационные агентства мира передали сообщение, удивившее в Германии как тех, кто вообще не слышал о существовании Ашхабада, так и тех, кто был убежден в благополучии сего государства, уже живущего в золотом веке. В центре столицы на создателя золотого века, Туркменбаши Великого, было совершено покушение. Автомобиль президента, судя по официальному заявлению государственного агентства «Туркменхаваеллары», попытались отделить от сопровождения, перекрыть путь КамАЗом и обстрелять из автоматического оружия. Но охрана сработала столь справно, что глава государства, как он сам рассказал в камеру государственного канала «Ватан», даже не заметил покушения и в неведенье въехал во дворцовые ворота. К вечеру Баши огласил имена заговорщиков — среди которых перечислил всех главных оппозиционеров из числа бывших министров, сумевших за последний год под разными предлогами бежать из страны. Сильные мира сего, особо не медля, осудили террористов, правозащитники, напротив, обнародовали релизы, гласившие, что покушение — спектакль, придуманный для того, чтобы с благословения мировой элиты и под лозунгом борьбы с террором мелким гребнем пройтись по стране в поисках инакомыслящих…

Логинов отправился в город Фрехен, будучи переполненным историей, произошедшей в Ашхабаде. Он уже знал то, что в Туркмении было известно всякому подростку: «мерседес» туркменского президента бронированный, его не возьмешь не то что автоматной очередью, но и ПТУРом, как показало покушение на президента Грузии. На Шеварднадзе не пожалели аж два снаряда, а ничего, остался цел. Володе это было известно тем более, что оба «членовоза» бронировали — тюнировали в фирме, расположенной напротив «Радио Европа — Германия».

Главный информант Логинова по туркменским делам, четвертый сын Пророка Чары, посоветовал редактору не спешить с выводами.

— Без огня нет дыма, Владимирыч! Дай время и денег дай, я тебе раскопаю все кое-чего. Много копать придется, и не в одной Туркмении.

— А где?

— У мудреца в бороде… В Ташкенте, обязательно в Москве, в Анкаре и в Вашингтоне. Что мне тебя учить… Оппозиционерам не верь, правозащитникам не верь, а Баши и подавно не верь!

Логинов остро ощутил свою беспомощность. И дело не в зависимости от Чары, хотя ему даже неизвестно, где сам Чары находится. Что уж говорить о большем! Дело в ином…

И на этот раз передачу Володя записал короткую, воздержанную — не передача, а так, полуфабрикат… И отправился к мудрецу.

— Я в сомнениях, — объяснил он Моисею, — почему во мне протестует «я» от мысли, что американцы освободят афганцев, уничтожив муллу Омара, но страдаю, что туркменским освободителям не удалось избавиться от своего тирана? Я знаю, все это далеко от забот вашего народа, но не едина ли мудрость?

Логинов неспроста решился заговорить со стариком Моисеем об афганцах и туркменах, поскольку старик не делал секрета из того, что обзавелся радиоприемником и слушает по ночам его передачи.

Вот старик — хотя, может статься, вовсе и не старик, а лицом постаревший мужчина, — сидит напротив него, одного с ним роста, тоже сухой и жилистый, и хочется думать, что и Логинов через двадцать-тридцать лет сохранится в таком образе. Кажется, похожим был дед Логинов. Тот прожил сухо и долго, несмотря на тяжелое ранение под Сталинградом. Отец говорил, он умер в уважении. Хотя Моисей порой употребляет иное слово, которое хотелось бы примерить к деду и особенно к себе — в ясности.

— Ты хочешь умом распутать узел, который развязать можно только руками! — дал ответ Пустынник. Он говорил ровно, хотя орган его души гудел! — вот какова мелодия судьбы! Молодой русский пришел к нему с вопросом об оправданности убийства одного. К нему, которому в жертву предстоит принести тысячи! И все равно ответ не столь ясен.

В том-то и дело. В ясности.

— Руками, потому что глаз не видит всех переплетений. Глазу нужна ясность пути созидания.

Логинов представил себе, что решение его вопроса — действительно сложный узел с двумя спрятанными краешками — «да» и «нет», и он в уме пытается разобраться в лабиринте линий. И не может, потому что его ум не четырехмерен, он не обладает способностью видеть предметы в перспективе их создания. Способностью Эйнштейна. Зрением Пикассо.

Логинов вспомнил, как силился понять четвертое измерение, когда только вернулся из Афганистана. От конкретного его воротило, от дурных мыслей отвлекало только абстрактное. Только чтобы взгляд не останавливать на окружающих его лицах. Но мастер боевых искусств Коваль доходчиво объяснил ему смысл четвертого измерения в самом практическом приложении: «Если муха разучится летать, то станет муравьем», — сказал он, загадочно ухмыльнувшись, как будто знал еще что-то об этом, но не был уверен, стоит ли посвящать в это ученика. И все же добавил: «У мухи третье измерение — крылья, у человека четвертое — память». Мастер Коваль умел видеть, как завязываются узелки боя, как рождается движение противника. Не умом, а тренированной рефлексией тела. Трехмерный многогранник на двумерном листе бумаги неопытному глазу покажется рассыпавшимися в хаосе спичками, выпавшими из коробка.

Логинов рассказал Моисею о словах мастера Коваля. Пустынник отхлебнул чаю, поднялся, подошел к окну, высоко посаженному в стене. По стеклу восьмерила муха, а за ней, в четырехмерном мире, осень превращала пригорок и лес за ним из густо-зеленого в зелено-желтый. Она, с немецкой педантичностью, не пренебрегала мелочами и не проявляла поспешности… Человеческий глаз не мог ухватить и сохранить в памяти движение ее кисти во всей полноте и глубине, но чуткая душа, будучи вооруженной иным зрением, иной памятью, умела угадать в целом и в детали отдельного листа гигантское изменение.

Пустынник жестом подозвал Логинова.

— Поймай двумя пальцами муху, — произнес он и щелкнул по стеклу. Логинов послушался слов, произнесенных скрипучим голосом. Свет, стелющийся из окна, мешал ему увидеть трехмерную петлявую муху, но он принялся охотиться за ней, хоть и понимал умом бессмысленность такого занятия. У насекомого оставалось на целую степень свободы больше, чем у смыкающихся в пустоте пальцев. Старик не смеялся. Он вернулся к кровати и, усевшись на нее, принялся за чай. Ноги он подтянул под себя, дабы не мешать погоне, которая шла уже по всей комнате. Наконец, утомившись, гость уселся напротив. Отчего-то на душе его полегчало.

В 91-м году, когда в Москве случился первый из путчей, Логинов пришел в живое кольцо защитников Белого дома и президента России Ельцина, выступившего за государственный суверенитет этой страны против президента СССР Горбачева. Он оказался на Садовой, где погибли люди. В четыре часа ночи живое радио донесло до Садового слух, что сюда движется спецподразделение «Альфа» в штатском. И тут же на Садовом отключили фонари. Ему стало жутко. «Как отличить гэбэшников от своих? Тьма вокруг, хоть глаз выколи!» — стал мучить его вопрос, на который не находилось ответа, и, больше чем опасность быть убитым или травмированным, его страшила перспектива бессильного и бесцельного поражения, неоправданности жертвы. Единственным источником света служил в тот час догоравший после известной стычки с бронетехникой баррикадный троллейбус. (Потом двурогого выставят в историческом музее, на Тверской, у здания бывшего Английского клуба.) А тогда троллейбус травил воздух гарью жженой резины, но не давал поглотить Кольцо кромешной тьме.

— Что стоишь, идем троллейбус сдвигать, баррикаду восстановим.

Ветеран-«афганец» толкнул Логинова под локоть. Защитников на Садовом осталось мало, человек семь, троллейбус стоял на ободах, баллоны давно лопнули.

Двигать его всемером казалось делом безнадежным, но они старались, и за стараниями не заметили, как рассвело. Рассвело, и ясно стало, что за бессмысленным занятием страх и время прошли, и вопрос Логинова об осмысленности жертвы утерял значение. Штурма так и не было, и не было больше СССР. И он запомнил, спасибо парню-«афганцу», ткнувшему под локоть: бесперспективное, но осмысленное дело лучше иного убивает страх.

Как теперь с мухой?

И Логинов, и старик молчали. Черный, особого вкуса напиток заменял слова.

Но вдруг старик несуетливым будто бы жестом вспорхнул ладонью, и Логинов услышал сдавленное жужжание. Меж пальцами семенила лапками муха.

— Как? — выдохнул Логинов.

— Нет движения в случайности — это ясность.

Логинову пришло в голову, что Моисей вряд ли знает про Пикассо, но только даже испанцу вряд ли удалось бы отобразить полет трехмерной мухи.

— И ты сможешь. А свобода только творцу дана. В отличие от ясности. Поэтому ребенок ищет свободу, а старик — покоя. Покой — тот чугунный утюг, который выгладит узлы на нитке памяти.

Моисей отпустил муху, и она, рассерженная, пролетела мимо логиновского носа.

— Значит, диктатора убивать бесполезно? И «неограниченная свобода», равная лжи богатого перед бедным, равна моей свободе идейного заговорщика, заговорщика, лишенного личного интереса? Вы понимаете вообще меня, Моисей?

— Разве покой — это бездействие? Напротив. Покой равен освобожденной памяти, а она равна времени, пропущенному через себя. Ты понимаешь ли меня, молодой устат? Ты двадцать лет назад поехал в Кабул познавать правду, потом ты вернулся оттуда воевать против тех, кто послал тебя воевать, и тоже за правду. Теперь ты поднял сердце и перо на войну против тех, кто тогда победил тех, которые посылали тебя воевать за неправую правду. Выходит, ты слеп, молодой устат, а если так, то кто пообещает тебе, что завтра ты не станешь воевать против тех, кто сражается с теми, которые победили пославших тебя освобождать не знающих правду! Слепому не найти конца у круга. А слепец, убив злодея, породит двух!

— Почему? Значит, убеждение само по себе не несет освобождения? Чистая цель не обещает еще очищения?

Старик ткнул пальцем в воздух.

— Иди ищи муху. Не убеждение, а зрение. Зрение пальцев. Зрение полноты. Полное зрение. Ты прав и прав теперь, молодой устат.

Моисей произнес это ровно, но Логинову показалось, что в его голос вплелась серебристая ниточка раздражения.

— Кто может увидеть мир в полноте? Я не могу! Я не могу видеть всех последствий моего выбора. И вы вряд ли можете. Предполагается, что это по силам Богу, но и то — лишь рабочая гипотеза.

Моисей покачал головой.

— Ты не можешь даже полета мухи предугадать. Как же ты хочешь освободить афганца, если он свободней тебя?

Логинов согласился. Он ведь и сам пришел к такому, только по иной траектории мысли. Загвоздка же для него состояла в том, чтобы понять, как же чертов Моисей схватил муху! Петля полета этого насекомого подчинена закону математической случайности, которую как раз таки нельзя угадать. Как нельзя наперед увидеть свободу афганца.

— Зрение целого дается не расчетом, а подобием, — ничуть не упростил положение Логинова старик, чем вновь вызвал в нем приступ раздражения. Владимир ощущал чары, под которые он попадал тем более, чем менее мог объяснить их природу. Лучше бы знать, что хозяин — хасид, мистик, что он ищет подобие в буквах. Каббалист, изучающий подобие мира космоса миру человека. Но муха меж пальцами? Откуда старик знает, как видеть подобие в законах случайных чисел?

Логинов вспомнил слова Тютчева, что космос — это хаос. И еще уроки высшей математики, доставшиеся ему в прежней жизни. Там говорилось, что хаос отличается не одной лишь невозможностью предугадывания будущего шага по прошлым шагам, но ясностью подобия. Господи, да ведь это Балашов! Балашов с его Бенуа Мандельбротом! Чем больше хаос, тем яснее, хоть и сложнее в нем подобие. Если убрать сиюминутность… В этом одно из величайших открытий математики конца ХХ века! Открытие структуры в хаосе вровень стоит с открытием структуры времени и относительности его в мере с пространством. Только, как сообщил Логинову однажды Балашов, это открытие в отличие от эйнштейновского осталось незамеченным, поскольку с временем за пять тысяч лет люди культуры как-то обжились, а с хаосом — пока нет… (В дневнике Логинова даже есть нервное высказывание о том, как бывает в жизни — колоссальная идея вдруг возьмет и обживется в самом обычном мозге… Скорее всего, Володя имел в виду Балашова, вместившего в себя подобие Бенуа Мандельброта. Логинов не вполне простил Игорьку интервью с «осиными тропами» нахождения решений.)

Ломкая линия хаоса, развивающегося во времени, в каждый момент зависит от случайности и убегает от угадывания, от продолжения самой себя в видимой логике, словно муха в страхе быть пойманной. Однако, замирая по истечении своего личного времени в янтаре вечности, эта самая линия, только взятая в полноте безвременья, обретает ясные черты самоподобия, измеренного тем самым Бенуа Мандельбротом! Она подобна самой себе, с какой бы степенью микроскопического увеличения мы ни присмотрелись к ее петлям. В вычлененной структуре подобия и есть ясность, есть та самая личность и ее пресловутая «цель жизни». Не потому, что из многих возможностей состоялась одна, а потому, что хаос — это и есть проект осуществления всех возможностей в рамках отдельной личности, одного закона подобия!

Ясность… Что есть ясность? Ясность — это знание, что было бы, если бы Логинов уничтожил тирана. Или, беря более простой пример, уверенность, что изменилось бы, если бы Володя Логинов уехал не в Германию, спасаемый Утой Гайст, а в Швейцарию, спасая итальянку Феретти. Или если бы не связался он с Балашовым, не оказался бы на пути боевиков Руслана Ютова… Или, снова усложняя, если бы не родился он вообще.

Об этом стоит поинтересоваться у Моисея.

— Ты хочешь сразу увидеть мир глазами Бога, молодой устат? Не спешишь ли? Подобие нуждается в восстановлении. Порой для восстановления подобия Бог требует убрать с тела земли целый народ, а не его тирана! — лицо старика озарилось, словно его осветило солнце, так что Логинов даже бросил удивленный взгляд на окно. Но за ним — сумеречная осень. Пятое время года.

— Разве не признается Всесильный в ошибке своего замысла, убирая с тела земли меня, а не тирана? Если я был рожден, то был рожден для чего-то, так ведь? Не слишком суров ли выходит ваш Бог Израиля? — когда Логинов выговорил эти грузные слова, ему пришло в голову, что он уже когда-то раньше познакомился с Моисеем, только в ином обличии. Но что за обличие имел предтеча нынешнего Пустынника, он вспомнить не смог.

— Это ты для него слишком велик, чтобы он считал тобой то, что ты есть! Беда в том, что то, что ты есть, не видит подобия и не знает о тебе. Но только ты можешь убить твоего тирана, а не то, что ты есть.

Чай у Моисея был хорош, крепок. Логинов подумал, что все-таки ходит к нему ради чая. Иначе трудно понять, зачем. Вот ведь, казалось, уже возникла большая ясность, и сразу же рухнула пирамидой из цветных кубиков. «То, что я есть…» Можно было бы на последние слова наплевать, если бы не муха. Бесполезная, случайная, не ведающая, что она и есть самое сильное подтверждение космической теории Моисея Пустынника. Но, может быть, и в фасеточном глазе старика он сам, Логинов Владимир — такое же подтверждение? И путь, кажущийся самому Логинову Владимиру хоть подчиненным логике и воле, но оттого не менее случайным, стоит лишь заглянуть на год вперед (а то даже более случайным от следования логике и воле — как бы мог сказать старик, логике слепого), видится иудею не распутанным, нет, а угаданным в целости, раскрытым и увиденным в ясности благодаря ключу, схеме подобия, специфически «логиновского» подобия!

Логинов поежился. Не хотелось быть мухой, угаданной кем бы то ни было. Ему захотелось поскорее покинуть старика, вернуться в дом, где он сможет выпить одиночества ради возвращения простоты. Хотя бы той кажущейся простоты, до которой он дорос и дозрел. Не домой, но хоть в дом. Потому что ему в тот период жизни казалось ясным: домой, раз уйдя в путь к «тому, кто я есть», уже не вернуться никогда.

Моисей не стал удерживать путника.

Логинов отправился в Кельн пешком. Идти предстояло долго, по пути то и дело приходилось оборачиваться, чтобы не пасть жертвой велосипедистов. Но путешествие оправдало не только себя, но и предшествовавший ему день. Возникла если не ясность, то прояснение. Завтра он выпустит передачу о покушении, но в ней не будет чрезмерной журналистской настырности и обличительного заряда. Он спокойно изложит версии… А, придя глубоко за полночь домой, он сел за стол и сделал в дневнике запись, которую любопытствующий читатель найдет в приложении к этой части книги. Писание не отняло у него много времени. Перед тем как сесть за стол, он тщательно выбрился, вопреки укоренившейся с молодости привычке если и делать это, то исключительно по утрам.

По поводу мухи, которую в назидание молодому освободителю туркменского народа Владимиру Логинову поймал старый мудрый еврей.

Я сперва представляю такой мухой себя. Себя — мухоподобным. Я только думаю, что знаю, куда полечу. В третьем измерении. Петляю в нем, потому что в стремлении к цели мне мешают миллионы случайностей. Но еврейский Бог четырехмерным глазом видит меня на трехмерной плоской ладони, прихватывает двумя пальцами за крылышки и переносит на иную линию судьбы, сохраняя рисунок ее кристалла, видимый ему. Но мне бросок в иное кажется порывом ветра. И где моя свобода? И стоит теперь возмущаться, ползти назад, в «допереносье», и снова к избранной мною цели? Или посмотреть на старую цель с новой точки обзора? Или выбрать новую цель, признав в произошедшем вспомоществование, а свободу закрепить в потребности двигаться так, чтобы меньше и меньше зависеть от случайностей? То есть в обладании четырехмерным глазом старого еврея по имени Моисей.

Только по силам ли мухе увидеть изнутри себя свой полет в четырехмерной развертке? Заложен ли в ней для такого биологический механизм? Хотя я забыл: ведь она сейчас и есть я!

Но теперь муха — не я. Я журналист. Наблюдатель. А муха — это афганец. И еще есть четырехмерный бог. Петляния бойкого насекомого совсем уж непонятны мне, но многопалый американский бог, в убеждении, что он четырехмерен по сравнению с ней, ловит ее огромной ладонью и… И выпускает из пространства трех несвобод на его четырехмерную волю! А по мнению наблюдателя Логинова, наоборот, засаживает ее меж плотно пригнанными стеклами, в плоскость. А по мнению мухи? Есть ли для нее разница? Если ее глаз двумерен, то нет. А если трех? Или, того хуже, четырех? Если муха-афганец умеет слушать полет мухи так же, как умеет старик-иудей? Если его глаз различает свободу шире, чем его освободитель, американский бог? Твой бывший бог, Володя Логинов… Твой до «переносья». Как найти критерий выбора Володе Логинову? Где в этой теории относительности постоянная, обязательная для любой настоящей теории? Володя Логинов отвечает просто, поскольку видел тех самых афганцев, которым свободу понесли тогдашние гомо-советикусы. Володя отвечает: просто нужно точно знать, как и зачем живет душман! Настолько точно знать, чтобы видеть, отчего этому извоевавшемуся, недоедающему душману его мир, его война, дороже благополучия под дулами иностранцев.

Старик-еврей сказал мне сегодня: свобода в отличие от ясности дана одному творцу. Поэтому ребенок ищет свободы. А старик — покоя. В покое выпрямляются складки памяти. Те складки, которые образуются от укладывания четырехмерного в трехмерное.

Можно ли допустить, что старик-иудей углядел мысль про молодых американцев, которые ищут простой свободы, и старых афганцев, которые нечто важное несут в себе о покое? Или все выводы старика-еврея исходят из подобия, увиденного в истории его народа?

А еще Володя Логинов думает, что если говорить о таком зрении, которое яснозрение, то американцам, пришедшим в Афганистан, там свободы не нужно. У себя, в своем доме, пока нужно, а там — все равно, в общем-то. Больше все равно, чем шурави. Конечно, есть там правозащитники, есть люди доброй воли… Но не они уже задают формулу подобия! Вот! А кто? Кто в тот или иной исторический период задает формулу подобия нации, народа, группы?

А в России? Володя Логинов думал, да и сейчас остался при мысли, что Ута Гайст хотела этой самой свободы для самого Володи и для всей России. Но только получилось как всегда. А отчего? Теперь Володя Логинов понимает отчего. Оттого, что желание и представление Уты Гайст не исходит из высокой степени ясности. Ведь есть свобода атлета, а есть свобода мудреца. Последняя — это, видимо, свобода по ясности. Гамлет не лучше других, но он — свободнее, потому что видит яснее других. Вот секрет его привлекательности для еврейской культуры.

Но есть и иная свобода. Это свобода от времени. Может быть, та главная свобода, за которую воюет афганец. Не воюет даже, а живет жерновом, перемалывающим в гигантской кофемолке Гиндукуша время, стоит лишь последнему завязаться в зерна некоей материи, которая, по велению иных, словно кофе, подлежит, оказывается, продаже, да еще по великой цене!

Володя Логинов не забыл рассуждение писателя Балашова, которое, может быть, стоит мессы. Главный образ Века. Смертник в погоне за Всадником Времени. Свобода как ценность — это высшая осмысленность себя. Но ничто так не лишает осмысленности себя, как нарушение сакральной связи себя с единым общим временем. То интимное, что определяет закон подобия, способ укладывания «себя» в «мы», «себя» в «свою судьбу», «себя» в «судьбу народа», «себя» в Историю, «себя» в янтарь застывшего времени, «себя» в «Себя», наконец! Но если обретена ясность себя как «Себя», то можно устранить тирана. Если и из этой ясности исходя тиран — тот вор, тот Всадник Времени, который спешит с горстью кофейных зерен в свои чертоги! В пригоршне зажимает ту самую твою свободу!

Если он покушается не на хлеб, не на право свободного слова, а на иное право. Право на обустройство во времени. Всякое зло — это средство приоткрывания добра. Проблема не в том, как бороться с «тираном» ли, с «терроризмом» ли, со Смертником ли, а в том, какие трансформации претерпевает в этом процессе борьбы Володя Логинов и любой иной освободитель!

Поэтому освободителю мало быть добровольцем. Ему надо быть и мудрецом, и четырехмерным хирургом, который ясно отделит на хирургическом столе «несвободное» от «свободного», с точки зрения старика, увидевшего муху в остановившемся времени. А тот, кто приходит с обещанием свободы и с хлебом в руке, но забирает за это самое ценное в валюте черных зерен — тот будет сам перемолот вечным афганцем в кофемолке Гиндукуша. Странно, что кабинетный интеллигент Балашов пришел к этому выводу раньше, чем полевой аристократ Володя Логинов. Только кабинетному интеллигенту Балашову смертника живьем не увидеть. Муху меж пальцами ему не зажать. А жаль…

Но что отсюда следует для Володи Логинова? Каков, так сказать, практический итог движений руки и ручки?

Итог в хирургической ясности, что касается туркмен. Итог в том, что Володя Логинов вечером 25 ноября 2002 года подготовлен к ужасающей негуманностью мысли старика-еврея, что иногда из (и для) состояния ясности Бог убирает не тирана, а целый народ, родивший его, порченный им. Ужасающей? Разве мысль сама по себе может быть ужасающей? Или же то, что родилось в образе, уже закреплено в бытии? Итог в том, что Володю Логинова что-то ждет еще в жизни, рассмотренной в перспективе поступательного времени.

Как бы то ни было, с очевидностью на сем закончил свое существование свободолюбец западного рационально-гуманистического образца Владимир Логинов!

Ирония судьбы Логинова проявилась в том, что на этот раз он не рассчитывал ни на какую бомбу, а она взорвалась, причем под ним. Тут сложились, а не вычлись обстоятельства. Мировая аудитория, вероятно, не обратила бы внимания на его рассказ о так называемом покушении на Великого Сердара. С теракта в США и начала афганской кампании тон европейской прессы изменился, так что факты, изложенные Логиновым, выглядели — как это стали называть — «маргинальными». Ну и что, что американцы и турки сдали диктатору план вольнодумцев-заговорщиков, которые на них рассчитывали? Ну и что, что Баши после этого устроил спектакль с покушением и пересажал не только всю оппозицию, которая на самом деле собралась его не убить, а перехватить по дороге, привезти в парламент и заставить отречься от трона… Он пересажал все, что движется и говорит по-русски? Ну и что! Может быть, это так, а, может быть, это конспирология и все наоборот? Что, если это русские все подстроили?

Как будто вдруг время опустило занавес, и факты оказались низведены до версий, а гипотезы — до домыслов. Даже если б ученый обнаружил неопровержимые улики того, что Вавилонская башня рухнула в результате чудовищного заговора ассирийцев, сегодняшний вавилонянин почесал бы в затылке и произнес: «Вредный народец эти масоны. Чего от них еще ждать… Хотя… Хотя, может быть, это будущие исламские террористы на Вавилонской башне отработали политтехнологи». Всем все ясно еще до того, как что-то произошло, хотя никто ничего наверное не знает…

Да, публика не заметила бы эфира о событии в Ашхабаде. Зато сотрудники известных служб, ответственные за Азию, за постсоветские страны, принялись составлять докладные. Не прошло и пары дней, как Шефа вместе с другими видными журналистами пригласили на прекрасный прием в британское посольство, и там знакомый корреспондент большой американской газеты по-дружески посоветовал ему не обострять отношений с туркменской властью. Ничего особенного, просто не надо обострять. Не вообще, а именно сейчас. Потому что, на ухо шепнул американец, сейчас решается очень важный вопрос об использовании «нашими» аэродромов в Мары и в Кушке, и тут ставки высоки. Ястребы в Белом доме могут сильно обидеться на немцев. И Шеф согласился быть осторожнее с туркменами, тем более что в республиках бывшего СССР и кроме Туркменбаши есть на кого обращать внимание — это просто галерея автократов. Посмеялись. Американец дружески похлопал Шефа по плечу и подытожил их беседу еще одним советом — свобода прессы в том, чтобы глядеть на вещи в соответствии с целесообразностью. А значит, в той галерее, о которой упомянул коллега, все восковые автократы — разные. Незачем сейчас шевелить Азербайджан. И ради бога не стоит сильно пинать Украину. Шеф про себя отметил и словечко «сейчас», и особенно это «ради бога». Видно, пришло время вместо Логинова нанять какую-нибудь симпатичную молоденькую украинскую журналистку. Или сразу двух. Как раз на днях, в Берлине, знакомый из Фонда Эберта спрашивал, не хочет ли «РЕГ» набрать тех прекрасных украинок, с которыми фонд проводит семинары по овладению культурой свободной журналистики. Случайность? Ноздри Шефа учуяли запах бюджетных денег. Выражение «культура свободной журналистки» ему запомнилось и понравилось. Он решил ввести его в редакционный обиход.

Тем временем подполковник туркменского комитета национальной безопасности Аннамурадов пил не водку, а один лишь зеленый чай. Он кропотливо трудился над отчетом о том, как иностранные СМИ клевещут на золотой век туркменского народа. С отчетом ему предстояло идти к министру. И тут его подвел его кормилец, Логинов. На этот раз «объект» ничем особенным не отличился. Никаких новых разоблачений, одни общие рассуждения. Ну и что, что американцы с турками сдали заговорщиков? Это только подтверждает международное признание Великого Сердара. А то, что не хотели его, Великого, сразу грохнуть, а решили отлучить от престола и судить — так это вилами по воде. Кто подтвердит? Всех ведь пересажали, и больше они ничего никому не скажут крамольного, тут уж к бабке не ходи… Худенький выходил отчетец, и Аннамурадов дополнил его своими собственными соображениями и фантазиями. Логинов — чеченский террорист, он сам имел контакт с заговорщиками и даже с самим Шихмурадовым. Вот и интервью полугодовой давности имеется. В конце концов, Аннамурадов остался удовлетворен документом, вышедшим из-под его пера, и все-таки выпил водки… Но тут беда — подполковника вызвали не к новому и мало что смыслящему министру, а к самому президенту. А оттуда, даже не выслушав, отправили вместе с женой и четырьмя хорошо откормленными дочками в пустынный район Бегдаша, на вечное поселение. «Ряхи отрастили, там похудеете у меня», — такое обидное и незаслуженное напутствие дал Аннамурадову глава государства.

Разбираться с Логиновым президент поручил другому ведомству, а надзор за делом — его руководителю, главе службы президентской охраны Акмураду Раджепову. Посадив за нерадивость генерала Назарова, Туркменбаши ответственные участки стал доверять только ему. Раджепов ознакомился с текстом передачи Логинова и перечитал другие тексты этого охальника, старательно собранные подполковником Аннамурадовым, с его же пометками, которые вызывали у Раджепова приступы смеха. Вот ведь сподобил Аллах незадачливого подполковника определить Логинова в пособники тех предателей, которые посмели покуситься на жизнь Туркменбаши Великого. Посмеяться-то Раджепов посмеялся, но повелел извлечь из тюрьмы и доставить на допрос некоего Рустама.

Непривычная задача встала перед умным царедворцем. Дело в том, что вражину Логинова можно было понять и так, будто провокация с покушением на Сердара — не только повод засадить всех родственников и знакомых тех чиновников, которые записались в инакомыслящие; не только разом прихлопнуть все осиное гнездо осмелевших интеллигентов и взять за горло тех его подданных, кто взял в моду получать вторые, русские паспорта; не только избавиться от тех опасных свидетелей сделок с талибами, которые знают, чем мулла Омар платил за мазут, налом или героином. Хуже! Из прежних сообщений журналиста и особенно из интервью с каким-то писателем при аналитическом навыке можно будет вытянуть вывод, будто в Ашхабаде под шумок «покушения» на Сердара американцы и турки убрали и прямых свидетелей убийства афганского полководца Масуда, которых сперва отправили на «лежку» в тихую нейтральную Туркмению. Например, в пакистанское посольство… Вот корень зла в преступных деяниях Логинова. Вот скандал! Потому что если бы заговорщики сместили Сердара, они бы узнали эту тайну и выдали бы ее русским или китайцам, уже домысливал Раджепов. «А ведь как складно! Ведь именно так можно объяснить то, что турки и американцы действительно сдали ему, Раджепову, тех людей, которые должны были быть им куда милее, чем Баши»… Раджепов не был силен в геополитике, но рассудком человека, который не один год обеспечивал прохождение партий героина через несколько границ, он понимал, что «допущение Логинова» возможно: у турок свой интерес в северном Афганистане, их «першему другу» узбеку Дустуму таджик Масуд поперек горла. Может, так. А может, нет. Только тут на любого не укажешь, когда докладывать придется о поиске логиновских источников. Баши тоже не дурак. Подозрительность заменяет ум. А президент Раджепову предписал не только выяснить, где утечка, но и принять меры самого жесткого характера. Так и сказал президент, как обычно, сам пугаясь и возбуждаясь от своих слов… Но ведь теперь, выходит, генералу надлежит разузнать про тех, кто мог владеть сим секретом… Как обнаружить тех, кто выдал Логинову сведения о хранителях тайны, не выявив этих хранителей? Это если по логике. Хорошенькое дельце! Нет, без Логинова в виде физического тела, которое будет находиться в особняке на Фирюзинском шоссе, тут не разобраться.

Агент генерала Раджепова, посланный на «РЕГ» в качестве узбекского практиканта, приехал, как говорится, к шапочному разбору. Объекта на месте не оказалось. Куда он делся, практиканту толком выяснить не удалось, не говоря уже о контактах объекта. «Все с собой увел», — с обидой объяснил один из бывших коллег, поневоле перенявший до конца года логиновскую передачу. Теперь агенту предстояло два месяца болтаться на «РЕГ» в качестве мальчика на побегушках, а по возвращении его наверняка, вместо похвал и карьерного роста, ждали неприятности, поскольку какое же начальство признает свою нерасторопность…

Но хитрый генерал и не думал оставить в покое рьяного борзописца. Он вспомнил о фантазии подполковника Аннамурадова и, не стесняясь плагиата, приписал Логинова к числу заговорщиков, покушавшихся на святое святых, на Туркменбаши! Но сделал Раджепов это умело, так что само святое святых одарило генерала благосклонной улыбкой. В декабре Генеральный прокурор туркменской республики Атаджанова с высокой трибуны огласила имена предателей-террористов и их пособников за рубежом. Имя Логинова в списке пособников прозвучало первым. Оказалось, что в Узбекистане и на советском Кавказе он подбирал наемников для покушения. В числе наймитов, приглашенных им на дело, значился Рустам, уже ставший к моменту покушения старожилом ашхабадского специзолятора КНБ. Материалы дела были опубликованы, признания преступников транслировало национальное телевидение, в срочном порядке туркменское книгопечатание изменило «Рухнаму» и издало покаяния нескольких заговорщиков. Так что Логинов однажды проснулся знаменитым.

Через несколько дней Ашхабад передал Берлину запрос на выдачу в Туркмению международного террориста Логинова. Еще две недели, и из Берлина поступил ответ — указанное лицо, гражданин России, — на территории Федеральной республики не находится. Раджепову и его людям не стоило большого труда проверить, а не в Россию ли отбыло из Германии то самое лицо. Да, в Россию. Лицо пересекло границу в аэропорту Шереметьево… Прошла еще неделя, как запрос о правовой помощи от туркменского министерства юстиции поступил и в Россию. По неформальному каналу в обмен туркменская сторона выразила готовность передать России чеченского полевого командира Рустама Х., который также участвовал в заговоре против Великого Сердара и владеет сведениями, небезынтересными для России как для главного борца с мировым терроризмом на Кавказе. Естественно, запрос был предварительно согласован с хорошим человеком из администрации российского президента. Москва была напугана покушением на старого друга Баши, друга лукавого, неверного, сукиного, конечно, сына, каких мало, но, может быть, все еще своего! Не дай бог к власти придут вместо него оппозиционеры — так они уж России припомнят, как она их бросила, да еще и выдала. И Москва проявила сговорчивость. Тем паче, что туркмены подошли к коллегам деликатно — России предлагалось даже не хватать Логинова самим, а просто придержать его по-тихому, а уж в Ашхабад преступника доставят сами люди Раджепова. С военного аэродрома в Чкалове. Семейное дело.

В отдельную, для русских не предназначенную папочку генерал собрал те показания Рустама, где содержались намеки на связь Логинова и его подельника Миронова с боевиками Назари и русскими спецслужбами.

Папочка была припасена на тот случай, если русские заартачатся и решат придержать Логинова у себя. Кто там знает, какие у этого скользкого типа патроны! Если Москва вдруг передумает. Папочку можно было хитро отпасовать американцам, которых, насколько знал Раджепов, в Кремле очень даже слушались, хоть на людях строили патриотические мины… Но прибегать к военным хитростям не потребовалось. Кремлю даже и в голову не пришло возражать против обмена. Не стал, конечно, артачиться и глава ФСБ. «После праздников разберемся с больной головы на здоровую», — успокоил туркменских товарищей русской шуткой хороший человек из администрации.

Раджепов отрапортовал Великому Сердару. Тот долго сидел, подперев слабой рукой скулу и вынашивая государственную мысль, достойную книги «Рухнама». Наконец, изрек:

— Надо нам отменить праздники. Оставим торжества.

«А как же твой день рождения, светлейший уродец? Неужели свой день рождения отменишь, а с ним и день конституции? — рискнул высказаться в себя начальник опричников, предварительно опустив к долу глаза и согласно покачав головой. Когда же ты угомонишься, насовсем угомонишься!»

«Хрен вам! Никогда! Ни-ког-да!» — ответил, казалось, Великий Сердар.

Обычный человек не замечает, как над его головой сгущаются тучи, приносимые ветрами обстоятельств, обусловленных, в свою очередь, его действиями. Потому что обычность «человека обычного» в том и состоит, чтобы считать неприятности, на него сваливающиеся, вызванными случайными силами и несправедливостью мира.

«Интеллигент» в отличие от обычного человека пребывает в искушении подозрения, что на нем лежит ответственность, а значит, и вина за ущербы окружающей среды. Но редкий даже среди интеллигентов экземпляр способен разработать искушение вины до способности различать в порывах злых сил действительные последствия собственных помыслов и рукотворных дел.

Мудрый человек, чуткий человек, порой и не зная, что вызвал бурю, изменяет курс еще до первого штормового удара.

Логинов еще со времен первых своих афганских опытов старался определяться в таких категориях. Решил, что должен быть среди чутких. И не раз корил себя за то, что, так сказать, по фактам жизни, попадал в «обычные», или, в лучшем случае, в «интеллигентные».

Но на этот раз он имел повод гордиться собой. Пока туркменский генерал Раджепов принимал свое решение, сам он уже на всех веслах помчался от бури. Хотя угрозы по сути не осознавал и ни от какой бури не бежал. Нет, все просто. Ему предоставился повод, и он им воспользовался. Шеф передал свое решение, что пока о Туркмении передачи делать не следует. Потому что наметился перекос. Нужно больше о Киргизии. И тут Логинову стало ясно — это тупик. Или знак. И он подал заявление об уходе. К обоюдному облегчению. Прощание с редакцией случилось так, как вдруг прощаются с учительницей пения в школе. Вот она была, и вдруг новый сентябрь, а ее уроков больше нет, ты перешел в старший класс.

Попрощался Володя и с Утой. Она ответила на звонок, сообщила, что за границей, в командировке. «Уезжаешь? Всего тебе доброго. Alles Gute, Володья. Кстати, ты оставил трубку черного цвета. Если нужно, я тебе вышлю. Скажи, куда. Нет? Не нужно? Ах, вот как, не дойдет? Ты не в Россию? Тогда тем более, удачи… Пока, пока»…

Мужчина может по осторожной поступи речи угадать, что в жизни его бывшей появился другой мужчина. Даже если эта женщина — немка. Да, у Уты другой. И тут Германия выпита до дна… Захотелось уточнить, кто он. Спросил.

«Немец», — твердо ответила Ута и повторила уже настойчиво: — «Пока, tschuss».

Что ж, Логинову в деле расставаний осталось одно — попрощаться с иудеем. Уте он не сказал, куда надумал отправиться, а тому — расскажет. Да, тот усмехнется, мол, ты все-таки попался в ловушку справедливости и пойдешь воевать с теми, кого счел виновниками большого обмана лишь потому, что сперва поверил в их честные намерения. Но эта усмешка не причинит боли, потому что разрубить порочный круг «логики справедливости» можно только так — осознав свою конечность и собрать себя в одном выборе. Схлопнуть волну из самого себя, размазанного по жизни, в атом…

И этим аргументом он «свалит» непобедимого иудея.

Пустынник знал, что по-своему привязался к Логинову. Не как к человеку, а как к сподручному оптическому прибору, что ли? Но прощание со стороны Пустынника прошло без слез. Решил — уезжай.

…Пустынник, провожая не столько Логинова, сколько след его мысли, взвешивал, каким был бы мир, или хотя бы мир людей, если бы человеку с первых его взрослых шагов ясен становился бы его Джинн Моста, и с этой высоты он мог бы уже отшелушивать очевидно уже случайное. Как бы упростился путь к раю. Такие, как Черный Саат, догадываются об этом. Уже сто веков они догадываются. Потому и требуют жизни без выбора. Но не открыли они пока того, что открыл этот русский: Джинн Моста — не вершина, а сумма сущностей пути. А путь — это не ясность, как хотели бы Сааты. Сааты заменяют путь средней линией, единицей. Но их сумма, вне случайностей поиска, вне метаний сомнения, разобьется в ноль, столкнувшись со Стеной времени. Вот если бы с первых шагов такую зрячесть обрести, чтобы угадывать в себе цельное, чтобы на себя глядеть глазами своего Джинна Моста, на свои побуждения, на красоту мыслей и дел своих. Угадать подобием низшего высшему! Тогда твое право, Черный Саат…

— Куда теперь держишь путь? — задал Моисей Володе вопрос, которого тот ждал.

— В Афганистан… Там хочу разобраться, что такое прогресс.

— Хорошо. Самое ясное место на земле, — улыбнулся иудей. Логинова поразило то, как легко принял тот это известие, словно речь шла о поездке в Дюссельдорф. Ему пришло в голову, что старый еврей скоро оставит этот мир. Он вспомнил о Балашове, о его Бенуа Мандельброте, о том, что в хаосе кроется порядок, если убрать динамику, изъять время… Хорошо было бы Балашову приехать сюда, ступить по его следу и побывать у Моисея… Пусть засмолит в слове эту фигуру, наш писатель. Раз уж он такой прозорливый. Пусть снова пройдет по следам Володи Логинова.

Да, покидая Германию, Володя и в Москве задерживаться не собирался. Ему виделось иное решение — двинуться в Афганистан, на территорию войны. Собраться там из волны в атом… Это обстоятельство развеселило Пустынника, придав его рассуждениям об устройстве мира на принципах двойственности и подобия искомую замкнутость. Другое дело, что обретение ясности в устройстве мира не влекло разрешения одной загадки, которая крохотной занозой мешала поступи Пустынника — чем еще может потрясти человечество тот взрыв, который готовят они с Саатом, если уже была огромная встряска в Нью-Йорке? И что, она исправила дух Человека? Нет, пока только одиночные экземпляры, вот такие как Логинов, обрели понимание лживости западного прогресса.

— А что такое настоящий прогресс? — поинтересовался Моисей, дав Логинову возможность поделиться собственными сомнениями, отлившимися в мысли. Владимир объяснил, что прогресс стал синонимом успехов цивилизации в достижении комфорта, хотя раньше это было представление о непрерывном, неуклонном улучшении человека и человечества и о едином историческом пути всех народов. Перерождение одного в другое закономерно, оно — в природе человека, но самое главное в том, что нет единого исторического пути так называемых народов, и Афганистан — то место, где сжигается эта ересь, ересь «прогресса вперед». А есть другой прогресс, это, можно сказать, «прогресс назад». Об этом пишет один мой товарищ…

— Тот самый Балашов? — угадал Пустынник, вспомнивший ту передачу, то интервью Логинова с «лисицей-писателем», про которое часто вспоминал, о котором думал чаще, чем о пище для тела.

— Тот самый, — удивился и даже снова разозлился Логинов, но добавил, что если тот поедет в Германию, то получит от Володи совет навестить Моисея.

— Пусть поторопится. Я здесь ради «прогресса назад», — произнес Моисей с самым внушительным видом странную фразу и этим снова удивил Логинова. Володю задело то, как «без слезы» иудей расстался с ним навсегда, а о Балашове, однажды услышанном по радио, вот так отозвался.

Но, в определенном смысле, вот так, сухо и насухо, уехать было проще…

Первой перемену, произошедшую в Логинове за его недолгую, в общем-то, иммиграцию, отлила в слово Маша. Они с Балашовым встретили товарища в Шереметьево на авто, приобретенное писателем с «немецкого» гонорара за «афганский» сценарий. Но водила авто Маша, единственный раз напомнившая писателю, кто собственно этот сценарий создавал. Сам Балашов намеревался отложить деньги на отпуск и на сберегательную книжку, но смирился. Зато теперь его возили на собственной машине немецкого производства!

— На лицо ты подобрел, террорист ты наш Володенька, только вместо спинного мозга в позвоночнике стальной стержень. Ты расслабь спину, а лицо напряги, сосредоточься, а то обуют тебя здесь — это город-герой Москва, если помнишь.

Маша, кроха, уверенно разглядывала Логинова снизу вверх, как будто ей вернули одолженную кому-то собственность. Балашов при этом загружал в авто логиновские баулы и ворчал, что товарищ умудрился все же поднажить добра на чужбине — вещи с трудом разместились в багажнике.

— Это мысли. Мысли — понимаешь? В Германии они в виде слитков, а здесь в виде компоста.

— Ничего подобного. Просто здесь даже компост имеет свойство мысли. А там — свойство удобрения. Поэтому там интеллигенции мало, а еды много, — отрезала Маша и понеслась.

Логинов изрядно отвык от российской манеры езды. Каждый обгон по правой полосе вызывал в нем чувство протеста.

— А где ты здесь разметку видишь? — старалась пресечь его претензии гонщица. Балашов на заднем сиденье молчал. Почему-то ему стало грустно — бог знает какой, но не такой он представлял эту встречу. Хотелось обняться, объясниться, скинуть с плеча длиннохвостую ящерицу недоверия, спутницу разлуки!

В районе Речного они въехали в пробку. Глядя на лица людей в окружающих их машинах, Логинов представил себя помидором на рыночном лотке. Тесно друг к другу, мятые, красные… Перед глазами возникло гордое человеческое лицо Пустынника…

— Ты скоро нас покинешь! — произнесла Маша, и Логинов вздрогнул, взглянул на нее. Неужели и на его лице прорезалось нечто человеческое? Она встряхнула волосами, резко вывернула машину влево, впрыгнув в образовавшуюся пустоту медленного железного потока. Логинов даже не услышал звука удара в бампер, только его качнуло назад, и в ухо нечто непривычно непечатное крикнул Балашов.

Маша вышла из автомобиля. Ее уже ждали. Веселее и быть не могло — ей в бампер въехал джип, а в нем катались молодые, бритые. Таких к XXI веку на Москве уже повывелось, а вот в Подмосковье еще водились.

— Куда ж ты тыкаешься, коза!

— Я же указатель тебе дала, а ты куда прешь, как танк? — организовала оборону Маша. Джип не пострадал, только если царапина на бампере. У их «фольксвагена» разбилась фара и бампер повело вниз.

— Ты смотри, братка, она еще пищит! Ты мне штуку сейчас и штуку за моральный ущерб, женщина нерусская! Поняла?

Больше всего Маша не хотела, чтобы из машины вылез ее Балашов. Она ждала Логинова, его помощи, но чтобы оградить Игорька, она бы отдала деньги. Встретила, называется! Но такие деньги… Таких просто не было.

— Вызываем милицию. Составляем протокол, — предложила она, и тут на свет божий вышли ее мужчины. Бритенькие радостно переглянулись.

— Милиция моральный ущерб не учитывает. А мы учитываем. По справедливости. Рулить не умеешь — плати. Вокруг гудели нетерпеливые клаксоны.

— Указатель она дала. Соска нерусская. У тебя не права, у тебя машину заберем. Чтобы на наших улицах стало просторней.

— И безопасно…

Их было трое, крепкие пацаны, не молодняк. Они не спешили рвать, приценивались к Логинову.

— Сядь в машину, Маша, я разберусь. Звони в милицию, — Балашов, бледный, маленький, старался перекричать клокочущий вечерний город.

Логинов дрался в жизни не раз. Не часто, но искренне. На татами, на картошке, в строяке, в отпусках на юге и в Прибалтике, в Москве на улице, в Метрополитене имени Ленина, в подъезде. Но никогда — на войне. Так, чтобы с самого начала знать, что это насмерть. И вот теперь Володя посмотрел тяжелым взглядом вокруг, так, как и в Афгане не смотрел. Странно, что мешало до этого смотреть на противников как на смертельных? Не в том даже смысле, что либо они, либо он, а в том, есть ли основание вести бой до окончательности и до полной определенности, или такое основание не найдено.

Кулак только летел в ухо Балашову, когда Логинов сделал длинный скользкий шаг и выпростал ногу. Игорь успел от первого удара укрыться, а второй, главный, он бы пропустил. Но противник отлетел, как будто отброшенный струей водомета и головой стукнулся о корпус джипа. Второму Логинов ненапряженной ладонью хлестнул по глазам и вдогонку рубящим сверху по шее. Тот рухнул, словно ему отсекли топором шею. Но Логинов еще добил его на лету коленом. Маша кричала.

Третьего Логинову пришлось преследовать. Отбежал за машину, и орал, что соске с ее братвой уже не жить. Володя погнался за ним. Опасался оружия. Догнал. Тот со спины брыкнулся опасным мощным ударом, разбил Логинову каблуком часы. Второй удар, с проворотом, пошел по дуге, но Логинов успел отклонить голову и, пользуясь ростом, подсек колено. Машина помогла, тот не упал и прочертил воздух по косой кулаком. Володя угадал, что в руке нож, и сработал на перехват кисти и отсушку бицепса. А потом головой в нос. А потом… Потом Балашов тащил его за плащ в машину. Скачками они уходили от места аварии по слегка рассосавшейся пробке.

— Ты его хотел добить? — хозяин квартиры все-таки задал мучивший его самого вопрос. Они приехали к Балашовым домой, ночевать, чтобы не везти Володю в его пустое логово.

Логинов не ответил. Ему не хотелось словами разбрасывать пустоту, которую предстояло заполнить ясностью. Он скоро покинет злой город, он продаст здесь жилье, а Балашову это объяснять… Он отправит его к куда лучшему учителю.

— Они теперь нас по номеру разыщут, — продолжал Балашов. Маша молчала, только присматривалась то к гостю, то к мужу.

— Тебя люди Назари не тронули, а об этой шпане беспокоишься! Позвонишь вашему Миронову, он их государевыми бандюками пугнет, а там «Аэрофлот» вам спасенье принесет. Только квартиру не продавайте пока, в резерв оставьте, для дороги ввысь. Хотите ввысь?

Володя понимал, что если бы он из Москвы мог уехать этой ночью, то добил бы «быка», не опасаясь угрызений совести. А что, если бы с «быком» на его жизненном пути произошло бы «перерождение», и тот, хоть в один момент, но смог бы соединиться со своим представителем, со своим человеческим «я» — то есть он, значит, убил бы Человека? Банально. Вчерашний день. Но так, наверное, думает гуманный русский писатель Балашов. Поэтому писателю с неумолимостью придется просить о помощи негуманного русского чекиста Миронова. Андрей Андреич почешет лысинку, задавшись вопросом практическим, была ли в «ликвидации бандформирования» необходимость — сиюминутная гуманность его не тревожит, потому что Андрей Андреич если верит в Бога, то не в человека. Но! От безразличия к человеку Миронов, человек без злобы, не стал бы убивать ни «быка», ни муху. «А вот с тобой, Володя Логинов, случилась беда. Ты бы, если бы не осторожность, хотел бы освободить от „быка“ эту землю. Не потому что он — зло, а чтобы испытать свою пустоту!»

— Знаешь разницу между горем и бедой, писатель Балашов?

— Не знаю.

— Анекдот такой. Учительница на уроке русского объясняет: «Дети, когда ослик через мостик идет, спотыкается, падает в воду и погибает — это беда. А если уходит из жизни наш президент — это горе». На следующий день учительница спрашивает: дети, кто мне расскажет о разнице между горем и бедой? Вовочка тянет руку. «Мария Петровна, если летит самолет с нашим правительством, падает и разбивается, это горе. Но не беда!» Вот ты, Балашов, как считаешь, если ваше правительство подорвать — это беда будет?

— Ничего не будет. Новое назначат. Только еще хуже. Из голодных, что еще не нахапали…

— А если всех бандитов и олигархов?

Игорь не ответил сперва, пошел навестить шкапчик, разлил виски. Потом все-таки произнес:

— Тогда и всех нас. Мы тоже в малом бандиты. Маша правил дорожного движения не соблюдает…

— Вот и я об этом, мой русский классик. А с чего вы без меня с водки на виски перешли? Опять по совету полковника?

Балашов скривился в кислой виноватой улыбке… Ну во всем прав германец. Надо, не откладывая, звонить Миронову.

— Только не сообщай, что это я о нем вспомнил, — попросил Логинов.

Балашовы — так теперь их определил Логинов — отправились спать рано, а Володя оставил себе ночник и смотрел в потолок, не спеша отходить к морфею. Вдруг в комнате появилась Маша… Она присела на краешек кровати и приложила палец к губам. Логинов испугался. В этот момент он понял, что еще не пуст, не выскоблен до конца проворным картофельным ножиком. Семейное счастье Балашовых оставалось надеждой на человеческое. На счастье как на близость, счастье как необходимость и, наконец, счастье как верность, как доля правды, а правда — как доля ясности. А ясность — как мера единства. Но… Ему невозможно было сделать шаг рукой, чтобы видение женщины исчезло. Неужели он так гнал от себя мысли о Маше, что даже ни разу не подумал, что может любить ее?

— Зачем бродишь по ночам, гражданка Войтович! Дорожные хлопоты покоя не дают? — громким шепотом пуганул ее Логинов, но она только приложила ему два холодных пальчика ко лбу. Так ему никто в жизни не делал. Может быть, они тут тоже взялись жалеть его?

— Не шуми ты, Логинов, мужа мне не буди. Да не шарахайся ты от меня, я тебя девственности не лишу. Не затем живу.

У Логинова упало сердце. Он прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, задержал воздух. Вот и все. Теперь полный Кандагар.

— Все, успокоился, одинокий мечтатель? С тобой ведь только ночью и поговоришь о важном.

— А что важное, Маша? Я в Германии, с божьей помощью, себя распутал, но вы тут опять замучите. Ведь не хотел в Москву заезжать.

— Ты мне ответь на один вопрос — и я уйду спать. Виски дай и мне, не будь жадиной. Скажи мне, я Игоречка не загублю?

— Боишься?

— Боюсь. Знаешь, Логинов, я всегда за себя отвечать хотела, из-за этого с любовниками надолго не сходилась. А теперь вроде как его судьбу решаю.

— И на меня переложить хочешь. Нет, сами. Сами разбирайтесь. Я знал, зачем уезжал, знаю, для чего вернулся. Главное — знать.

— А ты куда теперь? И зачем?

— Это уже вопрос номер два.

— Да все тот же это вопрос, Логинов. Ты просто глупый мужчина, не понимаешь.

— Маша, это не опыты по механике. Это жизнь. Ты по мне его траекторию не вычислишь. Начальные условия движения у нас с ним разные. Он вот в Россию и в Мироновых еще верит, ему там проще выйдет. Чем мне. Парадокс!

Маша шепотом рассмеялась. В брезжении ночника лицо ее не было отчетливо видно, но в глазах все равно угадывался лукавый зеленый хмель.

— Я поеду далеко. Туда, где нет Великороссии, где нет демократии и где нет мира и нет войны, где любую армию можно распустить, а любую путеводную идею выкурить в трубке, что табак.

— Где такое место, Володя? В Латинскую Америку? В Австралию?

— Не гадай. На Святую землю отправлюсь. Найду еврейку типа тебя, и туда.

— Типа меня не найдешь. Таких больше нету. Найди другую. Вообще, нас здесь неженатых мало осталось, все в Красной книге. Но мысль сильная. Езжай. Тебе помочь в поисках спутницы?

— Я Балашову-писателю человека одного в Кельне дам — рядом с ним не пропадет. Если я вообще что в людях смыслю. Вот только выдержишь ли, когда он рядом с тобой расти из себя начнет?

— А что, человек твой такой питательный только для Игорька? Мне расти заказано?

— А это уже вопрос номер три. Сама на месте разберешься. А мне пора. А то как зависну здесь в поисках редкой невесты — выдадут меня ваши федералы, Туркменбаши Великому за баллон газа. Логинов хотел сказать «ваши Мироновы», но сдержался. Маша оценила это.

Они еще выпили, и она ушла. Логинов сразу уснул и проспал до полудня — так долго он, кажется, с детства не закатывался на ту сторону.

Андрей Андреевич Миронов после грозовых событий поздней осени 2001 года отсиживался в укрытии, но потом вернулся домой. «Все равно вычислят, если захотят, — сообщил он Рафу, — через тебя или через Васю Кошкина». Василий Кошкин весной все еще лежал в Бурденко, и полковник старался навещать его раз в неделю. Так что конспирация его казалась уже делом скорее условным. Раф предлагал выставить Андреичу охрану, но тот только на небеса указал — вот моя охрана, причем сделал это с самым серьезным видом, так что Шариф понял — Миронова с этой позиции не сбить.

Лучше выпить с ним хорошей перцовой водки и помолиться туда, куда за поддержкой обратился ветеран всех войн застойного периода. Что они и не преминули осуществить.

И Раф, и, конечно, Миронов понимали, что опасность не ушла, не растворилась в воздухе, дымом от разрыва. Ведь ответы на свои вопросы не получил никто из тех, кто мог считать себя обиженным полковником — ни родичи убиенного Большого Ингуша, ни люди Зии Хана Назари, волей судьбы скрестившие с ним линии судьбы, ни туркмены, злые на странный провал операции «Остров невезения». Но — как рассудил Миронов — по прошествии острого периода безуспешных оперативных действий маховик ослаб, оппонентам полковника требуется не столько его жизнь, сколько ответы. Наконец, одинокий полковник давно пришел к выводу, что объективная опасность для человека существует всегда, а потому главное — это развитая тренировками войн — нет не войн, а спецмероприятий, интуиция на опасность, и это чутье уступило уже к весне желанию жить своим домом, спать, хоть иногда, в своей постели. «Возможно, это и есть старость», — философски оценил себя в этом качестве Миронов и снял глубокую конспирацию… К декабрю 2002 года и Раф согласился с правотой Миронова. Доказано, так сказать, жизнью! В самом прямом смысле.

Миронова разыскал Константин Константинович, старый его коллега, занимавший в лихие времена ответственные посты в Госбезопасности, а после прихода «питерских» ушедший, одним из последних, в коммерцию.

— Андрей Андреич, надо бы почо́каться поскорее.

— За хорошее будущее или за светлое прошлое?

— За спокойное пока настоящее. Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Старый товарищ, перейдя в частный сектор, остался человеком занятым до крайности и просто от скуки звонить бы не стал, так что Миронов отложил все дела и отправился на Цветной бульвар, в тихий и дорогой бар «Йорк», где текло пиво из Богемии, Ирландии и Германии и где не наблюдалось лишних людей, потому как держали его те свои, которые бывшими не бывают.

— Ну, Андрей Андреич, покой тебе только снится. Тебя на беседу пригласят. Спасибо, мне Петрушов позвонил.

— Что, к Петрушову вызовут? Он сейчас поднялся по служебной лестнице. А раньше бегал, как молодой, за коньяком для старших. Я думаю, простит меня по старой памяти.

Товарищ не улыбнулся и сделал отрицательный жест.

— Запрос на экстрадицию некоего Логинова поступил. И документ о его связях с очень нехорошими дядями. Это на одном конце. А на другом — ты нарисовался. Так что коньяк Петрушову тебе нести. Хоть он и есть, кем был. Твой черед. Новые времена.

Миронов промолчал.

— Как Василий, без изменений?

— Кома чем оптимистична? Изменения могут быть только к лучшему.

— Врачи надеются?

Миронов вдруг стал таким, каким редко видели его товарищи, не говоря о чужих, — возвышенным.

— Мы надеемся! И даже верим.

Товарищ, носящий фамилию Волин и вооруженный соответствующими фамилии чертами лица, перекрестился.

— Да, если Бог сразу не забрал, значит, есть резон… Но к тебе вернемся. Андрей Андреич, оставь игрушки с журналистом. Хватит нам одного Василия.

— Кто Логинова заказал, ты знаешь, Константин Константинович?

— Не спрашивал. И не стану. И без разницы это. Потому что в Кремле уже решили. Не думай брыкаться — времена не подходящие, я тебе говорю с полной серьезностью. Не подходящее. Задумайся над смыслом слова!

— А когда они были подходящими? И не будут никогда. Тебе спасибо, Константин Константинович, что предупредил — знание ведь сила! Сила, а не слабость, подумай над смыслом слова. Слова делают человека.

— Жизни меня учить не надо. Я словам цену знаю.

— А ты не обижайся. Я, как ты, уже лет пятьдесят с врагами государства борюсь. На семь лет дольше, чем ты. Начал с венгерских фашиствующих, а заканчиваю знаешь кем?

— Кем? Да пенсионером.

— Хочешь сказать, что нас больше нет? Что пришел маленький полковник Эркель, и сразу нас не стало? Как силы, решавшей практически геополитические задачи? Нас даже трехпалый не смог низвести!

Товарищ не ответил. Да, он так считал, хотя не мог понять, как это случилось. Но знал, с чего началось.

С того момента, когда именно он в 1991 году отказался выполнить приказ государства. А потом то же повторил в 1993-м. Он старался ни с кем не говорить про это, а уж сейчас упоминать об этом ему показалось совсем неуместно.

— А я возражаю, Константин! Знаешь, чем мне журналист необходим? Он нас не понимает и врагами считает, но убежден, что мы еще есть. Трудно общаться с людьми, не видящими в тебе жизни, а, Константин?

— Отвлекаетесь вы, Андрей Андреич! Мы с вами — частный сектор, и хорошо. Я на вас смотрел и завидовал, когда вы на пенсию ушли, потому что думал, что уж вы-то вольными хлебами воспользуетесь. Еще пили за ваши слова: «Государство — это я». Сами говорите, что слова делают человека. Да что я вас уговариваю, сами понимаете — нет больше государства, значит, и нас больше нет. Но есть я и вы. Пока. Пойдете к Петрушову — выпейте с ним хороший коньяк. Пока и его не перевели куда-нибудь в ХОЗО. Вы же лучше меня знаете — личность всегда проигрывает государству. Даже когда его нет.

Миронов расстался с товарищем в духе и угнетенном, и благодарном. Пожалуй, впервые он с такой настойчивостью был принужден признать одиночество идейное. И наличие на его стороне Шарифа тут ничего не меняло. С другой стороны, он отдал себе отчет в том, что знает нынешнего и единственного настоящего врага. Так и должно быть по законам метафизики — враг выйдет на тебя из близкого, из самого близкого противоположного. Это правильно, когда завершаешь большой, полный круг жизни таким открытием. Можно сказать, в самом себе.

А еще Миронов испытал благодарность к Константину Константиновичу за то, что тот не попросил его не предупреждать Логинова. И за намек, что журналиста сами брать не будут, а, чтобы не пачкаться, подсунут того ментам.

Полковник остерегся звонить Логинову, что на мобильный, что на домашний. Он взял трубку у бармена и набрал номер Рафа. Сомнений в том, что он будет действовать, Миронов не испытывал. Двигаться предстояло быстро, но с крайней осмотрительностью. Впрочем, этого, ближнего врага — свое собственное государство — он понимал куда лучше, чем врагов прошлых, и только раздумье о том, что же может стать для него конечной целью этой последней войны, смущало его ум.

Володя Логинов осел у Балашовых. Он сказал им уже на второй день: «Балашовы, вы как хотите, а я у стану у вас лагерем. Не пойду в свои стены». Игорь с Машей переглянулись. Понятное дело — жилье старое, жизнь новая, в одну реку дважды… Оба были, на самом деле, рады не отпускать гостя, хоть и не знали, сколько он пробудет и какова его цель.

— Столуйся, Логинов, только я тебя по хозяйству использую, — вынесла вердикт Маша.

Но Логинова хозяйством не испугаешь, не то что писателя, так что он справлялся с посудой, картошкой, нехитрыми покупками, получал хвалы от хозяйки и отмалчивался по поводу своих видов на будущее. «Как надоем, скажете. Долго не заживусь».

Тем временем люди в милицейской форме несколько раз навещали логиновскую квартиру. Машина с надписью «ДПС» надолго обосновалась во дворе его дома — благо на углу были киоски с напитками и чебуречная. Менты охотно играли в футбол с дворовыми ребятишками — кто еще с ними сыграет? Начальство не торопило. Во всероссийский розыск никто объявлять известного журналиста не собирался.

Зато Миронов знал, куда направиться после встречи с Волиным. Он без предупреждения явился на квартиру к Балашову. У дома его уже ждали Раф и бывший майор ГРУ Гена Мозгин.

— Проверено, мин нет, — коротко отрапортовал Гена Мозгин.

— Главное, чтобы творческая интеллигенция была на месте. На своем месте.

— Звонили, Андрей Андреевич. Трубку снимает девушка.

— Такие девушки делают из интеллигентов мужчин, а… — Миронов только собрался поразить спутников фирменным кругленьким экспромтом, да сбился — из подъезда, прямо на него, вышел Логинов. В модном плаще, в шляпе с бляхой, в руке авоська. Миронов с огорчением посмотрел на свой вечный пакетик. Авоська — эффектнее. Или, как упрощают молодые, круче.

Логинов ничуть не удивился, как будто и ожидал увидеть именно здесь и сейчас именно полковника. Как будто полковник просто обязан по жизни встречать Логинова у подъезда. Лишь когда он зафиксировал присутствие Рафа и Мозгина, лицо его произвело улыбку — к обоим он сохранил теплое чувство после истории с его освобождением. Рафу он пожал руку, а с Геной даже обнялся накрест, предварительно сняв шляпу. Интересоваться причиной появления группы не стал. Прошли в дом.

— Уезжай немедленно в мой дом на Ладогу. Там вода — эликсир для таких возвращенцев. Мы с писателем прятались, и ничего — новая счастливая семья родилась.

Маша хмыкнула. Тихая Ладога осталась романтическим впечатлением последних лет, и стало на миг досадно, что этот период уже позади, и позади навсегда. Мороженым яблоком в глубоком снегу. Она обернулась к Балашову. Может так статься, что память — и есть счастье?

Хозяин, нахохлившись, молчал. Ему не до яблок. Он догадался, в чем посыл Миронова, но отчего-то пребывал в уверенности, что Логинов откажется следовать совету тем решительнее, чем разумнее он будет обоснован. Нехорошее возникло предчувствие, но слов, убеждающих мудрых слов, у него самого для товарища не обнаружилось. А Логинов пока что ожидание Балашова оправдал в полной мере.

— А я и так уезжаю, но только гораздо дальше вашей Ладоги. А Ладога мне мелка, извините.

— Перерос нас? — вставил Балашов, но его фразу обрезал Миронов.

— Ты уже уезжал от меня в Германию. Теперь в Канаду? Или в Австралию? — у Миронова в лице проявилась недобрая ось.

— Будете смеяться: в Афганистан. Где началось, там и завершится. Если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Миронов неожиданно погрузился в раздумье.

— Зря вы из Германии, — заполнил паузу Шариф. — Самое время политическое просить. А из Афгана выдадут. Нефть и газ всем надобны. Или выкрадут. А для точности Андрей Андреич не с Афганистана, он с Венгрии начал.

— Не то. Он прав. По глубине содержания. Дело не в началах войн — у них все равно нет конца. Тут глубокая мысль.

Согласие Миронова поразило всех едва ли не больше, чем решение Логинова. Балашов предположил, что полковник позавидовал Логинову. Но Миронов пренебрег театральной паузой:

— И как собираешься туда?

— Пока у Балашовых посуду мыл, нашел работодателя. Швейцарская газета. Под псевдонимом. Так что устроюсь на европейский кошт — а там попрошу у Исмаил Хана политическое убежище. Он Туркменбаши терпеть не может, и Назари ему нипочем.

— На что ты ему? Зачем ты вообще кому-то? Прячься пока, а про Исмаил Хана забудь. Тебя лучше наш старый друг Курой укроет, — посоветовал Шариф и вопросительно поглядел на Миронова.

Идею Шарифа о полковнике Курое, Андрей Андреич развивать не стал, а вместо этого уточнил, как же Логинов собирается добраться до Кабула. Володя задумался. Он намеревался просто получить визу в американском посольстве и лететь себе птицей в Кабул. В кофемолку «демократического» последовательного времени. Но слова Миронова смутили его. А вдруг его действительно уже дожидаются здешние пограничники? Вдруг ему уже путь заказан?

— Что, от Большого Ингуша ушел, от Назари ушел, а от Ниязова не уйду? — в сердцах вырвалось у него, но Миронов холодно поправил — от Назари ты еще не уходил. Просто очередь Большого Ингуша раньше наступила. А кто теперь на пятки наступает, один Бог да глава службы ведают.

И вдруг лицо полковника озарилось теплом.

— Но мы тебя, Владимир, вывезем посредством спецоперации.

— В гробах, как аминовских министров? — пошутил предполагаемый «груз».

Миронов коротко задумался, кожа на лбу сложилась в гармошку.

— Да, в определенном разрезе…

Андрей Андреич склонился к уху Шарифа и что-то тому прошептал. Все опять удивились: чего-чего, а шепота из уст этого полковника никому из них доселе слышать не доводилось, даже Рафу.

— Что вы предлагаете? Я спрашиваю совершенно серьезно. Я, как понимаю, опять должен выступить фигурой в вашей игре? Вашим аргументом против старости? — Логинов поднялся и подошел к Миронову. Тот ответил, и таким тоном, что, сидя, выровнял разницу в росте.

— Улетишь с военного аэродрома в Чкаловске. Договоримся. В Таджикистан. А оттуда челноком в Афган. Там тоже наши ходят. Неофициально.

Воцарилась пауза изумления, но ее родитель ее же и разрешил. Вдруг лицо Миронова приняло выражение равно добродушное и лукавое.

— Спецоперация не дешевая. Часть расходов возьму на себя, но… В период разгула антимарксистских сил… С другой стороны, подобное подобным. С учетом безудержного роста цен на недвижимость в сей юдоли печали…

Логинов понял, куда клонит полковник. В самом деле, на что ему она… Даже остановился в Москве у Балашовых…

— Генеральную доверенность на вас хотите? Видите, как выходит… Балашовы уедут, так что, кроме вас, на круг некому.

Логинов усмехнулся. Маша и Балашов угадали в усмешке горечь одиночества, зато Миронов воспринял мимический знак иначе. Он стремительно вскочил со стула и схватил Логинова за локоть:

— Как же на меня! Ты в Афганистан, а я здесь один на один останусь. Нет, на Рафа выпиши. Остаток перешлем тебе. Если укажешь счет. Или полковнику Курою.

Логинов махнул рукой. Забава эта штука — жизнь. Отцову квартиру — полковнику. Можно сказать, пожизненную пенсию! Жизнь человеческая забавна тем, что можно не мучиться совестью, стоит лишь пожать полковнику руку. Раньше ты, Володя, посчитал бы это слабостью, а только теперь такой жест — свидетельство силы.

Логинов медленно протянул полковнику ладонь, не сводя глаз с Маши. Миронов жадно заглотил логиновскую руку в свою пятерню и так же споро отпустил, словно поперхнулся ей.

— Спасибо, — сказал Логинов, то ли имея в виду помощь, то ли страх сантиментов.

Балашов в его голосе расслышал странную нотку: если не признания, то признательности, если не привязанности, то связи. Если не принятия позиции, то принятия пути полковника.

А Шариф размышлял о другом. О Миронове. Он угадал, что «афганца» помимо задачи, так сказать, оперативного характера, вдруг увлекла возможность на практике неопровержимо доказать давний его тезис: реальную власть имеют люди, способные оперативные действия осуществлять, — чины уровня начальников управлений и отделов. А всякие начальники, от замминистров и выше, оперативного простора в выборе решений не имеют и потому зависимы. И Шарифа порадовала готовность Миронова проверить в деле опасный тезис. Проверить по-мироновски, с фирменным тавром, так сказать. Хотя его доказательству в лице Логинова он не позавидовал.

Во всероссийский розыск Логинова, конечно, никто не объявлял, этим Миронов даже интересоваться не стал, хотя обещал. Но в паспортном столе по месту жительства, в центральном бюро «Аэрофлота», в службе оплат «Билайна», где зарегистрирован логиновский мобильный номер, уже побывали озабоченные молодые люди, чем-то похожие на тех, кто развлекал юных футболистов в логиновском дворе.

Уже ранним утром Логинов с Мироновым посетили нотариальную контору. Но с доверенностью вышла задержка. От хозяина потребовали справку из паспортного стола. Миронов загудел, что шмель, прижатый к стеклу. Они отправились в другую контору, но и там история повторилась. Всего только справка! Логинов не мог взять в толк, чем так рассержен полковник. Коробка хороших конфет — и дело в шляпе. В широкополой шляпе со значком «L».

«Афганец» спорить не стал, только принялся кому-то звонить.

Володя Логинов вошел в здание «родного» отделения милиции и встал в очередь у окошка № 3.

Паспортистка узнала его — еще со времен оформления справки для работы в Германии она запомнила не совсем российского господина. Вспомнила, как тогда ей коротко помечталось в очередной раз — отдаться бы такому всей душой — и туда же, в Европы. Но то тогда… А теперь, когда девушка увидела фамилию «иностранца», ее привыкшее к неизменности рабочее лицо скривилось в жалобной гримасе. Еще никогда ей не приходилось «закладывать» человека, и надо же, чтобы первым оказался именно он! «Пусть он уйдет, просто уйдет. Я откажу ему по какой-нибудь причине», — возникла мысль, А вдруг… Вдруг он, такой интеллигентный — и впрямь террорист? Губитель женщин и детей? И шрам над губой… «Уйди, ну уйди, ну передумай», — прокричала Логинову паспортистка сердцем, но тщетно…

Она попросила обождать, прикрыла окошко и отправилась к начальнику.

— Вы надолго, девушка? — спросил Логинов.

— Не хотите — не ждите, — отрезала она, очистив тем свою совесть. Начальника от волнения прошиб пот. На повышение он не рассчитывал, куда уже, но выслужиться для подстраховки не мешало, особливо по нынешним временам. Вот только как действовать? Точной инструкции не было, ведь в розыске означенный господин не значился!

— Люся, не выдавай ему справку. Скажи, бланки кончились. За квартиру у него заплачено? Да выдумай что-нибудь.

— Может, мне ему кофе с какавой предложить? Или станцевать перед ним? И вообще, мне, одинокой, с таким супостатом оставаться опасно.

Начальник отделения закашлялся. На то имелась причина. И тут ему в голову пришла мысль.

— А ты у него паспорт попроси. И к Петрову в кабинет неси. Сразу. А потом его туда пошли — там его встретят.

Люся окинула начальника взглядом, мало тому льстящим. «К Петрову, не к себе». Развернулась и вышла. Хозяин кабинета сорвал трубку с телефона.

Логинов постучался в кабинет к майору Петрову. Там его ждали. «Задержать до выяснения, а паспорт в стол», — звучало указание начальника Петрову. Он так и поступил. Но то, что террорист появился не один, а в сопровождении крепыша с удостоверением «Вымпела», стало для милиционеров районного масштаба полной неожиданностью.

— Верните паспорт и выдайте гражданскую справку. Вы получили ложный сигнал.

— А вы кто здесь такой? — встрепенулся похожий на птицу майор Петров и завертел шеей. Лейтенантам передалось его беспокойство.

— Я тот, кто оберегает Россию и ваши головы от международного скандала. Немедленно выдайте товарищу документы, которые забирать вы не имели права. Это известный журналист и наш человек, а вы играете на руку олигархам и врагам правовой системы, — Миронов высказал эту фразу на одном ровном строе.

— Я должен обратиться по инстанции, — честно ответил Петров.

— Обращайтесь. И мы обратимся. По вашим же инстанциям, — Миронов взялся за трубку мобильного.

Появился начальник. Он выглядел мутным, как прошлогодний рассол.

Убеждать тучного подполковника Андреичу практически не пришлось. Тот сразу вычислил, что за скандал с журналистом от конторы он может лишиться места, если будут искать крайнего, а за упущенного террориста крайним его не сделают никогда — крайним выйдет хотя бы вот этот наглец с пуговицами вместо глаз.

Логинову вернули паспорт и выдали справку.

— Простите, возьмите! — проснулся сам начальник в улыбке, вручая документ. Он успокоился и с профессиональным интересом рассматривал журналиста. Прошли добрых полчаса, и если вызванный им СОБР так и не появится, он уж точно не виноват.

Но СОБР появился. Бойцы напугали жителей микрорайона, волей случая оказавшихся в отделении в этот час. Спасибо хоть на пол не клали. Майор Петров глядел победителем, как будто это лично он одолел Миронова. До журналиста ему уже не было дела.

Володя Логинов все это время осознавал свою отстраненность от происходящего. С одной стороны, он понимал, что рискованный, даже авантюрный марш-бросок Андрея Андреича может привести его в лапы Туркменбаши или какого-нибудь иного злодея. С другой — да, именно с другой, некий настоящий, наделенный лучшим зрением Логинов ясно знал, что этого не произойдет.

— Мы — свидетели новой революции, — тихо и даже проникновенно обратился Логинов к начальнику собровцев, вытеснивших из кабинета всех милиционеров, кроме Петрова.

— Заткнитесь, — оборвал суровый человек в маскировочной шапочке.

— Революция началась из сердца системы, из Вандеи, — не внял ему Логинов. Капитан только повел плечами, и двое его подчиненных привычным броском опрокинули Логинова на стол, заломив руки.

— Ну, отработал, капитан! — подал голос Миронов. — Умочил прогрессивного журналиста. Тебе отвечать.

— Нам он то же пел, — Петров подпрыгнул от возбуждения на стуле.

— Поедешь с нами, старый, у нас попробуй на баян развести, — схамил капитан Миронову. — Сам дойдешь, ветеран перестройки, или тебя отконвоировать?

Логинова подхватили под локти и потащили вперед головой. Миронова под локти поддержали двое других пятнистых. Петров проводил их до самого крыльца. Там у него из-за плеча выглянула паспортистка. У них были разные чувства.

Уже направлялись к «газели», когда шорох шин разорвал ткань городского гула, и собровцев во мгновение ока блокировали вымпеловцы. Ими руководил старый знакомый Логинова, капитан Утюг. Операция была проведена столь уверенно, даже нагло, что бойцы в черных масках не то что растерялись даже, но осознали уязвимость и даже ущербность рядом с чертями в зеленых шлемах.

— А я тебя предупреждал, капитан, не лезь в геополитику без ордера, — произнес ветеран перестройки на ухо капитану СОБРа и гаденько ухмыльнулся. С Логинова уже снимали наручники. Собровцы еще артачились, но появление группы с телекамерой РЕН ТВ окончательно разрешило позицию в пользу мироновцев.

— От нас редко кто уходит, но если сорвался — до моря доплывешь, — нашел в себе силы пошутить собровец, — только из Москвы бы вам, господин хороший!

Он погрозил Логинову пальцем.

— Революция у вас только начинается, так что сам стерегись. А я не к морю, я в пустыню! — уплывая, дал гудок Логинов.

— Ну какая сволочь! Просто беспредел! — возмутился Петров, полный сочувствия к себе, к начальнику, к собровцам и даже к государству. Но пятнистый капитан озадачил и разочаровал его.

— Такого как ухватишь? За ним сила бесовская. Свиснет — и ты без погон. А то и без штанов.

Он подмигнул и прыгнул в автобус. Настроение у него отчего-то исправилось.

А Петрову еще добавила горечи паспортистка Людочка.

— Я бы с таким в пустыню моря поплыла. А ты злючка, Петров. Гавкаешь, как собака на пристани.

Вот такого он от нее не ждал. Какая муха укусила девку? И решил Петров, что когда станет начальником отделения, ни за что, ни за какие коврижки таких вот Логиновых из своего хвата не выпустит.

— При чем тут революция?

— Вы же государственник, Андрей Андреевич. Значит, вы самый вандеец и есть. Революция справа.

— Я тебе это говорил, Владимир? Или это в моем досье белым по черному? Ты меня еще в фашисты определи. Нашел формулу: революция справа…

Произнес это Миронов по возможности сердито, но лицо его выдало лукавство — на самом деле он был польщен. Исход операции говорил сам за себя. Так-то, полковник Путин! Кхе, революция справа!

— Извините. Разве я ошибся?

Логинов сам пребывал в непривычном для него умиротворении, если не в умилении. Его неприятие Миронова как общественной сущности осталось, но новым свежим ключом било сквозь него желание примирения. Перед прощанием. Прощай, умытая Россия. Не благодарность, но радость отсутствия превосходства того, старого Логинова над тем, старым Мироновым.

— Ты седеешь, а дурак. От романтики не избавился. Я не книга, которую ты прочел. Революции нужна власть. А моей власти нет, потому что человека, я повторяю, человека, не может устраивать власть. Любая власть — интеграл синусоиды. На долгих перегонах он равен нулю. Только кругозора на действительно долгий перегон мало кому достает. Любой строй, самый прогрессивный, приходит к стагнации…

— Отчего так? Вот мой вопрос проклятый! Вопрос вопросов!

— Что тут непонятного? Сними розовые очки и прочти ответ. На долгих перегонах одолевает закон Дарвина. Системой овладевает наиболее приспособленный. Но не к ее идеалу — в этом ошибка ваша, идеалисты, а к ее усредненному исполнительному механизму. К тому, что называется переходным этапом к идеалу. То есть безыдейный середняк. Тот, кто видит профит, проявляет умение оказаться в плюсе на коротком периоде синуса. На волне, так сказать. Вот и все. Но есть обратная сторона. Отсутствие идеи приводит к стагнации. Поэтому природой, также и социальной, предусмотрены недарвинистские механизмы. Она мудро сохраняет таких, как ты. Для переходов к иным парадигмам. Но для этого таким, как ты, необходимы такие, как… — Миронов запнулся, — такие, как Раф.

Синусоида, интеграл. Старик Моисей говорил, что самая большая сложность для человека, желающего понять, кто он сам, — это увидеть себя «собранным» по времени. То есть интеграл… Интеграл по контуру равен значению в точке вычета? Нечто подобное утверждал Балашов.

Интеграл моментален, ему все равно, по какой дуге ты пришел к такой сумме. Если суммировать жизнь последовательно по событиям вдоль оси времени, то какая разница между Мироновым и его антиподом Логиновым? Просто один шел от А до В, второй наоборот. В таком интеграле нет прошлого, а значит, нет вечной значимости. Следующий шаг — и «собранный во времени» Логинов умрет, и родится другой, с другим знаком. Но зачем тогда? Ради чего этот поворот? Не судьбы, а воли? И еще — почему старика Моисея не мучила мгновенность и оборачиваемость суммы? Вот вопрос вопросов!

— А что для вас время, Андрей Андреевич?

Миронов не стал отвечать, только усмехнулся. Он-то помнил, как обещал Маше: Логинов еще вернется, он еще станет союзником. Дай только срок…

И тут Логинов оправдал ожидания полковника, так что тот отъехал на квартиру с мыслью, что в будущем вселенском Афганистане исповедовать его, мироновскую философию будет вовсе не одиноко. Лишь бы хватило пива и не шалил сахар. А заумь постгерманскую можно сдуть, что пыль с золота. Вычет! Ишь ты, принципы. Обручами… Можно подумать, он мечтал с Логиновым выпить стременных да забугорных, да тех, которых тот отродясь не слыхал, а выпил бы, так уж не встал. Скатертью дорога! — бухтел Миронов, сам от себя скрывая полное довольство жизнью, по пути домой.

— Я бы так сформулировал. Время — это физический носитель идеальных энергий. Интеграл пройденного пути. В безжизненном трехмерном пространстве. Все считают по времени, а надо… наоборот, по пройденному пути время пересчитывать. Это открытие Моисея. А мы с вами, Андрей Андреевич, может статься, одну сумму составляем и один вычет. Хотя бы в том, что оба без половинок, то есть без спутниц. И спасибо хоть на этом. Вот за эту общность выпью на посох с вами. Но только на посох, не взыщите. Потому как не обретена ясность, человека в человеке обручами держат принципы.

Кабул встретил Логинова, как старый знакомый, который знает, чего от тебя ждать и чего от него ждешь ты. Правда, было и новое: по городу катались инопланетяне. Американские патрули, корпуса людей в скафандрах, шлемы вместо голов, сквозящая в жестах отстраненность, брезгливость и превосходство, военная техника нового века! Они управляли, они существовали поблизости, но не рядом. Логинову показалось, что местные привыкли к пришельцам и смотрят на них как на существа сильные и опасные, но которым земной природой положен короткий срок.

Но и ненависти к пришельцам с самых первых дней Володя повидал в достатке. «Шурави враги, но враги как мы. А эти только себя людьми считают. Что белые, что черные», — понизив голос, объяснил по-русски таксист, который отказывался подвозить Логинова до тех пор, пока не признал в нем русского.

А афганский журналист подарил Володе запомнившуюся ему деталь: «Знаете, здесь ждут, что они подавятся. У афганцев поговорка: не тот долго живет, кто много ест, а тот, кто долго жует!» Логинов остался благодарен коллеге.

Если научиться обходить взглядом инопланетян, то жизнь образовалась на удивление по-столичному. Была работа, но было и общество, и выходы в свет, и рестораны, и утренние похмельные прозрения, и женщины достойного ума и величия. Сложился высоколобый круг. Дипломатов и американцев в круг этот старались не допускать, но возможностями первых пользовались по прихоти (а те рады были угодить в стремлении к «элите»), со вторыми общались по необходимости. Иное считалось дурным тоном. Зато желанными гостями были фрондеры-афганцы, в основном хорошо образованные таджики. Логинову часто вспоминался Хемингуэй. Мадрид 1936-го. Сходство усиливалось тем, что по ночам да и днем постреливали.

Общество занималось равно мелочными и мировыми проблемами, бурлило, обсуждало. И все-таки казалось Логинову, что верчение идет на холостом ходу. Без идеала и даже без идеи. Участь столицы?

А рядом жил кабульский люд. Такой же, как в 1980-м. Ходкий на слухи, хваткий, хитрый и ловкий, открытый и подозрительный одновременно, и живучий, и привыкший к смерти. И любопытствующий к чужому, и устойчивый, упрямый в своем. Если бы не люд, Логинову было бы плохо в кругу высоколобой фронды, но так уличный город дополнял круг, как холодное озеро дополняет баню. И хорошо.

И прошлое стало изменяться. Так меняются в глазах наблюдателя с наступлением тумана и сумерек дальние предметы, путаются с тенями. Ута Гайст, ищейки Туркменбаши, коллеги по редакции уменьшились и поблекли. Даже Балашов, даже Балашовы.

Зато подрос Миронов. Иногда Логинов ловил себя на том, что озирается в базарной толпе, не видать ли в ней знакомого лица. Здесь ему место, здесь его не хватало, как не хватало слова, способного вместить нечто более емкое, чем мысль. Без такого слова останется связка «власть — фронда» холостым молохом.

Иначе определились в памяти и мыслимые враги. Они хоть остались невидимыми, а только утратили былую безликость. Боевиком Назари мог быть вчерашний таксист-пуштун с крашенной в сурьму бородой, а может, вон тот хазареец с монгольскими скулами. В гору тащит тележку, старатель… Что в тележке — жизнь или смерть?

В Логинове осуществилась странная ассоциация. Он больше, чем когда-либо, чем когда-либо взрослым, желал мира и желал жить и в то же время обнаружил в себе готовность принять этих людей, которые несут смерть.

Отчего так, он не мог себе ответить, только чем дальше, тем больше благодарил себя за решимость вернуться сюда. За возможность прикосновения к библейским категориям, которые ему высветил долговязый старик-иудей, возвышавшийся над туманом памяти черным маяком.

Только встретиться с ним заново Логинову не хотелось. Больше того, Логинова частенько посещала мысль, будто таких вот стариков, подобных иудею, он день ото дня видит своими глазами тут, в Кабуле, как будто не Кабул это вовсе, а Обетованная земля. Но ведь Обетованная земля, породившая предков Моисея, тоже полнилась мождахедами и шахидами? Не случайно это. Не случайно… В правильное место ты приехал, Володя Логинов, хвалил он себя.

Логинову было хорошо в Кабуле, и легко, и «правильно», но весело ему стало после того, как ему в Кабуле подарком самих небес на голову свалился туркмен Чары. Как тот оказался в афганской столице, так и осталось для Володи загадкой. Чары утопил собеседника в потоке своих похождений, но из обильных рассказов ловкача никак не удавалось сложить представления о том, каким поворотом вывел Ходжу Насреддина на спасительного Логинова счастливый ослик. Спасительного — потому, что денег у Чары, как понял Логинов, не прибавилось. На прямой же вопрос, как туркмен вычислил прежнего патрона, тот ответил небрежно, словно мудрость сия сама собой разумела Кабул:

— Вора на место кражи, а честного на место честности тянет. Вот бегу от одних басмачей к другим, а сердце трепещет воробьем в руке. Не ошиблось. Скоро и Андрей Андреевич сюда. Хамидку Карзая свергать.

— Это Миронов тебя сюда направил?

— Зачем он? Я что, сам слепой-глухой?

Логинов не мог привыкнуть к тому, что не только слышит, но и видит Чары. Он совершенно иначе представлял себе туркмена, когда работал с ним на «РЕГ». Мелким да юрким. А перед ним стоял высокий, почти в рост Логинову, высоколобый, большеглазый. Цельный, как дельфин. Или это он уже в Кабуле преобразился? В своей живой воде?

Для Володиных журналистских упражнений туркмен и здесь являл собой неоценимую находку. Он мог узнать абсолютно все. Попал в Герате в ловушку отряд коммандос — Чары услышит об этом раньше американского командования. Отбомбили освободители по «талибскому» кишлаку в Кандагаре — Чары уже спешит к Логинову с такими подробностями, словно переносился на место событий на воздушном ишаке. И все ведь точно, все потом подтверждают другие, местные! На вопросы, откуда, туркмен щурился: «Ай, что тебе знать, одну заботу иметь. Чары тебе только самую мякоть дает, самую точную информацию дает, а ты все проверяешь…» Слово «информация» он произносил не через «и», а с «ь», «информацья», и оттого в его устах оно цокало особой важностью…

Именно благодаря Чары бомон стал завидовать Логинову. У русского узнавали завтрашние новости, ему предлагали дружбу и даже деньги, лишь бы поделился своими всезнающими джиннами. Но Логинов тем бережнее прятал туркмена от чужих глаз. Нет уж, дудки, в этих краях свой кувшин с джинном другим не передают — аукнется!

Чары в глазах Логинова представлял и загадку, но он же давал разгадку. Собранные воедино живот и уши — они осуществляют функции мозга, они ставят логические функции себе на службу. Токи слухов, втекавших в ухо, оседают в животе, обрабатываются особыми ферментами, те расщепляют и транспортируют в шлак ложные наслоения, и вот на тебе! А ферменты Чары — знание жизни да звериное на нее чутье битого ей Ходжи Насреддина. Азия-с. Опыт выживания не логикой, а навыком связи. Дудки вам!

Как просто все связано, если есть ухо и фермент, и восхищался и страшился Логинов. Ему нравилось собственное представление о том, что мир Кабула близок к животному миру, но не в дарвинистском только смысле, полагающем низкое значение животного в иерархии развития. В эволюции. Но есть еще иная близость. Осиный мир слуха. И это разгадка. Загадка же в том, что осиный мир, по мнению наблюдателя Логинова, может существовать только в обратном времени, в состоянии, когда предугадывающей индукции не нужно, будущее дано заранее, а неизвестное прячется там, где для Логинова — прошлое.

Чары безошибочно угадал настроение Логинова и старался изо всех сил на свой восточный манер укрепить его.

— Ты, Владимирыч, другой, чем другие. Другие на ишаке лицом вперед хотят в Азию въехать, а ты носом к заду сидишь. Вот он под ними упрямится, а под тобой шагает. Ишак ведь!

Туркмен сам хохотал, довольный найденному сравнению.

— Отчего же под ними не хочет?

— А ты ишака спрашивал, отчего он упрям?

И Логинов принимал объяснение.

Или другое. Логинова поражало, что цены на жилье в Кабуле рвались в рост круче, чем в Москве. Он не понимал, кому нужно жилье, если всякому опытному мужчине здесь ясно, что война еще вернется в столичные края, и новые переделы грядут, и на долгую жизнь кто рискнет закладываться?

А туркмен хохочет:

— Лицом к хвосту. Вот чем ты меня купил. Слушай туркмена, он знает. Теперь героин и терьяк прут. Доходы знати. Что сейчас 100 рублей, через лето за 10 000 не купишь. Талибы держали опий-реку в берегах, а теперь разлив. Значит, деньги тоже поплывут. Опий на Москву дальше пойдет, американцу зачем такой опий останавливать… Американец с опия деньгу сшибет. Тут понимай: тут все ко взаимной выгоде. Какая война? А дольше Бога тут никто лямку тянуть не собирается. Только бешеный Хакматьяр. Но ему что, за ним персы…

Вера в джинна росла, и естественным образом Владимиру пришла в голову дерзкая задумка.

Несмотря на то что Чары постоянно поминал добрыми словами свою родину, Логинову в Кабуле все реже думалось о его туркменских коллизиях. Зато все чаще — о тех боевиках Назари, с которых началась его новая одиссея. Ведь в основании смысла его перемещения лежала гипотеза об их существовании! Но это пока только гипотеза!

Однажды он решил довериться Чары:

— Скажи, Чары, ты когда-нибудь встречался с боевиками?

— Ай, боевики! Чьи люди тебе нужны, Владимирыч? Что ты все пляшешь вокруг костра? Ты прямо в него шагай!

— Назари.

Логинову показалось, что Чары расстроился.

— Э-э. Я с ними за дастарханом не сидел. Они арабы. А встречать — что за невидаль… Сам Назари у Ниязова в Ашхабаде столовался. Только арабы — дело не мое. Они жизнь и не жизнь другими глазами видят. Пальцами перед носом крутят. Вот так, э! Уставшего верблюда либо погонять, либо развьючить…

Логинов этих слов не понял, но только через неделю поинтересовался, что имел в виду туркмен. Про верблюда тот уже не помнил. И тут Логинову пришла в голову каверзная мысль. А что, если предложить Чары интервью со Смертником? Обещать гонорар. С каким-нибудь будущим смертником. Не это ли значило «погонять верблюда»?

И Чары согласился. Только посмотрел на патрона странным взглядом. Этот взгляд вернул Володю в то московское прошлое, когда ему казалось, — когда ему после смерти Картье казалось, — что все Мироновы знают про него нечто такое, что от него самого, при всем его аналитическом уме, скрыто.

Был в Кабуле еще человек, который временами помогал Логинову, в том числе при получении информации. Полковник Курой.

Огромный афганец в столицу приезжал редко. Разведчик состоял теперь при штабе маршала Фахима и слыл одним из самых осведомленных людей на северных и центральных территориях Афганистана. Миронов попросил старого приятеля позаботиться о Логинове ко взаимной их с Мироновым выгоде. Курой просьбу выполнил, не поинтересовавшись, что за выгоду ожидает Андрей Андреич. Логинов жил в достойном отеле, за его благополучием следили люди-тени, а в филиале Национального банка Пакистана на его счету всегда лежали деньги. Их не хватило бы на роскошь, но в достатке имелось на жизнь. Кроме того, полковник время от времени снабжал журналиста информацией из разряда той, которую не достать было даже туркмену Чары. Курой цедил сведения о том, что происходит на самом кабульском верху. У афганца на то имелись свои резоны. И встречаться с Логиновым полковник лично не торопился, как тот ни желал увидеть этого человека.

Лишь в марте 2003 года у Логинова состоялся с полковником такой разговор, который можно было бы посчитать настоящим знакомством.

Весной 2003 года все политические лагеря готовились к тому, чтобы открытие перевалов и, соответственно, начало нового военного сезона встретить во всеоружии. Заключались последние зимние союзы. Талибы и другие партизанские группы переформировались после поражений 2002 года и обещали соперникам увлекательный новый раунд войны.

Маршал Фахим и полковник Курой выполняли соглашение, достигнутое между ними в дни падения Кабула. Курой защищал интересы маршала, вел в его пользу разведку и ждал, когда тот выполнит свою часть их договора. Работать стало сложнее, чем при Масуде. Последнего так уважали в Панджшере и за его пределами, что в информаторах был скорее избыток, нежели недостаток. С Фахимом дело обстояло иначе. Его опасались, многие на него смотрели как на вынужденного союзника, но редко как на защитника. Так что в работе Курой мог положиться лишь на тех проверенных людей, что пришли с ним, а не от Фахима. Впрочем, и врагов не стало больше. Враги не то что уменьшились числом, а измельчали в сравнении с временами, когда воевал Лев Панджшера. Дробность врага раздражала полковника, но это не помешало ему предотвратить нешуточное покушение на маршала.

После этого Фахим пригласил разведчика к себе.

Круглое лицо таджикского военачальника в тени дувана казалось глиняной маской. Масудовка, низко натянутая на лоб, схватывала голову тесным обручем. Мозг за маской был встревожен. Тяжелой ладонью маршал время от времени поддевал снизу наверх короткий и шарокий, боксерский нос. Избавиться от Фахима собирались залпами из ПТУРов по кортежу с двух позиций. Исполнителей нашли афганских, причем с запада, из Герата, но Фахим был убежден — то не иранцы, то не Исмаил Хан, то не Хакматьяр. Действовали напролом, напрямую. Разведчики Куроя подтверждали: посредников — узбеков или пакистанцев, в этой истории не замечено. Фахим грешил на американцев. Но не мог найти ответа на вопрос: то ли Вашингтон отчаялся в политических технологиях, стремясь закрепить позиции своего ставленника Карзая, то ли решил больше не утруждать себя «дипломатиями» в отношениях с недавним союзником, теперь превратившимся в помеху? Или все же они еще стараются перехитрить афганских полевых мастеров, надеются столкнуть таджикских генералов меж собой? Попади ПТУРы в цель, вспышка войны между людьми Фахима и Исмаил Хана, хозяйничающего в Герате, становилась делом времени…

Неудавшиеся убийцы на допросах раз за разом уверяли, что главное было отстреляться, а доллары им обещали не за голову маршала, а за залпы.

И что теперь делать ему, самому сильному военачальнику севера? Вступать в войну с американцами? К ней он не готов. Еще рано. Сейчас ему ох как потребовалась бы поддержка русских. Но нынешние русские не помогут. Им все равно. Русские были хорошими врагами. Они враги лучше, чем друзья. Хотя те бы помогли. Но эти…

Вот об этом говорило с полковником Куроем глиняное лицо.

— Страшно, когда из души народа выпадает сердце. Не дай нам Аллах пережить такое. Такое — навсегда. Русские со всем смирились. Им конец. Разумнее воевать, как это делаем мы. Ты согласен со мной, благородный воин?

Курой склонил голову.

— Тогда отчего я сегодня не могу сделать то, что раньше делали Шах Масуд, и я, и Исмаил Хан, и другие?

И этот вопрос разведчик оставил без ответа. Что лишнюю воду лить, если известен ответ… Да маршал ответа и не ожидал услышать.

— Мне нужен союзник. Долгий союзник. Мне нужен тыл. У Ахмадшаха был Панджшер, а меня в Кабул вытащили, как улитку из ракушки. Я допустил ошибку. Теперь надо исправлять. Готовиться. Год, два. Они торопятся меня убрать. Они угадывают, зачем мне время.

И снова Курой промолчал. Он не хуже собеседника понимал, что тот не мог не быть в Кабуле, не мог не делать того, что делал. Знал и то, что Фахиму, как и ему, ясно, отчего на северных землях свою игру, свою партию белыми фигурами мог бы повести только Шах Масуд. По той же причине, по какой Курой готов бросить на чашу весов не только свою жизнь, но судьбу свою, весь ее вес и смысл, чтобы узнать убийц Масуда — но не стал бы рисковать тем же Горцем, приключись такое с маршалом!

Полковник молчал. Он решил на сей раз добиться желанной платы — знания, кто же организовал убийство Масуда. Все-таки пока Горец и другие агенты сохранили Фахима. Не зря же…

— Мне необходим союзник. Москва была бы союзником, но из русских выпало сердце. Говорят, их нынешний президент не пьет даже вина, не то что крови. Тоже полковник.

Курой усмехнулся в черные еще усы. Ему было известно, чем вызвана досада маршала. Русские генералы обещали поддержку, и уже боеприпасы стали пополнять арсеналы полевых командиров маршала, но вдруг Кремль испугался. Говорили, что Москву одернули из Вашингтона, и она зайцем метнулась в кусты, словно то были уже не русские, а немцы, итальянцы или поляки. «Стабильность важнее амбиций», — оскорбительной глупостью угостила Фахима Москва, а один из ее дипломатов произнес высокомерно: «Нас пока устраивает Карзай». Другой, постарше, рискнул дошепнуть на ухо человеку маршала: «Пока Америку устраивает Кадыров в Чечне».

Фахиму совершенно не ясно было, при чем тут Чечня. Или русские позабыли, что есть Афганистан и что значат северные афганские командиры для всей Азии, для всего мира?

— Иран помогает Хакматьяру, но и нам аятоллы могли бы стать союзниками, — произнес Фахим. Курой оживился. Наконец, разговор приблизился к той теме, которую он ждал. Только не думай, Фахим, что Курой будет и дальше таскать угли из костра, не получив того, что ждет.

— Путь к нам — через Исмаил Хана. Ты договоришься с ним? Ты договоришься с Дустумом, уважаемый маршал? Даже если договоришься, иранцы не поверят в это. Для договоренности нет пока основы. Вот если бы ты смог идеей объединить командиров… Как Ахамад Шах Масуд…

Фахим вспыхнул.

— Идея Масуда — это и моя идея. С ним умерло только его имя. А мне не нужен военный союзник. Мне нужен союзник темный. Мне нужен слух о союзнике! Понимаешь меня? Американец должен бояться не войны со мной, а этого слуха. Он должен как можно скорее понять, что следующее покушение на меня — это война с силой, ему не видной, угрозой, стоящей в тени, за его плечами.

Курой снова усмехнулся. То, что сейчас сказал ему маршал, пахнет государственным переворотом. Это не контрразведывательная операция.

— Не хмурься, воин. Мои иранские друзья помогут тебе. И в нашем общем деле, и в твоем личном. Тем более что до меня дошли слухи, будто французы нашли след ассасинов, убивших Панджшерского Льва. Конечно, только имена.

Маршал неожиданно проворно перегнулся через стол и приблизил маску к самому лицу полковника. Сквозь аромат розового масла пробился дух баранины, густо приправленной травами. Курой вспомнил о судьбе президента Хафизуллы Амина. Так ли пахло блюдо, то ли погубившее Амина, то ли, напротив, облегчившее ему уход? Ходили слухи, что он, отравленный, отстреливался из автомата и собой прикрыл дочерей. Или дочь? Еще говорили, что повара не пожалели чеснока.

Вспомнил Курой и собственную юность. Дом дяди, мудрейшего Пира аль-Хуссейни. Тысячу лет назад это было, когда дядя отправил его в дорогу за правдой. И ведь за миром! Об этой части поручения, задачи, миссии Курой успел позабыть. Двадцать четыре зимы прошли. Правда, за которой он пошел, тогда представлялась ему огромной, но далекой, как солнце.

А теперь? Теперь правда сосредоточилась в точку, махонькую и бесконечную в свернутости, как пупок. Пройденный путь привел его к открытию, что нет добрее мира, чем мир их варварской борьбы. Благополучнее — есть. Но добрее — нет. Зло существует и множится до тех пор и там, где есть ложь, выдающая себя за правду. «Дорог много, а путь один. Можно привести к водопою стадо баранов, но не затолкать в рай и одного человека. Победи своего раба в бою и не иди в бой с рабами», — так напутствовал Карима дядя, отправляя в Кабул двадцать четыре года назад. Тогда Кариму, будущему полковнику Курою, было яснее ясного, о чем говорил Пир, вождь племени вазаритов. И от руки доносился аромат розы. А ведь последовать за мыслью Пира Курой готов лишь сейчас. Мужчину не привести в рай, но рай есть в самом человеке. Ясность и покой. Ясность в пупке правды — и есть избавление от зла. А мир без правды не только невозможен, но и не нужен, как не нужна на самом деле маршалу Фахиму власть. Вот перед полковником нынешний вельможа. Думает о власти и врагах, а пахнет маслом и бараниной. Неужели и тебя, Карим-Курой, ждет такое будущее, плыви ты и дальше по реке войны к собственной армии и власти? Неужели и тогда не познать нового о правде и мире?

— Что скажешь, полковник? — перерубил мысль разведчика маршал. Его ухо так и ждало ответа вблизи полковничьих уст, хоть за мочку кусни.

— Думаю, что хорошо, когда знаешь имена убийц. Вспомнил бедного президента Амина. У меня был учитель, он учил не идти в бой с рабами.

— О чем ты?

— Ему было сто лет, а он одолел меня в рукопашной. Этот урок он преподал мне за день до того, как я отправился в путь и нашел Ахмадшаха. И через день после того, как к моему учителю приехал искать союза Зия Хан Назари, нынешний Великий Воин. Отчего учитель отправил меня в Кабул, а моего брата — к Назари? И для чего теперь я с тобой? Не для того ли, чтобы свести начало истории с ее концом?

И Курой напомнил о просьбе, которую долго носил в себе.

Фахим отпрянул от полковника. Он услышал не то, что хотел. Но он понял Куроя. Тот не станет ничего делать, пока не получит обещанного.

Фахим не понимал замысла полковника — зачем тому убийцы Ахмадшаха. То ли у него своя доля, то ли ищет компромат, готовя свое будущее? Сам намеревается стать большим игроком? Или, наоборот, бежать в покой?

Маршал за своими заботами нечасто вспоминал о том, на каком условии разведчик Масуда встал на его сторону. Маршалам кажется естественным, что люди служат им просто потому, что они — маршалы. И теперь, услышав напоминание из уст Куроя, он в первую очередь подумал о том, что Курой стал ненадежен, и стоит ли усиливать его позиции, чтобы тот, использовав знание об истинных убийцах Масуда, вырос в командира, влиянием опасного самому Фахиму? Но кто же тебя защитит от второго, от третьего покушения, если ты откажешь Курою? — нагнала первую мысль вторая.

— Хорошо, воин. Я выведу тебя на тех людей в Иране, которым ведомы многие темные тайны недавнего прошлого. Помоги сделать то, чем я поделился с тобой, с воином, которому я верю как себе, а я завтра же займусь твоим делом. Это люди, которые столетиями не вмешивались в происходящее, а только собирали тайные знания в ожидании какого-то своего часа. Века. Тысячелетия. И мне непросто выполнить твою просьбу.

— Это была не просьба, это был наш договор, — твердо сказал Курой, но добавил, что подумает, как провернуть то, о чем попросил его патрон.

Не так много времени прошло с того разговора, и Курой призвал к себе Логинова. Последний приятно удивил афганца. Все ж таки сохранил Андрей Андреевич умение окружить себя людьми не пустыми. В Логинове полковник не усмотрел журналистской торопливости и специфической, усиленной, циничности, зато увидел то ценное, что сохранилось в ветеранах, прошедших старую войну. Отметил Курой и логиновский шрам. Настоящий мужчина — в чем-то истинная женщина, только скрывает интерес к внешнему с большим тщанием.

— Это от того подвига, когда под знаменем полковника Миронова вышли? — сразу после короткого приветствия спросил он гостя и принялся за расспросы об общих знакомых — Андреиче, Балашове, Ларионове, Рафе. Потом он долго, почти не перебивая, с выражением серьезности и сосредоточенности, выслушал рассказ об ожидании Логиновым интервью с Масудом и том, что приключилось затем. И о работе на немецком радио, и об истории с покушением. И лишь когда Владимир упомянул о туркмене Чары, по темному лицу собеседника быстрой тенью пробежала улыбка.

Еда была хороша, вода свежа, чисты полотенца. Беседа съела и вечер, и ночь, и сахарную голову утра. Логинову не хотелось уходить. В общении с этим афганцем он словно снова обрел качество бинокля, сквозь который великан может рассмотреть карлика и наоборот.

В большой аудитории сидели абитуриенты, человек сто. Было душно, но окна оставили задраенными — Володя еще подумал, что экзаменаторы опасаются подсказок — на улице толпились родители. Преподавательница выдала ему билет желтого цвета. «Желтый билет?» — переспросил он. В сердце голубицей трепыхалась тревога, написание сочинений не его сильная сторона. Только дойдя до парты, он перевернул листок и прочел вопрос: «ПОДВИГ СОВЕТСКОГО СОЛДАТА В ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ». Он обернулся. Преподавательница проводила его строгим взором из-под очков. Он оставался последним, остальные уже строчили. Он был Балашовым.

Он помнил советы, как писать вступительные сочинения. Сперва следовало изобрести главный тезис, потом от введения ступеньками поднять план к заключению, где следует изложить вывод. Заключение необходимо подкрепить примерами из достойных произведений.

Тезис приснился сразу. Советский солдат — воин-освободитель. Только кого и что он освободил? А вот что: великую советскую литературу! Гроссмана, Галича. Отчего Запад ему никак не простит Сталинград? А оттого, что в Сталинград не ходят за хлебом. Если туда — то за Галичем и Гроссманом.

Во сне Логинову было совершенно ясно, что лучшего, более ясного сочинения не сотворит ни один абитуриент или какая-нибудь абитуриентка. Но для взыскательной очкастой дамы он решил добавить пассаж, который даже ей все объяснит:

— Кого победил воин-освободитель? Воин-освободитель одолел европейца. Чистого и голубоглазого. Бюргера просвещенной цивилизации. Того, который всегда побеждал, переживал и смерда, и аристократа. Его не остановить на пути к кристаллическому счастью, подобному молекуле натрий-хлор, но встал на пути Сталинград. И растворил голубоглазый кристалл в казахском чае.

Таким введением он остался удовлетворен и перешел к основной части. Он написал фразу, которой опять же остался доволен: «Из современной классики воина-освободителя наиболее выпукло отразил прозаик Балашов в романе „История всадника“». Тут Логинову очень захотелось, чтобы другие узнали о том, что он и есть автор, и он оглянулся к соседям… Те продолжали кропать, только многие уже успели обрасти бородами, стали похожими на форменных моджахедов. Сидели как попало, кто в тюбетейке, кто в чалме, кто в масудовке, кто в кипе. До него им не было никакого дела. Тогда он решил в самом тексте скромно упомянуть о себе.

«В романе, как известно, три центральных персонажа, каждый из которых олицетворяет парадигму войны и подвига. Один — это гэбист Миронов. Материалист, государственник, он использует мистические и антимарксистские силы себе во благо. Государство — это он. Гэбист Миронов считает, что истоки третьей мировой войны лежат в борьбе за энергоресурсы и определяются интересами государств и финансово-промышленных групп. Внутренняя драма его образа — в убеждении, что государство Россия в этой борьбе изначально проиграло, как николаевская империя в 1914-м. Но сам Миронов, хоть и государственник, проигрывать не спешит. Он укрепляет свои позиции в истории для сохранения себя как идеи в исторически-дарвинистском смысле. Он участник войны, которая длилась до самого развенчания диалектики и социального дарвинизма. Он в рядах марксо-дарвинистов сыграл историческую роль пятой колонны. В этом его освободительное значение. В силу наличия типических признаков, выраженных даже в его индивидуальных особенностях, Миронов дал название целому историко-символическому пласту — мироновщине!

Вторую фигуру, олицетворяющую парадигму воина-освободителя, являет собой антипод мироновщины. Это диссидент. Прототип — мой друг, друг писателя Балашова, Владимир Логинов. Именно освобождением от Логинова Миронов оправдывает свое отделение от государства. „Я веду одну войну, за сохранение моего ордена, моего племени, моего гена. Мой ген не принимает и не порождает ненависти. А вы и это государство — породили друг друга взаимной ненавистью и взаимной необходимостью. Я не принимаю вас обоих“, — говорит его холодными устами мироновщина. Тем более велика освободительная миссия Миронова, что его специфическое мироновское рацио одолевает рацио Логинова и тот приходит к мысли об отъезде на Запад. Но и диссидент в этом отношении выступает в роли освободителя. Он исходит из того, что в мироновщине — олицетворение государства, не освободившего даже тех, кого могло бы освободить. И для того, чтобы изжить в третьей мировой мироновщину, он должен изъять питающую ее почву, то есть себя. Жертвенный солдат, проигравший солдат-освободитель.

Но пером автора создан и третий. Афганец-моджахед Курой, он же Черный. Он герой. Он победил Миронова еще в самом зародыше третьей мировой войны. Он изгнал и мироновщину, и Логинова, да так, что подрубил их корни в их собственном государстве, а, проще сказать, корни самого этого государства. Таким образом, погубив империю зла, и не дав ей провиниться в третьей мировой.

Логинов и Миронов — только временные — в силу сравнительной временности своих исторических ролей — попутчики Черного, как собаки — попутчики человека ввиду многократной укороченности биологического срока их жизней. Но Черный — это настоящий воин-освободитель третьей мировой! Его Сталинград — охранная грамота и от сталино-коммунизма, и от гитлеро-фашизма, и от фашио-исламизма, и от…»

Тут Логинов запнулся. Он не смог найти продолжения. Хотел было написать, бушизма, но что-то его не устроило, и он проснулся. Проснулся, а на губах солоно стало словами поэта: «А бойтесь единственно только того, кто скажет я знаю как надо». Вот и продолжение, оно же и завершение.

Логинов снова вспомнил встречу с афганским полковником и ему, проснувшемуся, стало ясно, что Курой покровительствует ему вовсе не из альтруизма и не ради дружбы с Мироновым, а потому, что готовит, откармливает журналиста для дела, которое нужно ему самому. Но досады от откровения «быть использованным» он, впервые в жизни, не испытал. Больше того, впервые добром помянул Шефа с «РЕГ». Используй и будь используем. На всю глубину твоей ясности. И не говори, как надо!

Не испытав отвержения от осознания своей роли, Логинов осознал и другое, совсем уж новое для него и важное: в таком положении он гораздо более свободен, чем в состоянии частицы, стремящейся открепиться ото всякого притяжения, стремящейся первым делом не быть используемой, движимой иллюзией независимости. И стали яснее очертания той функции, ради которой откармливает его полковник. Только для Куроя это — функция, а для тебя Володя Логинов может стать и миссией!

И бинокль на сей раз не подвел его.

Володя Логинов не ошибся. Курою, который раздумывал над тем, как ему помочь маршалу Фахиму обрести союзников в новой борьбе за власть, уже против пуштуна Карзая, пришло в голову использовать Логинова-журналиста. «Вы сможете сделать так, чтобы Карзаю костью в горле встало его подобострастие к американцам? Разве мы с вами исключаем то, что он заранее согласился стать тем, кем он стал, занять место Масуда — логика ведь не исключает того, что его патроны объяснили ему эту часть их плана»? — предложил доказать Логинову такую лемму афганец. И Володя протянул Курою твердую ладонь. По рукам… Согласие действовать по плану Куроя грозило Логинову смертельной опасностью, и колесо его судьбы завертелось с удвоенной скоростью вокруг оси, уже угадываемой им.

В начале апреля по Кабулу поползли слухи о скором конце Карзая. Люди сперва шептались, а потом в открытую стали говорить, что «пиццерийщик»[46] не сумел ни убрать, ни ублажить знаменитых воевод-моджахедов, таких как маршал Фахим и генерал Дустум, и теперь те примутся нарезать по-новому пирог власти. Авторитет центрального правительства таял на глазах, и семена слухов, свидетельствующих о его слабости, падали, к бешенству президента и неудовольствию его патронов-американцев, в благодатную почву. Страна ждала всходов.

И вот запылал в Кандагаре дом брата президента. Карзай-младший имел свой бизнес, торговал оружием — с талибами, с американцами, с иранцами. Вот уж кому война мать родна… Пожар возник в самый неподходящий момент — эмиссары талибов как раз привезли в дом «Стингеры». Ракеты взорвались прямо на складе, устроенном в его доме, сделка рухнула вместе с жилищем. Самого хозяина дома не было. Скандал замяли, вовремя заткнув рот нескольким борзописцам, ЧП списали на вылазку талибов. Но из южной столицы в Кабул потянулись язычки пламени, жгущие ухо президента угрозой, — последнее предупреждение тебе, Хамид. В следующий раз взорвем, когда брат будет дома.

Карзай-старший сменил охрану. Теперь его жизнь сторожили лишь волкодавы-американцы.

Тут-то в известной швейцарской газете появилась обширная статья некоего Вернера Гайста. Журналист начал с покушения на маршала Фахима, но вердикта не выносил, а лишь использовал как мостик к другому покушению: Гайст приоткрывал завесу над историей убийства Панджшерского Льва. Он не стал первым, кто решился высказать догадку о связи покушения на лидера таджикских моджахедов, произошедшего 9 сентября в Ходжа-Бахуитдине, с 11 сентября в Нью-Йорке. Гайст сослался на расследования журналиста «РЕГ» Владимира Логинова, но рассказал и свою историю о том самом Логинове и о российском журналисте Кеглере, которые в течение нескольких дней провели в соседстве с будущими убийцами Льва Панджшера. Изюминка «стори» заключалась в том, что швейцарец разыскал обоих и выяснил, что они знают о покушении гораздо больше, чем сообщали газеты в дни событий! Оказалось, что Логинов случайно, со скуки взявшись снимать эпизоды их прозябания в Ходжа-Бахуитдине, через стену записал разговоры соседей по мобильной связи, на арабском. Об этой записи никто не вспоминал, пока недавно и тоже по случаю черновую запись не показали знакомому арабисту. Арабист перевел то, что говорилось за кадром и за стеной. Оказалось, что в словах содержались прямые подтверждения того, что покушение на Масуда должно произойти не позже начала октября, потому что иначе все без толку. Швейцарец объяснял это тем, что, видимо, террористы действовали по чьему-то плану, по которому убийство Масуда должно было предшествовать даже не 11 сентября, а последующему объявлению США операции возмездия в Афганистане!

Больше того, дотошный Гайст сослался на анонимный источник во французской разведке и сообщил, что Лэнгли призвало Хамида Карзая «под ружье» еще до 9 сентября. А тогда нынешний президент еще торговал в Нью-Йорке пиццей. В этом не было бы ничего особенного, если бы вслед за встречей с людьми из ЦРУ афганец не связался с одним из своих родственников и не сообщил печальным голосом, что скоро их снова призовут на службу, а талибам придет конец. «Вернешься в Кандагар?» — спросил родственник, близкий к королю Закир Шаху, доживавшему век в Италии. Сановный родственник привык к таким слухам — в иммигрантских кругах бывшие моджахеды нередко били себя в грудь. «Нет, — ответил Карзай, — в Кабул. Увы, время Панджшерского Льва прошло, кто-то должен объединить страну».

Родственник рассмеялся такой нелепости, обидев тем самым Карзая, и тот выпалил в ответ заносчиво: «Все уже здесь решено!» Надежный источник, если верить Гайсту, утверждал, что этот разговор был прослушан французской разведкой. Только предупредить Масуда французы не успели.

У французов эту информацию выменял полковник Курой — по крайней мере так он объяснил это Логинову. Афганец, передавая материалы, не скрывал, что Логинов может им не верить. Как тому проверить информацию французской разведки? Позвонить родственнику Карзая?

— В конечном счете мир зиждется на вере, а война — на неверии. Проверить на вкус можно, только выбрав.

Логинов долго раздумывал и над словами полковника, и над своей жизнью, своим опытом, слова эти, по большому счету, подтверждающим. И над тем, что предпринять. Раздумывал целых полчаса. Прикрыв глаза, дробно вдыхая сухой воздух в низ живота, пропуская его через центр хара, так, как в давние времена его научил мастер карате Коваль. И принял решение пойти по пути, предложенному афганским полковником. На афганской земле афганец обязался прикрыть Логинова от гнева Карзая и его хозяев. В меру сил, оговорился полковник, и отчего-то такая оговорка Володю обрадовала. Он даже улыбнулся. Представил себе личико Маши Войтович, ее глаз возмущенной красивой лошади — то есть что значит в меру сил? А вот то и значит. Тут такие игры, не писательские…

Наконец, был еще один для Логинова интерес. Курой не стал скрывать, что поручит Логинову-журналисту публиковать ложь, но эту ложь афганец намеревался использовать как наживку для вылавливания правды об убийстве Масуда. И добычей обещал поделиться с Логиновым. Это «„святая ложь“, неизбежная на войне, а мы ведем войну за правду», — так сказал полковник. Он в Логинове угадал слабое место, угадал горькое желание перечеркнуть прежние принципы веры в чужие, в плутократические принципы ради чего-то, в чем он увидел путь к чистоте. Впрочем, Володя облегчил Курою обнаружение собственной слабости. Он не стал скрывать, что в Германии для него «проклятым вопросом» стало 11 сентября. «Проклятым», то есть тем, без ответа на который он не может считать себя справившимся о своей конкретной жизненной задачей. Знал ли Вашингтон о том, что предстоит Нью-Йорку? Тот Запад, который, при всех оговорках, возвел здание Володи Логинова, родил ли такого монстра, который пожрал и своих детей? Если нет, то возникал целый каскад следующих ступенек вины и участия. Но если да?! Если да, то нет иного искупления вины, кроме как разрушить Вавилонскую башню лжи, и идти с полковником Куроем и даже дальше его! Может статься, к новым моджахедам, которые, если следовать Балашову и его «идеальному Афганистану», с улыбками перемалывают каменными зубами ереси и лжи новых времен. И из этой муки выпекают на камнях же лепешки? Или еще дальше? В самый ад, к смертникам, отрицающим возможность есть хлеб жизни, выращенный на нечистотах лжи?

Да, орудие под названием Вернер Гайст произвело выстрел. Вернер Гайст в уже упомянутой статье вспомнил о том, что журналист Логинов, который отправился в стан Панджшерского Льва, до этого занимался поиском некоей группы террористов, ушедших из северного Афганистана через Таджикистан, а затем в Россию, в Европу. Собственно, свидетельства искать было не сложно, поскольку сам Логинов тайны из того не делал! Швейцарский автор утверждал, что русский желал говорить об этом с полководцем. Как известно, Масуда убили прежде, чем этот разговор смог состояться. Что делает Логинов? Он уезжает из Афганистана и принимается усиленно работать по туркменской тематике, хотя раньше ни разу в его статьях не упоминалось названия этой страны. Какие основания могли появиться для этого у российского коллеги? Почему по прошествии сравнительно небольшого времени, он раскрывает связи ашхабадского режима с муллой Омаром, с Зией Ханом Назари и открыто упоминает в этом контексте о столь интересующих его боевиках Великого Воина Джихада?

А что происходит затем? Логинов по неизвестным автору причинам увольняется с хорошей работы на немецком радио и бежит в Россию, где след его теряется?!

Вот тут Гайст удивил даже Куроя, предложив собственный ответ на свой вопрос. Швейцарец привел свидетельство информатора в спецслужбах российских: Логинова потребовал выдать Туркмении не кто-нибудь, а сам Баши, причем по обвинению в подготовке государственного переворота. А за то, чтобы Москва оказалась посговорчивее, он предложил ей в обмен чеченского террориста высокого ранга.

Зачем?

К сожалению, дальше Вернер Гайст покинул твердую почву и пустился в море предположений, на что не преминули указать многие его критики на Западе, и, напротив, за что его вознесли на самый журналистский олимп обозреватели вне пределов стран НАТО.

Может быть, Сердар просто так, в силу личных особенностей, осерчал на этого журналиста? Или это Зия Хан Назари решил уничтожить въедливого Логинова, идущего по следу убийц Масуда и других террористов, и дал ему об этом знать через своего недавнего друга Туркменбаши? Но не по силам Назари пнуть журналиста с немецкого радио.

Однако если нам известно, рассуждал Гайст, что у Логинова на руках имелись две не связанные, на наш взгляд, нити — пленки с записями разговоров убийц Масуда и знание того, что Назари нечто страшное готовит в Европе, то, может быть, ему удалось обнаружить связь между ними? И эта связь оказалась крайне неприятна Туркменбаши и еще кому-то, выбившему его из Германии? А не может ли быть, что Логинова «пнули» американцы? Ведь только Вашингтон может пальцем указывать младшему германскому брату, как тому поступать. Разумно предположить, что Логинов сумел связать А и Б: и об убийстве Масуда, и о группе Назари, предназначавшейся для Европы, хорошо были осведомлены американцы, а связь с Назари они осуществляли через каналы Туркменбаши? Убийство Масуда, 11 сентября — это прошлое, его не изменить. Но грядущий взрыв в Европе, управляемый, направляемый взрыв — ближайшее будущее. Прислушайтесь! Будьте бдительны. Вернер Гайст написал это черным по белому!

Такой неожиданный финал не мог понравиться Курою, он отвлекал от главного и наводил на ненужный след. Полковник вспомнил предупреждение Миронова о том, что Логинов — прибор сложный и требующий внимательного с ним обращения.

Хорошо еще, что Вернер Гайст также черным по белому не стал прописывать, как два года назад именно Курой получил от Горца для Масуда сведения о «европейской» группе боевиков Назари, а потом он же, Курой, известил об этом Миронова! Курою пришло в голову, что в каверзе Гайста может таиться интрига самого Андреича, но резонов в том выявить не смог и лишь взял себе это на заметку. Усмехнулся. Уважение к Логинову расширилось до приятного, хоть и временного чувства душевной насыщенности. Афганец угадал в своем подопечном близкое, родственное. Используй и будь используем.

А Логинов после выхода в свет статьи записал в дневнике яркую фразу: «Вернер Гайст продвинул меня в короли. Швейцарцы, сукины дети, напечатали без купюр, спасибо связям моего афганца. Теперь мат будут ставить мне. Жаль, что и король я без королевы…» О какой королеве он при этом подумал, бумага умолчала.

Вернера Гайста вычислили раньше, чем ожидал полковник Курой. Его статья, только появившись, сразу наделала много шума в Европе и Азии, и шум этот даже отдался эхом в Америке, за глухой ватой океана. Гайста там отметила консервативная пресса, которая использовала его старания как повод к тому, чтобы в очередной раз помянуть недобрым словом завистливый и предательский Старый Свет, в оголтелом антиамериканизме строящий козни прогрессу и свободе. Своя обида на журналиста возникла в Белом доме. Администрацию уязвило известие, что их Карзая, их проводника демократии и их стратегических интересов, хотят извести даже не талибы — от них-то, варваров, чего ждать — а моджахеды! Те моджахеды, которые без помощи Вашингтона сейчас парились бы под коммунистической пятой. И это при ощутимом одобрении Европы! Неблагодарные!

В России же реакция оказалась зеркальной до смешного. «Демократическая пресса» хоть и оскорбилась за главных спонсоров демократии, но была смущена европейским тавром, стоящим на статье. И, по сути, решила отмолчаться. Зато «Советская Россия», «Труд» и прочие коммунистические да почвеннические издания вдоволь поязвили на тему 11 сентября, но в силу того, что прошедшие годы и так они только и писали, что об американском заговоре против мира, их публика Гайста не восприняла. Что уж ей тогда судьба журналиста с нерусской фамилией, какого-то Паши Кеглера…

Иное дело Европа. С цитатами из Гайста выступил «Шпигель». Вслед за таким тяжелым ледоколом ринулись и другие. Про заговор предпочли не говорить, но тем охотнее муссировали тему шаткости Карзая, его коварстава по отношению к союзникам-таджикам и его возможной причастности к гибели Масуда. Полковник Курой своего добился!

Для «Радио Европа — Германия» настал звездный час: сам Шеф выступил с редакционным комментарием по поводу статьи Вернера Гайста. Он винил в афганских бедах коммунистов, журил Америку, предостерегал руководство Германии от излишнего доверия к Карзаю. А еще, как бы между прочим, Шеф дал понять, что именно «Радио Европа — Германия» дало путевку в журналистику тому Логинову, на которого ссылался Гайст. Да, именно «РЕГ» предоставила трибуну, с которой прозорливый Логинов впервые оповестил мир о связях террористов с режимом в Туркмении! Ах, эта ужасная Туркмения, на которую все закрывают глаза из-за обилия газа, — не забыл упрекнуть западных политиков в близоруком прагматизме бывший логиновский начальник. Случайность или нет, но так вышло, что после этого комментария его автор получил приглашение работать в аппарате федерального канцлера и покинул журналистику ради крутого восхождения по карьерной лестнице…

В Италии, Испании и Франции на телевидение прошли острые дискуссии. Сначала для участия в них приглашали политиков, бывших военных и журналистов, но вскоре огонек интереса перекинулся на историков, культурологов и даже философов. Один из философов-постмодернистов произнес фразу, которую на титульных страницах стали публиковать толстые умные журналы. Отчего-то эта фраза начиналась словами: «Как нам доказал Вернер Гайст…»

В Швейцарии лишь одно издание задалось вопросом, а кто собственно такой Вернер Гайст и чем он занимался раньше?

Ответ дали в Туркмении, но не журналисты и не историки, а сам Акмурад Раджепов. Генералу некогда заниматься просмотром газетных подшивок, но подчиненные проявили бдительность и побеспокоили его в связи с Пашей Кеглером, имя которого выплыло в стране кантонов. При первом же взгляде на перевод статьи генерал вспомнил о Логинове. В отличие от швейцарцев туркменскому царедворцу для отгадки не требовалась дедукция. Сила Азии в индукции, что он убедительно доказал, сравнив не причины, а следствия.

«И здесь без тебя не обошлось, мой счастливый случай», — возбужденно потер ладони Раджепов и принялся строчить докладную самому Сердару. Отец всех туркмен остался доволен оперативной работой службы безопасности, хотя порядка ради пожурил начальника, припомнил провал в Москве. Но сам связался с соседом Карзаем и сообщил тому об успехе своей разведки. Пришла пора укреплять дружбу и позабыть про теплые отношения между Ашхабадом и муллой Омаром. Тем более в этих палестинах кто может с уверенностью сказать сегодня, с кем ему предстоит дружить завтра…

Афганского президента творение Вернера Гайста ранило даже глубже, чем ожидал полковник Курой. Саднило то, что если до сих пор гадости, которые появлялись про него в западной прессе, по большому счету, были недалеки от правды, то швейцарец писал полную ложь! Он не имеет никакого отношения к убийству Масуда. В то время он даже боялся бы подумать о таком! Но как раз Карзай лучше многих знал, как легко разлетаются и глубоко укореняются семена такого сорняка лжи. В отличие от правды. И отдавал себе отчет в том, чем может грозить ему эта ложь, дай ей только укорениться на правах правды. Лишь только в подборке прессы ему попалась статья Гайста, он в гневе вызвал начальника тайной службы и пресс-секретаря. Ни тот, ни другой не смогли успокоить президента своими ответами.

— Мы можем направить ноту на эту наглую клевету? — тихо, сдерживая порыв бешенства, прошипел он.

Недавний новый шеф его тайной службы, господин Гарик, промолчал, уткнув глаза в статью, пресс-секретарь Лудин решился высказать свое мнение:

— Круглая статья. Извиняться не станут. Швейцария только возгордится. Их газеты нас не боятся. Только масло в огонь.

Карзай зло зыркнул на Лудина. Можно подумать, он сам этого не понимает.

— А у вас что на уме, устат Гарик? Безнаказанная ложь опасна втрое!

Гарик не сдержал усмешки. Уж кто бы говорил такие слова!

— Что смешного?! — вспыхнул Карзай.

— А что скажут американцы? Тут они задеты. Не лучше ли нам обождать? Потом раскроем какой-нибудь заговор и припомним этого Гайста. Опровергать прессу бесполезно, это даже доктор Наджибулла понимал, даже темный мулла Омар. Ее надо обходить. Если нельзя купить. Кто предупрежден, тот вооружен. Стоит поблагодарить швейцарского журналиста.

Карзаю было обидно слышать такие слова. Гарик словно специально тыкал ему в нос зависимостью от пиндосов. Гарик дразнил его. Но старый хитрец прав. И не стоит ссориться с этим опытным человеком, пережившим не одного правителя. Тем более что в статье поганого клеветника Гайста все могло быть ложью, только не покушение на маршала Фахима. Мерзавец Гайст тут даже предположений не высказал, словно предупредил: сидите тихо, а то получите второй удар, по линии Фахима. Да, к ответному удару следует готовиться. А готовиться следует, имея господина Гарика на своей стороне. Но безнаказанными гайстов оставлять все равно нельзя.

— Найдите мне Гайста.

— Гайст по-немецки — дух, — вроде бы ни к чему произнес Лудин.

— Найдите мне этот дух!

При этих словах пресс-секретарь почтительно склонил голову.

— Духами шурави называли нас, — добавил как ни в чем не бывало, Гарик.

— Вы полагаете, он афганец?

Гарик прищурился.

— Может быть, афганец. Слишком много верных мелочей.

— Верные мелочи? Чудовищная ложь! Найдите. Тем лучше, если афганец… Пусть будет таджик. Хорошо, если таджик. Тогда все может выйти даже к лучшему!

Карзай повеселел, на его губах заиграла улыбка. Та обаятельная улыбка, которая так помогла его взлету в Америке. Как ему, пуштуну, настоящему афганцу, надоели эти таджики с севера!

Тут-то и позвонил президенту Великий Сердар. На просьбу туркменского Баши схватить и выдать ему пакостника-террориста Логинова, то ли скрывающегося под именем швейцарца, то ли тесно связанного с этим вредоносным Гайстом, Карзай, конечно, ответил согласием, но продолжал обсасывать мысль, как может удачно выйти, когда образ Вернера Гайста займет таджик. Почему бы не из стана Фахима? Спасибо туркменскому соседу, но стоит ли проявлять поспешность? Надо подготовить историю. Историю!

Хотели в Кабуле за Логиновым установить слежку, но он лишь мелькнул ящеркой меж камней и исчез. Полковник Курой отправил его с сопровождающим в поездку по провинциям. В «обозе» с Логиновым двинулся и Чары. Туркмен получил за статью от «Вернера Гайста» хорошие деньги и то отставал от русского, задерживаясь в китайских борделях, то вновь нагонял. «Умная жена мужа на длинном поводке держит!» — поучал он Владимира, когда тот выговаривал туркмену за отсутствие должной дисциплины при отступлении.

Туркмен пребывал в хорошем духе, высокий лоб разгладился. Травка, женщины, но, главное, сильные мира сего, оставленные с носом им, лукавым Ходжой Насреддином наших дней… Карзай, Ниязов, Путин… Хороша компания!

Ничего, смеялся он, дайте срок, мы еще до Назари с Бушем доберемся! Что на полдороге вставать, и так нажили себе врагов, Владимирыч!

Путешественники зигзагами передвигались по северным территориям, иногда по несколько раз в неделю пересекая границы провинций. Группа подобралась ходкая — два журналиста, два охранника или надсмотрщика, пуштун да таджик, и командир, близкий к самому Курою. Командир-афганец, высокий, выше Логинова, звался Горцем. Логинов видел, что охранники робеют перед ним. Взял на заметку, что сам Курой с ним на равной ноге. Тем более удивляло приятельское, порой панибратское отношение командира к Чары. Горец называл туркмена самым честным из лжецов, тот в ответ окрестил афганца самым молчаливым из всех болтунов. Логинов понимал, что знакомство меж ними состоялось не сейчас.

На прямой вопрос Логинова об этом Чары прикрыл один глаз, ткнул пальцем в небо и произнес: «Бродягам на земле встретиться легче, чем влюбленным на небе», и больше ни слова. Владимир про себя отметил и это, но выяснять дальше не стал.

Горец смотрел на отставания туркмена куда более снисходительно, чем Логинов. Единственное, что он запретил — чтобы тот в отряд приводил женщин.

— Ай, жестокий ты человек, — плакал Чары в притворном гневе, — такая за мной пошла репортерша! Француженка меня возжелала, сладкая женщина. Кожа белая, волосы белые! И дочка ее по-французски говорит! Как я без такой невесты!

На такие речи Горец не отвечал словами, а доставал кинжал, проводил острием по своему бородатому кадыку и усмехался при этом белозубой улыбкой. Мол, попробуй только!

Логинов не знал цели их передвижений. Когда Курой пообещал обезопасить журналиста, русский из вежливости не спросил как и теперь ругал себя за это. Не то что Володя маялся от кочевой жизни и тем более от страха за себя. Путешествие по провинциям с паспортом и документами, выписанными на гражданина Канады, эмиссара ООН, казалось ему, напротив, подготовкой к чему-то важному, к окончательному свершению, за которым мог последовать покой.

Не спросить — не серьезно, по-российски, на авось. В первую голову, несерьезно в глазах самого афганца, которому он, выходит, поручил свою жизнь. Допущенная растяпистость — пожалуй, оставалась единственной занозой, досаждавшей Логинову в его движении от Кабула.

В Кундузе отряд Горца встал надолго. Командир даже сказал: «Ложимся надолго». В провинции развернулись жаркие бои между армией таджикского генерала Атты и узбекскими отрядами Дустума. Американцы сперва потирали руки, радовались взаимному ослаблению соперников своего ставленника Карзая, но когда в ход пошли ракеты «земля — земля», полевая артиллерия, танки, и все это стало перемещаться по широким оперативным дугам, пролегающим неподалеку от самого Кабула, патронов охватило беспокойство. От Карзая в Кундуз и Мазари-Шариф полетели посулы и угрозы. ВВС США отбомбили отряд талибов, обнаружив их отчего-то не в пуштунских краях, а на севере. Но «северные талибы» в ответ неподалеку от Панджшера взяли и сбили старым добрым «Стингером» американский самолет, и ссора Атты и Дустума покатилась дальше, не встречая далее военных помех со стороны центральной власти. А американцы принялись скупать вдесятеро у бывших моджахедов и у талибов когда-то переданные им «Стингеры»…

Вот в этом-то хаосе Горец и решил спрятать Логинова. «Он нам еще нужен, есть у меня замысел, как превратить его в героя, в мертюрера», — поделился с Горцем Курой, отправляя того в путь… Маленький кишлак, ко всему уже привыкший, принял чужаков настороженно, но Горец знал, куда шел — он поговорил со старейшиной, и гостей поселили в двух мазанках на отшибе.

— Надолго постой, — сразу определил Чары и собрался на разведку в соседние курятники. — У Горца тут любовница, заноза в сердце. Меня не обманешь в таком деле. Я на такое — как такса на лисицу. Афганец устроился, а мы что, в холостые?

Он обещал поискать и для Логинова по округе красивых узбечек и тогда позвать с собой.

— Таджички хороши, только если свежие. Тут за такими очередь, и головы не сносить. Узбечки — дело другое. Не зря самые красивые туркменки — у которых матери узбечки, — развил он целую науку, но Логинову рассуждения такого сорта были неприятны, Чары говорил о женщинах без сладострастия, а как аристократ о породах собак, достойных его внимания.

— Иди, если скипидар у тебя под хвостом, а я тут. Если соскучусь, тут разживусь, — попытался он отвадить туркмена.

— Ай, много лаптей стер, а как молодой. В одном курятнике двум лисам не промышлять. Обидишь Горца — обидишь местных.

— Почему я должен Горца обижать?

— Потому что Горец такой, что ему только принцесса по сердцу. Гордый. А ты другой, что ли? Мало нажил врагов? А этот будет опаснее, чем Назари и Туркменбаши. Слушал бы битого туркмена, Владимирыч.

С этим Чары ушел. И у Логинова, взглядом проводившего фигуру, поднимающую ботинками едкую дорожную пыль, сжалось от странного предчувствия сердце. Как будто он дошел до того осуществления, за которым только покой, а оно грозит оказаться размером не с вечность. А с этот кишлак. Как писал один русский поляк, комнатка с пауками. Он останется в этой комнатке, а туркмен-то туда больше не вернется. Логинов не стал напоминать туркмену, что тот пока не выполнил то поручение, которым старший брат снабдил младшего брата еще в Кабуле — про интервью со Смертником.

Журналистский бомон в Кабуле только руками разводил — куда же исчез Володя Логинов? То, что Логинов изрядно насолил местному супостату, и порадовало коллег, и вызвало в них зависть. После обыска, проведенного солдатами американского спецназа в гостинице, где проживал Логинов, вся пресса набросилась на Карзая, в вариациях разыгрывая историю, о которой поведал Вернер Гайст. Журналисты добавляли краски в партию, написанную полковником Куроем. Ползли слухи, множились анекдоты. В них спутником Логинова неизменно выступал Карзай. Один из таких анекдотов попал даже на страницы «Фигаро». Афганского лидера это творчество снова приводило в бешенство. Поискам международного террориста Логинова в этот период времени было придано едва ли не то же значение, что выслеживанию муллы Омара! Дело стало столь широко известно в узких кругах, что об этом услышали даже в российском посольстве. Оттуда сообщили в Кремль, в Кремле почесали в затылках в растерянности — опять какой-то журналистский ходячий кошмар доставляет международные неприятности. Ну почему как журналист, так неприятности? На острове Кремль не обрадовались даже тому, что вызвало бы симпатии по всей стране — журналист Логинов подтверждал самые худшие догадки об американских кознях. Но новому Кремлю было не до этого. И не до Логинова. Ему вообще с некоторых пор стало только до себя самого. Вот если бы пиндосы что-нибудь стоящее предложили за эту акулу пера… Какие-нибудь досье на имярек Титыча уничтожили бы, компроматик… Но этого американцы даже за Логинова не предложили. Смоленская площадь вяло пообещала разобраться, втайне надеясь на то, что неудобный господин канет в афганских краях.

Но Карзаю союзники сообщили о согласии Москвы, представив сие большим успехом. Пострадавшего это не сильно успокоило, он продолжал торопить и понукать приближенных, те же изображали рвение в поисках.

А Володя вел праздную жизнь, пока люди вокруг трудились, умывая лица сухим потом. И совесть не мучила его за праздность.

Он перестал бриться, много времени проводил в физических упражнениях (чем у Горца вызвал заметное любопытство), ограничивал себя в еде, исходя из отчетливой потребности, коей он не мог дать объяснение.

Однажды, совершая пробежку, он оказался у колодца. Мальчишки стали указывать на него пальцами и смеяться. Взрослый мужчина прикрикнул на них. Логинову показалось, что он разобрал слова: «Оставьте уставшего устата». Он нагнулся, чтобы посмотреть на себя, на свое лицо, отраженное в колодезной воде, но внизу было черно.

Разве он устал? Нет, он не чувствовал в себе усталости. Напротив. Но ведь нечто видят окружающие его местные Фрейды в его чертах? Что это?

Рядом с очень длинными трубами приостанавливается время. Рядом с колодцами — трубами, ведущими в глубины земли. Рядом со стариками, измерившими значительное и принявшими качество колодцев одиночества и труб, ведущих в глуби космоса. Логиновское время приостановилось, вот что! Старик-иудей из далекого города Фрехен может порадоваться за нас!

Взрослому, если не никогда, то редко, совсем редко дается мировидение, что он в колыбели. В кишлаке Горца — как в колыбели. Это движение ниоткуда и в никуда, без начала и без конца, должно было бы тебя тревожить и даже страшить, Владимир Логинов, страшить оттого, что ты-то, российский западник, знаешь — было начало, рождение, и, значит, вот-вот конец! Знак скорой смерти… Не этот ли знак видят мальчишки на твоем лице? И смеются, мерзавцы! Должен быть страх, потому как меньше всего сейчас хочется умирать. Но нет страха. Колыбель — не начало. В слове Anfang[47], содержится ошибка западничества, которое во всем видит цель, к которой от начала и в путь, и в конце должно быть лучше… Так сказать, прогресс… А жизнь — это сведение в одну точку у колодца начала и конца. У колодца, соединяющего глубь земли с высью космоса. Сумма всего, что будет, проинтегрированная по петле жизни тем великим математиком, который знает, как выбирать зерна сущностного.

Логинов сел на землю у колодца и прикрыл глаза руками. Ему вспомнился Балашов, его рассуждения о множествах подобия, о математике со странным именем Бенуа и еще более странной фамилией. Математик, носящий странное имя Мандельброт, описал множества, которые нельзя покрыть взглядом целиком. Как и нашу жизнь. Чем пристальнее глядишь, тем более множится ее кажущаяся поверхность. «И бойся, единственно, только того, кто скажет — я знаю, как надо». Множества математика, о котором рассказывал Балашов, не схватить взглядом из начала к цели, потому что они пребывают в постоянном процессе дробления, образования каверн и пор в коралле ткани, и снова и снова, но по тому же закону чередования ткани и вакуума, сущности и пустоты. Зато их легко охватить в подобии, если знать главное — закон фрактала. Суть явления, называемого жизнью. Жизнью Володи Логинова. Тогда по бесконечно подобному множеству, придуманному математиком со странным именем, можно взять интеграл, и эта сумма оставленных пустотами сущностей, от единицы до бесконечно малого, клеточного масштаба, и будет целью твоей жизни, господин Логинов! Твоей, потому как именно твой личный признак и есть закон подобия, закон сохранения сущности, значительности в каждом дроблении твоего пути. Интеграл по поверхности, мера которой не равна ни прямой, ни плоскости, ни пространству, а равна соотнесению сущности и пустоты в тебе!

Логинов вспомнил фамилию математика. И отчего-то опять на ум ему пришел старик-иудей из города Фрехен. Он мог бы носить такую фамилию. А мог бы быть отцом Горца и происходить из этих мест. Прямо из этого колодца! Хотя нет, он пустынник. Он — колодец пустыни.

Логинову пришло в голову, что, возможно, ему в заслугу зачтется перед судом истории попытка свести Балашова и Моисея из Фрехена. Один пуст, как опрокинутый кувшин, но он кувшин, готовый принять воду, только переверни его. Второй — вода, мудрая вода. Балашов, искатель подобия, Моисей — носитель подобия. Умелец, кажется, владеющий виденьем сущности пути в остановившемся времени. В его взгляде нет доброты и нет злобы. Во взгляде, отпечатавшемся в памяти, как коготь ворона в песке. А Володя Логинов — нашедший себя, желает ли по-прежнему добра? Цели?

Ему захотелось вознести молитву, но он вспомнил, что не верит в Бога, и с легким сердцем он открыл глаза.

Афганцы собрались в круг, молча разглядывали чужака. Они не подходили к нему.

Он глубоко вдохнул, задержал надолго дыхание, а потом, медленно выпрямляя руки перед животом, словно выдавливая из себя вместе с воздухом мысли, опустошая себя, он высвистел слово «Ман-дельброт!».

Мальчишки, которых не удалось отогнать мужчинам, снова залились смехом. Логинов сам рассмеялся, вскочил одним прыжком на ноги и двинулся дальше. Подальше от цели.

Чары объявился тогда, когда достигший равенства с собой Логинов меньше всего склонен был вспоминать о данном им поручении.

— Ты просил, Чары нашел, — сообщил туркмен по телефону и потребовал, чтобы Логинов правдами и неправдами обошел Горца, взял денег и отправился к нему.

— Как же я его обойду? Здесь муха мимо него не пролетит незамеченной, а за мной люди смотреть приставлены, чтобы ценного Гайста кто нечаянно не повредил!

— Ты слуга ему разве? Он тебе слуга! Крикни на него и иди себе. Кто тебя удерживать станет?

Логинову очень не хотелось уходить из кишлака, и меньше всего он думал при этом об опасностях, поджидающих его вне опеки Горца.

— Хорошо, Чары, я подумаю, как тут быть.

— Пока додумаешь, мулла Омар перекрестится. Упустишь время — упустишь правду. Правда — что курица, шагом не поймаешь.

— Идти далеко?

Тут туркмен помедлил с ответом, так что Логинову пришлось повторить вопрос.

— Бешеной собаке семь верст не крюк. Здесь все близко.

— Сколь близко?

— Что ты все спрашиваешь, спрашиваешь, Владимирыч! Согнутым пальцем в носу не поковыряешь. Ближе, чем до Мазари-Шарифа.

Логинов присвистнул. Ничего себе, куда забрался туркмен. Наверное, деньги на женщин исчерпал, а идти пустым далеко, вот и решил призвать «кошелек» к себе. Точно, семь верст не крюк!

Логинову было ясно, что никакой возможности без согласия Горца уйти в Мазари-Шариф у него не было, а согласия ему не получить.

Но и бросать Чары там он не хотел — туркмен клялся и божился, будто не из-за узбечек совершил путешествие чуть ли не к Белой мечети, а в поисках того, кого просил разыскать устат. Логинов держался, пока Чары не упрекнул его в барстве. Мол, послал за делом слугу, а потом передумал и бросил.

Логинов отправился к Горцу.

Афганец столовался в мазанке, притаившейся возле дома местного старосты. Раньше, во времена Саурской революции, в этой мазанке учили грамоте детей. Потом здесь осталась жить юная учительница из Кабула. Жила с мужем, тоже учителем. Когда пришли моджахеды, учителя убили, а с его женой поселился командир повстанческого отряда.

В селе неодобрительно отнеслись к убийству ученого человека, и даже мулла не смог убедить селян в том, что от учителя шел грех. И, как только моджахедов поджали талибы, тому, кто в мазанке заменил учителя, под шумок провели кинжалом по кадыку. Кто это сделал, о том ходили лишь слухи, только хозяйка после этого стала появляться на людях. Партизаны ушли, талибы в кишлаке так и не появились, учительница осталась здесь. Селяне знали, что у нее появился мужчина, ее охранитель. Сельский староста хотел было снести мазанку и расширить свои владения, но первая жена старосты, поговорив с женщинами, отсоветовала ему это делать, проведя пальцем по своему горлу.

Когда в доме стал появляться Горец, староста отметил про себя прозорливость своей женщины…

Горец вышел к Логинову на улицу. Владимир знал, кто живет в мазанке, и сразу понял, что не ко времени появился. Из выреза халата от тела афганца шел пар.

Вдруг Логинову захотелось побороться с этим хозяином гор, да не побороться, а схватиться со злой бодростью, со всей злой бодростью одинокого самца. И он поразился сам себе, но не стал корить себя за возникшее побуждение.

— Проходи в дом, устат.

Логинов из приличия хотел отказаться, но ноги сами повели его вслед за Горцем. Зайдя, он отметил: снаружи мазанка и изнутри — крохотный женский дворец.

— Горец, я пойду. Давай говорить не здесь. Здесь не выйдет разговора, — передумал гость.

— Отчего не здесь? Эти стены к тайнам привыкли. На них ковры.

— Тут тепло, слишком тепло. Тут мякоть наружу, как во вскрытом арбузе.

— Значит, ты пришел в чем-то убеждать меня? Хочешь двинуться в путь?

— Угадал, Горец.

— Гадает дурак. Умный знает. Ты волен, я волен. А говорить хочешь — тогда здесь. В этом доме больше нет беды, — с этими словами афганец слегка подтолкнул Логинова вперед, и тот вступил в жилище. Вступил и замер. На него глядело совершенство. У совершенства много ликов, но это светилось теплом спелой ночи. Конечно, в ее доме нет беды! Ему вспоминалась строфа из старой советской песни по встреченную героем девушку, у которой полумесяцем бровь…

— Мне надо идти. Мне остался шаг до правды.

— Как различишь, где она, правда? Уж не Чарышке ли нашему поверишь?

— Горец, это просто. Самое важное приходит в самое неподходящее время. Как я к тебе.

— Ты — желанный гость. Я не звал тебя сюда — ждал, когда сам придешь. Но уходить тебе из кишлака не надо. Имей терпение, и правда сама к тебе явится.

Логинов рассмеялся. Он знал, что его неминуемо усадят сейчас за чай, и уже боролся мысленно с афганцем. И теперь знал, за что. Вернее, за кого! И он не одернул себя за это попрание всех правил, якобы предписанных гостю.

— У меня с полковником договор. Я ему помог в меру сил, теперь его черед. Ваш черед. Мне нужно увидеть тех, кого разыскал туркмен. Мне все равно, кто приведет меня к ним, полковник ли, ты ли, или туркмен. Но тебе тут тепло, а полковник занят делами, так что дай мне проводника, и я пойду.

Логинов отдавал себе отчет в том, что задевает этими словами афганца, и что Чары не советовал ему этого делать. И все равно слова слетали с языка, словно стрелы из быстрого лука.

Горец задумался. Женщина удалилась и принесла пиалы, чайник.

— Полковник только отблагодарит меня, если я удержу тебя силой. Только что мне сейчас его благодарность…

— А что же тебе нужно?

— Я как раз размышляю об этом. Небо есть, земля есть, женщина есть, правда есть. У меня все есть, саиб! Верно, Анахта?

Женщина опустилась на ковер, поцеловала Горцу руку и, обернувшись к гостю, рассмеялась. Ее глаза надолго задержались на Логинове и оглядели его внимательно и дерзко.

Его охватил жар, как будто он глотнул спирта.

— А хочешь, поборемся, Горец? Я против тебя. Может быть, это нужно тебе, у которого есть все, и мне, у которого нет ничего? — вырвалось у Логинова. — Твоя возьмет, и я не нарушу больше твой сельский покой. Моя сторона выйдет сильнее — ты помогаешь мне добраться до туркмена невредимым.

Тут уже афганец расхохотался. Шайтан этот русский. Стоит саиб забот будущего генерала Куроя.

— Поборемся! Знаешь, как уговорить Горца. Врут местные, что ты — уставший устат. Сейчас чай пьем, а когда время борьбы настанет, я тебе сам весть пошлю. Но мое условие: сейчас расскажи, что за людей нашел тебе бродяга Чары. Может быть, и идти тебе незачем, может быть, покажет тебе твою правду Горец ближе. Здесь не один туркмен для поисков годен, поверь мне.

И Логинов ответил согласием. Он хорошо понимал, что афганец столь же хитер, сколь силен, и может без обмана откладывать и откладывать свой вызов. Но русский был при том уверен — долго без причины Горец ждать не станет. Хорошо, что разговор произошел при его женщине. К тому же, если приходится полагаться на случайности, то отчего не положиться на судьбу в таком обличии? Вот ведь итог его поиска — ищущий правду на самом деле ищет любви! А ищущий любви — дойдя до сути — обнаружит, что искал правду. Правду о начале времени. О начале времени — как о состоянии цельности. О начале времени или о его конце. О состоянии целокупности.

Когда Логинов сообщил Чары о задержке, тот изобразил смертельную обиду. Владимиру стало жаль несчастного скитальца, брошенного им на произвол судьбы на неопределенное время. Он не мог знать, что в поход к самому Мазари-Шарифу туркмен отправился с одобрения полковника Куроя. Тот таким образом на свой манер выполнил данное Логинову обещание. Не мог Логинов знать и того, что когда Горец, смеясь, передал Курою суть договора с подопечным, тот ощутил ту тяжесть в животе, которая зовется грузом совести. Он представил себе Логинова мышонком, бегающим за крошками, которые ему подбрасывают то он, то туркмен, то полковник Миронов. И считающим, что бежит за правдой! Но Курой больше не хотел видеть Логинова мышонком. Логинов в его глазах был мужчиной, достойным уважения. Да. Используй и будь используем. Но не переходи границы. Использовать его в силу оперативной необходимости — этим злом Курой готов был обременять свою совесть, но соблазна игры в Бога следовало избегать, дабы самому не стать мышонком. Он не станет уподобляться американцам, возомнившим себя богами… Он запомнил урок, который однажды преподал ему Великий Пир аль-Хуссейни.

— Принеси мне воды из арыка, — попросил его учитель.

Карим — так тогда звался юноша — взял на плечо большой кувшин и отправился выполнять волю дяди. Он любил мир, который создал такого дядю, как у него, и любил воду, и любил глину, и от этого радость звенела в его сердце и отдавалась от стенок кувшина.

— Вылей воду у твоих ног, — повелел Пир, когда ученик вернулся, притащив полногрудый кувшин.

Карим выплеснул воду сперва осторожно, а затем полной струей, пока не опустел кувшин, перевернутый горлом вниз. Падающая вода заворожила его. Совершенство!

— Иди за водой, Карим! — снова отправил его к арыку вождь племени вазаритов.

Карим принес воду, и снова Пир повелел опорожнить кувшин. Когда выпали последние капли, досада ущипнула Карима. Зачем ходил, зачем тащил, зачем выливать то, что ценнее золота?

— Зачем же ты вылил воду? Ведь в засуху она дороже соли и пуль! — строго спросил учитель.

Карим растерялся. Обида поднялась в нем, но он справился с ней, сохранив покорность послушника.

— Я выполнил твою волю, дядя…

— Иди к арыку, принеси воды.

И Карим вновь отправился с кувшином, только вместо радости тяжесть разлилась по телу.

— Вылей воду у твоих ног, — опять повелел учитель. В его голосе не звучало насмешки, и Карим, задержавшись на секунду, разом опрокинул кувшин. Он старался не глядеть на убегающую струю.

— Зачем же ты снова вылил воду? В засуху что смягчит губы наших женщин?

— Ты повелел сделать это, дядя! — с упреком, но и со смирением ответил Карим.

— Иди к арыку. Принеси воды. И думай о губах наших женщин в засуху!

Так продолжалось много раз. В Кариме множилась обида, но потом усталость притупила ее, на смену ее пришла потребность делать и извиняться за содеянное, извиняться перед женщинами за засуху, перед водой, перед Богом, ее сотворившим. И племянник ходил, набирал, выливал, отводя взгляд, плелся обратно, снова и снова, пока, наконец, он не ответил Пиру аль-Хуссейни на повторяемый им вопрос.

— Я не знаю, зачем. Я не желаю больше выливать воду.

— А чего ты желаешь? Только теперь будь точен, мой старший племянник.

Карим задумался. Он желал бы вернуть воду в арык. Но это неосуществимо. Нет, это и не точно. Ведь еще больше он хочет снова выливать воду! Выливать и ощущать красоту, совершенство струи, как в самый первый раз! Вот истинное его желание! И еще появилось желание отправить к арыку самого учителя.

— Говори!

— Хочу, чтобы вы тоже…

— Молчи!

Пир аль-Хуссейни, благородный старец, взял кувшин и с достоинством понес его к арыку. Племянник, сгорая и от стыда, и от любопытства, пошел за ним.

— Смотри, Карим, вот вода, смягчающая в засуху губы матерей и жен наших, — вождь долгой серебрящейся змейкой выпустил живую влагу из кувшина.

Карим впился в нее глазами, стараясь остановить, вылепить в глине памяти след ее бега. Словно творимое зло приоткрыло ему таинство красоты!

— Дело Бога слать засухи и решать, когда лить воду, а когда забирать ее у наших женщин. Но дело твое и власть твоя — познать границу добра и зла. Ищи красоту, а, найдя, оставайся на страже. Велик соблазн стать богом, хоть для одного человека. Одолевай соблазн и выливай воду без страха, как вылил ее я.

Карим тогда впервые без спроса у дяди ушел в ночь. Слезы долго просились из его глаз. Виной тому была жгучая жалость за красоту, которая столь близко от зла и так далеко от губ матерей и жен в засуху!

Отчего вспомнился этот урок теперь? Оттого, что в Логинове Карим-Курой увидел себя. А в себе — учителя! Нельзя уйти, оставив свое прежнее место пустым. Курой готовился уходить. Но разве можно уйти, не дав Логинову права найти настоящий ответ? Уважающий себя уважит и спутника. Курой не позабыл самостоятельности Вернера Гайста. Учел и то, что даже Горец попросил за русского! Полковник Курой принял свое решение. И он отказался от первоначального плана. К тому же ему на ум пришло, что место Логинова в его плане может занять другой журналист, туркмен Чары.

Если бы полковник Курой не изменил своего плана, с Логиновым, скорее всего, произошло бы следующее. Горец отправил бы русского к Чары, и Логинов, безопасно добравшись до Мазари-Шарифа, встретился бы со смертником из лагерей Зии Хана Назари. Этого смертника туркмену подобрал сам Курой с тем, чтобы тот рассказал легенду-догадку о прямой связи между людьми Назари и американским ЦРУ по убийству Масуда и 11 сентября, то есть по началу большой войны. Эту легенду смертник должен был дополнить правдивым рассказом о группах, ушедших из Мазари-Шарифа в Европу.

Смертник был парень подготовленный и смышленый, и афганец не сомневался, что ни Чары, ни тем более Логинов, его не расколют. Ведь Чары и стараться не станет… А дальше Логинов без Чары должен был бы двинуться в обратный путь, но по дороге попасть в руки военного патруля карзаевцев. Весть об аресте журналиста вмиг долетела бы до Кабула, это полковник как следует продумал и подготовил. Офицеры нескольких ведомств и чиновники МИДа первыми узнали бы об этом.

Курой не сомневался, что, пойди дело по его плану, о столь важном успехе немедленно доложили бы самому Карзаю, и тот наказал бы своим подручным в тишине тюремного каземата поработать с Логиновым на предмет его связей с Фахимом или иными тайными врагами. Но пока президент потирал бы руки, европейские журналисты узнали бы о судьбе коллеги такие детали, что подняли бы неистовый шум. Тут надлежало появиться и Чары, который поведал бы избранным ужасные детали охоты, учиненной на Логинова! Своевременная утечка информации из ведомств полностью подтвердила бы рассказ туркмена, и Карзаю пришлось бы освободить журналиста! И тут, на самой вершине комбинации, задуманной афганцем, появился бы сам Логинов и рассказал миру, за что на самом деле его гонят и притесняют! Он рассказал бы то, что должен сейчас передать ему смертник в Мазари-Шарифе. Он рассказал бы… Вот тут президенту Карзаю намекнули бы, что ему следует оставить даже мысль трогать маршала Фахима! После этого миссию Логинова можно было бы считать исчерпанной, и Курой помог бы ему, если выживет, исчезнуть в обеспеченном небытии. Ну а если бы Логинову по ходу спектакля не повезло, его голосом заговорило бы его имя. Имя «русского мертюрера». Даже еще убедительнее вышло бы!

Рискованную комбинацию можно было бы разыграть масштабно и эффектно. Но… После того как Горец рассказал о приходе Логинова в дом и о вызове на ристалище, творец разлюбил свой замысел. Разлюбил себя в роли творца. В этом замысле он не шел к арыку за водой вслед за учеником!

Так уже начертанный сценарий судьбы Владимира Логинова был отринут.

Горец пришел к Логинову поутру. Стало морозно, и Володины кости пробирал холод. Он спасался гимнастикой. И встретил гостя не любезно. Вышел голым по пояс. На плечах и животе, в ложбинах, пролегающих между мышцами брюшного пресса, дрожали крупинки пота. Горцу рассказывали те, которого он приставил наблюдать за русским, что тот молится чужому Богу и молотит кулаками воздух. Горец тогда еще хотел узнать, работает ли тот с ножиком, но позабыл, а теперь пожалел об этом.

— К поединку готовишь себя, шурави?

Логинов молча указал на вход в дом. Но Горец сделал отрицающий жест.

— Сегодня. Я пришел с ответом: сегодня, — произнес он и уставился на Логинова.

— Ты поведешь меня к туркмену?

— Я одолею тебя в поединке. А потом я поведу тебя к правде, если будет, кого вести. Или ты раздумал меряться силами?

— Ты посовещался с полковником?

— Ты умен и ты проницателен. Ты достойный воин. Но ты не хитер. Поэтому ты уступишь мне в поединке.

— Но ведь ты хочешь сразиться, как и я. Значит, и ты не столь хитер, чтобы считать свою хитрость сильнее твоей силы?

Горец задумался:

— А ты понравился моей женщине в этом кишлаке. У меня их много по кишлакам, но Анахта самая умная среди них. Она так сказала: «Выполни его просьбу, но не калечь». Еще сказала, что ты сейчас в пути к своей настоящей женщине. Верь ей, она много повидала и знает толк в мужской судьбе. Тут она не хуже любого джунги.

Логинов покраснел. Да, ему приглянулась женщина Горца. Больше приглянулась, чем следовало знать самому Горцу. В скольких кишлаках у мерзавца такие женщины? Спросить? А там поглядим, кто выйдет калекой… Эх, далеки времена уроков мастера Коваля!

— Боремся до сдачи? Или до первой крови? Или до немощи?

— Или до последней любви. Я видел многих русских. Они не боялись крови и немощи. Но только сделай в них отверстие для любви и бери их хмельными да теплыми хоть голыми руками. Ты такой, как они, только еще и честный. Твоя удача, что в твоих союзниках полковник Курой да хитрец туркмен, сын осла и огонь-птицы. Хотя не верь ты им, русский. Ты моей Анахте верь! Будем биться, как пойдет. Сами поймем, как остановиться и зачем.

Логинов согласился. И тут Горец прав. Хотя, если бы Володю Логинова ждала женщина, похожая на Анахту, в доме, где уже нет беды, потому как все возможные беды уже случились, он бы не спешил выходить на поединок. Может быть. Может быть.

Горец местом поединка избрал улицу. Логинов возмутился: не гора, не у одинокого камня, не в пустыне? Просто на улице, меж домами, на глазах у толпы?

Но афганец поразил его ответом:

— Каждый превращает время в камень на свой лад. Если у меня родится сын от женщины из этого села, она расскажет ему о поединке, который видела своими глазами. Я так хочу. И люди подтвердят рассказ. Что останется от нас, кроме легенд? Разве цельность жизни оставил Масуд своему народу? Разве разум и мудрость передал индусам тот великий Ганди, о котором мне рассказал полковник Курой? Нет, они оставили легенды о мудрости, о цельности, о честности? Ты подаришь мне поединок, достойный всех прошедших войн, достойный стать легендой!

Они сошлись. Перед самым боем Логинова охватило желание обнять соперника, но он одернул себя и лишь приветствовал афганца коротким поклоном. Тот ответил ему кивком и вытянул перед собой ладони — мол, в них нет оружия. Логинов всмотрелся в глаза стоящего перед ним мужчины и различил в них ночь.

Думая о бое, Володя замыслил смести Горца мощными ударами ног. Дуговыми в голову, прямыми пяткой в печень, в сплетение, в подбородок. И только прикончить, заколотить в землю набитым злым кулаком.

Но теперь он осознал, как убог его план. Этого долгоногого афганца не свалить ударом в голову. И пинком в жилистое тело — не свалить. Как разбить ногой арчу, как опрокинуть твердое гибкое тело, опирающееся на разветвленный корень?

Горец уловил растерянность русского и пошел на сближение. Но не спешил. Он давал время на мысль. Сомнению надлежало расколоть дух Логинова почище любых ударов. Логинову показалось, что Горец читает его намерения, и от этого ноги стали тяжелы. Он знал, что так не победить, что сразу наступит печальная для него развязка. И тогда Логинов… сел на землю. Точнее, присел на корточки. Теперь Горцу предстояло действовать первым. Ну не садиться же и ему! Хороша легенда. Зрители — а собралось все село — принялись громко выражать недоумение. Но Горец оценил ход русского. Он одобрительно покачал головой. А потом полукругом припустился к сопернику. И, зайдя сбоку, резко пошел на сближение, нанес удар ногой в голень. Но Логинов ушел кувырком в сторону и поднялся. Тело обрело упругость, мозг избавился от лишних мыслей. Теперь можно встречать Горца в стойке.

— Хорошо, хорошо, — обрадовался афганец. Он еще раз зашел на полукруг, но теперь лишь наметил атаку в голень, сам же рукой попытался захватить запястье выставленной логиновской руки. Тот встретил резким ударом кулака в лицо, без замаха. Такая игра была ему хорошо знакома. Горец успел отклонить голову и снова бросил ее вперед, прикрыв плечом. Мощный выброс бедра, ушедшего из-под руки, он пропустил и наткнулся животом на сметающий удар пяткой. Горец отринул на добрых два метра, но удержался на ногах. Оба принялись восстанавливать дыхание. Логинову пришло в голову, что еще бабушка надвое сказала, кто из них больше сил теряет на таких ударах ногами. Тут не татами. И тебе не двадцать лет. Если бьешь, то не выше паха, как ни жаль красавицу Анахту! И тебе, Горец, эта схватка дастся недаром, как ни корчь на роже довольство собой.

Он длинным двойным шагом подступил к афганцу, отвлек щелчком кулака в голову и мощно, секущим киком, просушил противнику бедро. Тот не ощутил сразу коварства этого нападения, не убрал ногу, а, напротив, подставил на защиту ладонь. Логинов, распознав ошибку афганца, повторил секущую смерть в ту же точку. Ему показалось, что победа все-таки близка, обычно после «сушки» нога отказывается слушаться хозяина, если только тот не слон и не великий Масутатсу Ояма.

Горец, что табуретка, у которой подломилась ножка, завалился на спину, но успел захватить Логинова за волосы и потянуть за собой. Уже лежа, оперевшись спиной на землю, он через колено перекинул того через себя, и, кувырком перекатившись через плечо, едва не оказался сидячим на сопернике. Но резкая боль догнала его и пронзила от бедра до самой макушки. Издав стон, он опрокинулся на бок. Зрители, сопереживавшие своему, охнули.

Логинов, придя в себе после ошеломительного падения, открыл глаза. В них набилась пыль. Он утратил связь со временем и с противником. Вслепую он откатился в сторону, протер ладонями глазницы.

Горец тем временем собрал волю в кулак и, оглядевшись, ящерицей метнулся за русским. Он с готовностью шел на встречный удар, но Логинов и не думал бить. Вместо этого он попытался еще раз откатиться, но не успел, и афганец обхватил его руками. Логинов отпихнул соперника коленом, но бесполезно, афганец успел зацепиться крепко. Почувствовав, что Логинов в его руках и теперь не ускользнет, потискав его немного, Горец вдруг ослабил захват и коротко ткнул Логинова в пах, а сразу вслед устремился пальцами к кадыку.

Но Логинов стерпел отвлекающий удар, не поддался на него, и перехватил запястье руки, грозящей его горлу. Он попытался перевернуться, спихнуть с себя Горца ногами и одновременно вытянуть вражью руку, зажать ее меж телом и ногами на излом так называемым рычагом локтя. Эх, мастер Коваль! Афганец подался на это движение, Логинова охватило радостное чувство возможности скорого успеха. Но вдруг Горец ушел в сторону, к ногам противника, и заломил ступню. Попытка вывернуться не удалась, голень сжало, будто в тисках. Логинов свободной ногой принялся бить Горца по голове, но размаха не было для доброго удара, и тот лишь слегка ослабил хват, пока упрятал голову. Логинов отдавал себе отчет в том, что стоит Горцу получить чуть более удобную позицию для залома, стоит подползти повыше сантиметров на тридцать и бросить на залом вес тела, мышцы и сустав не выдержат. И тогда он надолго останется в этом кишлаке. Калекой. Следовало сдаться. Трезвое, мужское решение. Без мальчишества… Но вместо этого Логинов с последней яростью принялся отпихивать афганца, не пуская ползти вверх по стволу ноги. Сталинград! Мой Сталинград! — заголосило в его ушах. Горец крякал, принимая пинки, но знал, ради чего стоит продолжать движение, несмотря ни на что. Новое чувство возникло и у него — чувство, что русский собрался стоять насмерть и что не кровь, а смерть должна разрешить их спор. Почему? Ради чего? Аллах ведает, а бойцу поздно об этом думать. Прости, полковник Курой! И он рвался столь же яростно, сколь отчаянно защищался Логинов. Однако ему никак не хватало опоры без помощи рук совершить рывок и достичь устойчивой позиции для решающего рычага.

Оба отчаянно кричали. От усталости обоим марь застилала глаза.

Логинов выдержал. Афганец утерял веру в то, что сломит его силой, и изменил план. Он пошел на хитрость, вдруг сорвал ботинок с захваченной ступни и выкрутил большой палец. Логинова встряхнула резкая боль, и он на инстинкте так потянул босую ногу, что вырвал ее из тисков. Попав на свободу, он первым делом отполз от соперника и поднялся. Увидел, как тяжело встает и афганец. Сил не было вовсе, но воля осталась. «Мой Сталинград» остался высшим смыслом, высшей точкой того пути от Родины к себе, к любви к себе, который он вот-вот завершит! Логинов сделал шаг. Хромой шаг. Палец сломан, нога ясно взывала о пощаде. Еще шаг, и он присел от боли. Горец пошел ему навстречу, и, как в зеркале, повторил его судьбу. Бедро отказалось нести тело, высушенное киками, легкомысленно пропущенными афганцем.

Первым расхохотался Горец. Логинов не сразу распознал в клокоте, вырвавшемся из гортани афганца, знак веселья. Но когда смех подхватила толпа, и он рассмеялся, харкая попутно кровью, бегущей в рот из рассеченной губы. Оба хохотали долго. Их не могла остановить даже красавица Анахта, окатившая ледяной водой сперва одного богатыря, а затем и другого. Впрочем, одна из легенд, пошедших с тех пор гулять по провинции, гласит, что противник Горца, устат-шурави, так и умер, изойдя последней силой в смехе. Другая, напротив, приписывает ему любовную удачу и детей-богатырей, рожденных афганской женщиной.

Курой жаждал узнать подробности о поединке от самого Горца. Их встреча была намечена в чайхане, что возле бирюзового озера, выпуклого, как глаз японской собаки. Горец дал знать, что явится на встречу при параде, то есть опираясь на клюку. Это позабавило полковника. Следовало бы для порядка поругать лучшего агента, давшего покалечить себя, но Курой знал, что на сей раз не станет делать этого. Он завидовал Горцу. Он, а не Горец мог бы сойтись с Логиновым. Только вот беда: Горец как был свободным, служа ему, так и остался свободным, а сам он, служа предназначению, так еще и не стал хозяином самого себя. Вот он сидит, ожидая встречи со своим человеком, и взвешивает на весах ладоней, что дальше делать с Владимиром Логиновым с учетом обстоятельств войны и соображений морали. Он решает судьбу, но разве сам он — хозяин своей судьбе?

И Курой отвечал себе, что хозяин. Следовать предназначению и значит быть хозяином своей судьбы. Увы, иной, большей свободы не дал человеку Создатель. Только судьба у него иная, путь иной, и не с шурави Логиновым готовит этот путь свести его в схватке, а с самим Зией Ханом Назари. Это оправдало бы твою зависть к Горцу, полковник Курой!

Дата не указана

Чары двигался к Логинову. В отсутствии денег долго носить в себе обиду он был не в силах, а потому вознамерился воззвать к разуму, совести и сердцу русского, добравшись до кишлака. Он пребывал в неведении по поводу того, что Курой изменил план в отношении Логинова. Долгую часть пути туркмен проделал на арбе с дехканином. Тот, хоть и взял попутчика, предпочитал молчать, не очень-то доверяя этому кашкалдаку. Чары, для которого молчание служило наказанием похуже зиндана, сидел в арбе насупившись, пока повозчик не приободрился, оказавшись вблизи родного очага. Тут он разговорился, стал делиться местными тяготами, главная среди которых сводилась к тому, что правительство и его тутошний наместник запрещают сеять опийный мак, а компенсации, обещаемые за отказ крестьянам, кладут в свой карман.

Посочувствовав дехканину, растолковав ему заодно, что никаких компенсаций на самом деле и нет, потому как не найдется дурака, даже в Европе, который поверит, что афганцы перестанут сеять мак, и даст на то деньги, попутчик дальше двинулся пешком. Хозяин арбы наградил его хлебной лепешкой. Не столько подарок, сколько разговор, и особенно известие о маке, исправили его настроение. Он думал о том, что известие это обрадует Логинова. Странный человек этот Логинов! Сначала советский, потом немецкий, а теперь вообще какой-то моджахедский! — обратился Чары к Логинову и рассмеялся от того, что у него такой компаньон-товарищ. Дурак от дурака бежит, а чудак к чудаку липнет!

Поглощенный мыслями о встрече с Логиновым, он даже не успел заметить, как на него напали бандиты. Бандиты были одеты в камуфляжную форму и представились милицией полевого командира, имени которого туркмен никогда не слышал. Они потребовали денег за пользование здешним участком дороги.

Чары к такому было не привыкать. Он сочувственно покачал головой. Бандиты были молоды и тощи. «Хватило бы афганей на такую форму, я бы и сам стоял на дороге, мзду собирал», — ответил он им, уселся перед ними на землю, извлек из-за пазухи пиджака лепешку и протянул им. Те пошушукались, снабдили путника еще одной лепешкой и, дав наставления, куда не следует заходить, отпустили восвояси. Правда, не успел Чары одолеть сто метров, один из ополченцев догнал его и, извинившись, предложил обменять пиджак на свою пятнистую куртку. Обмен состоялся, от чего Чары пришел в еще лучшее настроение: как же, пиджаку десять лет, не могут пиджаки жить дольше ишаков да собак, а явиться перед Логиновым в камуфляже… Он представил себе вопросы изумленного Логинова и, составляя из ответов целую историю, пошел своим путем. Он уже ни капли не сомневался, что уговорит русского покинуть кишлак и отправиться к смертнику, столь счастливо и споро найденному им. Еще он подумал о том, что Логинов все-таки узок умом, сам не догадался убить сразу нескольких зайцев. Ему не пришло в голову просить у Чары найти не шахида, а шахидку! Тут мысли туркмена потекли в ином направлении. Многих женщин ему довелось перепробовать на своем пути. Были и персидские, и иракские, и татарки. Чеченки были во множестве. Аллах ведает, отчего, но чеченские женщины легче других соглашались на короткую связь. Всякие были, всех и не упомнишь и не перечислишь. Но ночь с настоящей шахидкой! Чтобы пояс верности к утру оказался поясом смерти? Самому Чары такого не хотелось, зачем такая крайность путнику Чары, мало ему иных хлопот? Зато чудно́му Логинову такой подарок мог бы показаться королевским…

За этими размышлениями он был остановлен американским военным патрулем, о котором предупредили его ополченцы, да он в рассеянности позабыл их слова.

Чем-то Чары вояк не устроил. Офицер то и дело переводил мрачный взгляд с документов на их обладателя и обратно. Чары решил, что патрульных смутила камуфляжная куртка, не подходящая к брюкам, и пустился в объяснения, как удачно сменял пиджачок. Переводчик-афганец старательно перевел его речь, но в ответ офицер подтолкнул путника под локоть и солдаты отвели его к «Хаммеру».

— Нехорошо. Третий список просматривают, — успел сказать ему афганец.

Услышав это, Чары принялся отчаянно жестикулировать, давая знать, что ему срочно нужно по нужде. Офицер внял просьбе и указал рукой, мол, давай, облегчайся. Для ускорения процесса на него наставили автоматы. Чары уселся на корточки спиной к солдатам.

Офицер презрительно сплюнул и бросил: «Эти орлы только орлом и умеют». Он решил немедля доставить задержанного на базу. Слишком тот походил чертами на террориста, описание которого имелось у патруля. Сержанту остро́та офицера показалась удачной, и он громко повторил ее солдатам и переводчику. Офицер поморщился, но укорять сержанта не стал.

Чары времени даром терять не стал. Он и сам понял, что дело не сладко, раз его не отпускают, хотя документы им от полковника Куроя получены самые крепкие. Расстегивая брюки, он умудрился извлечь хэнди, пока не отнятый американцами, и вслепую набрать сообщение Логинову. «Попался в Чирхи. 3 список. США. Акбар мне, Владимиры»…

На букву «ч» времени не хватило, сержант обратил внимание на подозрительный писк кнопок и бросился к пленнику, сбил того, не церемонясь, с ног и со всей дури пнул ботинком в печень. Чары свернулся калачом, прикрыв голову локтями. Очень больно ему не было, удар пришелся как раз в хлебную лепешку. Если уж Бог и укрывает человека от бед, то прячет свое снисхождение в череду случайностей. То ли от стеснения, то ли испытывая избранника на скромность и на веру.

Следующим пинком сержант намерился размозжить телефон, но офицер помешал, прикрикнул на него. Пока между сержантом и офицером завязалась перебранка, солдаты связали туркмену руки. Офицер одолел подчиненного, и сержант, выражая всем видом презрение и к пленнику, и к начальству, понес трофейное средство связи в «хаммер». По дороге он успел коротко врезать туркмену прикладом в пах.

— Примерно благодарим, — ответил туркмен по-русски.

На этот раз было больно, но отчего-то на этот раз, супротив укоренившейся за жизнь в азиатских зинданах, в российских околотках, в дорожных потасовках, да много где еще — где только туркмена не колошматили — привычке, он не стал сгибаться да хныкать. А перед этими вохрами — не согнулось в нем что-то, чего не знал за собой.

Сержант, почувствовав это «противление», примерился еще раз, но тут один из конвоиров, словно случайно подтолкнув туркмена, встал меж ним и сержантом. Солдат в патруле был единственным черным.

«Ну, ну. Дерьмо к дерьму липнет», — процедил сквозь зубы сержант и на том успокоился.

От весточки Чары Логинов пришел в растерянность. В критических ситуациях он привык отвечать за себя, но как выручить другого в чужой стране, в одиночку? Ему вспомнился Миронов — тот бы знал, как поступить. Логинов понимал, что Чары способен на каприз, может чудить, набивать себе цену, наконец, сочинять всякую туфту, накурившись дурман-травки, но на сей раз он попался по-настоящему. Присказка про «Аллах акбар», отчего-то окончательно убеждала в этом. И Логинов, хромая, снова пошел в дом, где обитал Горец, к красавице Анахте.

Афганец, выслушав русского, молчал после этого столь долго, что если бы время стало водой, ее хватило бы селянам на все лето.

Логинов не выдержал и прервал думу хозяина:

— Надо освобождать Чары. Он многое знает о нас, что другим знать не следует.

— Ни ты, ни кто другой не знает мыслей полковника. Ты можешь сказать наверное, что не полковник организовал арест туркмена? Или не убедил туркмена позвать на помощь тебя? Ты, хоть и устат, а доверчив. Я думаю, если у кошки семь жизней, то твой туркмен — что семь кошек.

— Что ж, Горец, ты прав. Только я пойду, и ты меня не держи тогда. Если уж ищут меня, то пусть хоть за дело.

— С голыми руками пойдешь? Хороший подарок ты сделаешь пиндосам и их Карзаю!

— Я не воюю с американцами, и ваш Карзай мне не враг. Я хотел правды, а не войны. Но я куплю оружие, если ты отпустишь меня с голыми руками.

Тут к Горцу вернулся веселый дух. В самом деле, два хромых героя отправятся отбивать чудака-туркмена у спецназа иномирян! Особенно эта история прозвучит забавно, если окажется, что Чары попал не в «третий список», а под обычную проверку, да еще по плану Куроя. И сам вот-вот оказался бы на воле.

— Купи себе лучше мозги, устат. Мозги про запас, и про запас жизнь. Ты не убедил меня. И мне больше дела нет до туркмена.

Логинов ожидал этого ответа и, сдержав дыхание, привел то единственное соображение, которое могло изменить мнение хозяина:

— Туркмен не стойкий. Он приведет ко мне. И к твоей красавице.

Горец улыбнулся. Белозубая зараза!

Женщина, то ли услышав, то ли угадав, что речь идет и о ней, вышла из своих покоев. Горец сделал жест, выразивший недовольство, но Анахта подошла к нему и села к ногам.

— Большая кошка, — снова усмехнулся Горец.

— Что посоветуешь, большая кошка? — спросил он на дари. Она безмолвно погладила его колено.

— Что ты хочешь? Чтобы мы отбили туркмена у американцев живым? Или мертвым? Ведь его уже увезли для допроса на базу. В Чирхи. Полагаю, что сперва в Чирхи. А мы уходим отсюда. Навсегда.

— С ней? — вырвалось у Логинова.

— Нет, — произнес афганец, как кинжалом волос перерезал.

При этих словах женщина отстранилась от него.

У Володи похолодело на сердце.

— Зачем же ты отпустил туркмена? Ты же подставил его, Горец!

Он говорил, понимая, что не вполне справедлив, и гневается не из-за туркмена, а из-за женщины, которую афганец готов бросить, как окурок.

Афганец ответил не громко, но яростно.

— Ты, русский, гневом на меня не плюй, гнев не огонь, не сожжешь. Пользы нет от твоих слов. Как мне туркмена держать? На цепи? На цепи даже гончая дохнет. Ты сюда пришел, а не понял, что тут у каждого своя война. Один ты тут, кто своей войны не нашел.

Логинов вышел из учительского дома. Горец не стал его удерживать.

В конце концов, афганец, конечно, прав. Возможности отбить Чары живым у американцев в Чирхи практически не было, тогда как раньше ли, позже ли, но из зиндана туркмен выйдет. Целым и невридимым. Из семи кошек одна да выскочит. Придет время, и выкупит его либо Курой, либо еще кто-нибудь. Не отправят же его в Гуантанамо!

Правда и то, что им надо отсюда уходить. Горец, видно, знает, куда. Знает также, отчего не берет за собой Анахту.

Но вся эти правота перечеркивалась одной фразой афганца, которая также составлена была из слов правоты: не нашел Логинов своей войны и не дошел до своего Тильзита или Сталинграда. Лишь выйдя от Горца, он догадался о том, на что тот намекнул — пока он служит орудием в руках полковника Куроя. Служит, поверив обещанию узнать Большую правду, ту, которая показалась самой главной. И еще афганец объяснил тебе, устат-шурави, что ты был прав: такие главные правды составляют для каждого здесь суть их личных войн, и ради них жертвуют остальным — туркменами-попутчиками, красавицами, союзниками по времени… Ради них дают себя использовать старшим командирам ради их правды, ради их войн. Общественный договор!

Логинов направился к колодцу и сел на землю в тот самый круг, который послужил ристалищем. Солнце било ему в самую макушку и казалось, что по нему горячей лепешкой расплывается воск.

За спиной у него черными тенями встали охранники, приставленные Горцем с самого начала пути, но доселе лишь в отдалении ходившие за ним.

В этом кругу он мог умереть, в талом паре подняться к небу. И что останется? Легенда о Володе Логинове. Ее сохранят вечные черные грифы, парящие за спиной.

Логинов постепенно обрел покой и ясность. Так надо жить. Найти свою войну. Создать или охранять легенду. И все просто. Просто понять: не может ни полковник Курой, никто другой открыть ему глаза, чтобы они увидели правду. Мудрый враг Миронов давно это понял и сделал свои циничные выводы. Об этом же сейчас вещал Горец: твоя война там, где твоя правда. И никому не надо верить, и потому опаснее всех те, которые обещают, будто знают правду. Иномиряне. Они знают, как надо жить на их планете, но ничегошеньки не ведают о том, как жить в Легенде. И оттого здесь, на этой земле, на этой правильной земле, не приемлют ни конкистадоров, ни миссионеров. «Право варвара». На легенду, на радость свободы от чужой правды. Ведь не зря с правдой матушки-России он распрощался без сожаления, оставив дохлебывать ту горькую Балашову; не зря отсек правду германской кирхи, крепкокаменной, устремленной в небо, да пустой внутри, отсек почище того, чем провел кинжалом по волосу нерва Горец — нет, и все, как не стало ее. Изжил свой Запад, изжил свой Восток, остался сам с собой — так и делай то, что должен, не гляди на других. Нет врагов, нет друзей, есть только цель героя — узнать о Смертнике все, что ты можешь узнать. Узнаешь — и уже не выковырять тебя из Легенды. А не узнаешь — Легенда все равно переживет тебя. И придет другой, придут двое, один продолжит, другой споет о тебе. А для того тебе нужен Чары. Для этого. А шахид, найденный туркменом, тебе уже без надобности. Ты сам, устат-шурави, вполне походишь на смертника…

Логинов поднялся. Путь прост. Осталось только найти автомат и узнать, где находится проклятый Чары. Не самые сложные задачи в этих краях. Хорошо мужчине на такой войне, освобождающей его от житейских забот. Если мысли — то о таком, о горнем!

Дата не указана

Голова кружилась, но боли Логинов не испытывал. Не сверкали и звездочки в глазах. Ударили умело и аккуратно, можно сказать, любя. А потом, вероятно, дали понюхать местной сон-травы. Грифы заплечные постарались, пока он воспарял в мыслях о смысле жизни. Вернули на землю.

В беспамятстве он провел всего пару часов. Но как многое изменилось! Он обнаружил себя в пещере. В слабом свете он различил людей. Мужчин с оружием. Он стал искать среди них взглядом Горца, но того не было. Жаль, хотелось бы узнать у него, что сталось с головой. Не было в пещерке и тех охранников, что приставил к нему Горец.

Увидев, что шурави пришел в себя, ополченцы посовещались и послали к нему делегата. Тот молча протянул Логинову автомат Калашникова, лишенный магазина.

— Один патрон? Для себя? — спросил Логинов.

Афганец наклонился к нему так близко, что Логинов смог вывести взглядом путь через выбоины скалистого лица.

— Привыкни. До боя время есть.

— С кем бой?

В ответ вспыхнули отблески огня на зубах. Улыбка. Посланец протянул сдвоенный валетом рожок. «Не балуй. Успеешь», — сказали его глаза.

Логинов отковырнул один патрон, убедился, что ему не подсунули шутиху, и успокоился. Теперь все пойдет по его плану, надо только стать мироновцем. Выжить, не боясь смерти. Найти друзей навек, не доверяя дружбе. Быть свободным, зная власть обстоятельств.

Он расхохотался, но никто из афганцев не бросил в его сторону косой взгляд. Они тоже стали смеяться, то ли вместе с ним, то ли о своем. А он хохотал, говоря себе: «Каков ты, Володя Логинов! Каков твой путь! От Миронова бежал, к Миронову пришел. Вот такой интеграл по кругу, в математике называемый вычетом. Вычет в особой точке, равной функции Личности. Сумма по пути в свободе от времени. Всадник Времени, нагнавший Век Смертника, — не ты ли это, Владимир Логинов? Не о тебе ли, того не ведая, складывает легенду писатель Балашов?

Ну, хватит. Мироновец — это анализ, очищенный от рефлексии. Рефлексия погубила русскую интеллигенцию и губительна в бою. Бой скоро. Ты хочешь победить? Узнай сперва, кого! Дурень, узнай, ты же теперь легенда! Тебя берегут даже те, кому нет дела до твоей войны! Тебя берегут даже в ударе по голове!»

Логинов поднялся, тихо снял автомат с предохранителя и подошел к тому, кто дал ему оружие и показался старшим. Афганцы продолжали свои разговоры. Он приставил ствол к спине старшего.

— Не двигайся. Ответь, и все выживем. Где Горец? Чьи вы?

Афганец не стал задерживаться с ответом:

— Ждем Горца. Он ведет по следу. Мы люди Аманулы Хана, мы твои союзники сегодня.

— Кого ведет Горец? Как я сюда попал?

Афганец хихикнул. Другие, окружившие их, опустили автоматы и винтовки. Логинов услышал смех со всех сторон, и смех этот странно, гулко множился стенами пещерки, похожей на скулу старшего из них.

— Русские часто не понимают, куда и зачем попали.

Первым побуждением Логинова было убрать оружие в пол от весельчака, но ему вспомнились слова про союзников и решил с этим обождать — ведь сюда по следу Горца тоже, наверное, идут союзники.

Горец никаких указаний в отношении Логинова охранникам не давал, они действовали по своему разумению и инициативе. Самому афганцу было не до русского. Мысли злыми птицами окружили его и больно клевали в самое сердце. Он винил себя в том, что позволил связать себя перед полковником опекой парочки журналистов. Все, кто знает Горца, знают также, что он воюет один. И даже во времена большой войны, сколько раз предлагали и приказывали возглавить группы и целые отряды, а он всегда отбивался и выкручивался, и ходил один. Все знают, что разведчик Горец на особом счету, особым путем ходит! И вот такое, в зените зрелости!

Зря он отпустил Чары, и ведь не по недосмотру, и тем более не по замыслу, в чем упрекнул его Логинов, а из симпатии, из особого чувства снисходительного родства к такому же одиночке, к бродяге туркмену. Теперь придется заплатить дорогую цену. Много женщин у Горца: в Герате и в Кабуле, в Мазари-Шарифе и под Шиберганом, и в Бадахшане, и в равнинном Таджикистане и в узбекском Термезе, и еще и еще ждут Горца теплые груди, нежные руки, ласковые взгляды. Но нет среди женщин, ждущих его, равной Анахте! Дорогую цену придется заплатить за обязательство, взятое перед полковником. Сердце более не хочет подчиняться воле, и это верный знак, что пора уходить от полковника, пора заканчивать войну. Иначе беда…

Женщина, после того, как Логинов покинул ее дом, обняла Горцу колени и прижалась к ним лицом. Он не увидел слез, а только слышал, как падают капли на его одежды. Он не доверял женскому племени и не верил слезам, но эти обожгли его. Он поверил, что Анахта… Нет, даже самому себе он не станет произносить этого слова. Иначе беда. Иначе придется выбирать между бедой и изменой. Он с силой освободился, расцепил ее руки и вышел. Она упала на ковры и осталась лежать…

Горец не стал оповещать Куроя о произошедшем. Свои люди имелись у него и в Чирхи. Он связался с ними и заодно отправил в городок гонца на мотоцикле. Его маленький отряд тем временем отправился в дорогу без него. Логинова отнесли в укрытие неподалеку от села. А сам он задержался, вернулся к женщине. Она не желала смотреть на него, ушла от него в покои, но он вошел туда, взял ее, такую как она была, и ее слезы увлажнили его бороду. Она кричала, и в крике были гнев, боль и последнее счастье.

А на прощание он оставил ей такие слова:

— Может случиться, что разлука обойдет стороной. Но если нет, то к тебе придут и будут искать меня и русского. Выдай им меня, расскажи им мой путь. Расскажи так, чтобы поверили тебе.

— Они будут мучить меня? Ты уже не защитишь меня?

— Скажись больной. Скажи, что я заразил тебя. Выдай сразу меня, и они поспешат по моему следу, как собаки за волком. Не бойся.

— Ты никогда не сможешь вернуться? — все-таки спросила она.

Горец не ответил. На миг он готов был дать слабину, взять женщину с собой. Но отогнал от себя эту слабость. Женщина живет домом. Оставь улитку без ракушки — верная гибель. А так, воля Аллаха, найдется другой Горец!

Афганец не думал о русском. И не знал, что на самом краешке обрыва, называемого горем разлуки, о русском вспомнила Анахта. Ее спаситель уходил, ее мужчина покидал ее, но еще стопы его не оставили ее жилища, а ладонь души уже нащупала веточку, дающую надежду удержаться от смертельного падения!

Щедро устроен мир, в котором истину не захватить в кулак правды, в котором мужчине не познать женщину, в котором любовь-реку не описать очертанием берега-любви.

Чары повезло. Американцы не отправили его ни в Гуантанамо, на даже на военную базу под Чирхи. Задержанный имел при себе удостоверение журналиста, на вопросы отвечал так, что проще было понять марсианина, и надежды разговорить его у американских допрошателей не возникло. Попрессовать? Не лучше ли, чтобы с ним повозились сами афганцы в Чирхи? В конце концов, «третий список» — это больше их дела.

И Чары передали афганцам. Те побили туркмена, но гуманно. Ногами не пинали, зубы не дробили и больше на испуг брали. Чары знал, что на его судьбу это уже не влияет, но старался осознать, на чем он попался. Местные афганцы и сами толком не могли дать ответа, с какой стати ищут некоего туркмена. Только по описанию очень уж он похож на тебя, селянин! Единственное, что Чары удалось понять, — это что туркмена ищут в связи с Вернером Гайстом, хотя имена Гайста и Логинова мало что говорили следователям в Чирхи. Столичные скандалы их тут интересовали мало. Иначе бы ногами!

Чары, услышав про это, сразу рассказал им о Логинове — естественно, с самой лучшей стороны.

Следователи обрадовались.

— А где же сейчас твой работодатель?

— Зачем он вам? Он вас уважает. Он «этих» не любит, — делился с ними Чары.

— За что же?

— Так он же русский!

— А-а! — развели руками следователи. — Вот мы тут непонятливые. Мы их и сами… Но должны. Кабул любви требует. Так что поведай нам, как найти твоего русского, и ступай. Ничего ему дурного не будет. А иначе прости, брат, вернем тебя в военную комендатуру.

Аргумент возымел действие. В изоляторе ни среди следаков, ни в охране. Чары не удалось нащупать родственников, знакомых родственников, родственников знакомых. Что за дыра! В Кабуле он бы уже гулял на свободе, чаи гонял. Но все-таки здесь найти своих было делом времени, а вот среди американцев это представлялось даже ему затруднительным. Чары не поверил посулам местных следователей, будто они отпустят его за Логинова. Как же, отпустил волк овцу! Засадят в яму, а там голодай желудок!

И все-таки он согласился. Совесть его не мучила, Логинова он предупредил, теперь тот уже наверняка сбежал из кишлака. А так, пока начнутся поиски, пока суть да дело, туркмен успеет выкрутиться.

Афганцы не стали сообщать американцам о признании пленника, но вовсе не из сострадания к доходяге. Сами доложим в Кабул. Зачем делиться успехом? Пусть о поимке талибов рассказывают союзники, это себе дороже. К тому же выезд в кишлак, пригревший пособников террористов, обещал возможность поживы. Группа следователей и полицейских немедля отправилась на место. Ее сопровождал отряд афганской национальной армии на армейском грузовике еще советского образца. Сами следователи ехали на джипе. В нем же находился и Чары.

Горец узнал о начале операции раньше, чем усиленная оперативная группа выехала в село. Но и тут он не стал оповещать полковника. Вместо этого он вызвал верных ему друзей, уже больше двух десятков лет зарабатывающих ратным делом. Лишь после этого связался с Куроем. Он ожидал бури, но полковник удивил его. Полковник словно ожидал такого поворота.

— Я сам пошлю людей. Крепких людей. Больше скажу, пошлю лучших, какие есть, Горец. Но ты держись стороны, ты еще не завершил дело…

— В наших горах не дела хранят нас, а легенды. Русский это понял, и я хочу.

Полковник вздохнул. Ясно, что Горец покидает его. Такое должно случаться. Возможно, и он сам покинул бы Масуда, проживи тот дольше, чем отвел ему Аллах. Но Аллах решил иначе и освободил полковника от Масуда. Хорошо, что Горец не торопит Аллаха освободить его самого от полковника Куроя!

Но сейчас еще рано. Чуть-чуть рано. Обожди, еще один миг вечности обожди!

— Ты устал. Уставший воин доверчив к чужим легендам. Я пошлю людей, а ты уходи. Нас с тобой ждет другое задание. В Иран, к всезнающим старцам, сейчас уходи.

Горец отметил, что полковник раньше никогда не говорил «нас с тобой». Я шлю тебя на другое задание — так должен был бы отдать приказ Курой. Стареет? Или понял, что пора прощаться настала?

Горцу хотелось уплыть в новое задание, дослужить полковнику, уйти в Иран, к всезнающим старцам, или в Таджикистан, в Киргизию, Индию, Синьцзянь, по густой дельте войны. Только в десяти километрах от села, где живет самая теплая из его теплых женщин, он должен победить одного русского упрямца и тем завершить свои счеты в войне с русскими. Ты же и сам ждешь такого же разрешения, полковник Курой!

Дата не указана

У мазанки сельского учителя следователи долго и громко ругались с военными. Первые не желали тащить пленника в горы и предлагали оставить его тут под конвоем, вторые наотрез отказывались дробить свое войско.

— Хотите — сами сидите с ним, — в сердцах кричал на сотрудника УВД высокий старший офицер, вооруженный огромной смоляной бородой. Борода угрожающе нацелилась в самый лоб оппоненту.

Следователь мотал головой, мол, вы тогда, ротозеи, будете террористов ловить? Вы даже араба поймать не сумели!

Офицер не понял, о каком арабе идет речь, и в отчаянии махнул рукой — делайте, что хотите, но своих солдат я в этой дыре не оставлю. Сотрудник УВД зло сплюнул и дал знак «по машинам». Чары, к которому никто из конвоиров зла не питал, объяснили цель дальнейшего движения.

— Расстреливать тебя едем! — пошутили они.

— Миленькие, за что же? Если во мне дырку сделать, из меня столько ишачьего дерьма выйдет, самим страшно станет! — вроде бы поверил им туркмен.

Следователи остались довольны. Нравился им такой подозреваемый. Может, и веселее, что приходится тащить его за собой. С тем и тронулись.

В следующем, крохотном кишлаке группу тоже порадовали. Жители сообщили, что только-только ушел оттуда маленький отряд с высоким нездешним типом, которого называли меж собой устатом-шурави. Еще след не остыл! Селяне предложили лепешки, чай, барана зажарить, но какой чай, на обратном пути все радости. Войско в добром духе двинулось дальше в горы. «Ратных подвигов вам», — пожелали жители. Только старший офицер оставался мрачен. Такие прогулки без американских броневиков нравились ему тем меньше, чем дальше они оказывались от Чирхи на территории, так сказать, освобожденной от талибов…

Пуля снайпера уложила водителя джипа как раз в тот миг, когда фугас средней мощности разорвался у обочины дороги, вблизи грузовика. Заряд был заложен под кучей камней, и солдат в машине занесло булыжниками. На долю секунды воцарилась тишина, а потом застучали автоматы. В бой вступила засада, в которой участвовал Логинов.

— По грузовику бей очередями! — старший из афганцев хлопнул Володю по спине и нырнул в какой-то ему ведомый лаз. Над головой Логинова, сбоку, дробили воздух «калашниковы», сквозь их хор пробивался голос солиста — мощной винтовки М16…

Оружие Логинова молчало. Он различил перед собой живых людей, и не мог заставить себя открыть огонь. Из-за грузовика уже огрызались стволы уцелевших и очухавшихся солдат.

Чары при первом же разряде выстрела притворился мертвым. Но, расслышав, что сопровождающие, метнувшиеся из машины, решают, не пустить ли контрольную пулю подопечному, он решил ожить и стремительней зайца прыснул за ними, за большой придорожный камень. Вниз чудесным образом уходила лощинка, создававшая естественное укрытие и предлагавшая путь к отходу. Сыщики вместе с Чары воспользовались таким подарком судьбы и ускользнули, но тех солдат, которые захотели воспользоваться спасительным путем, накрыло прицельным огнем. Логинов увидел это, и тут под ним что-то ухнуло, свистом прорезало воздух, и грузовик исчез в снопе огня. А дальше вниз посыпались с горы на дорогу ополченцы его отряда, и его подняло вслед за ними. Он начал открывать внутри себя возможность видеть, угадывать нить боя, и это чувство прозрения, слуха, силы вызвало приступ восторга. Только у трупа бородача-офицера он замер — жутко торчала борода из земли вверх, больно неуклюже, недостоверно раскинулись, подвернулись конечности тела, пораженного гранатой. Логинов нагнулся и переложил руки покойника на грудь. Его не торопили. Грифы-охранники замерли за его спиной. Логинов позабыл про них, не видел их среди людей его отряда. Теперь он вспомнил о Горце, о Чары, оставил офицера и побежал дальше, стараясь отогнать от себя наваждение, будто бородатый с медными глазами остался обижен на него. Ничего, сказал он себе, мы тут все равнобоки к вечности, нечего обижаться!

Горец дожидался беглецов во второй засаде. Притаившись чуть выше лощины, он вслушивался в звуки боя. Двое моджахедов, составившие его отряд, то посматривали на него, то с тревогой глядели вниз. Им троим предстояла тонкая работа. Если расчет Горца точен и следователи найдут спасение в лощине, то их предстоит прицельно отшелушить от пленника. Лишь бы они не пристрелили его раньше. Еще хуже, если в лощину прорвутся солдаты — удержать и уложить одиночными афганцев, спасающих свою жизнь, будет сложно.

Наконец, они появились. Четверо и Чары. Горец не сдержал усмешки, увидев, как скачет туркмен по камням. Полицейские бежали ровно. Недурные мишени. Горец приложился к прицелу, успокоил дыхание. За грохнувшим выстрелом последовали еще два. Двое полицейских рухнули, двое прыгнули в стороны, ища укрытия. Один Чары, растерянный, замер статуей.

— Ложись! — крикнул Горец, но туркмен словно оглох.

Стукнули новые выстрелы. Из-за укрытия послышался стон, но затем в сторону Горца полетела граната.

«Надо же, следаки с гранатами бегают, — подумалось Горцу, — молись теперь, Чары, всем твоим дурацким богам!»

Но граната не взорвалась, видно, китайская.

— Сдайтесь! Останетесь жить! — предложил полицейским Горец, продолжая щупать в прицел их укрытие и не оставляя вниманием лощину. Исход дела зависел от того, кто появится там. Чары секунды передышки пошли на пользу, и он рухнул наземь.

В лощине показались люди. На их счастье, бойцы Горца сразу признали своих. Один из полицейских выкинул из-за камня пистолет. Второй, тот, который метнул гранату, крикнул что-то первому, при этом едва высунувшись из укрытия. Горец не расслышал слов и сразу нажал на спуск — пораженный точным выстрелом, полицейский свернулся улиткой.

Горец спустился к Чары. Там он встретился с Логиновым. Они кивнули друг другу и разошлись. Корабли, дав гудок, расходятся в ночном море. Афганцы, дав пару тумаков пленнику, крутили тому руки. Время уходить. Отряд бегом снялся в горы.

— На чем тебя взяли? — спросил Логинов у Чары, подхватив измученного туркмена под руку и помогая в беге. Тот обернулся и вдруг уставился на Логинова ничего не понимающим взглядом.

— Быстрее, — принялись кричать на них афганцы.

— Владимирыч, ты? Тебя от духа не отличил.

— Почему?

— Лицом изменился. Лицо теперь… — Чары начал и бросил мысль на полпути. — Нашел свою свободу-то?

Логинов подтолкнул Чары, побуждая к бегу. Отдуваясь, отставая, тот кряхтел:

— Меня за тебя мурыжили. Били. Все деньги отняли. Я так думаю, подставил нас твой полковник. Ты ему зачем? Ему скандал нужен — теперь есть скандал. А туркмен заодно пропадай…

— Выдал меня?

— Нет, Владимирыч, под пытками не выдал… Не выдал, но рассказал.

Логинов хотел спросить, как это так, не выдать, да рассказать, но не успел. Впереди хлопнул одиночкой «калашников», а вслед пошла гулять сухая дробь очередей. Бойцы отряда веером стали рассыпаться в стороны. Тело Логинова последовало их примеру, увлекая за собой Чары. Краем глаза шурави ухватил Горца, запретительно показавшего на оружие.

Отряду Горца не повезло. Группа американского спецназа бродила в этих местах по горам в поисках схрона с оружием. (По злой иронии судьбы, именно об этом схроне сообщили союзникам люди Куроя для того, чтобы отвлечь тех от миссии Горца!) Искать тайник надлежало вдалеке от возможных маршрутов Горца, но командир спецназа, высаженного с двух вертолетов, решил поучить доставшуюся ему после смены кадров «земляничку» искусству лазанья по горам, и послал их без проводника, без заслона из нацармейцев, по маршруту, казавшемуся ему самым безопасным. Разведданные говорили, что в этом-то районе вооруженных боевиков нет. Но группа заплутала, отклонилась в сторону и, уже не надеясь дотемна выйти к пункту назначения, двинулась к ближайшей дороге. Именно на этом маневре спецназовцев настигли звуки недалекого боя. По инструкции им следовало затаиться, укрепиться, провести разведку и вызвать подкрепление, поддержку с воздуха, но офицер, раздосадованный простейшей подножкой, подставленной ему афганскими азимутами, в штаб сообщать не торопился. Не успели его разведчики пройти и пятиста метров, как наткнулись на «впереди бегущего», высланного Горцем впереди его быстрого отряда. Тот, видя, что уже не скрыться, пальнул в небо, спецназовцы с испуга принялись поливать свинцом то место, где возник дух.

Горец сразу сообразил, насколько отчаянно его положение. Он оказался зажат с двух сторон. Возвращаться по лощине к дороге нельзя, там солдаты наверняка успели вызвать подмогу. Миновать пиндосов, прущих в лоб, тоже невозможно. Закрепиться не на чем. Тускло.

Горца удивило одно — отчего пехотинцы иномирян появились раньше авиации? Где их вертолеты, которые они здесь, на севере, еще не боятся слать в горы на низкий вылет? Эх, позвонить бы полковнику, узнать бы обстановку глазами Бога!

Но звонить Курою с места боестолкновения Горец, конечно, не стал, а сделал прямо противоположное — тот телефон, с которого он связывался с единственным своим начальником за все времена, он аккуратно прострелил из пистолета в самое сердце, туда, где пряталась жизнь чип-карты.

К нему подполз смешливый афганец, командовавший людьми в пещерке.

— Засада. Уйдем обратно. Можем успеть.

Горец покачал головой.

— Смерть бежать по собственному следу, Абдуллоджон. Они с пяток не слезут. Только на селян наведем.

— Укрепимся, если повезет. Пусть сперва выкурят нас из пещеры. Они подмоги ждать будут, а мы змеей выскользнем. Если стемнеть успеет. Если повезет.

— Не повезет. Сегодня не повезет. Они нас уже там у дороги дожидаются. Не с неба ведь эти упали! А там все пристреляно.

Горцу стало горько от мысли, что он попался в тот самый силок, который расставил сам.

Но тот, кого звали Абдуллоджоном, не был склонен к унынию. Его испеченное солнцами лицо, что уголек на сильном ветру, распалось в молодом смехе.

— Ты не воевал в строю, Горец. Все один, один. Пока вертушек нет, мы тут хозяева! Минометом не бьют, значит, не штурмовой отряд, а так, бродячие. Залягут под первой пулей и станут камни кипятком греть не хуже ишаков. Ударим им в лоб — залягут. А то и отойдут! Им до темени здесь тоже геройствовать незачем. Давай ударим!

— В лоб ударим, и сразу на небеса? Нет, старик. Лучше они к нам. Ну-ка, тащите мне сюда пленного. Вот с темнотой ты прав, старик. Эх, крутануть бы солнышко еще на запад…

Разведчики американского отряда, которые вели наблюдение на форпосте, ожидая решения командира, были удивлены необычным зрелищем: над тем местом, где укрылся возникший перед ними дух, взметнулась белая тряпка, а вслед за ней выполз человек и двинулся к ним навстречу. Судя по всему, он был ранен, шел медленно, то выпрастывая руку с флагом перед собой, то загребая ею назад, словно плыл стежками. За ним появился второй. Его кисти были перехвачены бечевкой. Посреди пути к небольшой гряде, за которой укрылись спецназовцы, человек с флагом замер. Силы его зримо иссякли. Второй нагнал его.

— У нас тут гонки черепах, — доложил один из разведчиков по связи командиру отряда.

Тот, который со связанными руками, встал возле первого и принялся со всей мочи кричать на дари и на английском, что он полицейский.

— Сюда шагай, — откликнулся один из разведчиков.

Афганец попытался увлечь за собой раненого с флагом, но со связанными руками у него это неловко получилось, и тот, вместо того, чтобы пойти, рухнул наземь.

— Один иди. Скорее. Или стреляем, — скомандовал разведчик.

— Не стреляйте! Помогите! Помогите! Я полицейский. Масуд Ахмад из Чирхи! Со мной боевик, готовый сдаться!

Афганец умудрился достать документ.

— Сюда иди!

— Не понимаю. Помогите!

Пока первый разведчик вел переговоры, второй оповестил командира и передал имя полицейского из Чирхи. Тот не стал медлить и обратился в Центр, а через минуту уже получил ответ: да, сотрудник УВД Ахмад выехал с утра на задержание опасного пособника террористов в направлении села Н.

Командир дал приказ своему основному отряду спешно двинуться к дозорным, а двое разведчиков, покинув укрытие, побежали полупластом к афганцам. Третий занял позицию, удобную для широкого обстрела.

Теперь все трое оказались в поле зрения Логинова.

Солдаты, добежав до афганцев, действовали решительно. Связанного полицейского один из них бесцеремонно, пинком, уложил наземь, ощупал, пока второй взял под прицел дорогу. Затем он занялся боевиком, скрутил тому руки леской, а потом провел обыск. Афганец молча глядел на него, черные глаза ширились от страха.

— Что, боишься, бычье дерьмо? Правильно. Мы тебя упакуем и в камеру, к приятелям твоим. Они уже ждут твою задницу!

Он дал знак к отходу.

Полицейский протянул руки:

— Развяжи, я потащу.

Разведчики переглянулись, и первый, достав нож, пощекотал афганца за ухом.

— Топай. Второй пойдет, я тебе обещаю! — приказал он и пригрозил боевику ножом. И тут произошло то, чего Логинов не смог разглядеть, а только угадал. Кисти Горца сами собой освободились, и нож во мгновение ока, не покинув руки спецназовца, проткнул тому горло. Удар, тихий, как молоточек хорошо смазанной печатной машинки, толкнул Логинова в висок — Абдуллоджон снял американского дозорного у гряды выстрелом из старой английской винтовки.

Горец, перехватив нож, кинулся на последнего из разведчиков. Тот, скованный доспехами, не успел отринуть и открыть стрельбу, как лезвие отсекло палец, уже легший на спусковую скобу. Повторный, колющий удар поразил глаз. Люди Абдуллоджона уже бежали по дороге к гряде.

Логинову померещилось, что кровь, брызнувшая из глаза, черна. Он возвел глаза к небу. Там уже угадывались спасительные сумерки. Спасительные для кого? Он вспомнил бороду афганского офицера. Она тоже была черна.

— Господи, как ты терпишь это?

Все равно ли Горцу, кого уничтожать, своих ли, иноземцев ли? Или он «делает разницу»? Страдает ли, убивая соотечественников? Соплеменников? Или его жертвы равны в мере его Бога и смерть принадлежит к числу угодных тому медицинских ядов, освобождающих землю от болезней?

Спиной Володя почувствовал, что за ним уже никого. Он последний остался лежать.

Вдруг он возомнил себя молодым, в том, «старом» Афгане, и какой-то командир отрывисто, и при том спокойно, приказал подниматься. «Поднимайся, мол, такой-сякой, кровь что вода… Поднимайся, сынок, в атаку, или тебе не выжить. Или из кривого прямое не получить. Вперед!»

Логинов поднялся и побежал за другими навстречу отряду спецназа, приближающемуся с другой стороны гряды. Он видел перед собой спину Горца. Вопрос, который столь долго мучил его, столь долго казался самым проклятым и главным, вдруг отпал, словно отцветший лепесток.

Все равно, кто придумал 11 сентября. Сами ли американцы, или Зия Хан Назари, или Усама, другой воин Великого Джихада, или они сошлись в той задумке вместе… При взгляде из точки земли, в которой бежит в атаку Володя Логинов, хоть в ближний бинокль смотри, хоть в дальний, это все равно! Миру не хватит ни той, ни другой правоты, и, даже пересели «свободных» или «истовых» на Венеру или Марс, дай им хлеба и вина, они все равно примутся плодиться и воевать. Их главное оружие — ложь, укрытая в пленку правды. Их ложь не выявить сразу, в потоке дней и годов, она в сердце глубоко и обнаруживается лишь в остановившейся воде времени, когда можно увидать дно. Храм негоже строить не на крови невинного младенца — она такая же красная, как и у взрослого мужчины, — а на крови неправды, черной, как брызнувший в небо глаз! Ну, скорее, скорее бы сойтись с врагом!

Не против иноземцев, не против карзаевского чернобородого, а против лжи, прикрытой одеждой правды.

Логинов не успел додумать, допеть свою мантру, свой монолог-молитву. Они накатили на спецназовцев, не ожидавших, что напорются на врага тело в тело. Духи попрыгали на них, казалось, с самого неба. Времени укрыться, занять позицию для ведения огня неопытным солдатам не выдалось, и, отбив наспех один-два патрона, они вступили врукопашную.

Афганцы превосходили их числом, но спецназ, защищенный касками и бронежилетами, отбивался отчаянно, до последнего. Дрались ножами, прикладами, стреляли редко. Может быть, их командиру и следовало сдаться, спасая жизни солдат, но он презирал местных варваров и не хотел признать перед ними слабость. Он упустил время, когда еще возможно было сдаться, пока разъяренные духи не стали глухи к словам о пощаде.

Логинову достался лишь один враг. Он вышел на самого командира. Он поймал глазом поднявшийся в него глаз ствола и замер в оцепенении, но тот, «афганский» его командир коротко сказал «бей». Он успел нанести удар по рукам офицера прикладом и им же поразил открытую часть лица, задев самый подбородок. Офицер упал, но не выпустил оружие. Логинов занес автомат для добивающего удара, торопясь опередить выстрел, но опоздал — охранник из «грифов» сразил логиновского противника длинным кинжалом, насквозь проткнув шею со спины до кадыка…

Логинов огляделся и понял, что бой закончился. И вспомнил — голос, пославший его в атаку, был похож на голос отца. А еще — на голос Картье. А еще — на голос Андрея Андреича Миронова… Кровь — что вода… А вода — что ртуть. А ртуть — что память. Вот он и впрямь выжил… А офицер мертв. И зачем? Он не мог сказать себе, зачем, но на сердце воцарилась легкость такая, какой он в себе не помнил. Как будто нечто невосстановимое как Родина восстановилось, несоединимое, как жизнь со свободой, соединились в одной точке, в одной воронке крови. Сшилось бесконечное время истории и логиновское крохотное личное время жизни. Сложились его Сталинград и его Тильзит…

Только почему именно здесь, где-то между Мазари-Шарифом и Гератом? Но ведь не спрашиваешь ты себя, отчего ты родился в Монголии?

Логинов расхохотался от легкости, от ненужности словесного ответа…

После жуткой смерти командира оставшиеся подняли руки, но их сразу пристрелили. В ухо, как падших лошадей. Абдуллоджон торопил в горы. С ранеными и телами своих погибших уходить предстояло тяжело. Среди раненых был и Горец. В двух местах у него оказалось прострелено легкое.

Отряд успел скрыться до того, как вертолетное звено накрыло лощину. Железным птицам достались одни трупы. После обнаружения мертвых спецназовцев по тревоге были подняты части не только в Чирхи, но и в самом Баграме. На место боя была брошена рота морских пехотинцев. Несмотря на ночной покров, который лег на горы, в них высадили несколько групп спецназа с проводниками-афганцами. Но не им по силам найти Абдуллоджона, знавшего, как прятаться в этих краях…

Горец возлежал перед Логиновым с открытыми глазами. Привал короток. Абдуллоджон о чем-то советовался с грифами. Логинов понимал, что видеть Горца ему остаются минуты. И еще понимал, что на свете ему нет сейчас человека ближе, чем этот мужчина чужой земли! Отчего так?

Горец предугадал ход логиновской мысли, подал знак, чтобы тот нагнулся к его лицу.

— Вот вошли в легенду. Одолел ты меня. Спасибо тебе. Теперь кончилась моя война. Легенда — камень. В озеро.

— Да. В озеро Времени.

— Пить хочу. Спасибо тебе.

— Горец, тебе спасибо.

— Ты ведь искал ответ? Искал Смертника. Теперь я тебе открою тайну…

— Брось, Горец. Я все нашел, что и не искал. Смертник мне уже не нужен.

— Ниже нагнись.

Горец что-то стал шептать Владимиру на ухо. Тот слушал, но вдруг встрепенулся.

— Не говори больше. Я не возмещу тебя полковнику, и я не хочу больше вставать на пути Смертника. Этот мир мне не изменить. Надо сперва выдумать иной. Выдумать! Пойми это. Помоги мне уйти. Только знай, я заберу покинутую тобой женщину. Я не оставлю ее добром, Горец.

— Змей. Уйди от меня, — прохрипел афганец так, что Логинов не посмел ослушаться и отступил. К Горцу подошел Абдуллоджон. Они о чем-то поспорили, и улыбка сошла с лица нового командира.

— Уходим. Горец велел тебя вывести, — сказал Абдуллоджон Логинову.

— Куда?

Тот указал вдаль, в сторону Ирана.

— А он?

Абдуллоджон не ответил. Логинов огляделся вокруг и обнаружил, что из чужих он один. Чары исчез. Никто не мог или не желал говорить ему, как и когда испарился туркмен.

— Вот шайтан! — громко по-русски произнес шурави фразу.

Отряд разделился. Простых раненых переправляли на лечение в долину, Горца — в иные места. Грифы остались при нем.

Логинов ушел с Абдуллоджоном. Это легенда об устате шурави гласит, что он один ушел из-под гигантской облавы, как будто рука самого Аллаха решила благоволить этому неверному. Ушел, но вскоре собрал целое воинство, которое объявило войну лжи, которую принесли на эту землю проповедники Прогресса. Молва среди жителей этих мест — от Чирхи до самого Мазари-Шарифа и до ущелья, прозванного Панджшерским, приписывает устату-шурави руководство неуловимым отрядом, страх наводящим и на местных вельмож, и на американский спецназ, и на прочие иностранные части. Но в иных краях, дальше к Герату, а также в совсем далеком районе, в Вазиристане, родилась другая легенда. Ее главным героем стал Горец — охотник за Смертником. Именно Горец, раненный в смертельном бою, и передал силу первому своему бывшему врагу, русскому Всаднику Времени, и тот с весны, как открываются перевалы, гоняет новых иноземцев, а зимами уходит к женщине, красивее которой не было в северных краях страны со времен принцессы Айни. Но то легенда. А отряд Абдуллоджона пошел заячьим петлистым бегом на запад.

«Текучая серебряная амальгама, город постоянно фотографируем рекой, и отснятый метраж впадает в Финский залив. В неодушевленном мире вода может рассматриваться как сгущенное Время»…[48]

А в одушевленном? Что есть Время в одушевленном мире? Не является ли оно нам в нескольких ипостасях, и каждая из явленностей, в зависимости от угла зрения, представляется нам главной ценностью, одной жизни ли, или истории многих жизней? Или оно и есть Бог? Или оно все же главное препятствие и единственные ворота на пути от человека ко Всевышнему? И не ведутся ли войны между человеками именно за овладение этими воротами? И за переправу через ту реку. Потому как именно та река уносит в озеро Вечности, в море Вечности, или в океан Судьбы отражение твоей судьбы, твою каплю, экстракт найденной тобой осмысленности. Или одушевленности. Найденной во Времени. И отраженной ее амальгамой.

Рознятся люди, живущие у реки, с людьми, обжившими берег озера, и люди, приютившиеся у моря, с теми, чьи дни и ночи прошли в близости с океаном. Рознятся в способе соотнесения себя с огромным, сущностным, бесконечным и непредсказуемо живым — с природой, равной либо Океану-Космосу, либо Океану-Времени. И все они — другой человечьей породы, чем те, кто проживает годы вдали от большой воды. Но что есть вода? В мире тел то, что есть время в мире душ? Может быть, в одной из ипостасей это Язык? Язык поэтов? «Когда потеряют значенье слова и предметы, за дело для их возвращенья берутся поэты»… Или, когда поэтов больше нет, хотя бы писатели. Что такое оно, это время, есть за субстанция, если оно «сжимается в периоды мифов творения», как было сказано, когда еще жил Поэт? Имеет ли оно молекулярную структуру, если допускает сжимание, или оно непрерывно, как волна, и периоды творения — это лишь моменты максимальных амплитуд? Или оно дробно, квантовано, но связано в единую структуру подобием, как фрактал Бенуа Мандельброта? И тогда его уплотнение, сжимание в моменты творения материй и их идей — лишь углубленный взгляд в хранимую подобием данность, а изменение возможно лишь измением разом всего образца, от капли до океана. По образу и подобию!

Разнятся люди, соотносящие себя с Временем как с рекой, как с Озером, как с Океаном, как с каплей, как с лавой, как с пустотой, как с петлей…

С физической и с поэтической точек зрения понятно, что сотворение мира из хаоса требовало жертвы уже в силу 3-го закона термодинамики. Возрастание «структурности» мироздания должно сопровождаться либо притоком энергии извне, либо падением структурности в чем-то ином. Например, в законности, в логике существовавшей до той поры иерархии. Впрочем, можно допустить и обратное — Творец пожертвовал логикой мироздания в пользу материального творения! И энтропия не возросла, а как раз уменьшилась! Энергия высвободилась, время потекло или запульсировало, забилось квантами — сгустками этапов отказа материи от ее более высоко организованного носителя, ее идеи. Именно так можно понять строку поэтического писания «В начале было Слово», а, вернее, «В начале был Логос».

Как восстановить высший порядок, не останавливая жизни? И надо ли?

Люди у реки, люди у озера, люди у океана. И люди вблизи тока Времени, но далеко от смысла Творения…

Наверное, общее для многих людей: прийти в мир и удивиться, зачем! И соотнестись с наблюдением, что именно тебя тут не ждали. Соотнестись в попытке все же слиться с ним либо в акте любви, либо в акте насилия, либо иным путем. В периоды творения материи — годы войн и революций, время сгущается настолько, что для героев и их спутников акты слияния и остаются вешками их жизненности. Их значимости. Иное дело — в периоды так называемых общественных спадов, когда Время застывает в ровной ледяной форме, и только временами слышно его короткой капелью на прорезавшемся вдруг солнце. В такие зимы не только единицами, но многими овладевает желание выдуть, вытянуть в сосуд свою собственную форму из стекломассы жизней. Периоды индивидуализма отличает поборничество утвердить свое существование не в акте совокупления с миром, а совсем в обратном. Возникает движение к «оструктуриванию», к возвращению энтропии. Но… Те многие воспринимают и себя, и зиму слишком буквально. Не говоря уже о том, что чередование времен имеет последовательность, аналогичную смене дней и ночей. Если здесь ночь, в Канаде солнце. Впрочем, я имею в виду историческое время, а оно — лишь частный случай. Я и без того увлекся…

Ни Ута Гайст, ни Игорь Балашов, ни Маша не знали, что Логинов ведет дневник. Но дневник существует, и изложенные в нем соображения и события, также как и примечания на полях, записанные в отличие от остального мельчайшим, но ясным почерком, существенно помогли мне в работе над моей книгой, причем не столько в восстановлении фактологической и хронологической структуры событий — чего бы и следовало ждать от такого помощника, как личный дневник — сколько для понимания иерархии произошедшего в личном времени Владимира Логинова.

К слову, о литературных ассоциациях в попавших мне логиновских записях, ближе к их финальной части, имеется одна, особенно вызвавшая мое удивление тем, что появилась на полях рядом с рассуждениями о судьбе полковника Миронова. «Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами». Врут. Нынешний Сильвио под Скулянами выжил и наслаждается одиночеством на водах. Среди греков он герой. Кстати, теперь влюблен. И вовремя, потому как лишь теперь и готов ценить жизнь. Так-то, Андрей Андреевич, в нашей с вами дуэли.

Во второй половине января 2004 года Андрей Андреевич Миронов получил извещение о заказном письме из Марселя. Несмотря на любопытство, кто же из его многочисленных знакомцев обосновался в южной Франции, он выбрался на почту лишь в начале февраля, но и получив конверт, отвлекся на милую почтальоншу, бросил послание в пакет и проносил с собой еще пару недель, пока, наконец, не вспомнил о нем в середине короткого месяца.

Начало 2004 года полковник встретил мыслью, что в мире все явственно движется в сторону ухудшения, но лично ему от этого не хуже, а лучше, потому что прибывающие заботы даже думать не дают о старости. И второй тост за новогодним столом он произнес в память мудрых создателей гильдии людей, специальность которых — выживать и извлекать максимальную выгоду из безвыходных положений. Выпив густой от мороза водки, он про себя подумал, что не без его усилий гильдия превратилась в орден — по меткому определению классика Балашова.

Четвертый тост хозяин стола поднял как раз за классиков, за тех, кто мир меняет словом, подтверждая тем самым существование Владыки небесного. Гости, люди посвященные, переглянулись меж собой. Они уже заметили, что с отъездом в Германию молодого писателя их товарищ стал скучать. Все чаще и чаще он отбывал в свои дубровы, на Ладогу, оставляя дела на секретаршу и Рафа. Раф сопротивлялся. Рафа стало заботить подозрение, что Миронов на Ладоге примется за мемуары.

Это занятие, как предполагал мудрый Раф, может разрушить старого воина скорее диабета и гипертонии. Память всегда таит в себе больше, чем может вынести человек. Раф в своем подозрении заблуждался. Андрей Андреевич расплываться в мемуарах и не думал. Напротив, он, пожалуй, давно не чувствовал такой собранности. Время развязывания узелков, завязанных его жизнью, настало. По его оценке, не тринадцать, не пятнадцать лет назад, а сейчас подходила к концу служба старой карты мира. В дачном кабинете Андреич готовил Балашову «рыбу», то бишь схему событий, которые привели от одной всемирной катастрофы к следующей. Кстати, слово «катастрофа», как и многие иные слова, Миронов лишил эмоциональности — глобальное изменение, последовавшее в результате кризиса! Так и написал на поле листа. Ранним утром 1 января 2004 года, стоя на помосте, уходящем от его дома в самую речку Тихую, он обратился к гостям с речью об исходной точке грядущей катастрофы:

— Как мы знаем, на пересменке зимы и весны тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, на ХХ съезде Никита обрушил то, что именовалось эпохой, кхе, сталинизма, — начал маленькую лекцию хозяин, — и расколол все, что только можно было расколоть. Расколол международное коммунистическое движение, лишил его знамени. Часть теряет знамя — ее расформируют, как известно…

Гости покачали головами и настроились на долгую сухую паузу. Пальцы, держащие водкосодержащие емкости, леденели.

Миронов уже собрался поделиться соображением, что, дабы сохранить часть, нужна была замена, фигура, равноценная Иосифу Виссарионовичу, но вместо того началось брожение, так называемая «оттепель», однако один из гостей так заслушался хозяина, что свалился с помоста непосредственно в прорубь. Стакан он так и не выпустил из руки. Спасательные работы под руководством Миронова отодвинули историю на задворки. Праздник задался.

И все-таки Раф не ошибся в наблюдении, что неизменный Андрей Андреич претерпевает изменение. Полковник испытывал разочарование в ордене. Одно отличительное качество брало верх над другим. Умение выживать в любых условиях, в том числе и в условиях власти, одолевало навык трезвости, умение и желание вычленять правду. Старики вымирали. Мельчал человеческий материал вокруг, и орден мельчал, превращался опять в ремесленническую гильдию.

Полковник в этой связи переосмыслил свое место и даже свою миссию. Его посетило предвидение, что он проживет долго, дольше других стариков ордена. Лично ему предстоит сохранить функцию и передать знание. Но не последователям. Их уже нет. А истории. Отлито это знание в форму книги руками писателя Балашова. И география расстояний между ментором и исполнителем тут большого значения не имеет. Поэтому рабочим местом Миронов избрал письменный стол в ладожском доме.

Новогоднее пребывание на мироновской Ладоге в 2004 году необычно длилось, так что Раф успел застать хозяина там же еще и на старый Новый год. Он же на своем новом джипе отвез полковника в Питер по расколесице, так и не отпустившей Север с первых дней января. По дороге в машине, а потом в поезде в Москву они обсуждали катастрофические изменения климата, решающее влияние которых на человечество подозрительным образом недооценивается «глобалистами», и о том, как все-таки верно поступил Раф, все же не ушедший от жены к любовнице. Еще вспоминали о Васе Кошкине. Оба сохраняли сдержанную надежду, но поддерживать в надежде врачей приходилось посредством все больших денежных аргументов. О Васе и об ушедших вспоминали не долго. Вдруг стали обсуждать Машу Балашову. Мнения разошлись. Раф отчего-то уверял, что Маша скоро оставит писателя, и тот вернется на родину. А его женщину ждет еще долгий путь по мужикам и странам. Миронов с жаром не соглашался, спорил так, что у собеседника появилась возможность пошутить над его пристрастностью. Но Андреич в долгу не остался, от этого матерого людоведа тоже не ускользнула, оказывается, особая заинтересованность, проявленная Шарифом к крохотной статуэточке. Показались московские окраины, и оба, недовольные друг другом, оставили Балашовых и вспомнили о неизвестности по имени Логинов и про дела афганские, где меж ними противоречий не обещалось.

— Взорвут и Карзая моджахеды, веселый народ! Американцы их бросят, как всех бросали, вот тогда Фахимы да Исмаил Ханы пиццерийщика и схарчат. И нас взорвут.

Полковник усмехался. Хорошо мыслит Раф, но прямолинейно. Как всегда, все еще хуже выйдет!

Попутчики по купе к этой беседе интереса не проявляли. Полнеющий молодой человек всю дорогу дремал. Одинокая юная красавица изучала детектив Акунина. Когда поезд замер на перроне, Миронов молча вручил красавице визитку, и она, так же молча, написала ему свой телефон.

Добравшись до дома, простившись с Рафом, Миронов извлек из ящика извещение на заказное письмо, но на почту, как уже говорилось, сразу не пошел, а там и дела внедрились меж щербинками дней, и все откладывал, откладывал, хоть зуд любопытства в памяти не угасал. А там и произошли те важные события, которых полковник уже перестал ждать.

Одноглазый Джудда обжился в Подмосковье уже к поздней осени того года, в который в его стране силы мира и прогресса окончательно и бесповоротно положили конец талибскому варварству, а сами варвары образумились, приняли верную сторону. Теперь это были, по меткому выражению Миронова, «восставшие пуштунские племена». А восстали они как бы сами против себя, в этом и состояло остроумие Миронова. То есть днем они восставали против талибов, ночью теми самыми талибами и были, но при этом вели друг с другом или сами с собой нешуточные бои…

Джудда каждое утро покупал российские газеты. После окончания Рамадана он поселился в подмосковном Жуковском, снял там комнату у пенсионерки. Женщина, то ли татарка, то ли калмычка, охотно разделила жилье с почтенным, крепким стариком, не чеченцем, не русским, а каким-то своим. В ее глазах физический изъян постояльца лишь прибавлял к нему уважения — за незрячим оком таился великий опыт. Радовалась, когда он совершал намаз. Меж ними сложились теплые отношения, она охотно готовила ему теплые супы, когда он соглашался, и душа ее взлетала в небо, когда время от времени он отправлял ее за газетами. Хотя обычно прессу он забирал сам. То, что гость отличался немногословием, добрую женщину нисколько не смущало. Таким же был ее супруг, ушедший из жизни год назад. Гораздо большее ее расстройство стали вызывать отлучки постояльца в Москву. По мнению женщины, большой город сулил одни неприятности, а все, что необходимо для жизни, подмосковный городок полностью предоставлял по еще сносным ценам.

В большой город Джудда и сам обождал бы ездить до окончания большой зимы, но зима эта, как жизнь, все не заканчивалась, а только разрывалась промозглыми оттепелями, донимающими суставы. Люди, оказавшие ему помощь, нашедшие постой, все как один уверяли, что зима здесь еще может тянуться аж до самого лета, и при этом закатывали глаза. Это были люди из мусульманского братства, и они не спрашивали, зачем пришельцу с киргизским паспортом нужны жилье и весна, здесь не освобождающая горные перевалы!

Старый воин раскинул мозгами и уже в начале февраля впервые двинулся на Москву. Потом поболел простудой, но недолго — женщина подняла его медом, теплом верблюжьих носков и еще каким-то зверски пахучим снадобьем. И Джудда снова стал ездить туда.

Большой город Джудду не поразил. По сути, такой же, как Стамбул, как Кабул, как Пекин. Он легко освоил метро, единственный глаз с птичьей злопамятной точностью намертво сцепил карту разноцветных линий и станций с планом города. Жизни машин и людей не заинтересовали его, он не ожидал увидеть в них нечто для себя новое и не думал о них. Зато газеты большого города поразили. Их оказалось так много, что, если бы можно было возвращать материю вспять, из них поднялись бы чащи. Джудда проводил у лотков не минуты, часы, просматривал, выбирал, редко покупал их, к неудовольствию продавщиц. Кое-кто из тех, которые помоложе, без стеснения называл его старой чуркой. Это ему понравилось. На фатере он уточнил в словаре значение слова «чурка» и решил, что продавщицы газет в силу близости к слову обладают острой проницательностью языка.

Другое занятие Одноглазый нашел неподалеку от военного госпиталя имени Бурденко. Там он «завязался» с местными дворниками, татарами, таджиками, киргизами. Нашлись общие знакомые из Подмосковья, из Казани, из Астрахани и даже в Бишкеке! Тесен мир дворников. Дворники делились своими нехитрыми заботами и порой тончайшими наблюдениями за чужим городом. Предостерегали от бритоголовых. Так в стае бродячих собак опасаются живодеров. То, что за киргизским паспортом скрывается туркмен — так себя представил Джудда, — их не смущало, Ноев ковчег на то и ковчег, что всякой твари по паре… А пару найдем, щурились дворники, найдем пару!

К марту Одноглазый Джудда уже знал и то, в каком корпусе лежит Василий Кошкин, и как часто к нему ходят посетители, и даже кое-что об этих посетителях.

В апреле, в самом конце месяца, когда надежда суставов на тепло, возможно, в последний раз была побеждена мстительным божком зимы, Джудда впервые смог увидеть Миронова. Он был удивлен тем, как сильно враг в жизни отличается от созданного воображением образа. Хотя все черты соответствовали многочисленным описаниям, которые Одноглазый собрал о полковнике. И все-таки, увидев его выходящим из желтоокрашенной больничной проходной, афганец сразу же произнес: «Иншалла!» Но в возгласе не было страсти охотника. Проследовав за Мироновым по Госпитальному валу, он изучал того холодным моноклем, и, может быть, по этой причине опытный разведчик не ощутил спиной слежки и довел Джудду до самого дома.

Афганец вернулся в Жуковский и принялся за подготовку замысленной им операции. К концу мая необходимое было практически сделано, хотя дворники в квартале, окружавшем жилище Миронова, все как один оказались чужие, русские, не говоря уж об опасных, внимательных старушках-консьержках. Джудда сразу понял, что тут к чему, отступил, и вынужден был готовить действия с дальних позиций. Это отняло дополнительное время, но показалось, наконец, осуществимым. Если бы не…

Он возвращался из большого города в четверг. Было поздно, но еще не темно. Весенние электрички наполнялись дачниками день ото дня, горожане устремились на огороды, но в этот час от Электрозаводской народу в вагоне с Джуддой все же ехало не так много. Пенсионеры изучали газеты, трое рабочих Метростроя пили пиво, передавая друг другу бутылку, узбеки-гастарбайтеры, голов пять, дремали, упираясь друг другу в плечи шершавыми подбородками. Девчонка-«металлистка» целовалась по очереди с двумя парнями. Эти сидели прямо перед Джуддой. Старик глядел на них, не моргая.

— Ты бы, папаша, отвернулся, а то ослепнешь от зависти, — попросил его один из парней, и он последовал совету, отвел глаз. На парне проросло столько металлических заклепок, что его вполне можно было бы использовать для начинки фугаса. В людном месте.

На станции Косино, как состав тронулся, в вагон ввалилась компания подростков. Они были обриты налысо, затылки под светом ламп отблескивали серебром. Талым снегом отливали их цепкие глаза.

Они осмотрелись и направились к узбекам. Тихо. Те и не успели очнуться от усталой дремы, когда их начали жестоко метелить. Так и сказал между поцелуями один из парней напротив Джудды: «Чурок метелят жестоко». Били зверски, пятнадцать на пятерых. Напрыгивали со спины, валили, топтали, кого смогли. Один из узбеков устоял и отмахивался ножом отчаянно и слепо. Волком от своры псов. Метростроевцы мелкими шажками поспешили в тамбур.

— Стоять, хохляндия! — крикнул вожак своры.

Трое скинов кинулись за ними.

— Эй, папаша, делай ноги, пока глаз цел! Пока не до тебя им, — посоветовал «металлический» парень.

— Может и мы? Ведь не дадут пролы расслабиться, — предложила девица.

— Отобьемся, — отрезал второй «металлический» кавалер, и девица наградила его поцелуем в белые тонкие губы.

Джудда поднялся и пошел к выходу, противоположному тому, где уже били хохлов. Тех не метелили, а лишь «навешивали тумаков». Славяне все ж таки. Джудда ушел бы, но, оторвавшись от углубленного чтения газеты, один из поздних дачников заорал:

— Вот еще один! Уходит! Ребятушки, ведь уйдет! Спасу от этих нет, ребятушки!

Свора бросила украинцев и заинтересовалась Одноглазым. Крушить его скопом было скучно, да и с узбеками еще не закончили. Но и упускать жаль. Тем более при поддержке народа, по просьбе трудящихся. За афганцем припустились двое.

Джудде приводилось видеть, как молодые бьют стариков. На его глазах это происходило в Синьцзяне — китайские солдатики лупили уйгуров. Еще он видел такое во время короткой поездки в Югославию. Отряд косоварских партизан не жалел седин в сербском селении в ходе акции возмездия. И советские солдаты били на его памяти старика в «зеленом» кишлаке, где прятали раненого Джудду. Но…

Джудда за мгновение должен был решить, будут ли его метелить намертво, как узбеков, или все же ограничатся «назиданием», как украинцам. Он не боялся, но не мог выбрать, сопротивляться ли ему, или нет. Там, где при нем доселе избивали стариков, все-таки горела война!

Парни остановились перед одноглазым старцем. Такое для них тоже оказалось внове. Но тут узбек с ножом пал, издав жуткий крик, на который торжествующим воплем откликнулись нападавшие. И это решило участь Джудды, но эту участь он успел распознать. Того, который схватил его за бороду, Одноглазый озадачил. Он выломал мизинец и щипком пережал цыплячий кадык. Бойцу было лет пятнадцать. Второй охнул от неожиданности. Его затылок едва доставал Одноглазому до плеча. Он ударил ботинком в пах, потом по лицу. Вышло сильно, но отчего-то безрезультатно. Скин вспомнил детский фильм-сказку про костистого Кощея Бессмертного. Он бросился головой вперед с намерением сбить старика с ног, завалить, только Джудда хладнокровно перехватил его за скулу и затылок и вертанул, как будто это был винтовой засов на сейфовой двери. Сквозь стук колес слышно было, как что-то хрустнуло.

Но скрыться афганец не успел. Бросив добивать узбеков, вся свора бросилась на него. Джудда еще смог сопротивляться, пока они не сбили его с ног навалом. И тогда они принялись его убивать.

Старика забили бы и выкинули из поезда, если бы не «металлическая» девица. Прервав личную жизнь, она рванула стоп-кран. Вагон дернуло, тех, кто стоял на ногах, повалило. Лампы погасли на миг, а потом заморгали испуганно.

— Ну ты крута, мать! Вот теперь заколбасит! — поощрил ее тонкогубый и вскочил. В его руке появился кастет, и рука эта заработала с уверенной силой. Второй «металлист» отстал, но когда взялся за дело, то так уверенно, что скинхеды, из тех, кто еще мог бежать, ретировались в тамбур и там организовали оборону. Потом прибежала милиция с автоматами и пистолетами, всех арестовала, положила на пол и уже метелила сама. Досталось даже «металлической» девице.

— Ать ей по придаткам. Добавь, Сиротин! — поощрил сержанта капитан. Если уже не по кругу, то хоть так, у милиции свои радости. Парням надавали покрепче. Под раздачу попали и скинхеды, и украинцы, и тот из узбеков, который еще шевелился. (Бдительный пенсионер, не упустивший Джудду, в ходе экстренного торможения так стукнулся о сиденье, что после возвращения в сознание уже не помнил о своем героическом советском прошлом.) Что касается самого Джудды, то его вместе с узбеками сгрузили прямо к полотну, дожидаться «скорой помощи». Узбеков медики отвезли в Косино, всех, кроме одного. Тот, что с ножом, не дождался и умер. Вместе с ним остался и Джудда, который просто не вместился в микроавтобус. Медбратья гуманно рассудили, что спасать стоит тех, кто помоложе, а для старика и трупа вызвали вторую карету. Но когда та прибыла на место, то врачи обнаружили только одно тело. Джудды там не было.

Афганцу в его невезении повезло. Нестарая еще простая женщина подобрала его и приютила в жилище. Она и ее старшая сестра принялись сами лечить Одноглазого и молились за него ежедневно. Через три недели он вышел из кризиса, а еще через два месяца пошел на поправку. Перед тем как вернуться в обжитой Жуковский, где остались важные ему вещи, он спросил у спасительницы, почему она решила забрать его домой, а не отправить в больницу, и получил ответ, который нисколько не обидел, а, напротив, воодушевил его: на том самом месте погибла ее собака, а значит, такой знак Божий! И отходила его женщина собачьим жиром.

В Жуковском на его месте уже проживал другой постоялец, но вещи хозяйка сохранила в аккуратном коробе. Больше того, нового жильца она сразу отправила к какой-то дальней родственнице, а Одноглазого вернула к себе и при всякой возможности к разговору принималась рассказывать, как уже решила, что умер ее господин, как не верила, что просто ушел из квартиры, и как надеялась, что вернется. Не к добру в большой город, говорила же, не к добру… Но, несмотря на ее причитания, к сентябрю Джудда уже опять начал выезжать в столицу. Только теперь ему требовались для таких дальних вояжей сильные очки и клюка.

Дни, нанизанные на боль и жар, не привели Джудду в отчаянье, и даже не прочертили царапины досады на отполированной поверхности его души. Они просто целиком выпали из его жизни, отданной замыслу и плану, в какую-то другую, хотя тоже его, жизнь. Трагедия в электричке планов Джудды не нарушила. Объявления в газетах говорили ему тайным языком: группа Черного Саата пережила в Германии и зиму, и лето. Значит, как полагал Одноглазый, его враг Миронов ждет его возвращения. Главная жизнь всегда устроена так, что в ней предопределены события, и только в путях к ним оставляет Аллах свободу человеку.

Газеты многое рассказали внимательному читателю, коим был Джудда. В Государственной библиотеке имени Ленина обращали внимание на высокого старика, который часы проводил за изучением газет из числа таких, которые нормальные люди в начале XXI века и в руки не возьмут.

— Динозавриус Рекс Либрарис, — прозвали его служительницы, сами уже не первой молодости. Впрочем, одна из них, что-то в старике особенное приметив, вспомнила о необычных гостях столицы из знаменитого романа Булгакова.

А Динозавриус, щурясь единственным глазом, прилаживая на носу очки, то дальше, то ближе к тексту, вытаскивал из колонок объявлений ниточку, упущенную им было из-за подмосковных подонков.

И колонки рассказали не только о том, что его младший брат Саат приближается к осуществлению замысла, но и о многом другом. Уже давно, в скандале вокруг швейцарского журналиста Гайста он распознал руку вездесущую полковника Миронова, а уж догадаться, кто скрывается под псевдонимом Гайст, для Одноглазого, помнившего и про швейцарца Картье, и про Уту Гайст, и про роль Логинова в этой истории, было делом пустяковым.

Все связывалось с туркменским следом, на существование которого в некоем грандиозном террористическом замысле напирал журналист Вернер Гайст, тем паче, что и убийца Картье остался, насколько помнил Джудда, в зиндане ашхабадского КГБ. Джудда обрадовался и тому, что помимо его старых уже знакомых никто не тянул за ниточку его замысла, и тому, что Миронов все-таки в очень верном направлении повел свою разведку, свою игру, а, значит, врага Джудда определил единственно верного. Не близкого опасайся врага, а умного! Но больше всего вдохновение особого свойства Джудде придавали обычные статьи и новостные заметки о событиях в Афганистане и Ираке. Все так, как они замышляли с Зией Ханом Назари! Чем ходить за тигром, жди, когда он придет к тебе. Только по Ираку не саднило сердце, а боль за свою землю еще не покинула его, хотя умом знал он уже и повелевал духу, что вся земля — его земля, раз вся она — земля Аллаха.

В ночь перед тем, как идти на Миронова, Одноглазый Джудда стоял у открытого окна и глядел на свою страну в отраженном свете неба.

— Простудитесь, — предостерегла хозяйка, но ушла, не дождавшись ответа. Она очень уважала своего постояльца, мужчину не пустого, а несущего свою думу на своем собственном плече.

Старик видел настоящее и будущее своей земли. Афганской земли. Земля не пахла гарью, передохнув за зиму. Люди готовились снова жить. Джудда знал, что означает для них жизнь, хоть годы, годы, годы прошли с тех пор, как и он жил так. Три знака сохранности дал истинным людям Аллах: оружие, легкое сердце и резон, что счастлив тот, за кем не подсматривают в щелку. Аллах не позволил им стать государством в полной мере, посадил им на шеи князьков, но зато и веру сохранив от иерархии, от единой руки. Из земли она, как вода из ручья, а не с неба, как гром!

Когда только пришли советские, Джудда уже видел их конец. Потому что Бог задумал эту землю сохранить для того, чтобы на ней все соблазны, изощрения ума, растущего в безделье быстро, что лук на свету, уравнивались до роста истинного человека.

Когда вместо красных пришли сторонники муллы Омара, Джудда был рад, что остался на северных территориях, в лагере Зии Хана Назари. В том, что талибы хотят усилить государство, видел Одноглазый непонимание замысла, угадывал и их конец. И вот пришел тот, кого ждал как избавителя старый воин, тот, кто уверовал в свою роль пророка и уверился в том, что знает, как жить. Последний миссионер. Он появился сам, вышел из укрытия, исполненный соблазна ума. Он с высоты металлического колосса смерил истинного человека… и Джудда в ночном отражении распознавал, как бугреют мышцы под кожей афганской, как снова приходит в бурление то варево скрытого неповиновения, которое опаснее любого сопротивления.

Полевые командиры вновь овладевают провинциями, Кабул побьется за влияние, как будто всерьез, но на деле для вида, получит все, что только можно получить от пришельца, да и бросит его, когда игра в государство с провинциями станет совсем горячей.

Снова кровь, несчастье и разрушения, но Бог не захотел, чтобы колосс человечества вырос на глиняных полых ногах лжи. Тот, который пришел учить, ничего не знает о свободе, о добре. Он знает о свободе меньше, чем истинный человек. Жизнь земная может стать высока, и зло растворится в добре, только когда последний варвар возвысится до истинного человека. Бог так захотел и создал страну, думая о которой, непокорной, хранящей истинных человеков, Джудда с благодарностью и вдохновением вглядывался в небо, которое наградило этим знанием не его одного, мудрейшего Джудду, а последнего из аксакалов какой-нибудь местной джирги.

Вдохновение, как часто с ним бывало в зрелые годы, он выразил в утренней молитве. Но на этот раз она вышла необычно долгой. Его обращение к Аллаху приняло совершенно личный характер. Одноглазый Джудда объяснил создателю, как день за днем, ночь за ночью своей главной жизни старался постичь свою задачу в творении, и вот постиг ее и теперь готов завершить земной путь в благодарности и решимости.

Он посетовал, что болел гордыней, что даже хотел возвыситься над замыслом и дождаться его осуществления. Но он внял уроку, который преподнес ему Всесильный, руками рабов малолетних указавший на уязвимость его слуги, и понял, что от недостатка веры происходит гордыня, потому что не нуждается в осуществлении как в подтверждении верящий.

Одноглазый Джудда сообщил собеседнику, что обрел скромность слуги и теперь готов как продолжить путь, так и завершить его, и попросил помочь при принятии решения избежать случайного, дать чуткость глазу, слуху и сердцу.

И все-таки попросил для своей страны, для своего племени, для народа своего сохранности.

И уже в окончание личной его молитвы попросил за брата, Черного Саата, за Мухаммеда, прозванного за ученость Профессором, за одаренного силой Карата. Пусть не оставит их на чужбине память о земле и пути. А за Пустынника просить не стал.

Одноглазый Джудда не забыл поблагодарить Аллаха за прожитые дни, за последний день и попросил, если возможно, помочь миру обрести хоть когда-нибудь ту высоту, достоинство и умение мудрости, которые озаглавят новую, мирную эпоху и окончание Века Смертника.

При последних словах Джудда даже содрогнулся в ознобе, словно перешагнул через узкую, но невероятной глубины пропасть.

Как тяжело далась подготовка к встрече с Мироновым, Одноглазый Джудда ощутил лишь по той легкости, с которой на этот раз Аллах свел их друг с другом. Афганец увидел в этом свидетельство правильности его молитвы. Всевышний услышал его…

Полковник в отставке Андрей Андреевич Миронов вышел из квартиры и, стоило захлопнуться двери, сразу же вспомнил, что он позабыл. От иллюзорной цели одолеть забывчивость он давно отказался. Еще в дни, когда писатель Балашов, занимаясь сборами, носился взъерошенный по квартире и в глазах его сквозил только страх, как бы что важное не оставить, Андреич смаковал рассуждение о пользе рассеянности:

— Именно последняя упорядочивает жизнь таких людей, как мы с тобой, — говорил он, обращаясь при этом почему-то не к Игорю, а к его половине.

— Если бы ничего не забывалось, ничего бы не успевалось. То количество дел, которое выпадает на наши с тобой головы, сделать невозможно. А так — тот самый естественный отбор.

Миронов в предотъездные дни балашовской семьи с особой настырностью, достойной, по мнению писателя, лучшего применения, подчеркивал, что считает ведущей силой в их тандеме Машу, а творческому началу в период катаклизмов в виде иммиграций он отводит роль ребенка, болтающего ножками на заднем сиденье, пока колеса катят под гору! В результате, кстати, Маша позабыла свой билет в оставленной на попечение Миронова квартире, и пара едва не опоздала на самолет…

Итак, дверь мироновской квартиры захлопнулась, и Андреич сразу вспомнил, что оставил уведомление на получение марсельского послания. В кои-то веки он собрался получить и прочитать его! Выложил специально на тумбочку. Кажется, на тумбочку. Впрочем, какие пустяки… Столько дней без него прожил, можно еще обождать. Возвращаться Миронов терпеть не мог.

И все-таки, уже покинув подъезд, он вдруг решил вернуться. На тумбочке листочка не оказалось, и он принялся искать его, проклиная себя вслух за слабость и отступление от привычки. Пока искал, наткнулся на подарок Рафа, полученный к Новому году, — мобильный телефон «для старичков», переделанный каким-то умельцем под нужды частных специальных служб и названный «Счастьем пенсионера». Андрей Андреич повертел находку в руках и положил зачем-то в карман. Ладонь наткнулась на острый угол картонки. Уведомление. Странно, до этого карман вдоль и поперек ощупал… Глянул в зеркало и отправился на почту. Там он получил письмо, повертел в руках, вскрыл и принялся за чтение, усевшись на скрипучий стул, сохранившийся тут с брежневских, если не с хрущевских времен. Ветеран!

Пока Миронов изучал тонкую, мелко исписанную бумагу, все это время на улице у входа вытаптывал снег короткими хромыми шагами высокий старик, похожий на старого московского дворника.

Прочитав письмо, Миронов впал в растерянность. «Не надо было за ним сегодня. Живешь, живешь, а мудрости не прибавляется, только ума», — пробурчал под нос.

Отчего-то он вспомнил стихи горбоносой аристократки, которую в годы его молодости в их кругу считали врагом народа, а он учил ее строки, тренировал на них память и одновременно силился постичь законы жизни интеллигенции, их ходы мысли, запахи языка, признаки, по которым «враги» отличали друг друга. А еще… Еще ее стихи любила его девочка-еврейка.

Уважаемый Андрей Андреевич!

Эпистолярный жанр — не моя стезя, хотя, не скрою, приятно обходиться не скороговоркой «Андреич», а выписывать полное отчество того, к кому обращен монолог. И эти строки — не потребность и не необходимость. Я веду иную жизнь, я нашел своего Ментора (так сказала бы Немка). Или своего Смертника — так говорил мудрый еврей, встреченный мной здесь, но привезенный, по прихоти судьбы, из самой Москвы. Я веду иную жизнь, и, может быть, даже очистился для плотской любви. Это все обо мне, что я хочу вам сообщить и уверен: ваше воображение и ваш ум, воображение продолжающий, в конце концов дорисуют остальное. Лучше я отмечу, чем вызван мой выбор читателя. Я мог бы написать прозаику, тем более, полагаю, и он, и его дева более волнуются за мою судьбу и страдают от безвестности, нежели вы. Но… Ваше сообщение обо мне успокоит, хотя и опечалит этих, по сути, добрых, то есть способных к любви и пониманию чужого выбора, людей. Добрых по истиной сути… Но мой адресат — вы. Мы с вами — две дуги одного круга. Окружности. Я пришел к этому выводу, когда в последний раз покинул и разрушенную нами, но и любимую нами, по-своему любимую страну. В математике, если не ошибаюсь, в теории трехмерных функций с мнимыми показателями, есть понятие «вычет». Оно хорошо обобщает наши с вами опыты со временем. Это не просто объяснить, но я попробую. Вы, что не поймете точно, то угадаете.

Представьте себе поле координат с учетом мнимых показателей. Это то, что мы наблюдаем на сцене явлений жизни, и то, что происходит, но остается вне нашего восприятия и осознания. Представьте функцию жизни, которая ставит в соответствие значениям этих переменных, точкам событий движения, произведенные нами и в нас. Из системы координат исключено время. Если в вас возник протест, как это — исключить время, я отвечаю: так же, как оно исключено из нашей жизни после нашей смерти. Жизнь — путь, избранный нами в поле событий. Точнее, мы выбираем лишь его рациональную, а не мнимую часть. Этот путь можно пробежать за тридцать, можно — за семьдесят лет. Наше с вами личное дело. Математика изучает особенности путей, позволяющие по ним уникальное объединять в групповое. Математику важны показатели пути, его особые точки, то есть точки нулей и вылетов в бесконечное. И конечно, сумма достижений нашей функции движений, интеграл. Интеграл, собранный по кривой жизни.

Меня в зрелые годы, то есть с моих восемнадцати, беспокоил вопрос о смысле жизни: есть ли искомый смысл интеграл, общий показатель пути, сумма, которая для различных траекторий может сложиться одинаковой, или же важен путь, его особые точки, взлеты, падения. У синуса, как вы точно подметили, интеграл по периоду равен нулю, а путь пробегает целый круг. В разные фазы жизни, находясь в разных точках своего собственного пути, я по-разному разрешал для себя эту задачу. И раз за разом оставался неудовлетворен судьбой — ответ ничуть не придавал ясности. Теперь я понял: я не учитывал мнимую ось! То, что на отрезке рациональной жизни есть движение от точки Р к точке С, на поле, включающем мнимое, есть замыкание круга. Мне, моему рациональному продвижению, придается по закону, царящему в сложной природе, дополнение, замыкание.

На самом деле — и в том заключается моя гипотеза — на мнимой, более полной оси значение моего пути вычисляется сразу, вкупе с вашим, ведь вы и есть мое дополнение! Каждый по отдельности проходя возле особой точки индивидуальной судьбы, мы вместе замыкаем вокруг этой точки петлю. И вот самое увлекательное. Математики доказали: интеграл по большому кругу жизни равен сумме вычетов, рассчитанных у особых точек путей, пройденных нами. Но вычет — это некий показатель, он не зависит от нас, от пути. Это коэффициент кривизны окружавшей нас среды, поля тяготения, в котором мы пребывали, проходя мимо события. Теперь, надеюсь, вы поймете радость, которую я испытал, вспомнив о вычете. Выходит, что если стать скромным и допустить существование мнимой оси, следует признать с эвристической необходимостью, что итог жизни все равно учитывает не только интеграл, число падений и свершений, но и путь к ним и после них. Только сам путь — это не все, а только то, как мы соотносимся с высшим, как решаем вопрос о связи с ним. Высшим, потому что только вблизи особых точек. Что же такое тогда особая точка? Математики просто отвечают на этот вопрос, но я не математик. Я нашел решение в опыте. Это — моя вторая гипотеза, одна из тех, которыми я желаю поделиться с вами, с моим дополнением. Особые точки, Андрей Андреевич — это точки исключения времени. Старый еврей, общением с которым я только и могу оправдать мое странствие в Германию, поведал мне, что человек, не молящийся верно каждую минуту, движется в одном земном, хотя через него проходят нити величественного. Однако иногда небо открывает ему глаза, и откровенное может соединиться с обыденным. В индивидуальной форме и имеющей право называться личностью. Такими моментами мы отчитываемся. Он назвал сумму таких откровений Джинном Моста, имея в виду Джинна, переходящего мост между нами и безвременным. Джинн Моста отчитывается за нас перед Богом. Но гипотеза о Боге мне пока еще не близки, не принята мной, и потому Джинна я, Владимир Логинов, вычисляю эвристическим интегралом, суммирующим рациональное и иррациональное по пройденному нами с вами пути. Этот интеграл, согласно первой гипотезе Логинова, равен сумме коэффициентов, вычетов, показателей того, с какими особыми точками мы соотнеслись.

Вы можете спросить, в чем состоит третья гипотеза Логинова, хотя, полагаю, вы уже разгадали мои намерения.

Я полагаю — и это основная гипотеза Логинова — что история особых точек — это история возвращения человечества к правде. В первую очередь к правде о себе.

Ложь — пленка нефти на воде, из которой возрастает от простых к сложным формам жизнь. Пленка перекрывает доступ воздуха и света. Ребенок живет чистым, пока не становится хитрым. Понятие чистоты я использую не в смысле синонима порядочности, а для определения непосредственной связи существа с мечтой, с таинством, с вневременным смыслом рождения и естества. Понятие хитрости — это не антоним честности, а обретение способности жить. Хитрость жить — это ложь, одетая в правду. Пленка нефти, покрывающая море, полное планктоном душ.

Взрослый — это мастер жить. Не умеющий жить считается больным или ребенком. Такого лечат или воспитывают. Воспитание — не по сути, но чаще всего, обучение жить во лжи. Ведь воспитание дается воспитателем!

Воспитание — это, к примеру, ленинско-сталинская индустриализация. Ложь пропаганды — только спутница, порожденная более глубокой ложью. Дефиниция такой лжи — это вторая основная гипотеза Логинова. Она в утверждении, что человек — это равноправный элемент общества. Настоящая, глубокая ложь всегда в умолчании! В данном случае в умолчании, какого такого общества. Такого, как видит его оракул, или такого, каким представляет его сам человек-ребенок? Или такого, которое не заставляет разорвать человека связь с его Джинном Моста, чтобы жить?

Тот старый еврей из Кельна, который тенью стоит за моей спиной, поделился со мной словами одной из своих молитв: «Бог, спасибо тебе за день вчерашний. Дай мне силы день сегодняшний прожить в связи со мной Высоким, а мне Высокому — в связи с тобой». Если исключить отсюда гипотезу Бога как объективность, но оставить саму формулу связи с пространством целей и цельного, мы получаем решение. Экологичное решение, как теперь модно говорить среди психотерапевтов.

В последние месяцы я снова обрел привилегию просто читать, по-детски и сколько хочу. Кстати, я благодарен вам. Не без вашего участия я могу не заботиться о деньгах при скромном образе жизни, и позволять себе консультироваться у хороших европейских психотерапевтов. Они считают меня нездоровым. Возможно. Я осознаю себя взрослым ребенком. Нет заботы и о времени. Я готов к любви. Я прошел полный круг, но об этом позже. Вернее, ниже — а вдруг вы сразу заглянете в конец письма.

В брошюре не знаменитого автора мне встретилось понятие — экология человека. Не стану вас утруждать выкладками еще и по этому вопросу. Они, увы, пока не глубоки, да и вы, Андрей Андреевич, надеюсь, не останетесь в обиде на меня, если я предположу, что вас человек профессионально интересует как объект, а не в качестве субъекта. Меня тоже. Так устроены мы, и человека-субъекта оставляем писателю, дай ему Время время и хороших советчиков.

Но экология человека — это сложная система его взаимосвязей с внешним миром, с обществом, и не менее сложных связей разных его психологических и физиологических ареалов между собой — должна, как и все другие системы, задаваться простыми соотношениями фундаментальных параметров. Пропорциями золотых сечений. Старшими членами гармонических рядов. Соотношениями подобия большого и малого.

Общие принципы устройства мира должны проявляться и тут, иначе не могли бы древние точно определять ход небесных светил, обходясь без рядов Фурье.

Как все-таки хорошо писать. Могу до конца высказаться, не опасаясь быть прерванным на полуслове. Надо остерегаться, чтобы не стать графоманом. Так вот, что же это за фундаментальные параметры? Пространство, скорость и ускорение роста. Заметьте, я даже не называю это леммой Владимира Логинова.

Я хорошо помню свое детство. (Психотерапевты и духовники считают, что это хороший признак. Первые подписывают это незакомплексованности, вторые — незамутненности самой души.) Как бы то ни было, я хорошо помню даже то детство, когда о человеке думают, что он ничего не помнит. У меня свое предположение, не входящее, впрочем, в логическое противоречие с психотерапевтами и духовниками. Линия памяти там, где человек начинает жить чужой жизнью, претерпевает качественный переход. Из воздуха в воду. Из воды в лед. Не наоборот. Вопреки третьему закону термодинамики. То есть благодаря воспитателям. Время сгущается в особую точку, заслоняющую взгляду назад прошлый путь. Но я не податлив воспитанию или родился воспитанным. Я помню себя даже таким, который не знает, что есть дни и ночи и что космос не ограничивается животом матери. Да, да. Моя память утверждает, что хранит тепло тогдашней жизни, шевеления ее параметров. Она помнит не Бога, не свет, а уют однородного, гомогенного времени. Потом это утробное время, свернутое в калачик бесконечности, стало разворачиваться вешками лиц, запахов, движений. Людей я запоминал по подаркам. По предметам, которые появлялись с их появлением. Затем я многого не помню, как будто из гена прошлого вырезали целую хромосому. Судя по всему, тут-то меня воспитывали. Неизоморфно — простите за очередное спецсредство. Потом новая ниточка потянулась из школы, но я уже там взрослый. Почти такой же, как сейчас. Уже озадаченный взятием интеграла «зачем я живу». Сформировались взгляды. На устройство общества, на себя самого, на свободу, на отношение к женщине. Увы. Появились привычки, то есть способы осваиваться в пространстве и времени, ускоряться, замедляться. Теперь мои взгляды изменились диаметрально. Пожалуй, и привычки. Я многое взял у афганца, которого местные называли Горцем. Вы, полагаю, не знакомы с этим человеком, но многое вам скажет известие, что это та же кость, что и ваш знакомый в чине полковника. Хотя не в этом суть. Я и сейчас остался самим собой, как ель остается елью, даже когда с нее спадают иголки.

Не подумайте только, что я потерял нить. Единственная нить, которую не следует терять, я как раз держу в руке.

Первая командировка в Кабул укрепила меня укрепила меня в убеждениях. Один ваш коллега, такой, как вы, назвал меня тогда аристократом. За брезгливость к поджогам кишлаков, к побоям в тюрьмах, к вранью комиссаров, к расстрелам контрреволюционеров. Вы бы определили меня иначе, тоньше. Вы заметили, что я не пацифист, не принципиальный противник революций и крови.

Вы назвали бы меня диссидентом. Отрицателем скверной реальности в угоду наивной идеальности.

Обычным диссидентом, из политических моралистов, я не стал: то ли беспокойного гена не хватило в крови, то ли мужества, то ли, напротив, хватило чего-то другого, что сродни той трезвости, которая, в свою очередь, сродни цинизму. Допускаю, что увлечение боевым буддизмом сыграло тут балансирующую роль. Но вас, систему, идеологию, вашу «миролюбивую политику» я старался одолеть так, как капля чистой воды старается разбавить деготь.

Потому что ложь — тонкая пленка, нарушающая, губительно нарушающая экологию человека. Его изоморфную связь с памятью утробы.

Итак, я считал вас дьяволом лжи. (Гипотеза о существовании дьявола еще не означает принятия гипотезы о существовании Бога.) Я не подходил к вам по своей воле на расстояние запаха. Был и идеал. Стремление к аскетическому западничеству, как последовательность приближений стремится к пределу. В этой гипотезе устремленности моя жизнь обрела цельность, что уже может быть признано за смысл. Мне было тем более просто, что я не обзавелся ни сыновьями, ни учениками. К слову, я ни разу не голосовал на ваших выборах. До 91-го года, естественно. Хотя слово «естественно» с высоты понимания вами моего нового состояния, наверняка, уколет ваш глаз.

Про мои отношения с идеалом после бомбовой войны в Сербии и моей поездки в Чечню вы в общем и целом наслышаны. Кратко сформулирую: в идеале разочаровался. Я был недалек от того, чтобы пожалеть об отданном в 91-м и 93-го годах голосе. Моем голосе. А опыт, собранный во время последних поездок в Афганистан, меня уже не изменил. Точнее, не изменил мой поверхностный рельеф. 11 сентября увлекло обещающей глубиной и окончательностью развенчания идеала. И себя. Я оказался частью лжи, которая, желая зла, творит зло лжи. Так бы я и ушел развенчанным, если бы не спасительная гипотеза о существовании мнимой оси, теорема о том, что вся ЭТА, явленная мне жизнь — лишь проекция на плоскость моего восприятия не столь поступательной, лишенной времени, зато более связанной гармонией, высокоразмерной жизни. Формула связи заложена в памятливом плоде. Плод-код свернулся калачиком в утробе. Я вспомнил это. Когда я вернулся в Кабул, то вспомнил это. И петля пути вокруг особых точек замкнулась в контур, мой интеграл вычислился в первичных понятиях. Кровь пролилась, а мне не жаль ее. Она пролилась за первичные понятия. А ведь, казалось бы, что мне Афганистан? Что он нам?

Не то что они не лгут. Напротив, мы подмастерья в сравнении с ними, мастерами лжи. Их явленная жизнь ужасает развитый мир темнотой, подкупом, коварством и, больше того, безысходностью, непобедимостью каннибалического процесса. (К слову, был период, когда я склонен был идеализировать этот процесс, объясняя его непобедимой тягой народов к свободе, но теперь я отошел от этого. Видимо, склонность к идеализации заложена в моем механизме восприятия. В отличие от вашего. Вы были правы. Вы были свободнее меня.) Я увидел, сейчас увидел, и, собственно, поэтому решил взяться за перо — да, они лгут, в игре явленной жизни ловко лгут, но связи с правдой, с первичной, многомерной, они не теряют! Надеюсь, вы поймете существенную дефиницию, на которой так настаиваю я — речь не о варварской детской правде силы, а о старческо-детской правде, связующей с вечным. Именно этот эффект в момент обнаружения его в своих крепостях и укрепил меня в желании дальше жить. В конечном итоге, первичное — это таинство любви.

Смешно наблюдать за взрослыми, всерьез делящими горы и небо, и всерьез рассказывающими, что знают о свободе больше детей. Взрослые уверяют, что свобода — это право выбрать из карзаев Карзая, что главная гуманистическая ценность — это право говорить, что считаешь нужным. Я с вами уже соглашаюсь, что это смешно в той же мере, в которой вызывает смех посылка, будто жизнь ограничивается от рождения до смерти индивидуальностью, достижением успеха, службой государю или биллем о правах человека. Право говорить, что считаешь нужным, перестает смешить в качестве ценности только тогда, когда говорящий прорывает путь к правде через пленку лжи. А ложь — это проявление комплексов. А комплексы — следствие «не экологичного» роста человека. Являющегося следствием операций типа «неотвратимой свободы». Из воды в лед.

Вы понимаете и мою иронию, но, может быть, от вас потребует осмысления понять также, что эта ирония уже лишена горечи. Если, конечно, допускать, что я вам еще интересен. Хотя бы как объект.

Я перехожу к финалу моего монолога. Забавно констатировать, как завершился круг моего диссидентства. Я завершил круг, выйдя из окружения. Это произошло под Чирхи, в составе отряда моджахедов, в который меня определил ваш афганский знакомый и мой благодетель. Мне показалось, что он уважает вас больше, чем к тому обязывали обстоятельства, кои свели вас. Значит, я обязан и вам. Но это к слову, все равно ответить иной благодарностью, чем выбрать вас адресатом, я не намереваюсь.

Итак, выжив в коротком и смертельном бою, я пришел к вашей позиции знающего неморалиста и удалился от дел. Я распознал в себе возможность отказаться от гуманизма, не отказываясь от любви к человеку. К его ядру, и к его свободе, то есть угаданной связи. Балашов здесь продолжил бы Вселенной, но я ограничусь историей. Связи с историей. Как я в эти дни понял, именно это отличает вас от многих, именно это сделало вас магистром ордена, который оказался последним мостом между тамошней темью и мной. Потому я и решил написать это послание и обратить его именно к вам. Я свободен. Я не обязан боле ни афганцам, ни вам, ни Маше Балашовой, ни ООН. И я могу жить. Моя предыстория теперь безразлична, мой интеграл, тот, что зависит не от пути, а от особых точек истории, вычислен, соединение с моей противоположностью, с моей ненавистной половиной, осуществлено. Зло и ложь одолены вовне полнотой. И еще: доверю вам, что крови взрослых, пролитой мной ради этого, мне уже не жаль.

Но только не поймите так, будто я вижу себя персоной, переросшей общество. Будто причина моего ухода — это конфликт между ним и мной, новым мной. Удобная ложь. Достижение Дарвина не в том, что он обнаружил пращура в обезьяне и провозгласил естественность прогресса. Нет, его главная заслуга в том, что он указал путь к пониманию, как случайное в виде мутаций приводит к отбору не лучших особей, а тех, которые лучше приспособлены под условия идеи. Идеи, формирующей окружающую среду. Постепенное усреднение вида под идею общественных отношений — вот квинтэссенция теории. Настоящий классик сумел совместить в мысли, доступной эвристике, два процесса, имеющих совершенно разную природу.

Случайные изменения генов, стимулируемые космическими лучами, урановыми рудами на разломах пластов, кровосмешением, мимикрией и так далее и так далее, в сумме имеют суть статистическую и не направленную. На них накладывается ветер естественного отбора, вектор окружающей среды. Идеи окружающей среды. Но! Та идея, которую декларирует общество устами пророков и иных энтузиастов, и та идея, которая на самом деле формирует силок естественного отбора — это столь же различные формулы, как различны сознание и подсознание у взрослого нынешнего человека. Как неотвратимая свобода и свобода выбора.

Демократия — это я понял, размышляя после расставания с вами, — перестала быть идеей. Демократия — лишь дрожжи в вине общественных отношений. Вам доводилось бросать дрожжи в вино? Демократия — катализатор мутаций, растворитель традиций и устоев, препятствующих изменению генов. Но идею общества задает не она! В обертке демократии продается начинка — «свободный рынок». Следуя за мыслью моего соотечественника, я делаю вывод, что идея свободного рынка весьма быстро, пользуясь катализатором демократии, усредняет наш ген. И везде. И вот еще одно мое открытие. Я назвал его леммой о «недостижении правды».

Любая идея общественного блага по прошествии времени становится идеей общественного зла. Статистическая масса мутантов в конце концов оставляет вне средней линии генотипа, слева и справа от него, лишь малые коллекции индивидов, малые с точки зрения некоего критического, мной не вычисленного числа. Перейдя эту критическую точку, среднее довлеет над исключительным, осуществляя это давление тем, что усреднение осуществляется быстрее, чем успевает произойти мутация! Эффект Аральского моря. Что в математическом выражении означает одоление парадигмы сознательной, созидательной, изначальной идеи идеей подсознательной. Одоление, подчинение и низведение до роли фантика, обертки. Но тем самым вызывается к жизни и вторичный эффект. В результате усредненных мутантов становится так много, что сама окружающая среда им пресыщается. Она, дабы выжить, не превратиться в эдакий человеческий Арал (тем больше высыхающий, чем больше в нем концентрация соли, и тем больше засоляющийся, чем быстрее он сохнет), экспортирует усредненных мутантов в «Афганистан», шлет их, упакованных в фантики «неотвратимой свободы». Шлет с миссией приспосабливать новое генное тесто для прожорливой идеи.

Демократия исчерпала генный фонд для прогрессивного, а не агрессивного развития идеи среды, породившей и использовавшей ее. Это проявление закона естественного регулирования, гарантирующего невозможность рая на земле.

Афганистан кричит криком и хрипом, криком 11 сентября, что не уверен в желании принять новый ген, в том, что новый человек, которого обещает выковать «неотвратимая свобода» в его горниле, будет ближе к Богу, к идеалу согласованности желаемого и достижимого. Если близость к Богу мерить не статистическим числом, а единичным подобием образу.

Идеи «свободного общества» и «свободного рынка» приспособили наш генофонд под удобное среднее. Но мы с вами, Андрей Андреевич, останемся в стороне. Точнее, по разные стороны. И слава тому самому богу, гипотезу существования которого мы с вами не сочли нужным принимать…

А теперь к началу, к первой теореме Логинова: цивилизованный мир должен пройти мой путь, его идеал прогорит в Афганистане и соединится в принятии с противоположностью. Кровь учителей оплатит их заблуждение свободой. Как сказал Иммануил Кант, из кривого дерева, из которого сделан человек, вряд ли можно выстрогать нечто стоящее.

Владимир.

P. S. Афганец по имени Горец передал мне тайну, которая проливает свет и на пути Смертника, и на то дело, которое свело с вами меня. Но я оставлю ее при себе. Я потерял интерес к вопросу, что будет с миром и кто на этот раз взорвал мир. Пусть писатель, избранный нами в оракулы, уподобит реальность своему вымыслу. Он справится. Только охраните его, и он сам найдет ответ. Вам скажу — мы удивительно близко подошли к этой правде. Так близко, что мне думается, а не создали мы ее сами? Удивительно близко для людей, еще сохранивших возможность писать друг другу письма. Вот странность «русской триады», кою мы, по мнению известной нам всем проницательной женщины, составляем — Я прошу вас охранить Писателя!

Хотя ответа от вас, мой уважаемый противник и невольный одолитель моей лжи, не ожидаю, а потому обратного адреса не оставляю.

Андрей Андреевич Миронов письмо из Марселя успел дочитать до середины. Интеграл Володи Логинова он и с полтекста вычислил, так ему показалось. По его мнению, письмо полезной информации содержало крайне мало: лишь то, что полковник Курой мощно разыграл карту с журналистом и расщедрился на то, чтобы спрятать того где-то в Европе, во Франции, а также оплатил пристрастие к научно-популярным книжкам. Значит, неплохи у Куроя дела. Именно эта информация натолкнула Миронова на мысль назначить ценой для Одноглазого разгадку гибели Масуда!

И все же письмо понравилось полковнику. Оно снабдило его новыми смачными словами. «Экологично», «вычет», «интеграл». Особенно понравился вычет. Да, а рассуждение о теории Дарвина? Оно также вышло ловким и на редкость ясным в отличие от прочей лабуды.

С этими мыслями Андрей Андреевич покинул почту. Вторую половину он решил одолеть позже. На пороге его ждал Одноглазый Джудда.

Весна 2005 года

Полковник Курой перезимовал в Файзабаде, а с открытием горных переходов и оживлением боевых действий он получил известие из Москвы и отправился туда, чтобы вернуть свое. Маршал Фахим все еще не выполнил своей части их устного договора, зато теперь само небо могло наградить его за верность себе ответом на его вопрос. Из Москвы небо призвало его голосом Рафа. Тот сообщил печальную весть о гибели Миронова, но добавил, что тот оставил афганцу часть своего наследства. Курой решил, что в этом наследстве обязательно будет содержаться ключ к тайне, питающей смыслом его жизнь.

На квартире у Василия Кошкина полковник Курой выяснил все обстоятельства смерти Миронова и получил из рук хозяина часть наследства, оставленного Андреем Андреевичем. Василий, скривившийся, постаревший, трезвый, передал афганцу картонную коробку из-под патронов к пистолету ТТ. Глаз Кошкина блеснул на свету слезой. Но сквозь нее Курой распознал взгляд врага, старый взгляд старого Кошкина, борца с моджахедами. И сам почувствовал себя моложе! Вот за символами старых времен он здесь! И все правильно. Он открыл коробку. В ней лежал перстень.

— Нашли при нем. Менты забрали бы, да хорошо, наших испугались, — объяснил Кошкин.

— И наши бы взяли, только я узнал поделку. Вот такой бумеранг, — задумчиво, словно сам с собой говоря, произнес Раф.

— Еще было письмо. От Логинова. Логиноффа. Ну, это мы знаем, что от Логинова. Наши долго шифровали, версии выдвигали. Еле отбили у них вещдок. Вот такие у нас дела. Значит, Логинов жив, Балашов тоже жив, и ты жив, а Андреича-то нет! — возвысил голос Кошкин. Ассоциация ветеранов на днях предложила ему возглавить совет ордена.

— Опять ты свое. Риск делили поровну, и каждый своим платил. И платит. Думаешь, Андреичу мечталось уйти, как Ларионову?

Кошкин шепнул под нос: «Завидуешь?» — и отвернулся.

— Что ты теперь, полковник? — Раф обратился к Курою.

— Еду обратно, там в генералы поднимаюсь. Пришло время собирать свое войско. Вы мне союзники?

— Инвалиды мы.

Один кошкинский глаз снова прорезался слезой, а второй сказал: «иди своей дорогой, генерал».

— Как пора настанет, так и пойду. Больше мне ваш товарищ ничего не оставил?

Кошкин покачал головой. Нет, не оставил. И перстня хватит. Раф же хмыкнул и огладил затылок ладонью.

— Что? Оставил? — переспросил Курой.

— Не то чтобы тебе, а скорее нам всем. Но раз ты союзник, то мы с тобой поделимся.

— Ты тогда поделишься, — буркнул Кошкин.

— Это он после ранения все еще не отошел. Вынужденная трезвость портит характер. Или перспектива стать председателем, пусть и ма-аленьким, а главным…

— Шариф, не дерзи. Поссоримся.

— Есть одна запись, там понятного мало, но, может быть ты нам и поможешь, полковник, — предложил Курою Раф, не обратив внимания на раздраженные слова товарища.

Вася отвернулся, но против предложения Шарифа возражать не стал.

И тогда афганец услышал то, что записал в последние минуты своей жизни Миронов, при разговоре с Джуддой в стекляшке так, на всякий случай, нащупавший в кармане новогодний рафовский подарок и нажавший большую кнопку с выпуклыми буквами SOS, на самом деле приспособленную в этом устройстве для диктофона. Слышно было плохо, местами вообще слов не разобрать, но Курой услышал то, что должен был услышать, то, зачем небо призвало его сюда, в Москву. Масуд — Назари. Масуд — Назари. Масуд — Назари. А еще — Ахмад Джамшин, секретарь пакистанского посольства в Ашхабаде.

— А кто был смертник, так и не установили. Знают только, что не типичный случай — старый человек азиатской этнической принадлежности. Генетического анализа не проводили, — уточнил Раф.

— Дорого ради полковника в отставке такой анализ проводить, — вернулся в общий разговор и Кошкин.

— Я узна́ю, кто. Я узнаю и вам сообщу.

— Как узнаешь? — поинтересовался Вася, но уже не столько с желчью, с издевкой, сколько с любопытством.

— Если посольство в Ашхабаде, то узнаю смертника.

— Точно, это тот старик, который у туркмен тобой интересовался. А, Вася? — предположил Раф.

— Выходит, Андреич мою порцию смерти на себя принял…

— Не чуди. Тебе правда трезвость не на пользу. Он не кошка и не собака, чтобы смерть, уготованную для хозяина, на себя брать. Он человек свободный, смерть свою сам выбрал.

Курой, услышав это, сообразил, что если ему удастся узнать в смертнике кого-то из приближенных Назари, то в деле смерти Ахмадшаха Масуда он может поставить убедительную точку.

Гость в Москве не задержался. Не пошел в цирк, на схватки батыров. Его проводили в аэропорт, по пути заехав на Троекуровское, к Миронову. И там и там пили водку. Отставной полковник и будущий председатель совета ветеранов Кошкин, надев мундир и заглотнув первую, выправился и посвежел. Он произнес тост, который привлек внимание отъезжавших и провожавших.

— Нет Масуда — будет Масуд. Нет Миронова — будет Миронов. За Миронова мы еще не одну террористическую суку порвем! — пригрозил он и хлопнул себя ладонью в грудь.

— Осторожней, инвалид, — тихо предостерег его Шариф. Ему пришло в голову, что Кошкин на месте Миронова — это верно с точки зрения реалий истории, но именно это и губит человечество, планомерно приводит к вырождению лучшего в среднее. Апологет, ученик, усредняет учителя. Последователь идеи привержен ей более, чем ее создатель, и приверженностью закрепляет среднее в догме. Только теперь ему стало по-настоящему понятно, кожей понятно, отчего Миронов стремился влить в их орден чужую балашовскую кровь! Рафу вспомнились и странные разговоры, которые время от времени старался завести с ним Балашов — они так раздражали Андреича. Писатель настаивал на том, что передача информации в полноте, от сердца к сердцу, без утери сути, может даваться только подобием, только целиком. Он говорил о фракталах и о некоем Мандельброте, подошедшем вплотную к истинной сути таланта и значения Слова. Того таланта, который видит подобие единице, подобие ядру, хранящему ключ равенства множества лучшей его единице — лучшей, не средней — и запечатывающего виденье в Слове. Которое есть Бог. Потому, дополнил про себя Шариф, что любая идея, переданная личностью массам, наследникам, есть усреднение и усреднение, и ей придается суть, отличная от изначальной сути, и иначе невозможно усреднения достичь и охватить ей, идеей, массы. Если только способ передачи — не подобием, не единым словом-ключом, тем равнением на лучшее и единичное, которое до сих пор отвергается историческим человечеством, но к которому стремится отдельно взятый человек. Личность. В данном случае — афганец Курой, решивший, что он вызрел из среднего в единицу и готов взойти на место то ли Масуда, то ли какого-то иного штучного Человека. Аллах ему в помощь. Вот в чем дело! Раф подумал и о том, что Миронов был штучный экземпляр идеи служения Родине. Свободный в выборе, как служить. И вот его нет, его единица раздроблена на две антагонистические частички, на протон и электрон, на Кошкина и Шарифулина. Первый перенял служение, но не по-мироновски вполне, а по-собачьи, что ли, от вселенского иначе одиночества. Второй — штучность пути, но только уже не для Родины. Ни для чего! И так на так не соединить и не заменить Андреича. Ни одному, ни другому. Конец ордену! Не даром добрый бородач Чарльз Дарвин вывел науку о закреплении признаков при естественном отборе. Закрепляется то, что устраивает среднюю линию. И только. Логинов прав. Теперь понятно стало его письмо. Потому-то — пришло Рафу в голову оправдание своему выбору в пользу войны — если человеки на земле и сойдутся на идее мира, то это будет такая идея среднего, что ему по сердцу лучше война!

— Василий, а ты знаешь, что нас обокрали? Наш друг Курой сейчас уедет, и мы с тобой разойдемся по домам антогонистами? — обратился он к Кошкину.

— Это почему? — вскинулся на того Василий.

— Афганец на место Масуда, а вместо Миронова либо ты, либо я. Понимаешь? Лучше война, чем усреднение. Даже в наших границах.

— Нет, не понял. Разве не одно и то же ты или я? Все-таки завидуешь?

— Не одно и то же и тем более не все равно. Ты взращен, а я отщепенец. Ты переймешь по наследству, а мне Балашов ближе. Передастся не по подобию, а по образу. Так действует закон усреднения идеи и выхолащивания сути. Вот в чем ловушка демократии среднего, из которой не выбралось человечество к демократии высшего. И даже наш орден падет жертвой демократии среднего, после того, как ты на место Андреича. Что уж говорить о более слабых духом! А вот логиновское письмо афганец с собой. Оригинал. Потому что Логинова-чужака на место полковника Куроя наметил. Афганец умный!

Афганец согласно кивнул, чем погрузил Кошкина в глубокое раздумье. В конце концов, надоели ему все эти восточные мудрецы. Не они, а он на том свете побывал, да вернулся. Ему дело Миронова и перенимать, ему орден поднимать теперь. Не Рафу.

— Буддист и исламист, не умеете пить — не надо. А мне налей. На посох. Союзники, мать вашу. Орден никогда не падет. Ни-ког-да.

Раф не стал спешить разливать коньяк. Курой не торопил его, хоть и близился час отлета. Главное, что Раф понял афганца, понял его намерение и направление пути. Курой подумал, что лучше было бы, если бы этот человек занял место Миронова.

— Полковник… Пока полковник, если ты узнаешь точно, кто меня и Андреича, ты дашь знать? А, союзник? Вот за это выпьем. На пиндосов и немцев плевать, но мне самому с теми ребятами посчитаться хочется, — Вася наполнил стакан и выпил.

— Если не нам, афганец, то писателю Балашову. Он хоть еще может разобраться, за что нынешняя война, — добавил Шариф, чем вызвал у товарища гримасу недовольства.

Афганец не ответил. Ему пришло на ум, в чем на самом деле коренится просчет Василия Кошкина. Полковник Кошкин считает, что в их жизни, как в детективном романе, можно выйти на след и обнаружить настоящего врага путем логических операций, оперативных мероприятий, обмена сведениями с союзниками и проницательной сверки деталей. Нет! До настоящего врага надо дорасти, поднимаясь в росте своем со ступеньки на ступеньку, и, если тебе повезет, если ты — избранник Аллаха или, на русский лад, бога судьбы Авось, то враг сам явится и откроет свое лицо. Оказывается, Миронову повезло. Что теперь искать убийц, когда они сами себя нашли! Курой созрел до Зии Хана Назари. А в остальном ты прав, полковник Василий Кошкин. Прав, что по-прежнему не веришь мне и видишь во мне моджахеда Карима. Только не Курой уже и не Карим, а Карим аль-Хуссейни!

«Что верно в устах мудреца, то ложью слетит с губ глупца. Не тревожься, мудрый русский, до тебя сказано — миру Земли не суждено сойтись к одной земной правде».

Отправив гостя на рейс, Шариф и Кошкин на этот раз, доехав до Москвы, сразу расстались. У обоих нашлись срочные дела.

— До встречи, старик?

— До встречи.

Раф вскоре, не откладывая, отправил Балашову письмо, где изложил посетившие его соображения об историческом значении штучного Миронова и дальнейшей судьбе ордена. В приписке он просил поцеловать Машу и не терять бдительности. А еще обязательно выслать книгу, как только рукопись обретет законченный вид. После посещения почты Шариф пошел напиваться в элитном клубе, где принял твердое решение уйти от жены к любимой юной подруге. Поскорее, пока сила есть для воспроизведения простейшего подобия. Чтобы для чего!

Курой улетел в Душанбе, а оттуда — в Кабул, где задержался. Ему предстояла большая работа: собрать свое войско.

Американское командование в Афганистане приступило к очередной масштабной операции на юге и на западе в конце лета. Офицеры по связям с прессой говорили о наступлении на базы террористов и талибов, которые с последними силами собрались для того, чтобы сорвать выборы в парламент. Журналисты, особенно те, что из Европы, не уставали язвить по поводу последних сил питомцев муллы Омара, которые и через три года после полного разгрома и искоренения все никак не искоренятся. Громкие наступления проводились уже столько раз, что интерес к ним угас, а в успех мало кто верил. «Анаконда», «Рог быка» — в Вашингтоне все еще любили звучные названия. Десятки убитых талибов, сотни пленных. Откуда же они берутся, живые и свободные, вновь и вновь? Надоело.

И мало кто из наблюдателей обратил внимание на то, как офицеры с тяжелыми, гладко выбритыми подбородками много говорят о союзниках — румынах, итальянцах, поляках, но впервые ни словом не упоминают о поддержке афганской национальной армии.

Полковник Курой отправился в штаб-квартиру маршала Фахима, через Файзабад в Панджшер. Дорога не долгая, каждый камешек знаком. Он сидел за рулем сам, а адъютант, из новых, расположился рядом. Офицер был таджиком, поступил к нему по рекомендации маршала. Он в пути в охотку посвящал полковника в новости, полученные от родственников из Ирана, о чудачествах тамошнего нового президента, об атомной бомбе, о хлебе, о том, что дураков становится все больше, а красавиц — все меньше, сетовал на распространение мужеложества. Этот треп не мешал полковнику распутывать клубок своих мыслей. Курой думал о том, за чем на этот раз его призывает маршал. Опять будет ему сулить генеральские лампасы?

В течение последних двух лет контрразведчик избегал возвращаться в штаб, принять генеральство, а вместе с ним и новые заботы. Курой отказывался. Маршалу в последний раз он так и сказал: «У маленькой змеи яд злее. Если серьезное дело будет, тебе Курой-полковник опять больше генерала сгодится». Весь смысл заключался в слове «опять», и маршал прекрасно понял это. Слишком много при штабе генералов стало, слишком мало полковников. Это было как раз перед весенним звонком Рафа Шарифулина.

И вот теперь Курой счел, что его время пришло.

Политические шашки решительно изменились. Так решительно, как если бы белые стали черными и наоборот. Терпение, опыт и напористость крупных фахимов и фахимов помельче принесли плоды, а президент Карзай подтвердил, что он настоящий афганский вельможа, царедворец, умеющий выживать в интригах двора и боя. Приведенный к власти американскими деньгами и бомбами, возведенный в президенты благодаря спектаклю «честных всенародных выборов», проплаченному, срежиссированному и разыгранному умнейшими западными опекунами, Хамид Карзай уловил момент, когда все же еще не все карты его внутренних противников биты, когда фахимы и дустумы еще готовы торговаться за последний рубеж — выборы в парламент, и сделал то, что до него делали многие умельцы выживать в Азии, и в очередной раз чего совершенно не ждали его опекуны, для которых изучение местной механики власти закончилось уроком на тему Общественного договора. Сделай он еще шаг за опекунами, возьми в свои руки парламент, и его больше незачем было бы содержать патронам. И загнанных в тупик полевых командиров ему уже не замирить, они растворятся во тьме и сожрут его коварно и неумолимо, как сжирали всех зарвавшихся ставленников зарубежья до него.

Хамид Карзай на выборах в парламент вдруг пошел на союз с полевыми командирами севера и тех пуштунских племен, что были недовольны «американским влиянием». Да, он «кинул» своих работодателей в Белом доме. Те сперва с изумлением, а затем с негодованием обнаружили, что в подготовленном ими втором отделении спектакля «Первые за 36 лет свободные выборы в парламент» на глазах меняется сценарий и актерский состав! И все происходит по ими же расписанным и отработанным в первом отделении правилам: где надо, теряются бюллетени, где не надо, возникают «талибы» и пугают бородачей-избирателей, где есть возможность, там на наркодоллары покупаются голоса! Но марионетка пошла в пляс сама! Эксперты различных ведомств принялись создавать новые схемы и высчитывать расходы, ведь вложенные деньги надо выручать. Высокие чиновники из Вашингтона отправились в Кабул, дабы посредством убеждения вернуть блудного сына на истинный путь, а Фахима и прочих фахимов «устаканить» деньгами или силой…

Фахим позвал полковника такими словами, что полковник поехал в неприступный Панджшер.

На вертолете, который Курою предложил в качестве средства передвижения маршал, полковник лететь отказался. Воздух — не его стихия, да и опасно. Так называемые талибы перед выборами в парламент получили из Ирана новые ПЗРК, и теперь в воздухе, ближе к горам и ущельям, даже американские военные не чувствовали себя уверенно.

Бронемашины бундесвера сопроводили Куроя до границы Файзабада и поспешили обратно, в безопасное место. Немецкое начальство в знак уважения к полковнику предложило ему обеспечить безопасность до самого Панджшера, и они вместе посмеялись над такой шуткой. Свой личный конвой, две машины сопровождения, после расставания с немцами полковник послал вперед, а сам отправился вслед, но обходным крюком, дорогой неудобной и пользующейся дурной славой. Адъютант принялся возражать, но Курой даже не счел нужным вступать с ним в объяснения того, что дается лишь опытом войны — самостоятельное движение наиболее безопасно в этих краях. Духи не любят тех, кто прячется за броню конвоев.

Адъютант был наслышан о том, что заступил на службу к офицеру с причудами, и отнес это к одной из тех странностей характера, с которыми ему еще предстоит познакомиться и жить. Страха он не испытывал, поскольку был хоть и болтун, но не робкого десятка.

Путь, выбранный полковником, впадал в главную дорогу приблизительно на полпути между Файзабадом и въездом в Панджшер. Эту развилку уже 20 лет украшали обезглавленные советские танки Т–56, вкопанные в землю до самой призмы механика-водителя. Местные так и называли это место: «у безголовых шурави», хотя иногда говорили и иначе — «у русской любовницы». Полковник помнил историю появления здесь этих памятников. Он ее слышал от самого Горца, а потом и сам не преминул пересказать Ахмадшаху Масуду.

Советские батальоны снова рвались к Панджшеру. Отряды национальной гвардии доктора Наджибуллы, только сформированные, но уже хорошо проявившиеся в боях под Гератом, поддерживать их не спешили — Панджшер не Герат. Но шурави на этот раз взялись за дело всерьез, зло. Разведданные подтвердили, что советским генералам Москва устроила головомойку за то, что моджахеды Масуда портят политическую картину в непростые для Кремля времена. Шел 1985 год. После разгона генералы и маршалы в Кабуле приказали извести Панджшерского Льва окончательно, генералы полевые меж собой порешили попробовать загнать Масуда поглубже в ущелье и продержать там, пока Москва успокоится.

Мотострелки, десантники, вертушки и танки. Снова эти бесполезные в горах танки. Шах Масуд старался избегать прямых столкновений главных сил с советскими частями и изматывал атакующих засадами, ударами в спину, по линиям доставки боеприпасов и топлива, и отходил, оттягивал войско в логово, где заканчивалась власть советской авиации и куда уже наученные горькими опытами 81-го — 83-го годов, не совали длинные носы плосколобые стальные слоны.

Танки прикрывали передвижения пехоты, курсировали по дорогам, занимали огневые позиции у кишлаков, пристреливали цели в ближних горах. Старались вызвать уважение и нагнать страху.

Но афганцы уже не боялись. Они относились к танкам как к сердитым животным, пришедшим по прихоти природы пастись поблизости.

Танковый взвод полз по дороге из Файзабада. У развилки, битой временем и разрывами бомб, головная машина встала, за ней — другие. Через дорогу переходили бараны. Большое стадо неторопливых баранов. Куда им спешить…

Русский танкист выбрался из разгоряченного тела машины.

— Гоните скорей стадо, — прикрикнул он на пастухов, добавив пару терпких слов, наверняка понятных афганцам.

Те в ответ принялись разводить руками, подгонять баранов, утративших всякий страх перед рыкающей техникой. Но тупые животные, словно назло, замерли и только оглядывались на погонщиков.

— Гоните, а то танки двину! — вмешался офицер. Бараны остались к угрозе глухи. Но пастухи поняли офицера. Один извлек из дорожного баула сверток и поднял над головой. Сыр. Второй показал танкистам горлышко бутыли.

Офицер рассмеялся, трижды стукнул кулаком по броне и принялся расстегивать комбинезон для скорого облегчения.

— Технический перерыв. Отливай топливо, заправляемся, — оповестил он афганцев, — а потом полный вперед. Будет у нас шашлык.

Из машин вокруг собрались танкисты. Они спешили последовать примеру командира. Афганцы и их бараны уважительно разглядывали русских. Бутыль и сыр перекочевали на броню. Эх, шурави… Странные враги. Ну кто останавливает танки из-за баранов! Чуднобожные. Могут богатый кишлак спалить, а бродягу, бедняка, накормят да обласкают, последнее отдадут, да еще и власть дадут и сами в ноги кланяться будут! А сами — из той же человечьей глины. Чумазые, как чушки, ту же воду пьют, ту же водку. Повод для них — превыше всего. В поводе — их свобода, их окно в мир. Сыра им захотелось? Нет. Повод к неожиданному. Эх, шурави, не надо было вам останавливать танки.

Афганец тоже любит неожиданности. Быстрые, как взмах ножа.

Три экипажа были порезаны ножами. На это ушло не больше времени, чем русским облегчиться. Только один не дался сразу, и его истыкали, но он успел утащить с собой в коммунистический рай попутчика-моджахеда. Но когда пастухи-моджахеды полезли по танкам, их тоже ждала неожиданность. Первый, кто забрался в головную машину, там и остался, пуля прошила ему голову. Первым был сын местного князя.

Гранату швырять в люк сразу не рискнули, боясь, как бы башню, взорвись боекомплект, ненароком не отнесло на их головы. И тот, кто укрылся внутри, успел задраить люк. Танковый пулемет заработал, шинкуя баранов — люди ушли из сектора обстрела. Офицер, пошутивший про шашлык и теперь лежавший распахнутым горлом к солнцу, оказался недалек от истины.

Моджахеды, народец спорый, оседлали два оставшихся танка и прямой наводкой в два ствола раздолбали головной. Башня все-таки отскочила. Пора была скрываться, а то как бы не налетели вертушки, но любопытство не дало ногам волю. Как уйти, не посмотрев, кто там еще засел.

Нештатным членом экипажа оказалась женщина! Русская, молоденькая, не в военной форме! Подружка офицера, что ли? Ее похоронили, рискуя попасть под прямой удар русских. Что на них, духов, нашло?

Два оставшихся танка подорвали изнутри.

Потом советские забрали тела, покореженные машины тоже вывезли. Но уже в начале 90-х, когда к Панджшеру рвались талибы, масудовцы закопали на перепутье два подпорченных в боях танка (запчасти в те годы достать было труднее, чем мазут), и те, как береговая артиллерия, сдерживали противника.

Со времен талибов подбитые танки уже не убирали, так что эти так и остались здесь жить. Но жители сохранили за местом название «у русской любовницы» и отчего-то любили его, несмотря на мрачную историю, с названием связанную…

Полковник Курой не верил, что моджахеды красавицу похоронили. Враки. Но, проезжая мимо развилки, он поймал себя на том, что хотел бы, чтобы легенда оказалась правдой.

От мыслей полковника отвлекли дымы впереди. Его конвой, два джипа, догорали у обочины.

Полковник направил машину к месту гибели конвоя.

— Остановите! Это засада! Фугас! — не выдержал адъютант, но Курой опытным глазом определил: удар был нанесен ракетами с воздуха. Интересно, это предупреждение маршалу Фахиму или ему, полковнику Курою? Если ему лично, то не за его ли любопытство по поводу Зии Хана Назари?

Даже посторонний наблюдатель, оказавшийся в эти дни при штабе маршала Фахима, сразу обратил бы внимание на настроение сосредоточенной приподнятости, какое бывает в штабах во времена удачных, но еще далеких до завершения наступлений.

Фахим встретил Куроя аккуратным объятием. А полковник не стал спешить с рассказом о разбомленном конвое. Он присматривался, но и маршал, и его окружение, казалось, знать не знают о произошедшем. Фахим отвел разведчика в покои для секретного разговора. «Видимо, все же не генеральство», — усмехнулся Курой.

— Союзники наступают. Конечно, по всем фронтам, — с серьезной миной начал маршал, но сам не выдержал и рассмеялся черными губами.

— Что, так велик успех?

— Столь велик, что о нем нашему пиццерийщику доложила сама Кондолиза.

— Я слышал, она осерчала на нашего пиццерийщика. За что?

— Слухи. Верно, но не полно. Черная женщина едва не проглотила нашего президента. Три часа она трахала его.

— А он?

— А он? Мужчина женщину либо бьет, либо обманывает.

— Это если любимую женщину.

— Она — любимая. Союзники теперь защищают Кандагар, а наш пиццерийщик попросил, — Фахим перешел на шепот, как будто то, что он собрался сообщить, предназначалось только Курою, — попросил поднять тину со дна Кабула. Президент просит нас о помощи. Как не помочь президенту? Как думаешь, полковник?

— Чем платит президент? Черной неблагодарностью? — Курой прямо смотрел в рябое лицо маршала, в глаза.

— Разве твоя память помнит благодарного пиццерийщика? Тут плачу́ я.

— Ай, память. Что она помнит, память. Сегодня она вернула мне Ахмадшаха. Это подарок или наказание за грех?

— То есть как? — насторожился Фахим. Черные зрачки вспыхнули на широком неподвижном лице.

Курой рассказал о поездке мимо «русской красавицы», но по-прежнему не упомянул о конвое.

— Когда-то я рассказал Ахмадшаху о захвате русских танков. А он ответил странными словами. То, что плохо для мира, хорошо для войны. Что хорошо для войны, плохо для поэзии. Что хорошо для поэзии, плохо для веры. Что хорошо для веры, то плохо для мира. Добрая женщина должна жить в мире, мой воинственный полковник, сказал он. Такие были его слова. А я сегодня проезжал мимо и понял, что не верю. Наши моджахеды не похоронят их женщину.

— Отчего же? Если время было, могли и похоронить. Кстати, ты, конечно, слышал, что американцы сожгли два трупа убитых талибов в Герате? Чтобы не хоронить, не забирать. Облили бензином и сожгли. Да, полковник, ты прав, русские были хорошими врагами. Плохие друзья, но хорошие враги. Американцы плохие друзья и плохие враги. Плох тот, кто всегда и во всем думает только о себе. И красивых женщин в их войне я не видел. Разве что Кондолиза…

Фахим расхохотался над собственной остротой, но глаза его остались внимательны и тяжелы.

Курой даже не улыбнулся. Призывая его, маршал недвусмысленно дал понять, что он готов выполнить свою часть уговора. И теперь Курой ждал от Фахима нужных слов.

Маршал понял его молчание.

— А ведь я дошел с твоим вопросом до самого нашего пиццерийщика. Мы очень нужны ему. Мы стали ему очень нужны. Я обещал ему помощь, если он даст нам то, о чем еще вчера даже боялся думать. И он согласился. Он очень не глуп, наш Карзай.

— И он дал то, о чем боялся думать?

— Дал, Карим. Он дал пакистанцев, которые волей случая оказались не у американцев, а у нас в тюрьме. Их взяли в Нангархаре наши чекисты и привезли не в Пули-Черхи и не в Баграм, к пиндосам, а к нам, в Панджшер. Наш пиццерийщик поклялся, что эти пленные знают ответ на твой вопрос. Допроси их. Они интересные ребята, работали на наших заклятых друзей-пакистанцев. Это давние агенты генерала Азиз Хана!

На скалистом лице полковника возникла улыбка такого редкого свойства, какая рождается у сладкоежек при виде халвы.

— Ну вот, полковник, ну вот, дорогой! А то приехал мрачнее тучи… Мне сказали, ты летал в дальние края. С чем оттуда вернулся?

Но зачем маршалу знать о Москве, о Миронове, о Рафе? Незачем. И Курой рассказал про расстрел машин сопровождения. Фахим покачал головой.

— Пиндосы. Узнали, что я за тобой послал. Знают нашу силу уже, ишачьи дети. Но мы им напомним о дороге русских… Аллах не зря сохраняет нас. Тебя.

— Что за паков хочет Карзай?

Фахим жестом пригласил разведчика к карте.

— Вот здесь, здесь и здесь наши далекие союзники держат пленных. Это частные секретные тюрьмы.

Курой глазом не повел. Он мог бы отметить на карте еще пять точек.

— Там сидят те, — продолжил маршал, — кого союзники не хотят слать в Гуантанамо. На пиндосов сейчас насели правозащитники, и американцы остерегаются проверок там. О, я вижу, мой рассказ пробудил в тебе любопытство!

— Да, пробудил, — процедил Курой еле слышно.

— Вот видишь, я думал о тебе! — покровительственным тоном произнес вельможный собеседник и изложил суть желания нынешнего президента.

Президент Карзай решил ответить на нажим вашингтонских партнеров ходом коня. Международный скандал. Но секретные тюрьмы, пытки — это порох отсыревший. Мировая, а, точнее, западная общественность устала возмущаться кошмарами иракской тюрьмы Абу-Граиб. Сообразуясь с уже ясными законами западного общественного сознания, два раза в одну воду телеканалы, все это сознание определяющие, вступать не станут. Сожженные трупы талибов? Этим можно поднять на митинги сотню тысяч афганцев и высечь искру заявления «Международной амнистии», но не больше того. Пара сержантов получат дисциплинарные взыскания, и все успокоятся. Кроме населения, конечно, но кому до него дело! Пока.

Но Фахим и Карзай выдумали другое. Вскрыть свежие связи патронов из США с международными терактами — вот эта история при правильном освещении может превратиться в бомбу. «Скорее всего — они видят возможность так использовать и убийство Масуда», — смекнул Курой. Но хотят ли они всерьез вытащить на свет связи американцев с террористами Усамы и с 11 сентября? Есть ли такие связи вообще, или им это не важно? А, может быть, они прознали про то, что Курою известно о подготовке большого взрыва в Европе, в Германии — и хотят связать это все в один бомбоносный сюжет, с американцами и Назари? Убедительные сведения об использовании Афганистана лишь как карты в куда большей игре — это, в таком контексте, уже не просто нарушения прав человека. Это девальвация борьбы с международным терроризмом — идеологической основы, на которой создается новый мировой порядок. И такой сюжет объяснит, отчего президент Афганистана теперь дистанцируется (так теперь говорят дипломаты) от недавних патронов. Он делает это в угоду справедливости, ради национального единства и в соответствии с волей населения!

— Ведь какое может быть национальное единство, если выяснится, что смерть неоспоримого лидера таджикских моджахедов лежит на совести ближайших союзников президента-пуштуна! — завершил свой рассказ маршал Фахим.

— Я допрошу пленных, а потом мы обсудим, как помочь пиццерийщику, — согласился Курой, а сам с удивлением обнаружил в себе отсутствие какого-либо интереса к тому, ударили ли союзники-американцы руками людей Усамы по самим себе 11 сентября, или это выдумка… Его, как гончую, взявшую след, влечет за собой лишь один зверь…

— Ты ведь поможешь мне в этом деле? Мы же не упустим возможности показать народу, что можем сами, без иностранцев, править здесь? Ты же после допроса паков станешь моим генералом?

Фахим тяжелую ладонь неспешно перенес от карты, где она упиралась в провинцию Забуль, и приземлил на плечо Куроя. Тот же не спешил соглашаться. Он придвинулся к маршалу едва ли не вплотную и спросил:

— Карзай знает, кто убил Масуда?

Буйволье глянуло из-под маски лица маршала.

— Упрямый ты, генерал Карим аль-Хуссейни! Не хочешь сам допросить его? А что, допроси. Может быть, он даже знает, кто направил самолеты на Нью-Йорк и Вашингтон. Кстати, жаль, что не мы…

— А меня не взорвут по пути в столицу? — жестко, не принимая шутливого тона, ответил Курой.

Оба посмотрели друг другу в глаза взглядами, полными и взаимного понимания, и недоверия.

— Ты же нам нужен, генерал, — наконец с белозубой людоедской усмешкой на темном лице пояснил маршал.

Через день Курой добрался до пленных пакистанцев и приступил к допросам. Прошли еще три дня, и он знал, что тем человеком, который жил в пакистанском посольстве и играл в шахматы с Джамшином, был один из ближайших соратников Зии Хана Назари, Одноглазый Джудда. Вот теперь у афганца в мозгах имелась полная ясность. И мысль о том, что ему могли «подсунуть» ложный след, оставила опытного разведчика. А выполнять обещание, данное Рафу, сообщать о том, что узнал имя убийцы Миронова, он не стал.

Группа «S», «спартанцы», выполняла особое задание в местах, где родился нынешний президент Афганистана. «Спартанцы» работали под прикрытием обычного армейского спецназа, морской пехоты, которая зачищала окрестности Кандагара. Но руководил ими, девятью бойцами, майор Хашим Родни, а его направлял непосредственно Лэнгли, и для проведения исключительно специфических мероприятий.

Майор Родни пользовался репутацией одного из самых опытных полевых офицеров среди поколения, вставшего на ноги после первой иракской кампании. Он отменно владел пакистанской и афганской спецификой, но начальство считало его не штабным. Недостаточно честолюбивым, что ли? По этой причине его с радостью раз за разом отправляли в сложные командировки и не торопились повышать в должностях.

Хашима Родни уже хорошо знали и в МВР, и те, кто из старых кадров вернулся в новую афганскую разведку (как ни старались американские советники от этого люда избавиться — бесполезно, это как ладонью зажимать пробоину в лодке). Так что о приезде майора на военную базу под Кандагар стало в Кабуле известно сразу, несмотря на все меры секретности, предпринятые американцами в связи с его миссией. В чем-то шпионить за американцами вышло проще, чем за русскими, хотя поначалу казалось иначе. Поначалу американцы представлялись людьми с иной планеты, которые и плюют серебром, и мочатся золотом. Но привыкли и к ним, присмотрелись, и вышло, что, несмотря на все их умные машины и сверхточные приборы, думают они простыми путями и ходят по той же нужде. Русские, секретность которых разве что курам на смех, нет-нет, а выкидывали по своей природной чуди коленца, и пойди лови его, русского, подгулявшего, охоться за его мыслью. Не то новые освободители. Не дураки в организации, но так уверены в своем превосходстве и правоте, что, разобравшись в их складе ума, одно удовольствие вычислять их ходы. Так считали насмешливые афганцы, но генералы, полковники, майоры, сержанты и солдаты из США не видели необходимости выкидывать коленца. Они по-прежнему, уже по прошествии четырех лет с начала вторжения, испытывали уверенность в том, что их способ ведения войны и организации жизни верны, и, если бы их раз за разом не подводили поганые союзники-афганцы, в победе над врагом не было бы нынешних временных неудач! То, что война западным миром уже проиграна именно здесь, а печальные известия с иракских фронтов — лишь отблески этого мировоззренческого поражения, не охватывали умами ни в далекой могучей еще державе, ни ее легионы здесь. Они продолжали вести наступления, интриговать, запугивать, подкупать, поощрять, разоружать, обещать политическую поддержку. И майор Родни был убежден, что его скрытная работа поможет его стране убедить недальновидного и слабого афганского лидера остаться на нужном берегу реки, отделяющей хороший мир от плохого.

Почти до самого Мелькареза отряд Родни проследовал в составе взвода морских пехотинцев, а там отделился от них. Морпехи, соединившись с румынами, двинулись в горы, наводить ужасы на местных террористов, а заодно отстрелять выданные на войну деньги!

Люди Родни, оставшись одни, совершили короткий бросок к схрону, где подкрепились, переоделись в форму нацармейцев и, дождавшись темноты, двинулись к Мелькарезу.

Сначала они навестили крохотный беднейший кишлак, где уже давно поселились мирные туркмены, чью спору туда занесло с севера еще в царские времена, при Закир Шахе. Родни выбрал это селение вовсе не от особой привязанности к туркменам, а по соображениям геодезическим. Кроме того, кишлак жил так бедно, как только туркмены умеют жить, и выживал, обходясь не оружием, а службой и выдачей замуж девочек, на которых местные туркменки были отчего-то особенно плодовиты.

Спецназовцы прежде еще не ходили по этому кишлаку, и их появление принялись сопровождать лаем шелудивые собаки. Но Родни собаки не мешали. Напротив, их участие предусматривалось планом. Благодаря навыку находить в темноте, в незнакомом окружении, заданные объекты, его люди споро вышли к дому местного старосты, запустили очередь по окнам, подожгли жилище и скрылись из кишлака. Люди в свете разгорающегося пламени видели, что нападение совершил отряд нацармейцев.

А Родни и его диверсанты бегом бросились вдоль дороги, которая вела к Мелькарезу. Теперь дело принимало серьезный оборот. Дом двоюродного брата президента Карзая охраняли головорезы из старых моджахедов, а на подворье, как сообщили майору при подготовке операции, не было разве что самолета или танка. Хозяин дома жил на самом перекрестке путей торговли оружием, и грех родственнику президента не сделать из жилища таможню! Местный князь столь бойко регулировал отношения американских, иранских, пакистанских, афганских и даже китайских покупателей, что у него можно было приобрести не только «Стингер» или «Иглу», но, при предварительном заказе, даже свежевыпеченный противотанковый «Корнет». Вот такой дом и его господина предстояло побеспокоить этой ночью майору Родни.

Планировку и распорядок жизни дома-дворца, число охранников и расположение постов бойцы Хашима Родни усвоили, как армейский устав. Отряд был разбит на две неравные группы, которым надлежало атаковать объект через два запасных выхода. Первая из активных стадий операции прошла как по маслу — внешняя охрана пала бесшумно, как падает скот под рукой опытного мясника.

Проникнуть внутрь, зная пароли, коды, и, главное, установившиеся здесь порядки и привычки охранников, также не сулило больших сложностей, и Родни, взявший на себя руководство большей из групп, дал отмашку. Вперед, работаем!

Но как только его бойцы постелились низким бегом к объекту, произошло нечто, чего майор так и не смог понять. Ему что-то намертво сдавило шею и ноги, и резкая сила, опрокинув навзничь, поволокла по камням от своих. И сразу над головой с треском разорвалось ночное небо. А потом память пропала, сохранив отпечаток последнего взгляда на дом, освещенный вспышками.

Надо отдать должное спецназовцам. Охранники, а потом и прибывшая на место местная полиция не нашли ни одного убитого, ни одного раненого из числа нападавших. А ведь били по ним почти в упор!

Своих люди Родни на поле боя не бросили. Убитых оказалось двое. Оба — выстрелами из АК–76 в затылок. Снайперские штучки. Охрана дома тут ни при чем, она успела доставить диверсантам одни мелкие неприятности, прежде чем ее заглушили, усмирили световыми гранатами, так что отпалила она по теням, не по людям. Трое легко раненных. Плечо, нога. Мякоть. Но вот куда исчез командир, они не могли понять, и обратно к схрону двинулись в удрученном настроении. К счастью, вызванное прикрытие подоспело четко, отбомбило пустоту, что на языке официальных сообщений означало следующее: «по группе талибов» был нанесен удар с воздуха вертолетным звеном антитеррористической коалиции. Потом проведена зачистка, и «боевиков, оказавших отчаянное сопротивление, уничтожили всех до одного». При этом погибли три морских пехотинца, чьи тела доставили в Кандагар и с почестями отправили на родину. Прессу оповестили, что американский спецназ уничтожил карательный отряд талибов, которые, переодевшись в форму национальной армии, разгромили мирный кишлак и напали на дом родственника президента. А втайне на поиски Родни были брошены значительные силы и средства.

Майора Родни искали в Кандагаре, в Забуле, в пакистанском приграничье, а найти его можно было в Таджикистане.

Группа, отправленная полковником Куроем за майором — все люди немолодые, — следовала за Родни с того момента, как тот покинул базу в Кандагаре. Ни Курой сам, ни Фахим, ни даже Карзай не знали цели, с которой в их стране снова появился офицер-диверсант из Лэнгли. Собственно полковника это не сильно интересовало, ему нужен был сам Родни, словно самим провидением отправленный в нужное место в нужное время…

Не было бы Родни, полковник нашел бы другого, но с этим козырем на руках у него оказывался полный покер.

Хашим Родни был одним из тех офицеров, которые руководили поимкой тех самых «террористов» по спискам Лэнгли, которых потом отправляли в узилища на Кубу и в Узбекистан, и тех, кого держали в секретных тюрьмах в Афганистане. Он же проводил и первичные допросы.

Простая комбинация, коей полковник надеялся удовлетворить и свой интерес, и маршала, и президента, с пленением столь многознающей птицы обрела в глазах исполнителя законченную простоту.

Когда майора доставили в Таджикистан и спрятали там, Курой самолично отправился допросить его. Американца держали в подвале дома, беднее которого окрест не найти. Не подвал, а каменная яма. Чтобы опустить туда грузное тело полковника, воспользовались цепями.

У Хашима Родни глаза были завязаны зеленым шарфом. Руки скручены за спиной. Но, несмотря на это, Курой из предосторожности натянул на лицо чулок. Усмехнулся: вся жизнь в шпионских страстях, а страстей и не вспомнить. Вот и в штурмовой маске впервые лишь под занавес боевой жизни довелось показаться.

Майор Родни еще выглядел свежим. Всего два дня, как он покинул Кандагар. От него еще пахло одеколоном. Какой талиб пойдет на дело, надушившись! Пусть даже от насекомых. Странные ребята. Все продумывают, рассчитывают, рискуют жизнями, а от простого отказаться им и в голову не приходит.

Глаза полковника постепенно привыкли к сумраку. Слабый свет проникал свысока, из жерла колодца.

— Здравствуйте! — приветствовал пленника полковник по-английски.

Американец остался безмолвен и неподвижен.

Курой не торопился. Хоть под землей время и бежит быстрее, а на высоте медленнее. Все верно. Родни и должен молчать. Все верно.

— Близится Ваше освобождение. Соблюдем формальности, — продолжил Курой. Ему сообщили, что майора не били, но лицо было все в ссадинах.

— Расскажите, кто вы, с какой целью действовали, и мы начнем переговоры о Вашем освобождении.

Родни молчал. Курой поощрительно причмокнул и занялся установкой видеокамеры. Работа началась.

— Уважаю молчание. Был у меня офицер, который копил слова неделями. Самый дельный мужчина среди молодых. Молодой, как вы. Вы ведь еще молодой! Так, майор Родни?

Пленник встрепенулся и попытался вскочить, но путы на ногах удержали его.

— Я хорошо знаю вас, майор Родни. Молчание хорошо, когда в жизни есть цель. И мудрость, как к цели идти. Тогда слова не нужны. Отвлекают мухи слов. И потому я не прошу пока у вас подтверждения, что вы и есть офицер ЦРУ, выполнявший задание Н. Я предлагаю вам ответить, какова ваша цель. Не задания Н, а ваша? В чем ваша мудрость? Если вы столь же мудры, как мой молодой помощник, то молчите, Хашим Родни!

Майору хорошо были известны такие фокусы. В спокойной, мягкой манере разговорить подопечного, а потом за дело. Можно философствовать, можно делиться мыслями об искусстве, можно беседовать об автомобилях. Итог один. Родни знал это, но по-настоящему в плену он оказался впервые, и, даже зная, как будет, ему захотелось продлить момент мягкости, минуты философствования. В досье майора, рядом с указанием на успешное окончание Йельского университета, значилось хобби — увлечение древней восточной мудростью. Ориентальной… Полковник Курой, конечно, не мог знать об этом.

— Снимите повязку с глаз, — ответил, наконец, пленный. Он произнес эти слова на фарси.

— Все мы принуждены снять повязки с глаз. На этом или на том свете. В том и значение жизни. Но надо пройти путь. Освобождение. Я в самом начале нашего знакомства посмел предположить, что мы на этом пути. Что вы думаете об освобождении? О свободе? О неотвратимой свободе? — афганец продолжил речь по-английски.

— Где я?

— Не обещаю, что у друзей.

— Хорошо, — Родни перешел на родной язык, — я скажу, что думаю о свободе. Думаю, что свобода — это жизнь по собственному выбору.

— Значит, ваш выбор был сделан в пользу того, чтобы отнять у брата нашего президента его выбор?

Родни не ожидал, что философия столь досадно скоро сопряжется с практикой.

— Брат вашего президента наркобарон. Свобода выбора невозможна при власти наркобарона.

— Полно! Вы же офицер разведки со стажем. Вы стольких наркобаронов привели к власти! И не станем проявлять забывчивость: многие мудрецы находили свободу в свободе духа от тела, а средство — в красном вине и в каннабисе…

Вдруг пленнику показалось, что с ним проводится не раскачка, что допрошатель относится к произносимым словам всерьез! Но Родни не смог решить, стоит ли радоваться догадке, или такое открытие сулит ему большие неприятности…

— Да, случается, мы возводим на трон наркобарона. Это плохо. Очень скверно. Но он подконтролен нам. Придет час, и мы уберем его. Цель оправдывает средства, если она освещена идеалом. Образцом благополучного существования.

— Значит, вы часть той силы… Вам известен образец. Я говорю сейчас не о майоре Родни, а обо всех вас.

— Развяжите глаза. Затруднительно рассуждать вслепую точно.

— Боитесь пораниться острием мысли? Образец — это Бог. А в связи с богом вы не свободны. Ваше командование тогда ближе к Богу, чем вы, Хашим Родни. Но это противоречит демократической идее Бога, равноудаленного от всех вас. И равнодоступного.

— Моя свобода в выборе. Человечество создано множиться, создавать многообразие, и создано именно ради свободы. Кто-то должен выполнять ту, кто-то иную миссию. Я выбрал свою. Кто-то вычищает авгиевы конюшни, кто-то вывозит мусор из городов.

Курой помолчал. Хотелось раскуриться, но он удержался от соблазна. Родни отпраздновал маленький успех.

— Скажите, Родни, зачем вам свободный выбор? Вот допустим, что нет земного зла, оно одолено. На что вам тогда свободный выбор?

Американец задумался, и задумался надолго. Отчего ему именно сейчас стало непереносимо худо? Не страх, не страх. Как объяснить человеку с густым голосом, как манит простор оранжевой степи, желтое небо, оранжевые горы в дали уходящей дороги, и воздух над капотом, глумящийся обманом, миражом. И вперед, только вперед… Ранняя пенсия. Молодая жена. Свое дело, приносящее радость свободы. Дети, самостоятельные в выборе. Перед ними весь мир. И ясность. Во всем.

Майор Родни постарался найти слова, которые прояснят незнакомцу, как важна ясность. Объясняющие, какая она, Америка. Но ему, как и миллионам до него, пришлось испытать, как взлетаешь, коснувшись думой мечты, и как становишься уязвим, когда заговоришь о ней. Как уничтожительна может стать ясность. Худо!

Зато Курой похвалил себя:

— Ясность — понятное слово. Но отчего чем вы сильнее, тем сильнее противятся вашей ясности? А ведь за короткую историю сознания вы успели подать такие надежды! Почему вас ненавидят именно тогда, когда вы созрели стать ковчегом надежды, миссионерами, несущими миру, нам, свой образец?

— Кто же любит руку дарящую! Хотя есть народы, которые благодарны нам за свободу. Нет, за освобождение. Вы человек, по речи судя, ученый, и знаете о чехах, о поляках. А войну нам кто объявил? Фанатики. Смертники. (Родни удержался от того, чтобы произнести слово «террористы».) А ведь смертничество вне закона даже по канонам ислама. Они пришли оспорить наш образец, пришли из самого ада. И сами вы только убеждаете меня в нашей правоте.

— Миссионеры не нуждаются в убеждении со стороны. Они сами утверждение являют. Ясность — вот в этом слове ключ. Ясность, о которой мечтаете вы — это всего лишь избавление от страха. Страха смерти.

— Я не боюсь смерти.

— Вы боитесь умереть без ясности. Есть Бог, он создал землю и человека из красной глины и наказал человеку блюсти царство практической ясности и свободы возможностей. И решил человек из красной глины, что устранению подлежит всякое, что создает неясности. Образец практической ясности — это ваш огромный остров. У вас есть миссия, есть интересы. Есть образец. Интересы должны быть обеспечены, иначе какая же ясность практическая? За защиту этих интересов готов рисковать жизнью отважный майор Родни. С большим допущением его работу можно назвать выполнением миссии. Но символ этой миссии майор Родни являет собой сам: он сидит передо мной с повязкой на глазах, со скованными руками. Оттого что ни я, офицер афганской армии, ни закон Божий не хотят окончиться в практической ясности! — вдруг возвысил голос Курой.

— Лучше забивать камнями жен и морить сифилисом и туберкулезом тысячи детей?

— Варварский талибан — это ваша ясность? — майор совершил дерзкую разведку боем. Что за учитель у его допрошателя? Иранец? Нет. Таджик?

— Вас не удивляет, Хашим Родни, что среди талибов не было смертников? Вы называете их варварами, но они не трогали верующих, христиан и исправителей культа иудейского и не создавали армий смертников. В моей стране, разъеденной войной, даже они, темные варвары муллы Омара, не поощряли культ смерти. Но пришли сюда вы, жрецы культа жизни, культа практической ясности и пользы, и обещали жизнь, и призвали смерть… Теперь здесь развивается живопись смерти. Ваша ясность — ясность слона в посудной лавке Бога. Самое гибельное для империи, что могло случиться — уже случилось.

Родни слушал и не слушал слова. Он уже не придавал большого значения «раскачке». Он ставил и ставил себе в уме плюсы. Если вначале он ничего не знал о допрошателе, а тот о нем — поразительно много, то теперь тот ни на шаг не возвысился в конкретном знании, зато Родни мог полагать, что человек, чей голос он слышит, — афганец, учившийся за границей, вероятно, на Западе, а значит, не талиб, а, скорее всего, таджик из богатых. Следовательно, его можно с немалой вероятностью отнести к кругу вельмож панджшерского сообщества, или к окружению Исмаил Хана. Или к умеренному крылу Мухаммада Атты, близкому к Раббани. Но у Атты и Раббани нет интересов в Кандагаре. Значит, либо Исмаил Хан, костью в горле вставший между Кабулом и иранской границей, либо панджшерец. От маршала Фахима саженец. Разберемся с вами, львы панджшерские, львы гератские. Разберемся и с вами, генералы да маршалы. Дайте только срок.

Тренированный мозг офицера легко справился с расчетами в трех плоскостях, не теряя нити разговора и даже находя изысканные средства для его поддержания.

— А вас не удивляет в заботе о таинстве, что на нашей стороне даже самый строгий и самый заветный Бог? Бог иудейский!

Курой вздрогнул. Он вспомнил про взрывников Зии Хана Назари, которые, как они выяснили с полковником Мирновым, ушли в Европу, прикрытые строгим заветным Богом.

— Вы еврей, Хашим Родни?

Майор выставил себе жирный плюс в самой важной плоскости.

Значит, досье на него у допрошателя нет, а, следовательно, за провал операции нет оснований грешить на крота в Лэнгли. На сам вопрос ему отвечать не хотелось.

Курой ждал ответа в раздумье. Он не знал, отчего Родни уверяет, что еврейский Бог с ним.

Полковника отвлек шум наверху, стали слышны крики, но он продолжил странный допрос.

В октябре 2005 года, сразу после осенних каникул, отдохнувшее культурное общество собралось в уютном особнячке на берегу Рейна, который еще в богатые 80-е годы городские власти предоставили эмигрантам из Восточной Европы под культурный центр. На первом этаже, в зале, мест хватало от силы на семьдесят человек, но в этот день со второго этажа были принесены все стулья и табуретки, и все равно многим сидячих мест не досталось.

Над Кельном царили роскошные, сухие погоды. Высокие двери, ведущие из залы в сад, распорядители растворили, так что теплый воздух свободно обдавал спины и затылки людей, и только одному из участников действа касался лица. Этим единственным, обращенным глазами к ветру и к реке, был Игорь Балашов. Он восседал на маленькой сцене за столом, на котором расположились микрофон, стакан с водой, стопка книжек, бумаги да пачка газет…

Те приятели писателя, которые расстались с ним в Москве и с тех пор не видели, не сразу признали бы в нем старого знакомого. Балашов раздался в теле, привычка по несколько дней не бриться закрепилась в щетине, которую при определенной снисходительности можно было принять за бороду. Жена прозаика предполагала, что располнел он из-за дешевых продуктов, стероидных колбас да сосисок, которыми в первые месяцы эмиграции (сам он называл это путешествием) вынужден был питаться классик — социальное временно (это «временно» она особо подчеркивала) одолело генетическое. Сам Балашов грешил на копеечное баночное пиво. Зато теперь он обрел творческую сановитость. Мальчишеское вовремя скрылось, не оскорбляя ожиданий культурного общества. А общество пришло слушать про книгу, которая, как говорили дошедшие из Москвы слухи, прозвучала в самой столице! Стоило посмотреть на живого автора, думающего про себя, что он знает нечто о будущем еврейства в Германии и об исламской угрозе. Проблема эта тревожила местную русскоязычную публику, прочитавшую о событии в популярной среди эмигрантов газете.

Знатоку местной элиты встретились бы среди гостей особняка многие известные здесь лица: главы творческих союзов, редакторы русскоязычных газет и бюллетеней, поэты и юмористы. Одним словом, интеллигенция. Отдельно сидели сотрудники социального отдела еврейской общины — справа у сцены. Их непримиримые противники, руководители объединения поздних переселенцев, заняли позиции слева. Была представлена и «одесская мафия», и немецкие слависты, и даже кельнская пресса.

Был еще человек, лица которого и знаток наверняка не узнал бы, хотя и обратил бы на него внимание. Этот не был похож ни на слависта из университета, ни на журналиста. Наблюдательная особа среди публики, высверливая глазами дырки в пиджаке незнакомца, успела пустить для пущей важности среди своих приятелей слух, что господин — литературный агент и кинопродюсер. Шутка оказалась недалека от истины в том смысле, что гость действительно служил агентом, правда, не по литературной части, а в ведомстве по охране конституции. К зарубежной прозе он вынужден был приобщиться лишь благодаря Балашову.

В ведомстве были озабочены. Различные источники сигнализировали об опасности теракта во время чемпионата мира, который уже висел на кончике носа. А конкретных зацепок никак найти не удавалось. Союзники из ЦРУ молчали. Собственная агентура в мусульманских общинах, в среде радикальной молодежи, информаторы среди наркоты и торговцев оружием, — все силы, брошенные на поиск опасности, — тоже ничего не могли сообщить о готовящейся беде. Никаких данных о пропаже инвентаря с химических производств и складов, ни-че-го. БНД оживилась было в связи с «русским следом», принялась за линию некоего якобы отставного полковника КГБ, но год назад след оборвался, сам полковник погиб. Российские коллеги вроде бы обещали помощь, всячески подчеркивая тезис о новой дружбе между странами, но, как уже часто случалось, российская старательность лишь запутала немцев, и чем дальше, тем безнадежней. Потеряв всякую надежду разобраться самим, БНД передала ведомству по охране конституции то единственное одушевленное наследство, которое осталось от разработки «русского следа». Этим наследством и был писатель Балашов. Так что появление господина, определенного обывателем в литагенты, было вполне объяснимо и даже закономерно.

Моисей Пустынник стоял, прислонившись к колонне. Его сухое тело словно слилось с ее белым камнем. Моисей пришел на вечер с Мухаммедом-Профессором, но в зале они разделились, и тот потерялся среди сидящих на галерке. Пустынник и не искал его взглядом. Он рассматривал Балашова. И писатель, вместо того, чтобы выверять циркуль мысли по своим бумагам, вперился в старика. Вот уже ведущая объявила вечер открытым и призвала зал к вниманию, а Игорь все медлил, словно от Моисея ожидал согласия. Новый поцелуй ветра, наконец, вывел его из оцепенения, но тут, вместо того, чтобы двинуться по выверенному фарватеру, Игорь рванулся в свободные воды.

План первого выступления в новом обществе был им подготовлен и даже записан. Коротко о себе, побольше — о нынешней России, с которой он рассчитался своей книгой. Немного, дабы не утомлять, о третьей мировой войне, потянувшейся с Гиндукуша в сторону Германии. Завершить вечер он намеревался рассуждением о месте советской интеллигенции в период катастрофической смены парадигм. Умными словами не следовало злоупотреблять, рассуждения надлежало перемежать чтением эпизодов, содержащих юмор. В пропорции один к двум. Именно так новичку посоветовали обойтись со слушателями опытные организаторы литературного вечера.

— Бедненький ты мой Балашов! Попал! Еще книги не видели, а уже юмор! Где же у тебя юмор. Один к двум… — погладила его по макушке Маша в период подготовки.

Она приняла самое живое участие в решении главной проблемы, с которой автор никак не мог совладать самостоятельно: как не «перегрузить» нежного кельнского слушателя. Старательно, словно шелуху из гречки, она вытаскивала из текста забавные места.

— Ничего. Читателя будем приручать к тебе. Но не как собаку, а как кошку. Первый раз ласково с ним, молочко на блюдечке. И никуда не денется. А когда он твой, хватай его за шкирку! Иначе никак. Другого не будет, — уговаривала Маша пригорюнившегося супруга. Игорь согласился.

Но вдруг он отказался от плана. Потом он объяснил себе это мгновенным воздействием взгляда Пустынника. Его ужалила совесть: у тебя есть послание к людям, и лишь ради того, чтобы его передать, имеет смысл тратить свое и их время. Если не сказать, жизнь. В значимости собственной книги, где, наверное, вот так же, один к двум, соединены попытки связаться со значительным и просто пустое, он испытал сомнение! А в своей жизни?

Он обратился к людям:

— Вы знаете, я всю жизнь готовился к главному. Я тренировался. Прыгал в длину. А оказалось, что прыгнуть предстоит в высоту! В этом виноваты Гюнтер Грасс и один московский таксист. И вот я лечу вниз и даже не слышу, одолел ли планку. Допускаю, что благодаря этому из меня вышел герой нашего времени, но не уверен, что он сложился из моего книжного героя. Значительность жизни, казалось мне, казалось до прыжка, умещается на ладони, но, только распахни кулак, и она слетит чеховской бабочкой. Я жил в чьем-то зажатом кулаке, в Москве, и вдруг ладонь распахнулась и меня выпорхнуло в большой мир. И я, советский, или постсоветский интеллигент, отправился в прыжок, потому как крыльев эта природа не предоставила. И теперь перед вами, за миг до того, как упаду на землю…

— Ничего, социальное пособие не даст разбиться, — громко произнес молодой голос из середины зала, и вокруг засмеялись недобро. Балашов понял, что ничего хорошего такое начало ему не сулит.

— Я постоянно пребывал в убеждениях. Юношей я был убежден, что моя любовь не может оказаться счастливой. Убежден, что добро в конце концов восторжествует над злом. Убежден, что я нужен этому миру. Первому из убеждений я не изменил и сейчас. Оно само изменило мне. Пришли годы, когда я занялся определением любви и счастья, и под микроскопом они распались на более элементарные частицы, выделив эфир холода. Поверьте, вернее, возьмите на веру: таким образом, став мужчиной, и я бы не избежал цинизма. Только позволь охладиться коже души… Но я возмечтал собрать обратно любовь и счастье. Однако вскоре пришел к убеждению, что обратная реакция невозможна по двум физическим причинам: выделившееся тепло вернуть можно, но как вернуть холод? Вторая причина — закон об ответственности наблюдателя. Вы легко поймете и этот закон, если вспомните физику. Я в ней не силен, и вы даже поправите меня при необходимости. Объект до наблюдения отличается от объекта после наблюдения на отнятый наблюдателем квант информации. Поэтому моя попытка была бы обречена на провал, если бы не Бенуа Мандельброт. Он обнаружил способ познания, не отнимающий квантов на информацию — это способ познания подобием. Но об этом позже. Еще хуже дело обстоит с добром и злом. Потомок советских интеллигентов среднеинженерной руки, я считал, что главное зло исходит от жлобства, от ожирения души, а еще ото лжи, выдаваемой за правду. Я искал чистую монету. Жлобы охотно потребляют и производят на свет ложь, похожую на правду о счастье, и так зло множится. Я рыгал от советской пропаганды и был убежден, что добро есть такая чуткость, такая развитость сердца, которая распознает ложь, даже очень похожую на правду. А еще — что добро — это готовность и умение душу различить и в жлобе. В молодости, с самой юности, я сторонился и пропагандиста и мещанина, а КГБ считал драконом лжи. Свою Родину я презирал за то, что она превратилась в империю мещанства и лжи. И благодарил ее же за то, что она выковала во мне ту самую тонкость, которая равна добру. Я выпал из истории, а, вернее, из обществоведения и углубился в муравьиную прозу. Так мне казалось.

Не спешите делать вывод, что становитесь свидетелями исповеди московского «девяностника». Не станем спешить, мы не в Москве! Кое-какими соображениями о собственных опытах я решил поделиться с теми, с кем судьба свела обживать новые палестины, но не от скуки по собеседникам, а в благодарность Бенуа Мандельброту, который помог понять, чем связаны в единую вязь мои новые и прежние времена. Но о Бенуа Мандельброте, я обещаю, позже. Если вообще…

91-й год я встретил в чувстве счастливого трагизма. Допускаю, что с таким чувством Мозель впадает в Рейн. Величественная корона, если смотреться на себя в зеркало!

Казалось, моя родина Москва освобождается от мещанства и лжи, и моя судьба вливается в реку моей истории, где от отрицания, в числе прочего, и собственной сути, предстоит перешагнуть к осуществлению.

Могу сегодня сказать себе с определенной гордостью, что я совершил этот шаг. Уверен, многие из вас сочтут эти слова преувеличением, а меня назовут самоуверенным типом, но я проявлю настойчивость и даже упрямство: я считаю, что в этом шаге вместе с Героем моего времени я перешагнул Россию. И я объясню… Я постараюсь объяснить, настаивая на своей «штучности». Классический российский «девяностник» зачитывается «Осенью педераста» моего приятеля Бобы Кречинского, скучает от пророчеств оракулов и не хочет видеть разницу меж правдой и ложью. Он презирает и Запад, и Восток, крестится и верит в колдунов да магов, бравирует тем, что голосовал за полковника, и пуще черта боится изъяснений высоким слогом о высоких чувствах. Все что угодно, только не общение всерьез, «о смыслах». Вспомните в его обществе о «Трех товарищах» или о Сирано, и он станет избегать вас взглядом! Скажите, что вы желаете изменить мир, и вы станете изгоем!

Его можно понять: он, как и я, еще боится лжи, очень похожей на правду, но чуткость при мужании в силу исторических причин пала жертвой цинизма. Я же, видно, уберегся тем, что, как уже говорил, из обществоведения надолго выпал. Мещанин подобрался к классическому «девяностнику» с тыла. Он предложил свободу и в подтверждение выписал ваучер. Ходкие поняли и освободились, сделав миллионы, интеллигентные затаили обиду. И первые, и вторые стали на том циниками, что их и объединяет, гарантируя общественную стабильность новой России. За несколько лет мои «девяностники» пробежали по циферблату политических ходиков от социал-демократов до лимоновцев, и так по кругу, по кругу. Утомились. «Осень педераста» Бобы Кречинского им лекарство, как истома — имажинистам начала прошловекового передела. Острословый еж развитого цинизма, предохраняющий от простуды — почище модной эхинацеи, и в равной мере губительный для иммунной системы.

Только моим «девяностникам» трагически не повезло. Их цинизм, замкнутый на самих себе, не дождался Третьего Рима, где мог бы найти отражение в очередной поучительной книге об искусах свободы, но… Их время ушло, едва начавшись. На мир рухнул 2001 года, а они этого даже не заметили в ежовом острословом снобизме. Они выпали из истории, как мелочь из штанов, чей обладатель шел, шел и вдруг совершил кульбит.

«Девяностники» по-прежнему определяют меру понимания действительности на моей Родине, и она велика, эта мера, когда речь о лукавом домотканье с его олигархами, газпромами, с его демократами, плутократами, казачка́ми, «Курсками» и чечнями. Но после начала нового тысячелетия эта мера подобна самовлюбленному нулю, когда вопрос, обращенный к ним моей родиной, призывает их измерить своей мерой большой мир!

Мне повезло: я раньше времени выпал из кармана, предназначенного и мне общим временем. Мне было проще стать диссидентом моего века, и я отстал от него повторно и сознательно в середине 90-х — и, поверьте, для того нужна определенная смелость, хотя, возможно, иная, чем ставить лоб под дуэльную пулю обученного палить аристократа, или гибнуть за свободу в отрядах гарибальдистов или подписывать письмо в защиту Синявского с Даниелем!

И вы оцените всю степень грозившего мне одиночества, если узнаете, что в проводники я взял полковников КГБ…

При этих словах по залу пробежал тревожный ропот, но Игорь сознательно вел свой корабль на рифы. Маши в зале не было, и некому было предотвратить крушение.

— Да, полковников КГБ. Следуя за ними, я из пустеющей смыслами Москвы ушел в Афганистан. Вы скажете, я изменил своим убеждениям, я предал интеллигентство? Нисколько. Я и сейчас в общем и целом пребываю в убеждении, что зло — ложь жлоба, призывающего к свободе и счастью. Я лишь уточнил за эти годы свое представление о том, что жлобство — это свойство разымать на формы без смыслов любые цельности. И, поначалу сам того пугаясь, увидел, что мои «девяностники» последнее свойство развили до столь превосходной степени, что нейтрализовать их ради удержания смыслов по силам одним моим полковникам!

Может быть, преодолев возмущение или даже отвращение сей горькой правдой, вы спросите: при чем тут Афганистан? Я рассчитываю на вашу волю задать этот вопрос. Но раз вы не задаете мне вопрос, я делаю вывод, что Афганистан для вас гораздо дальше, чем Луна и Марс. А я обнаружил, что Афганистан — это амальгама памяти, записавшая историю человеческой лжи от самых ее племенных проявлений до века человека последнего, «Гомо Либерус», так называемого человека свободного. В вымысленном мной Афганистане они сошлись, человек племенной и человек «свободный». Спасибо полковникам, мне довелось увидеть, как мало человек «свободный» преуспел в освобождении ото лжи в сравнении с талибом!

Тут по залу снова пробежала волна недовольного шепота. Различимы были бранные высказывания, адресованные Балашову. Отчетливо прозвучало слово «кацап»! Те, кто и молчал, переглядывались испуганно или опускали глаза в пол. Как же так, Германия воюет с варварами в Афганистане, а тут, в самом тылу, да при немецкой прессе! Провокация! Потом ведь скажут, что пригрели пятую колонну! Лишат пособий, а то и вышлют взашей!

— И тут я перехожу к моему третьему убеждению, — попытался одолеть ропот зала выступающий, — я не зря пришел в этот мир. Осознав особую потребность среди новых циников оттолкнуться в поступательное, в современное, но не сиюминутное, я пришел к выводу, что моя миссия — понять талиба-Смертника. В той высокой амплитуде истории, которая и свела Смертника с Освободителем, чтобы заставить меня, обывателя, наблюдателя, поэта, гражданина, отрезать от себя сальный кусок жлобства и понять… И побудить человечество, снова на носочке балансирующее на краю пропасти, очередной и все той же пропасти, заставить заглянуть в мрачную, веселую и правдивую глубь себя. Афганистана, как себя. А дальше? Ваше дело, как вы договоритесь со Смертником. Я едва не встретился со Смертником сам, но его способ убеждать ценить такие ценности, как воду, время и правду, приняли на себя мои полковники. Они мертвы теперь, как и подобает солдатам проигравшей в цинизме страны, зато я, диссидент, иммигрант, интеллигент (снова сильный ропот в публике, кацап, кацап, шпион!), я, как подобает по этой роли, выхожу выжившим посланцем Спарты, достигшим Афин.

Человек свободный, Гомо Либерус, или, на актуальный манер, Человек-Бушевец, изрядно преуспел в изменении поверхности земли, но, — и в том мое убеждение, — столь же мало, в обратной пропорции, он освоился в океане собственной души. Разве согласится с его правдой жаждущий правды Смертник? Для него Гомо Либерус, и, как производное, Гомо Либералис — не иначе как вор, торопящийся умыкнуть формулу памяти о душе, формулу подобия судьбы и судеб, формулу сохранности судьбы в судьбах, формулу смысла, равного интимной связи человека с временем — что и есть формула подобия. Размерность фрактального времени, наконец! Определяясь в понятиях эвристической математики Бенуа Мандельброта!

(Гул в зале. Шпион! Шпион! Кто-то презрительно произнес слово «москвич».)

— Талиб, моджахед встают на последний бой, но не на защиту варварства от цивилизации, не как сарацин против храмовника, а в предвидении гибели от грубых рук Человека Свободного, Человека-Бушевца, своей заповедной связи с таинством любви, которая на круг есть любовь к самому себе, только себе в той высокой форме, что отражает подобие океану времени. Смертник распознал угрозу человечеству, угрозу тому самому таинству, первооснову которого не может признать освободитель-Бушевец. Он ведь не в силах признать, что душа — это тоже производительная сила!

Когда я догадался об этом, я решил переписать мою книгу, и результат намереваюсь представить вам. Это книга о Веке Смертника, обогнавшем Всадника Времени. Всадник Времени — это человек, растущий в подобии с растущей душой. Ну а Век Смертника — это наш век. Смертник ходит среди нас с вами, я знаю это. Умереть в нашем обществе ему представляется более осмысленным и чистым, чем с нами жить. Пока мы такие, как мы есть… Но мы не желаем понять истинных причин и движущих мотивов этой новейшей истории возвращения красной глины в Эдем…

(Публика начинает покидать зал. Скрипят по мраморному полу отодвигаемые стулья.)

— Я постарался кое-что предложить… Погодите! — Балашов сбился, спеша донести свой посыл. — Мой друг, последний романтик среди «девяностников», натолкнул меня на мысль… Подождите, не все потеряно! Ввести институт тонких явлений души, ввести при ООН! Так, чтобы не принимать без него решений о войнах! Услышьте: не изучения, и принятия решений. Предлагает Бушевец, Человек-Освободитель искоренить зло во имя воцарения рода Гомо Либеруса на земле, но как ему знать лоцию в океане времени, если его глаз крив, как ложь его собственной души! Коэффициент подобия тут крайне мал! Истина, даже и нащупанная им, убежит от него, хотя бы уже и по закону ответственности наблюдателя! У Гомо Либеруса сила, и это ужасный тупик, но мой друг предлагает выход…

— Молодой человек, может быть, в Москве в моде такой бред, но вас сюда пришли послушать серьезные люди. Невозможно, в самом деле! Мы здесь Америку очень уважаем, так что будьте любезны! — перебил Балашова обладатель зычного голоса и двух эмигрантских газет. В зале одобрительно захлопали. Оставшиеся почуяли запах крови.

— Освободи сцену, писатель. Пусть Евсей Ильич свои стихи почитает. Их мы любим, — подхватил кто-то, и его поддержали: «любим, любим»! Те, кто уже поднялись к выходу, стали возвращаться на свои места.

И тут прозвучал голос, который, хоть был негромок, а перешагнул шум людского прибоя:

— Когда народ Книги отказывается от книги, Смертником станет и ищущий жизни, и ищущий любви. Смертником станет и ищущий Бога.

То был голос Пустынника. Люди оглянулись, многие узнали его. Щелкнул сухим порохом быстрый кашель, и воцарилась тишина.

— Говорите, уважаемый! — поддержал Пустынника Мухаммед-Профессор. Ему странным казалось непонимание умудренными, седыми людьми столь ясных слов, исходящих от писателя. Ему представлялось, что они сами должны побуждать его говорить о том, важнее чего не найти в сегодняшней жизни. Их жизни! Человек пришел поведать о Веке Смертника! Вот ведь, смертники рядом, уже среди вас! Слушайте!

Но реплика Профессора возымела обратный эффект, она словно расколдовала толпу, и бегство продолжилось в массовом порядке, уже о стихах Евсея Ильича никто не вспоминал…

Балашов глядел на то, как расходится его публика, и думал о той высокой степени безразличия, с которой относится к отливу. Ему вспомнилась презентация в Москве, у Вити Коровина. Тогда его беспокоило отношение людей к его рассказам, к судьбе интеллигента в девяностые, к нему самому, в конце концов! А сейчас… Как следует оценить произошедшее в нем изменение? Следствие ли оно созревания в нем «творческой личности», способной определяться вдали от толпы? Или, напротив, это проявление усыхания той самой личности, имевшей раньше социальную составляющую, неравнодушной к живым, а не к собственным лишь химерам?

От сомнений Балашова отвлек господин из немцев. Он, как и принято в Европе, сразу представился по-немецки: Михаэль Шмидт из ведомства по охране конституции. То бишь нелитературный агент.

— Интересуюсь проблемой. Желал лично познакомиться.

Игорь отметил про себя, что, наверное, российский агент подошел бы иначе: «интересуемся, — сказал бы, — желаем лично познакомиться…»

Михаэль Шмидт вырос в Дортмунде, потом переселился в Кельн и стал добрым кельнским парнем, Kolsche Junge. Кельнским парням не свойственны хождения вокруг да около, реверансы. А потому, прихватив рукав балашовской рубашки, он стал объяснять писателю, что, хотя от литературы далек, но с изданием труда о Смертнике может посодействовать. И не только в писательской карьере, а вообще по жизни, так сказать. А господин Балашофф в качестве ответной услуги поможет герру Шмидту ответить на несколько вопросов. В ином месте, в удобное время. И давайте не откладывать. Abgemacht?[49]

Игорь мрачно оглядел нелитературного агента. С местным диалектом он не освоился, так что не столько понял, сколько угадал смысл обращенного к нему предложения. Его посетило непривычное кожное чувство опасения за рубашку, как бы агент ее не испачкал пальцами. Рубашка белая, Маша ее к вечеру накрахмалила!

— Что вас интересует? — задал он глупый вопрос.

Герр Шмидт соглашался с теми из коллег, которые советовали русских брать тепленькими. И пусть в зале еще оставались пара стариков, он решился без обиняков яснее обозначить интерес своего ведомства.

— Террористы взрывают стадион в Кельне. Таков ваш сюжет. Гибнет 40 тысяч человек. После этого Германия выводит контингент из Афганистана и настаивает на создании института тонких решений при ООН. Туда приглашаются великие инакомыслящие, психологи, лауреаты. Они санкционируют войны. То есть все заодно, против терроризма. Не как американцы, все сами по себе и к своей только пользе. Видите, я уже ознакомился с вашей фабулой! Но нам желательно знать, из чего исходит уверенность в том, что взрыв именно здесь, что террористы среди нас? О вас говорят как о писателе, который фантазиям предпочитает знание.

— Кто говорит такое?

Шмидт в ответ рассмеялся. На Балашова у него имелось подробное дело, куда, в числе прочего, оказались подшиты и соображения немецкого кинопродюсера, поработавшего с Машей, и ссылки на высказывания о Балашове Уты Гайст, сказанные Роберту Беару.

Игорь обождал, пока нелитературный агент отсмеется, а потом освободил руку.

— Вы меня не поняли, — неожиданно жестко, даже грубо, сказал он, — Миронов понимал, а вы не поймете. Не поймете, пока не взорвется. Уже Чарльз Дарвин вывел науку о закреплении признаков при естественном отборе. Закрепляется то, что устраивает среднюю линию. И если только человеки на земле сойдутся на идее мира, то это будет такая идея среднего, такой мир, который не устроит и вас. Единственное, что я могу сделать для вас — это надписать экземпляр. Всего хорошего.

Балашов выговорился и поблагодарил Рафа за письмо, написанное Логиновым Миронову, а попавшее к нему.

Шмидт охотно лябнул бы агенту Кремля по зубам. Но, следуя инструкции, он вынужден был вежливо взять книгу и отступить. Эх, эти чертовы права граждан, эти хреновы правила политкорректности и прозрачности! Этот хренов страх перед журналистами и адвокатами! Ну как тут поборешься с варварами, скованный либеральностями! Конечно, в этом прав агент Кремля: американцы плюют на эти правила, wenn es um die Wurst geht[50], иначе Гомо Либералису как одолеть талиба? Молодцы!

Только двое, Моисей Пустынник и Мухаммед-Профессор, дожидались Балашова. Они и услышали весь разговор писателя с нелитературным агентом, вплоть до самых последних слов — их как раз помешала разобрать сотрудница центра, которая принялась расставлять стулья в зале, покинутой гостями. Когда агент ушел, к автору приблизился Пустынник.

— Здравствуй, молодой устат, — произнес Моисей так, что Игорь испытал робость, какой не помнил с детских лет. Такое с ним было, когда он школьником оказался на деревенском кладбище, и там вдруг из-за ночных туч ему в зрачки зыркнула луна.

— Что бы ты сказал Смертнику, если произойдет встреча?

Игорь опустил глаза. Взгляд упал на собственную книгу. Ему пришло в голову, что в ней нет ответа на столь просто сформулированный вопрос.

— Стал бы останавливать или ты согласен с его путем очищения? — помог Пустынник.

— Понять — значит, остановить…

Игорь преодолел робость. Ее вязкая слабость вдруг стала застекляться в иной, твердой и прозрачной форме, ранее Игорю не ведомой. Это была форма отваги. Ведь сердце распознало крайнюю степень опасности. Это глупое сердце отчего-то решило, что Игорю сегодня домой не вернуться. Разум предпринял попытку успокоить главную мышцу — ну в самом деле, Балашов, какая тут каверза, просто нервы шалят после встречи с интеллигенцией, просто уже с утра себя накрутил, — но душа словно желала испытания, ждала этой возможности окрепнуть и проявиться. Молчи, ум, тебе не овладеть «осиным чутьем опасности»!

— Понять и значит остановить. Потому что Смертник воюет за понимание.

— Разве понявший слова Книги приблизился к пониманию Книги?

«Верно, верно. Осиным умом!»

— Понять не умом наблюдателя. Понять «осиным умом». Умом приобщения к всеобщему подобию. Как мне вам объяснить…

— «Осиным умом»? А ничего не надо больше объяснять. Нам ведом «осиный ум», кхе-кхе.

Моисей обернулся к Профессору, и тот с изумлением увидел, что Пустынник смеется.

— Одна оса поймет, и сразу все осы поймут! Тебе знакомо такое, Профессор! Кхе-кхе!

Мухаммед не склонен был разделять веселье Пустынника. Писатель вызвал его любопытство и даже симпатию, но что скажет Черный Саат, когда узнает об этой встрече, когда выслушает рассказ о немецком агенте? Тоже с симпатией?

— Значит, молодой устат не понял Смертника, — сказал Профессор. — Его герой не остановил Смертника.

Игорь вскинул на того взгляд.

— Разве вы уже прочли мою книгу?

— Нет, — признался Мухаммед.

— Он бывал в океане Афганистана, — добавил Пустынник. Смех смыла с его лица быстрая белая волна.

— Вы? Кто вы? Скажите мне, кто вы! Откуда вы знаете, что герой не остановил Смертника! Откуда знаете про «осиный ум»?

— Не страшись, молодой устат. Ты столь далеко прошел в неведенье верным путем, чтобы теперь страшиться заблудиться. И мы среди миллионов ос нашли тебя. «Осиным нашим умом». И если кто-то остановит Смертника, то не завоеватель, не освободитель, не идолопоклонник реформ. Ты — писатель! Если еще кто-то его остановит…

Высокий старик договорил и пошел прочь. Его спутник задержался, желая что-то уточнить, но, видно, передумал и последовал за первым.

Балашов глядел на удаляющиеся, такие разные и такие одинаковые спины и испытывал одновременно экстатический восторг и отчаянное интеллектуальное бессилие.

Когда Игорь добрался до дома, Маша угадала по выражению его лица, что триумфа выступление в культурном обществе Кельна не вызвало, и упредила его рассказ известием, коему надлежало сделать итоги мероприятия в клубе относительными, мало важными.

— Прыгай три раза! Ну! Только что позвонил твой Коровин. У него контракт на новую книгу. Об Ираке. Потому что твоего Смертника и уже новую книгу в «Мосфильме» берут на сериал! Кормилец ты наш!

Балашов ошалело посмотрел на нее, прошел в туфлях в комнату, уселся на диван.

— Маша, посмотри на меня. Разве могу я остановить Смертника? Я? Не Логинов, не Миронов, не Раф с Кошкиным?

Маша покачала головой. Она уже догадалась, что совершила ошибку. В желании облегчить переживание отринутому толпой не угадала момент для решения жизненно важного вопроса. И ей стало от этого тем более обидно! Она не стала убеждать мужа, не стала и настаивать в утешениях, она отказалась от услуг женского умения. Она холодно, со злинкой, решила: сам выбери, Балашочек, либо культ твоей личности, либо мы с Катей.

— Я устала. Пойду спать.

Он схватил ее за запястье.

— Обожди! Мне надо с тобой поделиться очень важным…

— Твой ишак устал. Утомился. Ты раздели с подушкой.

И ушла, шлепая тапками. Он отметил про себя, что после родов ноги в щиколотках пополнели…

Может быть, все дело в этом?

Он понял, что капроновая нить, которая связывает их, вдруг оказалась выбранной до предела. Отчего так? Может быть, и его щиколотки пополнели, только он не видит себя? Но разве «та Маша» отошла бы ко сну, не став слушать об опасном старике, не спросив ни слова о вечере в ИГНИСЕ? Игорь вспомнил «ту Машу» и честно сказал себе: да, могла бы. Так же могла бы, как мог Логинов презреть Чары, выгребая себя из-под обломков 11 сентября! Так же, как Галя могла впустить его в тело, выдавив тем самым из сердца.

Игорь вышел на балкон. В спутницы он взял пузатую бутыль дрянного, зато дешевого американского виски. Землю освещала розовая луна. Она оставляла наблюдающему одни намеки на деревья и дома вокруг, колтуны кустов, спины спящих автомобилей.

Балашов отпил из горлышка и поприветствовал луну.

— Как же легко достичь сиюминутного успокоения! — обратился он к ночному светилу и продолжил, уже адресуя слова невидимой Маше: — Ну как, достигла со мной непошлого счастья?

— На свете счастья нет, но есть покой и воля… Разве сиюминутный покой имел в виду поэт? К нему разве стремился? И стремился ли? — ответила за Машу луна.

— Ведь он, усталый раб, только замыслил побег, и лучшая доля лишь мечталась ему. Глотки виски — шаги к луне. Если не к освобождению, то хотя бы к воле. Было дело, ты просила увезти тебя на луну!

— Обретение воли — простейшее действие, как операция сложения. Операция сложения в двоичной системе! Просто не следует боле писать о сложном. Или вообще писать. Все, что угодно, хоть дорожным рабочим, хоть мусорщиком. Нет, в мусорщики не возьмут, там водительские права нужны, а не свободы. Может быть, через сто лет, когда вырастет новая кожа души, опять за перо… А пока — дорожным рабочим, луна и виски, и жена. И никаких смертников. Покой и воля. А может быть, теперь тебе дана воля и твой покой без него? Вот в том и беда, и не ропщи, Маша, — раз прикоснувшись к значительному, приходится делать следующий шаг к луне, иначе наказан будет твой Балашов в соответствии со взятой ответственностью, наказан либо вот таким стариком, либо падением в пошлость. Только уже в полную пошлость. Поднявшемуся выше падать ниже… Как всему цивилизованному человечеству, сказал бы Миронов… Миронов, Миронов.

И тут Балашова озарило воспоминание. Он же видел раньше старика Моисея! Конечно! Новогодняя ночь миллениума, разговоры с Логиновым на балконе, потом пьяная цезура в жизни, а потом Шереметьево. Тогда в новогоднем небе 2000 года, несмотря на петарды, также царила луна. Тогда Логинов объявил о своем отъезде, оказавшемся лишь первым шагом в цепи передвижений вовне и в самих себе. Да, тогда Логинов брезговал связью с Мироновым, предсказал мрачное будущее России. Мироновщина! Аэропорт, проводы Уты Гайст… Вот там, там появился зловещий старик! Одинокий, что Вечный жид. И Логинов с ним, скальпелем — сквозь толпу.

Значит, Андрей Андреич старика Моисея и на земле успел встретить! Вот и замкнулось колечко. Вычет по замкнутому контуру должен быть высчитан. По закону, открытому Логиновым и Балашовым, интеграл по пути, проделанному во фрактальном макромире, вернувшемся в Афганистан, равен сумме шагов в микромире, вернувшемся в Шереметьево.

С графической вычерченностью Игорь вспомнил лицо Пустынника в московском аэропорту. И с такой же четкостью явилось осознание, что Вечный жид может и быть его Смертником! Недостающий элемент почти завершенной мозаики. Тот элемент, который по логике не рациональной, не логиновской, а высшей, мироновской, приходит в руки сам, только узнай его, одолей случайное. Вот оно, разрешение тревоги, охватившей тебя перед презентацией. Больше того, вот смысл отъезда в Германию!

Больше того, вот, может быть, тот метр, которым будет измерена мера твоего таланта! И, даже больше того, та возможность счастья, которое все же не в ожидании счастья, а в разрешении, в эротическом наслаждении, в катарсисе, когда песчинка твоей судьбы пересыпается в конус состоявшихся судеб сквозь узенькую шейку современности в бесконечных песочных часах.

Балашова удивило соображение, что единственный человек из них, из тех, кого сгребла в пятерню в последние пять лет мироновщина — единственный человек, желающий счастья, — это его Дюймовочка! Что, сноб Логинов позволил бы себе хоть шаг сделать ради счастья? Что, тот же Миронов был движим такой целью? Разве Ута Гайст ради счастья вывезла раненного душой Владимира Логинова в кельнские госпиталя? Да разве сам он, Игорь Валентинович Балашов, покинул родные палестины в движении за «призрачной мечтой»? Нет, только Маша несет в себе вирус, сохранный вирус стремления к простому человеческому счастью! Хотя лучше других понимает, что ожидание счастья — счастье и есть!

Подумалось об агенте Шмидте. Не сообщить ли? Вдруг все может оказаться так просто, как только и может быть проста жизнь? Вдруг один сигнал, звонок бдительного, так сказать, бюргера — и предотвращена окажется гигантская трагедия? Игорь нашел визитную карточку, которую оставил Шмидт. Один звонок…

Почему-то он вспомнил о Гале. Как скривился бы ее рот в логиновской брезгливой улыбке… «Талант не стучит. Ни при каких трагедиях», — сказали бы ее губы, ничего не говоря.

Галя, Галя. Планета Галя… Планета Логинов… Планета Миронов… Все они, каждый со своей орбиты, не снизошли бы до агента Шульца. Это потому, что им дела нет до счастья! Каждому по-своему дела нет до мирового счастья. Среди них одна Маша позвонила бы господину Шульцу во имя спасения мира. Нет, во имя спасения жизней. Игорю на ум пришла история с Пашей Кеглером. Как она боролась за того Кеглера… Он не понимал тогда… Сердце не стало саднить от боли при этом воспоминании, но возникшее, было, побуждение разбудить Машу это воспоминание отогнало. Маша бы позвонила господину Шульцу. Только она спит. Пусть спит. Решить должен ты, Балашов. Ты должен решить, как спасать мир в малом его подобии, в балашовском локусе!

Он сел за письменный стол. Написал завещание — ничего особенного, просто распорядился судьбой своих рукописей и некоторых иных вещей. Закончив эту работу, он почувствовал себя по-настоящему взрослым. Готовым к взрослому.

Он успокоился, и, уже в спокойном духе, не торопясь, прикончил виски. Розовый эфир луны выпил рассвет.

Этой ночью не спали и боевики Черного Саата. Причиной бессонной ночи стал Мухаммед-Профессор. Моисей и Мухаммед вернулись затемно, пройдя путь домой в молчании. Пустынник был уверен, что остальные обитатели их жилища уже улеглись спать. Могучее тело Карата требовало обильного сна, а Черный Саат имел привычку раньше других приниматься за подготовку к утренней молитве.

Но Пустынник ошибся. Черный Саат бодрствовал. Он дождался их возвращения, и Карата лишил сна, усадив за нарды.

Не успели Пустынник и Профессор появиться в коридоре, как черная борода высунулась из двери соседней комнаты.

— Ну, расскажите, что знают прозорливые среди неверных?

И Профессор, переполненный впечатлениями, принялся делиться ими с командиром группы.

Он едва не довел Саата до бешенства попытками с инженерной точностью воспроизвести рассуждения Балашова о «девяностниках», и как мог удовлетворил жажду слушателей узнать, что же писателю известно о смертниках.

Но и тут Черный Саат остался не доволен рассказчиком. Профессор, по его мнению, должен был больше выяснить, что же ведомо автору про операцию «Футбол», а тот раз за разом удалялся в какие-то премудрые дебри. Мухаммед даже обиделся на Саата. Он принялся убеждать, что общее куда важнее частного. Вот тут Саату пришлось выслушать и про новую ООН, и про осиное подобие… К слову, Карат проявил недюжинное любопытство и показал завидное знание обычаев осиного улья.

— Слава Аллаху, будет кому в раю услаждать нас медом! — оборвал его даже Саат и сам испугался своих слов, прикрыл рот ладонью — разве можно в ночи так громко возносить хвалу Аллаху!

Пустынник постарался воспользоваться удобным моментом, чтобы прекратить беседу, и предложил поутру договорить, дабы мысли, коими полон Профессор, не разлетелись, что пчелы, из улья.

Но Мухаммед, испугавшись, что так и уйдет непонятым, недослушанным, неразделенным, сказал то, чего Моисей больше всего стремился бы избежать этой ночью, прежде, чем он сам в покое осознает произошедшее. Профессор поведал о случайно услышанном ими разговоре, состоявшемся между Балашовым и нелитературным агентом. Моисей не сдержал недовольного взгляда, и Саат перехватил этот взгляд.

— Что скажешь ты, уважаемый, — уже только к нему обратился чернобородый, — много ли дельного носит в себе ваш писатель? — Глаза его недобро сощурились.

Моисей не стал спешить с ответом, и в комнате на несколько минут воцарилась тишина.

— Ты точен в словах. Это достоинство мудрого воина. Молодой устат мало знает о нас… Он мало знает о нас, хотя носит в себе о нас все знание. Так и должно быть в мире подобий. Особенно о тебе, мудрый воин, — погрузил в черный Саатов зрачок по самую рукоять кинжал ответа Моисей Пустынник. Эй-х, рано завел эту песню Мухаммед, рано еще проводить межу между ними, смертниками последнего шага, но после произнесенного Мухаммедом уже неизбежность властвует в жилище Черного Саата!

Вновь воцарилась тишина, только теперь все, не только двое, пили глотками ее морозный эфир и слизывали с губ вкус полыни.

— Ладно. Переживем ночь в молчании, — змеей прошипел Черный Саат.

— А я бы разводил пчел в раю, — на свой лад решил разрядить напряжение Карат.

Моисей представил себе Карата, расхаживающего по райским кущам в полураскрытом халате, обнажающем волосатый торс. А за ним послушно жужжат такие же мохнатые пчелы.

— Они пережалят гурий, — усмехнулся Пустынник, вызвав разочарованный вздох в широкой груди.

— Доброй ночи, уважаемые, — произнес командир, стараясь в бархат голоса упрятать сталь, но не один Моисей, а все уже понимали, что ночь у Саата выдастся неспокойной.

— Саат после смерти мудрого брата желчь пускает. Что он меня как на допросе мучил? Что на тебя вскинулся? Или он боится молодого писателя? — обратился к Моисею Мухаммед, лишь оказавшись в своей келье.

— Черный Саат — умный Саат. Помни это, Профессор. Не твоим умом умный, а умом хищника. Не в молодом устате опасность распознал, а в тебе и во мне! Теперь у нас с тобой одна ночь. Только одна ночь.

— А потом что? — прошептал Мухаммед. Слова Пустынника испугали его.

— Потом берегись Черного Саата. Ночь тебе на то дана, чтобы решить, где ты. С кем ты. Кто ты.

— Еще раз? Я уже решил однажды.

— Каждый раз. Каждый раз. Идущий к восходящему Солнцу не придет на восток. Даже Солнце совершит круг, а восток остается востоком. Только твоим выбором.

— Между кем ты предлагаешь выбирать, Пустынник? Между тобой и Саатом? Но ты не предложил нам сойти с пути нашего, ты не указал на ошибку нашего маршрута, ты и не зовешь к иному востоку! В чем же выбор? Твои слова пугают меня, я в растерянности, уважаемый Пустынник.

— Не между мной и Черным Саатом. Хотя что Саат… Тогда уже я и Одноглазый Джудда… И то не между. Нет, Мухаммед, решай, остаешься с Одноглазым Джуддой или готов поверить молодому писателю?

— А ты сам? А?

Инженера-афганца бросило в жар от ужасной простоты вопроса, который поставил перед ним старший боевой товарищ. Неужели Пустынник допускает, что все еще может быть осуществлен выбор между путем, в который отправил их Одноглазый Джудда — и они все уже тогда добровольно его выбрали, — и неясными представлениями писателя из стана врага, который тем более никак не настаивал на наличии иного спасения. Но, оказывается, Моисей Пустынник иначе услышал Балашова? Так услышал, что поставил под сомнение прежний выбор? И ведь простота, ужасная простота в том, что проще выбрать раз и следовать за солнцем, но чтобы прийти на восток, придется каждым шагом совершать новый и новый выбор.

И еще ужас в том, что Мухаммед по-прежнему не видит этого выбора. Ужасная простота вопроса в том, что он снова задан о готовности к надежде. Он задан о последней готовности к земной надежде, о том, чего пуще смерти и неудачи боится Черный Саат!

Мухаммед опустился перед Пустынником на колени и приложил губы к коврику, на котором стояли стопы.

— Ты думаешь, мне проще, чем тебе? — спросил Моисей.

— Ты мудрее меня. Ты мудрее людей Книги. Ты сто крат мудрее Черного Саата, и, — Мухаммед понизил голос до самого тихого шепота, — ты выше Одноглазого Джудды! Укажи мне, куда идти, и я пойду за тобой!

— Я не пророк, а ты не раб, чтобы следовать за прахом ног моих. Ты ученый человек, ты полмира обошел, и уши твои слышали мудрости ста языков. Освободи меня от выбора за тебя, мне самому лишь ночь дана на свой выбор. Я считал, что пробудить человека признанием подобия себя с лучшим в себе смогу лишь, проведя его через худшее. У меня есть еще одна ночь…

Но и после этих слов инженер не отступил, столь велик оказался его испуг остаться одному перед утром, которое могло разделить их пути.

— Я не прошу вести меня, почтенный Керим! Но ради моих близких, ради тех, кто нами оставлен в нашей родной земле, помоги мне не изменить им. Их памяти. Мне не хватает силы зрения, чтобы выверить будущее по жизни, не по смерти.

Но Пустынник отстранил его.

— Ночь не моя собственность, не моя сестра. Ночь и твоя. Ты можешь быть счастлив, ты можешь преисполниться гордости: такая наполненная ночь стоит и жизней, и дней. Оставь страх отступиться. Ни ты, ни Саат, ни Карат и ни я не совершим отступничества и предательства. И для тебя, и для меня смерть равна жизни в той же мере, как левая рука равна правой. В той же мере. И в той же мере, как день для безглазого равен ночи. Выпей эту ночь, и ты станешь мудр. Потому что до этой ночи ты не был одинок. Не был одинок так, как станешь. Одиночество — добрый кузнец. Оно выкует в тебе выбор. Не я. Но и не Саат. И не Джудда. Все равно ты не Саат, ты тот, в ком не умерла надежда.

Он задумался, и Мухаммед ждал следующего слова, которое могло открыть путь, но тот так и не произнес ничего, а растянулся на жесткой напольной кушетке, наложил ладони на веки и ушел в сон или в мысль.

Мухаммед, предоставленный самому себе, устроился на коврике и принялся молиться. Он просил укрепить его силой и дать ясность, как ему быть завтра. Молясь так, он не мог избавиться от мысли, что в его случае, именно в его случае, и именно сейчас одна его просьба противоречит другой, и Аллах накажет его за это. И он решился просить об ином. О том, чтобы Бог ответил ему, желает ли он наказания такого человечества, которое выковалось из воинственного племени животных в котлах кропотливых городов в род железных людей, в разумных людей, летящих в космос и буравящих землю насквозь! Наказания за заносчивость, наказания за забывчивость, что же есть истинная жизнь, осененная верой в Человека — так объяснял в словах необходимость их жертвы Одноглазый Джудда. Или богоугодно иное решение — тот «пчелиный путь» к пониманию нужды истинного человеческого ядра, истинной свободы, пробуждение Человека, объединение в едином ядре талиба и человека космоса, о котором и не сказал писатель, да услышал Пустынник?

Сон не сразу овладел и соседями. Карат только изготовился всхрапнуть, как Черный Саат вспугнул огромную серую птицу его сна.

— И тебе не чужды сомнения? Ответь тихо и сейчас, я должен знать перед завтрашним днем, что могу рассчитывать на тебя.

Тельник не понял, о чем спрашивает командир. Что должно произойти завтра? И с какой стати у него могут возникнуть сомнения? В чем?

Карат был по-крестьянски не глуп. Он заметил, что с Мухаммедом-Профессором нечто происходит, но — опять-таки в силу крестьянского умения упрощать сложное в жизни — он решил, что это дело между самим инженером и командиром. Что же до ходов Пустынника, то тут Карат уже давно держался на почтительном расстоянии, пребывая в убеждении, что мыслей устата ему не постичь, хоть изучи он все премудрости земли. А еще он считал, что без старика им не осуществить того, зачем они оказались здесь. Только со стариком они окажутся в раю мучеников, как обещал Одноглазый Джудда.

Карат торопился в рай. Он не готов был бы словами объяснить причину этой спешки Черному Саату (как ни за что не стал бы растолковывать тому резоны, по которым столь высоко оценивал роль Пустынника в их операции), но про себя знал, что устал носить свое тяжелое тело по земной коре. Судьба воина привела его из края разорения в благополучный край, и, казалось бы, тут-то не торопи ее, бери пленниц, наслаждайся трофеями… Но нет, сладости трофеев радовали его, но не насыщали и, — он знал это «верхним» умом, тем самым «верхним крестьянским умом», — что уже и не насытят. Отчего — он старался не задаваться вопросом, только в душе гордился этим, особенно в присутствии старика Пустынника…

Итак, Карат не стал вдаваться в долгие рассуждения и ответил просто:

— Я с тобой. Твой брат и тот, кто принял его на небе, будут гордиться нами!

Карат торопился в рай!

И Саат, успокоившись за судьбу этого фронта, отпустил большого человека в сон. Только тот не заснул, а лишь притворился дремлющим. Он предался мечтам о рае. Ему чудились горы, курящиеся голубой испариной, виделась долина, богатая быстрой речной водой, и еще поле, черное от рыхлой земли. Такой рыхлой, что ее можно было черпать босыми ногами, идя за плугом.

Он представлял себя, медленно шагающего за собственным волом — особенно медленно рядом с шустрящей водой — вола выделил ему ангел за земной подвиг. А тело лишено усталости веса. Ангел освободил его от проклятия, утомившего жить на земле — боли в ступнях, при каждом шаге, каждом шаге!

Он вспомнил лекарей, врачевавших его за годы странствий. Кто вспоминает женщин, встреченных в пути, а кто — лекарей. Такая судьба… Вспомнил и немецкого врача в городе Фрехен. Врач не был ангелом. И он никак не мог освободить от этой напасти. Он не раздражался в отличие от афганских и пакистанских госпитальных фельдшеров, но также в отличие от них он и не собирался избавлять пациента от недуга. Он выписывал мазь от ревматизма, не поднимая глаз, отмечал что-то в кондуите и вызывал следующего. Немецкий лекарь, разве ты мог взять в толк, что в твоих ученых руках ты мог удержать на земле пациента, от боли стоптанных ступней спешащего в рай и желающего побольше забрать с собой рыхлой черной земли! Ревматизм!

Вот бы немецкий врач попал на стадион в тот «их день»… Может быть, одарить его билетом?

Карат из Гельменда оставил мыслью эскулапа и вернулся на землю. Ту райскую рыхлую землю, коей наградит его Аллах за веру и ратную верность. Нет, рай не обманет надежд крестьянина из Гельменда, потому что куда же еще может пристроить бог одинокого селянина, как не на поле? Не надо там, на своей райской делянке, ни выходного дня, ни молитвы, ни праздности, ни мороженного…

Потом Карат задумался о том, что давно занимало его мозг: заходит ли в раю солнце, сменяет ли его луна, приходит ли за летом зима. Селянину именно в раю особенно важно ориентироваться в этом. Каков там порядок, каков устав года?

Один лишь человек мог бы просветить его. Цепкая на необычное память сохранила слова Пустынника, сказанные не ему, но словно к нему обращенные. «Мы не идем по дороге времени. Мы и есть время! Время — то единственное, что соединяет землю с раем». Только гельмендец робел перед этим человеком и знал, что не решится спросить его о райских летах и зимах. Уперевшись в твердую преграду, Карат заснул.

Когда Черного Саата достигло известие о гибели старшего брата, он испытал облегчение. Некому теперь на целой земле проверить, справится ли он с великим заданием, некому предать его позору, если он, в силу обстоятельств, не осуществит задуманное.

Долго потом замаливал слабину свою перед Аллахом Саат. И понял, что замолил, когда пришла на смену стыду и досаде на себя радость иного рода, и пусть назовут ее тенью тщеславия те, чьи глаза покрыты бельмом робости. Теперь не Одноглазый Джудда, а он — первый в ответственности за возмездие неверным и за очищение. За отряхивание правого от неправого. Об уходе брата он не печалился. Тот завершил свой путь, судя по всему, по своей воле, ногами стоя на земле. В стане врага и с жизнью врага в руке.

Но когда полнота ответственности, возложенной теперь только на его плечи, была им принята и осознана, дни его стали тревожнее, и без того подозрительный, во сто крат подозрительнее стал глядеть он на окружающих, на товарищей. Во сто крат более суровой мерой стал вымерять и себя, и их. Когда уходили его соседи на найденные ими рабочие места, он принимался продумывать, что должно сделать, если даст слабину, если пожалеет сей инженерный мир Мухаммед-Профессор, или если умрет от сердечного порока Пустынник, или же, что того хуже, откроет в лабиринте скрытого под кожей мира возможность жить на этой земле, или — и это казалось невероятным, но пугало больше прочих страхов — если его тельник Карат отвернется от него. Саат не забыл про мороженое в Москве.

Саат готовился и заготовил планы на случаи всяческих измен, в том числе и тельника, только каждый день, обращаясь к небу, просил оставить ему не Профессора, не Пустынника, а Карата.

И когда могучий селянин успокоил его и отошел ко сну, Саат укрепился в готовности вести дело к окончательному выяснению позиций. Ибо настанет завтра… Черный Саат не сомкнул глаз этой ночью.

Долго они шли к последнему чаепитию перед последним выяснением позиций. К точке невозврата. Noreturnpoint. Дальше — смерть или смерть. С того дня, как он в первый раз схлестнулся с Пустынником, прошли годы, и каждый из тысячи дней он представлял себе их будущее выяснение позиций. Но то было до смерти брата, а теперь ответственность иная, Пустынник! Саат желал этого выяснения, как больше жизни желает ясности узник, томящийся в ожидании решения своей судьбы неторопливыми судьями, как настоящий мужчина, муж, желает узнать наверное, изменила ли женщина!

Но Саат не торопился. Он опасался прямоты и невероятной хитрости, сочетавшихся, по его мнению, в старике — так он расчленял на составляющие то, что другие полагали мудростью Керима.

Саат дожидался толчка извне, чтобы сказать: все, с этого дня и до конца я — ваша вера! Высчитывал, сможет ли произнести такое при Пустыннике, который паутинами толкований способен запутать людей, как мушек, и убедить в сложности простого, в оборотности прямого!

И вот теперь день настает. Живая угроза их делу рядом с ними, она сама объявила о себе, как будто ее устами бог обращается к ним с предупреждением и побуждением.

Пусть покажут, что готовы к главному, пусть докажут, что не размякла воля хлебным катышем ни в молоке Москвы, ни в пиве Кельна. Пусть убьют писателя, прознавшего про их пути.

Саат пока не стал задумываться о том, как ликвидировать Балашова наиболее безболезненно для группы. Он больше думал о том, что писатель счастливо послужит пробным камнем, проверкой для выявления слабого — того врага, что притаился в них самих. Опасность, исходящую от этого врага, Саат считал куда более серьезной, чем угрозу «засветить» группу.

Слава Аллаху, его главное оружие, его Карат, по-прежнему в его руках. Но не смутит ли в последний миг своими речами простомыслого тельника Пустынник? И станет ли смущать?

Командир снова и снова, до самого утра и после, когда отправились шахиды на мирные промыслы, будоражил воображение, представлял себе вечернюю сходку.

Сходка шахидов произошла на свежем воздухе, на поляне парка, огромным полукругом охватившего правобережный Кельн вдоль талии его внешнего кольца. По дорожкам порхали бегуньи, жужжали спицами велосипедисты, гордо прохаживались собачники, а четверо афганцев устроились под липой, равноудаленной от путей, проторенных людьми.

Солнце тяжелым корольком закатывалось за тучку, что божий зрачок за огромное веко, но поздние городские сумерки не спешили наплывать на город.

Афганцы сидели на циновках вокруг термоса, наполненного крепким чаем. Перед каждым чашка, но чайный джин не торопился покидать теплый сосуд. Хозяином джина выступал Черный Саат. Он держал речь.

— Благодарю вас, братья мои. Пришло мое время принять решение, и я собрал вас, чтобы прежде испросить совета…

Мухаммед-Профессор и Карат одобрительно склонили затылки и провели ладонями по бородам. Пустынник остался бездвижен. Казалось, уши его залиты воском. Но Саат знал за их мудрецом такую манеру и был уверен, что тот слышит и понимает каждое его слово.

Саат восседал подбоченясь, кулаки уперев в бока, а когда говорил, правая ладонь, сложенная в щепотку, носилась передо ртом, словно тяжелая парусная лодка под переменчивым ветром.

— Мы готовились. И мы готовы сокрушить вражеский собор, — вел он свою речь, в которой на родном языке повторил то, что они все знали, — об их миссии и о врагах, главным оружием которых служит разврат, искус механического Бога и убеждения, что они наделены правом улучшить мир, не улучшив человека, не приведя его к покорности Богу.

Когда командир группы произнес слова о покорности, Мухаммед-Профессор отвел взгляд от него. Ему пришло на ум крамольное: не Саат ли тот грубый наблюдатель, такой же грубый, как вторгшийся шурави или американец — тот грубый наблюдатель, который одним взглядом на заветное нарушает хрупкий мир осиных связей и подобий, одним прикосновением указующего слова-перста лишает пыльцы цветок того целостного, которое лепестками окружает человеко-бога, о котором мыслит Керим Пустынник? Не равен ли в том и сам Саат шурави и пиндосу, подтверждая принцип, что подобное лечится подобным?

Саат, словно уловив флюиды оппортунизма, устремил черный огонь своего взгляда на Мухаммеда:

— Пора действий настала. Враг рядом. Вчера вы, бдительные братья мои по оружию, встретились с ним лицом к лицу. И я обращаюсь к вам: кто остановит его? Кто из нас убьет писателя-шпиона, пока тот изворотливым умом не дошел до нашей тайны, не донес на нас? Ждать нельзя, наша встреча с ним — указание самого неба. Кто и как, братья мои?

В зрачках Пустынника мелькнула белая молния. Он кашлянул в ладонь. Остальные обратили к нему взоры. Но старик как ни в чем не бывало прикрыл веки. «И хорошо», — обрадовался Саат.

— Что думаешь ты, почтенный Мухаммед?

Профессор поправил очки, сползшие на середину носа. Он их получил совсем недавно из рук внимательного немецкого окулиста, и обошлись окуляры ему даром, расходы оплатило немецкое государство. Думая этой ночью о многом важном, он не позабыл и об этих очках. И только упрямую муху мысли о неизбежном вопросе, который поставит перед ними Черный Саат, он гнал и гнал от себя. А вот она села на самый нос.

— Я не имею опыта в убийствах, Саат. Мне приходилось подрывать целые отряды врагов. Доводилось стрелять в бою и из засады. Я резал их кадыки длинным даламанским ножом и вонзал короткую финку в их спины, под самое сердце. Но таиться этого мне не было нужды, и я не сумею скрыться. Что толку убить маленького писателя и попасться перед большим делом? Я выдам нас всех, — так ответил Мухаммед командиру.

Но Саат был готов к такому ответу инженера.

— Ай, брат мой! Мудрейший Керим одним пальцем умеет усыпить двуногих животных навечно. А Карат? Плевком из бамбуковой трубочки на 30 метров поразит он врага в доверчивую шею. А ты сам, взрывник лучший из лучших, разве не подложишь коварный фугас под его машину? Я многое обдумал. Пять лет я смотрю их новости и криминальные хроники, хотя вы упрекали меня в безделье! Здешняя полиция ищет хорошо, но долго, если только убийца не попался на месте или не снят на видеокамеру. Годы пройдут, пока тебя схватят. К тому же евреи здесь — вне подозрений. А наше время — девять месяцев. Мы пустим их по ложному следу. Они придут за нами тогда, когда о нас уже будет знать весь мир, а мы будем наслаждаться в окружении гурий! Или тебя смущает сомнение иного свойства?

Мухаммед в надежде на подмогу обратился взглядом к Пустыннику, но тот так и оставался в безучастии, с прикрытыми веками.

Профессор нервным жестом вскинул очки. Что ж, Саат, значит, быть тому!

— Не ведающий сомнения не знает и убеждения. Да, я познал боль сомнения, и эта боль равна боли от потерь наших. Мне не найти слов, чтобы вымерить ими уважение к такому воину, как ты, мой боевой товарищ, к твоему старшему брату, отправившему сюда ничтожного Мухаммеда. Но ты же укрепляешь меня не в твердости, а как раз в сомнении моем! Нет, не прерывай моих мыслей, они сейчас — ноги, которые несут иноходца либо к смерти, либо к цели. Я хотел правды и хотел справедливости. Враги отняли мою землю, мой город, где правда пахла цветами. И я убивал их. Враги лгали, и я убивал их. Мы решили, что логово врага, укравшего запах цветов, — в его городах-головах, и я пришел сюда, чтобы взорвать их висок болью, чтобы изнутри черепа услышали они звук рвущейся из меня крови, и ушли из моего города. Только твою ненависть ко всему, что создано тут трудом рук, покрытых мозолями так же, как покрыты ими были руки Карата, я не готов разделить с тобой. Пусть стоит их собор из черного камня. Люди строят ступени в небо, и те из них, которые сумели уложить пуды камня, те, которые выдумали эти своды, вызвали во мне уважение. А их железные кроты, роющие подземные ходы? А их больницы для бедных? А очки? Да, во мне живет сомнение, — голос Профессора истончился, вытянулся в нить, борода вздернулась, — не слеп ли инженер Мухаммед, который обрушит чудесный полукруг футбольного дворца! Я играл в футбол еще против русских, в тот год большого перемирия, который заключил с ними Ахмадшах. И это не помешало нам в тот год, по весне, отогнать русских от Панджшера к самому Кабулу. Стал бы Ахмадшах взрывать футбольный дворец, или нет, то мне не дано знать, но мне дана убежденнось в том, что наверняка не стал бы он убивать писателя.

— Потому он и лежит в Панджшере и остался Львом Панджшера, и русских дальше Кабула не гонял. А наша война полыхает на земле неверных! — ворвался в речь Мухаммеда Саат. Он бы продолжил, он бы разметал слова Професора перьями по ветру, но Пустынник провел неспешной ладонью поверх лба, и командир осекся. Мухаммед поспешил продолжить, но говорил уже сбивчиво, о второстепенном, побочном, словно сам страшась коснуться главного в своем сомнении.

— Отчего нам не взорвать казарму, отчего не взять с собой жизни их солдат, ведь их солдаты сейчас пришли на нашу землю… Отчего дворец футбола? Казарму взорвать не легче, чем дворец. Но я понимаю… Солдатам положено умирать, и страх не наполнит чаши их городов, если мы их солдат позовем за смертью… А тот русский журналист, который у нас играл в шахматы? Он многое понял о нашей земле. Он ходил по ней собственными ногами, но без автомата. Он хотел учить моих детей точным наукам, а не их безбожной вере, и он не желал стрелять. Не он убил мою жену, не он убил моих сыновей…

— Они все такими были! Красные все хотели учить. С моей матери чадру сорвали… Не те, кто с автоматом, а те, которые учить хотят, страшнее, брат мой! И новые, эти. Учат нас правоте, когда их желудки источают зловоние лжи!

— Я простил его. Журналиста я простил. У меня нет сыновей, но я бы желал, чтобы научились строить такие дворцы, создавать такие машины, как умеют ученики ихних медресе. Журналист был на пути к правде о нас, но ты, Саат, захотел убить его. А теперь писатель. Да, меня тревожит сомнение… Я не хочу уйти в ненависти. Я хочу покинуть этот мир в надежде. А еще лучше, взорвем казармы. Две, три, четыре! И оставим дворец футбола…

— Твой ум помутился от близости к евреям! Пять лет мы готовились. Мы изучили футбольный дворец, мы проникли в его недра, мы пронесли необходимый материал и спрятали его в схронах. Ты, уважаемый Мухаммед, сам в дорожной суме тащил из Москвы коробки богатых на серу русских спичек, кабели, марганцовый порошок. Я вез магнитные сердечники. Керим два года создавал тайники на газоне у поля. Карат закладывал заряды в свежий бетон! А кто пустит тебя к казарме, Мухаммед? И зачем взрывать солдат здесь, когда это делают наши браться в Кандагаре и Газни? Не забывай, мы пчелы-солдаты, и тот, кто ведет нас в бой, знает, куда ужалить больнее медведя, чтобы он убрался восвояси. И я знаю, куда, когда и за что. Я знаю цену своей ненависти, и мой ум не смутить шайтану. Брат мой.

И тут в разговор неожиданно вмешался тот, от которого этого меньше всего ждали.

— Давайте взорвем евреев! — громко произнес Карат. — Давайте пустим на воздух еврейский храм. Один из нас может справиться с этим, и Аллах не накажет нас. И сразу затем — стадион! А?

Черный Саат в отчаянии всплеснул руками. Ну отчего Аллах всем наделил тельника Карата, но позабыл про ум?

— Смотри, Карат, невзначай нас не подорви раньше срока. Забыл, кто мы здесь? — постарался пошутить Мухаммед.

Даже бронзовый Пустынник открыл глаза и продлил на губах улыбку. К нему-то и обратился заметивший это движение Саат.

— Что скажешь ты? Кто и как уничтожит помеху?

Мухаммед-Профессор взглянул на старика с надеждой. Он был убежден, что из уст устата вот-вот прозвучат сильные слова, которые сумеют пробить лобовую броню самого Черного Саата. И писатель останется жить.

Пустынник погладил длинными пальцами колени, как будто унимая ноющую боль, и ответил Саату:

— Скажу. Но наберемся добродетели терпения, памятуя о мудром двугорбом животном, запасающем воду на долгий путь. Настал, наконец, и мой час, и я созрел. Я, Керим Пустынник, чей отец родом из Герата, я возьму на себя писателя. Я заберу его в иной мир. Нет, не спеши возмущаться, мой друг Мухаммед. Я объясню, почему сам желаю взять жизнь писателя. Саат, ты произнес верные слова. Мы стали воинами, и не мы выбираем наши цели. Мы выбираем пути. Верные слова, но что значат они? Ни ты, Черный Саат, ни ты, Карат, — не военные, и не были ими ни во времена шаха, ни при Дауде. Мы — партизаны, армия моджахеддинов. Собрались, чтобы защитить землю, свободу, веру, или иное и каждый свое — об этом я еще скажу слово — и по своей воле мы ушли в горы и в пещеры. Мы афганцы, свободные люди. И не арабу, не Назари овладеть временем нашей войны. Девять месяцев, девять лет, девять веков… Не преувеличивай значения нашего дела и не преуменьшай значения нашего духа. Не мы, так другие совершат то, что должно совершиться по воле наших воевод и с именем Аллаха на устах. Но воле, но духу нужны не приказы. Сюда нас привела наша свобода, наш выбор. Та свобода, которая есть ограничение пути к себе-богу среди всех путей…

Карат согласно огладил бороду. Конечно, прав Пустынник. Какие они солдаты. Солдаты в форме, в шерстяных куртках, им есть дают по норме, как в зиндане. А они — моджахеддины, свободные воины. Прав Пустынник, хотя не ясно еще, к чему он ведет.

Мухаммед тоже ждал продолжения, сердце его томилось в тревоге. Саат слушал так внимательно, как должна быть внимательна собака при встрече с кошкой. К нему-то обратился Пустынник:

— Ты хочешь порядка в наших рядах, достопочтенный Саат? Ты командир. Но не много ли в тебе стало арабского?

— Ты сам говоришь, что здесь мы по воле нашей! По выбору сердца, свободного от нечистоты.

— Свободного? Подумай, и вы подумайте: что бы стало, если бы все наши братья совершили в один день то, зачем здесь ты? Нет, не этого желают ваши полководцы. Мы, по их замыслу, мины на гигантском поле. Они хотят долго играть с врагом, пугать его видом хлещущей крови и оторванных конечностей, получать выгоды, идти на уступки и пополнять казну. И если средоточие твоей свободы в великом взрыве, который поразит мозг врага, то не обольщай себя ложной надеждой — не велика твоя свобода, не больше косточки в кзыл-ординской дыне. Тот, кто заложил тебя сюда, откроет тебя врагу, если так нужно станет в его игре. Что, если завтра не нужен станет большой взрыв в Германии? Немцы терпеливы, но немцы и сговорчивы, да и легка немецкая земля для закладывания следующих мин.

— Что ты говоришь, Керим? Ты ожидаешь предательства?

— В игре нет предательства, если ты — бомба. Если будет надо, то отдаст тебя Назари немецкой разведке. Бомб у него в достатке.

— Мой брат унес с собой нашу тайну. Зия Хан Назари уже не может остановить меня. Даже он и его арабы не в силах уже.

— Разве? А кто обеспечивал паспорта? Разве не хранится твое прежнее имя в подвалах пакистанских служб? Нет, Саат, умерь гордыню — твоя свобода только в мечте об осуществлении!

— Зачем очерняешь ты подозрением Великого Воина Ислама? Зачем делаешь это теперь, за шаг до цели?

— Что ты, Саат! Совсем напротив. Я хвалю его и других, скрытых от моего глаза за его именем. Они ведут игру войны искуснее, чем вел бы ее я. Их враг все глубже погружает лапу в улей, где расставлена западня, и всему свое время. Они отвратят врага от наших земель, от природных богатств, они отведут угрозу чумы, прячущуюся во вражьем упрощенном образе мыслей. Я приветствую их игру. И разве жертва даже такой сильной фигурой, как ты, Саат, может опорочить их дело клеймом предательства?

— Их враг — мой враг! Наш враг. Какие верные слова ты произнес! Упрямая чума их неверного образа мыслей! Вот чума!

— Не спеши, Саат. Я просил нас запастись водой терпения, ибо в терпении — добродетель партизана. Не спеши. Ты и так уже едва не перегнал Всадника Времени! Ты и те, кто ведет войну с неверными ли, с захватчиками ли, с империалистами ли — как их назовет араб ли, афганец ли, перс ли — знаете, за что мир лишать мира, за что лить реки крови. За воду и хлеб, за золото нефти, за власть, за верность Богу! Ты, Черный Саат, из тех, кто воюет за веру. Но мне, Кериму Пустыннику, этого стало мало! Большие войны, войны, не игры, ведутся за понимание! Люди плохо понимают, за что воюют на самом деле, они не знают, что поднимаются в бой ради рождения нового понимания! Аллах терпит кровь для того, чтобы хотя бы в войне родилось понимание такой жизни, которая соответствует величию Человека. Человек нынешний склонен довольствоваться придорожным репейником и засыпать на долгих переходах. Тогда войны толкают человечество под зад, как погонщик ишака. Но ишак остается ишаком! Неверные… Неверные и рады быть верными, но только не знают, в чем их порок. Они радуются созданным ими умным машинам, освободившим их от тяжкого труда, так же, как радуется им Мухаммед, как восхищается ими Карат. Они считают свои пути верными, потому что выбрали в качестве меры легкость жизни, сытость и свободу не быть убитым. Съеденным. Ишак всегда выбирает самый короткий путь. Так распорядилась им природа. Неверные и рады стать верными, но только обогнали сами себя, они уже понеслись к звездам, быстрыми машинами они останавливают часы — я верно разобрался в физике быстроты, ученый мой брат Мухаммед? — они уже несутся к звездам, а сами не владеют даже осиным подобием, и не умеют увидеть простейшего пути к добру, которое есть лишь полное единение всего того, что мы называем злом.

— Разве не вера — простейший путь к добру? — Черный Саат поежился и сменил позу.

— Простая вера — не путь, а соблазн.

— Я не понимаю тебя!

— А я понимаю! — перебил Саата Мухаммед-Профессор. В нем зародилась надежда, что Пустынник все-таки выйдет его союзником.

— Все ясно тому, кто обрел ясность, — продолжил Пустынник, преодолевая голосом возникшее препятствие. — Ясность и есть свобода. Каждый свободен в меру обретенной ясности. И кажется, что нет способа сравнить. Свобода, моя свобода, за которую я хочу победить — она в преодолении случайного. Хаос — кажущийся триумф случайного. Хаос — когда близкое сейчас через миг обращается в далекое, а то, что вчера было противоположным, прибивается к тебе. Круговерть. Но это ложь. Уловка тех, в ком веры не больше, чем в павиане, носителе бороды. Хаос — кажущееся торжество случайного. Мне не хватало последнего знания, и вот человек из противоположного дает мне этот ключик от последней дверцы. Человек из противоположного произнес слова об осином подобии. И я познал свой путь во всей цельности, от начала смысла до его конца, от себя случайного до Джинна Моего моста. Значит, я нашел свою половину в противоположном, и могу вместе с ней восстановить целого себя и уйти в добре… Мне не хватало знания о подобии. Теперь мне не хватает только одного — премудрости, объединяющей время и любовь… Того тайного хода, который ведет Джинна Моста прямо к Нему… Не следует перебивать меня сейчас, Черный Саат… Хаос — лабиринт, порядок в котором не объять не ведающему ясности. Ни умом, ни глазом. И сердце замрет от страха хаоса при виде случайного зла, копошащегося в желудках жертв! Но есть другое! Есть осиный глаз, единый глаз улья, глаз, единящий подобием сиюминутное с вечным. В нем мера ясности — это обратная мера к случайности. А снятие с сиюминутного чешуи случайного — это преодоление зла, прояснение хаоса, обретение свободы. Это добро. Писатель — моя мера ясности, моя плата за избавление от случайного, мой риск. Твой брат, Саат, постиг таинство нашей войны — человеку предстоит вспять развернуть Всадника Времени, и понять своего врага. Это и есть победа.

— Святы слова твои, мудрейший Керим! Зачем убивать путника, идущего по пути понимания? — воскликнул Профессор, но говорящий и его усмирил строгим жестом.

— И ты не спеши… Ты рано воспрял мелким духом, Мухаммед. Ты не знаешь еще, куда я веду. Это Черный Саат уже угадал мой путь. И оттого в его глазах я читаю тревогу. Не тревожься, командир, я не помешаю твоему пути. Ясное никому не помеха! В том все дело, в том и ответ. Не помешаю тебе сказать слово в войне, которая идет с тех пор, как решил человек, что придумал порядок на земле, при котором он отличается от зверя больше, чем от Бога. Когда красные принесли в мой край правду тракторов и городское счастье нищих, я убивал их, только угадывая, но не понимая, в чем опасность их веры, в чем ложь их свободы. Мы называли их ворами, но ведь лучшие из них мечтали не взять, а дать? Лучшие среди них были поначалу честнее наших мулл, да простит меня Аллах за его служителей. Но их-то мы и отстреливали первыми из метких наших «буров», их-то резали в первую голову. А знаешь почему, Черный Саат? Твоя память ведь хранит то красное время!

— Да, помню. Верно говоришь, они безбожники. Жаль, не всех перебили. Они женщинам оголили лица, они открыли ворота коннице разврата, они ставили к стенке мулл. И в отворенные ими ворота вошли тьмы и тьмы неверных…

— Разве, Саат? И вошла в отворенные врата тьма неверных, но разве не препятствовала та тьма распространению зла, против которого сегодня стоишь ты, против того, которое зовешь ты сегодня чумой развращающей свободы? Разве не называли красные нынешнее зло уже тогда чумой разврата, чумой ложной свободы злата? Но мы уничтожили, извели их и теперь сами стоим на их месте, Саат! Уничтожь орлов, и станет пустыня царством сусликов! И уйдут эти, и мы уйдем, и встанут другие, и продолжится круг жертв и хищников. Аллах не желает правды. Он требует от нас большего. Иначе он давно подарил бы нам рай.

— Чего же, по-твоему, требует он от мусульманина, как не истинной веры?

— Но с каждой войной все сложнее…

Пустынник прервался. С изумлением боевые его товарищи разглядели на его лице выражение скорби, достойное слез. Хотя веки и скулы его оставались сухи. Едва не сорвались с его сухих уст слова сомнения, — того сомнения, которое зародилось в его сердце после столкновения с нацистами в Кельне, когда в самое ядрышко мозга проник холод медного, нечеловечьего, яйцеголового. Проник, и не оставлял, не оставляет его — как будто он принимает роды (случилось и такое во время войны), а из лона выползает механическое существо… Это не просто дополнение к ним, к шахидам Всадника Времени, это не просто симметрия половинок зла, которым в сложении надлежит восстановить благо… А что это тогда? Пустынник не нашел ответа, он ищет, ищет ответ, и не готов… Только об этом разве можно рассказать им, его спутникам, отставшим, застрявшим в прошлом веке? Керим едва не поддался слабости поделиться с ними своим сомнением, — и для мудрого и для юного равное испытание — хранить при себе свои сомнения — но сдержался — не поймут. И то, что он хочет сказать про их дело и про писателя, тогда тоже не примут.

И Пустынник продолжил и без того непростую свою речь:

— В самых честных среди красных, а потом среди шурави я угадывал страшную опасность, потому что видел в них воров, которые украсть желают не у меня, а меня. Меня, то ухо, в которое земля моего Герата шепчет слова вечной любви небу, то ухо, в которое произносит небо слова завета моей земле. Меня, мое таинство связи со звездами.

Мухаммед и другие подняли лица к небу. Теперь темнело.

— Не за веру воевали, Саат. То была наша война, и нам в голову не приходило отправляться в чужие земли, там обвязывать пояса тротилом и взрывать их города! Почему? Ты хочешь воевать за веру, и ради того стал бомбой Зии Хана Назари. Но разве Назари ближе меня подошел к ясности земли моей, разве лучше меня он расслышал звуки завета, посланного только моему уху? Разве ближе он к премудрости осиного подобия, чем мой брат Мухаммед, чем Карат? Чем писатель, подаренный мне на закате дней в знак окончания утомительного, но обязательного пути? Разве ближе Аллаху молитвы муллы, чем думы гератского крестьянина, стирающего босыми ногами камни на пути между вечностью и корявой его землей?

— Тогда зачем ты со мной согласился, Пустынник? Зачем покинул нашу землю? Искал бы достойную смерть там, — без вызова, упавшим голосом, спросил командир.

— Ты получишь ответ, Саат. Ты получишь ответ. Придет время, когда и шахидов Великого Воина Ислама примутся изгонять из наших с тобой краев моджахеды, партизаны простоты. Те крестьяне, чья доля — перемалывать ложь и ереси в прах времени. Или… Или исчерпается смыслом наша земля и зачахнет! И тогда ясности не одолеть хаоса, и гибель постигнет человека, и не дойти ему до себя свободного! Но ты до этого получишь ответ!

Саат отчего-то вспомнил двух чеченцев, которые вели их через Кавказ в Москву. Вспомнил черную, как рыбий глаз, Астрахань. Вспомнил, с какой надеждой он ожидал возвращения старика Керима из Назрани. Какие хвалы возносил он небу и старшему брату за то, что тот отправил с ним лучшего из лучших! Он вспомнил это, и до него дошла мысль Пустынника. По крайней мере одна из его мыслей. Были высокомерные чеченцы, жаждавшие трупов русских, и вышли они перед Пустынником бесперыми птенцами, а теперь он сам, командир Саат, стоит неизощренным, голым юнцом, сжимая к кулаке кинжал ненависти, кинжал, ненужный в лабиринте, открытом Кериму. Только в какой момент из незаменимого союзника превратился старик в опасного противника? Саат, на этот раз просто, без гонора, так и спросил Пустынника.

— Двум караванам, идущим из северных краев до Мешхеда и до Стамбула, по дороге до самой Бухары. Но надо ли удивляться, что оттуда разнятся их пути? Ты желаешь унести тысячи жизней, но не знаешь им цены. Ни им, ни одной-единственной. И ты хочешь таким в рай? Я возьму в спутники одного, но мне известна золотая мера моего выбора, Саат. Она едва не равна цене того слова, которое, как говорили мудрецы Востока, создало этот мир. Потому я согласился с тобой. В деле с писателем я твой последний союзник, Саат! Но и ты иди своим, не чужим путем! Не Великому Воину Ислама назначать время нашей смерти и даже не твоему брату, да будет благословенна память о его имени!

Саату следовало возмутиться, восстановить свой статус, но его вдруг настиг благоговейный ужас. В самом деле, от слов, которыми они обмениваются с Керимом, зависят тысячи, десятки, сотни тысяч жизней! Только от слов! Это соображение и ужаснуло его, и привело в состояние восторга!

— Воюй свою войну, Пустынник!

Энергичное восклицание командира разбудило Карата, который утомился от долгого разговора, чье назначение тельнику изначально не было понятно, поскольку ведь уже согласился Пустынник устранить препятствие, возникшее на их пути в иной мир.

— Да, устат, скажи, наконец, как быть, и отправимся домой. Я голоден, в моем желудке поселился ветер! И ведь скоро футбол!

— Карат, опомнись! — поднял на того голос Мухаммед. — Ты готов очистить мир смертью, а грехам чревоугодия и пустого азарта позволяешь завладеть тобой! Черные семечки людей, которые вызреют в подсолнухе стадиона, ждут своей судьбы сейчас, и только слова мудрейшего властны над ней. Какой футбол!

— Лига чемпионов, — невозмутимо отразил атаку Профессора селянин. Что с горожанина взять? Разве так просто выжаришь суету из инженера, подточенного городским вирусом? Как говорил Керим? Искоренять лжи, прожигать их покровы и двигаться к состоянию равенства с собой. Карат рассудил, что это ему куда понятнее, чем тому же Мухаммеду или даже Саату. Кто равнее с собой, чем крепкий костью селянин… Он с выражением превосходства поглядел на Профессора и добавил: — «Бавария» против «Леона».

Пустынник тем временем уже беззвучно смеялся.

— Оставь его, Мухаммед, оставь. И надо было тебе, Саат, взять с собой тельника, который увлечется дурной игрой, намереваясь взорвать дворец ее идола! Видишь, Саат, сколь причудливы цветы, что расцветают в горшках наших душ, когда мы сажаем семена в чужую землю! А ты хочешь улучшить мир изгнанием из него нечестивых? Не сами себя ли изгоним, Саат? Нет, я хочу найти Бога, а не уничтожить безбожников. И писатель составит мне пару в моем пути. Он уже не предаст твои пути, командир. Аллах наградил меня, подвел к встрече с моей парой, как день подводит к ночи и ночь ко дню. Если есть парное, есть надежда на цельное, на понимание вместо всеобщей смерти. И я исчерпаю ее, будь спокоен, командир. А теперь пора расставаться.

Трое молчали. Саат глотнул сырой воздух, как глотают воду. Нет, Керим, ты не хитрая лиса, ты не волк. Ты медведь. Старший брат учил: не смотри медведю в глаза… Саат знал, что сейчас, в этот час, не он командир. Что стоит позвать за собой Пустыннику двоих, и не один инженер, но тельник Карат последует за ним. Саата самого охватило сомнение: неужели знак подобия сильнее молитвы? Аллах, Всевидящий и Всемогущий, отчего силу слова ты дал старику? Отчего мир земли водрузил на панцирь слова? За руку можно удержать старика, но как удержать за слово?

Он осознал, что желает остаться совсем один. Пусть все уйдут, и полчище врагов перед ним одним. Черные семечки. Уж те не уйдут от него, те сопроводят его туда…

Чеченцы, и другие, многие, чередой черных рыб поплыли перед его взглядом. Все они, погибшие ради чистоты молитвы, переполняли тугую узкую реку времени, они вываливались на берега, словно рыбы на нересте. Чем-то беременеет мир, тут ты прав, Пустынник. И мы оба хотим освободить плод. Мы оба… Ему полегчало. Словно распахнулась дверка клетки и из сердца выпорхнула птичка чир-чир. К самым звездам. Не Кериму, а лишь через Керима Аллах ведет его самого к осуществлению цели. Без сомнений, Аллах его ставит выше старика, помутившегося рассудком, только проверяет его терпение и веру. Не спеши, и используй, и будешь награжден, Саат!

Черный Саат не стал уточнять, как намерен Пустынник расправиться с писателем.

— Зачем? Зачем? Если возникла надежда на понимание, зачем же именно ты уничтожишь ее? — потребовал ответа Мухаммед, когда они вернулись в свои кельи. Он был удручен.

— Мне жаль тебя, Мухаммед. Сомнения гложут тебя, и ты ценишь жизнь не настолько, чтобы не бояться смерти. Смерти тела. Все пути недостойного совершают круги и возвращаются к своим противоположностям. Я заберу с собой тело писателя, но тогда прозорливые слова его обретут жизнь! Я позволю ему быть услышанным миром! Ты видел сам, как его слушали люди без родины под ногами и без царя в голове. Без моей помощи они не поймут его. Я помогу ему прийти к его Джинну Моста, как он помог мне. Во мне больше нет сомнения. Я нашел своего двойника, свое дополнение зла до добра, и свое предназначение — усилить его голос, дать путь в вечность посредством смерти.

— Прости мою непонятливость, устат, но…

Мухаммед запнулся. Он хотел нечто уточнить, узнать, но не смог заключить в слова своего вопроса. Ясность того, как собирается Пустынник помочь писателю, так и не воцарилась в его сердце.

Зато Карат остался доволен вечером. Он успел к началу футбольного ристалища и радовался тому, что товарищи более не мешают ему досматривать последний для него футбольный сезон Европы.

Черный Саат спал этой ночью, не мучаясь бессонницей. Заставил себя не ломать голову над тем, как пройдет их дело без Керима. Подумал только, что ему дана сила, которой подчиняется, сам не ведая, даже Пустынник — и упал в сон. А во сне вспомнил, как переходил через крутое ущелье по мостику, толщиной в ствол молодого дерева. Куда они спешили, память утеряла — столько на его жизни висело таких стремительных переходов, то уходов от преследования, то, напротив, бросков перед засадой… Но помнил, как за спиной висел рюкзак, наполненный тротилом, а за рюкзаком — Карат. Тельник тащил пулемет Калашникова. Кто навел такой мост, неведомо было Саату, только Ахмад Саади, тогдашний командир их отряда, мир праху этого отважного моджахеда, вывел туда людей и сам изумился, как будто ожидал увидеть переправу из камня.

— Иди первый, пехлеван, — приказал Саади Карату.

— Я не пойду, — замотал головой Карат, отводя глаза от пропасти, — негоже по пути в рай испустить дух от страха, да еще в воздухе!

Ахмад Саади, гневно сверкнув чернышами, сам пошел. Саата он посылать вперед не стал. Пошел и сорвался. Хорошо, бечеву, которой они подвязывались друг к другу на горных переходах, намертво успел перехватить железной рукой Карат. Саади вытащили, благо был худ, легче двух пулеметов. Говорить тот не мог, но все указывал рукой на мостик и порывался снова ступить на него. И тогда Саат пошел. Он сделал первый шаг, пощупал носком переправу, показавшуюся ему тоньше прутика. Он попрощался с жизнью. Так и произнес: «Прощай, жизнь, мне было хорошо с тобой». И тут перед ним возникло видение. Это был мост, настоящий, каменный. Изогнутый радугой, перекинувшейся от вершины горы Зур-Ханэ до самого пика Ходжа, названного так из-за того, что виден отовсюду в этих местах. И такой же мост, только поменьше, был нижней радугой вписан в дугу пониже. А под ним — еще и еще, до последнего, прямо под его ногами. По верхнему катилось через перевал с востока на запад первое солнце. И Черный Саат двинулся за светилом и пронес свое тело над пропастью мерным ходом. И, ступив на твердь, совершил поступок, за который долго просил прощения у Аллаха. За свершившееся чудо он поблагодарил солнце. Закрепив бечеву, люди Ахмада Саади перетащили грузы, а затем перешли и сами, и никто не сорвался в смертельную глубину. Саади пошел последним. Оказавшись на желанной стороне, он приблизился к Черному Саату и дрожащими пальцами приподнял его веки, заглянул в зрачки. Но нет, Ахмад Саади, твои люди не курили в те месяцы волшебной травы!

С этим воспоминанием Черный Саат переправился из прежнего дня в день следующий.

Мухаммеда-Профессора сжигала обида, ядовитая, как фторная кислота. Его сжигали обида и сомнение. И сон не давался ему, как ни искал афганец в нем спасения. Ночь обещала борьбу, но уже не с Черным Саатом, а с Пустынником. Профессор не мог смириться с тем, что прав оказался селянин Карат, когда утверждал, что человек, каким бы он ни казался богатырем, по сути своей червь. Вот и Пустынник… Казался великаном, стопами упиравшимся в тверди земли, глазами заглядывавшим за облака. А вот выходит, что жизнь Саата трубой расширится из маленького черного глазка в деяние огромное, размером с чашу стадиона, а путь Керима уплотнится в точку, не равную даже труду писателя! Не это ли есть предательство, настоящее предательство? Низкого что винить, что не взлетел высоко. Но с великана спрос за то, что превратился в суслика!

Инженер устал от сомнений. И, сам того не осознавая, все больше склонялся на сторону Саата, желал простой его правоты. Что значат слова Пустынника о помощи писателю? «Не ты ли сам, Пустынник, уверял, что лишь на грани гибели человечество может найти путь к спасению и принятию добра? Не этим ли движимый, ты пришел сюда и привел за собой меня? — спрашивал себя Мухаммед. — А теперь ты отказываешься вести человечество к краю гибели, к очищению, но готов убить единственного, услышавшего слова моего сердца? Наших сердец?»

Мухаммед пристально смотрел на кадык Пустынника, мерно движущийся во сне. «Одно движение… Только одно движение, и гора упадет с плеч. С твоих, Керим, и с моих. Не в том ли моя великая роль в замысле Аллаха? Взорвать дворец земных утех, но спасти писателя. Забрать жизнь и сохранить жизнь! И спасти Пустынника от его заблуждения, освободить, как лекарь освобождает больного от опухоли. Как сам Керим и сказал — дать вечную жизнь ценой жизни тела!»

Мухаммед приподнялся на кушетке. Он знал, что стоит ему совершить выбор, и не останется той единственной преграды, которая отделяет его от этого жертвоприношения.

Он вспомнил лицо писателя, произносящего слова, которые дали надежду на понимание. Надежда на понимание не свобода, но, оказывается, она очень близка к свободе. Будничное лицо, избавленное от мессианского восторга. Это самое главное — лишенное проповеднического бешеного огонька. Лицо, понятное афганцу с севера. Они люди земли, они не верят проповедникам. Потому схлынули дождем в песок коммунисты, и схлынут глобалисты. В остром кадыке Пустынника, указывающем в потолок, больше проповеднического, чем в писателе.

«Ты произносил слова о том, что Бог создал нашу землю и наше племя, чтобы перемалывать в золотой порошок лжи проповедей тех, кто не познал полноты подобия малого и великого, себя во времени и себя целиком, кто не нашел Джинна Моста. Слова твои были увесистыми, как камни в пирамидах египетских. Но и сам ты впал в искушение лжи! И я должен перемолоть твою ересь в золотой песок! Я, посланец того же замысла! Прости мне, старый устат!»

Мухаммед как можно тише поднялся, босиком сделал шаг к кушетке, на которой возлежал его боевой товарищ. «Сделай это, сделай это, сын учителя и внук имама, сделай это, Мухаммед!»

Афганец протянул руку, чтобы двумя пальцами защемить в смертельной точке сонную артерию. В рукопашных умениях он не был изощрен, но решимость часто заменяет умение.

В следующий миг Профессор оказался на полу, а горло его стиснула рука Пустынника. Она не оставила воздуху никаких путей в легкие. Мухаммед испытал ужас кончины и восторг освобождения, но напрасно.

— Молодец, мой боевой товарищ! — услышал он голос Пустынника. — Одолел сомнение, и я спокоен: зло будет наказано злом. Я отпускаю тебя, иди с Саатом. Помоги ему. Теперь ты не слабее его. Теперь ты можешь идти сам…

Моисей ослабил хват.

— Чем мы ближе к подобию? Ты даже не удостоил меня ответа! А я шел за тобой! — прохрипел Мухаммед.

— Ответ не в слове. Жизнь — это ответ. Жизнь — слово в песне. Ее от ночи к ночи, тысячи дней и ночей поет земля небу, объясняется ему в любви и одиночестве, в том, что брошена беременной Человеком! В любви и одиночестве! Ложь и грубость — враги слову жизни, враги песне. Они сильны, они — великаны, владеющие машинами счастья. И, на свою беду, они дошли до самой нашей земли. И там ты и я, и Саат и Джудда, каждый своим оружием, вышли одолеть их. Ты останешься рубить голову лжи, одетой в парчи правды. Ты, Мухаммед, будь на то воля Всесильного, станешь тем, кто остановит Всадника Времени. А я… Я возьму из его руки то, что мы поспешно отдали ему в путь… Я пришел грубость одолеть тонкостью.

— Что это, Пустынник? Что это другое? Открой мне, что это!

Пустынник отпустил горло инженера, но не произнес больше ни слова. Мухаммед только приподнялся с колен, как старик оглушил его коротким ударом под затылок ладонью, сложенной в лодочку. Когда Профессор очнулся, Пустынника в келье уже не было.

Однажды ранним утром, на самом рассвете санитар кельнского госпиталя Иоаннитов, возвращаясь домой со смены, обнаружил на ступеньках у служебного входа старика, лежащего с открытыми глазами. Найденный находился в сознании, но на вопросы не отвечал и лишь иногда качал головой. Документов при нем не было. Полицию о происшествии известили, и там, в соответствии с обычным порядком, приготовились ждать заявки от родственников или от администрации домов престарелых об исчезновении жильца. «Не сдавать же его в бюро находок», — пошутил дежурный полицейский, и медики согласились, хохотнув в ответ.

Пока суть да дело, старика положили в общую палату, где размещались самые «дешевые» из больных, и он послушно улегся острым подбородком кверху. Он почти не ел, не справлял под себя нужду, и потому не доставлял хлопот сердитой санитарке-польке. Таким его застал врач, совершавший утренний обход, обязательный и для «дешевых» единожды в двое суток. Врач передвигался по палате длинным выверенным шагом. Койко-шаг. Он не задерживался. Когда очередь дошла до Моисея, доктор бегло прочитал содержимое сопроводительного листа, прикрепленного к кушетке, молча откинул одеяло, сложился вдвое и так резко надавил на печень, словно в ней содержалось все зло, накопившееся в старике за долгие его пути. Старик остался неподвижен. Врач изумленно поглядел на пациента и приподнял пальцами его веки. А потом принялся выстукивать дробь на костлявой грудной клетке. Еще он, к удивлению сопровождавших его ассистента и сестры, цапнул старика за колено, нащупал пульс на шее, осмотрел паховую область. И все чему-то удивлялся.

Другие больные, кто мог, привстали на кушетках и следили за непривычным действом. Наблюдая за исследованием Моисеева паха, сосед так увлекся, что едва не грохнулся с кровати. Его успела схватить железной рукой за плечо санитарка.

— Что ж, любезный! — примерно так, наконец, обратился врач к пациенту. — Вы, я полагаю, не немы и не глухи. Молодому бы ваши печень и легкие. Вы вели праведный образ жизни и теперь дали обет молчания? Ну, ну… Если вы понимаете меня, то послушайте: без медицинской страховки лечить вашу память мы не можем, у госпиталя на это денег нет. Увы. Лечить вслепую — дорого и бессмысленно. Через два дня я проведу еще раз осмотр, и, если вы не дадите мне знак памяти, мы выпишем вас в дом престарелых. Вы клинически здоровы. Или… — врач усмехнулся: — вас в качестве экспоната передадим в университетскую клинику, в отделение геронтологии. Но там вам, любезный, покоя не дадут.

Моисей, продолжая глядеть на доктора, безмолвно положил на грудь ладони, подогнув средние пальцы. Врач в который уже раз с этим пациентом покачал головой и решился на следующий койко-шаг.

Когда медики покинули палату и ее многочисленные обитатели угомонились, сосед Пустынника выбрался из кровати и сел на Моисееву кушетку. Он тяжело отдышался, рукой прижимая сердце, словно оно вот-вот могло проступить сквозь папиросную обертку кожи.

— Эвтаназия! — шепнул он громко в ухо. — Что ты он ней думаешь?

Не получив ответа, сосед продолжил:

— Мое имя Шульце. Я здесь навсегда поселился. Вот, прошу их об эвтаназии, а они боятся. Все боятся, всего боятся. Они погублены глупостью гуманизма.

Он закашлялся, прервался, опасливым и ненавидящим взглядом обвел дремлющую обитель.

— Только ты молчи, не выдавай себя. Но я тебя узнал.

Моисей, могло показаться, только тут и обратил внимание на человека, обосновавшегося возле самого его мозга.

— Я узнал тебя. Ты жид. Юде. Я тебя долго жду. Кладут всяких. Фрицев, пшеков да мухаммедов. А я тебя жду.

Моисей отодвинул ухо от сухих прозрачных губ и произвел пальцами жест, словно скинул былинку с ладони в рот старому юдофобу.

— Верно! — обрадовался сосед. — Юде. У жида власть магическая. Власть жеста. Я изучал. Когда я был молод, здесь материал был. Тысяча юде на одной улице. Веришь? Tausendjudenstrasse[51]. И среди них — два-три настоящих жида. Как ты. Я так сожалел, когда мы вас извели! Изучать стало некого, нация теряет инстинкт на истинную опасность. Вот теперь пшеки и мухаммеды. Мелочь против настоящего жида. А наши? Та же мелочь. Измельчание как необратимое историческое явление. Им меня даже не понять. Хоронюсь от них, а то в сумасшедший дом упекут. Только ты поймешь.

Тут Моисей средним пальцем коснулся лба старика. Той точки, к которой женщины Индии прикрепляют блестящие мушки. Он задержал палец, словно желал оставить там отпечаток.

— А, понимаю! Я буду тише! — взошел на следующую ступень восторга Шульце. — Я одинок. Ты одинок. Но я тебя встретил, и теперь мне хорошо. Мы проиграли вам, юде. Или тебе. Может быть, ты и остался один жид, тот самый… Да, да, я тихо… Надо держаться друг за друга. Ведь им не понять: стоит нам умереть, и они погибнут! Вымрут! Пустое семя, не приспособленное к выживанию. Поверь мне, я признал, что мы допустили страшную ошибку, уничтожив вас. Тут Шульце еще раз оглянулся и перешел на шепот интимного свойства:

— Вот умрем, и все. Пусть без нас грызутся. Сами себя изживут. Мне и своих не жаль. Недостойны. А твои были молодцы. Скелеты уже, а друг дружку не ели. Русские ели, и чехи ели, и ели сербы, а ваши — нет. И наши — нет. А почему? Я долго искал ответ. Почему? Вот! Мы с вами в связке. Ты — жид, и ты — как я. Чистая кровь! А мне не разрешают эвтаназию! Во что превратились… Человек мразь, да еще всегда умеет найти чистенькое объяснение своей мерзости.

Он еще говорил, но Моисей прикрыл веки. Он больше не слушал. Близилось время завтрака…

Шульце весь последующий день копил силы, а после отбоя снова добрался до Моисея и принялся за свое:

— Мы ведь были так здоровы! Так здоровы, что ненавидели болезнь. Старость, такая как нынешняя — ослабший зуб в десне земли. Только качни — и на небе. Я хочу эвтаназию. Мы считали, что болезнь от вас, потому что от вас пахло старостью. Ваши стариковские заговоры с Богом, даже его обхитрить, лишь бы сохраниться в вечности. Вы всегда больны. Все врачи, и всегда больны. Это сейчас… Сейчас я понял: лучше болеть всегда, тогда старость не покажется непривычно страшной сплошной болезнью. Вы всегда болеете и всегда живете вечно… Мы были здоровы, как раз здоровьем мы были спаяны в связки. Никто не понял, что фашизм — это связанность здоровьем. А теперь — старость. Вымирание. Я приветствую эвтаназию. Но как я ошибался! Вы коммунисты, вы близки нам так, как близки противоположностями бывают братья. Вы тоже связаны здоровьем. Ты, жид, здоровее нашего доктора, и не один я это вижу, но он увидел. И переведет тебя к слабоумным за это. Как и меня. За эвтаназию. Тебя и меня. А мы считали вас врагами… Только история обернулась фарсом: вместо нас теперь мухаммеды. Теперь они за честность, против капиталистов, мещан, разврата и жида. Теперь они против своих лгунов, против наших с тобой фарисеев. Теперь их Адольф строит дороги, дает хлеб и труд нищим, возводит лазареты. Лазареты! Чертовы лазареты! Только до одного они еще не догадались: до эвтаназии. Хотя догадались. 11 сентября — это эвтаназия на их манер. Варвары. Мы хотели честной цивилизации, но погубили вас. И вот вместо нас самих они… Ты достойный жид. Последний такой здесь. Я привык, что ты молчишь. Даже хорошо. Как-то правильно. Такие молчали, когда мы брали их. Как ошибались!

Шульце всплеснул немощными руками и зашелся в кашле.

— Мы не понимали, что станем старыми. Вас надо было взять в союзники и заговорить время. Думаю, наши фюреры были дальновиднее нас, они-то сами искали заговор с вечностью…

Моисей подал знак согласия и перевернулся на бок от соседа.

Ночью Шульце спал крепче обычного. Ему не мерещились евреи буквами тысяч бегущих строк. Он проснулся до уколов, на самом рассвете, и впервые за годы первое, что ему пришло на ум, — нечто приятное ждет его впереди, сегодняшним днем. Нечто разрешающее, и, может быть, даже оправдывающее. Он обернулся к соседу, но койка оказалась пуста.

Герр Шульце охнул, не поверил своим глазам. Жид весь прошедший день не поднимался с кровати, и вот его нет! Шульце прошаркал в туалет, но и там Моисея не было. Немец прощупал одеяло, заглянул под кровать и отправился за дежурной. Безымянного пропавшего принялись искать, сперва с ленцой, а потом все более рьяно. Вахта уверяла, что не видела старика, внешность которого трудно было не отметить. В дело включился сам главный врач. Шульце ходил в первых рядах, его гнали, но безуспешно. Когда обошли все палаты и уборные, когда проверили процедурные, кто-то вспомнил, что бывают старики, которые стремятся на крышу, вверх. Взошли и туда, и Шульце, несмотря на одышку, с ними. Медбрат, шедший перед ним, из «альтернативщиков»[52], потом рассказал санитарам, что всю дорогу на крышу за спиной раздавалось странное бормотание. Он же первым и заметил, как Шульце шагнул к парапету крыши. Бросился к больному, но было поздно. Наверное, порыв ветра сдул слабую букву Шульцевого тела.

Поиски Моисея в новых, чрезвычайных обстоятельствах, отложили.

А медбрат вечером, в многозальной пивной «Зюннер» запивал переживания дня легким кельшем в компании бородатых гринписовцев и их подруг. Он быстро набрался и то и дело порывался поведать кумпелям про старика, который поутру отдал концы, а перед этим все отчаивался, что фюреру доложат о его провинности. Мол, самый важный жид именно от него и смог сбежать!

— Да брось ты, Энди! — урезонивали его кумпели[53], не желавшие портить вечер из-за какого-то наци, коего, по теории Дарвина, и так уже не должно было бы существовать в видовом отношении.

Андреас занудствовал до тех пор, пока не помочился под себя, и тогда сам стал темой для всеобщих разговоров и насмешек. Уже глубокой ночью его шумной компанией отвезли домой, пьяным в хлам.

Балашов восседал на скамейке. Он сосредоточенно разглядывал песочницу и качал пустую коляску. Отцов на детской площадке представлял только русский классик. Мамаши, будучи в значительном численном превосходстве, интереса к нему не проявляли. Они сбились в тесную стаю на противоположной стороне квадрата и курили. Над стаей веял серый дым, и ленивый ветер катил его к кустам. Балашов раздумывал, станут ли чихать от него воробьи и прочая живность, нашедшая там пристанище.

Мир песочницы вовсе не так увлекал его, как могло показаться постороннему наблюдателю. Игорю было больно. Другой, настоящий мир, вернее, целый мир, или взрослый мир, или весь мир — тот мир выточился в твердую острую иглу. Того огромного мира, который существовал раньше, оказывается, больше нет, осталась игла, которая чувствительно колет в средний глаз. Сужение талии большого мира, талии души, случилось как раз в тот момент, когда Балашов расширил свой кругозор до самой границы того самого, большого… Полнится, полнится емкость души пониманием, вырастает мужчина в собственных глазах, но как только соберется он свое, накопленное, передать другим. Тут-то выясняется, сколь крохотной частичкой выросла его душа, одним только коготком, а остальным телом осталась низка и мала. А только обратно, в серединку, в равную себе меру, уже не вернуться такому человеку, и остается либо с заостренной и наточенной душой как с оружием навроде копья Георгия Победоносца, или с колью в среднем глазу.

Такие мысли стали тяготить Балашова после выступления перед интеллигенцией. И взгляд на детей, на песочницу, взгляд, сопряженный с возможностью найти осмысленность пути в продолжении жизни и боли, не нашел там успокоения.

— Встанет этот человек? — Игорь услышал над собой голос. Он поднял глаза от дочери к лицу человека, присевшего рядом. Тот был одет с европейским изяществом, опирался на длинный черный зонт, заменявший трость. Моисей сошел бы за южного европейца, француза или испанца, если бы не чрезмерная борода. Но Балашов сразу узнал старика. В душе его возникло необъяснимое смятение, поднялся ужас за дочь. Слова приветствия не покинули рта. Игорь поднялся, намереваясь взять ребенка на руки и унести домой. Старик громко повторил:

— Встанет этот человек?

Балашову на ум пришли навыки Миронова. Убежать от беды нельзя. Она побежит за тобой по запаху. Но заговорить опасность возможно. Так учил Миронов. Кажется, так. Балашов развернулся лицом к старику. Рот пересох, но он выговорил:

— Я бы хотел. Вы живете здесь, рядом?

— Нет. Я нашел тебя.

— Разве я прячусь?

— Я прячусь. Поэтому я в поиске.

— Вы говорите парадоксами. Так изъяснялся один мой российский знакомый. Он учил меня мудрости. Но его больше нет. Как вас зовут?

Старик усмехнулся.

— На Востоке говорят: встретишь мастера — убей мастера. А имя мое на этой земле — Моисей.

Балашов снова присел. Кровь била в виски все сильнее, но вдруг осознание опасности принесло облегчение. Так проще… Убей мастера… Его поразило соображение, что если воспользоваться мудростями Миронова, его наследством, то получится, что приход старика как раз восстанавливает недостающую черепичку в мозаике, изображающей его путь к Смертнику. А если и тут знаменитая мироновская «индукция»?

Полковник не раз и не два показал ему и им всем, что недостающее звено для полного решения всегда есть, оно под рукой, его просто требуется увидеть. Не исчислить, а увидеть предположением. И Раф Шарифулин написал о том же, объяснил ведь, с кем встретил смерть Миронов. Даже о последнем звене написал! Все одно к одному — оглянись и предположи, чтобы случайному осталось наименьшее поле — вот принцип Миронова, мир его памяти! Итерации по уменьшению участия случайного. Желательно в масштабах всей Небесной Астролябии. Но, если сюда добавить собственное открытие, принцип подобия космоса с клеткой — вот и вся мудрость! Мудрость — технология выхода из кризиса путем погружения ситуации частной в ситуацию более общую! Балашов, ты превосходишь самого себя!

Итак, убей мастера. Миронов нашел своего мастера. А Володя Логинов? Уклонился от судьбы. Отослал ее по почте и передал Балашову. Ее и своего Смертника. Ха! Так старик — это и есть письмо Логинова! Только не Миронову, а ему, Балашову! И имя — Моисей! — вспомнился переданный Миронову генералом Ютовым единственный след группы взрывников. След, который Миронов так и не передал своим действующим коллегам. Спасибо тебе, Логинов! Ничего случайного. Презентация, человек из ведомства по охране конституции. Да, ведомство… Жертва сама находит своего охотника. Все совпало. Встретишь мастера — убей. Так может быть, это я — мастер? Я дошел до своего предела, я нечто познал, я вырастил свой коготь, и вот во спасение Небесной Астролябии приходит мой Смертник!

Не обращаясь к Пустыннику, он стал мыслить вслух, сам с собой:

— Странно. Живешь семейно. Хочешь иногда труда, иногда счастья, иногда свободы. Чехов говорил: хотите быть счастливыми — не женитесь. Это странно. Последние несколько лет я хожу беременным ответственностью за весь мир. И испытываю перед женой виноватость. Не соответствую, не глава семьи. Хотел спасти мир от взрыва. Впрочем, нет. Хотел понять. А сам никогда не отвечал за жизнь. Ни за кого не отвечал. Презирал себя за низость, за несоответствие. Потому что только себя презирающий может писать. И я писал. Пока не пришел человек в черном, который сказал: убей мастера. Мне, семейному писателю…

Пустынник острием зонта вывел на песке геометрическую фигуру, но Игорь не обратил на нее внимания.

— Совпадение — пришел черный человек, а мне счастливо. Как будто воплотился герой моего труда. Чувствую себя мужчиной, освобожденным от семейного долга. Меня признали. Удостоверили, что то, за что видел себя в ответе Игорь Балашов — на самом деле существует, хотя огромно. Больше, что просто жизнь моего маленького человека. Маленькой девочки. Странно. Негуманно. Но факт — вот жизнь, но что она сама? Игольное ушко, без ниточки.

Балашов резко вдохнул, а выдохнул, дробя на доли воздух. Так при нем делал Логинов.

— Я готов. Вы позволите, я отнесу ее домой. Покормлю и уложу спать. Она очень спокойный пока ребенок. В меня. Потом придет мать, и я ваш. Я полагаю, вы располагаете временем?

Игорь отмерил эти слова, глядя на старика, но того не видел, а видел он себя. Столь свободным и столь ответственным он никогда еще себя не поднимал, столь ясным, незамутненным образом опыт еще не соединялся в нем с интуицией. Боль в среднем глазу как рукой сняло. «А вот мой Тильзит. Нет, не Тильзит. Зачем мне. Тут мой Сталинград. Или Кандагар мой. Потому что мне все равно уже, на чей стороне. Главное, что ни шагу дальше». Обычную жалость к тем близким, которые «как они без него», он отогнал. Прочь. Вот так. Надо успеть до прихода Маши бумаги привести в порядок. Все. Надо поспешить, чтобы не нагнала тошнота от собственной низости, от несоответствия всего себя себе нынешнему.

Пустынник ответил согласием:

— Готовый к любви располагает временем. Иди.

Балашов схватил дочку и повез домой коляску с негодующим чадом. Он не оглядывался, а потому не видел, как старик плачет, не укрывая лица от любопытствующих курильщиц.

А Пустынник не сдерживал влагу, истекающую из него так же спокойно и ровно, как только что он впускал в себя балашовское многословие.

В чем спасение человеческого духа? Не в моменте ли понимания, состоявшемся только что, при его участии? В мгновении понимания? В мгновении, когда отворяется окно в плоском времени, и ты становишься способным к любви. К любви, соединяющей противоположности в высшем. К любви, которая кокон личного времени вытягивает в бесконечную истонченную вечность. К любви, в которой причинно-следственная связь будущего с прошедшим утрачивает обязательную поступательность? Тогда Человек равен Богу, и только тогда спасение человека равно спасению мира.

Пустынник задал себе тот самый вопрос. Есть ли иное состояние такого полного утончения для нынешнего человека, есть ли возможность слияния с Джинном Моста, кроме смерти?

Поверхность — опасность. Главная опасность для духа. Всадник Времени скачет по поверхности, он уносит человека нынешнего от Джинна Моста. Остановить бег иноходца пришел Черный Саат. Превратить поверхность взгляда в ткань бесконечно обращенного в себя, самоподобного, как ковер, пространства — превратить стежок, петельку жизни в собственную вечность — пришел Пустынник. Вернуть Всадника к себе, к себе великому, цельному, ясному… И вот твоя миссия, Моисей-Керим, подошла к концу. Ты убежден в том, что встретил свою пару из мира противоположного, и вместе с ним тебе предстоит путь в пространство тонкости, в пространство возможностей любви. Если любовь — это возможность соединять противоположное в высшем. Но если ты видешь единство любви и возможности, то единственная ли возможность — это смерть?

Пустынник слышал, как курильщицы обсуждают его слезы. Ему захотелось, чтобы хоть одна из женщин подошла, высказала бы сочувствие. Захотелось обрести в одной из самых последних точек пути женское тепло. И это проявление собственного несовершенства его порадовало не в меньшей мере, чем Балашова перед этим — взятая им высота. Ох, как же долго предстоит возвращаться Всаднику…

Старик ощутил прилив слабой и в то же время необозримой волны. Такое случалось уже, и он знал — это и есть любовь. К настоящей жизни. К чистоте. К красоте. К земле. К небу. К воде. К огню. К телу и теплу женщины.

Пустынник расхохотался, кхе-кхе, вспугнув матушек-курильщиц. Надо же, как зовет перед уходом секунда! Возвращайся скорей, писатель, а то не устоять от соблазна секунды! Ха-ха-ха! Возвращайся, и, возможно, мы найдем способ ЖИТЬ!

Но взгляд упал на песочницу, где копошились отпрыски человечьи, уже содержащие в себе будущих кумов и кумушек-курильщиц. Эти уже не остановятся, не вернутся. Этим уже не выбраться из грубости, этим премудрость тонкости даже пчелиным подобием не передать. Для этих сюда и прислан Джуддой Черный Саат.

Пустынник обратил внимание на двух воробьев, прямо у его ног учинивших свару за червячка. Один, покрупнее, одолел было соперника, но вдруг изменил решение и вспорхнул ввысь.

Старика поразило это решение. Отчего? У воробья наверняка имелся ответ.

И все-таки Балашов слукавил, сказав Пустыннику, что должен дождаться жену. Он зашел к соседке и попросил последить за дочкой, обязавшись сам сперва накормить ее и уложить спать. Пожилая ленинградка ничего не имела против помочь интеллигентной паре, только намекнула, что ей хотелось бы поспеть домой к сериалу об Анастасии Каменской, а Балашовы русским телевидением не обзавелись. Он пообещал. Будет вам Каменская!

С дочкой он был ласков, гладил по волосам и по еще пухлым, словно свежие булочки, ручкам. И корил себя за подозрение, что делает это не из любви, взведенной жизнью в высшую точку пистолетного бойка, а оттого, что хочет успокоить ее поскорее. А любви он не чувствовал. Напротив, ловил себя на раздражении к близким. Разве ребенок не наделен даром чувствовать приближение грозы? Разве женщина не должна расслышать гром новой судьбы? Но нет. Дочь засыпает безмятежно в добротной немецкой люльке, жена дотирает до основания кочерыжку рабочего дня. Даже маленький мир утратил способность к связи. И стоит его защищать?

С этим, с самым своим проклятым, вопросом Балашов покинул отдавшегося сну ребенка и бросился в кабинет. Он наспех набросал письмо Маше, выложил рабочую рукопись «Всадника», заложил ее на том самой «мессианском» эпизоде, трижды хлопнул ладонью по массивному столу, как по плечу друга при расставании.

Перед тем как покинуть жилище, он зашел на кухню и забрал там короткий нож, которым Маша любила чистить местный тонкокожий картофель. Игорь примерил его в руке и опустил в карман, но, уже выходя из квартиры, передумал и оставил его в прихожей.

Балашов вышел на улицу. Так же светило солнце. Кусты зеленели. Матушки курили. Дети играли в детство. Все словно замерло в движении, мушкой в янтаре, только старика не было.

Игорь сбежал по ступенькам, огляделся. Нет. Мир показался пустым, наполненным пустой жизнью. Пустота показалась страшнее смерти.

— А ваш дедушка плакал, — не преминула уязвить Игоря одна из мамаш, — Dein Opa hat so geweint, wiesst Du![54]

Мир, полный пустотой. Добро пожаловать. Отдали жизнь, и жизнь забрали. Что, сочли недостойным тебя, Балашов?

Опустошенный и сам, он присел на скамью и тут увидел зонт, воткнутый глубоко в песок. В сердцевину вычерченной сложной фигуры. Присмотревшись, Игорь разобрал изображение классической ленты Мебиуса. Он выдернул острие из тела земли и долго разглядывал оставшуюся дырку.

А вдруг все это бред? И старик — это старик, всего-то странный старик, а ты на германщине по российской традиции вырастил балашовщину из мироновщины? Ты сам стал подозрительным — повторив путь тысяч интеллигентов, лишившихся среды обитания. Что говорил Логинов о разнице между интеллигентом и аристократом? Единственное спасение интеллигента вне среды обитания — это наличие таланта. Ты считал, что твой талант — тянуть на себя одеяло истории, создавать из воздуха события, которые и случаются с тобой наяву. А если это все — не талант, а паранойя, искус? Бандиты, упыри, сыщики, и вот — Смертник.

Игорь отдавал себе отчет в том, что стоит перед двумя возможностями: либо признать старика кем угодно, только не Смертником, сжечь рукопись вместе с закладкой и больше не заикаться о мессианстве, либо… Либо поверить, что старик, как ранее Миронов, распознал в тебе Героя нашего времени, героя, способного понять и отказаться от гуманизма ради сохранения чего-то более важного… Распознал и перекинул уголек печеной картошки в твои руки. Мол, теперь ты обжигайся проклятым вопросом, теперь ты решай судьбу мира, Балашов! Тогда придется решить, стоит ли спасать человечество доносом, или же освободить путь Смертнику!

Вдруг Игорь осознал, что вовсе не лента Мебиуса вычерчена на песке, а Колизей стадиона. Он присел на корточки, протер глаза. Нет, ошибки быть не могло, или же пора к полным психам. Хотя нет, к психам надо тому, кто не поймет и эту подсказку!

Но почему все-таки я? Почему хотя бы не Логинов, почему, Смертник?

Жжет картошка, перекинутая смолистыми ладонями старика. Что, перекинуть ее господину из органов? И кто тогда услышит про твою мессианскую реформу, про новую ООН из мудрецов, и как тогда заработает пчелиная связь? Или дать истории течь без твоего участия и тем самым по-настоящему изменить ее ход? Книга ведь написана, не хватает лишь финала. Ты сам веришь ли, считаешь ли, что без помощи Смертника мир сможет начать учиться понимать тонкое, беречь заповедное, в хаосе вычленять подобное? Если веришь всем сердцем, как в Иисуса Лука, то иди, сдай старика, и не ведай сомнений. Но если нет тугой веры в нынешнего человека, в Гомо Либерус, то молчи, скрывайся и таи.

Балашов поплелся домой. Там, вместо соседки, его уже ожидала Маша.

— Что это? — бросилась она к нему, размахивая странной запиской.

Он молча выхватил листок из ее руки и разорвал.

— Что с тобой? Нам опять опасно? Скажи, я имею право знать.

Только тут Балашову пришло в голову, что и с исчезновением старика опасность могла остаться. С чего он решил, что его оставили самому себе? Как он может объяснить это жене, матери семейства? Ничего никому нельзя объяснить. В этом-то все и дело. В этом и вся война, и ответ, в этом и мессианская реформа ООН, в этом и необходимость осиного подобия, передающего образец без объяснения.

Вот он, маленький семейный мир, подобный большому в том уже, что доверие, уважение, любовь при принятии жизненно важного решения все еще оказываются на другом берегу реки времени от правильного, разумного, огрубленно справедливого, от положенного по правилу и порядку.

Вот и в большом: из соображений огрубленной справедливости и уплощенно-дарвинистской разумности надо скорее заявить в органы. Прямо сейчас набрать номер нелитературного агента! Воспользоваться подарком старика. И тогда вы в безопасности!

Но такой финал не подходит судьбе, которая подавала надежду на связь со значительным. И проверка на скромность тут ни при чем. Иначе разве оставил бы тебе старик жизнь и знак посвящения?

— Если ты не ответишь, я заберу дочь и уйду.

Отчего нельзя совместить? Отчего приходится выбирать между космическим и малым? В этом и есть главная ошибка жизненного пути, и, даже в более общем смысле, образа жизни Гомо Либеруса. В отсутствии найденного на личный манер подобия между одним и другим.

Балашов вгляделся в Машино лицо. Оказывается, он давно ее не видел. Ее морщинки, мелкой сеткой накрывшие скулу у глаз.

— Ты вправе уйти. Опасность есть. Если есть талант. Тебе выбирать. Знай, я люблю тебя. Я понимаю твое лицо. Но я не могу иначе. Иначе тебе лучше было в мужья Логинова.

— Что случилось? Твоя фантазия снова нашла тебя?

— Да, кажется, я закончил собирать мироновскую головоломку. Я нашел Смертника, а, вернее, я оказался живцом, на которого он сам пришел. Представляешь, как возросла моя роль в мироздании! — попытался пошутить Балашов.

— Тогда почему ты еще жив? — поинтересовалась Маша. Она держалась подчеркнуто спокойно. Игорь вспомнил, что и раньше она поражала его способностью в критические моменты произнести что-нибудь такое, словно он мал, а ей известно, как все установится в простоте и порядке. Может быть, ей и на сей раз удастся провести его по судьбе, миновав тот самый выбор? Ведь зачем-то он действительно еще жив!

— Не знаю. Может быть, он ждет мою книгу? Он единственный…

— Знаешь, что я тебе скажу? Логинову с Мироновым было легче. Им некем было жертвовать, кроме себя. А ты нас на кон выставил… — она задумалась и добавила: — Но знаешь что, Балашов? Впервые я вижу в тебе мужчину. Если я уйду, то не оттого, что не люблю или разочаровалась в тебе.

Она повернулась на каблучках и пошла в покои ребенка. Игорю показалось, что она не покинет его.

После той ночи и последовавшего за ней исчезновения Пустынника в мозгах и на душе у Мухаммеда-Профессора прояснилось. Афганцу поначалу стало бесконечно одиноко. С Пустынником растворился в небытии, так и не открыв окончательного разрешения, последний близкий человек. Мухаммед мерил шагами улицы города, который вдруг перестал удивлять, удовлетворять любознательность, и в возникшую пустоту постепенной змейкой пробралась неприязнь. К чужим лицам, к мелочности бюргерства, к холоду, к путаности мыслей, оставшихся ему в наследство от Пустынника. В уходе Моисея ему уже виделась старческая блажь, а то и худшее. И то, что непреклонный Пустынник исполнил пожелание самого Мухаммеда, подарил жизнь русскому писателю — а то, что это подарок, стало ему очевидно, поскольку не нашел он иного объяснения — начало особенно раздражать последнего. Его естественным образом — естественным в том смысле, что без внутренних революций, а как лодку сносит течением, если сложить весла — привело к состоянию общего согласия с Черным Саатом. Если уже взрывать застекленный мир бюргерской справедливости, то делать это последовательно, и не избирательно, так как намерен Саат.

Мухаммед стал сближаться с Каратом, и тот, учуяв потребность в себе, принялся опекать инженера с готовностью селянина. Не раз, оставаясь вдвоем, они заговаривали и о Пустыннике, и о евреях. Карат шептал, озираясь, что в самодурстве Керима повинны черные евреи. «Есть в наших местах черные муравьи. Маленькие, как булавочная головка, а на спине белый крест. Такой же муравей, как обычный пустынник, только с булавочную головку, и крест. У нас их прозвали крестовыми, — рассказывал Карат свою зоологию, — эти сами не живут, а селятся возле больших муравьев, поблизости от пустынников, и гонцов засылают. А у пустынников в их ходах порядок. Только как к ним чужие проникают, порядок теряется. Обычный пустынник никогда не заблудится, хоть всю пустыню ему прочертить нужда, он отовсюду вернется. А как крестовый накрестит, так обязательно заплутает. Зайдет в чужой стан, и смерть там найдет. И тьма пустынников за ним. Из их панцирей — из заплутавших — складывают крестовые свои черные жилища».

Такие истории выслушивал Мухаммед, но больше не насмехался над ними, не спешил оспаривать. Ему, напротив, казалось, что петлял-петлял он по кривым, но теперь есть еще время на последней линии жизни обрести ясный смысл. Что в самую суть заглянул селянин, когда предложил вместо стадиона взорвать синагогу. Уроки Пустынника не пропали даром, Мухаммед был и теперь согласен с недавним учителем в том, что спасти человека — это спасти мир. Только инженерный его мозг применял формулу иначе, чем употребил ее Керим. Очистить мир — уберечь следующего Пустынника от «крестовых». Следовательно, спасти мир — взорвать убежище «крестовых». За этими мыслями думы о космических гиперболах сами собой оставили его и перестали тревожить.

Однажды он набрался решимости и обратился к Черному Саату: Джудды нет, Пустынника нет, так не в их ли силах и праве изменить цель: не взорвать ли синагогу вместо стадиона?

Черный Саат, впервые на памяти его бойцов, расхохотался. В хохоте было и счастливое, и зловещее. Вот так! Вот так! Он праздновал полную победу над Пустынником. В той войне, история которой ближе и важнее, чем война с неверными. Так понимал дело Черный Саат.

Великий Воин Ислама снова менял укрытие. Это не было бегством, он переходил в деревню, удаленную на 30–35 километров от прежней. То шел сам, опираясь на легкую палку, то, где дорога круто забирала в гору, люди несли его на закорках. Зия Хан Назари не маскировался, не прятал лица, и часто прохожий крестьянин падал пред ним ниц и возносил благословенную молитву Аллаху. Такое признание все еще вызывало приливы гордости и чувства правоты. Гордости за тех, кто составляет тыл его армии, за простых верующих в Аллаха и в его первого воина. Вот он проходит по земле этих бедняков. Человек, за голову которого обещаны миллионы. А они оставляют скарб, склоняются в почтении, пренебрегают великой мздой. Разве не одно это уже свидетельство победы? Разве могут его враги, те, кто считает свое могущество танками и самолетами, разве могут они пройти через свои народы, если он объявит за их головы горы злата!

Зия Хан Назари торжествовал победу. Его здоровье под воздействием лет, проведенных в походах по горам, в ночевках под зимним небом, с жесткой водой и многочисленными вирусами, а также столь же многочисленными ранами, ранами, ранами, источалось естественным образом, как и положено источаться жизни стареющего воина, будь он злодей или праведник. Все шло к тому, что не врагам суждено убить его, а времени. Зия Хан Назари все меньше и меньше опасался смерти, нежелание смерти ужималось в пропорции к тому, как очерчивались контуры его победы, как очевиден становился ее масштаб и самостоятельная, уже отдельная от его воли потенция.

Массы правоверных по всему миру пополняли его армию. Массы увидели в нем выход, возможность одоления лжи. Они не восстали, как те русские, которые когда-то увидели одолителя лжи в Ленине, они пока лишь отвернулись от продажных своих султанов. И время полной победы еще не пришло. Но путь указан! Указан им! Книги истории еще назовут его новым Ганди, освободившим народы от завоевателей неприятием их образа Бога.

Его имя станет символом будущих веков, его проклянут неверные, но миллионы победителей возвысят его до имени пророка. Сейчас рано побеждать, но с его именем на устах правоверные придут к современности, к социальной модернизации, к индустриализации, но придут, не утратив веры своей, устоя своего и порядка, и меры справедливости и справедливости меры. Не изо льда в пар, а из воды в воду.

Враг еще не осознает, что побежден. Его поражение уже занесено семенем в чернозем истории, но он слеп. Самоуверенность слепит, и ему не разглядеть, что Зия Хан Назари оказался терпеливым и умелым землепашцем. Семя идеи исламской модернизации, модернизации, мобилизующей народы тягой к справедливости, причем к справедливости, построенной на общей вере, сильнее семени идеи их чванливого, арогантного «свободного» рынка, глобального рынка. Они, уже какой год воюя с ним, до сих пор так и не готовы признать, что его новый ислам, его фашизм в том лучшем, что есть в фашизме — справедливости, установленной на глубокой общности, на связи — его исламский интернационал, крепко встал на выстроенной им опоре — институтах Джихада и ячейках его сети, дающих и навыки владения самыми новыми технологиями, и умение вести глобальный бизнес, и понимание механизмов банков и рынков. Они не хотят увидеть, что завтра его воин, его правоверный простак, будет лучше приспособлен к их «глобальному» миру, чем они сами. Но приспособлен лишь для того, чтобы обрушить его. А уже на обломках этого мира его, Великого Воина, братья, аристократы «исламского интернационала», вырастят свой глобальный мир… Арогантный враг называет его воинов варварами! Ха…

Ему доставляло мстительное удовольствие воспоминание о давней встрече с тем американским дипломатом, который думал в слепоте своей, что руководит действиями молодого Назари, что контролирует его, что ЦРУ по силам держать в руке поводок.

«Мы должны держать руку на пульсе», — тогда сказал советник посольства посреднику, отправляя того в Пакистан. И еще так улыбнулся, чтобы сомнений не возникло в его превосходстве. А шел тогда, дай бог памяти, 1979 год. Ну что, где теперь ваша рука? Вам даже невдомек, что войско Зии Хан Назари еще не ведет настоящую войну, оно только формируется, крепчает, крепчает благодаря вам! Это вы, господин советник, слушаетесь уже моей руки и идете по моей указке в наши Афганистаны, к силе моей и к вашей гибели. Потому не спешит Великий Воин Ислама переходить в тотальное наступление и только дразнит редкими дротиками свирепого быка, и потому же наступление неизбежно, неминуемо и уже не находится в зависимости от личности его военачальника и героя!

Так он думал, торжествуя над тем, кто десятилетия назад высокомерием и презрением нанес ему обиду. Еще он представлял себя в роли обвиняемого. Их вождь с кабаньими глазками его поимкой оправдает кровь, пролитую за демократию и свободу. У них это ритуал — оправдывать кровь! Они посадят его в клетку перед всемирным судом, как посадили Саддама. А он смеряет судей ровным взглядом, он будет в покое ожидать, как его оговорят, а затем возьмет слово, и его речь разнесется по миру и останется в бронзе веков. Их руками будет выкована его вечная слава. Говорил пророк: погибель неверующего в нем самом!

Он не хотел бы, чтобы они поймали его, его тело желало смерти от времени, но все же ум его не оставляла мысль о красоте такого конца, как бы ни была ужасна казнь. И когда соратники настаивали на переходах в иные укрытия, он повиновался, как повинуется учитель заботе учеников, дабы не разочаровать их, но последней убежденности не было в его шагах. Хранители его тела объясняли это усталостью, скопившейся в его суставах, и тем больше заботились и убеждали. Что ж, пусть… Смерти меньше всего боится тот, чья жизнь имеет наибольшую ценность. Эти слова едва ли не умнейшего из неверных — так считал Назари — он произносил про себя, меряя свою жизнь самой высокой мерой.

После того как старые друзья в МВР сообщили об очередной демонстративной облаве, которую на него собрались устроить американцы и англичане, Великий Воин Ислама и на этот раз послушно двинулся в другое укрытие. Он старался большую часть пути одолеть пешком, полагая, что враги не столь уж торопятся его схватить. Играют, все еще играют… И он не спешил, так же как не спешил обещать злато за их головы… Где ему еще найти головы, столь подходящие для его целей! Видимо, и они так же считают на его счет. Разве ведущему войну за правое дело следует торопиться убивать того врага, который олицетворяет зло? Хоть по причине банальной, политической, хоть по иной, мировоззренческой. Они стремятся к простоте. А мир после смерти Великого Воина Ислама станет еще сложнее. Разве не так было с миром после ухода Магомета? Их Христа? Бадхидхармы? После ухода Ленина, Ганди? Сталина, наконец?

В глубине неба показалось авиационное звено. Сам Назари его не увидел, зрение в последние месяцы решительно ослабло, а он упорствовал, отвергал очки, в случаях крайней нужды используя лупу, что хранилась в чехольчике из зеленого бархата. Спутники встревожились. Они стали указывать вдаль и искать укрытия. Назари понял их возбуждение. Американские самолеты являли собой опасность для любого путника, движущегося с конвоем. И погибнуть случайно, как гибли многие его соратники, не хотелось ни окружавшим его эмирам, ни ему самому. Только укрытия поблизости не видать. Тогда тельники раскинули над головами ковер цвета камня, а двое побежали вперед, собрали у всех сотовые телефоны и ушли вдаль.

За время, проведенное под маскировочным ковром, Великий Воин Ислама хотел переговорить со своим пресс-секретарем о насущном: о видеозаписи нового обращения к миру. Она увидит свет по прошествии нескольких месяцев, когда он снова изменит место стоянки. Значит, предстоит представить себе, как изменится поле войны за это время.

Для человека, считавшего себя одним из создателей механизма этой мировой войны, дело представлялось не столь уж сложным, но требовало сосредоточения. И кстати пришелся ковер, отстранивший не только от неба, но и от многих спутников, порой раздражавших его льстивыми замечаниями и глупой поспешностью.

Но в голову Назари, вместо мыслей о поле войны, упорно лезло видение о суде над ним самим. Вот он получит слово, и призовет к ответу ложь и лицемерие, и расскажет, как нынешние враги возвеличивали его за то, что он делает сейчас, только против их врагов! Он обратится к их праву, он побьет их на их же излюбленном поле брани и не повысит при этом голоса. Его речь готова, наваждение не в первый раз посещает его. Даже жаль, если наяву не пригодится, так ему нравится его речь!

Лицемеры, они сполна получили свое за их высокомерное покровительство, за самоуверенное представление о том, что могут управлять людьми, такими, как он, и мирами, такими, как его мир, по правилам выдуманных ими игр! Ну, и кто теперь кем…

Правда, когда мысли доходили до этого порога, Зию Хана Назари раз за разом охватывало беспокойство. Пакистанские друзья сообщали ему об опасности для него, зреющей в среде афганских таджиков, чужой ему и до сих пор мало понятной, как не понятен слепому мир немых. Союзники уверяли, что некто готовится отомстить за смерть Льва Панджшера, что некто близок к тому, чтобы распутать клубок, ведущий к Великому Воину Ислама. А Назари про себя добавлял: и от него дальше, к пакистанским генералам, в Саудовскую Аравию, в Лэнгли? Этого не знал и он. Только строил догадки. А значит, выходило, что этот кто-то в среде таджиков готовился с изнанки вытащить на лицевую сторону ниточку, свидетельствующую о существовании прежней зависимости Великого Воина Ислама от высокомерных игроков той же, прежней игры! Тех, которые до сих пор считают, будто играют им, и не хотят признать, что он сравнялся с Великими… Этот, из таджиков, единственный поставил под сомнение авторитет, величие Великого Воина, его право быть в ряду подвижников мировой истории! Хотя Ленин начинал германским шпионом, Сталин — грабителем…

Авиационное звено ушло в афганское небо, и отряд снова двинулся в путь. И снова, погруженный в тугую думу, шел Великий Воин Ислама, опирался на костыль. Беспокойство не оставило его. Он думал о себе. То о себе, что никогда не доверит другому. Он задался вопросом, может ли человек расти. Назари отлично помнил того молодого бизнесмена, который при помощи американской разведки собрал и влил миллиардные потоки в Джихад против Советов, помнил того Назари, который стал эмиссаром Единого Исламского Фронта в южных и восточных провинциях Афганистана. Одним в чреде многих эмиссаров. Тот Назари был талантлив, оборотист и эгоистичен. Только мог ли из такого материала подняться действительно Великий? Такой, как Ганди? Или каждый среди Великих по сути бывал так же мелок и эгоистичен, как тот Назари? Далеко ли в своей сути ушел от того эмиссара Назари нынешний старец, великий огненной верой и силой стратега? В такой образ поверили правоверные, но верит ли в него он сам, памятуя о «том» Назари, и не будучи убежденным в способности человека расти и меняться в главных своих конструкциях!

Пошли каменистые земли, и каждый шаг отдавался острой болью в пятках, но Зия Хан Назари не обращал на эту боль ни малейшего внимания. Перед его глазами плыл Вазиристан. Того, молодого эмиссара Назари, встречали парадом люди Пира аль-Хуссейни. Пестрое тюрбанное воинство, древние ружья, кинжалы, патронташи. Поднятые в его честь над плечом черные кулаки. Еще бы, ведь он привез им предложение слиться с другими отрядами в борьбе с Советами, он привез им обещание помочь оружием.

Зия Хан Назари как сейчас видел перед собой Хуссейни, вождя племени вазиритов. Высок и хром, что он сам теперь. Как раздражал его тогда старик! Как упрямился! Тому Назари казалось, что причина несговорчивости — княжеское высокомерие и стариковский каприз. А манера говорить так, чтобы словно специально вывести из себя гостя! Повторял и повторял по несколько раз одни слова. Назари знатному вазириту — об эффективной помощи (что скрывать, хотелось гостю щегольнуть новомодным словом, показать, что пора мыслить современным масштабом, чтобы победить врага). А Хуссейни — о том, как просто заплутать в суете поднебесной, не видя светила. И свое: лучше в сражение с одним верующим, чем с сотней неверных. Эмиссар — о силах, которые необходимо собрать в кулак, а тот — о неверных, позабывших дорогу к Аллаху.

— Наши враги — наши неверные. Не русским совратить души дехкан. Горы и камни разве сотрет оружие? Время… Не пули повергают в прах народы, а слабость нрава и духа. Ложь и слепота. Ложь и слепота — вот главные враги. Слепому увидеть ли путь к свободе, даже если он стоит на нем! Нет, русские сами слабы. Они сами сердцем не верят красной лжи безбожного равенства всех зерен в колосе. Не они страшны, уважаемый Зия Хан Назари!

Великий Воин Ислама рассмеялся, вспугнув спутников. Смех вырвался коротким криком одинокой птицы. Надо же, как он сам изменился… От того Назари до нынешнего… Из того зерна пророс?

«Не из Пира ли пророс Великий Воин? — с надеждой устремился он в себя. С надеждой, что все же мог он вырасти, уйти от того Назари, в доле души мелочного и эгоистичного, — Наши неверные — наши враги!»

А ведь старику Пиру не стыдно было бы принять Ганди, он нашел бы, что сказать великому безбожнику Ленину!

И снова Зия Хан Назари испытал прилив желания остаться в Большой истории, в Неподвижной истории. Откуда начался путь честолюбца, туда и вернул его Аллах, но уже в серебре мудрости. Русских уж нет, и другие чужие будут одолены, но цель его похода — крепость собственных неверных. Ложь равенства, которую привезли за собой на тракторах красные, ересь свободы, которую пишут на выборных листовках пестрые послы двунадесяти языков, ничто в сравнении с ложью, которую одолевает теперь Великий Воин Ислама. Спасибо тебе, вождь племени вазиритов!

— Устат, мы устроили привал. Разведчики подозревают на нашем пути засаду, — отвлек Назари от мыслей один из спутников. Высшая степень озабоченности лежала на лице телохранителя. Лидер поинтересовался, кто же решил выставить преграду на его пути по земле? Американцы? Британцы? Или его друзья из Исламабада так и не поняли, что Назари перерос роль фигуры в их игре? Он — человек миссии — уже давно включил их в круг своей игры, и пусть они ведут свои комбинации, пусть строят на него планы.

Назари не стал, да и не мог возражать телохранителям — вопросы тела уже давно решали за него другие, он уступил им его, старое и потребное в мелком. Он оставил себе лишь великое.

Великий Воин Ислама, сопровождаемый скромным числом спутников, двигался к новому укрытию в горах, озаренный мечтой о славе, которая переживет его. Следующий страшный удар, страшнее, чем тот, что нанесен Усамой 11 сентября, надлежит нанести по высокомерным высоколобым европейцам, которые вознамерились справиться со смертью и бесконечно продлять свою низкую жизнь с помощью таблеток и приборов, поблескивающих, как сталь Круппа. И после этого удара мир облетит его послание, которое он запишет, добравшись до нынешнего убежища… Он выступил в нем не просто Великим Воином, но пророком, задающим образ нового мира!

Зия Хан Назари ощутил прилив бодрости. Речь для нового послания выйдет отличной от прежних, она будет полна спокойной силы и мудрой новизны. Через несколько часов после осуществления операции «Футбол» «Аль-Джазира» распространит по всему миру его слова, и они станут словами нового века. Это будет почище, чем послания Усамы. Это будет почище, чем выступление перед ООН, которой ему не видать никогда.

Назари горделиво огляделся вокруг себя. Тельники уловили его движение, но поняли по-своему и пристально стали вглядываться в дальние каменистые гряды.

— Что видите? — поинтересовался Великий Воин Ислама.

В этот момент он пронзительно ощутил свою высоту и пожелал от спутников получить косвенное подтверждение.

— Собаки оставили нас! — ответил один из сопровождающих.

«Недалекий человек», — подумал Назари. Разве о каких-то собаках он спрашивал? Охранник понял, что Назари не доволен ответом, до Воина не дошел смысл сказанного, и он решился пояснить: голодные собаки, собаки-дервиши, несколько дней шли следом и вдруг оставили их. Собаки-дервиши ничего не делают по велению случая.

Старший из телохранителей, зрелый тунисец, на голову выше высокого Назари, склонился к уху устата и сказал слова о близкой глухой опасности, о необходимости изменить петлю пути.

— Из-за собак! — вдруг разгневался Назари. До цели оставались какие-то десять километров. Он выкрикнул слова о том, что не собачьему богу задерживать их в пути. Он хотел добавить, — на пути к великому его слову, — но сдержался.

Главный охранник посмотрел на Назари, в лицо, утомленное долгой дорогой, впитавшее бурую пыль. Он не стал убеждать патрона, а вместо этого дал указание скорее двигаться к цели. Назари взял на закорки самый сильный из тельников. Через полкилометра его сменит другой, а там третий, и потом снова первый, и так они одолеют подъем и спуск иной, крутой дороги, что ведет через перевал меж тремя горами.

Когда они миновали высшую точку и потянулись вниз, главный охранник вздохнул облегченно. Сюда даже правительственные отряды не заходили никогда.

Вздох совпал с громыхнувшим рядом разрядом выстрела, что чутким эхом пронесся по склонам. Главный телохранитель метнулся к Назари и свалил того наземь вместе с носильщиком. Опытное ухо распознало, что за оружие сработало. Старый английский бур. Из таких афганцы-охотники за километр били когда-то в самый глаз тигру. Из таких угощали шурави одиноким свинцовым гостинцем и исчезали бесследно. Всматриваться в горы бесполезно. Второго выстрела не будет. Тельник устремился к Назари. Великий Воин лежал, прикрытый телом носильщика. Он еще жил. Пуля прошила грудную клетку, но миновала сердце. Его перевязали как могли и бегом потащили к убежищу. Достигнув его, рухнули было в бессилии физическом и моральном. Но Великий Воин Ислама, отогнав лекаря, призвал их в горячечном шепоте разобрать его слова, передать хотя бы текстом его послание миру. И лишь когда его люди, сгрудившись в тесном кругу, провели эту последнюю, могло статься, вечерю, он утратил силы и погрузился в обморок…

Известие о тяжелом ранении Великого Воина Ислама достигло Кабула раньше, чем слух о случайной гибели в горах полковника Куроя. Никто в северном Афганистане, никто в высоких кабульских кабинетах не связал эти события. Никто, кроме маршала Мухаммада Фахима. Последний набычился, принялся выкуривать долгую кальянную змейку. Маршалу было о чем задуматься и пожалеть. Да, теперь нити мести приведут людей Назари прямо в стан северных, к нему. Арабы и пакистанцы не упустят такой возможности развернуть против него тайную войну. Но каков Курой… Мститель, обошедший маршала по крутой дуге, можно сказать, воспользовавшийся им… В смерть разведчика Фахим не поверил. Нет, скорее, исчез, ловкач…

Маршал приказал усилить свою охрану и агентурную работу на пакистанском направлении, а начальнику своей разведки лично поручил начать поиски полковника Куроя. На удивленный взгляд того он не ответил, лишь ладонью жирно провел по бурой шее. Оставшись один, он достал полоску для измерения сахара в крови из кожаного ридикюля, некогда доставленного ему из Франции по протекции Ахмадшаха Масуда. Уровень сахара подскочил от волнения. «Пора в Германию, подлечиться. К старому приятелю Беару в мирный Кельн», — вслух произнес маршал.

Мухаммед-Профессор раз за разом задавался вопросом, куда исчез Пустынник. Он обращал его к Черному Саату и тогда, когда к ним наведалась сотрудница социальной службы, и после прихода двух полицейских, и еще, и еще. Но Саат не отвечал, устремляя раз за разом взгляд куда-то за спину Мухаммеда, словно полагал, что старик Пустынник поблизости и слушает их разговор. А время шло, час исполнения их миссии подходил.

План колоссального взрыва на кельнском стадионе обеими ногами упирался в труд Керима Пустынника, год за годом кропотливо работавшего на запасном футбольном поле. Именно там должен был озарить летнее вечернее небо смертельный фейерверк. План Саата был изощрен. Не огню взрыва надлежало сожрать праздных любителей игры в мяч. Нет, они должны сами уничтожить себя, сперва в панике сбившись у выходов в тугие пузыри багряного спелого винограда, а потом, когда взорвут себя в этой гуще двое шахидов — Мухаммед и Карат, вот тогда рванется обезумевшее стадо в один свободный выход и само себя превратит в жмых, соком оросит каменную чашу! Все просчитано… Запасные выходы окажутся закрытыми. Об этом позаботился Профессор. Надо лишь привести в действие механизм, спрятанный в бетон. Для этого уже не нужен Пустынник. И он, Саат, тоже не нужен.

Себе Черный Саат уготовил роль в самом последнем акте. Да, его спутники, его братья, которых он посылает в огонь, не узнают о том, что «Футбол» пройдет без его участия. Он останется ждать, и, когда придут жандармы и журналисты, когда его арестуют, когда начнут задавать вопросы, он удовлетворит их интерес всеми подробностями пройденного пути, правдой их войны, со всей убежденностью хранимой им веры и ненависти. Саат был горд собой за готовность принести такую жертву делу, за силу не отправиться за боевыми товарищами простым путем к гуриям.

Но ему мешал Пустынник. Да, Черный Саат жил в убеждении, что Пустынник не оставил их, что он ходит вокруг их жилища безжалостным и бесшумным медведем. Он понял это, когда послал Карата навестить скверного писателя. Карат нашел Балашова без труда, но только он устроился высматривать и выжидать, пока тот отправится в подъезд со своим чадом, как что-то хлопнуло в обоих ушах мгновенным разрядом, и он очнулся, сидя на пятой точке, из носа капала кровь. Балашова уже и след простыл.

Так рассказал о своей неудаче растерянный и оглушенный Карат. Тельник грешил на давление, но Саат сразу связал неудачу с Пустынником. Он нашел в себе силы поблагодарить Аллаха и старика за то, что последний сохранил Карату жизнь. Он так понял послание Пустынника, ему адресованное: тебе тысячи жизней, мне — одну, но эту. «Я согласен. Я все равно одолею тебя, упрямый старик», — выкрикнул единожды в окружавшие его стены Саат и больше не посылал Карата на охоту. Он знал, медведь рядом.

Черному Саату вспомнились рассказы старшего брата, мир его праху. Чтобы отвадить медведя, запавшего на тебя злым глазом, надо отрезать много волос с головы, выложить вокруг себя и сжечь. Саат, улучив часы одиночества, пока боевые товарищи ушли трудиться, вооружился ножницами, обкорнал себя, обложился волосами и сжег их. Он поступил так в начале лета 2006 года, когда Кельна достигло известие о гибели Великого Воина Ислама и о подозрении, павшем теперь на афганцев севера. Саату вспомнились слова Пустынника о неминуемом расхождении афганцев с арабами Назари, о превращении союзников во врагов. Не сам ли Пустынник неведомым способом пронзил грудь Великого Воина Ислама?

Черный Саат исполнил свой охранный обряд с двойным рвением!

В те дни, когда в Кельн начали съезжаться со всего мира шумные люди в чудных цветастых нарядах, с чудными флагами. Он поступил как язычник тогда, когда в сердце его принялся прорастать алый цветок нетерпения, тот цветок, который оживал перед самыми опасными делами, перед большими свершениями и битвами. Все готово, господа пивные брюшки, мы ждем вас, господа сосисочники, свинопожиратели, властители пустоты! Все готово. Будет вам месть за все. Будет месть и за Назари. Лишь бы не помешал Пустынник, выживший из ума под воздействием черной ворожбы иудеев.

Да, Черный Саат решился охранить «Футбол» языческим обрядом. Не за это ли высший распорядитель, презрев его страстные молитвы, решил продлить его ожидание? 20 июня[55] скоропостижно скончался Карат. У богатыря в один миг отказало сердце. Смерть настигла его во время выполнения утреннего моциона — отжиманий и поднятия тяжестей. Сердце замерло как раз в момент, когда афганец вытянутой рукой вознес в высшую точку дуги массивный табурет.

Саат застал товарища лежащим на спине с раскрытыми веками. Черты лица были преисполнены такого довольства, как будто он обошел всех в беге за счастьем. С таким лицом отец невесты восседает на богатой достойной свадьбе. Синие губы были распахнуты в белозубой улыбке.

Но у Карата не было ни одной дочери. Табурет всеми четырьмя упрямыми ножками стоял на его груди.

Черный Саат и Мухаммед-Профессор отмолили душу ушедшего по всем правилам, только Саата не покинула обида на Карата, так не вовремя оставившего его. И еще на себя за то, что поддался языческой слабости. Это ведь в назидание ему Аллах наслал смерть на безупречно здорового Карата! Белые рифы зубов не шли у Саата из головы. А еще ему мерещилась ухмылка Пустынника.

Без Карата прежний замысел Саата не стоил и одного афгани, и командир сразу понял это. Все было бы иначе, если бы он вслед за товарищами устроился на работу на стадионе, вместо того, чтобы вынашивать честолюбивые планы. Теперь, без специального разрешения, попасть внутрь чаши, чтобы исполнить роль Карата, нет никакой возможности. Проверки на каждом шагу. А в одиночку Мухаммед не сможет исполнить замысел в полной мере. Да, стадо испытает испуг, но не запомнит такого ужаса уязвимости, которому надлежит сбить спесь с его нынешних пастухов.

— Что будем делать? — впервые такой вопрос он обратил к Профессору. И впервые Профессор осознал себя не ведомым, а тем, от выбора которого зависит судьба. Судьба мира. Таким, как Джудда, таким даже, как сам Зия Хан Назари. Таким, каким представлялся ему до сего дня и Черный Саат. И Мухаммед подумал: как хорошо, что рядом нет Назари, что нет больше Джудды, а что гораздо значительнее, нет Пустынника! Тот все решал за него, хотя вроде бы ничего не решал. Нет больше рядом Пустынника с его высшей мерой, отнимающей возможность принимать решения, ее недостойные, — и снятие такой меры означает для него, моджахеда Мухаммеда, свободу. Как же легко! Мухаммед не желал быть неблагодарным. Он в мыслях поблагодарил сначала Керима, а затем Карата, оставившего их столь вовремя, что именно ему, Мухаммеду, досталось весло, чтобы повести суденышко тела, которое лавирует меж жизнью и Жизнью.

Черный Саат уловил перемену, вызванную собственным вопросом. Он спохватился, но уже поздно было вернуть сорвавшиеся слова и прежнего подчинения инженера не обрести. Просто командовать Профессором уже ему не дано. Что ж, старший брат учил, что командовать можно не приказом, а хитростью.

— Нам осталось одно по силам, — как можно мягче продолжил он сам, — нам осталось убежище еврейского Бога. С ним мы справимся и вдвоем, нужны лишь терпение и осмотрительность. Жаль отказаться от великого замысла, Профессор, но разве нам определять, какой замысел велик? Будем готовиться и ждать указания небес. Как закончится этот турнир и немцы выдохнут с облегчением, устрой меня на работу на стадион… А потом устроимся на другую стройку, в еврейский дом.

— Мы были нетерпеливы. Разве знает Аллах о турнире? О каком-то чемпионате мира? Что для него десять тысяч? Что двадцать? Убежище идолов — не благая ли цель! Служение требует терпения. Останемся слугами его, а не Зии Хана Назари, — произнес Мухаммед с достоинством и даже важностью. Высказав мысль, он подумал, что и Пустынник остался бы им доволен. Как часто бывает, он позабыл про то, кто вложил в него эту мысль.

Черный Саат усмехнулся «в себя». Спасибо тебе, старший брат. Жизненный опыт и хитрость не заменишь учением во всех университетах мира, не восполнишь молитвой. Учение и молитва могут высоко вознести, только опыт низок — он в навыке различать уязвимое. Знание слабости с лихвой заменит силу, устат Мухаммед!

И Саат успокоился. Действительно, слабость в одеждах правды остается слабостью, но правда в сердцевине слабости остается правдой — инженер верные слова произнес о терпении. Аллаху дела нет до чемпионата мира, он не торопит Черного Саата. Стадион будет взорван!

Поздней осенью 2006 года без особого труда афганец устроился на работу на место Карата. Он начал интересоваться футболом, правда, только в самом узком смысле — когда, наконец, перед местным клубом забрезжит надежда вернуться в высшую лигу, и кельнская чаша соберет стада слепцов, ведомых пустой страстью. Ненависть к стадам неверных усиливалась в Саате с каждым праздным днем, словно не положено шкале ненавистей предела. Прошло не так много времени, и тень Пустынника перестала являться ему, успокоилась эта тревога. Борода Саата вдруг посерела, и те мастеровые, с которыми их с Профессором свели трудовые будни, принимали его за старшего брата Профессора. На пальцах вновь наросли мозоли, напоминающие о годах, проведенных с оружием и киркой в руках. Его, нелюдима, его заносчивый характер мастеровые терпели за физическую выносливость и упертость в исполнении простых видов работы, а еще за то, что с ним рядом был Профессор. А его уважали за знания и смекалку, достойные инженера, получившего образование не меньше чем в Аахене или в Берлине.