Приходило в упадок крепкое хозяйство Никона Евсеевича Сыромятова. Так береза в сильную и долгую жару отсыхает где-нибудь на бугре. Сначала верхние листья сворачиваются в трубочки, потом нижние — хоть табак кроши из них и кури. И береза уже не береза, а веник, в небо тычется с треском сучьев. Была у него сыроварня — катались, постукивались сырные шары. Приторговывал он ими на станции, а то зимой вез лесорубам. Так нет — построила местная власть свой сыродельный завод при совхозе «Коммунар», что в пяти верстах от Хомякова. Чередой побежали деревенские на молочный сливной пункт, как он стал называться. С ведрами, с бидонами наперегонки — выгоднее, как же, на пару ломаных грошей. Лучше сапоги сносят, чем переплатят копейку ему. Ух ты, японский бог, как любит повторять Никон Евсеевич дело и не дело. Зато теперь в сыроварне темень и сырость, как в болоте, — лягушек прорва наплодилась, мокрицы.

Есть у него молотилка. В двадцать втором году купил у разорившегося помещика. Американская, от Мак-Кормика. Возили мужики к сараю свои снопы, молотили под четыре лошади. Бежало зерно ручейком, бежали деньжата в карман Никону Евсеевичу. Не ахти сколько, но зато постоянно. Не замерзал, почитай, круглый год этот ручеек. Так нет — надоумились вдруг на сходе «лежкомовцы», как зовет их Никон Евсеевич, про себя конечно, да в уикземотдел — клянчить свою молотилку. Денег наскоблили, и вот тебе — стоит теперь в общественном сарае у пруда общественная молотилка. А машина Никона Евсеевича молчит, пылится, ржавеет. Придет к ней, точно к корове в хлев, обойдет, погладит холодные бока, эти выбитые крупно буквы, указывающие на владельца молотилки Мак-Кормика, скажет:

— Эх, черт, выплавил машину, а не знаешь, каково теперь мне с ней в Расее, в деревне Хомяково, в лесной да болотной глухомани. Эх ты, американец-капиталист!

Но и это бы ничего. Испортится молотилка — придут мужики к нему, не пропадать же зерну. И сыроварня — бог с ней. Но вот и землю собираются отобрать у Никона Евсеевича. За спекуляцию. Так пояснил на сходе землемер Демин. Объявил во всеуслышание. Мол, за спекуляцию клин Сыромятова отобрать и передать бедноте. На его, заправленном, значит, клину образуется широкое поле, а потом совместное товарищество.

Ух ты! Будто вилы в нутро Никону Евсеевичу. За что же так-то? Что же он — и взаправду спекулянт? А ведь как получился такой большой клин? Придет мужик, скинет шапку у порога: мол, возьми земличку, Никон Евсеевич. Надо заправлять, а навозу нет, в город ухожу на заработок. В «шестерки» там или в каменщики. Или в контору с карандашом за ухом. В грамотеи... А зарастет земля, жалко...

Зарастет и верно. Бурьян, он не дремлет. Он за один год выплеснет как лес.

— Сколько тебе за полосу? — спросит Никон Евсеевич.

— Пятерку.

— И двух рублей хватит, — ответит. И соглашается мужик — все же деньги, чем ничего. И получается, что посадит на этой бедняцкой земле картошку Никон Евсеевич, а по сельсоветскому учету земля эта не облагается налогом. Доход потому что с хозяйства низкий. Значит, аренда Никона Евсеевича, а налог бедняк не платит. Пусть и хитро, так ведь сами шли и кланялись. Теперь, значит, все эти клинья, как космы волос со лба ножницами.

Ух ты — так и торчат в нутре вилы по черенок. Вытянуть бы их с кишками. Схватится за живот — нет там никакого черенка, а только боль, точно стекла наелся. Там же на сходе сказано было землемером, что, мол, не совсем отнимают земли у Сыромятова. Коль захочет, пусть в общее поле идет со всеми. А не захочет — пусть у дальнего лога, у леса, берет полоску. Полоску с травой-белоусом, с дресвой или глиной, которая горазда только на русские печи, а не хлеб родить или там картошку с морковью.

От доброты этой деминской нет покоя. На-ка, приехал и милостиво разрешил в дальнем логу. С кем поделиться бедой, кому выплакаться в кафтан? Ан и некому. Люди вроде бы все сами по себе.

Жил Никон Евсеевич с дочкой Валентиной. Лицом приятна девка, глаза большие. И губы пухлы по-девчоночьи, и щеки румяны без натирок там из свеклы или моркови. А мешковата, неповоротлива, култыхает с боку на бок по-утиному. За мешковатость эту и до сих пор не нашелся парень для Валентины. Бывает она на деревенских «сводах». Оденется богаче всех, в нарядах, что купчиха: при браслетах, кольцах, при серебряных застежках, в платье с двойным «газом» на груди. Сядет и ждет. А бабы деревенские зло шепчутся, за своих дочек беспокоятся, поругивают ее втихомолку: куда приперлась, сидела бы уж дома, не мозолила бы глаза. Слышит все это Валентина, и, когда возвращается домой, нет злее существа на свете, чем его дочка. Цепная собака — милое дело по сравнению с ней. Все швырком, все с руганью, все с визгом, хоть уши затыкай. Уткнется в подушку, вдруг завоет — фабричный гудок, а не девка. Потом затихнет, снова закултыхает по хозяйству. Жить-то надо, не вешаться из-за этого, что парни смотрят сквозь нее, как сквозь стекло. Была бы мать, может, и утешила. Но жена Никона, Анастасия, попала под случайный выстрел в гражданскую войну. На пожне ворошила сено, а проходящий кто-то пальнул из винтовки, положил бабу на сухое сено одной пулей. И за что? Почему? Так и не нашли того человека. Может, взамен мишени для тренировки выбрал он жену Никона Сыромятова?

Сам Никон Евсеевич в это время был в зеленом отряде у Чашинского озера. Собирался под водительством белогвардейского офицера Баранова идти даже на уездный город. Но хватило красному отряду одного пулемета, чтобы все это сборище разбежалось кто куда. Вернулся и Никон Евсеевич темной осенней ночью. Все ждал, что придут за ним и поведут в трибунал. Но обошлось. Соседям стал пояснять, что был он в Рыбинске и что помогал родне дранить крышу. А такое и правда было. Помогал брату Аникею подлатать дыры в крыше над амбаром. Держал Аникей постоялый двор при Талгском подворье с рестораном. Ну вот как-то и помог Никон Евсеевич ему. Теперь пояснял соседям об этом во всеуслышание. Знал кой-кто, где был Никон Евсеевич, но помалкивал: мало ли — власть была ненадежна еще, сегодня Ленин вверху, завтра Колчак придет. Молчали. Теперь вот хитрую «маневру» придумали власти. Чтобы сами жители друг на друга наговаривали. Мол, чистка. Мол, выявить чуждый элемент в обществе новом. И то тут, то там объявляются враги революции. То в одном селе бывший кондуктор с флота, шкурник и мордобоец, то стражник бывший, то жандарм или там урядник с полным набором царских медалей.

И страх поселился в душе Никона Евсеевича. Что и его за «зеленое» движение вытянут из Хомякова. А там докопаются до седьмого года. Выяснят, что служил он тогда в Риге, в малоярославском полку. И еще выяснят, что был он в той роте, что расстреливала однажды ночью восемь арестованных социалистов, принимавших участие в тюремном бунте. И был он в первом ряду, ефрейтор Сыромятов, верный служака, преданный царю и отечеству. Целил в какого-то с бородкой тощей. Падал социалист-революционер, переламываясь пополам, медленно, как лист осенний с дерева, когда нет ветра. Тогда быстро забылось. А вот теперь похожие на социалиста стали встречаться на улице, в уезде, на базаре. Чудится, кажется даже, что не жив ли он остался тогда?

И совсем ночи перестал спать, когда узнал, что допытывался о нем новый землемер Ванюшка Демин. Осведомлялся у начальника Шиндяковской волостной милиции Игната Никифоровича Хоромова. Как-то заехал Хоромов. Пил холодное молоко с погреба и говорил про тот разговор. Кто-то нанес Ванюшке, что был Сыромятов в «зеленом» движении. И что надо милиции по долгу службы проверить этот факт. Недоверчив был Хоромов, хоть и молоко пил у них. Принес свой реестр Никон Евсеевич, развернул перед начальником. А там есть и служба в красном запасном полку в Рыбинске, потом служба при охране артиллерийских складов тоже в Рыбинске. В девятнадцатом весной демобилизовали по болезни Сыромятова.

— Так что же это! — кричал Никон Евсеевич, потрясая реестром: — Меня, красноармейца, в один ряд с жандармом из села Кочерино! В один ряд, значит? А что был у Чашинского озера, так силком. Попробуй не пойди, коль ружье к затылку. Да и выстрела не сделали там, разбежались. Можно и свидетелей найти...

Говорил, а сам смотрел со страхом в толстое каменное лицо начальника волмилиции. Ну, скажет — а вспомни, как пил спирт из магазина, разграбленного в семнадцатом году в Рыбинске, как с Фокой Коромысловым, известным бандитом и контрреволюционером, угнал воз добра на Аникины хутора. Вспомни, как в деревне под Чашинским озером ходил по улице с дубиной и стучал в двери и окна тех домов, в которых жили семьи красноармейцев. Кричал на всю улицу — горлопан Никон Евсеевич по натуре по своей:

— А ну выходи, кто тут есть в красном шлеме!

Но не знал тех фактов начальник волмилиции. Допил молоко, вытер губы, сказал:

— Про Чашинское озеро я слыхивал. Верно, там никаких боев не было, подтверждаю...

И с тем уехал. Уехал, может, искать еще свидетелей жизни Сыромятова. Кто его знал. Мутилось в голове Никона Евсеевича, все валилось из рук. А ведь как славно учредилось время после гражданской войны, когда нэп наступил. В двадцать третьем стал он церковным старостой. Потом даже членом сельсовета. С председателем — дальней родней — одним окурком затягивались на заседаниях. Обсуждали международное положение, постройку мостов, помощь бедным. Но забурчали в Хомякове. Мол, что же это — нет победнее в правление советское. Да и председатель стал новый — Федька Волосников. Он председатель, он же и секретарь партийной ячейки. Вся власть в его руках... Только какая он власть — худородный мужичонко. На сходах лишь головой крутит. Поддакивает больше. А кричать начнет — сорвет с голоса петушком эдаким, смех кругом. Правильно слово «советская» не скажет — то «совецкая», то «соведская». Трое детей, избенка осела под слоями соломы, соломы черной и гнилой. Ну, какая же это власть? Не то что в старину урядник, скажем. Приезжал на пролетке, свой кучер, своя горничная даже. Эх-ма... Времена, конечно...

Сам ушел из сельсовета, но дела сельсоветские держал зорко под своим глазом. Умел натравить одну сторону мужиков на другую. На собраниях сидел тихарем, но слово или два вставлял — не слова, а огонь в сухую солому. Начиналась вдруг на собрании ругань, а он посмеивался: давайте лайтесь веселей, передерите собачьи горла. Сам же целиком и полностью согласен с мнением Федора Волосникова. Как он, так и Сыромятов. Первый тянул руку, первый выносил одобрение политике на современном этапе. Да и на деле он целиком и полностью поддерживал новые порядки в деревне. Налог сельскохозяйственный, облагаемый по доходности с земли, платил вовремя, без упреков, как другие. Помогал школе дровами — сам ездил в лес и помощника своего, батрака, брал. Участвовал в займе Доброфлота, внес даже деньги на мировой пролетариат. Это — чтобы на деньги Никона Сыромятова началась такая же заваруха, как в России, от океана до океана — по всему миру. На хорошем счету был Никон Евсеевич и у волостного начальства. Как приедет в деревню, скажем, делопроизводитель Куликов, так ночевать к Сыромятову в дом. Стопочка самогона, чаек с вареньем, а то и пироги-преснухи с творогом отменно испечет для гостя Валентина. А застужен коль, так и липового меду, а при желании и баньку раскочегарит вмиг. Не раз посещал его Куликов. Деловой, скачущий быстро воробьиным скоком. Всегда с портфелем, в сапожищах грязных, в балахоне брезентовом от дождя. Всегда с утомленным лицом, синяками под глазами. Побегаешь, покачаешь из народа то заем, то налог, то деньги за скотину; то телку кому-нибудь из бедноты. То собрание по поводу международного положения; то разбор какого-нибудь кляузного дела. Отмахнется от просительницы на бегу: потом, бабка, потом. Послушаем, подумаем, решим... Это его любимые слова. Похлопает по плечу Никона Евсеевича, похвалит за помощь школе, за справность погашения всяких долгов государству, за лошадку, которую всегда даст Никон начальству, чтобы уехать из деревни. А тот ему в пояс, как батюшке или как раньше, бывало, земскому или уряднику. Отобьет поклон, а потом Трофиму гаркнет:

— Живо, Трошка, товарищу начальнику лошадку и пролетку.

Трофим — высокий, с бледным лицом, затканным белесой щетиной по подбородку, над губами, — со всех ног в конюшню. Знает, при начальстве если двигаться быстро не будешь, изматерит потом хозяин на чем свет стоит, а то и кулачище под нос сунет. Кулак у Никона Евсеевича мосласт, костист, опутан, как плетями хмеля, синими жилами.

Выкатит Трофим на пролетке, дрыгая длинными ногами, обутыми в лапти.

— Пожалте, — поклонится Никон Евсеевич. — До следующего раза милости прошу, снова пожалуйте...

Похлопает снова Куликов по плечу Никона Евсеевича, скажет, подумав:

— Вот все были бы такими сознательными в округе. Это было бы хорошо, Никон Евсеевич.

Поставит портфель между ног, ноги подожмет, воткнет колени в худую спину батрака — и покатил в волисполком, чтоб там «послушать, подумать, решить».

Не раз бывал у Сыромятова и Хоромов. Полный, грузный — дом трясется, когда он топает наверх по лестнице. Пыхтит — паровоз на путях словно бы. Голова накрыта густой без седины волосней. Покашливает в кулак, басит зычно и любит наставлять. Хлебом не корми, лишь бы показать, что он всех умнее, что он всех толковее. Поднимет палец и важно:

— В статье у товарища Луначарского что сказано: нам нужно крепить культуру на селе...

Это к примеру, конечно. Или же постукивая кулаком по столу перед окровавленным на религиозном празднике парнем:

— Твоя кровь, парень, нужна Советскому государству, как кровь защитника отечества, а ты льешь ее попусту, без всякой жалости. Может быть, ты хочешь быть донором, а? — добавит вкрадчиво. — Так я тебе дам справку тогда.

И кулаком еще раз по столу — так что побитый парень не знает, что и отвечать. Вроде в доноры советует и тут же кулаком. После, возвратившись в дом Никона Евсеевича на покой, скажет Хоромов, выпятив важно грудь:

— Я отобью у него охоту чесать кулаки о скулы. Почешет их о решетку тюрьмы — узнает каково.

Тоже, бывает, посидит за самоваром, соснет потом в одной из четырех комнат в двухэтажном доме (сияют желтизной смоленые стволы), окруженном, как часовыми, могучими липами. Комнату лучшую гостю, с видом на луга, на восход солнца. Образа быстренько завешаны, на стене — портрет Ленина в кепочке, с лукавым взглядом из-под козырька. Щурится вождь революции на Никона Сыромятова, на гостя из милиции волостной: мол, как это вы уживаетесь, братцы, здесь, под одной крышей? А еще висит на стене, возле пятнистого стекла трюмо, плакат о возрождении пролетарского воздушного флота. Спит начальник милиции, а над ним неслышно гудит огромный самолет с четырьмя моторами, шумит неслышно разрисованный устрашающе пропеллер. Подпись — красные и звонкие буквы: «Все, как один, окажем помощь Доброфлоту. Вот наш ответ Чемберлену!» Спит Хоромов и видит во сне, наверное, как вся волостная милиция тянется к нему с заемными деньгами. Выворачивают карманы, последние монеты на стол. Спит и видит, как хвалит его уезд за такой густой сбор, а потом хвалит и губерния. А там уже проглядывает и мечта — сидит он в кресле самого губернского начальника милиции и выводит преступный мир каленым железом. Не раз хвалился Валентине за стопкой вина иль кружкой пива, как будет он вытравливать мошенников и мазуриков (любимые слова начволмилиции), если его повысят в должности. В волости у него полный порядок. Разве что хулиган хулигана по уху съездит, отлупят друг друга заместо революционного суда. А больше — тишина. По такой работе давно бы ему — кресло большого начальника в республиканском даже масштабе. Из кресла, выкатив грудь, стал бы он разглядывать в упор последних в губернии мошенников и мазуриков...

Спит спокойно, доверчиво посапывает толстым картофельным носом Хоромов — образцовый волостной начальник милиции. И не слышит, как не раз подходит к его изголовью хозяин дома, как, стиснув зубы, примеривает место на широком лбу. Место под приклад, под булыжник, под шкворень от телеги... Проснувшись, видит паточное лицо хозяина; почесывая обвислую грудь, принимается хвалить, как сладко ему спалось да какие сны привиделись...

Теперь что-то не заглядывает Игнат Никифорович. Не знак ли это? Да и всё теперь, как под откос телега, кувырком. Вон «язи» на реке разобрали — не велят губить заградами из ивы рыбу, народная, дескать, стала рыба эта, пропади она пропадом. Сельисполнителем угрожать вздумал Волосников. Антон Брюквин к нему на помогу подскочил тут же, первый советчик, первый нарком хомяковский. У него одна присказка:

— В Туркестане, в гражданскую, мы давно вывели таких разорителей...

Это он был в красноармейцах в Туркестане, воевал с басмачами, с атаманом Дутовым и теперь — дело и не дело — этого Дутова под нос, как фигу, сует.

А то вот еще приехала агитка из уезда. Грузовик, крытый брезентом. Вечером из репродуктора над деревней неслись песни, про Садко, про морского царя пел певец из этой горластой железной штуковины, привешенной на столбе. Потом говорил оратор какой-то про китайские сражения, про какого-то Фына, о предателе рабочего класса Чан Кай-ши. Стал говорить о самолетах, летящих в Москву отовсюду, вроде как с юга, с востока и с севера. Это в назидание Чемберлену. Вот, мол, глава капиталистов, смотри какая воздушная армия у нас. Ну, всего не переслушаешь. Ушел домой Никон от разахавшихся восторженно мужиков и баб. В церкви бы лучше грехи отмаливали, чем под этой трубой, «поющей по воздуху», чесать затылки от умиления. А утром снова пришел к избе-читальне, опять втиснулся в толпу. И увидел себя на плакате. Страшилище с костлявыми руками. Верно — худ Никон Сыромятов. Высок, худ, с волосней, раскиданной по вискам, над лбом густая проседь. Костляв, но не такие мощи, как на картинке. И лицо как лицо у всех в деревне, чисто всегда бритое, с крупным подбородком, с тяжелым носом, под который оставляет черточку усиков. Приучился к этим усикам-черточкам, когда служил в Риге в седьмом году. Вся казарма носила эти черточки, по-польски. Ну и он, ефрейтор Сыромятов. В то время даже красив был он: рослый, быстрый, аккуратный, в мундире, — верный царский служака. В поисках революционеров, бросающих бомбы в городовых, стреляющих из «Смит-Вессонов» в приставов, не было проворнее, чем ефрейтор Сыромятов со своим отделением солдат. Выловит такого боевика, разорвавшего бомбой очередного пристава или следователя, и волоком к начальству. Вытянется в струнку, руку к козырьку... Удостоен был почестями, премиями не раз, шубой, обмундированием.

А тут мощи и подпись: «Последний мироед в Хомякове большеземельник Никон Сыромятов». Боровиков Гоша подтолкнул Никона, шепнул:

— Ванька, поди, насоветовал так расписать, Никеша.

Сделал вид Никон Евсеевич, что не обиделся совсем. Даже посмеялся, покрутил головой направо и налево.

— Напрасно меня так-то, — ответил мирно. — Я как все. Я тоже трудовое крестьянство. Если Трофима держу, так по жалости. Сам он напросился ко мне. Капитолина, та приходящая к хозяйке. Коль землица лишняя, так сами вы мне ее отдавали. По жалости опять же брал на себя. Попашешь да покидаешь ее из стороны в сторону, эту лишнюю землицу. Они вот побросали. Кто на кордон, кто на железную дорогу, кто в слесари. А я — домач, на земле, не бросаю ее, гну спину. Так за что же это меня так жалить? Ну да пусть, — улыбался миролюбиво и прятал руки за спину, за длинный старомодный сюртук. До колен он ему, черный, с фалдами. Будто артист. А выменял у горожанки какой-то. В двадцать втором году. — Пускай потешатся. Ноне время такое. Молодым дозволено. В старое время родителям сказал бы, а те нарезали лозы да портки спустили бы. А сейчас что ж, комсомолия...

Вместе со всеми смотрел потом, как поют частушки агитчики из уезда, как пляшут они на лужке возле избы-читальни, взрывая пыль сапогами, ухая и высвистывая, как стадо очумевших от пекла телят. Улыбался тоже, хлопал в ладоши, по всему — был доволен. А дома царапнул с гвоздя ружье, пощелкал курком:

— В кого-нибудь влепить заряд...

Валентина, увидев, спросила даже:

— Уж не на охоту ли, батяня?

А то еще телке Федосьи Посоховой ноги перешиб. Повадилась телка срываться с цепи и метит всегда во владения Сыромятова. Нет бы во владения Федьки Волосникова, скажем, или его партийного советчика Брюквина. Метит к нему, к Сыромятову; мнет картошку, мнет и жует хлеба. Попросил раз, а Федосья:

— Сил нет култышку вбить...

Однажды увидел опять телку, не удержался да орясиной по лодыжкам свистнул с плеча. Улеглась, еле уволокла ее Федосья, причитая. А вскоре и сдохла телка, есть потому как с чего-то прекратила. У Федосьи трое ребят, а мужик погиб в гражданскую войну еще. Вот потому был целиком суд за нее и высудили ей мясо да деньги. В прежнее время мировой указал бы на потраву прежде всего, а ныне что же — из революционной семьи баба. Ну, отдал поросюка ей: бери, Федосья, коль такой раз.

Усмехался, глядя, как гонит Федосья поросюка к себе в хлев, прохудившийся, с выпершими наружу бревнами. Не желал поросюк в худой хлев, брыкался, норовил назад, а Никон Евсеевич, уперев руки в бока, стоял на пороге своего двора и смеялся. Забавно было смотреть, как дрыгаются тощие ляжки немолодой, измученной крестьянским нелегким трудом женщины.

— Что, не хочет к тебе, Федосья? Знает поросюк, чем будешь кормить: будыльем да гнилой картошкой. Повизжит он у тебя. Ну да бери, мне не жаль. Наживу еще.

Оглядывалась с испугом Федосья, помалкивала. А в волисполком побежала, когда он отказался платить деньги. Не было лишней копейки потому что в доме. И слали повестки, приходили описывать имущество, да спасибо Хоромову — счел, что нечего взять в недоимку. Отложить разрешил до осени. А той неймется все, не хочет ждать. Выложи ей в подол немедля. Теперь, по слухам, жаловалась Ванюшке Демину. И снова обещала ему пожаловаться. А он вот-вот и приедет на таратайке на своей, чтобы это насчет приговора земельного обговорить. Этот терт калач. Умеет, закусив, вроде удил, папиросу зубами, не вытягивая из нее дыма, вести с мужиком долгий разговор. Умеет похвалить, похлопать по плечам по-братски, советует в крестьянских делах, точно старик. Кривоног немного, комоват, но приятно лицо: курносое, скуластое, решетом не прикроешь — говорят про такие лица. Настоящая деревня. И разговор — «тутотка да надобно», «давесь да вишь», «чать да эво»... — А то и матерщина крутая, в «три этажа». Но вот как — галстук, белая рубаха, галифе, в карманах которых полно декретных бумаг. Землемер — важное лицо. Не подходи к нему близко зажиточный мужик. Смотрит хмуро и говорить долго не будет, если у тебя три огорода да широкий клин. Как с последним человеком: два слова — и вот тебе спина, обтянутая хромовой кожей, затылок ежеватый, колючий. Ух ты, японский бог! Вот-вот и здесь, в Хомякове, должен быть сход по поводу этой широкополосицы. Приедет на таратайке, соберутся все в избе у Антона Брюквина и решат чирикнуть по земле Никона, как по горлу острым сапожным ножом... Ух ты, японский бог!

Ванюшка Демин приехал в Хомяково в полдень на своей размотанной, раздряблой таратайке с погнутыми крыльями. Прежде всего завернул к Федору Волосникову. Те, кто видел это, знали, что будет сейчас. Ванюшка войдет в избу, а Федор откачнется от зыбки или бросит подколачивать сапог и вытянется во фрунт. Пожмет руку землемеру, выхватит ремень с полавочника и застегнет щуплый свой живот. Ремень — краса и гордость Федора. По взятии в армию его направили на службу в военный комиссариат. Здесь выдали в числе обмундирования и этот вот командирский щегольский ремень с выгравированной звездой, полыхающей ярко медью. Как щит, как кольчуга этот ремень для Федора. Надел, тут и мысли в голову приходят сразу. Живо дочке или сыну:

— Ну-ка, за дядькой Антоном...

Немногим за тридцать Федору, худ и тощ, умеет двигать выгоревшими бровями, хмыкать и произносить устрашающие фразы, вроде как: «в нужный политический момент», «на данном этапе», «если преломить этот факт в глазах». В партию он вступил там же, в комиссариате, там же он и грамоте партийной обучился, там же и авторитет получил. Но опасается он в одиночку принимать решения, боится, поддержка нужна ему всегда. Так и здесь — нужно ему бывает, как воздух, слово Антона Брюквина. Тому за пятьдесят, ростом велик, лицо по-монгольски плоское, небольшой мальчишеский нос, глаза буравящие, патлы седые и витками кой-где повыбились, и сияет весело розовая проплешь. В полотняной рубахе, портках, перетянутых вожжанкой, чаще босиком — лето, и так хорошо. Он вступил в партию, когда начали действовать солдатские комитеты, это в семнадцатом, на Двинском фронте. Воевал под Астраханью. А потом его пулеметную команду перебросили в Среднюю Азию, в так называемый Туркестан, добивать банды всяких эмиров, баев, курбашей. Оттуда и разговор его иногда бывает непонятен, то и дело вворачивается мудреное слово, — попробуй отгадай. Войдет к Кирилке в чайную, спросит грозно:

— Бешбармак наготовил?

Что за бешбармак? Пожмет плечами трактирщик, а Брюквин смеется:

— Так мясо же вареное, чудило. Киргизы так зовут.

Много видел всего Брюквин, говорить умеет, сказки рассказывать мастак про ловких и хитрых солдат. Мудрый он и в хозяйственных делах, степенен с кем угодно, хоть самому Луначарскому преспокойно пожмет руку и скажет по-киргизски:

— Салям алейкум...

Потому без него Федор Волосников не решается реформу пускать в жизнь. Живо мчит гонца. Так и тут: те, кто видел, поняли, куда полетела старшая дочка Волосникова, работающая временно на сырзаводе мойщицей ведер. Конечно же, за Брюквиным. Тот не будет медлить, понимает, что без него пропадает Волосников, что замерли на месте реформы и законы, как замирает лед, скажем, на запруде. Подшевелить надо этот лед колом там или хворостинкой, и двинутся законы и реформы по деревне.

Промчал ходом Антон в избу, успев еще опорки натянуть на ноги. На ходу приляпал на сторону свои ржавые космы.

Вот все трое и засели обсуждать земельный вопрос. Да был еще малый ребенок в колыбели, а больше никого. Мальчишка средний шарил раков на реке, старшая дочь умотала на сырзавод греметь бадьями. А жена ушла с утра к хворой матери в село Марфино, да заодно, втихаря конечно, помолиться в церкви богу. Так что совещание было совершенно, как иногда выражается Федор, «кофициальное». Но, может, мыши или же тараканы, которых полно на полатях у Федьки, сообщили братьям Болонкиным о сути разговора уездного землемера с хомяковскими начальниками?.. Переполошились Болонкины, кинулись первым делом к Никону — нашли заступника и советчика. Словно бы Никон для них император всея Руси. Бежали, обгоняя друг друга. Затолкались в узкой калитке и с топотом к Никону, который во дворе чинил сгнившие бревна колодезного сруба. Два братца, оба коротыши с яркой огненной волосней, точно их по рождении окунали в купель с краской. Один — младший — Семен, другой — Георгий или просто Гоша. Семен всегда с причудами. Нынче прослышал, что соль должна взлететь в цене, быстро свел корову со двора, продал ее на Троицын день на подторжье в уезде и, накупив соли, забил все сусеки вместо зерна. А соль как была в своей цене, так и осталась. Дошло до деревни — проходу насмешками не давали.

Вот он первым и начал, оглянувшись на калитку, заорав истошно:

— Земличку-то нашу, Никон, в общую кучу. Ты вот стучишь топором, а там Демин с Волосниковым и Брюквой договариваются, у кого и сколько резануть земли. Вот так-то...

Второй, в плохо подтянутых портках, в галошах на босу ногу, заговорил тихо и с угрюмой матерщиной:

— Толкуют, с кого начать, Никеша. Советуется Ваньша с Федькой да Антоном. Теперь до приговора недолго. А там по миру нам с тобой. Суши хлеб на сухари... Вот так-то...

Никон отложил топор, поднялся, оглядывая братьев, разинувших от удивления рты, их головы, поблескивающие на солнце, как от богового масла, их щеки, тоже поблескивающие, и слезливые по-детски глаза. Эх, как перепугались они Ванюшку. А и перепугаешься...

— Мне что, мне бояться нечего, — проговорил скучающим голосом. — Я в красноармейцах был. Не должны тронуть. Балабонил только попусту землемер.

Гоша поддернул портки, загоготал невесело, хотел что-то сказать и осекся, потому что ни слова не говоря Никон Евсеевич повернулся и пошел к дому. Гостей не позвал с собой и не выгнал; те, потоптавшись, побрели назад к калитке. А Никон Евсеевич жахнул дверью в сени, отбросил в сторону запутавшегося в ногах кота и стал подниматься по ступеням, икая даже от злобы. Валентина, забравшись на подоконник, мыла окно, выставив голые локти напоказ всей деревне. В другое время ругнулся бы, но сейчас молча прошел в свою комнату с чугунной кроватью и дерюжными половичками, с иконами на стенах и разноцветными лампадками, с горкой, полной разной посуды, этажеркой, на которой навалом газеты «Беднота», журналы, вроде старой еще «Нивы», «Крестьянки». Покрутился на манер пса по комнате — то глядя в окно на свои запа́шки, начинающиеся сразу же, по косогору, высвечивающие восковым светом стеблей ржи, то на иконы. Остановился наконец возле маленькой иконы Гурия Варсонофия. Не около Николы-угодника, а около Гурия. Может, потому, что лик не приглянулся в этот момент, исцарапанный, закапанный чем-то жирным, со срезанным, словно ножом, подбородком, с провалившимися глазами.

— Ну, штё, штё смотришь, идол небесный? Как это ты, святой отец, допускаешь такую великую несправедливость, чтобы ни за понюшку табаку у богомольца Никона отобрали землю? А? Разверзни небеса-то, кликуша чертов!

Варсонофий не дрогнул, не нахмурился, не погрозил пальцем невидимой руки, и потому Никон Евсеевич, выругавшись еще раз, присел на стул. В окне заметил завернувших за угол братьев, теперь уже понуро бредущих домой. Им что — участок у них хоть и тоже у деревни, ободворина так называемая, но небольшой. Они занимаются выделкой колодок для дамской обуви. Сдают их сапожникам в города. А он что же, Никон Сыромятов? На что он будет жить, коль посадят его на низину, в топь загонят, как дикого кабана загоняют охотники.

— Им что, — проговорил вслух Никон Евсеевич и пошел к выходу.

— Похлебка на таганке, отец, — обернулась Валентина, не прекращая тереть стекла.

— В трактир, — буркнул, — чаю выкушаю. А ты полегче три, вывалишься на поперек дороги, на потеху зубастым... Ноне не столько работать, сколько скалить зубы горазды.

— Ай, самовар я, что ль, не поставлю? — удивилась Валентина, спустив юбку, свалившись грузно на пол. — Ай не долго, углей в жаровне полно. Хоть на десять самоваров.

— Да и потолковать надо...

Он перешел улицу, поднялся по трем широким, что нары, ступеням в трактир Кирилла. Народу было мало — то ли сено гребли, то ли малину собирали или же гриба «березовика» шарили по опушкам. А может и мухи отпугивали посетителей — они вились над кубом и кипятком, над облысевшей головой трактирщика Кирьки, косоватого на оба глаза мужичка, пришлого в их округу после мировой войны из Тверской губернии да так и застрявшего здесь. Узкие его татарские глазки так и впились в Никона, склонил голову, показывая этим, что он весь к услугам пришедшего.

— Что мух наплодил? — спросил Никон Евсеевич первым делом, забыв даже поздороваться. — Ишь развели. Иль заместо мяса в похлебку мужику?

— А что сделаю, — развел тот руками, — как зима, так есть липучки в лавке, а пришло лето — и нет нигде.

— Значит, для зимних мух готовят в кооперации эти липучки, — пошутил злобно Никон Евсеевич. Он увидел в углу зала сидящих за столом Федосью Посохову и ее двоюродного брата Евдокима. До революции был дьячком Евдоким, одно время служил даже в знаменитой Исаковской церкви. После революции отрекся от своего церковного сана, сидел переписчиком в дровяной конторке, потом на кирпичном заводе валял кирпичи, а сейчас вот болтался без дела по проселкам да деревням вроде нищего. Был сух, бел, с козлиной бородкой, весь какой-то острый. В легкой, застегнутой глухо рубахе, в лапоточках; стояла около стола суковатая палка, опора Евдокима в его странствиях. Он пил чай, отирая поминутно лицо красным платком, говорил что-то Федосье. Федосья, наряженная в сарафан, в платке, опущенном низко на глаза, макала в чай кусок ржаного хлеба, прикусывала его с осторожностью, оглядывая этот кусок, словно и не хлеб это был, а песочное пирожное за шесть копеек, что лежало на блюдце за стеклом стойки буфета. Не иначе как с братцем жаловаться снова ходили в волостную милицию. Не иначе. Все мало им. Поросюка отдал, положенные судом четыре рубля в месяц выплачивал почитай полгода. А сейчас беден стал Никон, нечем ему платить. Сколько раз уже переписывали его добро, сколько протоколов составлено. Сам Хоромов толковал бабе этой, что нечего взять, судя по описи, с Никона. Нет, всё ходят и жалятся. Совсем расстроился Никон Евсеевич.

— Дай мне баранок да сотку водки, — спросил он тихо. — Ну-ну... — добавил, уже мигнув приятельски: — Блюду советские законы. В чай водки налью. Никто не догадается, что нарушается торговля в твоем заведении, Кирилка.

Он взял тарелку, чайник, сотку сунул в карман и быстро прошел к столу.

— Здоровьица вам, — проговорил радушно, двигая поближе к ним тарелку с баранками. — Гляжу, — кивнул он на кусок хлеба, — что-то вы это — в трактире и за черным куском. Эва, отведайте-ка баранок, угощайтесь.

Он еще двинул тарелку, выхватив из кармана сотку, быстро налил в чашку Евдокиму. Налил и себе, хлебнул угарную черноту индийского чая, поморщился. Поднял повыше, кивнул Евдокиму: мол, давай подымай и ты...

— Глинтвейн. В Латвии, помню, пили такой. Водка с горячим чаем. От простуды первое дело...

— Это вы, сударь, напрасно тратитесь на нас, — произнес тихо Евдоким, отодвигая с брезгливостью чашку. Федосья вдруг перестала жевать корку и тупо уставилась в стол, точно выглядывала там что-то. Крупное ее лицо, окиданное прядями черных волос, сжалось морщинами: этого не хватало, уж не плакать ли собралась, это у нее быстро, чуть что не так — и в рев, а то свалится головой на землю, застучит паралично ногами — по телке все сходит с ума.

— Я по-доброму к вам, — проворчал Никон Евсеевич, косясь на посетителей, которые, кончив жевать, стали прислушиваться к их разговору. И досада взяла Никона Евсеевича: кой черт заставил его лезть к этой нищете. Не ровня. У Посоховых вон в прошлом году крышу в бурю сорвало, так до сих пор кой-как снопами затыкана дыра, нет, поди, денег, чтобы дранки натесать. Про Евдокима и говорить нечего — все добро этот вот платок, что полотенце: и трется им, и сморкается, и ноги, может, тоже сушит им. Полотенце да палка, котомка с псалтырем. А он с ними на равных, потчует. Но уйти так просто, не высказав своего, он уже не мог, и потому, выпив водку, затемненную заваркой чая, заговорил приглушенно:

— А ты, Федосья, поди-ка, опять в волостную милицию бегала. Чтобы с меня последнюю шкуру стащили, с живого? Ведь была уже опись. Швейная машина — дочкина. Да корова дает всего семь кринок сейчас. Лошадку вот на торжище продам. Безлошадным останусь. А ты все ходишь — мало тебе поросюка на пять пудов да денег за полгода...

Федосья тут вытерла губы краем платка, только вздохнула. Бывший дьячок, подкинув бородку, с вызовом сказал:

— Она имеет право ходить и требовать. Суд постановил с тебя по четыре рубля в месяц, а ты поросюка да раза три денег дал и вроде как у попа на причащенье был, вроде как крест евангелия облобызал на отмоленье греха...

— Эт, — вскричал, не выдержав тут, Никон Евсеевич и бухнул даже кулаком по столу, да так, что трактирщик предупредительно постукал костями пальцев по буфету: мол, без скандала, Никон Евсеевич, знаю я тебя...

— Выходит, что я должен работать на вас до последней доски?

— Не на Федосью, — твердо и печально сказал Евдоким, — а на детей, как она одна, без мужика, погибшего за красную звезду на войне.

Вот теперь Федосья заплакала, кривя безобразно лицо, поджимая губы. Тут пора бы подниматься и уходить. Но бес не пускал, стреножил ноги, как у лошади на лугу, он требовал от Никона Евсеевича злобы и слов. И он сказал, чернея лицом, темнея душой:

— У меня жену убили на пожне. Хлопнули из винтаря, и нет ее уже восемь лет. Даже за телегой, на которой ее везли, не шел. Что же поделаешь, раз богом отмерена такая судьба нам всем.

Евдоким согнал с хлебных крошек мух ладошкой-лопаточкой и сказал спокойно:

— Заплатишь положенное все равно, Сыромятов. Не старые законы. Есть кому спросить, постучимся еще в партийный уездный комитет вон, к инструктору Дружинину, он-то уж разберется непременно. Партийцы простых людей в обиде не оставят.

— Твое-то дело какое, — вскричал озлобленно Никон Евсеевич, сверля глазами лицо бывшего дьячка. — Шел бы снова в церкву да ныл там псалмы, требы набивал в котомку. А то вон в монастыре у Семеновского монашки с игуменьей артель образовали, вроде коммуны. Вот и ты бы к ним на правах петуха... А то объявился правозаступник, лезешь не в свои дела.

Евдоким не отозвался, он оглянулся на буфетчика, может, хотел сменить чашку, в которой была налита водка. Никон Евсеевич тем временем добавил, угрюмея и наливаясь яростью, чувствуя, как эта ярость подымается откуда-то из живота по жилам, впивается в горло вроде здоровенного клеща:

— Словно бы нарочно я перешиб телку.

— Не нарочно, а по жестокости, — вдруг сказал как-то рассеянно Евдоким, приподняв бровь, точно не видел света своим левым выцветшим глазом.

— Эт, штё еще? — склонился Никон Евсеевич на стол грудью, едва не задевая лбом бородку бывшего дьячка. — Плети знай, плети лапти.

— А всякое о тебе болтают. И о жестокости тоже...

— Эт, ты брось, — хмуро, стараясь не завыть от тоски и страха, от слов таких загадочных, попросил Никон Евсеевич. — Брось балабонить, — повторил нараспев, улыбаясь уже миролюбиво. — Коль что знаешь, иди к властям. К Хоромову там аль в гепеу...

— Не пойду в гепеу и к Хоромову тоже, — ответил Евдоким, покосившись снова на Федосью. — Только есть за тобой темные следы, Сыромятов.

Никон Евсеевич схватил за патлы бывшего дьячка, пригнул голову к столу, как петуху. Топора только не хватало, чтобы свистнуть по этой коричневой, как корень дерева, шее.

— Башку тебе оторву сейчас! — пригрозил, напрягая руку так, что казалось, затрещала волосня на голове Евдокима.

Но покорность Евдокима удивила, и он отпустил его, проворчав:

— Ты поди в волость и пожалуйся, чем здесь вот, в трактире да на людях, лапти плести. Пусть судьи разбираются. Коль праведно говорил, пойду под суд, не праведно, ослобонят коль — вернусь, найду и зашибу до смерти вот этим кулаком. А пока соромно мне трогать тебя.

— Боятся тебя, Сыромятов, — приглаживая встрепанные рукой Никона волосы, проговорил Евдоким. — В Хомякове боятся, в округе боятся. Ну да скоро конец твоей власти в деревне.

— Эт, что же, — вскричал насмешливо Никон Евсеевич, — аль мошкара заест меня или утоплюсь?

Евдоким прямо посмотрел на него, погладил стол ладонью, нерешительно как-то пояснил:

— Землю у тебя отрежут, а народ соединится скоро. На широкополье. Тогда тебе не покомандовать, как всей гурьбой-то будут ходить да страдничать. Не купишь народ баранками, сами напекут, наедятся досыта без тебя. Не запугаешь колом да кулаком.

Пора было уходить все же. Никон Евсеевич двинулся, но бес снова дернул за язык:

— Меня землей не пугай, церковная твоя душа. Не нужна она мне. Много нам надо, как вдвоем с дочкой живу. Отберут, в совхоз пойду, а то и в город индустрию развивать, как пишут в газетах. Я ведь «Бедноту» второй год выписываю, посознательнее тебя. Знаю, где сейчас требуются руки. Пойду на завод автомобили или трактора варить. Вот тебе и все. А то и на пушечный завод, пушки отливать, чтобы по Чемберлену из них палили русаки что есть мочи. В мире-то неспокойно, — погрозил он тут зачем-то Евдокиму и Федосье. — Всякое болтают за границей. Вон Керенский зовет в поход против коммунистов. Прочитал я неделю назад в газете, как говорит он. А говорит, что любая власть, которая сменит большевиков, двинет страну вперед...

Он прямо и твердо посмотрел сначала на Федосью, потом на Евдокима, и говорил этот взгляд: придет, может, время замен большевикам, тогда снова встретимся, может, и не за столом, не за коркой аржаного хлеба. Ах, как бы это время и впрямь наступило, чтобы без тоски просыпаться, без тревоги и ожиданья выходить на деревенскую улицу по утрам, чтобы снова кланялась в пояс вся эта зимогорина, вроде Посоховых. Но Евдоким вдруг дробненько захихикал и ладони потер, точно вспомнил нечто веселое:

— На кирпичном я работал, Федосья, — обратился он к сестре. — Кирпичи обжигал. Два сорта кирпича бывает на обжиге: со звоном и с шумком. Со звоном — это, значит, хорошо закалился, тюкнешь ногтем — он звенит, как стаканчик граненый. А есть кирпич, в котором или известь осталась, или камень, аль вода. Он — в трещинах чаще, а постучишь — шумит, будто копилка с деньгами. Плох кирпич. Поставь в стену его, занавесочки приспособь, а через месяц-два побегут по стенам зеленые слезы...

— Эт, штё ты снова лапти плетешь? — взялся Никон за свое любимое. — К чему?

— А к тому, что не нужен ты новой власти, Никон. Вроде кирпича с шумком. Одна вода побежит с тебя, сырость новому государству. Не дай бог брать тебя пушки отливать... И вот что, — прибавил он строго. — Керенский-то в бабьем платье сиганул к границе от революции, и ты шлепай своей дорогой.

Как переменились времена — был для него когда-то почтенный Никон Евсеевич, за версту шапку снимал. Теперь иди прочь. Как-де никто теперь Сыромятов, а может, в скором времени и вообще по миру...

— Ничего, — подымаясь, строго сказал Никон Евсеевич. — Может, и понадоблюсь... Эвон, — добавил он с каким-то злорадством, — юг, по газетам, читаешь если, палит и палит солнцем. Хлеб дымится, горит хлеб. Пойдут странники по дорогам. И здесь с хлебцем выйдет замин, постоишь в очереди за куском. Может быть, ко мне придете просить. Вспомню этот разговор. Скажу тоже: проваливай, мол, козел бородатый.

Он даже протянул руку, чтобы снова ухватить Евдокима за патлы, но тишина в трактире напугала его, повернулся, пошел к выходу. На крыльце остановился, разглядывая избы по склону, в ивняке речку, белую цепь гусей на воде. За рекой, на косогоре, суетились бабы, как одна — в красных платках по-сенокосному, мужики в светлых рубахах. Все дружно сгребали сено в валки. Болонкины вдруг спохватились. Или дождь надвигается? Так ведь из нужника не пахло утром, и дым книзу не ложился. Вскинул голову, ища в небе зловещую черноту туч. Но небо было чистое — на него трудно даже было смотреть. Жара сыпалась, как осенняя труха или дорожная пыль. От нее жгло спину, темнело в глазах, как перед обмороком. Туч не было, а вот неведомо откуда выплыл над Никоном коршун. Разрез глубокий в хвосте, точно плавник рыбы, качался хищно. Птица медленно прошла над деревней, выглядывая себе жертву. И Никону Евсеевичу вдруг стало жутко: не по нему ли вот такой же коршун плывет. Откуда-то из лесов, из полей, из туманов, из дождей. Подрыгивая вырезом хвоста, глухой к крикам земли, спокойный к выстрелам. Со свистом, камнем ринется вниз, ударит крепким клювом в темя, как ударяет пуля...

— Что застоялся, дядь Никон?

Никон Евсеевич оглянулся, увидел стоявшего на дороге с лукошком Пашку Бухалова. Парень одет в новую рубаху-косоворотку, в лаковые сапоги. А в руках лукошко — в нем, поди, грибы.

— По грибы, что ли, такой-то нарядный?

Пашка, мордастый и грузный, сын Петра Бухалова, когда-то подрядчика на железной дороге, а сейчас владельца угодий по реке, возле мельницы, ухмыльнулся:

— А недалече, у Барского леса по кочам пошарил... Вот, смотри...

Никон Евсеевич заглянул в лукошко; сияющие черными жилками ножки подберезовиков напомнили ему далекое прошлое. Он взял один гриб в руки, пытаясь отогнать нахлынувшее так быстро, но ставшее таким далеким то прошлое, погладил, влажный, пахнущий остро лесным духом.

— Корешок что не срезал? Может, с червем.

— Дома счистят.

Пашка аккуратно сложил гриб рядом с другими орехово-сияющими со дна лукошка шляпками и пошел дальше. А Никон Евсеевич все стоял на приступке, прислушиваясь к голосам из трактира, втягивая ноздрями запах горелого кухонного чада. Ах, черт, как въявь все. Там вот, в Барском лесу, где пилили лес, бывало, для строек, по пням, по кочкам всегда много и гриба, и земляники, и малины. Давно это было, в такое же вот время, когда колосилась рожь, а он, вроде Пашки Бухалова, в рубашке розовой, в лаковых сапогах, в опояске широкой, в картузе набекрень слонялся в поисках гриба на Иванов день. Хотелось угостить батьку, залежавшегося с простуженным горлом. Средь кустов, средь бурелома и пней увидел девушку, высокую, с густыми черными бровями, светлым лицом, испуганными большими глазами. Стояла она поодаль и не знала, куда идти. Настенка из соседней деревни, дочка ботечника Шарапова. Ахнула даже, увидев его, вставшего неожиданно перед ней. А он взял у нее корзинку из рук, подмигнул:

— Что ж это ты с корнем-то берешь? Червя домой тащишь? Чай, не заплатят тебе за такой груз... Садись, очистим...

Настенка села, и, может, не следовало этого ей делать, потому что очумел сразу Никон средь запахов трав, зноя, шуршанья по траве ящериц, очумел от сапожков, накрытых длинной с разводами юбкой, воспаленных от жары губ, испуганных глаз. Будь что будет. Грибы рассыпались, как убегали снова на свои места, где сидели до того, как спустилась к ним эта нежная девичья рука. Жаркое, нагретое солнцем тело девушки очутилось в тисках его жадных рук, бледное лицо накрыло тенью. Она растянула рот в немом жутком крике, на зубах ясно увидел крошево от травы, видно, перед этим жевала ее, незаметно для себя жевала былинки. Зубы больно лязгнули о зубы. Ногти ее рук впились в него, она бешено вдруг катнулась на бугре, затрещал сарафан. Он прижимал ее к земле, но она крутилась, молча, все с тем же жутко разинутым ртом, все с теми же застывшими испуганно глазами, и ногти, он чувствовал это, разрывали ему кожу до крови. Вдруг сказала быстро и тихо:

— Да разве ж ты сможешь, коль я не захочу?

И он от растерянности выпустил ее из рук. Она вскочила, подобрала грибы и быстро кинулась в кусты. Только тут он подумал: могла бы кричать — народу вон сколько бродит по лесу. А молчала... Вернувшись домой, он сам начистил, нажарил грибов на широкой сковороде, заправил их сметаной. И когда сели вкруг отца, охающего, застегнутого в короткий романовский полушубок, мать, две сестры, — он сказал, пугаясь своей смелости:

— Сватов шлите к Шараповым, за Настасью сватов...

И был он так мрачен, что никто ему слова не сказал. Молча опорожнили сковороду, а на другой день двинулись к Шараповым сваты. Не надеялся Никон, боялся выйти на улицу даже в ожидании ответа, пугался чужих шагов по тропе. Но сваты явились хмельные и говорливые, и сват дядька Филимон, сосед и родня Сыромятовых, захмелевший вконец, полез целоваться к Никону, обнимая и тиская его, бормоча восхищенно:

— Эко везет тебе, паря, такую красавицу выхватил. Ан и головой против не мотнула, сразу раскраснелась и убежала. Знать, по душе...

Знать, по душе. Сколько годов уже нет Настасьи. Под деревянным крестом слушает, как звенит заунывно серебро, закованное в медь церковного колокола, как бьет дождь в дерево, как шуршит и шуршит теми лесными ящерицами снег меж могилами...

Ей спокойно, а ему, Никону, вот как душно на этой земле. Он снова вскинул голову, выискивая коршуна над головой, а он исчез уже и только все сыпалась жара, как та сенная труха со стога сыплется на потное тело.

О, господи ты мой, и будет ли день, когда придет конец этой сотворенной для мучения людей земле. Будет ли такой год? Который это по христианскому исчислению?

Он сошел с крыльца и повернул по улице мимо общественного сарая, мимо пруда, в котором будоражила воду деревенская ребятня, тут же, рядом с ними стояли брошенные, видно, пастухом, сбежавшие от стада телята, мочились, отмахиваясь зелеными жидкими хвостами от слепней. От пруда к дому Никона надо было направо, он повернул влево, вниз по темному посаду. Там, в конце посада, избушка, заваленная соломой, в ней Волосников, которого по спине гладит землемер Ванюшка Демин. Не Волосников нужен был Никону, на кой он, штаны нечем подвязать. Разговор ожидался с Деминым, а он, точно зная о желании Никона Евсеевича, уже катил навстречу в своей таратайке, вроде как сытно переваливаясь с боку на бок. Может, накормил его Федька эскалопом, или тушеной бараниной, или шампанским напоил, как в барском доме, с детства по разговорам помнилось, угощали званых гостей. Лошадка серая у Демина, бока подпали, ноги вихляют, на лодыжках нашлепки. Некогда чистить — впору с ножницами по деревням, раскидывать мерку и стричь даровую землю. Зато сам справен — тот же галстук, кожанку не снимает, по такой жаре парится — в багреце лицо, точно лист клена осенью. На ногах — они дрыгались, смешно подпрыгивали, словно плясал он от радости, — сапоги с белыми от пыли голенищами. На голове сдвинутая низко фуражка, и там, где была кокарда, — пятно, как засохшая кровь.

— Погодь, Иван Андреевич

Таратайка встала, и, недовольно хмуря брови, землемер спросил:

— Ну, что вам, гражданин Сыромятов?

Вспомнилось — бежал когда-то мальчонка, под шапкой нос — луковка красная. В мешочке за спиной букварь, бутылка с молоком или квасом. Скорее с квасом, у них, у Деминых, сроду коровы не было. И по сей день в избе у батьки пустота. Один выгоревший плащ на батьке, да дощатый стол, да кружки, глиняная миска, да две или три кошки, по рассказам. Любит батька Ванюшки кошек. Может, на откорм их, на голодное время, держит.

— Слыхал я насчет широкополосицы...

Оборвал тут его землемер с резкостью начальника, и руку из кармана галифе выдернул — без газеты или там инструкции какой на этот раз.

— По-точному, — (любимое изречение у него — по-точному), — так послезавтра сход в Хомякове. Объявит вам Волосников погодя. Соберем людей, обсудим, составим приговор и отправим его на подпись в уезд. А потом будем перестраивать земельный порядок. В недалеком будущем здесь организуем коллективный труд бедноты на земле. Потому что надо всех...

Тут землемер раскинул руки — показывая массу людей, так надо было понимать:

— Надо всех в один гурт. Чтобы не в разные концы им гонять. Посему и земли придется у вас, у арендаторов, отобрать.

— А ты бы не трогал мою-то землицу, — попросил вдруг Никон Евсеевич, чувствуя себя нищенкой, видя себя с котомкой под окном. Только не хватает протянуть руку и каликой-слепцом заканючить. В груди тонко, как балалаечная струна, порванная пьяными пальцами, заныла, загудела тоска от ожидания тяжелых, как приговор, слов. И Демин ответил со смехом:

— Это как же так — тебе оставим, а у других отрежем? Так они сразу в уезд с жалобой. Мол, взятку дал Сыромятов землемеру, не иначе. Потому с чего бы это оставил?

— У меня начальство гостюет. Вон Куликов или же Игнат Никифорович. Я полезный новому строю человек. На школу бревна привез, заем плачу, налог — тоже исправно. На неделю обороны внес, не пожалел.

Набычился тут Ванюшка, покашлял — как на собрании, как на сходе.

— Ну, сначала должон я вам, гражданин Сыромятов, сказать, что не я это придумал насчет земли. Национализация, — тут он даже поднял палец вверх. — Партия так решила, чтобы всем в России жилось лучше, чем при царях. И партия прислала меня: выходит, что я ее посланец, а не самозванец какой-нибудь. И потому не могу: одному оставить, у другого отрезать. Реформа... А дальше, если насчет того, кто у вас ночует, так скажу и на это: не знают ни Куликов, ни Хоромов, как чужой он здесь человек, кто вы на самом деле есть, гражданин Сыромятов. А на самом деле душа у вас зеленая все еще, думаю я своим удумьем.

И понял Никон Евсеевич, куда клонит землемер: к Чашинскому озеру, «к зеленому» движению в девятнадцатом году. И сам пошел напрямик:

— Это что же — ну, было когда-то. Так силком. Выстрела не сделали даже. Есть свидетели, не попрекнете меня. Нет человека, кого бы я там обидел. Что попрекать теми летами? Я чист, как стекло, и с чистой совестью могу ходить на широкое поле, хоть в совхоз или там пушки плавить против Чемберлена.

— Может, и пушки плавить, — все так же задумчиво разглядывая Никона Евсеевича, произнес врастяжку Демин. — А может, и покатишь куда-нибудь прочь отсюда. Вон в Батмановском селе ОГПУ выяснило, что многие из местных кулаков служили в «зеленом» движении, давили инициативу трудовую, прижимали бедноту поборами и угрозами. Так всех их отправили в Сибирь без права проживания в центральных районах. И с тобой разберутся. Ну, а коль чист и верно, так в товарищество по обработке земли вступай тоже, работай вместе со всеми, просим милости.

— В одну лямку, значит? Барку эту бедняцкую тянуть.

— Ну ведь не заставляют. Только послезавтра сход выйдет, и будем с осени разрубать огороды и пашню.

Он пофукал, и лошаденка бойко кинулась вперед, отмахивая залепленную мошкарой черную гриву.

— Разберутся, — выдавил из себя Никон Евсеевич, глядя, точно запоминая эти вихляющие резиновые шины пролетки, пыль, как ветром вздутую. И вспомнилось вдруг лицо Фоки Коромыслова, ярко вспомнилось. Так в темноте избы освещается пламенем зажженной свечи лик Николы-чудотворца, закованного в серебро окладов. Обещал Фока быть в Хомякове нынче. Обещал. Если только не за решеткой, если только не истекает кровью, не уползает, как когда-то, раненный мужиками, уползал он.

Не в тюрьме по камере вышагивал сейчас Фока Коромыслов, не лежал где-нито в траве, истекая кровью, слушая приближающиеся шаги тех, кто искал его почитай что с двадцать третьего года. Он сидел в доме Никона Евсеевича Сыромятова на втором этаже, в комнате, где иконы на стене, а рядом с ними в кепке Ленин с хитрым прищуром глаз, где кровать с высокими чугунными ножками, отлитая еще дедом Никона Евсеевича в деревенской кузнице, где этажерка, а на ней навалом журналы и газеты вроде «Бедноты».

Он сидел за столом — коренастый, крепкий, как корень, вытянув безмятежно и покойно ноги в высоких русских сапогах; руки крестом на груди, черный пиджак был распахнут, под ним толстовка. На столе лежала запыленная фуражка с желтым кожаным козырьком, точно выпаянным из латуни. Сквозь волосы на голове четко проступала загорелая кожа черепа — так проступают сквозь стерню скошенного поля борозды земли. Под глазами — темнота усталости. Но весел и беспечен Фока. Поглаживал бутылку — высокую, с гранеными боками, с диковинной яркой наклейкой — корабль под парусами летел по морю. Поглаживал и посматривал на сидящую напротив Валентину, а та — вот чудеса, — и когда успела так быстро приодеться — в цветастом платье, с бантом на груди, в волосах кокосовые и каучуковые заколки, на обеих руках по браслету. Как в ожидании сватов, не иначе.

Рад и не рад бывает Никон Евсеевич гостю. Рад, потому что есть с кем откровенно, без страха выложить ненависть на Советскую власть. Да и вспомнить есть с кем те времена, когда казалось, что Советской власти осталось два дня править. Это там было, в Рыбинске, в восемнадцатом году.

Несколько лет тому назад, освобожденный по амнистии, осенней ночью заявился к нему Фока. Пили тогда брагу, нагнанную к покрову. Очумели, переплелись словами, переплелись в объятьях — так довольны были встречей. И шел разговор о прошлом. Выступил в памяти Никона Евсеевича мужичок, ротный кашевар, из псаломщиков, острогрудый такой, хилый с виду, хоть и длинный, как стручок. Вместе с Фокой дезертировал из запасного полка в отряд Саблина под Кострому.

— Нашел кого вспомнить, — приятно улыбнулся Фока. — Вместе пошли сдаваться в волость. Иду за ним, смотрю — уши торчат, как у худородного пса, и шея, как у мальчонки, тонка для головы. Как возьмут, подумал, за нее власти, так выложит про наши отрядные дела. Шел сзади, поднял карабин и — три пули... Как шел, так и упал, не оглянулся даже. Как будто того и надо было ему. И слова не вякнул даже. Его карабин сдал в волость председателю... Ну вот, а ты вспомнить вздумал...

Пристрелил и ладно — его дело. Мало ли гибло людей в те времена по всякому поводу — по случайности или по заслугам. Но охватил Никона Евсеевича с той поры страх: что если и его, Никона, вот так же...

И сейчас, увидев, невольно почуял холодок где-то под левым соском. Почудился в ушах вместо стука своих сапог звук выстрела. Грохнется сейчас вот он здесь, посреди комнаты, сбивая со стола бутылку, мясо, пироги, куски хлеба, ягоды даже — что есть в доме, все вытащила на стол хлебосольная уж что-то сегодня Валентина. В прежние дни, когда приходил Фока, бывало, пряталась в комнате или даже уходила куда-нибудь в сад. А тут вся сияет кумачом, рот не закрывается, хихикает и ерзает беспокойно. Эх, черт, не каша ли у них тут заваривается?

Никон Евсеевич с усилием прошел к столу, а подавая руки улыбнулся, сказал:

— Эк, диколоном от тебя, как от паликмахера прет.

— У парикмахера, — подтвердил Фока, глянув тут на Валентину. — К одному знакомому заглянули на ходу, подушил меня.

И опять глянул на Валентину, а та прыснула.

— Шагай, Валька, — строго сказал Никон Евсеевич, мотнув дочери головой. — Дел ровно в доме нет, как бражничать за столом?

Валентина встала, нехотя запереваливалась к дверям, бухнула со злостью дверью (недовольна, значит, осталась). Вот тут Никон Евсеевич упрекнул Фоку:

— Сидишь с девкой, а ну агент или какой волостной начальник. Тут черево скрякнешь[1] от дури такой... Да и средь бела дня.

Фока засмеялся, кивнул на окно — ветерок втягивал в него кружевную занавеску. Лепеча шумно, лезла из сада листва лип и остро начинало опахивать горечью липовой коры, так тянет от деревьев всегда перед дождем.

— Я посматриваю да и шаги твои мне знакомы. К утру пришел, поспал в баньке твоей. Давай, садись, Никон Евсеевич. Давно мы с тобой не виделись.

Он похлопал по бутылке, по кораблю на ней, по широким бело-синим крестам, положенным густо на паруса, вздутые точно этим вот ветром в саду.

— Инглиш-байтер. По-английски, значится, английская горькая. Пил я уже такую, только далеко и в каюте на шикарном корабле. И вон снова сошлись с ней в кооперативе. Стоят для красы три бутылки, привезли в деревню мужика побаловать заграничной горечью.

— Смел ты, Фока, — проговорил Никон Евсеевич, подсаживаясь, вынимая из кармана свою опорожненную наполовину сотку. Повертев, поставил ее под стол зачем-то. Это чтобы не хилилась рядом с такой пышной бутылью из общественного кооператива.

— Пьешь дорогое вино, а тебя, поди, ищут?

Фока подмигнул, но вот дернулся, точно слова Никона задели за больной нерв:

— Может, ищут. Сорвались мы втроем из поезда. Вот подзашел по новой.

— Это как же? — тоскливо и осипшим голосом спросил Никон Евсеевич. — А если след, а по следу собака и отряд милиции?

— Ушли далеко за ночь...

Фока повернулся на стуле, крепкое крупное тело его напружинилось, точно он собирался кинуться к окну, скрыться в саду в шорох лопочущей тревожно листвы лип.

— Как с прошлого года ушел я отсюда, так гулял под Бугурусланом. С чужим паспортом. Но потянуло снова сюда. Приехал в Рыбинск. В гостинице «Сан-Ремо» пил пиво. Ничего. Милиция приняла за почетного человека. Да и правда, разве не похож я на конторщика. Только карандаш за ухо. Ночевал у Зины Кулькова. Ну вот, указал он мне на двух старушенций. Дочки генерала. Будто с японцами воевал тот генерал и привез много золотых кубышек да чашек. Так наболтал Зина мне. А зачем золотые вещи старушенциям? Не живут они, а тлеют. Отмолили себе уже праведную жизнь. А сейчас все заботы — кошка да собака. Как вечер, так ведут их на бульвар. В одно и то же время, как по расписанию поезд от станции. Кошка да собака, — повторил сонно. — А квартирка пустует в это время. Квартирка ждет гостей...

— Зачем тебе золото, Фока? — спросил с угрюмым любопытством Никон Евсеевич. — Куда тебе оно при Советах? Живо с ним в каталажку. Не развернешься. За границу убечь с ним? Или же в Торгсин собрался?

— Не в Торгсин, — помотал весело головой Фока. — А так просто. К чему им золото. Все равно кто-то да пригреет. А я найду кому подарить.

Он покосился на дверь, и тут снова с тоской подумал Никон Евсеевич: эх, заварилась, значит, у них каша. Да и давно уже, может, заварилась. С того и сюда он правит всякий раз.

— Чего ты, Фока, сюда вновь? — не выдержал он и спросил: — Не забудут власти твоего зла. Слышал я, как в Морецком начальника почты...

— Думаешь, не забудут зла? — Фока покачал головой — хрип вырвался со словами: — И я не забуду тоже. А начальника бил по памяти. То́т оказался, в кожанке. Что отбирал у меня в восемнадцатом лошадей. Вошел на почту. Он сидит и смотрит на меня. Говорю ему: коль узнаешь, кто я, — твое счастье. Ему бы и сказать, мол, отбирал лошадей. Может, и пожалел бы. А он башкой затряс так, что фуражка слетела. И полез было к телефону, это, может, чтобы в милицию. Ну, я ему сначала в висок печатью. Печать поставил. Ну, дальше тебе незачем рассказывать.

Он вытер потное лицо, стул глухо щелкнул под ним. Вдруг снова как-то оживился, видимо, усилием прогнав из памяти того начальника в Морецком.

— Вот смотри ты, завара какая по всей Рассее. Пожары, кровь, пальба. Плач и ругань. Болото с гадами. А они живут и в ус не дуют эти старушенции. Как наседки на золоте. Чего доброго, золотое яйцо высидят, как в сказке-то...

Он уже тихо добавил:

— Хотел сразу, а напарника не нашел подходящего. Зинка отказался. Мол, слаб нервами стал. Мало ли, вдруг по «мокрой» придется работать... Отложил я это дело. А сейчас что же, ребятки подобрались — у бога кубышку вскроют и не чихнут, не то что.

Никон Евсеевич хохотнул, но пальцы невольно кинулись на лоб. Фока заметил это, и в голосе его зазвучала наставительность священника при отпущении:

— Не обидится твой бог, Никон, не тревожь себя. До бога разговоры мирян не доходят. Ни разговоры, ни молитвы. Создал людей и живите — плодитесь, гадьте друг друга, травите, убивайте, обманывайте, блудите... Ему на все это высоко смотреть. Хоть тыщи еще церквов вознесите на холмах. Хошь разом весь живой люд ложись под образами. Не высморкается даже сверху твой бог...

— Молиться перестали, и вот беззащитный народ, — вставил Никон Евсеевич. — Раньше начальник бога тоже боялся, совестился. Теперь начальник сам себе бог. Что хошь, то и творю. Вот и хотят потому мою землицу, Фока, заместо милостыни бедноте. Как в суму...

Фока качнул головой сочувственно, но думал о себе, о своем пути сюда, на Аникины хутора. И он сказал, теперь резко шаркая ладонью по щеке:

— Из Рыбинска поехал мать повидать, а в поезде встретил знакомых — Сахарка и Глушню. Тугой на уши Глушня, но парень что надо, при браунинге. Стреляет без предупреждения. Ну вот, только сошлись мы это в тамбуре, а в тамбур тип из сыскного. На казаха схожий мужичок. Свой документ нам сунул, потом с нас потребовал. Ну, предъявили мы ему свои «ксивы». Прочитал, вернул и даже «пожалуйста» сказал. А не поверил нам. По глазам по его собачьим понял, что не поверил. Знает он мои приметы, знает он и Сахарка, а может, и Глушню. Чуть потише пошел поезд, спрыгнули под откос и ушли в лес.

Он помолчал, прибавил как-то угрожающе:

— Верно понял этот агент, что браунинг в кармане у Глушни, может, даже знает хорошо, что стреляет Глушня без предупреждения. Хорошо бы так вот всегда милиция смекала, что ее ждет. Привольно жилось бы блату...

— А где эти парни? — спросил испуганно Никон Евсеевич и невольно оглядел комнату, невольно прислушался.

— В лесу, возле Ферапонта. Там сидят и ждут меня. Водки иль самогону ждут. Найдешь?

— Откуда у меня. Самогону нет, все аппараты выбил Хоромов в округе. Разве что у Кирьки в трактире. Так деньги нужны.

Фока сунул руку в карман, выложил на стол бумажные деньги, грудку металлических монет.

— Заглянули к утру сегодня в Марфинскую церковь...

— Эт божье, чай, дело, — осудил Никон Евсеевич и перекрестился. Фока почмокал губами:

— Не разорится отец Иероним. А парням надо пить и есть. В кооперативе кроме этой английской ничего нет. Ты вот что — купишь водки и завтра к вечерку принеси к Ферапонтову займищу. Часов в девять, ждать буду там. Понял? Выпьем и дальше, уходить надо.

— Что же не сегодня? — так и вырвалось. Фока засмеялся и, помолчав, ответил:

— Погостить, чай. Не прогонишь?

— Зачем это? — хмуро буркнул Никон Евсеевич.

— Ну и спасибо.

Фока налил в стаканы вина, протянул хозяину дома, и тот, хлебнув, с какой-то шальной оторопью заговорил опять про свое:

— А у нас тут такое дело — на широкое поле всех гонят. Земли в один клин. Что получше — бедноте, рядом, значит, с деревней. Что похуже — нам, это мироедам, значит. Ванюшка Демин смуту такую затеял. Не слышал такого? Из Суслонова...

— Нет, не слыхал...

Фока выпил, стал ковырять мясо, а оно не поддавалось, и он воскликнул:

— Ух ты, черт, вроде замка навесного.

Зажевав кусок, уже равнодушно и опять наставительно заговорил:

— А чего тебе землица? Мылить шею? Бросай все и в город. Купи дом с огородом, в кондукторы поступишь. Живи на здоровье. Эко дело. Я с девятнадцатого без земли, да живу, ничего.

— Земля — ладно, — зашептал Никон Евсеевич. — Мало этого Ванюшке. Кто-то шепнул ему, видать, про отряд у Чашинского озера. И околачивает Ванюшка пороги милиции, а может, и гепеу. Это, чтобы меня допросили. А начнут копать — откопают, сам знаешь...

Фока открыл зубы, ровные, точно приглаженные напильником:

— Как вино даровое мы пили в Рыбинске? Да еще даровое добро увозили на санях на Аникины хутора в ту зиму, в семнадцатом? Двоих тогда расстреляли как мародеров. А мы ничего. К утру вернулись, лошадку на место и в казарму. И сошло...

— Зина Кульков был взводный, — припомнил Никон Евсеевич, вот сейчас чему-то улыбнувшись. — Затолкал на нары. Мол, нишкните.

Он опустил голову и жадно втянул ноздрями воздух, челюсти вдруг сомкнулись, как стальные защелки.

— Боишься, что уйдешь в город, тут тебя и возьмут? — склонился вдруг Фока к нему, разглядывая его.

Никон Евсеевич лишь вздохнул, и Фока тоже сочувственно вздохнул:

— Если кто разносит слушок, он и будет разносить. И что тебе Ванюшка — жив ли он, не жив ли, а слава останется, как все равно деготь на воротах.

Никон Евсеевич заерзал даже, а Фока, поиграв скулами, посоветовал, и усмешка нехорошая легла на его тонкие губы:

— Тебе теперь, Никеша, либо умереть своей смертью, либо повеситься, либо сжечь свой дом и бежать куда глаза глядят, в степь или в тайгу. Можно вон к казахам. На реке Или есть селения. От продразверстки еще сбежали в камыши непроходные и живут без советских законов, со своими правилами, со своими церквами, по-своему женятся, по-своему хозяйство ведут. Пашут тоже, охотятся на кабанов, на фазанов. Деревянными пулями бьют кабанов, — засмеялся он тут, — ну, чудеса, впервой видел такое. Из дерева, есть там такие крепкие деревья, строгают пули и на кабана. Это чтобы шуму поменьше было. А не захочешь в селение это, можно переправиться в Китай, Синъдзян называется. Китайцы-контрабандисты за деньги переправляют. На плотике из камыша — легко и быстро. Плавал я и на плотиках. В ливень плавал. И опиум курил там. Забавно, — воскликнул он, улыбнувшись мечтательно. — Накуришься и вроде как в раю. Или на самом краю его, в сенях, можно сказать, рая. И сам себя ангелом чуешь. А то казашку крашеную найдешь. Личико — как пасхальное яичко...

Он мигнул с какой-то странной зоркостью, и Никон Евсеевич насупился, буркнул:

— До казашек ли. А в Китай что же — в батраки? Нет уж, от своей земли-то...

Фока пожал плечами:

— Твое дело. Но может выйти особый батальон.

И вздрогнул даже от таких слов Никон Евсеевич.

— Ну, коль так мешает тебе тот Ванюшка, — покосился Фока на окно — все втягивалась занавеска и улетала, как будто кто отбрасывал ее рукой, рукой невидимой, протянутой из глубины сада, из кустов смородины и крыжовника, из листвы лип и яблонь, — так пристрели его, — страшно просто закончил Фока свой разговор. И тут же спохватился, откинулся, сопнув тяжко:

— Нет, будет дождь, ишь надувает в окно.

— А неспроста, знать, возились на лугу Болонкины, — оторопев от слов Фоки, пробормотал Никон Евсеевич. — Они жохи, эти братцы медные. Носом чуют за сто верст, что идет вода с неба. Ну, у меня все пока застоговано. Косить завтра вот собрался с Трофимом, с помощником. А насчет твоих слов, Фока, так не по мне это. Не молод я уже.

— Не молод, — уже угрюмо как-то передразнил его Фока. — А рассказывал, что как-то бунтовщиков к стенке поставили.

— Было такое. Там-то я в чине был. Выдали патроны и повели на плац.

Фока кивнул на соседнюю комнату:

— Шубой тебя за службу там наградили? Хранится, чай?

— Хранится.

— У меня тоже, помню, тулуп был. До пят. С Ивана Грозного с самого, быть можа. Подкладывал его, когда от власти в барсучьей норе хоронились. Там еще, под Костромой. Эх, черт, кто не лежал в барсучьей норе, тот не знает, что такое сыра мать-земля. Ноги точно стеклянные были, не разогнешь, и говорить не мог. Мучились, а так ничего из му́ки и не вышло. Вот смотри ты, — с какой-то радостью потянулся он к бутылке, — коль взяли красные верх, ты для них убийца и черный человек и одно место тебе в петле. А взяли бы мы — ходили бы в орденах, да еще в каком-нито учредительном собрании, может быть, брякал бы колокольчиком на месте председателя. И никто не упрекнул бы, что ты убивал.

— Так бы оно и вышло, — уныло проговорил Никон Евсеевич. — Но только что же мне делать-то? Чать, не сегодня-завтра разоренный. Впору вешаться.

— А не будет если землемера? — спросил спокойно Фока. Никон Евсеевич воспрянул сразу, оживился:

— Как что? Глянь, задержится реформа. А там и приказ новый. Не тронь, мол, мужика крепкого. Он трудом своим достиг положения. Почет ему даже. Может такое быть?

— Может и такое быть, — хмуро сказал Фока, — если ты на белом коне въедешь в Москву под звон церквов.

Он рассмеялся и сбросил смех, сжал брови с усилием:

— Мертвый я человек, Никеша, — проговорил задумчиво и с какой-то грустью. — И пули стучат о мои кости. Те, что в острогрудого мужика — ротного кашевара — я выпустил. Иду по земле, а земли не чую, и кровь стоит во мне, и сердце вроде не тукает. Иду, ищу свою пулю и свою могилу, Никеша...

И стало жутко на миг Никону Евсеевичу, он даже качнулся, ему захотелось оборвать весь этот разговор, крикнуть в лицо гостю: «А ну, айда прочь, не сумять мне душу таким надрывом. А то и верно черево можно скрякнуть от такой нуди».

Фока снова налил вина, выпил, вытирая губы, заговорил тихо и раздраженно:

— Мог бы уйти я. По белу свету. У туркмена у одного был в гостях. А до того в лагере вместе сидели. Звал с собой в шайку. Собирались эти абреки в прорыв через границу в Персию. Ушли, наверное. И я там был бы. На хорошем месте, может, — муллой или князем, с домом под железной кровлей. На персиянке бы женился.

И он пропел душевно и мягко, качая головой, сам раскачиваясь, как на волне реки:

— Не захотел, — насупился снова. — Не захотел. Едва убрался от того туркмена. Зарезали бы, секрет, чай, имел от них, выдать бы мог пограничникам. Сбежал ночью из кишлака, как не нагнали только, не отрезали башку. Вернулся вот сюда, иду по земле, как слепой. Все надеюсь, что опомнится здешний мужик да в колы новую власть. И тогда тут как тут я со своим карабином. Рука у меня тверда еще и глаз зоркий. По одному слову пойду в бой. Ради того дня скитаюсь, ради того и в Персию, может, не ушел. Ради того дня ломаю фомкой замки, вытряхаю из сундуков барахло, чищу кооперативы, присматриваю одиноких богатых старушек. Жду все, когда встопорщится мужик на новую власть. Ан нет, живут, хоть так же редьку с квасом да картошку в «стукалку» едят. Не трогаются и живут. Как раньше помещику, так новой власти в пояс. И злоба оттого меня душит, Никеша. Точно змея эта злоба сидит во мне. И там бы, в Персии, задушила меня эта злоба. Не мог бы спокойно жить с персиянкой. Не мог бы муллой или даже князем... Ну, а Ванюшку где можно встретить наедине? — неожиданно деловито спросил он, так что Никон Евсеевич даже заморгал, казалось — ослышался.

Вдруг насторожился, вскинул голову, прислушиваясь. Внизу заскрежетали колеса телеги. Слышен был храп и стук копыт о деревянный настил возле сарая. Никон Евсеевич подошел к окну в соседней комнате, выглянул — увидел Трофима. Долгая его фигура в армячке, с космами белых волос пропадала за возом травы. Видны были концы вожжей — крутились над крупом лошади.

— Трошка! — крикнул успокоенно уже Никон Евсеевич. — Как свалишь траву, так съезди за кряжем для колодца. Он на гумне лежит.

Батрак не сразу ответил, и хозяин собрался было выругаться, но тут Трофим наконец подал голос:

— Завертка у оглобли хлибает. Коль выдержит, тае, привезу, не выдержит, чинить буду...

— Эт штё ты скажешь, — проворчал Никон Евсеевич, отходя от окна, возвращаясь к гостю. — Тае привезу, тае не привезу. А завертку давно бы подтянуть надо. Все мне самому надо доглядывать за всем. Посылал травы накосить, для скотины на вечер, так полдня косил. Рады, что трещит хозяин по швам...

Фока сидел погруженный в раздумье, уставший от дороги, от еды, сонный, вытянув далеко ноги.

Похлопал снова по бутылке, по наклейке и сказал с усмешкой:

— Вот смотри-ка, водка из Англии. Черт ее знает, где она — эта Англия. Не хватает, значит, русским своего вина, чтобы спиться с круга.

Никон Евсеевич подсел к нему, глядя прямо в узкие, с красноватыми подпухлостями глаза:

— Это верно ты насчет Ванюшки-то?

— Расстараемся, так и быть, — придвинулся к нему Фока. Он обнял за плечи Никона, дохнул жаром спаленного вином рта:

— Чай, вместе мы служили в красноармейцах. Помнишь, как на санях уходили от погони на Аникины хутора? Пули хвост обивали коню, а нас не тронуло. Ангел-хранитель реял над нами в тот час. Отводил пули. От тебя и от меня. Свинцом на том большаке спаяны мы с тобой, Никеша... Расстараемся, — повторил он скучно и строго, и в глазах потухли только что прыгавшие огоньки: — Тот туркмен говорил, как, бывало, сидели за монастырской стеной в лагере: «Убитый тот же, что и живой, только боле несчастный».

Стало Никону Евсеевичу после этих слов и радостно и жутко. Радостно — не будет Демина, месяц-два — и задержится реформа, а кто знает, что выйдет на белом свете. И жутковато — мальчишкой бегал тот мимо на лыжах-самоделках в Марфино в церковно-приходскую школу. Нос красный, луковкой... Но пусть. Пусть все идет своим чередом. Вон как: тот же живой, только более несчастный. И еще верно сказал Фока: особый батальон по Никону Сыромятову. Иван-то его не пожалеет, спиной повернется и говорить не будет много. Покатит, дрыгая ногами с таратайки, к себе в Суслоново, к батьке, который, по рассказам, даже в жару сидит возле окна в выгоревшем японском плаще и смотрит в бинокль, найденный на поле брани в японскую войну, на сына, может, смотрит. Пусть смотрит, если вырастил такого настырного, пусть ждет...

— Где живет твой землемер?

Никон Евсеевич склонился низко и тихо сказал, точно боялся, что услышит Валька, которая где-то внизу гремела ведрами:

— Послезавтра у нас сход. Поедет домой к вечеру трактом, в таратайке. Кожаная куртка, галстук...

Фока кивнул:

— Там, кажется, мосток такой есть, возле часовенки. Ее-то уже нет, а мосток есть.

— Мосток с оврагом, — подтвердил торопливо Никон Евсеевич. Он уже стал бояться, что еще немного — и ужаснется самой мысли, что вот они сидят и готовят убийство человека, пусть и кровного врага своего.

— Мосток с оврагом, — повторил, как запоминал, Фока и потер щеку. — Подождем там его. Все равно в ту сторону.

Он помолчал немного, помахал ладонью возле щеки — появились уже комары, да целой кучей, точно загнал их сырой ветер сада.

— Пусть пеняет на себя и на свою кость, этот землемер, коль пустой будет тракт. Забросим в яму в медвежью, месяц не найдут. А лошадь на все четыре. Лошадей я жалею до сих пор... Только ты вот что. На сходе не бунтуй. Говори, что согласен. Как беднота, мол. Чтоб на тебя не подумали. Пусть думают на тех, кто бунтует и грозит. А такие будут. Твое ж дело сторона. Ну, а я сделаю свое дело и уйду. В Рыбинск, а оттуда назад в степи. Может, и навсегда. Устал без конца вертеть головой, что в городе, что в лесу. Вторую ночь не сплю, в баньке твоей и то не спал. Чую, что идут по следам агенты. Чую, Никеша. Ну да ничего. Уходил не раз и сейчас уйду.

Он странно зажмурился, как ослепил его свет неслышной молнии за окном, и запел негромко и вкусно, притопывая при этом в такт сапогом возле ноги Никона Евсеевича:

И так же резко замолчал, потянулся к бутылке.

— Инглиш-байтер, — непонятно почему произнес задумчиво и плеснул себе только в стакан, глотнул, морщась, — а такая же зараза...

— Смелый ты, Фока, — зашептал с искренним восхищением Никон Евсеевич. — В огонь пойдешь, рука не дрогнет.

— Я что, вот был Саблин — это кремень-мужик. Проберется, бывало, в Кострому, к самому чоновскому отряду, к казармам к самым. Все узнает и на столбе — записку: мол, был Саблин, узнал, что ищете меня. И подпись: «Саблин»... Ловите ветра в поле. И всё в таком роде. Стрелял знатно. От погони ловко уходил. Всегда лазейку отыскивал в кольце, ускользал.

— Говорят, убили его.

— Кто теперь разберет, — нехотя отозвался Фока. Вытер потное лицо платком, пригладил им волосы, — они тоже потемнели от пота, — пробурчал: — Дождь будет сейчас, эка меня прошибает. Это потому, что рана в плече. Без малины, а прошибает...

Добавил уже с каким-то раздражением:

— Говорят, будто он хотел остатки отряда красным привести в эту Нерехту да сдать их, чтоб себе жизнь выгородить. Ан его кто-то из своих в спину... Один мне рассказывал. А ему кто-то в трактире, в Рыбинске, тоже из знакомых. Немало наших из отряда болтается по Рассее, скрываются, под другими фамилиями живут... И ничего, живут, детишками окружились, домишками, огородами. Да, а я вот мертвый человек, Никеша. Иду и иду по земле, все ищу свою пулю. Где она только?

Он пригладил волосы и уже смущенно — впервой такое, кажется, было с ним:

— Уйду в степи аль в горы. А Вале дам знать погодя. Вместе собрались мы жить, Никон Евсеевич. Уговор был уже. Дам знать ей, так не перечь. Обвенчаемся где-нибудь...

И обмер Никон Евсеевич, похолодел даже. Дочь за бандитом. Что ей за жизнь?

— Дело ли? — прохрипел. — Намается с тобой.

— Что ей одной-то...

И верно, подумал тут Никон Евсеевич. Вон как ревет после «сводов» девка.

— Знать, за Вальку ты землемера-то решился, — вырвалось у него. Встрепенулся Фока, лицо яростью перекосило:

— Не за Вальку и не за твою землю, на которой растишь ты для коммунистов картошку и хлеб, не за коров, с которых масло да сыр катаешь, чтобы кормить тех же коммунистов. А чтобы знала Советская власть, что есть еще люди, которых душит змеиная злоба, чтобы знали, что не все кланяются ей в пояс. Особо ненавижу таких, кто отбирает. Кто выводит лошадей из стойла, будто они его, саврасые. Которые и сейчас во сне стучат копытами по моей душе, как по булыжнику. Доведут они меня тоже до змеи, ей-богу.

Вошла без спроса Валентина — внесла на подносе праздничный самовар, чайник, сахарницу с ландрином, горкой пряники — купленные, наверняка, в кооперативе. И когда только? Прятала их, что ли, для такого дня. Поставила, налила чаю в молчании — Фока смотрел на нее с жадностью, Никон Евсеевич — с укоризной и нетерпением.

— Ну, ты! — закричал он, увидев, что Валька без спроса подсела к столу, стала наливать в чашку густого коричневого чаю: — Дел, что ли, нет у тебя?

— Что ты, Никон, все гоняешь ее? — встопорщился тут Фока. — Пусть посидит за компанию. Я того оченно желаю...

Он налил Никону Евсеевичу стакан вина до самого верху, налил и Валентине. Никон пытался было протестовать, но Фока с каким-то железным упрямством проговорил:

— По родне мы выпиваем, не посмей отказаться, Никон Евсеевич.

И не посмел отказаться Никон. Хвостанул стакан, и пошла с него круговерть в голове, да быстро так, словно бы слез с каруселей только что. Давно это было, на ярмарке в Рыбинске катал его отец на деревянной лошадке, слез — и закачало под смех отца и родни. Нечто и сейчас.

— Балаган, — пробурчал, жуя кусок преснухи, мыча потерянно и непонятно для себя. — Скоморохов бы теперя...

В комнате совсем потемнело, и те тучи, нависшие над крышей, полыханье молний вовсе задурманили Никона Евсеевича. Огруз и осоловел он до того, что и соображать стал плохо, о чем говорил. Помнил только, что привалился к плечу Фоки, заплакал, как ребенок. А Валька потянула свое:

— Айда-ка, батя, спать...

Фока тут подсунул руку — рука была что березовая вага, едва локоть не оторвал Никону. Ввалили его на кровать, принялись стаскивать сапоги, приговаривая что-то. Точно молодые грудному дитенку.

Пароход пришел вечером, измучив инспектора жирным чавканьем поршней паровой машины, гулким плясом бочек и тюков по стальным плитам палубы, плачем детей в темных углах каюты четвертого класса, гудками, сотрясающими властно хлипкие и влажные перегородки, топотом грузчиков по трапам — крики их всегда казались ему ненужными и бестолковыми. Полдня за стеной каюты с шумом и смаком, сопеньем и бульканьем падало колесо в мутную июльскую воду, свивая ее в тугие жгуты, пузыря и пеня, легко отбрасывая к берегам.

Позади были два дня в небольшом, тоже губернском городе, — два дня, прожженных солнцем, без ветерка прохлады, в грохоте пролеток и ломовых подвод, в разговорах, раздражающих и бесполезных, от которых только дурнело в голове; еда — наспех, на бегу, обжигающая рот и желудок — в толкотне, в тесноте, в тучах мух; гостиница — с длинным и темным, как подземный ход, коридором, с лезущими почему-то в номер пьяными мужиками, с табачным дымом и болтовней соседей, каких-то странных: потных, узкоглазых и коричневолицых, пропитанных духом трав и кореньев. Хотелось тишины и чистого воздуха, и потому он первым сбежал по трапу, растолкав стоявших на дебаркадере грузчиков, матросов, горожан, встречающих родню с этого парохода. Торопливо прошел на мостки, ведущие к лестнице в город. Но и в городе стоял зной, не рассеянный ночным часом. По откосу, заросшему травами, сплывала к воде духота городских дневных улиц, с вонью бензина и керосина, по́том лошадей. Налетал фабричный дым, дух сапожной ваксы, скрипела пыль на зубах, несло густо одеколоном, так что чудился где-то рядом напомаженный в парикмахерской человек.

Поблескивали в свете фонарей ступени лестницы, и оттого они казались покрытыми осенним инеем. Подошвы скользили по этому инею, заставляя прочнее сжимать влажные поручни перил. Внизу, под крышей пристани, колыхался лениво пароход, изливая из своего чрева похожий на черную воду дым. Лезли следом по лестнице пассажиры, устало и слепо спотыкаясь о мешки, ящики, гулкие чемоданы.

На откосе стоял милиционер в белой гимнастерке. Свисток на его груди был похож на ожившего жука, попрыгивал.

— Ну, что по службе?

Милиционер узнал, приложил ладонь к фуражке:

— Все тихо, товарищ инспектор. Теперь тишина, — добавил уже повеселевшим голосом. — Коль суматоха, так с вечера бы.

Костя прошел мимо, больше не спросив ни о чем. Миновал старинный дом, свернул к площади, к губрозыску. В коридор, полный неясного света и теней, наносило угольной гарью. Так снова и почудились пароходные запахи: кислого молока, нестираных пеленок, селедки, кухонной стряпни, чая.

В дежурке, напротив дежурного, сидел подвыпивший мужчина с мрачным лицом и жаловался, поворачивая голову по-гусиному:

— На вокзал я пришел с узлом, это, товарищ начальник, я хорошо помню, а вот как проснулся на скамье — глянь-поглянь, а узла нет. Сижу и думаю...

— Погодь, — раздраженно и как-то уныло попросил дежурный. — Не тараторь. Надо все толком записать, кто ты да откуда такой разиня...

Он поднял голову, встал, и ладонь ловко легла на висок, заросший пегими, точно у старика, волосами:

— Я — дежурный сотрудник Горбачев, докладываю.

Такая уж манера у парня: обязательно с «я». Я, агент Горбачев, докладываю. Я, дежурный Горбачев, на дежурстве. Никак без «я».

— Кто это такой?

— Какой-то Каплюшкин, товарищ инспектор. Узел похитили. А кто — не знает.

— Что в узле? — спросил Костя Каплюшкина. Тот снова по-гусиному изогнул шею:

— Дык что в узле-то... Зернеца малось да лучку.

Костя пробежал глазами записи в журнале происшествий. Какой-то Миленин познакомился в пивной с дамой. Очнулся под откосом на Волге, без костюма, без серебряных часов фирмы «Омега», без панцирной цепочки в десять золотников весом, без двух зубов, выбитых кем-то.

— С Милениным-то что?

— Зубков с Капустиным взяли наводчицу и ее дружков. Вещи все возвратили. Только вот зубов не вернешь...

— Ну, на память, будет знать, как знакомиться в пивных с дамами.

Еще одна запись в журнале. Терехин, торговец посудными товарами, уехал на торга по распродаже имущества и пропал. Был найден три дня спустя в порожнем вагоне...

— Отчего наступила смерть?

— Не выяснено пока... Грахов выехал, с судебным экспертом.

— Еще что?

— Была телефонограмма из Рыбинска. Бежали из поезда возле разъезда «Тридцатый километр» трое. Приметы указаны, а телефонограмма у Ивана Дмитриевича.

— Он здесь?

— Да, доклад готовит в горком партии.

Костя поднялся на второй этаж, постучал в дверь, обитую черной клеенкой. Начальник губрозыска ответил глуховато и не поднял головы, когда Костя вошел. На нем мешковатая кепка — точно собрался уходить, да вот задержался. Наконец вскинул голову, протянул руку для приветствия.

— Велено завтра представить доклад. А я два дня пропутался с тем сахарным делом, сам знаешь. Ну вот, сижу теперь. Как съездил?

— Без толку. Теряются там следы.

Яров погладил темную бородку, вздохнул, промычал что-то себе под нос.

— Еще раз поеду, — сказал Костя, — ну, а у вас что?

— У нас есть новость, сюрприз, можно сказать...

Начальник вытянул листок из вороха бумаг и газет на столе, положил на край стола:

— Бежали возле «Тридцатого километра» трое из поезда. Среди них, по приметам похоже, Коромыслов, наш старый знакомый. Так и рыбинское угро полагает.

Костя прочитал телефонограмму. Да, это Коромыслов. Коренаст, рыжеватое лицо. Снимает фуражку и приглаживает волосы...

— Казанцев?

— Да, фамилия другая. Но это он. Другие тебе знакомы?

Второй — низкий, в поддевке, курчавый, по фамилии Сахаров, — был знаком Косте, не раз проходил по делам в губернии. Третьего приметы были неизвестны: плотный, широкоплечий, длинные руки, бакенбарды. Фамилия — Захарьинский.

— Захарьинского не знаю, — ответил, — может, пришлый откуда. Сахаров известен. В «Гопе» не раз ночевал, бывал у нас в предварилке. Что предпринято?

— Искать надо, — ответил, пожав удивленно плечами Яров: мол, что за вопрос? — Собирали мы днем летучку здесь. Начальник активной части предложил послать Зубкова и Капустина. Звонили в Рыбинск. Там выехал инспектор Бажанов — он это выявил в поезде преступников. Выехал еще следователь Перфильев. Волости оповещены, посланы телефонограммы в сельсоветы, в соседние города. Под контролем пристани, вокзалы. Тебе надо держать связь с агентами, будут звонить. Они пойдут на Аникины хутора.

— Это почему? — вскинул голову Костя и даже усмехнулся. — Дали знать беглые свое направление?

— Не дали, — ответил Яров. — А из меморандума сегодня вынесли это предположение...

Яров не любил модного слова «версия». Им в последнее время стали все щеголять. Яров говорил по-старому: предположение.

— Вот смотри, — он вытащил из стола папку в розовой обертке. — Меморандум на Коромыслова. В двадцать третьем, вскоре после освобождения из лагеря, совершил кражу в Клементьевском потребительском обществе, приговорен к четырем годам и бежал из-под конвоя. В том же году скрывался на Аникиных хуторах. Слышишь? В двадцать четвертом году ночевал у матери в Аристове, это на Волге. Предупрежденный сообщниками, успел сбежать. Снова был замечен возле Аникиных хуторов. Второй раз, слышишь? В марте двадцать пятого ограбил в Сандовской волости четыре кооперативные лавки, в двадцать пятом — ограбление морецкого почтового отделения с избиением начальника почты. Это не так далеко от Аникиных хуторов. Вполне мог быть там. Вскоре на хуторе Пленницы был окружен крестьянами, но, отстреливаясь, раненный, ушел в лес опять по направлению к Аникиным хуторам. Так вот и в меморандуме стоит, — ткнул он пальцем. — Крикнул еще мужикам, что некогда ему сейчас рассчитаться с ними за беспокойство. В конце прошлого года плыл на пароходе «Лев Толстой» к Мологе. Был пьян, сорил деньгами, стаскивали его матросы в трюм отрезвляться. А сошел недалеко от Аристова. И то ли к матери, то ли на Аникины...

— На этом пароходе «Лев Толстой» я сейчас приплыл, — неожиданно проговорил Костя. — Жаркий и шумный. Цыган полный табор, маленькие дети кричат и плачут от жары. Ярмарка прямо... А насчет этого дела — так я тоже завтра поеду с Зубковым и Капустиным.

Яров уставился непонимающе:

— Ты же из поездки? У тебя же малое дите. Да и жена...

— Поля привыкла, — улыбнулся Костя, — такая работа. А ехать мне надо потому, что встречался с Коромысловым уже. А ребята не виделись с ним ни разу.

— Это было бы хорошо, — согласился Яров, — откровенно признаться, говорили мы о тебе, да вот поездка...

— Завтра утром и соберемся, — прервал его Костя, — что там говорить. Особо опасный, тут не до отдыха.

— Особо опасный, — повторил задумчиво и строго уже Яров, — тогда собирайся, Костя. Выпишите документы на рабочих с ткацкой фабрики. Будто в совхоз «Коммунар». Много сейчас едет на деревню рабочего класса. Вполне сойдете. Вот смотри...

Он поднялся из-за стола, встал возле карты губернии, раскинутой по стене за его спиной. Палец уткнулся в зеленое пятно:

— У него мать в Аристове. Там будут наши люди. Из Рыбинска уже выехали. Есть поезда на север — в них тоже будет тщательная проверка пассажиров. И есть вот они, Аникины... — Палец закрыл ржавое пятно в кольце зеленых штрихов — Они могут туда двинуться. Наше предположение. Не исключено, что мы ошибаемся. Не исключено, что поездка напрасная будет ваша. Но использовать надо всё...

— Согласен, — ответил, подымаясь, Костя. — Ну, пойду я, Иван Дмитриевич.

— Держи связь с нами. Или из волости звони, или из Рыбинска. Где будешь.

— Если что ценное только.

Яров вскинулся на него, сдвинул брови:

— А может, мы тебе ценное скажем?

— Понятно, Иван Дмитриевич...

Костя пошел в свой кабинет. Здесь тоже от стен, недавно покрашенных, тянуло краской и какой-то металлической горечью. Распахнул окно, посмотрел на дорогу — она сияла в пятнах рассвета. Шли первые прохожие, тянулись подводы, прогудел где-то грузовик. Он сел за стол, положил голову на локти.

— Коромыслов, Коромыслов, — проговорил и закрыл глаза, как засыпая мгновенно.

Он видел его всего один раз, в лагере, летом двадцать третьего года. В жаркий июльский полдень Коромыслов сидел возле монастырской стены рядом с туркменом, бывшим басмачом, и слушал, как ноет тот сквозь зубы заунывную восточную песню. Казалось, что слушает. Был невысок, но широк в плечах, крепок, с сильно загорелой шеей. Сам голый по пояс, гимнастерка лежала рядом, возле ног, обутых в стоптанные американские, на толстой подошве, башмаки. На голове редкие, с просветом волосы, такие же светлые усы, под скулами желваки, в глазах — угрюмость и отчуждение. Но при появлении Кости и коменданта лагеря вскочил вместе с туркменом, вытянулся, и глаза, светлые, редко мигающие, стали тупы и равнодушны.

— Это туркмен Байрамуков, — сказал комендант, кивнув на певца. — За басмачество. Джунаид-хан его командир был. В деле столько кровищи, что не знаю, почему трибунал оставил его хлебом кормить. А этот — Коромыслов, из банды Саблина, что под Костромой, той, что вырезала продотряд зимой двадцатого года. Коромыслов будто не был при этом. В конце двадцать второго, под рождество, как говорит, сам явился добровольно в волисполком с двумя карабинами, положил их на стол председателю. Сказал, что пристрелил одного из бандитов, следившего за ним. Будто бы не давал ему уйти под амнистию от Советской власти.

— К Саблину как попал? — спросил Костя, разглядывая лицо зеленоармейца.

Оно было добродушным, в рыжеватине, заросшее щетиной — лицо деревенского мужика, торгующего на рынке дровами или сеном.

— Сжег свой дом, угнал лошадей от военной комиссии, — ответил Коромыслов.

Он понял, какой последует вопрос от инспектора губрозыска, явившегося в лагерь, и уже с какой-то злой веселостью закончил:

— А то подавились бы моими саврасыми лошадками. Пожалел...

— Но-но! — прикрикнул комендант, побагровев вдруг, закрутив головой. — Забыл, где находишься?

Коромыслов рассмеялся коротко, добавил, почтительно глядя на коменданта:

— Прошу прощения, гражданин комендант. Уж больно часто меня допрашивали и все одно: почему да отчего? Вот и ответил. Извиняйте, что не так ежели.

— В банде у Ефрема Осы бывал? — спросил Костя. Тот ответил не сразу, а подумав несколько:

— В двадцать первом, зимой. Саблин посылал насчет патронов и гранат. Осу не видел, толковал с Васькой Срубовым. Гранат так и не дали. А Ваську убили, говорят.

— Деда Федота не видел там?

— Не представляли, — теперь хмуро ответил Коромыслов и отвернулся, глядя в небо, в котором бушевало на ветру березовое пламя. Тянулись дымки из-за стен, от построек, от них же доносились говор и крики, и хлопки дверей, и бряканье помойных ведер, журчанье воды из колонки — все далекое от жизни этих людей.

— Ты оденься-ка, — вдруг с тихой злобой приказал комендант. — Загорает еще. Не мирщина сенокосная тебе тут. Ну, живо!

Коромыслов нагнулся, при этом глядя то на Костю, то на коменданта. Точно боялся, что стоит ему выпустить их из поля зрения, как свалится на землю от жуткого удара по голове. Рука царапала лежавшую комом на земле гимнастерку, и Косте привиделось на миг, что вот так он царапал ружейное цевье где-то там, в лесах, услышав шаги чужого или готовясь к бою с отрядом красноармейцев. Рывком набросив на себя толстовку, Коромыслов спросил:

— Еще чем интересуетесь?

Костя отвернулся. Идя рядом с ним, комендант вдруг принялся хвалить бандита. Был тот дисциплине послушен, работящ, нетребователен, как другие.

— Недавно, — бормотал, потирая шишковатый лоб с усилием и морщась почему-то, — колчаковские офицеры бунт затеяли. Отказались идти на воскресник в романовскую тюрьму. Их не устраивают коммунистические идеи. Они, видишь ли, дворянского да помещичьего сословия, не привыкли гнуть спины на трудовой народ. А этот без слова пошел, и вваливал пуще всех, и кончил последним. Отметил я это в его деле...

Может, воскресник и сыграл роль для Коромыслова, когда объявили амнистию. Выпустили его в числе первых. Но не вернулся Коромыслов к земле, к матери, живущей под Рыбинском в оставшейся после пожара бане. Не вернулся, ушел в уголовный мир. Карабин контрреволюционера сменил на «фомку» налетчика, гранату бело-зеленого на нож грабителя, на отмычки, на шпилера, на пистолет под полой, на притоны, на гульбу в шинках и ресторанах. Откуда-то смыкались вокруг него подручные — тоже из бандитов и хулиганов, слоняющихся по большакам, вдали от губернских и уездных милиций. Сделав дело, рассыпались, уходили, и оставались лишь показания запуганных насмерть людей...

— Так как же с узелком-то, товарищ начальник? — послышался голос Каплюшкина снизу, из окна дежурки. — Мне ведь ехать надобно дале.

— Что ж у нас здесь камера хранения? — отозвался сердито Горбачев. — Вот дадим указание нашим сотрудникам, они будут искать. Это, дядя, так быстро не делается.

«А надо быстро, — подумал Костя. — Ой как надо бы искать пропавшие вещи побыстрей, дежурный Горбачев».

В дверь стукнули — вошли двое: Вася Зубков и Македон Капустин, агенты первого разряда. В рубахах с закатанными по локоть рукавами, в кепках. Вася — больше похожий на подростка, крупно вышагивающий, точно всякий раз минуя лужи на пути. Македон — увалистый, тяжелый, с широкой грудью, затянутой плотно голубыми обручами матросской тельняшки. Вася прошел к столу, а Македон остался стоять у входа.

— Слышали, что вернулся...

Это сказал Вася, снимая кепку, присаживаясь на стул. — Как съездил?

— Без толку пока. А вы собираетесь в дорогу?

— Да, — оглянулся Вася на Македона, стоявшего у дверей, припирающего косяк могучим плечом.

— Ответственное задание... Завтра утром.

— Не откажетесь меня взять?

Вася изумленно уставился на него. Македон неслышно тоже прошел к столу, подсел рядом, глядя на инспектора.

— Верно?

— Верно, — ответил Костя. — Поспите и к семи сюда: документы, деньги и на поезд. Терять время больше нельзя. Подключаемся к розыску. Какой уж он получится — не знаю.

Агенты покивали головами, хотел что-то сказать Македон, но тут появился Горбачев:

— Я, дежурный Горбачев, докладываю, — зачастил он, — что возле станции у кладбища какая-то стрельба. Сообщил постовой от вокзала...

Зубков и Капустин разом поднялись, выбежали вслед за дежурным в коридор.

Он посидел немного, прислушиваясь к дробным шагам в коридоре, к голосу все того же Каплюшкина, который, видно, не хотел уходить из губрозыска без своего узелка с лучком.

На дворе повизжала коротко собака, зафукал мотор машины, и она застукала железом гулко и с какой-то сонной размеренностью. Тогда закрыл на ключ дверь и вышел на улицу. Прокатила тачку с бельем женщина, ныл нудно ребенок на руках молодухи, прошли двое рабочих в засаленных куртках. Он подумал о Поле: снова не спала ночь. Придет домой, извинится перед ней, а она ответит, как всегда:

— Ты ведь тоже не спал, наверное.

Только раз она ему пожаловалась, недавно совсем, — пряча улыбку под ладонь, склонив как-то покорно голову, охваченную клубком черных волос:

— Вырастет Сережка, признаюсь ему, что ты совсем не качал его малого в детстве. Вот уж стыдно будет тогда тебе перед ним.

Шутя вроде сказала, а сейчас, вспомнив эти слова, прибавил шаг вниз к реке, на которой веером уже раскинулись первые розовые лучи восходящего солнца.

Поля не спала, сидела возле качалки — березовой корзинки, подвешенной по-деревенски к крюку в потолке. В окно заметила прошедшего Костю. Открыла дверь — стояла на пороге, придерживая рукой подол платья, разлетающийся от утреннего ветерка.

— Не спит Сережка? — спросил Костя, обняв ее за плечи, закрывая за собой дверь. — Опять всю ночь?

— Всю ночь, — улыбнулась виновато Поля. — Вот даже платье не сняла. Только полчаса пройдет, как опять завозится... Может, простудился?

Костя потрогал лоб ребенка, покачал головой. Жара не было. Щеки тоже были без лихорадки, только влажные от слез — плакал, значит, малыш во сне. Отчего он плакал, вот бы узнать. Что-то хотел сказать. Он аккуратно подогнул одеяло под ноги, погладил зачем-то простыню, — может, вместо ручонки, свесившейся на эту простыню. Прошел к столу, присел, снял фуражку, кинул ее на табурет, расстегнул ворот гимнастерки.

— Устал я, Поля... Жаркий день вчера был...

Она засуетилась возле буфета, достала чашку, потянулась было за молоком. Он представил бидон в руках молочницы, которая приходит по утрам к их дому, — молоко с льдинками жира, пахучее, обжигающее сладко горло. Но засмеялся, покачал головой.

— Уж как проснусь... А то вот, — пожаловался, — как выпью, не сразу засыпаю. То ли с чаю, то ли с молока... Уж погодя...

Он прошел к кровати, прилег и здесь зачем-то сказал:

— Сейчас на бульваре, смотрю, парень с девицей. К реке идут. Вспомнил нас с тобой. Всего каких-то два года, а кажется, так давно это было. Все летит, все мигом, мимо... Саша Карасев как-то сказал: дни что дрова в русской печи. Дрова сгорают и не запомнишь, какие они были, так и дни не запомнишь, похожие один на другой.

Она поставила чашку назад в буфет, подошла к кровати, вглядываясь в мужа. Волосы рассыпаны, глаза красные. Сказала с обидой:

— С тех пор ни разу на реку не ходили. Об этом ты не подумал там, на бульваре?

Он вздохнул: это верно, на реке они не были с той поры.

— Но были зато в кино не раз. И на Фербенкса ходили, и на Мэри Пикфорд.

— Ходили, — согласилась она, тихонько почему-то прыснув. Как тогда, в баньке прачечной, куда он пришел по тому уголовному делу об убийстве.

— В театр раза три ходили. На пьесы Островского. Помнишь — в буфете еще пили лимонад...

Она снова рассмеялась быстро — и замолкла сразу. Он привлек ее к себе — черные гладкие волосы упали ему на лоб, защекотали так, что поежился даже зябко.

— Как же, — сказала она. — Выплеснулась вода из бутылки.

— Черти, — проворчал он беззлобно. — Они продавали прокисший лимонад. Может быть, при царе еще который хранился. Помню, на пиджак во всю грудь. Так мокрым и пошел смотреть пьесу.

— А на реке всё же не были — вздохнула она.

— А помнишь, в милицейском клубе были на танцах? Саша Карасев все с тобою танцевал.

Он глянул на ее сонное лицо, погладил щеки. Добавил укоризненно:

— А ты и радехонька. Как же, учиться тебе приказал. В школу чтобы...

Она покивала головой:

— Вот уж Сережка подрастет.

— А Саша теперь в Костромском губрозыске, — вспомнил Костя, — на той неделе перевелся. Невеста там живет под городом. Вот ведь, — улыбнулся, — как может быть. Столько девчат в городе, а нашел себе издалека, и из села, заведующую клубом. Надо же так — через судебное дело, свидетелем была тоже вроде тебя. Так вот мы, агенты, и находим себе любовь, подруг — свидетельниц...

Она прилегла рядом: теплое плечо коснулось его руки. Он замер даже. В качалке зашевелился Сережка и поплавком вскинул голову. Опустился снова, и они опустились на подушки.

— А то еще был один вечер в клубе, — вспомнила сердито Поля, — совсем недавно.

Он засмеялся виновато, привлек ее к себе:

— Ладно уж... Понимаешь, отметили нас, старых агентов. Кого наганом именным, кого грамотой. Денежные премии. Ну и повспоминали. За восемь лет чего только не было. Товарищей вспомнили. Застреленного Федю Барабанова. Каменский даже поплакал. Были какие ребята! Струнин тоже. Ты такого не знаешь ведь. В девятнадцатом году я под его началом работал... От пули страдал он потом лет шесть, так и доконала она его, уморила, как все равно яд. Ну вот задержался, пришел поздно... Я же тебе все это рассказывал, Поля.

Она прижалась к нему близко и закрыла глаза. В качалке затрепыхался малыш. Молча и упруго, как рыбина.

— Ну вот тебе, — воскликнула Поля. Но он поднялся, прошел быстро к качалке:

— Спи, — сказал ей. — Ладно, я посижу.

— Вот выдумал, — проговорила она. — Посижу.

Вдруг стихла, как будто зажал ей кто-то рот. Мгновенно, точно была сражена пулей, раскинула руки и задышала — вот как умотал ее Сережка.

Подумал тут с огорчением, морщась даже: проснется она и сразу — сходи в лавку или на рынок за луком. И еще — а не пойти ли вечером в кино или на берег реки? А он ей — опять уезжаю, и, когда вернусь, неизвестно. Отвернется резко или опустит голову, торопливо схватится за домашнее дело — стирать ли пеленки, растапливать ли печь, и молча, с обидчивыми вздохами...

Он закачал качалку тихонько, и она заскрипела. И представил, как сидит Поля вот так, в тишине ночной, напевает песню и вспоминает про него, про Костю, про свою жизнь думает, про свое будущее, наверное. А в будущем собирается в ликбез. Будет учиться, как малограмотная. Потом на курсы бухгалтеров. Да, впереди только учись да учись. И как пойдет эта учеба? И об этом думает, наверное, под тихое потрескиванье березы.

В качалке затихло, и он осторожно поднялся. Поля спала безмятежно и только покачивалась рука, свесившаяся с кровати. Нет, будить ее не стоило.

Он отошел к печке, сел на стул, откинул голову. И быстро стал погружаться в сон, и в этом сне ему казалось, что под ним плещут волны и падает колесо, нарезая и отгоняя мутные валы к берегам, а над головой, далеко вверху, по крышам домов, стелется дым, черный пароходный дым.

Верстах в десяти от разъезда «Тридцатый километр» из ржи им навстречу выехала подвода. В ней мужик в светлой рубашке, выпущенной на штаны, и на охапке травы дремлющая женщина.

— Погоди, дядя, — остановил их Костя. — Не видел тут наших товарищей? Трое. Идем в совхоз, помогать.

Мужик остановил лошадь, наматывая вожжи на кулак. Глаза его тревожно и подозрительно перебегали с одного на другого.

— Нет, не видал, — выдавил он с усилием и вдруг захихикал, и в этом хихиканье чувствовался испуг. Женщина поднялась — румяное красивое лицо ее было спокойно, и только любопытство играло на нем.

— Может, помогать, а может, ларьки шарить, — сказала она.

— Но, ты! — так и заорал мужик и вскинул даже кулак над ее головой.

— А что там! — тоже закричала та. — Много их тут стало шастать. В городах все переворовали, теперь за наши ларьки.

— За какие ларьки? — спросил Костя. — Скажи-ка нам, пожалуйста.

Не обращая внимания на зверски перекошенное лицо своего мужа, женщина пояснила:

— В Демидове вчера ночью кто-то забрался в ларек. Свои-то у нас не крадут. Значит, пришлые.

— Может, и пришлые, — согласился Костя, оглянувшись на товарищей. Возможно, что трое прошли здесь. Скорее всего они. — Ну, на рабочих только не думайте, — сказал он женщине. — Рабочие не полезут в ларьки, уверяю вас.

— Уж вы простите меня за ради бога, — попросил тут мужик. — Спешу на станцию. К поезду вот жену. Едет в Питер.

— А где дорога на Демидово?

— Так вы же в совхоз? А в совхоз сюда.

— Надо нам и в Демидово, — ответил Костя. Тогда мужик повернулся, махнул кнутом на узкую тропку.

— Сюда давайте.

И стегнул что есть мочи лошадь, заорал, заухал. Телега понеслась по грязным, после прошедшего ночью дождя, колеям, задребезжала.

Костя кивнул вслед головой:

— Чего доброго сейчас пошлет за нами со станции погоню.

Агенты засмеялись. Вася сказал:

— Получится, что мы гонимся и за нами гонятся...

— Ну что же, — оглядел товарищей Костя. — Кажется, предположение Ярова точное.

— Пока точное, — добавил Македон. — Но дорог-то много. Они могут пройти версты две, повернуть, перейти линию и двинуться на юг — уже на Аристово. Вот и радуйся тогда...

Костя не ответил ему, спускаясь на узкую тропу вдоль молодой поросли елочек. Конечно, все возможно. Возможно, что Коромыслов сейчас в поезде, в том, на котором они приехали сюда. Может быть, готовится сесть на пароход «Лев Толстой». Или же где-то совсем в другой стороне. Да и вообще грабители ларька — другие люди. Но данные меморандума. И верно — почему Коромыслов все время крутится возле Аникиных хуторов?

Демидово было небольшое сельцо, густо обросшее чахлым лесом. Кривая улица, ряд одинаково серых домов. Ларек на углу в бывшей часовенке. Возле него, на ступеньке, две женщины, толкующие шумно.

— А милиционер живет в крайнем доме, — показала одна из них на прогон. — Туда вот.

И спросила вслед с любопытством:

— Чай, искать воров явились?

Они не ответили. Вошли во двор крайнего дома. Здесь, у сарая, пилил дрова высокий кряжистый мужчина, голый по пояс. Это был здешний сельский милиционер.

— Зовите дядя Коля, — сказал он приятельски, узнав, что они приехали на розыск бежавших из поезда. — Я вот допилю сейчас кряж этот, и пойдемте чай пить...

— Нет уж, не до чаю, — сердито отозвался Костя, присаживаясь на пахнущий смолой чурбак. Бежали преступники, ограблен ларек. Он же, сельский милиционер, разделся догола и спокойно пилит кряж. Точно вот распилит — и тут же найдет преступников.

— Как было дело с ларьком?

Дядя Коля отложил нехотя пилу, присел тоже на чурбак. У него было круглое, добродушное лицо, подбородок оброс рыжей бородкой, голова белела залысинами.

— А что там. Утром бежит продавец. Мол так и так: кооператив кто-то ночью взломал. Ну, пошел я. Как положено, понятых взял — двух женщин.

— Они и сейчас там, — вставил Вася. Дядя Коля равнодушно махнул рукой:

— Событие, как же. Разговору до вечера теперь. Ну вот, посмотрели все, что украдено.

— Что украдено?

Дядя Коля вынул из кармана листок бумаги, развернул:

— А немного. Кусок шелка, папиросы, часы карманные, порошок зубной «Калодонт», два флакона духов, три бутылки заграничного вина. Ну, еще пряников немного было.

— Ну, и после что? — нетерпеливо перебил его Костя, раздражаясь спокойствием, этим добродушием. Вот она — работа сельского милиционера. Слава богу, что немного взяли.

— А чего? Пришел домой. Вот допилить кряж надо. Допилю, поеду на станцию, сообщу в город. Пусть эксперты едут. Мало там, отпечатки, может, собаку пустят. Правда, говорят, собака у них там захромала что-то. Может, со станции дадут милиционера мне в подмогу, пошарим вокруг, нет ли следов.

— Какие там следы, — прервал его Костя. — Ну, ладно. Как нам идти на Аникины хутора? — спросил он, поднимаясь. Дядя Коля тоже встал:

— Две дороги. Можно рекой через Сизово. А можно кружным вот, через хутор Янсонов.

— Что за хутор? — спросил Костя. Дядя Коля пожал плечами:

— Обыкновенный. Старик там живет с молодой бабой. С Ниной. Бывает она у нас иногда, в ларек. Ну, вот мимо их. А там, как дойдете до озера, так оттуда прямая проселочная на Аникины.

— Эти две дороги у озера и сходятся?

— Да, — ответил милиционер. — Там не разминешься.

— Ну, спасибо. Лошадь есть у тебя?

— Как же, — ответил милиционер. — В сарае.

— Выводи ее, да сам оденься-ка быстро....

Вот теперь дядя Коля пришел как бы в себя. Казалось, только сейчас понял, что он состоит на службе. Он живо натянул косоворотку, пригладил волосы, все так же испуганно глядя на Костю. Едва не рысью побежал в сарай. Вернулся, ведя лошадь.

— Забирайся на лошадь, — приказал Костя. Милиционер как-то умоляюще смотрел то на Костю, то на Васю, то на Македона.

Из дверей высунулась голова жены милиционера:

— Это куда ты собрался, Коля?

— На станцию, — ответил Костя за милиционера. — Он поедет, чтобы сообщить в город о том, что здесь за происшествие. Ну-ка, дядя Коля! — Он хлопнул ладонью по крупу лошади и добавил: — И в следующий раз первым делом садись на нее или беги ногами. Не про кряж думай, а про работу. Учти, проверим...

Дядя Коля покивал головой, сел на лошадь и погнал ее, яростно нахлестывая.

— Обленились они тут, — ворчал Костя под тихий смех товарищей, шагая узкой улицей к концу деревни. — Не теребят, не спрашивают, преступлений мало. Ну и ладно. Сначала кряж, а преступники потом. Вот что, — обернулся он к агентам, — разделиться нам надо.

— Понятно, — ответил Македон. — Давай я, Костя, пойду через село. А вы через хутор.

— Ладно, — согласился Костя. — Кто раньше придет к озеру, ждать.

Трофим привез бревно с гумна уже после полудня, скатил возле колодца. На древесной трухе, выковырянной Никоном Евсеевичем и лежавшей поодаль от колодца, поблескивало лезвие топора. Сильно удивился Трофим: хозяин — и бросил топор, точно окурок. Попробовал бы батрак оставить топор на улице — ого, что дальше было бы. Поднеся топор к носу Трофима, сказал бы хозяин:

— Это тебе что, Трошка? Окурок? Кусок хлеба ты не бросишь? Нет, значит... Так топор, или грабли, или вилы и есть кусок хлеба. Увижу еще раз, жрать не получишь. Так и знай!

Был один раз такой разговор, и запомнился он Трофиму крепко, и потому не оставит он на улице топор, или вожжанку, или же бардовку пустую. Из-за корзины да голодным, нет уж... А тут вот он сам... Что это с хозяином?

Не переставая удивляться, он распряг лошадь, вывел ее вниз на луг, заколотил в землю клин с цепью и вернулся к дому. Из горшочка, прилаженного к забору, поплескал в лицо водой, пахнущей илом колодца и почему-то карасями, и прошел в избу. Жил он в маленькой полутемной горнице под лестницей. Единственное окошечко, забитое снаружи двумя поржавелыми прутьями, выходило в сад, на стволы лип. За космами лип, над лесом, виднелись отсюда маковки марфинской церкви. Над ней сейчас было черно, точно горела церковь, выбрасывая в черноту яркие сполохи солнца. Временами в окошко налетала свежесть воды, гром прокатывался вольготно по горкам, спускался в рощицы, которыми окружена была деревня, ломился в стекла, в горницу.

Трофим скинул армяк и присел к самодельному столику, зашарканному ножами и чашками. На столике было пусто. Обычно Валентина приготовляла ужин: лепешки, кринку простокваши или же картошку с куском сала. Кормил хозяин хорошо. Как обещал, что не пожалеет на живот батрака, так и держит слово.

Сегодня день был особенно тяжкий. Сена три воза, травы воз, да вот с этим бревном, будь оно неладно. Остругано чисто, в смоле — липнет, тянет в сторону. Как вваливал его на телегу, едва с пупка не сорвал. Теперь бы набить брюхо, но над столиком только мушиный выводок крутится веретеном, гудит, бьется.

Поднялся, прошел в кухню. Здесь было тихо: посвечивали стеклянные четверти, расставленные под скамьей. Он заглянул за печь, может, сидит там Валентина и дремлет или же прячется от надвигающейся грозы. На скамье, за печкой, возле полавочника, встопорщился кот, выгнул спину. Тогда открыл дверь в нижнюю комнату — здесь хозяин с дочерью обедали обычно в жаркую погоду. Из комнаты вверх, на второй этаж, вела широкая лестница, недавно, видно, помытая, поблескивающая и пахнущая остро, точно огуречным рассолом. Трофим взялся было за отполированное перило, но тут послышались шаги вверху, и он увидел Валентину. Под ситцевым платком — голые плечи, сама встрепанная и красная — как после бани и десятой чашки из самовара. В руках — диковинная бутылка с красивой наклейкой, кусок мяса. Пихнув все Трофиму в руки, шепнула:

— Молока возьмешь в подклети. А хлеб в кухне, в шкапчике...

Повернулась и быстро пошлепала снова наверх — поскрипели ступени, тихо вякнула дверь. А над домом бухнуло гулко снова, осветилось все в комнате. Не раздумывая больше, Трофим вернулся к себе в горницу и рассмотрел наклейку. Этот летящий по волнам корабль с парусами вызвал в его душе чувство зависти к тем людям, которые вот так, под этими парусами, может быть, плыли когда-то по волнам в море.

Вино он пил. Не так часто, но доставалось. То на поминках по деду, то с приятелями, то по случаю покрова, то наливки на свадьбе брата. Не скажешь, чтобы любил он вино, но дурман, заволакивающий голову, был ему по душе. Становилось как-то легче после тяжелого трудового дня, не чувствовалось боли в спине от кряжей, или косы, или вязанок дров, которые таскал наверх в дом к Никону Евсеевичу. Сейчас даже обрадовался, нашарил на полке кружку, вылил в нее остатки вина, выпил разом. Вино ожгло, заставило тихо ахнуть. Теперь он со смаком зажевал кусок холодной говядины, размышляя при этом про Валентину: с чего она такая добрая сегодня? Тут тебе вино и мясо. И где Никон Евсеевич, и с чего она такая красная? Ай гулянка там какая наверху? Он вскинул голову — доски смотрели на него коричневыми сучками-глазами. Было тихо. Хмель стал забирать постепенно, и он, позабыв про Валентину, уставился в сад. По нему уже полыхали водяные струи, гулко звенело железо водосточной трубы, рвались из ее горла дождевые потоки с урчащим и визжащим шумом. Остатки солнца сквозь тучи полосовали с дождем разметанные за огородами мужицкие наделы, сшибали колосья ржи, давили их, приляпывали, прижимали к липкой от глины земле. И где-то далеко-далеко, наверное, за Волгой, билась гроза — и небо наливалось синяками.

— Эй, куда ты, эй, куда! — тонко запел Трофим, глядя в окно на бьющиеся белопенные потоки дождя. Гудели липы, как рельсы чугунки под колесами паровоза, несло из сада горечью цветов, гнилью залежавшегося где-то сена. Клубилось над домом Никона Сыромятова, ахало и вздыхало. Хлестнуло водой в стекло, заставило отшатнуться: уставился на наклейку, на эти паруса, сейчас, в полумраке горницы, кажущиеся черными и зловещими.

Летел и летел куда-то корабль по зеленому стеклу, как по зеленой воде. Куда только?

Мало повидал Трофим Гущев. Деревня да Хомяково, церковь в Марфине, заводи в низовье реки у лесосплава, станция, куда отвозит волостное начальство. Ну, да еще бывал в уездном городе Рыбинске. На берегу Волги этот город. По берегу — каменные в два этажа дома. При солнце дома, отражаясь в реке, плывут по ней, как льдины.

В городе много церквей — одна тянется выше другой, а среди них пожарная каланча. Темная фигура пожарного-постового день и ночь маячит в каменной загородке на самом верхотурье. Еще есть в городе Талгское подворье, где постоялый двор, хозяин которого — двоюродный брат Никона Евсеевича Аникей. В нижней зале, широкой и полукруглой, в кадках — цветы, фикусы. На стенах — много образов. И от горящих всегда лампад в зале душно и горкло, как в церкви во время пасхальной вечери. В подворье он однажды ночевал; приезжали по весне торговать бараниной да купить кой-что на сенокосный сезон: косы, вилы, грабли.

Вот и все поездки по белу свету. А есть же большие города — так всегда казалось ему — большие и очень веселые. Целый день ходи по их улицам и только улыбайся от этого диковинного веселья. Он знал о таких городах со слов деревенских мужиков. Дед Захар как-то рассказывал приблудившимся к его дому деревенским парням: «В германский порт пришли на военном корабле. Спустили на берег. До ночи в кабаках гуляли. Под скрипку пели песни. За столами сидели такие красивые бабы, что на картинках после не видел такой красоты. Заснул намедни и приснилось, будто идут они по зеленому лугу, обмахиваются платками и смеются. Проснулся, подергал себя за бороду за седую — и едва не заплакал. Седая-седая моя борода, и сам я не матрос военного флота, а старик... И далек тот город, и кабаки тоже. Может, это тогда мне приснилось все...»

— И мне бы тоже куда-нибудь, — сказал Трофим. Он отошел к койке, сбитой из жердей, похожей на баранью загородку. Под ногами качнулась волна, словно бы повалила его на сенник, на подушку, пахнущую прошлогодней травой. Паруса чудного корабля понесли его в темноту моря, которое было изображено на бутылке с гранеными боками.

Проспал зарю Трофим. Обычно подымался раньше хозяина, а сейчас проспал. Разбудил его пинок колена в спину. Открыв глаза, разглядел в сумраке серое и вытянутое, злое лицо Никона Евсеевича.

— Спишь, Трошка? Ну, где это видано, чтобы хозяин шел будить своего работника. Нет, это только с революции такой народ появился, голопузые баре.

Трофим сел, нашарил в ногах свой армячок, накинул на плечи, разинув рот в судорожном зевке. А хозяин, сгибаясь к нему все ниже и ниже, нос в нос, выискивая его глаза, спросил тревожно уже:

— Откуда у тебя бутылка эта, Трошка?

— Валентина дала, — ответил. — Вчера за едой припер я в дом, потому как не оставили мне здесь. Бревна ворочай, а жрать неча. А она вынесла из комнаты. Вино да мяса. На, мол, выпей...

Никон Евсеевич разогнул спину, пошарил пегую волосню ладонью, точно шишку искал там, набитую в похмелье о косяк или потолочину. Потом постукал по черепу — все это от растерянности, значит:

— Так-так... Значит, давай выпей. Суется дура девка. Оставил я на столе, а она царапнула. Ну, ладно, выкатывайся. Пей молоко, вон в кринке. Заместо Вальки подношу. А она животом мается, лежит, мыкает только, как язык отнялся.

Он взял бутылку со стола, цепко, как рака все равно, шевелящего сердито клешнями, и понес с собой. Вернувшись с улицы скоро, крикнул сердито:

— Да шевелись! Прочешем зорю с росой, в убыток пойдет тогда то вино, черт долго́й...

«Сам ты черт долго́й», — подумал Трофим. Но задерживаться не стал. Вылетел из хлева, на бегу поддергивая гашник, на бегу плеснул в лицо застылой за ночь воды. Едва шаркнув лицо ветошкой, присел к столу. От ледяного, из подклети, молока заикал даже. Оставил молоко, откусив кусок пирога, остальное сунул в карман и выбежал во двор. Хозяин уже сидел в телеге, лицо при свете подымающегося солнца отливало зеленью, как со дна бочага отливает зелень водорослей. С перепоя, знать. Так он сам и подтвердил, прежде чем дернуть вожжи, отправить лошадь в дорогу к наволоку по реке, где собирались косить:

— Выпил крепко вчера, а теперь весь божий свет как в аду, черно в двух шагах. Будто черти хвостами машут...

Он погнал лошадь по проселку, сквозь высокие стебли ржи, склонившиеся густо после вчерашнего ливня. С колосьев сыпалась на лицо влага, обжигала, резкий дух сырого зерна набегал вдруг, дурманил голову, и без того гудящую после выпитого вина.

— Эхе-хе, — бормотал Евсеевич, тряся головой. — Не повезет ноне мужику с убором зерна. Поплачет он, покусает локти. Ан вон оно убитое в пыли, в воде. Власть установили революционеры, а над градом да водой не могут еще командовать. Нет таких комиссаров. Это не то что у трудового крестьянина землю отрезать, чикнуть, отомкнуть, как свое все равно. Вон в Сысоеве, говорят, намедни град насыпал, как куриные яйца. Полдня не таял. Весь хлеб перешибило, переломило — не хлеб останется мужикам, а полова одна. Вот тебе...

Трофим молчал. И хозяин больше не произнес ни слова. Но был он, видно, так разъярен разговором о зерне и граде, что, едва распряг лошадь, без перекура кинулся с косой на траву. Умел косить Никон Евсеевич. Размах его рук был похож на махи крыльев мельничного ветряка. Трава ложилась, ахая, резко и быстро. Строй травы был ровен и гладок. Незаметная лишь щетинка оставалась позади, а он, покрякивая, ухая, отплевываясь, как от горечи, шел и шел вперед, набычив голову, втягивая ее в костлявые плечи под ситцевой красной рубахой. Умел косить Никон Евсеевич и любил косить. И потому, наверное, была слава о нем на несколько деревень. Говорили мужики:

— А ты встань с Никоном вон, с Сыромятовым, пропотеешь почище, чем от каменки.

И сейчас крутил плечами без передышки, загоняя в беспамятство себя, а пуще всего своего спешащего следом помощника. Кидая косу, об одном молил бога Трофим, как бы не упасть в эту траву, прожигающую, покалывающую лодыжки, не упасть, не уснуть бы сразу от этой тяжести, впитавшейся в мускулы рук, в мускулы ног, в бьющееся бешено в груди сердце.

Не оглядываясь, выкрикнул Никон Евсеевич:

— Ну, пора и покурить.

Да нет, не за папиросой полезла рука — ноги, обутые в новые лапти, специально сплетенные для сенокоса, переступали, переступали через гребешки скошенной травы. Но шел только он теперь медленнее. И это всем было известно, на несколько деревень. Сказал если «покурить надо», считай, что через час только будет он стоять, опираясь на черенок косы, и курить, глядя на то, что натворило стальное жало за одно лишь утро.

Трофим шел следом, кидая чугунной тяжести косу, облизывая соленые губы, отмахивая со лба слипшиеся волосы. Всего час... И пусть бог даст ему сил на этот час. Попробуй встань на минуту хотя бы — услышит хозяин, спиной чует, что встал его работник. Оглянется, крикнет:

— Это что же, Трошка, цветики собираешь?

Непонятно, отчего так говорит он. И прибавит насмешливо:

— Чай, за столом не остановишься, над похлебкой...

Но тут вдруг остановился сам Никон Евсеевич, встал, опираясь на косу. И Трофим задержал шаг, тревожно глядя в спину хозяину. С чего бы это он?

Из-за кустов орешника вынырнула подвода. Сидели в ней полный мужик, в длиннополом пиджаке, вылинявшем на солнце картузе, бородатый, и за его спиной, свесив ноги в легких туфлях, девушка, тонкая, с косой, в платочке, развевающемся весело на ветру. Она не оглянулась, но Трофим узнал в ней Наташку Скворцову. Ехала с отцом, дядькой Матвеем Скворцовым. Был он когда-то, вроде Никона, сыроделом, занимался извозом, имел лошадей. Потом тоже набрал земли у бедных мужиков, приторговывал льном без патента. Теперь вот куда-то собрался. Подъехав к краю дороги, Матвей остановил лошадь, вытер потное лицо, выкрикнул:

— Косишь, Ника?

— Ай, не вишь? — нелюбезно отозвался Никон Евсеевич, не тронувшись с места.

Тогда Матвей обернулся на дочь, но та сидела как каменная, не шевелясь — только и есть, что вился змейкой на ветру голубой, в цветах, платочек да раскачивались в ушах гранатовые сережки.

— А я не кошу. Землицу у меня отхватили. Широкополье задумали в селе. Ну и проехали по мне. И траву оттяпали: мол, много на одного...

Никон Евсеевич молчал, только переступил с ноги на ногу. Лицо его застыло, и весь он напомнил странника, идущего на поклоненье в Палестину. Такие картинки видел Трофим в избах у крестьян. Такие же высокие странники, тощие всегда, в рубищах, в лаптях, с разметанными ветром бородами, вскинутыми к небу глазами. А Матвей разошелся вовсе, не слезая с телеги, все кричал:

— Они бы мне трактор дали купить, да косилку, да жатку. Так я бы им всего навалял. Зерно к зерну и картошка к картошине. У меня сусеки для хранения чисты и сухи. И подполье — что тебе подземелье. Был бы я навроде американского фермера и клянусь, что, разреши несколько сезонников держать, больше совхозов ихних выкинул бы в город и картошки, и мяса. А они что же — объединяются беднотой. И на своих-то клочках работать не умели и не хотели. А тут соедини эту лень в одно, дай землю — и что на этой земле уродится?

Тут Никон Евсеевич кивнул, и, как ободренный этим кивком, Матвей взмахнул кулаком:

— Вон в Дубове заняли помещичий дом под совхоз. Всё переломали, перекорежили. Конюшни разворотили. Лошадей загнали, голодные и грязные. Зато танцы под граммофон для молодятины...

Наташка рассмеялась, обернулась, равнодушно оглядев Трофима. И снова у него так и екнуло в груди: вот-вот и улыбнется ему, как хорошему знакомому. Но девушка подтолкнула отца рукой, укоризненно сказала:

— Ай, плохо, батяня, под граммофон-то? Да и живут там весело да дружно.

Но Скворцову было не до разговоров. Он все вытирал потное лицо платком, и взгляд его глаз был скачущий с Трофима на Никона. Видно, все искал у них сочувствия, но видел лишь усталые, мокрые лица, слышал лишь молчание. Оттого он вдруг даже сплюнул под колесо телеги:

— Тебе, Никон Евсеевич, видать, знатно живется, коль не ропщешь и доволен...

Никон Евсеевич лишь усмехнулся. Наташка снова отвернулась, уставилась на грязные, поблескивающие в лучах солнца колеи дороги, ждала с нетерпением, чтобы ехать дальше.

Матвей забрал в руки вожжи, уже успокоенно и медленно стал договаривать:

— Пусть хозяйничают. Они на своих клочках не могли управиться, а тут на общем клину-то что выйдет? Разбегутся, только и дела. Пусть, — повторил он уже угрожающе. — Посмотрим. Меня-то не заманишь на широкое поле. Вон дочку, — он кивнул головой на Наташку, — в Сызрань отправляю к брату. На телеграфистку учить. А старшая — в Нижнем Новгороде в пароходстве счетоводом. Уже пристроена. Сами с женой продадим дом и выедем на кордон в Константиновскую волость. Заключил договор с фирмой Иоффе. Берут в лесники, и оклад хороший, и землю дадут, и на покос выберу сам участок в лесу. Там и жить буду. А у вас завтра, слыхал, сход?

— Завтра, — опираясь на косу, угрюмо подтвердил Никон Евсеевич. — Ну, да я не против схода. Пусть приговаривают. Пусть землю отберут. Я буду как все, как трудовое крестьянство.

Скворцов посмотрел на него с недоумением, вдруг лицо его исказилось, точно увидел перед собой страшилище. Откинулся, натягивая крепко вожжи, выкрикнул одновременно со скрипом тронувшейся подводы:

— Ай, спятил ты, видно, Никон, по такой жизни?

— А что мне пятить.

Скворцов махнул рукой, отъехав несколько саженей, придержал лошадь:

— В Марфине-то, знаешь ли, церкву обокрали. Деньги выскребли. Не слыхивал?

— Нет, не слыхивал, — спокойно отозвался Никон Евсеевич, вынимая из кармана кисет. — Калашниковские, поди-ка, парни это балуют.

Скворцов снова тронул лошадь, а Наташка тут помахала рукой быстро, и перед глазами Трофима так и поплыла муть, точно слезы. С радостью бы кинулся следом за ней, позови она только. Поехал бы тоже в тот город, жить стал бы рядом с ней, с телеграфисткой Наташкой.

— Это Калашниковы, — повторил громко Никон Евсеевич, вдруг снова сунув кисет в карман, так и не собравшись завернуть «козью ножку». Он подошел поближе к Трофиму, глядя на него тревожно, как бы спрашивая: веришь ли ты моим словам? Но вот вытер лезвие косы о полу рубахи, проговорил равнодушно:

— Ладно, и мы давай поехали.

— А это? — спросил Трофим, кивнув на пригнутые ветром травы в наволоке.

Никон как не расслышал, двинулся вниз, к пасшейся на лугу лошади, и понял тогда Трофим, что совсем, видно, не нужно это сено с наволока нынче хозяину, что не тем полна его голова — какими-то другими, странными заботами.

Он присел на траву, вытерся с наслаждением полой армяка и сразу почувствовал, как загулял по щекам легкий и пахнущий клевером ветерок. И грудь задышала легко и свободно, а тело стало упругим и сильным, точно и не было до этого долгого и мерного посвиста косы под ногами. Было ему грустно и вместе с тем по-летнему хорошо и вольготно. Бежать бы сейчас на реку или же уехать в лес, в малинник, или же забраться в сарае на поветь и выспаться наконец-то за много дней житья у Никона Евсеевича, сладко и бестревожно.

— Ну, забирайся, — окликнул Никон Евсеевич, подъехав с телегой. Когда работник перевалился через край телеги, устроился, вскинув острые колени, сказал вдруг ласково и по-приятельски:

— Эх, Трошка, коль по душе были бы вы с Валькой, так и дом свой тебе передал бы. Хозяином был бы. А то кто знает, кому достанется дом-то, ведь он из мореных бревен сложен полсотни лет назад. Батька еще по реке вывозил лес, сам облюбовал ель в лесу, сам пилил и сам гнал по реке, складывал бревно к бревну. Паклевал так, что сейчас попробуй иголкой проткни дырочку, попробуй-ка... Вот какой дом... Н-да, а кому-то достанется, — добавил сокрушенно и выругался.

Трофим промолчал, а немного погодя признался:

— Мне в город бы, дядя Никон, тоже бы в телеграфисты.

— В город, — мрачно отозвался тот. — Захотел, ишь ты. Здесь грызут друг друга, а там и того подавно. В гражданскую видел я, как баба с ребенчишком садилась в трамвай. Выбили у нее из рук этого ребенчишка да под ноги спустили. Так по нему и лезла толпа, как бараны. Будто от смерти спасались. Криком кричала баба, выла даже. До сего в ушах этот вой. А не остановились. Потом смотрели в окна, как ползает баба по земле, как щупает и гладит тряпье. А что щупать и гладить...

Он потер тяжелый подбородок ладонью — думал, что еще сказать об этом случае, не нашел слов, повторил со злорадством и нараспев:

— Что там щупать и гладить. Там, в городе-то, скажу тебе, Трошка, все как привязанные к конурам псы. А отвяжи, начнут бросаться. Нет, — сказал он твердо и внушительно, — не советую тебе...

— А здесь чего?

— Здесь-то?

Никон Евсеевич свесил голову над Трофимом, задумался, а потом, понукая лошадь, сказал:

— Научил бы я тебя, Трошка, лет восемь тому назад куда идти. Ан сейчас не время. Ну да, может, и придет еще такое времячко...

Он погнал лошадь к Хомякову, показавшемуся уже на взгорбках. Заговорил, и казалось, говорит он сам себе, потому что слова в грохоте колес по буграм были слышны плохо. Тяжело потрескивали оглобли, визжала колесная втулка.

— А уж я и сам не знаю, куда мне идти. Вот будет сход, приговор вынесет беднота. Это чтобы мою заправленную землю в широкое поле. И останусь я без земли. А осенью и хлеб заберут для пролетарьята. И пойду от окна к окну, с протянутой рукой вроде Ферапонта Сумеркина. И к тебе подойду. Мол, Троша, не забыл меня, ведь за столом за моим сидел, за миской с похлебкой. А ты мне: ступай, ступай, бог подаст!

Он захохотал, отваливая голову на плечо, и Трофим засмеялся. Но вот глянул на хозяина и шатнулся даже: улыбка эта хозяйская шла сквозь губы, точно растянутые пальцами, сквозь безумно вытаращенные глаза.

— Что это ты, дядя Никон? — испуганно спросил он. Спрыгнуть, да прочь, да опрометью в кусты, в деревню, не видеть бы его больше таким. И Никон пришел в себя, обмяк, спокойно уже ответил:

— А что? Иль что не так сказал, тогда извиняй.

— А это как же, — спохватился тут Трофим. — Вы нищим будете, а как же мои сто рублей, по осени-то обещаны?

— Демина спросишь, — быстро и злорадно ответил Никон Евсеевич, но, глянув в разбитое отчаянием лицо работника, похлопал его по плечу:

— Не бойся, Трошка. Не было у Сыромятовых такого, чтобы не рассчитать работника, если был уговор. Не было такого случаю. И сейчас не будет. Под покров рассчитаю, непременно.

— Н-но, — закричал он, вздувая на шее жилы, как дул на потухшие угли в трубе самовара. — Н-но, ведьма. Шла, шла быстрее...

Он закрутил вожжами, а Трофим снова запрокинулся на спину, дрыгая острыми коленками. И представил он вдруг, как хозяином входит в огромный домина Сыромятовых. Вот он идет по лестнице наверх, идет по комнатам, гладит нежные изразцовые стены печей, открывает окованные медью крышки сундуков, разглядывая в них лисьи шубы, сюртуки, платья, звякает дверцами посудного шкафа — в ответ слыша мерное серебряное пение дорогой чайной посуды, выменянной в голодные годы у горожан. Потом он вставит стекло в чердачное окошко, чтобы не бились в него ласточки, сороки, не пугали бы на утре царапками и стукотком. Приколотит и доску, отставшую на торце. Раньше и не думал об этой доске, об этом пустом окошке, а вот сейчас вспомнил. Что, значит, стать хозяином. А починив доску, закрепив ее над самой крышей, он придет в дом. Валентина поставит перед ним плошку с тушеной бараниной. Руки у нее в ямочках, глаза, когда добра, щурятся и сияют. Он будет обсасывать кости, задыхаясь от печного жара в них. А Валентина уйдет в свою комнату. Заглядывал туда Трофим не раз. Там высоко взбитая постель, нежно-розовое одеяло, плотное, без единой складочки. Подушки высоким клином, на последней кружевная накидочка. Подзор веселит глаза, легкий и тоже нежный, наверное. На стене коврик и вышитый башмачок для заколок. На комоде трюмо, ваза с бумажными розанами. В углу зеленая лампадочка, икона с сияющими окладами. На окне цветы духовитые, как кашка на лугу средь лета. Он будет обсасывать кости, а она возьмется перетряхивать подушки и вынимать из густой волосни свои многие заколки...

— Будь оно все проклято, — оборвал его думы голос Никона Евсеевича. — И когда только конец придет этой земле, в каком исчислении, знать бы только да дожить бы, посмотреть, как все будет погружаться в геенну огненную... Ох и радовался бы я, как заодно с революционерами съехал бы на заднице туда...

В полдень Трофим сидел на крашеном приступке и прислушивался к звону колоколов марфинской церкви. Звон этот был далек и слаб и гас в легком порыве ветерка, как гаснет язычок пламени на кончике влажной лучины. Гас он в бормотании петуха над разрытым тленом земли, бряканье ведер за баней, — там Капитолина-«мужи́чка», как ее звали за глаза, мыла бадьи.

Благовест этот из Марфина был непонятен: то ли какой неведомый ему религиозный праздник объявился в той стороне, или же рассерженный и расстроенный батюшка Иероним велел ударить в колокола в поминовение по украденным деньгам.

«Лучше бы воров искали, чем денькать. Тех же вон Калашниковых, — вспомнились тут ему слова Никона Евсеевича. — Не иначе как».

Чтоб справиться с сытной дремотой, он стал думать о Калашниковых. Жили они в пяти верстах от Марфина, в деревне Остров, на краю ее, в стареньком домике, заросшем крапивой и лопухом. Домик стоял в самой низине, на повороте реки, и весной, окруженный водой, становился похожим на пароход. Сама Калашникова была выслана из Москвы как злостная самогонщица. Маленькая быструха, говорливая, она не напоминала правонарушительницу. Жила стиркой белья у богатых мужиков, торговлей ягодами и грибами, уборкой в марфинской церкви. Могла и шепнуть сыновьям, чем можно поживиться в церкви. Приглядела и шепнула, не иначе... Сыновей у нее было двое, румяные и кудрявые. Обоих тоже выслали вместе с матерью, этих за хулиганство. Но оба здесь хулиганств не чинили. Работали то в Рыбинске, перегружая барки во время паузка, то на сплаве леса, то путевыми рабочими, вколачивая кирками костыли в шпалы. Пили много, а одевались чисто и богато. И это вот заставляло шептаться народ в округе. И, когда случалась какая кража, в первую очередь показывали на них. Они — не иначе, больше некому... И милиция шла к Калашниковым — днем ли, ночью ли. Как-то старший посулил начальнику волостной милиции, что он пожалуется самому губернскому начальнику. На это Хоромов пригрозил Калашниковым выслать их еще дальше, к Желтому морю. Где такое, тот не знал и оттого, может, струхнул и больше не огрызался и не возмущался. Они обокрали — не иначе. Некому больше в округе. Не цыгане же, которые неделю назад проходили через деревню. Они скорее лошадей выщелкают с луга, чем иконы со стен церкви. Калашниковы — ясно. Сейчас гуляют где-нибудь, пьют вино. Трофим позавидовал им. Вольно и легко живется братьям. Не то что ему, Трофиму. Сейчас снова ехать в луга с хозяином. Будут сгонять траву в копешки, потому как вон солнце садится в тучи, а это зовет к дождю. Или стоговать будут — кидай тогда до одури сено в небо на вилах — весь по́том изойдешь, весь осыплешься трухой, ослепнешь от солнца. Нет, погулять бы хорошо. Он подумал, вот бы хозяин дал ему погулять полдня. Он пошел бы в тополя, посидел у ручья, потом бы полежал в горнице, к вечерку, с сумерками, посмотрел бы, как гуляет деревенская молодежь возле сарая Никона Евсеевича. Отдает сарай Никон Евсеевич за отработки в поле. Вечер гуляют, полдня иль жнут, иль сено возят.

Калитка стукнула — показалась с корзиной травы Валентина. Была она нарядна — в юбке с оборками, по-городскому стянутой широким кожаным ремнем, в кофточке с открытым широко воротом, в башмаках, блестящих, как лакированных. Шла мягко, подкидывая корзину животом, отвернув в сторону лицо, как пряча его. Но, когда возвращалась назад, спросила Трофима:

— А что, Трошка, хороши щи сегодня?

— Хорошие, — нехотя отозвался Трофим, — только жжутся жутко. Отрыгиваю вот...

— Фу, — сказала Валентина и пошла дальше. И что это такое с ней — никогда раньше не спрашивала про еду. Сам не зная почему, выкрикнул Трофим вслед Валентине:

— Чай, в Марфине-то церкву ограбили, Валентина. Слыхала ли?

— Не наше дело, — отозвалась она и запела негромко. Что это с ней? Никогда не слыхал, чтобы пела. Ругань слышал, а чтобы песню — нет, ни разу. И поет, и добрая, и приоделась вон как.

Загремела дверь в крыльце, покосившись, увидел на приступке сапоги. Не праздник, а сапоги. На сено идет в лаптях. А тут — на-ка... Ай, случилось что? И, подняв голову, увидел Трофим насупленное, багровое лицо хозяина, в руках корзину для продуктов.

— Иди-ка, Трошка, в трактир, — сказал Никон Евсеевич, — возьмешь там две бутылки водки, попроси, мол, для хозяина, должон дать Кирька, мол, для поездки в Рыбинск. Потом селедок пару, конфет, если есть, да папиросы «Сафо». Да не перепутай, не «Пушку», а «Сафо». Не курим «Пушку», — почему-то с раздражением добавил он. — Да живо что расселся, черт лохматый. Сам бы сходил да колодец вон как бельмо на глазу.

В трактир так в трактир. Трофим взял корзину, принял деньги: бумажные рубли, горсть медной и серебряной мелочи. И пошел через дорогу в трактир. Трактир нравился ему, здесь всегда было много незнакомых людей — странников, красноармейцев, лесорубов, мужиков с извоза. Усевшись за столом, они пили чай, обжигаясь похлебкой, говорили о своих делах, ругались, бывало, плакали или хохотали, а то и дрались нещадно, выкатываясь клубом на крыльцо, сваливая по пути столы, бочки из-под огурцов или селедок. И на этот раз за столом сидела ватага, видать, рабочих со сплава — они пили чай, и казалось, пар исходил из низко склоненных над столом голов. Подумав так, Трофим даже улыбнулся и прошел к стойке, за которой ждал его со стаканом в руке, готовясь протирать его полотенцем, трактирщик. Он отставил стакан, увидев в руках Трофима корзинку Никона Евсеевича, и даже склонил почтительно голову, точно перед ним был сам хозяин.

— Что пожелает молодой человек? — спросил он ласково.

Выслушав, покачал головой, оглянулся на гудящих в углу лесосплавщиков:

— Насчет водочки — того, запрет. Ну да собственные, так сказать, в подарочек хорошему человеку. Так и передай...

Он нагнулся под прилавок, выхватил оттуда бутылки, залитые густо у горлышка сургучом, сунул их в корзинку, кинул сверху ветошку, проговорив быстро:

— Да и молчок чтобы, Троша...

Потом бросил на весы две селедки, сияющие ржавчиной, духовитые такие, что защипало в носу даже. Прогремел россыпью дешевой карамели о медную тарелку весов. Потом достал с полки папиросы «Сафо», к ним приложил коробок спичек — всё это быстро, ловко. Постукал костяшками счетов и уже довольно, весело назвал стоимость трофимовской покупки.

Трофим выложил на прилавок рубли бумажные и мелочь. Кирилл небрежно, как показалось Трофиму, оглядел бумажные деньги, сунул их под передник, мелочь стал быстро откидывать пальцами. Одну монету задержал, погладил ее, потом, взяв в руки, побросал на ладони, точно вынутую из костра картошину.

— Воск на монетке-то, вишь, Трофим. Откуда он, воск-то на монетке? Не с монетного двора, чай?

— Мне откуда знать, — пробурчал Трофим, укладывая папиросы вместе с селедкой, — что хозяин дал, то и я подал.

— Ишь ты, — проговорил опять трактирщик, все так же внимательно и озабоченно двигая редкими бровями над тяжелыми и сизыми веками. — А может, из церкви из марфинской эта монетка? Слыхал, пропали деньги-то, Трофим, а?

— Слыхал, как же.

Сидевший сбоку мужик — спина в брезентовой робе, запачканная углем, — оглянулся. Значит, слышал весь разговор. Поднялся, подошел к прилавку, приглядываясь к монете, сказал уверенно, точно для того и сидел, чтобы увидеть эту монету в руке трактирщика:

— Может, из церкви... Раз под воском. Аль из кооператива из Демидова. Слыхали, в ту же ночь обокрали?..

— А может, у Никона под лампадкой или свечой у образка лежала, — сказал трактирщик и оглядел мужика нелюбезным взглядом. — А ты сиди и допивай свой чай. Не с тобой я лясы собрался точить. Ишь ты, грамотеи. Чуть что, так и встревают.

Что ответил ему мужик, Трофим не расслышал — он уже шел к выходу и чувствовал на спине взгляд трактирщика. Было ему не по себе, и ругал он Никона Евсеевича: надо же было всучить такую заляпанную монетку.

На улице он невольно оглянулся на прогон в конце деревни, закрытый зеленеющими осиновыми жердями. За прогоном, над рожью, подымался пикой купол марфинской церкви.

Трофим представил тех, кто ночью входил в церковь. Там, в церкви, гулки шаги, там тянет сыростью от стен и из стекла под куполом стекает муть дневного света, ложится на лица молящихся. А где-то неслышно стонут и урчат голуби, и шуршит стеклярусная одежда попа, взмахивающего рукой над аналоем...

Во дворе Трофим снова увидел Никона Евсеевича — он тяпал по кряжу топором. Из-за бани появилась Капитолина, грузная баба с усиками над губой, как у мужика, запричитала, разевая рот точно перед сном:

— Дак все приходится делать. Дак я нанималась только за коровой ходить...

— Ладно, — хмуро отозвался Никон Евсеевич, — скажу Вальке. Будет тоже мыть посуду. Не хнычь. Ишь, разошлась.

Он бросил топор, разогнул спину. Так же хмуро подождал, пока Трофим шел к нему через двор, расшугивая кур. Принял корзину, заглянул в нее. Папиросы переложил в карман, селедки ворохнул зачем-то, принюхался к ним:

— Чай, стогодовалые, — предположил угрюмо. — Эк и селедка, будто кусок железа.

— Трактирщик-то жалился, что деньги воском заляпаны, — ответил ему Трофим. — Мол, откуда такие монеты?

Хозяин задержал шаг, втянул голову в плечи, как собираясь развернуться, огреть работника кулаком по скуле. Но в глазах, которые вскинул на Трофима, — неприкрытая растерянность:

— От свечек воск. Тебе и сказать бы, чтоб поменьше он рылся в чужих-то деньгах да принюхивался, мышь трактирная. Деньги дают, бери их. Главное, не фальшивые и не в дерьме. Эт, ну штё ты скажешь, — прибавил он свое любимое, сплюнул и пошел к крыльцу, запинаясь ногой за ногу.

— А я как же? — воскликнул Трофим, глядя в спину Никону Евсеевичу, обтянутую все тем же старинной выделки сюртуком, помятым в полах, стал ждать ответа. Никон Евсеевич не обернулся, рыкнул себе под нос:

— Да делай, что хошь. Хоть на голове ходи.

Так неожиданно Трофим получил выходной день. А день этот ему был положен, по слухам. Существовал какой-то профсоюз батраков при уездном земотделе, и стоило бы ему обратиться туда, как там взялись бы за хозяина. Об этом не раз толковал Трофиму брат Николай.

— Профсоюз на стороне батраков, защищает их. И коль положен тебе выходной по новому законодательству, он тебе его отстоит. А не захочет хозяин слушать, его оштрафуют, да так, что вовек не забудет, как притеснять сельский пролетариат. А ты ведь сельский пролетарий, Трофим...

Но нет, не хотел Трофим связываться с уездным профсоюзом. Даст Никон Евсеевич выходной день, а потом и прогонит, не заплатив ни копейки. Ну их к ляду с профсоюзами. Они там далеко, им забот Трофима не видать из уезда. А теперь вот он и выходной. Обрадовался Трофим, так что засмеялся даже и подмигнул все еще стоявшей посреди двора с ведром в руках Капитолине. Та снова заныла — обиделась, может:

— Дак что ж ты скалишься, дак я тебе дура какая? Всем здесь я дура. Ну да, за гроши потому что и дою, и кормлю, и чищу... Эх, брошу-ка я все...

— Ну и бросай, — посоветовал Трофим, и после этих слов Капитолина сразу затихла, понесла свое шестипудовое неуклюжее тело снова к бане. Надо домывать ведра да бадьи. А Трофим сначала завалился в горнице на свою баранью загородку, полежав, пошел к ручью, умылся, посидел и помечтал. Его думы были просты. О Наташке Скворцовой, которую уже никогда, наверное, не увидит, раз и родители ее уезжают на кордон — а он за двадцать пять верст отсюда. Кто-то там в Сызрани будет ее мужем, будет она стукать на телеграфе и ни разу не вспомнит, как влюбленно смотрел на нее однажды на покосе в наволоке батрак Трофим Гущев. Не вспомнит ни его, ни Хомяково, ни эти вот луга, взлетающие и падающие в низины, далеко уходящие леса, эту тишину надвигающегося вечера, солнце, которое словно взрывалось, путаясь в тучах, осыпая землю, как вспышками, разноцветными лучами.

Уже заговорили коростели, и из овсов неподалеку тянуло резко терпким духом, каким тянет из печных выемок, где сушатся портянки, носки, варежки. Думал он о деньгах, которые получит осенью от хозяина и которые отдаст брату Николаю. Тот сразу погонит лошадь в кооператив или даже в уезд за кровельным железом, за стеклами, может, за каким еще нужным для дома материалом. Вспомнилась мать, сестренки — что-то они там, в Кашине, сейчас поделывают? Если подняться на эту высокую марфинскую колокольню — с нее ясно увидишь и Кашино. Оно на голой, как плешь, земле. Редко дерево или куст...

Звук гармони как разбудил Трофима. Он поспешил к сараю, здесь пристроился в сторонке, у забора, глядя, как помешанно крутятся девки, парни, любопытные молодые мужики, отбившиеся от жен, а то мужики на «разженье», то есть разошедшиеся с женами, приглядывающие невест. Толпа была густа, и она все двигалась, точно бурлила вода над котлом с картошкой. Но вот послышалось зычное — по голосам он узнал братьев Калашниковых и Пашку Бухалова:

Вот они появились из-за угла. Играл на гармони младший Калашников, Серега, невысокий, в заломленном картузе, с ромашками за ремешком этого картуза, в белой рубахе, цветных штанах, в мягких юфтевых сапогах. Второй брат заорал, подойдя к толпе:

— Дай дорогу, гармонь идет...

И принялся поддавать девиц под зад коленком, те завизжали, не обидчиво, а скорее игриво, рассыпались. И визгнула гармонь, заплясали сразу, точно враз ошалев, парни, один перед другим, подымая пыль, ухая, поддавая себе каблуками сапог.

— А ну, на бутылку горькой — кто супротив меня? — закричал вдруг Пашка, закинув руки за спину, вскинув голову, оглядывая парней победно. Круглое красивое лицо его было темно от пота, от жара выпитого уже вина. — Ну, выходи в круг!

— И-эх, ты, черт! — так и взвизгнул сын старшего Болонкина — Асигкритка.

Коренастый, туго затянутый широкой подпояской, больше похожей на полотенце, в новеньких ботинках «джимми», он пошел грудью на Пашку, и тот отступил, ударил вдруг тоже с бабьим визгом о землю каблуками, и визгом отозвалась толпа девчат, рявкнула гармонь. А тут и Асигкритка тоже подпрыгнул, тоже ударил каблуками, зачастил, забил подошвами, не жалея их в потеху собравшимся, сжигая себя желанием побить мордастого бахвала Пашку Бухалова. Но побить его было нелегко — это отметил Трофим, наблюдавший за ними. Потому что был Пашка вроде паровой машины на мельнице — бухтил и бухтил беспрерывно, все так же закинув руки за спину, все с тем же гордым видом. А Асигкритка жилы вытягивал, взвизгивал и хлопал себя по ляжкам все медленнее, все тише и наконец отвалился от круга, пошел, пошатываясь, в сторону, повалился на траву, вытирая пот, отплевываясь, матерясь нещадно.

Теперь в круг выскочила Нюрка Голомесова, голенастая девка из семьи многодетной и вечно нуждающейся. Замахала руками, заголосила в наступившей после пляски соперников тишине:

Кой-кто засмеялся, но большинство собравшихся у сарая встретили молчанием слова частушки. Болонкин зачем-то погрозил Нюрке кулаком. Пашка, вытирая лицо подолом рубахи, сплюнул, сказал что-то своим дружкам, те загоготали. Гармонист вдруг рванул наотмашь меха гармони — гармонь завыла, захрипела модный новый вальс «Райский мотылек». Но, перекрывая этот рев, голосила Нюрка:

Никто не подтянул Нюрке, никто не похлопал. Только улыбались некоторые парни и девчата. Большинство смотрели на Нюрку с каким-то злорадством и кривыми усмешками, да и понятно — все это были из зажиточных, от кулаков. С чего им одобрять да хлопать в ладоши. Пашка Бухалов подошел к Нюрке, что-то сказал ей — и та отшатнулась, отступила к стене сарая, испуганно глядя на парня. Гармонь веселей залилась вальсом, и теперь на том месте, где пела частушки Нюрка, закрутились па́ры, подымая светлую пыль. А Нюрка как встала к стене, так и стояла, опустив, точно перебитые словами Пашки, руки по бокам, опустив голову, и виноватая, жалкая улыбка не сходила с ее губ...

Не захотелось больше Трофиму стоять возле сарая. Он влез в дыру в заборе, решив садом пройти к дому да лечь поскорее спать. И встал, замер, ухватившись за ствол яблони, прячась за нее, за кусты малины, смородины. По саду шел Никон Евсеевич. Шел быстро, опустив голову, как искал что в траве. В руке корзина, та, с которой ходил в трактир Трофим. И в ней, может, водка, и папиросы «Сафо», и селедки. Вот он завернул за баньку, продрался сквозь вишневую заросль; на миг его сутулая фигура мелькнула в проеме внутренней калитки, ведущей в поле, в лес...

Тихий и короткий свист остановил Никона Евсеевича. Из-за деревьев вышел на опушку Фока, подошел быстро, не вынимая рук из карманов.

— Принес? — спросил шепотом. И так же шепотом отозвался ему Сыромятов.

Фока взял корзину, мотнул головой на чернеющий, дышащий болотной сыростью густой лес:

— Ребятки там. Незачем им на тебя смотреть. Мало ли, в милицию сядут.

— Правильно, — искренне воскликнул Никон Евсеевич, и какое-то облегчение легло ему в душу от этих слов Фоки. Бережет, значит.

— Тут две бутылки, папиросы, — сказал он. — Ну и еда. Хватит на сутки сытыми быть.

— Хватит, — равнодушно согласился Фока. — Сейчас выпьем и в дорогу.

— Это средь ночи-то? — воскликнул удивленно Никон Евсеевич.

— А я по ночам и живу, — с горечью в голосе глухо отозвался Фока, — днем прячусь, а ночью вылезаю. Как крот под землей. Слышал я, — добавил он тут так же вяло и безразличным голосом, — будто кроты всю жизнь под землей, а умирать вылезают под солнце, на дороги.

Никон Евсеевич почувствовал вдруг жалость к этому человеку, у которого теперь вся жизнь — это прятаться и бежать.

— Эх ты, — вырвалось у него. — Вот ведь как занесли тебя те отобранные лошадки.

— Да уж, — согласился Фока. — Ну, ничего. До тракта пройдем, не помешают.

И он глянул как-то пристально на Никона Евсеевича, как хотел что-то спросить или сказать. Мажет, даже про землемера, по душу которого и собрались они на тракт. Сыромятов опустил голову, и тогда Фока сказал:

— Ну, до свиданьица тогда, Никон. Помолись за нас при случае.

И снова Никон Евсеевич почувствовал жалость к этому человеку, с которым спаяла его смертельная свинцовая опасность тогда еще, в восемнадцатом, на дороге в Аникины хутора. И он обнял Фоку, прижался к его щеке, холодной и потной, пахнущей дымом костра.

Тот похлопал его по плечу, попросил:

— Так коль в живых буду, сообщу Вале. Не перечь, Никеша...

— Да что там говорить, — снова искренне отозвался Сыромятов, — по душе ей если, пусть живет...

И Фока снова похлопал его по плечу и больше не сказал ни слова, а шагнул опять за дерево, растворился в чаще.

В раздумье глубоком возвращался назад Никон Евсеевич. Небо над ним раздвинулось, высыпал рой звезд, луна низко склонилась, озаряя желтизной и зеленью болотной это Ферапонтово займище, эту, как у них в Хомякове говорят, «богом забытую землю». Всегда «потная» от грунтовых вод, сейчас она высохла, превратилась в камень. Шаги стукали звонко, и казалось, под ним пустота, вот-вот и разверзнется трещина и полетит Сыромятов в черноту.

Он даже остановился на миг, выглядывая впереди эту трещину. Легкий ветерок топорщил пучки белоуса на кочках. Он присел, прижал их ладонью — точно конская грива легла ему в ладонь, упруго и жестко. Что вырастет на такой земле, после такого белоуса? И кому когда-то доставалось это займище, считал себя несчастным. А последним досталось займище Ферапонту. Ферапонту Ивановичу Сумеркину. Помнился он еще — высокий, в тулупе зимней порой, в высокой меховой шапке. Как боярин. И трость была у него. И в церкви стоял впереди всех. И кланялись ему, помнится, издалека. Тоже землевладелец был богатый. То по жребию, то за деньги, то обманом — соединял полоски в десятины, пахал и сеял много ржи и клевера. Но вот погиб от пули турецкой его любимый сын, офицер-кавалерист, на болгарской земле. И покатилась судьба Ферапонта Сумеркина, как колесо от телеги в рытвину. Заливать стал душевную рану вином, уморил такой жизнью жену, спалил свой дом и стал нищим-побирушкой. И тогда вот по жалости отвели ему вот это займище у леса, у болота. Только пахал свою полосу Ферапонт, а сеять не сеял. По весне брал лошадь и пахал. Потом сидел на взбугренной полосе и смотрел, как идут грачи стаями к нему, и разговаривал с ними, что-то кричал им. Полагали деревенские, что о сыне, погибшем на чужбине, спрашивал перелетных птиц. И стали звать дурачком Ферапонта. Он отзывался на это, побирался по деревням, спал в ригах. А однажды зимой замерз на пути из Марфино — были тогда сильные крещенские морозы. Помнятся до сих пор Никону Евсеевичу.

Теперь вот ему достанется это Ферапонтово займище, Сыромятову. И поднялся торопливо Никон Евсеевич, и едва не побежал, и все оглядывался, и виделся Ферапонт в тулупе, протягивающий руки, и слышался его хохот.

Да так оно и будет. Выйдет вот сход, и определят по приговору. Тогда и выйдет ему судьба вроде Ферапонта. Да что там говорить — под черной звездой прожили жизнь Сыромятовы, хоть и гнули спины в три погибели. Отец, помнится, пел: «Здесь мы родились, здесь и умрем». Расшибло параличом, лежал два года, мучая и себя, и домашних. Мать всегда в слезах. Пекла пироги, бывало, — до сих пор, как запах пирогов, так всплывет лицо матери — круглое, в веснушках и в слезах. Были два старших брата. Жили с семьями в этом вот их добротном доме. Началась мировая война, обоих призвали, и оба не вернулись. Погибли в гражданскую. Один, по слухам, воевал за белых, второй был в красных частях. Может, шли в цепи друг против друга, может, пропороли друг друга штыками... Семьи уехали в город, и потерялись по гражданской разрухе. Теперь вот Валька. Уедет и она скоро. Что ей, конечно, раз мужика здесь не нашла... И останется он один, и тоже, может, спалит дом, если к тому не заберут в трибунал. А там пахать полоску Ферапонта да балабонить с грачами на манер дурачка...

Никон Евсеевич вошел в свое поле, раздвигал колосья руками, гладил их. Кусал зерно, кусал стебли и все озирал это свое поле, над которым сгибались и отец, и братья, и он столько годов. Подумал вдруг: «Сыромятовы — они вот везли навоз, а «питерщики» за вином, они по траве с косой, а те вот на «железку», в приказчики, в яичную или сливочную торговлю, с карандашом за ухом. Они — строить сыродельню, а иные бедняки — закрутки на завалинке... А он теперь — мироед-кулак, и место ему, как батмановским мужикам, в Сибири или же на ферапонтовской полоске. Надо было жить, как они жили».

И дико захохотал Никон Евсеевич, оглядывая поля, полоски, эти избы в лунном свете, слушая лай собак и поздние голоса. И показалось, что идет уже по полю Ванюшка Демин, склоняется над рожью и стрижет ножницами колосья, даровые колосья. И гнев затопил душу, заставил сжать кулаки, заставил выдавить вслух жуткие слова:

— Ничего, Ванюшка, твое счастье, если люди будут на тракте. Твое счастье, а то выпадет и тебе судьба земельная.

Двухэтажное деревянное здание, крытое красной черепицей, одиноко стояло на взлобке в окружении густых елей и сосен. За домом — высокий сарай, конюшня, двери которой были распахнуты настежь. Из нее вышел неторопливо старик и, опираясь на палку, стал смотреть вниз, на дорогу, на агентов, которые шли к нему. Белые длинные волосы полоскал утренний ветерок.

— Доброе утро, — поприветствовал Костя, подойдя ближе.

Старик снял коротенькую шляпу, проговорил медленно, изучающе разглядывая при этом агентов:

— Тобрый тень... — И добавил, так же медленно, и так же все изучающе оглядывая незнакомцев: — Кута путь тержите?

— На Аникины хутора, — ответил Костя. — А зашли спросить — не проходили трое здесь? Рабочие с фабрики. В совхоз мы идем на подмогу.

Старик нахмурил брови и подался назад. Помолчал, переступая с ноги на ногу, покачал головой:

— Нет, не вител. Отиноко живем. В стороне. Я та жена. Она тома, можете спросить. Может, она витела.

— Нет, не стоит, — сказал Костя, все же запомнив это потемневшее, почему-то обеспокоенное лицо старика, хозяина хутора, прибалтийца по говору, как видно. Что-то тронуло его сердце, задело душу. Вот что?

— В теревнях спросите, — посоветовал старик, показал на дорогу, в лес. — Там вот Аникины хутора...

Вверху стукнуло окно, и Костя, подняв голову, увидел женское лицо. Женщина закрывала воротом горло и смотрела пристально на них.

— Здравствуйте, — сказал Костя. — Не видели вы здесь троих мужчин?

Она быстро покачала головой.

— По ночам мы спим. Может, и проходили. Не слышала. А сами вы кто?

— Мы рабочие...

Она подалась вниз и негромко, нервно засмеялась:

— Рабочие ищут рабочих. Чудное что-то.

Старик вскинул голову, сказал строго:

— Тут, Нина, нет смешного...

— Тогда рабочие, может, чаю попьют, если нет смешного, — сказала женщина, все так же прикрывая воротником горло. — Самовар поставлен. Приглашай, Яков.

— Спасибо, — ответил Костя. — Нам завтра уже надо быть в совхозе.

— И сегодня дойдете, — ответила она. — Тут всего-то верст двадцать пять. Люди вы молодые да и резвые, наверное, — добавила, и понятно стало, что догадывается, кто они. Но почему она такая догадливая и с чего?

— Как-нибудь, может, в другой раз заглянем на чашку чаю. А сейчас спешим...

— Всего доброго в пути тогда, — ответила она.

На повороте из поля в лес Костя оглянулся. Яков стоял, все так же опираясь на палку. Она смотрела им вслед, и волосы вились на ветру, а руки были сложены на груди.

Пройдя несколько метров по лесной дороге, агенты остановились как-то разом, не сговариваясь.

— Что-то он тревожный какой? — сказал Вася.

— Да и она тоже, — вставил Костя. — На чай звала, точно родных. А ведь незнакомые люди. Спроста ли это? И потом не выходит у меня из головы этот кусок шелка, два флакона духов, порошок «Калодонт», часы. Вроде как все это в подарок женщине. Может, этой вот Нине?

— Все может быть, — ответил Вася. — А что делать?

— Посмотрим за домом с опушки. Поглядим, чем там живут?

Они вышли к опушке, присели в кустах. Перед ними как на ладони был виден хутор. И вся жизнь хутора тоже была как на ладони. Прошла в конюшню Нина, вернулась быстро. Потом принес колоду на пасечню старик. Из поля вышла женщина с подойником, прошла в дом. И снова появилась эта Нина, долго смотрела в лес на дорогу, по которой они ушли только что.

— Может, ждет кого?

Костя пожал плечами. Вот опять появился старик. Остановился возле жены, заговорил что-то. Она не отвечала, а все смотрела. Старик махнул палкой, точно собрался ударить ее, и опять она не оглянулась.

— Ругаются, — сказал Костя. — Почему они ругаются?

Старик повернулся, пошел к дому. Из дому вышла та женщина с ведром, прошла к колодцу, опустила его, и донесся тонкий мелодичный звук падающей в холодную глубину цепи.

А солнце уже поднялось, и над кустами застыла жара, и в этом зное злобнее и яростнее заносились овода, мухи. Агенты отбивались, хлестали себя, курили нещадно, пытались дымом отпугивать лесную гнусину.

Неизвестно насколько бы хватило их, если бы не хрустнувший за спиной валежник. Из кустов на них смотрела старушка в платочке кулечком, с лукошком в руках. Глаза — черные букашки — бегали пугливо.

— Бабушка, постой-ка, — попросил, подымаясь, Костя. Тогда старуха побежала по кустам без слов. Вот упала, с проворством шестнадцатилетней снова вскочила и опять припустила, не замечая, как летят из лукошка тонконогие подберезовики.

— Идем, ладно, — махнул рукой Костя. — Тоже, наверное, приняла за бандитов. Везет нам. Идем, — повторил раздраженно. — Не высидишь тут. А хутор возьмем все же под подозрение.

У озера они заждались Македона. Он появился уже далеко за полдень. Виновато признался:

— В трактире мужики драку затеяли. Ну, не удержался, похватал их да в сельсовет приволок разбираться. Протокол составил, пристыдил. Утихомирил все же...

Костя представил дымный трактир, пьяных мужиков и его, Македона, громадного, в тельняшке. Вот он хватает одного, сбивает второго.

— Как получается, — проговорил он сердито. — У нас есть свое дело, от нас уходят преступники, а мы занимаемся тем, чем положено заниматься дяде Коле.

— Так не пройдешь мимо, — ответил, разведя руками, Македон. — Нарушение порядка, как ни говори... Но я вам зато еды принес... — И он принялся выгружать из кармана пирожки, вареные яйца, ватрушку. — Точно нищенка насобирал, — добавил смущенно, — наминайте.

Еда была кстати, поели, запили прямо из ручья и в наступающих сумерках двинулись дальше по лесной дороге. И снова вглядывались, снова прислушивались. И закрадывалась не раз Косте мысль: ну-ка выстрел из кустов.

Переночевали в заброшенном лесном сарае. Рано утром снова вышли в путь через овраги, сосновыми борами, песчаными тропами, полными змей, уползающих при стуке шагов. И калило их солнце, стегал ветер с горьким и сладким запахом трав и цветов, и несло дымами далеких костров, и кричали над ними пустынные птицы, как оплакивая.

Деревни были редки, люди встречали их настороженно, подозрительно. Выносили крынку молока да вареный картофель или ковригу хлеба, но подолгу смотрели вслед, собираясь кучами. Может быть, не верили, что они рабочие и идут в совхоз.

И вторые сутки они получали одни и те же ответы. Лица агентов потемнели, осунулись. Сапоги сбились, одежда пропотела. Они шли, замученные паутами, которых пригоршнями швыряли с одежды, туманами, зноем, прожигающим тело до костей. Их сердца постепенно стала заполнять тревога. Ладно, если те идут ночью, а днем прячутся в буреломах. Но если они где-то резко свернули в сторону? Понимал Костя, о чем думают его товарищи. Понимал, потому что шли и Вася, и Македон уже без того напряжения, с которым шли сначала лесной просекой со станции.

Следующую ночь они провели на берегу реки в доме рыбака. Ели вяленую рыбу, пили чай с ландрином и толковали с хозяином о ценах на сезонного рабочего, о последних днях единоличника-крестьянина, о тракторах и самолетах, о пожарах, которые бушуют где-то в верховье Шексны, о травах, которые по мозглой весне вышли низкие и вялые. Разговор этот, выяснилось, огорчил Македона. Когда забрались на сеновал, он высказался возмущенно:

— Точно мы горожане, на отдых приехали в отпуск. Чаевничаем, лясы точим о пожарах. А ведь в губрозыске Яров ждет от нас вестей. Какие у нас вести?

Костя уже лежал в душистой охапке сена, смотрел в крохотный вырез чердачного окна на небо, которое сейчас, в июльскую пору, уже становилось темно-синим и густым, с близкими, сияющими по-зимнему звездами.

— Помню, вот так один раз смотрел на звезды в девятнадцатом году, — вместо ответа на слова Македона заговорил он. — Белогвардейская банда в нашем селе заперла меня в подвал вместе с партийцами, сельскими работниками. Вроде как прощаться с жизнью стал. Других уже выводили расстреливать прямо в селе у лабазов. И я ждал своей очереди, потому что был красный агент из красного уголовного розыска. Вот слушал выстрелы и смотрел на звезды. И хотелось подпрыгнуть, уцепиться за одну из них да так и висеть далеко в небе, светиться, может, вроде звезды вечно.

— Ну и что? — с любопытством спросил Вася, привстав даже, приглядываясь в темноте к лицу Кости.

— А то ли спешили они, то ли послушались старосты — вступился он за меня, мол, молод еще, семнадцати нет даже, и глуп парень. Ради своей выгоды выгораживал меня. Неумен я тогда и верно был, деревня, что там говорить. Сейчас бы вот ответил на эту кулацкую жалость и защиту.

— А мне звезды помнятся в теплушке, — устраиваясь и кряхтя рядом, проговорил Македон. — В девятнадцатом тоже, когда уезжал на Южный фронт, на Деникина. Помнишь, Костя, прощались тогда?

— Как же, — ответил тот, живо припомнив день осени, когда коммунистический отряд, сформированный из партийцев и комсомольцев, уходил на Южный фронт. — Мы же тебя чуть не всем составом провожали на вокзал.

— Вот тогда лежал на нарах и смотрел в окошечко, — а звезды сияли мне прямо в глаза, что вокзальные фонари. Считал те звезды и гадал — увижу ли я их скоро или нет. Да вот смотри — прошло восемь лет, а все смотрю и считаю.

Заговорил теперь Вася стеснительным, виноватым голосом:

— И я вот помню свои звезды. Как-то с завода шел, знакомая девушка встретилась. Встали друг против друга и говорить не знаем о чем, а уйти не хочется ни ей, ни мне. Она и говорит: смотри, как звезды нам светят сегодня...

Он захрустел сеном, переворачиваясь на другой бок, и растревоженное сено пахнуло сладким щемящим запахом цветов, недавно скошенных трав, теплом солнца. Македон шепнул на ухо Косте:

— Поди-ка, идет с нами, а в голове та девушка и свидания с ней. Эх-ма, а наше время свиданий прошло, Костя. Молодость, она, брат, всегда светлая, что бы ни творилось на земле...

Костя только улыбнулся, подумав про себя без огорчения: «Что же это ты, Македон, меня-то в старики, двадцатишестилетнего?».

— Вот что, Македон, — сказал он негромко, боясь разбудить засопевшего Васю, — надеюсь я твердо, что они в лесу. Но они выйдут из леса. Они выйдут за едой, они выйдут за вином. Им надо будет похмелиться. А выйдут — народ даст знать.

Утром, когда они пили чай, постучал кто-то в окно. Хозяин вышел на улицу и вернулся вскоре с печальным лицом:

— Убили старика в Высокове, — сказал он, крестясь на образа. — За деньги, поди. Говорят, будто скопил немало торговлишкой. Лучком да огурцами торговал. А наследников никого. Куда деньги ему, мол. Так убивец и мыслил. Все горшки перебиты в доме... Слух был, будто в горшке деньги.

Костя поднялся из-за стола.

— Далеко ли до Высокова?

— Ай, посмотреть?

— Посмотреть, — ответил Костя. — Интересно. Убийство же.

В Высокове они быстро нашли дом старика. Он лежал в избе возле лавки на животе, с кровавой раной на черепе. Руки подогнул под себя.

Люди стояли молча вокруг, кой-кто плакал.

— Кто бы это мог? — спросил Костя окружающих.

— Да кто как не Мишка Грунин, — ответила как-то спокойно женщина в потертом салопе, с подойником в руке. Она покивала головой, подтвердила: — Мишка это. Вчера вечером шла я из хлева, а он прошел за околицу. Не иначе он, душегуб сызмальства.

Мишка Грунин? Значит, не Коромыслов, не Сахаров. Но может быть, Захарьинский?

— Из себя он какой?

— Да маленький такой, коренастый, плотный, — опять затараторила женщина. Перекинула с руки на руку подойник. — В отца, помню хорошо батьку — как белый гриб, пузатый был и красномордый...

— Они все, Грунины-то, коренасты, — сказал кто-то за спиной.

Захарьинский тоже коренаст. Может, он?

— А бакенбарды он носит?

— Это что? — простодушно спросила женщина.

— Ну вроде бороды на щеках.

— Нет, — засмеялась она. — Какая борода. Ему шестнадцать и всего-то. Не бреется еще.

Нет, конечно же, не Захарьинский.

— Живет где он?

— За рекой в Артемове. В проулке, как с моста сойдете. У пруда дом с голубыми наличниками.

Костя оглянулся на товарищей:

— Надо идти.

Македон чуть улыбнулся:

— Меня ругал за трактир, а сам отвлекаешься...

Костя только вздохнул: что поделать — и верно, они ведь сотрудники милиции, не пройдешь мимо преступления.

— Думаете, он дома? — нерешительно спросил он толпу.

— Да где же ему, — ответила все та же, с подойником. Тяжелый мужик с редкой бородкой задумчиво сказал:

— Собирался он погулять в городе Питере. Рассказывал часто. Так не уехал еще, поди. До вечернего поезда не скоро. А пешком он не пойдет. Он в пастухах ходит, а пастухи пешком не любят. Они баре у нас, пастухи-те, — с какой-то обидой добавил он. — Как же, все кланяются, мою коровку получше пригляди и покорми... Баре они у нас, так что подводы будет ждать...

Они вышли из дома, спустились к реке и по бревенчатому мостику перебрались на другую сторону. В Артемове было тихо и спокойно. Кричали петухи, стукал где-то молоток, отбивая косу.

— Вот ведь как — убит человек, а здесь тишина, — проговорил сердито Македон.

Они подошли к дому, остановились.

— Наганы, может, приготовить? — обернулся Костя к товарищам.

— Обойдемся, — ответил Македон и решительно шагнул в низкую дверь. Костя вошел следом и увидел сидевшего за столом паренька с раскинутыми темными волосами, с вылупленными глазами. В рубашке, расстегнутой до пояса. Он сидел за столом и ел кашу. Увидев вошедших, отложил ложку и обернулся к женщине, стоявшей со сложенными на груди руками возле печи.

— Эй, мамк! — проговорил хмуро, — вот те и гости. Может, звать меня на поезд?

Македон подошел к нему, подсел рядом, с другой стороны встал Костя, приглядываясь к потному лицу, к спокойным глазам:

— Это чё вы? — так же хмуро буркнул парень. — Эй, мамк! — снова обернулся он. — Подводу не заказала ты?

— Не заказала, Миша, — тихо сказала женщина и заплакала. И тогда парень тоже заплакал, — кажется, он понял теперь, что за люди в доме.

— Что плачешь? — спросил Македон. — Старика жалеешь?

— Жалко, — сказал парень, размазывая слезы на щеках. — Если бы он рыпался или ругался. А он говорит: «Вот ты и пришел». А сам сел на лавку, голову опустил и руки положил на колени. «Ну, ищи тогда. Только сначала стукни...» Ну, я и стукнул...

— Чем ты его? — спросил Костя.

Мать зарыдала, парень оглянулся на нее:

— Да вот, — он показал на большую медную ступку, стоявшую у порога. — Пестиком...

— Как просто, — задыхаясь от отчаяния, закричал Костя. — Ты взял пестик, которым растирают сахар, пришел и убил человека — и сидишь ешь, да еще собираешься в Питер.

— Давно хотелось в Питер, — тихо ответил парень. — Погулять там. Рассказывали много.

— Вставай, — приказал Костя. Он оглянулся на товарищей: — Что с ним делать будем?

У избы уже собрался народ, — наверное, заметив троих незнакомых людей. Послышался стук копыт, пожилой мужчина в брезентовой накидке, картузе вбежал в избу:

— Ага, вот он где! — закричал, шагнув к парню. Увидел агентов и осекся, снял картуз. — Вот ведь беда какая, товарищи.

— Признался он, — ответил Костя. — Составляйте протокол... — Он вывел волостного милиционера в сени, сказал: — Мы по поводу бежавших.

— Я так и понял, сообщили уже о вас.

— Есть о них вести?

— В Марфине ограбили церковь неизвестные. Похоже, что из тех...

— Далеко до Марфина?

— Верст пятнадцать. Подводу сейчас найду. Вам надо быстрее туда.

— Еще и как быстрее, — вырвалось у Кости.

На сход в избу Брюквина каждый тянул с собой кто табуретку, кто еловый чурбачок, кто скамеечку. Потому как в избе у Антона одна лавка да табурет. Набились и до приезда землемера завели изматывающий разговор о быке сначала, потом о потравах. Еще о быке говорили мирно и сошлись быстро, как держать лето, а вот до потрав дошло — ну не сход, а кулачная масленица. Один грозит загнать соседскую лошадь к себе в хлев и уморить ее, потому что травит клевер, сосед советует огородить и грозит иском в уездный суд. Третий жалуется на овец, которые всегда найдут лазейку в заборе, четвертый ругает коз, которых расплодили в деревне, что тараканов на печи... Дым табачный, гул голосов, скрип табуреток. Хлопки дверей... Но это было не главное. Главное — широкополосица, которую должен привезти с приговором Демин, а он задерживался что-то.

Остальной народ тоже не усидел дома — двинулся к избе.

Парни засели на колодце, вокруг очепа, стакнувшись лбами над картами. Только и слышалось: «четыре сбоку, ваших нет», «дай в прикуп», «крой его по балде фантом»...

Девицы разгуливали под ручку вдоль улицы. Одна наряднее другой. Лузгая семечки, распевая негромко частушки, кружили вокруг избы. Время от времени та или другая исчезали ненадолго, появляясь снова в другом уже наряде.

Тогда бабы на завалинке переговаривались:

— Тайка-то Болонкина третий раз переодевается. Ишь, накопили добра... А кохта-то, кохта-то...

— Браслет-то, глянь, не иначе как с серебра...

— Чать, посеребренный, жирно больно серебро пялить на народ.

Трофим тоже пришел на сход, сел на поваленные возле избы жерди, рядом со стариками Захаром и Лаврентием. Оба безгодовые, глухни и матерщинники. Только и слышалось:

— Я те вот что скажу, Захарка...

Далее следовала брань. Отвечал ему Лаврентий, не расслышав толком, что сказал Захар:

— Нет, ты меня послушай...

И следовало подобное. Оба низенькие, с короткими бородами, только у одного — рыжеватая, у другого — белее снега. Оба в валенках, с посошками. Не усидели дома, приковыляли, хотя никто их и не звал. Сидящие рядом посмеивались на их разговор, иной пытался урезонить. На это дед Захар отвечал, почесывая затылок:

— Вот-вот...

Его так и звали, издавна еще, «вот-вот». Что бы ни услышал, обращенное к себе, неизменно отвечал: «вот-вот».

Трофим сидел понурый, то и дело взглядывая в конец прогона, из которого должен был появиться землемер Демин. Уж лучше бы он не приезжал. Это надо же, именно сейчас, летом. Хотя бы в Михайлов день, аль даже к покрову. К тому времени Никон Евсеевич рассчитался бы с ним, и сидел бы Трофим тогда в своей деревне, а не в Хомякове, смотрел бы, как брат накладывает на крышу железную кровлю. Смотрел бы и радовался, а то бы и поработал вместе с ним.

На завалинке женщины заговорили об ограблении кооператива в соседней волости и церкви в Марфине:

— Что деется, что деется...

— Чай, замки надо еще прикупать на двери...

— Шайка, шайка... А управы-то нет, вот и шаматонятся, как в своих сусеках...

— А Хоромов только чай у Сыромятова дует вместо того, чтобы ловить мазуриков...

— Спокойно не поживешь, не-ет, — тянули на завалинке.

— Балабонить только мастера...

Подошел тяжело Пашка Бухалов. Грузно брякнулся, смяв с писком жерди, подвалил к плечу Трофима, заглядывая в лицо, кривя рот, сказал:

— Ну что, батрацкая твоя душа, тоже, поди, в широкополье метишь?

— Непошто мне, — тихо ответил Трофим. — Это тае... Не мое дело.

Но Бухалов, видно, искал человека, с кем можно было сегодня по злобе завести скандал, а то и помять бока. Он подтянул к себе Трофима, закричал ему в лицо, моргая по-птичьи глазами:

— Я тогда к тебе в батраки наниматься приду. Возьмешь меня, батрацкая твоя душа?

Деды не поняли, о чем говорит Пашка, но загудели возмущенно. Первым — дед Захар, качая головой, укоризненно:

— Пободаться захотел, Пашка. Так иди в стадо заместо быка и бодай коров...

Дед Лаврентий коротко матюгнулся, прибавил свое:

— А его в солдаты пора сдать на двадцать пять годов, как при царе Николае сдавали. Живо тогда присмиреет.

— Вот-вот, — одобрительно вставил Захар и постучал суковатой палкой.

— Не нудите, — попросил Пашка, отпуская ворот Трофима. И уже надрывно, закатывая глаза, точно параличный: — Не нудите, старики, при народе. Хромайте по домам на гашнички.

Но стало ему сразу скучно и неинтересно, а может, и струхнул. Только про Трофима забыл, с жердей поднялся и, покачиваясь, двинулся к колодцу, к парням, затянув: «То не осенний мелкий дождичек...»

Из избы вывалился Антон Брюквин — в потертых портках, босой, в рубахе, пузырящейся на ветру. Он подсел на корточки возле стариков, вынимая из кармана кисет, заговорил сердито:

— Коль не приедет сейчас Демин, то до вечера. Там всё о потравах. У кого озимь, у кого клевер помяли. Да разве с потравами разберешь быстро. Чай, лошади в стаде не пасутся, и коза не разглядишь, как шмыгнет в дыру.

Покурил, послушал болтовню стариков и снова скрылся в избе. А тут и таратайка вылетела из прогона, кутаясь в пыли, разбрасывая в стороны перепуганных кур. Сам Демин. Тут все вокруг избы затихло. Парни на колодце побросали карты. Старики заготовили ладони трубкой возле ушей, собираясь услышать, что скажет землемер, как вылезет из таратайки. Трофим даже поднялся, точно собираясь поклониться в пояс, вымолить землю Никона до осени, а с ней заодно и свои деньги.

Девицы сошлись возле дома, точно ждали подвенечную пару, чтобы осыпать ее мокрым овсом, затоптались, вытягивая шеи, разглядывая жадно Ванюшку, точно попа марфинской церкви, собирающегося идти попереди крестного хода.

А Ванюшка был темен от пота и пыли и строг лицом. Он быстро выпрыгнул из таратайки, подогнал лошадь к верее — оставшемуся от забора столбу, замотал ловко вожжи и, помахивая портфелем, двинулся к крыльцу,

— Резать, значит, приехал? — выкрикнул кто-то из парней от колодца.

Демин остановился, разглядывая, как показалось Трофиму, с насмешкой парней:

— Не резать, — сказал он твердо. — По-точному если, приводить в порядок землепользование. Чтобы клин не шел в клин, а полоса в полосу. Широкополосицу введем, а потом сообща хозяйство организуем на этом широком поле. А то у вас мерял Сидор да Тарас, а цепь оборвалась. Сидор говорит — давай свяжем, а Тарас — ну, полно, и так скажем. В пятнадцати местах полосы — дело ли это? И полосы не полосы, а шнурки от ботинок.

И он поднялся по ступенькам в избу, а Асигкритка Болонкин, мотая пьяно головой, стал выкрикивать:

— А ну-тка, поджечь бы избу с этим приговором!

После этих слов Пашка Бухалов пошел со сжатыми кулаками на крыльцо, как на невидимого человека, своего врага. Подойдя к ступеньке, пошарил в карманах. Того и гляди, вынет коробок со спичками. Но вот выругался, сел на ступеньку и стал ждать, прислушиваясь к гомону из-за двери, обитой войлоком. А подписка шла быстро — потому как все уже было ясно. И повалили прежде недовольные из избы. Первым батька Бухаловых. Лобастый, здоровенный мужик в нижней рубахе, опоясанный вожжанкой. Может, из лесу вернулся только что, где тяпал жерди на дрова в зиму. Увидев сына, сказал насмешливо:

— На будущий год к лесу нам ворошить придется болотею, Пашка. Перелог рвать плугом по милости Советской власти... Айда домой, черт с ним...

Но Пашка прирос к крыльцу, по-бычьи, нехотя, мотнул головой, рыкнул — тогда отец сказал ему опять со смешком:

— Аль милостыню просить собрался?

И опять Пашка не ответил. На крыльце появился теперь Болонкин-старший — как из темной ямы выбрался на свет божий, пощурился, похлопал глазами, вроде филина, да вдоль улицы. Второй — Семен — тут же выскочил из избы вслед за ним, закричал:

— Да это же в колья надо их!

Он выискал глазами дочку, махнул ей сердито:

— А ну домой, Тайка. Ишь, расфуфырилась. Не праздник сегодня здесь, а поминование. Черное платье надевай...

Он погрозил кулаком кому-то и спустился с крыльца. Пашка вслед ему угрюмо, без смеха, посоветовал:

— Корову веди снова со двора, на соль... Просолишь себя да Тайку, авось сохранишься до лучших годов...

Парни загоготали, а Болонкин, обернувшись, только укоризненно покачал головой. Проговорил тоненьким голоском:

— А ведь еще в училище, в городу учился.

— Учился, — буркнул Пашка. — Умный теперь.

Трофим ждал Никона Евсеевича. Вот и он встал на крыльце, шаря в кармане папиросу. Оглядывал стоявший внизу народ. Был вроде еще выше ростом, еще худее — только тяжелый литой подбородок нависал над головами. В распахнутой рубахе, ключицы, как скобы торчащие. Заговорил, и слышалось довольство в голосе:

— Болонкины-то, видали, — отказались писать свои фамилии под приговором. Не хотят знаться с новыми законами. А я подписал. Как и все теперь, буду трудовое крестьянство...

Кто-то из толпы девчат ахнул. Трофим оглянулся — не Валька ли это там среди цветных платьев и кофточек. А Никон Евсеевич сошел с крыльца — шаг его по пыли улицы был тверд и спокоен, пальцы мяли папиросную завертку тоже неторопливо, спокойно.

Трофим сел на жерди — в ушах у него мешались топот, голоса, смех и выкрики, ругань стариков, все так же покрикивающих рядом о каких-то своих приятелях, которых давно нет в живых, но которых бы сейчас сюда. Ему вспомнился брат — костлявые руки его под глиняным рыльцем умывальника так и виднелись перед глазами. Будет вытирать их тряпкой, общей на всех, смотреть на Трофима горестно: «Ах, черт тебя побери, как же это ты, Трошка! Где же я теперь возьму железа для кровли? Где?»

Из избы валом повалил народ — и опять каждый уносил с собой то ли табурет, то ли чурбачок, то ли скамеечку. Одни веселые — вроде Брюквина или там Куркина, многодетного мужика, побирающегося всегда с середины зимы. Другие были хмуры и задумчивы и озирались, точно выискивали за спинами людей каких-то своих обидчиков, чтобы вцепиться, затрясти, закричать на них. Только и слышалось:

— Чай, просторнее топеря жить будем...

— А как трахтор выкупим, так и с лошадью порядок, можа, будет...

— Агитахторы, только языками балабонить...

— Хорошо писать инструкции да манифесты, а ну-ка если ты по шею в дерьме коровьем...

— На широкой-то полосе и хлеб уродится гуще, потому как с широкой полосы не смоет навоз, удержится...

Трофим слушал, а сам все вертел головой — он ждал Ванюшку Демина. И тот тоже появился — шел, помахивая портфелем, фуражку держал в руке, и ветер расчесывал его курчавые и темные волосы. Рядом с ним торопился Волосников, приодетый сегодня в солдатские зеленые галифе, в гимнастерку, подпоясанную знаменитым ремнем, в тяжелые, заношенные, но почищенные колесной мазью ботинки. Запавшие щеки острого лица были красны от возбуждения и радости — рот был разинут довольно.

Ему, дядьке Волосникову, что́ — ста рублей у него никто не отымет, потому как неоткуда ждать ему их. А вот Трошка-то потеряет...

Он поднялся — в мыслях уже был около Ванюшки, в мыслях он спрашивал его: «А как же я вот теперь, батрак? Как же эти воза с коровьим навозом, которые раскидывал в поле, как же та тяжелая борона, пылившая по бороздам, душившая пылью?»

Но Ванюшку догнал Пашка Бухалов, он ухватил его за рукав и закричал:

— А ну, погодь! Землю грабишь, режим? Да я тебя!

— В хрюкалку его! — закричал Асигкритка Болонкин. — Бей его!

— Бей-бей! — спокойно попросил Демин. Лицо его залилось румянцем, точно ему стало стыдно невыносимо за то, что представителя Советской власти хватают за рукав, хотят бить посреди народа. Но тут же добавил строго:

— Меня ты собьешь, против тебя я хлюпик. А вот Советскую власть тебе не сбить, хоть гирю навесь на кулак.

Пашка растерялся, опустил руку, продолжая все так же бешено смотреть на землемера. На колодце парни тоже затихли, и только доносилось от жердей:

— Вот-вот... Едри его за ногу...

Казалось, старики никого не видели и было им не до событий сегодняшнего дня, как жили они своим прошлым. Жили далекими дорогами, далекими кострами в ночном, спетыми песнями, теми их сверстниками, которые шли с ними по этим дорогам и которых давно уже нет в живых... Что им было до какой-то широкополосицы, что им было до заботы, которая плескалась в душе Трофима Гущева. А Ванюшка уже вознесшимся голосом и, помахивая рукой, внушал:

— Темны вы еще, ой как темны, парни! Что же думаете, такая кровавая буча варилась по земле ради того, чтобы все так и осталось? Чтобы одни сидели на больших землях, по ободворинам, а другие — на «дебе», в низинах, ковыряли хвощ с белоусом да обливались зряшным потом, сами знаете — урожай на «дебе» — сам-друг выходит. Да никогда... Все меняется в стране, разве же вы не видите? Или думаете — в Хомякове другое государство? Нет, оно вместе со всей страной Советов должно в ногу идти. Открыли в земле нефть и руду — общая это нефть и руда. Выпускаются трактора — мы с тракторами. Строятся заводы, корабли, аэропланы. И вам, может, придется тоже строить и заводы, и корабли, и аэропланы. И вы, может, будете искать нефть да руду. Вам придется заново переделывать этот мир... Да что далеко ходить, — обернулся он вдруг в сторону леса. — Да что далеко ходить, — повторил, оглядывая теперь весь хомяковский народ, застывший в ожидании. — Вон в десяти верстах от вас — совхоз «Коммунар». Как управляются на общей земле тамошние мужики, слыхали?

Никто не отозвался, и Ванюшка горестно покачал головой. И надо было так понимать, что печалился он очень на темноту деревенскую.

— А там строят новые коровники. Там прибыль получили в прошлом году больше ста тысяч рублей. Бабы тамошние надаивают от коровы по сто с лишком пудов. А коровы какие чистые: у вас в хлеву такой чистоты не увидишь. Вы побывайте, посмотрите... Понравится ведь, запроситесь туда и забудете сразу про старое, за которое норовите в хрюкалку...

Из толпы кто-то засмеялся, другие, и это слышно было, заворчали что-то. А Пашка Бухалов сплюнул и сказал:

— Знаешь, у меня в кармане шиш, а у тебя рупь. Дай мне полтину, а то и весь рупь, и я тебе тоже буду рассказывать про нефть или трактора, что вроде вшей ползут сюда на наши ободворины.

Под новый смех он повернулся и пошел в сторону, за избы, уводя за собой Калашниковых, и Болонкина, и других парней. Землемер, отвязывая вожжи от вереи, говорил в голову лошади, затканную густо мошкарой, так что морда ее была схожа с маковым пирогом:

— По-точному если, граждане, так дело такое — приговор большинство подписали, значит, согласны по-новому вести земледелие.. Приговор я отвезу в уезд. И с будущего года начнем переустройство. Обратного пути нет. Обратный путь теперь разве что в феодализм. И негоже нам с феодализмом-то в революционной России. Что же мы — туземцы ай что? Вон как сжинаем, сорок пудов с десятины...

Народ молчал, обступив его, и лошадь, которая трясла яростно башкой, стегала себя по крупу хвостом, как бы прося землемера поскорее отсюда, из этой шумной деревеньки.

И Трофим тоже хотя и встал, но ждал молча. Он даже взялся корить себя. Ну-ка бы сунулся к землемеру со своими деньгами. Да о них ли разговор сейчас. Так бы и сказал ему в ответ Ванюшка. Спросил бы: слышал про нефть, про руду слышал? Вот о чем надо, парень, думать, вот куда надо идти...

Никогда не видел нефть Трофим, и руду тоже. И корабли в глаза не видел. Аэроплан пролетал не раз над головой. Трактор как-то встретился на дороге, в совхоз ехал. Гремел, стучал, пыхтел синим вонючим дымом. Веселый такой, напевающий железные песни, урчащий добродушно и приятельски.

Он хотел было спросить землемера о том, всех ли берут в совхоз. Но промешкал, а тот уже взмахнул вожжами, и лошадка едва не прыгнула с места.

Затрещали колеса таратайки, и вскоре она скрылась за поворотом. Тогда закричал Брюквин:

— А ну, айда, мужики, пропивать общественный сарай. Положили за него шесть рублев, ведро водки уже куплено. Айда на луг, к пруду, — захватывай кто что может, чтобы почерпнуть было...

Вместе со всеми Трофим тоже затолкался по улице. На лужайке, возле пожарного сарая, купленного за шесть рублей, стояло ведро, горкой лежал зеленый лук, соль и сидел сторожем возле этого добра кузнец из крайнего посада, схожий с кулем муки, потому что весь был бел — и головой, и рубахой, портками и лицом, не тронутым солнцем.

— Заждался я вовсе, мужики, — с упреком встретил он ватагу. — Чай, высохла половина.

— Если не в себя вылил, — ответил ему со смехом Антон, — то высохнуть половина никак не могла. Сидайте, мужики...

Откуда-то появились кружки, стаканы, пошли по рукам, забрякала дужка ведра, захрустел лук. Пошло из конца в конец бульканье, кряканье, шарканье по губам, задымились тут же папиросы. Трофим примостился рядом с Волосниковым. Что ж он, хуже всех? Хоть и не из Хомякова, а гостю положено на общих праздниках. Еще даже в первую очередь. И верно, не забыли его. Тот же Антон Брюквин, протягивая кружку Трофиму, сказал:

— Ну-ка, парень, кому-кому, а тебе положено. И гость в деревне, да еще батрак. Конец скоро твоему батрачеству...

Хотел было заговорить Трофим про свои деньги, которые, чего доброго, пропадут теперь, но его подтолкнули засевшие рядом старики, заворчали:

— Эка, молодые балаболки, все с раскачкой надо. Вагу под кружку, чтобы в рот влить.

Трофим выпил, заел луком — сияющими глазами теперь оглядывал шумящих мужиков.

А они гомозили о новом житье в деревне, о дружной работе в новом клине да с помогой трактора. И Трофим вставил свое, не обращаясь ни к кому:

— А я вот, может, в совхоз уйду.

Ему не ответили, потому что всем было до своих речей и до своих дум — а уж думами-то этими сейчас патластые да лысые головы были полны до краев. Каждый хотел что-то да сказать, и оттого никто, кажется, никого не слушал: да так и всегда было, когда собирались мужики в круг, чтобы пить по какому-то поводу.

За прудом на улице бродили стайкой девицы, и слышались песни. В другом конце доносилось рявканье гармони — там гуляли Пашка с Калашниковым, к мужикам не подходили почему-то, может, пили свое, заготовленное вино. Тепло и хмельно стало Трофиму. Он, щурясь, смотрел на лица мужиков, всех их почему-то одобряя, на каждое слово готовно посмеиваясь. Потом стал разглядывать девчат, остановил взгляд на Нюрке, и сегодня голенастой, взлохмаченной, покрикивающей не то песню, не то частушку. Девка ничего, думал он тупо, прогуляться бы с ней.

Но вот парни подвалили во главе с Бухаловым. Гармонь визгнула, и в несколько голосов затянулись слова вальса:

— Садись, Никон Евсеевич, — услышал Трофим голос Брюквина. — Ай что же стоять над затылком? Не стражник ты...

И Трофим увидел своего хозяина. Он возвышался позади круга пирующих мужиков, заложив за спину руки, ветер дергал длинные полы сюртука в рвани клиньев, охватанного чертополохом, осыпанного сеном и белыми лепестками ромашек. Где-то там, по задворкам, бродил он, а может, бежал даже, валяясь по земле, разрывая заросли чертополоха, навивая его себе на сюртук. Может, и плакал там, грозился, взывал к богу. Но сейчас лицо было спокойно и черно — как обожжено было когда-то лицо отца Трофима, убитого молнией в грозу. Ветерок трепал его жидкие пегие волосы. Челюсть тяжелая, сжатая крепко, поблескивала влажно. Глаза выискивали кого-то, были слепы и пусты, как вставленные.

— А и верно, садись, — повторил Антон Брюквин. — Чай, ты наш теперя, раз подписал вместе со всеми приговор. В один круг садись...

— Ваш — это верно, — скромно произнес Никон Евсеевич, все так же не двигаясь и не вынимая из-за спины рук. — Отчего же.

Брюквин поднес ему кружку, и он долго принюхивался, приглядывался к водке, и тогда сердито уже кто-то крикнул:

— Да не уксус, все пьем и живы пока...

— Уксус — это было бы от господа бога. По божьему писанию, приняв уксус, Исус Христос вознесся в небо...

И Никон Евсеевич вскинул кружку, припал к ней ртом, и зубы лязгали о металл, и казалось, он рыдает приглушенно, и тело тряслось чуть видимо, и сыпались на сюртук, как слезы, капли водки, поблескивая и дробясь о носок сапога.

Все сидели молча и смотрели с каким-то неясным страхом. Казалось Трофиму — вот он отнимет кружку, и все увидят, что плачет Никон Евсеевич.

Отдав кружку Брюквину, не обращая внимания на пучок лука, который пихал ему кто-то из сидящих, Никон Евсеевич вдруг с богомольной проворностью согнулся в поклоне над кругом мужиков. Мужики так и ахнули, а Никон, разогнувшись, смиренным голосом проговорил, как пропел:

— Блажен, кто помышляет о бедном и нищем. В день бедствия избавит его господь...

— Ай, что с тобой, Никон? — спросил Брюквин. — Аль в монастырь собрался?

Но Никон Евсеевич вроде как уже не слышал слов. Он выискал глазами Трофима, попросил негромко и странно-добрым голосом:

— Идем, Троша. Сруб дочиним, колодец-то не отымут по декрету. Идем, паря.

Когда шли к дому, раза два оглянулся Никон Евсеевич на дорогу, по которой укатил Ванюшка Демин. И хмелен был уже Трофим, а то заметил бы еще, как чутко прислушивается его хозяин к тишине вечернего часа, точно ждет какого-то звука издалека.

В шестнадцатом году Иван Демин, солдат железнодорожного полка, попал на строительство Мурманской железной дороги. Дорога эта должна была связать Петроград с северными морями, открыть путь английским судам, доставляющим для шаткого царского тропа пушки, снаряды, американскую тушенку, французские карабины. «Мурманка» строилась заключенными, военнопленными и солдатами медленно, в трудных условиях дальнего севера. Синие и ледяные озера окружали бараки. Густые плотные леса охраняли десятки тысяч согнанных не по своей воле людей. Гранитные скалы вставали на каждом километре, их приходилось взрывать динамитом. Бежали с тачками измученные, отупевшие, сожранные гнусом люди. В бараках стоял холод, плодились мокрицы, жалящие по ночам, как осы, вшей было бессмысленно выжигать из белья. Невообразимая еда, хлеб с кострой...

Не утерпев, Иван Демин однажды высказал своему взводному командиру капитану Максимову:

— Коль по приговору арестанты роют землю, куда ни шло. А мы што ж?

Он ожидал всего — ареста, разжалования в маршевую роту, перевода на более тяжелую работу. Но желтое, точно у малярийного, лицо капитана вдруг озарилось, к удивлению солдат, задумчивой улыбкой:

— Это умно, солдат, — сказал он с добротой в голосе. — По приговору...

Покачал головой, огладил свои желтые от табака усы, китайские узкие глаза его сжались — то ли от дыма костров, то ли от усталости:

— Только не по приговору суда. По приговору истории...

Он помолчал и заговорил, и это были странные и непонятные слова:

— Это мы делаем на историю. Одно дело, если ты идешь на приступ Перемышля, или турецкого Эрзерума. Гибнуть без пользы и не зная за что, за кого... Другое, если ты оставляешь после себя великое творение. Построишь дорогу, будет она служить человеку. Помчатся по ней поезда, люди со всего мира, может. Будет кто-то смотреть в окно и тоже спрашивать: а кто построил ее? Стук колес ответит: мол, строил ее рядовой Иван, вот он какой — мал, тощ, замученный... Но строил, строил для людей, на века. И гордится этим, так же как гордились те, кто строил Реймский собор, как те, кто строил дворцы в Петербурге, кто прокладывал первые железные дороги, строил первые пароходы и первые аэропланы... То, что для людей и на века, то должно радовать, несмотря на то, что строители терпели муки во время этой работы... Помните, как у Некрасова-то, — склонил он голову, разглядывая солдат:

Он ушел, а солдаты долго молчали, усевшись снова вокруг костра, в ожидании новых приказов о взрыве скал, и рукояти тачек блестели в огнях, точно дула винтовок.

— По рельсам чугунным, ишь ты, — сказал кто-то. — А нам что? Где нас найдешь потом! Кто-то покатит, господа, может, в первом классе... А мы где будем тогда?

Ему не ответили, и солдат, встав, пошел в темноту, ругаясь, на ходу распахивая шинель, точно собираясь бежать в эти глухие и черные леса, накрытые ночью.

В двадцатом году Иван Демин в составе Северной дивизии участвовал в боях под Варшавой. Только уже не как солдат железнодорожных войск, а как боец-гранатометчик. В тачанке, запряженной парой коней, мчался он на укрепления белополяков. Рвущиеся снаряды валили лошадей, сметали тачанки, рой пуль косил бойцов. Сначала у тачанки выбило колесо, но она летела и без колеса, по воздуху, в дым и пламя, в рев пушек, задыхающийся от ярости стук пулеметов, по воронкам, по трупам — точно обезумели лошади и стали птицами в этом содоме. Когда отскочило и второе колесо, Ивана выбросило из тачанки, он ударился с маху о вал земли, раскопанный огненным металлом, и увидел над собой копыта лошадей, их черные и спаленные животы, сапоги бегущих бойцов, завывающих и потрясающих винтовками. И перевернувшись с усилием на живот, чтобы не видеть всего этого, услышал теперь, как дрожит и бьется под его телом земля. И сам завыл, долго и оглушительно, спасая себя этим воем. Через его тело шла война, он сжался в комок, затаился, ожидая последнего удара, последней вспышки. Распаханная войной, как плугом, межа спасла. Замятого копытами, перекрученного, забитого колесами, сапогами, его к ночи нашли санитары. Провалялся в госпиталях он больше года, а в конце двадцать второго, уже осенью, вернулся к себе на родину в Суслоново. Отца он не узнал сразу и, когда тот, обняв его, попытался расцеловать, невольно откачнулся. Чужим, чужим сделало время отца — нарезало глубоких морщин, выщипало волосы на голове, оставив белые клочья на висках да на шишковатом затылке, заслезило глаза, покрасневшие, как на морозном ветру. Был он такой же невысокий, только исхудавший сильно — так, что плащ, который висел на нем, казалось, скрывал под полой еще одного человека. Этот зеленый плащ отец привез с японской войны, где подвозил снаряды на передовую. А еще бинокль, исцарапанный, с широким, окованным металлическими пластинами ремешком. Теперь часами отец сидел у окна и вскидывал бинокль, глядя то в небо на облака, то на дорогу, выискивая людей, то на далекие леса вокруг их небольшой деревушки.

— Как другой мир вокруг меня, — говорил он сыну. — И так ли чудно делается на душе...

Много лет жил он один в этой небольшой избенке посреди посада добротных и крепких домов деревенских мужиков. Мать Ивана умерла, разрешаясь вторым сыном, на пашне прямо. Сумела еще отползти в кусты да там и кровью изошла, а младенец задохнулся в потоках хлынувшего вскоре дождя. И жил отец теперь один, пробавляясь огородиком, а то неуклюже сапожничал для соседей, приносивших ему работу. Спал он на сколоченном из жердей топчане. Кровать не расстилал с той поры, как похоронил жену. Почему-то не мог, страшило его — и слезами поливался, глядя на ситцевую подушку, на которую клала она голову. Все в избе пришло в негодность — ухваты болтались, чугуны были жирны и черны, стекла потрескались, рамы не прикрывались, и ветер гулял по избе, как по риге. В честь сына он добыл у соседей четверть самогона, пил с голодной торопливостью, чавкал беззубым ртом привезенную сыном краковскую колбасу, сыр, белый калач и мычал, глядя умиленно и радостно на сына, все не веря, что наконец-то он вернулся в родительский дом. Потом запел песню, которая напомнила ему молодые годы — напомнила время, когда он был здоров, силен, получал письма от жены из России:

Сыну он постелил на топчане, достав из комода желтое, пропахшее плесенью белье. Сам забрался на печь. Почему-то и сейчас не тронул постель. Может, втайне верил, что однажды войдет в дом жена и сама разберет кровать, взобьет подушки... Может, верил в это?

Дни в деревне, после многих лет скитаний, были скучны. Деревня поздней осенью жила прибито, затаенно. Властно гулял по крышам осенний ветер, из лесов несло черным листом, дымы с риги были едки, натужно скрипело, притираясь, колодезное дерево, брякали цепи, визжали в хлевах свиньи, чуя в руке хозяина нож, чуя, что захотел он на покров жирного мясоеда.

Ради новой деревни погибал Иван Демин в распаханной смертью меже, но деревня была прежней. Она кланялась богатому мужику за меру муки или картошки, пела похабные частушки, травила себя самогоном, дралась, захлебываясь собственными зубами, гадала на картах и безделушках в сапоге, жадничала из-за гнилого бревешка (пусть сгниет, но не тронь — мое...), злорадствовала на напасти соседские, болела, молилась неистово, бесконечно и бесплодно, призывая распятого на кресте Христа, умирала покорно и ложилась на сельском погосте за густыми зарослями бузины и тополей.

День на третий после приезда Ивана в деревню, на краю, в избе под железной крышей, грянула свадьба. Вскоре гости перепились, «подглядывающие» тоже — вся деревня напоминала поле боя, через которое прошли волны горчичного газа. Люди шатались, валялись, плакали и смеялись, спали в бурьяне по косогору — с бледными и желто-зелеными лицами, ополоумевшие и больные. Один бежал с ножевой раной, кровь полоскалась на грязные колеи; подросток, раскинув ноги посреди улицы, согнувшись, умело сунув пальцы в рот, очищал свое чрево; кто-то бил стекла. Сосед Деминых, молодой мужик, шел с топором на дверь своего дома, плотно закрытую трясущейся от страха женой. Иван выхватил у него топор и, когда тот кинулся на него с кулаками, сумел сбить его на землю. Выворачивая ему руки, чтобы связать их, говорил со злобой:

— Да с чего же тогда царя-то валили? Для этого, что ль?

Мужик орал в ответ, со злобой оскорбленного насмерть человека:

— Я тоже революцию делал, и что я — права не имею выпить кружку самогона? Имею или не имею?

Отец тихонько засмеялся, когда исцарапанный, в грязи весь явился Иван домой. Он сидел у печи, постукивал молотком по подошве сапога — чинил сыну обувь.

— Ничего, сынок. У нас говорят в предзимье, в темную осень, значит: «Вот выпадет снег, посветлее будет». Так и народ просветлеет когда-нибудь, для того вы там на фронтах воевали. Не за нового же царя, а за новую жизнь, хоть те в городе, хоть в деревне. Помочь надо деревне выйти на светлую дорогу...

— Да как поможешь, — заорал Иван, — коль он слов не понимает, он готов всех перешибить топором...

И, постукивая, снова внушал отец:

— Быстро да просто курица яйцо несет. Вроде бы кок — и яйцо. Ан нет, слышал я, что растет яйцо в курице-то чуть не три недели и вот тогда и кок... Так и здесь толковать, стукать по темени-то словами мужика надо раз за разом, чтобы доходило, чтобы в его темной башке светлело, как от первого снега после осени... Вот как...

— Ишь ты, — смягчился Иван, — может быть, и верно ты говоришь, отец...

Уже на другой день потянуло Ивана на беседу. Сидеть с отцом было скучно. Выл ветер в трубе, гремели вьюшки, на дворе заливался пес. В сарае жирно и душно чавкала сырость под ногами. Сквозь щели виднелась чернота осеннего неба. Огоньки в избах тлели и гасли, наносило из деревни паленой кожей, студнем и свежим навозом.

Он приоделся — пиджак, галстук, по-модному широкий, картуз со звездой, на плечи — легкий, зимний зипунок — и двинулся на соседний посад. В избе по окнам метались огни — отсветы керосиновых ламп, слышался тихий плач и визг. Он прошел в сени, шагнул было в кухню. Его остановили два пьяных парня с колотушками, толкнули к выходу:

— Чапай, Ванек, неча тут делать, ты городской, чай, теперь...

А визг и всхлипывания за ситцевой занавеской, пылающей от отсветов, звали на помощь, и он, оттолкнув одного из парней, ввалился за занавеску. По стенам, прикрываясь платьями, в исподнем, а то и полунагие, жались девицы. Парни ходили вокруг них, освещая огнем керосиновых ламп, оглядывая, — казалось, что искали краденное. В руках у них были палки, колотушки, и они угрожающе помахивали ими. Увидев Ивана, девицы вдруг взвыли еще пуще и враз прикрылись исподними рубахами, затолкались, прячась одна за другую.

— Да это что вы? А? — так и закричал Иван, кидаясь к парням. Кто-то ударил его палкой, он развернулся, сунул кулак в лицо первому попавшемуся, тот брыкнулся о печь головой, и взметнулась яростная матерщина, как вихрь в пыльном проселке. Разъяренные парни обрушили на Ивана кулаки и палки — повалились на пол лампы, хлынул огонь. Вспоминалось потом, как в кошмарном сне — эти всполохи на белых влажных половицах, чад керосина, вопли девиц, выламывающихся из избы, топот парней, подбородки, о которые ударял разбитый в кровь кулак. Хозяйка, прибежавшая тут же, обмыла окровавленное, разбитое лицо Ивана, выброшенного из избы; только тут узнал он, что происходило:

— Страшатся парни сифилиса. То в одной деревне, то в другой больные. Носы проваливаются, гундосят, чернеют парни, вот и взялись осмотреть девок навроде дохторов. Сыпь искали это. Вишь ты...

Говорила она спокойно и даже укоризненно, казалось, упрекала: а тебе соваться не надо было, мешать. Прибавила с огорчением:

— Пол-от прожгли как... Немного еще — и не потушишь... Хорошо, пальтушки остались от беседы, вот и свалили их на огонь, задушили его, а то бы по твоей милости в погорельцы.

Пожар случись — это беда, а вот раздели девиц бесстыдно — это для нее не беда, а даже благо. Он поднялся, не поблагодарив даже, ушел. Дома, наутре, собрался в дорогу. Вскинул на плечи узелок, не глядя на дрожащее, испуганное лицо отца, едва вылепил слова:

— Не сердись, отец. Коль скоро не вернусь, не обижайся...

Скользил на колеях и знал, что отец сидит у окна, в зеленом своем плаще, глядит ему вслед в бинокль. Видит его спину в зипунке, узелок, в котором десяток вареных яиц, да краюха хлеба, да соль в тряпице, а еще сапоги, по голенища зашлепанные грязью.

«А ты еще о светлоте. Эх, отец! Вот она светлота, с керосиновыми лампами...»

Не оглядывался, а войдя в узкий коридор лесной дороги под мрачными тенями от старых елей, вдруг почувствовал тоску расставания, и боль под сердцем от этого расставания. Оставалось за спиной родное — возвращающее его в то далекое уже детство, когда бегал в приходскую школу учить азы и буки, выписывать, потея, круглые буквы своего имени.

Вскоре он уехал на восстановление железных дорог на Украине. Там в двадцать четвертом весной, по ленинскому призыву, вступил в коммунистическую партию. Приняли его единогласно — знали, что был в солдатах, что строил «мурманку», что воевал на фронте и был ранен, лежал в госпиталях. Знали, что забивает костыли и кладет шпалы справно, что за папироску берется, когда и другие берутся, что не выпьет лишней стопки и что всегда поможет человеку словом ли, одежонкой, куском хлеба.

С отцом переписывался, и писал тот ему, что меняется жизнь в деревне. Приехал бы сын, посмотрел; звал, и чувствовалось, что плачет старик над этими письмами в их старой, необихоженной избе.

Собрался однажды Иван и поехал на родину. В губернском городе, на вокзале, зашел в буфет выпить чаю. Подсел к столику, за которым уже сидел человек в зимнем полушубке, в шапке, надвинутой на лоб низко. Но эти обвислые желтые усы, эти узкие, подраспухшие еще больше глазки...

Невольно вырвалось:

— Здравия желаю!

И сам засмеялся, и человек этот, бывший капитан, засмеялся радушно, протянул руку, едва не опрокинув себе на колени стакан с дымящимся чаем.

Был когда-то капитаном царской армии Максимов среди моря серых шинелей, строителей «мурманки». Перетянутый ремнями, с наганом, отдавал приказы взрывать скалы динамитом, или грузить на тачки щебень, или же забивать костыли. Был он «ваше благородие», мало говорил, но помнились его слова о творцах строек на века. Теперь работал он в губземотделе заведующим по землеустройству.

— Это как же так, — даже нахмурился Иван, — были вы офицером белым, а теперь начальник. Значит, пришлись новой власти ко двору. Это чем же? Сладкими словами насчет соборов всяких да железных дорог?

Бывший капитан не обиделся на эту резкость со стороны бывшего рядового, а сказал негромко:

— Доверили вот. Потому, наверно, что в большевиках я давно. И там, на «мурманке», уже был большевиком...

Даже рот раскрыл Иван Демин. Вот чудеса, а был для них благородие. Но тут же подумал: никто из других офицеров не говорил так просто с ними, как капитан Максимов. Другой бы за те слова, сказанные ночью, на гауптвахту или в маршевую роту, а этот только улыбнулся и сказал:

— Безрассудно гибнуть, скажем, под Перемышлем или под турецким Эрзерумом.

Значит, вот оно что — он был тогда против войны, намекал солдатам, чтобы не воевали, выходит, за царя. Вот оно что...

Вспомнив все это, протянул руку, сказал радостно:

— Надо же, как бывает в жизни...

— Бывает, — согласился и Максимов. — А сам куда теперь?

— Домой, на родину в деревню, посмотреть, какая там жизнь.

Не удержался и ехидно вдруг сказал:

— Вы тогда говорили о великих делах, которые строятся на века. А сами сейчас на тихом местечке. Не на заводе, не на стройке, не на железной дороге, скажем... А в кабинете...

Тот усмехнулся, погладил усы и снова пригнулся к виску своего бывшего рядового, как по секрету ему в ухо:

— Еще и какое великое дело затевается в тихих кабинетиках. Землеустройство. Это тебе все равно что еще одно из чудес на земле. Всех крестьян будем переводить на широкое поле, в один клин, чтобы они потом трактор пустили на эти поля. Не плугом надрывались на клячонке, а чтобы трактор поднимал земли. Вот оно как... — И тут же предложил: — Не хотел бы стать землемером?

Растерялся было Иван:

— Ведь грамота нужна?

— Курсы есть, подучим. Ну что, решай сейчас, а то ведь нам в разные стороны. Тебе, наверно, на поезд, а мне в город на трамвае. Приехал только что из уезда, из командировки. Тоже по земельным делам ездил.

И согласился Иван, весь охваченный неясным волнением. Вот как — всех крестьян на широкое поле! Как только пойдет дело у них там в Суслонове, в Марфине, в Хомякове?

Шло дело не так просто. Сквозь косые взгляды, сквозь угрозы, сквозь тупое непонимание. Запуганные и забитые мужики оглядывались даже сейчас, на десятом году революции, на зажиточных и сильных мужиков деревень — как они посмотрят на это, не пустили бы «петуха» да не пальнули бы из винтовки. Но ломалась стена недоверия и испуга — подписывали приговоры, начинали сходиться на лучших землях, покупали трактора, молотили уже хлеб молотилками. И новой, новой становилась деревня — открывались избы-читальни, приезжали агитотряды с громкоговорителями, звучали в избах детекторные приемники. Не в церковь валила молодежь, не к попу Иерониму в Марфино, а в кино, на представление, на выставки уездные. Не псалтырь лежал на столах, а «Беднота», «Борона», «Правда» и «Известия»... Пелись новые частушки, играли гармоники боевые, веселые и дружные песни. Новой, совсем другой становилась деревня. При объезде деревень, видя все это, втайне стыдился Иван, как он тогда мешок на спину и в дорогу — пусть кто-то другой светлит мозги этих мужиков, которые с топором на дверь, как на медведя в старину.

И шли за него, за Демина, другие люди в деревни — тянули провода, везли газеты, организовывали коммуны, вступали в дикий спор с кулаками, не страшась их обрезов, ехали с агитками по деревням...

День за днем, год за годом — и вот она та и уже не та деревня, и народ иной — с иным говором, с иными думами, с иными мечтами. Все родилось, пока он вбивал костыли на дороге, пока клал шпалы (рябь от них все время в глазах, даже во сне).

Многому научился он от бывшего капитана Максимова и не меньше от Сергея Васильевича Дружинина, инструктора уездного партийного комитета. Был Сергей Васильевич высок ростом, сутул, с худым нервным лицом, на котором темнели пятна — ожоги. В мировую войну молоденьким пареньком был он отправлен в составе экспедиционного корпуса во Францию, воевал и в одном из боев попал под пламя немецкого огнемета. Как военнопленный очутился на острове в Средиземном море, неподалеку от Корсики. Три года прожил с тысячами других военнопленных всех национальностей среди голых камней, за проволокой, под дулами карабинов часовых.

Иван Демин бывал в уездном партийном комитете — белом доме в центре города, в кабинете у Сергея Васильевича, крайнем, с окнами на старую биржу, на Волгу, на пароходы. Он видел его всегда занятым, деловым, поглаживающим привычно совершенно лысую, с седой щетиной лишь на висках, голову. Говорил он ему такие слова однажды, оставшись вдвоем в кабинете после совещания сельских работников:

— Твоя задача, Демин, не только отмерить правильно землю для широкого поля, но и правильно пояснить крестьянам об этом широком поле, о том, что оно принесет крестьянину, какую пользу, какое будущее. Задача не из простых, и двумя-тремя словами ее не решить — надо убедить, доказать. Как и чем — это уже твои способности, твое, если так можно сказать, искусство даже.

Видел его Демин не раз выступающим перед крестьянами на сельских сходах, в комитетах бедноты или же на митингах по поводу, скажем, проведения заемной кампании в пользу развития советского воздушного флота. Говорил кратко, резко, иногда с шуткой, иногда даже по-митинговски, стукнув себя в грудь кулаком. Иван знал — это всегда действует на слушателей:

— Скажите мне — готовы ли вы жить по-новому, на коллективном поле, или же рады вроде барсуков в одиночку в темных норах копошиться, без свету, вытягивая жилы сохами и деревянными боронами?

Ну, кому же хотелось вроде барсука под землей? Понятно, и все же пуга́ло это новое. Кто его знает, что там — а по-старому-то посеяли — и жди. Да, это была задача, и неспроста Сергей Васильевич напомнил молодому землемеру о великой ответственности перед крестьянином:

— Убеждать надо с любовью, горячо, от всей души.

Удивлялся на такие слова Демин. А сам-то, Сергей Васильевич, вы сухой человек и говорите сухо, больше резко и требовательно даже. Есть ли у вас любовь к крестьянину, к земле?

Но вот однажды в одном селе довелось вместе пить молоко у крестьянки. Напились, перекуривать стали перед обратной дорогой. И вот тут, глядя на луга, белеющие ромашкой, на опушки березовых рощ, на синь неба, расчувствовался Дружинин. Вспомнил он тот остров между Корсикой и Сардинией и ветры, которые наносило из Сахары, как из русской печи, протопленной березовыми дровами, и которые называются «сирокко». Вспомнил о том, как в девятнадцатом году приехали на остров братья графы Лопухины и стали агитировать русских военнопленных вступать в добровольческую белую армию. Это для того, чтобы взять винтовку и идти в бой против рабочего и крестьянина.

— Да как же так, — улыбаясь, говорил Сергей Васильевич. — А я сам из деревни, отец крестьянином был, и я начинал трудовую жизнь пахарем в помещичьем имении Мурзино. А еще был я большевик. И моя задача была ясна там, вдали от России, от гражданской войны. Задача — не дать братьям Лопухиным увести военнопленных. И они уехали одни, уехали, сказав со злостью, что всем нам жить до скелетов среди этих камней. Немало осталось скелетов на этом острове. Но остальные дождались до двадцать первого года, когда приехал Водовозов, есть такой партийный товарищ, в Москве, кажется, сейчас. Вот он и вывез всех нас, русских военнопленных, на родину. И вот, помню, приехал я в свой уезд, вышел в поле — а лето было, и дорога в пыли, и мужики на подводах все в белом, и бабы в белом, а стога качаются в воздухе, и дух такой от них после Средиземного-то моря... Веришь ли, лег в луговину, зарылся в траву и заплакал. Не плакал, а зарыдал даже, потому что уж больно хорошо пахла земля, эта трава после корсиканской каменной земли...

Вот после того разговора близок и дорог даже стал для него этот человек, и, как был в городе, непременно шел к нему в кабинет с окнами на Волгу и начинал рассказывать, как его встречают в деревнях, да как идет эта землеустроительная подготовка. Слушал, поглаживая голову, подбадривая, взрываясь иногда, негодуя, а то и ругая Демина за какие-то оплошки, а то советовал или же давал наметки о будущей работе, о деревнях.

Про село Хомяково он так говорил:

— Есть еще у нас такие глухие, забытые богом, деревни, вроде Хомякова. Захваченные они при Советской власти чуждым элементом, так я называю такие деревни. Вот и там — есть Советская власть, а дух старый, кулацкий. Потому что два коммуниста там всего, Федор Волосников, председатель сельсовета и он же секретарь партячейки, и неграмотный совершенно, хоть и преданный делу партии, Антон Брюквин. Вот и всё. Тяжела ноша для Волосникова — две должности нести, а что поделаешь. Подошлем в скором времени товарищей из подшефного завода, обещают. А пока надо им помочь, поддержать. Потому что заправляют там, как мне кажется, зажиточные. Держатся они хитро — митингуют за советские реформы, а гнут потихоньку свою линию. Эту линию надо разогнуть, Иван Андреевич. Деревня сейчас перед революцией. Есть в ней комитеты взаимопомощи, есть комитеты бедноты. Все это нужное дело. Но настала пора деревне шагнуть широко вперед, шагнуть в революцию. Вот эта революция и есть коллективный труд. И на пути к этой революции первая ступень, можно сказать, — эта широкополосица, которую ты вводишь в деревнях и селах, в том числе и в Хомякове. Понимаешь?

Не очень-то видел будущее деревни Иван Демин. Но верил. Раз партия говорит, значит, все должно быть ладно и все должно быть на своем месте.

И гонял по деревням Иван, как бы стараясь загладить свою вину за тот день, когда уходил из деревни, не оглядываясь. Он шел по землям, мерял рулеткой, вел разговоры с крестьянами, убеждал, отбивался от яростной ругани кулаков, не раз ждал, что загорится их старенькая изба от «красного петуха», которым не однажды угрожали и открыто и в письмах.

Вот и сегодня. Как это он, Пашка Бухалов, — «в хрюкалку»...

Ничего. Все придет к своему и здесь, в Хомякове. Завтра он повезет приговор в уезд. А с осени, когда снимут хлеб, начнет новое замерение и сведение земель бедняков в один клин. С осени, после покрова или на Михайлов день. Окрепнет и здесь Советская власть, вырастет партячейка...

И еще думал Иван, погоняя лошадь, о своем уже, потаенном, запрятанном на самое донышко неумолчно стучащего сердца. Там, в уезде, надо купить платок для Маруси... Чтобы с цветами, так сказала она, прыснув в кулачок. Маленькая, быстрая, с синими-синими глазами. Робеет перед ней Иван. Лишнего слова боится сказать. Молчит больше, как заедет в соседнюю деревню, остановится на таратайке у окна ее дома, попросит воды... Выпьет, плеснет остатки в пыль, фуражку пониже на лоб и дальше. А вслед тихий смешок... И что она смеется?

Еще толстовку отцу надо купить. Говорят, хорошие зимние толстовки появились в продаже в магазинах. Надо приодеть отца — уж очень он неухожен, поизносился одежкой. Пусть тоже порадуется...

Лошадь догнала человека — то ли странник, то ли сезонный работник. Котомка за спиной, палка в руке, вроде как прихрамывает. Поравнялся с ним. Закрыт подбородок воротником пиджака, поднятым высоко, фуражка с желтым козырьком надвинута низко на брови.

— Подвези, эй, дружок, — попросил он и ухватился рукой за крыло пролетки. Вскинул голову, и теперь под желтым козырьком Иван увидел перед собой рыжеватое лицо, крупные скулы, застывшие напряженно глаза.

Он приподнялся, освобождая место рядом, и тут же ахнул от пронизывающей боли в боку, под сердцем. Повалился грудью на передок пролетки и теперь увидел, как еще один человек появился на дороге: невысокий, длиннорукий. Этот ухватился за ремень. И еще двое вышли из кустов. Напрягая мускулы, Иван дернул вожжи, телом своим натянул их. Лошадь рванулась вперед, откинув в сторону длиннорукого. Загремела пролетка. И не видел уже, дергая из последних сил вожжи, как бегут следом и тот, с рыжим лицом, и низкий. Не видел, как остановились они в клубах пыли, как рыжий сплюнул, а низкий выхватил браунинг. Не услышал раздраженные слова:

— Не шуми! Наведешь милицию. Может, за поворотом они.

Не услышал Иван Демин. Темнота окутала его глаза. Он лег животом на дно пролетки, и эта ножевая рана под сердцем загорелась, как пламя. Он застонал, забился, как тогда, на белопольском фронте под копытами пролетающих над ним коней. Напуганная его хрипом лошадь мчала, вскидывая высоко голову. Так вскачь и внеслась она в деревню, остановилась возле дома, всхрапывая. Вышел отец Ивана с миской зерна для кур, удивился, увидев сына лежащим вверх спиной. Не выпивал сын, не имел привычки. А тут что же — или такой веселый сход получился в Хомякове? Он подошел к пролетке — красное пятно на пиджаке под левым боком заставило его выронить миску, — хлопая крыльями, полетели в разные стороны куры. А он метнулся к сыну, торопливо перевернул его, затряс. Иван открыл глаза, подбородок чуть двинулся, и голос был понижен до шепота:

— Вот, папка, и зарезали меня. Он сказал: «Подвези, дружок».

— Кто сказал, что ты мелешь, Ванюшка? — не услышал своего голоса отец.

— В фуражке, козырек желтый, лицо рыжее...

— Какой козырек, — снова потерянно шептал отец, ощупывая тело сына, тряся его и чувствуя с ужасом, как деревянеет уже оно. Упал, обнимая, и слезы хлынули на морщины лица, сделав его совсем-совсем мальчишеским.

На другой день в милицейском тарантасе, окутанном пылью, в деревню влетел начальник Шиндяковской волмилиции Хоромов со старшим милиционером Петей Карамелевым. Петя, совсем молоденький парнишка, в милицейской форме — белой рубахе, подпоясанной кожаным ремнем, в фуражке, с выпуклой эмблемой на тулье, в сапогах, на которые были приспущены хорошо отглаженные брюки, — первым выскочил на дорогу и, заводя лошадь к сельсовету, закричал тонко и грозно:

— Тиха-тиха...

Вывалившись из тарантаса, Хоромов мрачно отдал приказ Пете:

— Давай в первую очередь Павла Бухалова.

В маленькой комнатушке сельсовета он уселся за стол Волосникова, раскинув локти, вжав голову в плечи. Когда в сопровождении милиционера появился в доме Пашка Бухалов, он вытащил из кармана наган, положил на стол, на газеты, и потребовал:

— Ну, давай, Бухалов, выкладывай, как было дело?

Парень на этот раз был трезвый и встревоженный — в деревне уже знали, что кто-то ударил ножом землемера. Он оглядывался то на Петю, то на дверь, то на Хоромова. Но вот приосанился, ощетинился:

— А чего выкладывать?

Хоромов поднялся, подошел к нему, глазами буравя парня, пепеля и сжигая его. Потом погрозил пальцем:

— Только без дураков. Как на обмолоте: раз-два, раз-два. О вчерашнем вечере — где ты был да что делал? Сначала при толпе нападение на государственного советского человека, на Демина-землемера. Дескать, в хрюкалку... Точно все это известно. А потом пропал. Куда ушел? — погрозил он снова пальцем. — Чистосердечно признаешься, скостят срок, может, — пообещал, садясь снова за стол, доставая бумагу. — Ну, так куда?

— Известно куда. Уходился в тот день с самогону и завалился спать сразу. До полуночи. А там пить захотелось, палило глотку, как свечой. Пошел, достал молока из колодца — попил и снова спать, только уже на повить. Ночь была уже...

— А может, на дороге ты молочко это попивал? Из канавки или ручейка. Есть на дороге ручеек, хоть и с лягушками да жуками, ну да по хмелю-то сошло бы.

Хоромов смотрел на парня, подсвистнул даже, негромко, как приятелю, сообщил:

— Ручеек под мостиком. А рядом кусты, орехи там собирают девки осенью. За кустом посидел, подремал с самогону. А тут и он, с рыжеватым лицом. Ну, поговорил, ножичек ему сунул в руку. Дескать, будет сыр да масло. Или там еще чего, — добавил он вкрадчиво и мягко.

Пашка упрямо помотал головой, зачем-то стал застегивать рубаху, с нерешительностью, точно спрашивал сам себя: а может, и верно сидел в кустах?

— Нет, дома спал, — повторил уже грубо, вытер черные спекшиеся губы, обернулся на Петю, как ища у него поддержки. Тот приподнял руку, того и гляди послышится: «Тиха-тиха».

— Мать с батей подтвердят. Сосед видел, Брюквин Антон Васильевич. Ты спроси его.

— Я спрошу, — ответил Хоромов, — а ты разговаривай повежливей, ветютя ты этакая. Я мало что начальник волостной милиции. Я в Самаре был при штабе, на Онежском фронте служил по снабжению боеприпасами. На руках таскал катера, вот на этих, — он поднес обе руки к своему носу: — А ты мне тыкаешь... Карамелев, — обратился он к Пете. — Позови Брюквина, он там, на улице, видел я.

Брюквин явился, как всегда быстро, и привычно приляпывая космы волос. Он сказал уверенно и сразу, не обращая внимания на присутствие Пашки Бухалова:

— Верю я, товарищ начальник, мог Пашка прихлопнуть человека. Из богатеев они, и тоже с урезанной землей. Да еще и жмоты и живоглоты хорошие. Мог бы, но, поди, не он, потому как гуляли они с парнями после схода здесь, в деревне, и тащил он вечером молоко из колодца.

— Говоришь, мог бы, — повторил с какой-то затаенной радостью Хоромов. — Я тоже думаю, что мог бы Бухалов совершить убийство, не сам, так науськал. А потому, старший надзиратель Карамелев, — повернулся он к Пете, — доставишь задержанного по подозрению. Протокол допроса составлю на месте.

Карамелев козырнул и толкнул в спину задержанного:

— Тиха-тиха...

Пашка ничуть не удивился, он только пожал плечами и пошел к дверям. У двора уже толпились, гомоня, переговариваясь, люди. Увидев Пашку под конвоем, они затихли, расступились, давая дорогу. Пашка помахал рукой, крикнул:

— Невинного хотят брыкнуть. В волость погнали...

Мать Пашки взвыла, отец шагнул было за Карамелевым, сжав кулаки, но тот тонко и долго выкрикнул:

— Тиха-тиха...

Хоромов, вышедший вслед за ними, крупным шагом двинулся к толпящимся людям. Толпа подалась, кто-то из девчонок тихонько визгнул — то ли от испуга, то ли на ногу наступили. И этот визг остановил начальника волмилиции. Он улыбнулся, заложил за спину руки:

— Бояться народной милиции не след, граждане. А что забрали Бухалова, так для дознания. Он учинил на сходке действие, которое подпадает под ряд статей уголовного кодекса. Будем вести дознание, а о последствиях узнаете потом. Сейчас расходись и дайте дорогу лошади.

Телега с арестованным укатила быстро, точно спасаясь от концов вожжей, которыми весело принялся греть круп лошади Карамелев, но люди все стояли, переговаривались. Жалеть Бухалова не жалели — заслужил ареста, раз за ворот хватал власть. Но знали все, что не он напал на Демина, и оттого качали головами. И здесь все бы можно выяснить, пошто тащить в кутузку. Там у них и кормить-то парня нечем, поди-ка.

Хоромов этих разговоров не слышал. Он уже сидел в доме Сыромятова за столом, на втором этаже, где два дня назад сидел Фока Коромыслов, на том же стуле.

Он пил деревенское пиво, оставшееся еще от праздника «заговенья», закусывал свежим лучком, в котором густо была намешана сметана с яйцами. Никон Евсеевич сидел напротив него, тоже подымал жбан с пивом, вяло жевал мешанину в чашке, тяжело взглядывал на сидящего напротив Игната Никифоровича. С усилием слушал, как тот грозится быстро отыскать тех, кто грабит кооперативы, церкви, кто убивает государственных людей на трактах.

— По секрету если, Никон Евсеевич, — жевал Хоромов слова вместе с лучком в сметане и яйцах, — так это дело бежавших. С рыжеватым лицом и в фуражке тот самый, по фамилии Казанцев. На него показал Иван Андреевич, помирая. Батьке показал, ну, а батька мне. Ночью мы были у него. С ночи все осматривали: тракт, деревни. Нет следов. Ну да отыщутся следы...

Он погрозил кому-то пальцем, наверное, видя перед собой опять Пашку Бухалова:

— Связи есть у этих варнаков со здешними. Прощупаем, допросим. И Пашку, и тех, кто приговор не подписал. Ну и подозрительных темных людей. Есть они у нас на заметке. Вот приедет в Шиндяково сейчас следователь Перфильев, посоветуемся.

Никон Евсеевич только мычал и тер потное лицо платком. И жутко было у него на душе. Невинен Пашка, уж он-то знал это. Но ладно, так и пусть. Верно, значит, раскинул умом Фока. На горлопанов падет подозрение. А Фока тем временем уйдет, скроется. Только что же это там на тракте случилось? Обещал Фока, что месяц не найдут Ванюшку. Отпустили сами или унесла лошадь? Вот ведь как может быть.

— Конечно, есть темные люди, — проговорил он нехотя. — Вон Калашниковы, скажем, в Острову. Может, даже кто из них. Напялили фуражечку, а с лица и они рыжеватые.

— Разберемся, — поднял ладонь Хоромов. — За то нам и деньги платят, чтобы люди говорили всю правду. Может, и Калашниковы. А может, и Буренков из деревни Золотниково. Три раза суди́м, есть покушение на убийство. Мало ли — сунул нож ему в руку тот же Бухалов: мол, свали — и будет тебе сыр да масло. Ну ничего, вот возьмем его, расспросим да на очную ставку с Бухаловым. Вы, Валентина Никоновна, знаете, что такое очная ставка? — спросил он громко, оборачиваясь к открытым дверям комнаты.

Валентина сидела, ушивала что-то, была тиха и неразговорчива.

— Где уж нам, — ответила не сразу, — в глуши живем сызмала...

Хоромов встал, прошелся по комнате, гулко бухая сапогами, ворочая голову в комнату Валентины, разглядывая на ее коленях исподнюю юбку.

— А вот что такое очная ставка: весной было дело. На Рыбинском тракте почтарей ограбили. Ну, деньжат малость, какие-то посылки. Через два дня с Карамелевым накрыли мы на станции Ломы подозрительного. «Кто таков, откуда?» — «Из Малаховки...» Ну, то да се, а Малаховка-то в соседней губернии. «Что здесь делал?» Сознался. У приятеля в гостях был. «Что пил в гостях?» — «Самогон...» Ну, самогон так самогон. Берем второго. «Что пил?» — «Елаху». Это по-ихнему, по кострюнинскому, значит, пиво. Сколько выпил, сказал. Где пили? В риге пили — это первый, а второй — в доме, мол. Свожу их вместе. Все заново и выясняется, что самогон пили, а не пиво в тот день, и на стороне... «На Рыбинском тракте, — говорю им, — вот где вы пили самогон. Сознавайтесь, а то сейчас почтарей приведу, признают». И сознались, голубчики.

Он сел снова за стол, обвел глазами преснухи, бутыль пива, плошку, в которой темнели оставшиеся еще с зимы, трескучие, как снег под каблуками, огурцы. Никон Евсеевич предупредительно ухватился за бутыль. Но Хоромов отвел его руку властно:

— Хватит. Положено мне выпить столько, чтоб ни в одном глазу. Под «шафе» волостному начальнику нельзя. Дохнут в уезд, а там партячейка, и клади партбилет как пьяница и шкурник... А вот чаю выпью.

— Эй, Валентина, — крикнул Никон Евсеевич дочери. — Разгони-ка самовар, да поскорее.

— Счас, — нехотя отозвалась Валентина.

Хоромов пожевал огурчик, склонился к Никону, пошлепал его по волосатой ручище, уложенной между плошкой и бутылью:

— Ты вот молодец, Никон Евсеевич, слышал я. Потому и пообедать зашел к тебе. Сообразил быстро, как надо сейчас жить. Сообразил — и тоже на общее поле. Доволен твоим поведением. Потому как классу имущих да кулаков, иначе говоря, каюк. Повыведем их всех. Вон из Батмановского села всех кулаков выпроводили в Сибирь. И отсюда начнем вытряхивать. Одних в Сибирь, других под глаз сторожей, чтобы не натворили бед. Таких, как Бухалов. Сегодня он нас за ворот, а завтра ножом или гранату бросит. Так нам его раньше надо.

Он посмотрел на Никона Евсеевича, на его насупленные брови, вздохнул и прислушался к шагам Валентины в комнате.

— Уж, пожалуй, чай пить я не буду, Никон Евсеевич. А то Перфильев вот-вот в волость приедет. Теперь такая ли заваруха пойдет, только держись. Лошадку-то мне доехать.

— Непременно, Игнат Никифорович, — развел руками Сыромятов. — Айдате, дам приказ Трошке.

Они спустились по лестнице на крыльцо, и Никон Евсеевич проорал зычно:

— Трошка! Эй, Трошка, где тя черт носит!

Трофим, чистивший сарай из-под лошади, выкатился на улицу. В одной руке лопата, в другой — совок. Лицо потное — вокруг лица рой зеленых и синих мух.

— Запрягай лошадь, отвезешь товарища начальника на службу! Слышишь?

— Как не слыхать? — отозвался Трофим. — Раз сказал, тае, и запрягу...

— Тае, — буркнул сердито Никон Евсеевич. — Корову-то с молошником застили ли на двор?

— Как же, чай, по такой жаре они и сами лупят без оглядки...

Он хотел было вернуться в сарай, но тут Хоромов, как вспомнив, остановился:

— Погодь, Трошка. Не видел ли ты такого бандита, Казанцева?

Трофим встал, растерянно глядя на Хоромова, а тот погрозил пальцем:

— Чистосердечно чтобы, может, ты с ним тоже елаху сосал где-нибудь на тракте...

И засопел, довольный шуткой, стал перечислять приметы этого Казанцева, как будто сам себе напоминал лишний раз эти приметы:

— Коренаст, в черном пиджаке, фуражке, волосы светлые, редкие. Рыжеватое лицо. Усы есть, тоже рыжеватые.

Трофим затоптался на месте в недоумении.

— Нет, не видел. Где мне по трактам шляться.

Хоромов остался доволен ответом.

— Ну, конечно, — в раздумье заметил он. — Такой бандит разве будет открыто разгуливать.

Он зачем-то махнул рукой и побрел за дом, забубнив негромко под нос: «Нам все равно — страдать иль наслаждаться...»

Никон Евсеевич подозвал к себе Трофима, сказал ласково:

— Вот что, Трошка, в среду поедем на ярмонку, как продадим муки пару мешков, сапоги тебе купим.

И уже закончил:

— Давай, запряги живехонько да сгоняй его поскорее. Дел у нас столько, а тут возись с этим чертом...

Он стоял во дворе, заложив за спину руки, и все смотрел на Трофима, следил, как тот запрягает лошадь, как он валит траву на сиденье вместо подушки. И все не выходило у него из головы растерянное лицо батрака. А ну-ка, допрос если? Скажет или нет? И когда Трофим забрался в пролетку, когда завалился туда мешком картошки Хоромов, крякнув довольно, и колеса заскрипели со двора, решил твердо: скажет, сразу же скажет. Что ему таить.

Он стоял, заложив за спину руки, и его то обдавало жаром, то окунало словно бы в крещенскую прорубь. Горло давило и темнело в глазах.

В Марфине, в доме церковного старосты, они встретились со следователем Перфильевым. Костя знал его и раньше, не раз вели вместе дела. Худой, с грустной всегда улыбкой на лице, опирающийся на трость и вместе с тем всегда деловитый, энергичный, непоседливый. В косоворотке, в длинном пиджаке, ботинках с галошами по-старомодному, в пенсне — он напоминал счетовода из какой-то конторы.

— Ну, опять мы вместе, Константин Пантелеевич, — поприветствовал он такими словами губернского инспектора. — Всегда вроде бы отыскивали мы концы. Надеюсь, что и сейчас отыщем...

Он сидел за столом, писал показания церковного старосты, мужичка в зипуне, в шапке, — точно и не хозяин дома это был, а пришедший сюда посторонний, будто сосед.

— Пока можете заниматься своими делами, — сказал ему.

Староста поклонился, вышел, оглядев на ходу и Македона, и Васю, присевших у входа в комнату на старинные, с высокими спинками стулья.

— Не хотите чаю? — предложил Перфильев. Они отказались — только что пили молоко в соседней деревне.

— Что у вас есть, Юрий Юрьевич? — спросил Костя.

Перфильев помрачнел сразу:

— Убит землемер Демин. Не слышали еще об этом?

Они не произнесли ни слова, не веря даже этим словам.

— Ехал со схода из Хомякова и на тракте его ударили ножом в левую сторону груди. Сумел все же дотянуть до дома, успел отцу сказать, что нападавший в фуражке с желтым козырьком и что лицо рыжеватое.

— Коромыслов! — воскликнул Костя.

— Казанцев, — поправил Перфильев. — Судя по телефонограмме... Будем так считать.

— Нет, это Коромыслов. Но, впрочем, одно и то же, — расстроенно проговорил Костя, посмотрев на товарищей. И те поняли его без слов. Третий год они разыскивают Коромыслова. И третий год он уходит.

— В Рыбинск сообщили?

— Как же, — собирая бумаги в портфель вялыми движениями рук, ответил следователь. — Тотчас же сообщили. Выехал эксперт. Инспектор Бажанов и волостной милиционер из Марфина осматривают сейчас лес у села. А больше ничего утешительного сказать не могу.

— Бажанову не здесь бы искать, а там, в поезде, задержать, — сказал Македон. — Как же он их выпустил?

— А что бы вы делали? — обратился к нему Перфильев. — Вы один, их трое, и наверняка, они с оружием. А в тамбуре, в вагоне, люди, полно людей. Крестьяне ехали с базара, рабочие. Что бы вы делали?

Македон только вздохнул, пожал плечами.

— Вот то-то и оно, — буркнул Перфильев. — Бажанов получил уже выговор, а что бы мы все на его месте?

— Что здесь произошло? — спросил Костя.

— Ограбление позапрошлой ночью, взяли только деньги. Бумажные, серебро, медь... Иконы не тронуты, даже крест серебряный оставили.

— Спешили, — вставил Македон. — За одну ночь и ларек, и церковь.

— Да, — посмотрел на него следователь. — Пожалуй что, спешили. Похватали и тут же ушли.

— Есть какие-нибудь подозрения у вас?

Следователь покачал головой, вдруг сказал сердито:

— В Шиндякове я поссорился с начальником волмилиции Хоромовым. Он арестовал в Хомякове жителя этой деревни Павла Бухалова. Тот после схода будто бы напал на землемера, взял его за пиджак, грозил «в хрюкалку», как пояснял Хоромов. Ну, побеседовал я с Бухаловым и поверил, что ничего особенного не произошло. Верно, грозил ударить. Но по запальчивости. У Бухаловых тоже земля отходит потому что в общий клин. Была только словесная угроза, а затем Бухалов вместе со всеми слушал беседу землемера. Никакой связи с убийством я не вижу... А Хоромов раскричался, дескать, все равно надо его за решетку как имущий класс. Мол, сегодня он грозит, а завтра ножом пырнет, а послезавтра бомбу бросит. Крапиву надо с поля... Не согласился я с ним и велел, подержав день, парня выпустить. Только и есть что дать подписку о невыезде и предупредить, что за повторные действия подобного рода пойдет под суд за агитацию... Парень пообещал. А Хоромов стал опять кричать, мол, я не чую, что идет уже вовсю классовая борьба...

Он внимательно посмотрел на Костю, уже тихо сказал:

— Знаете, Константин Пантелеевич, боюсь я таких вот людей, как Хоромов. Они считают, если их поставили руководить, значит, они не могут ошибаться и, раз считает Хоромов — есть связь с убийством, так и должно быть. Арестовал — значит, правильно. И признать ошибки такие люди боятся. Значит, надо уходить тогда с поста, а это для них страшнее всего. Власть, как и любовь, слепа. Вот и этот грозить мне стал. Он имеет партийный стаж, был каким-то начальником по снабжению на Онегском фронте... Все выложил мне, даже документы под нос пихать начал...

— Как может поддержать его уездный комитет, — ответил Костя, прислушиваясь к топоту в крыльце, — если нет у Бухалова доказанной связи с убийством. А что грозил — так и верно, это еще не классовая борьба. Арест и оружие в нашем деле в последнюю очередь надо оставлять...

Перфильев благодарно кивнул головой, и тут прогремела входная дверь. В комнату торопливо вошел инспектор Бажанов — невысокий коренастый мужчина в длинном плаще, светлой фуражке, в сапогах. Лицо скуластое, узкие татарские глаза, черные пышные усы, поблескивающие влажно. За ним вошел волостной милиционер, больше похожий на пастуха — в длинном тоже плаще, в надвинутой на глаза кепке, с обветренным, красным лицом, красным носом.

Бажанов быстро поздоровался со всеми, нисколько не удивляясь появлению сотрудников милиции из губернии.

— Вот как может быть, — проговорил он, и всем стало ясно, что в который раз совестил и упрекал себя, может быть, Бажанов за то, что упустил налетчиков в поезде. Развел руками, покашлял — точно ждал, что сейчас его заставят приезжие из губернии доложить, как это произошло там, в поезде. Ждал напряженно и ссутулился даже от этого нервного ожидания.

— Ну что, Алексей Петрович? — спросил нетерпеливо Перфильев.

— Есть следы, — ответил, подойдя к нему, Бажанов. — Остатки еды, костерок, пробки от бутылок. И следы вроде как на тракт.

Следователь быстро глянул на Костю.

— А еще есть следы возле Ферапонтова займища, — продолжал Бажанов. — Похоже, что в Хомяково. Правда, теряются в траве. Но точно, что кто-то шел в Хомяково.

— Надо нам тогда срочно в Суслоново, — проговорил Перфильев, подымаясь торопливо, застегивая портфель. — Вышлем эксперта сюда. И заодно посмотрим, куда ведут следы. Ну, а вам надо в Хомяково, — сказал он, посмотрев на агентов.

— Да, конечно, — ответил Костя. — Раз следы. Да и сход был там.

— Вот что, — снова вставил Бажанов, поспешно пытаясь насыпать табак на листок газеты. — Проезжал утром объездчик. Вон ему, — кивнул он на милиционера, — сообщил, будто вчера возле деревни Остров видел он какого-то парня. В темноте да издали не разглядел. Но шел парень этот за реку, кажется, к Калашниковым.

— Это кто? — спросил Костя.

— Есть тут у нас в Острове, — ответил волостной милиционер. — Семья, из Москвы высланная. Два сына у Мани Калашниковой, бывшие уголовники.

— Бывшие уголовники, — повторил Костя и невольно посмотрел на Македона. — Видишь, Македон. Говорил я, что когда-нибудь они выйдут из лесов. Устанут скитаться по деревьям да по кустам. Захочется поспать по-человечески. Может, это кто-то из них. Ну что же, — пожал он руку Перфильеву. — В Хомяково, а оттуда в Остров.

— Подождите, Константин Пантелеевич, — остановил его следователь, улыбаясь своей знакомой, болезненной и грустной улыбкой. — Так как вы считаете, прав я был, освободив Павла Бухалова? Все что-то не по себе...

— Правильно, — ответил Костя. — Задача наша, Юрий Юрьевич, прежде всего воспитание нового человека. Может, из Бухалова и выйдет полезный человек.

— Ну и спасибо... — На крыльце уже Перфильев добавил: — Конечно, время ответит на наш вопрос...

— Да, время ответит на все...

Костя шел улицей, впереди агентов, из головы не выходил разговор с Перфильевым.

В каждом человеке есть что-то хорошее и полезное, и задача милиции не только задерживать и препровождать, а прежде — быть воспитателями, прежде помочь выйти на светлую дорогу. Он вспомнил Полю. Ну-ка бы, Саша Карасев тогда не поговорил с ней, не освободил бы ее, взятую тоже вместе со шпаной в шалмане, не освободил как случайную там?

Вспомнился еще невольно Колька Болтай Ногами. Нынешней зимой на одной из улиц Рыбинска кто-то окликнул Костю. Не обратил сначала внимания. Послышались шаги бегущего человека и снова радостный крик:

— Дядя Костя!

Оглянулся и не сразу узнал паренька — в тулупчике, в шапке-ушанке и аккуратных валеночках. Колька Болтай Ногами! Даже обнял его, подбросил, затряс — так рад был увидеть снова и таким вот чистеньким и веселым, румяным от морозного ветра.

— Идемте в чайную, дядя Костя, — предложил Колька Болтай Ногами. — Я чаем вас угощу. Как вы-то меня угощали, помните, в столовой, как дядька Михей угощал в трактире «Биржа»?

Спешил Костя на поезд да и только что отпил чай в столовой. Но пошел — любопытно было, как это бывший карманник будет угощать на свои деньги, заработанные честным трудом. В дымной столовке возле вокзала носился меж столиками Колька Болтай Ногами. Он принес хлеб, чай, сыр. Выпросил даже нарезанные лепестки колбасы.

— Чудной ты, — сказал укоризненно Костя. — Ты натащил на бригаду грузчиков-крючников. А ведь я совсем сыт...

Но парнишка подвигал еду и все смотрел на него с такой любовью, что у Кости еда вставала в горле.

— Ну, что ты уставился? — спросил сердито. — Сам-то ешь да пей. Как живешь-то?

Он едва не спросил: не тянет, мол, назад. Колька Болтай Ногами сам сказал, без вопроса:

— Хороших много людей на фабрике. На квартире живу у хорошей хозяйки. Разве всех их можно бросить, дядя Костя?..

Вспомнив сейчас этот разговор, Костя оглянулся на Васю:

— Ты помнишь, Вася, был у нас в одном деле Колька Болтай Ногами?

— Как же, — ответил Вася, — по делу Хрусталя.

— Да, по делу Хрусталя. Встретил я его зимой.

— По краже?

Костя укоризненно покачал головой.

— Я увидел его хорошим рабочим пареньком.

Он шел и снова вспоминал ту столовку: звон посуды, крики подвыпивших, вернувшихся из поездок железнодорожников. И окно. За окном он, Колька Болтай Ногами, бегущий со всех ног к вокзалу на свой поезд. А он все сидел у окна и смотрел на поземку и вытирал глаза платком.

Хомяково встретило их запахом сена с колыхающихся подвод, ревом привязанных на выгонах телят, стуком колунов и топоров — шла заготовка дров на зиму. Дома здесь были большей частью крытые соломой. Лишь два или три сияли жестью и железом, имели стеклянные веранды, увитые, как в бывших барских домах, плющом. Около одного из них, за палисадом, стоял высокий мужчина с темной бородкой, худым лицом, прямой. Агенты остановились возле палисадника, спросили про сельсовет. Мужчина обернулся, указал черенком лопаты:

— Только что прошел туда наш председатель. Он же и партийный секретарь, — добавил тут же. — А вы по важному делу?

— По важному, — ответил Костя, проходя дальше, успев заметить, как высокий парень в белой рубахе кидает охапки сена в сарай.

В маленьком доме, в комнатке, полутемной от листвы лип, сидел за столом невысокий молодой мужчина в рубахе, выпущенной на штаны, в валяных опорках на босу ногу. Круглое лицо его было чисто выбрито, волосы аккуратно приглажены. Увидев вошедших, он нагнулся тотчас к ящику стола, вытянул ремень и с молниеносной быстротой перепоясал себя. После этого поднялся, разглядывая гостей, протягивая руку каждому.

— Председатель сельсовета и секретарь партячейки, — назвал он себя, когда узнал, кто пришел к нему в кабинет. — Фамилия Волосников, зовут Федором.

И после этих слов шагнул к окну, распахнул его, крикнул кому-то за забором:

— Эй, ну-ка, за дядькой Антоном. Да живо, из городу люди пришли...

Опять вернулся к столу, последил, как пьет Македон воду из ковша, послушал, как тот хвалит за то, что в сельсовете ведро и такая чистая, просто ключевая, вода.

— А как же. Приходят люди то с одним, то с другим. Вода нужна. А вы, чай, по Демину заявились?

— По Демину, — ответил Костя. — Да и по другим делам.

— Что касательно землемера... — Волосников пытался говорить по-казенному, полагая, наверное, что такой разговор и надлежит вести с представителями из губернии. — Так начальник милиции присутствовал уже у нас. Игнат Никифорович. Заарестовал он Бухалова Пашку. За дело — пусть не грозит власти кулаком.

—Но ведь Бухалов не стрелял и не грабил церковь или кооператив. Надо ли было его заарестовывать?

— Да может, и не надо, — тотчас же согласился Волосников. — Чего там — ну, пошумел парень. Так спьяну да с обиды... Может, и не надо было бы, — повторил он, тревожно поглядывая на дверь, ожидая, видимо, того самого Антона. — Обиженных у нас по околотку немало. А вот кто бы мог придумать такое изуверство касательно Ивана Андреича?

Он пожал плечами, и в это время в комнату вошел высокий, кряжистый, похожий чем-то на Македона мужчина. Разметанные седые и густые волосы-патлы прикрыты старым выгоревшим картузом, съехавшим на затылок. Лицо медно от загара и свежо, как у здоровых, крепких людей, занятых каждый день работой на воздухе, под солнцем. Одет он в полотняную рубаху, тоже, как и у Волосникова, выпущенную на штаны. Ноги босы. Он обошел агентов, размашисто протягивая руку для приветствия:

— Антон Васильевич Брюквин, бывший красноармеец. Служил у Фрунзе, даже честь ему отдавал, как тот посещал пулеметную роту. Сначала в Казахстане воевал, потом перебросили нас дальше к югу, в пески... Мать ты честная, как вспомнишь эти пески...

— Ты погоди про пески, — попросил строго Волосников, подымаясь. — Товарищи из самой губернии, ищут этих разбойников. Просят помочь им. Кто бы из наших мог это Ивана Андреича, как ты думаешь?

Брюквин присел на скамью рядом с Македоном, смахнул картуз, приляпал волосы ладонью, повертев при этом косицы за ушами. Потом закинул ногу на ногу, рука привычно потянулась за куревом. А Волосников снова к нему:

— Может, Болонкин Семен?

Брюквин задумался, аккуратно отмыкая листочек газеты, расправляя пальцами. Наступила тишина.

— Нет, — сказал наконец. — Не можа... Помню, в парнях в лесу были. Увидел змею Семка — и ходу прочь из лесу. Ну, какой же убивец это? Соль только менять на коров...

Он засмеялся, а Волосников быстро пояснил агентам:

— Это младший брат, Болонкин Семен. Весной продал корову на подторжье, а накупил соли полные сусеки. Поживиться хотел. Ан, соль-то так дешева и осталась, да еще навезли в кооперацию полные воза... Ну, а его братец Гоша? — снова обратился к Брюквину. И опять наступила тишина. Антон облизал папиросу, покачал головой:

— Нет, не можа... Штаны у него всегда валятся. Как же это — одной рукой штаны держать, другой с ножом.

— Ну, а Бухалов-отец? — снова приподнялся нетерпеливо из-за стола Волосников.

Новая тишина нарушилась щелчком спички — потянуло дымом. Антон покачал головой, убирая горящую папиросу в кулак:

— Он не хват. Вот отрубить голову быку топором он сможет. Это ведь кому как. У нас вот тоже в пулеметной команде был один грузин. Быка мог он стащить, а как дойдет дело до пулемета...

— Ну, а Сыромятов? — перебил его сердито уже Волосников, не решаясь, видимо, попрекнуть за эти военные воспоминания. — Никон-то бы мог?

— Никон мог бы, — кивнул головой Антон. — Он из ундеров царских аль там ефрейтор, что ли. Он, помню, в мундире приезжал в деревню, до германской войны-то. Оммундирования два канплекта доставил. Знать, на хорошем виду был у начальства. Он мог бы.

— Но он же с нами был там, у сарайки-то. Тоже пропивал литки...

— То-то и оно-то, — протянул как-то разочарованно Антон. — Ну, в проехте...

— В проехте, да — согласился и Волосников и подергал себя за ремень. — Это, я думаю, товарищи, что между Чемберленом и этим убивством на трахте одна линия. Можно сказать, линия Керзона. Линия на подрыв союза крестьянства и рабочих...

Да, конечно, связь между премьером английского правительства Чемберленом и Коромысловым была видна. И премьер там, за морями, и Коромыслов были проникнуты одним — ненавистью к новым преобразованиям в Советской России. Но им, агентам, надо было спешить.

— Никого посторонних не видели? — спросил Костя.

— Сразу бы заговорили, — ответил Антон. — Деревня — это такой ли барабан без палочек.

— Может, есть бывшие белогвардейцы?

Антон и Волосников дружно покачали головами.

— Или кто участвовал в зеленых бандах, может, есть?

Волосников глянул на Антона, и тот снова ответил:

— В бандах тоже таких не было. А вот, по слухам, был Сыромятов у Чашинского озера. Готовилась там банда, ан не вышло ничего. Но был по слухам. Твердо не ручаюсь.

— Это какой же Сыромятов?

Волосников показал рукой на двухэтажный дом с верандой стеклянной, мимо которого они прошли только что.

— А эвон под железом. Мироед Сыромятов-то. Батрака держит Трофима, да еще свояченицу, вроде батрачки тоже, Капитолину.

— Как он отнесся к широкополосице? — спросил Костя.

— Дак как, — начал было Волосников. Антон перебил его:

— Подписал приговор вместе со всеми. Мол, тоже на широком поле хочет со всеми. А я так думаю, против своей воли он. Такой живоглот. Его Демин на сходе спекулянтом назвал.

— На сходе спекулянтом, — оживился еще больше Костя. Да, тут что-то было. Оживились и Вася с Македоном. Зеленый, спекулянт, со слов землемера, отдача так просто земли в общее пользование... Нет, здесь что-то да было.

— Засилье тут, — признался Брюквин, глянув при этом на Волосникова. — Вдвоем мы, а грамоты у нас мало. Я вообще хрест ставлю. Ну, Федя, тот поболе, так все онно трудно. А облагаемые налогом — те грамотные и похитрее. Трудно ему, — кивнул он головой на Федора. И тогда Волосников тоже заговорил:

— Да и сено вить надо, дрова щелкать. Да тесу бы наготовить. Эвон у меня сарай без пола, да и крышу смяло в прошлую зиму. Небом крыта, звездами горожена.

Брюквин разинул рот — доволен, что ли, был рассказом?

— Жена вот в кооператив ушла за леденцом, а малого на меня. Я вот сижу тут про Париж читаю, про премьера Вильсона аль Чемберлена, а малый, поди-ка, замазался...

Брюквин снова разинул рот и опять не засмеялся.

— И то уж, — тише добавил Волосников, — вон Сергей Васильевич Дружинин, инструктор, говорил, что читать надо поболе газет, журналов. А что мне там до Парижа, как мало́е замазалось, поди-ка... А мне надо быть на посту.

Агенты засмеялись, подал голос и Брюквин. Он сказал веско и внушительно:

— Погодь трястись, Федя. Подрастет молодятина, сменит тебя. Та же вон Нюрка Голомесова. Погодь, через годик и посадим ее на твое место. Не бойсь...

— Да я что, — согласился Волосников. — Одно только боюсь, как бы тут уклон советский и партийный не скривить, по делу штоб все шло, как пишется в резолюциях. Да на съездах в Москве. А то почитаешь про съезд, потом подумаешь о своих хомяковских мужиках — и ну, волосья зашевелятся.

— Уклон у вас правильный, — сказал Костя. — Был сход, скоро на широкое поле. Вот и есть это главная ваша задача на нынешнее время.

— Главная, это верно, — согласился облегченно Волосников. — Значит, правильно мы тут командуем?

— Конечно, правильно.

Македон поддержал Костю:

— Неправильно — уездный партийный комитет давно бы поправил вас. Нет этого — значит, верный курс держите, товарищи...

И обрадованный Волосников предложил:

— Айда, товарищи, пить чай ко мне. Жена, может, принесла леденца. Заварка есть, преснухи тоже есть... Хоть и немного, — добавил он тут унылым голосом. Брюквин фыркнул носом:

— Вот уж тут уклон твой не тот, Федор. Какой ты угощей, коль детишек не всегда накормишь. Пусть товарищи пойдут в чайную к Кирьке. Там и сыр есть, и котлету положит Кирька, и чай горяч из куба...

— И все же вспомните, — попросил Костя, — может, посторонние были где-то в деревне. Какие-то разговоры.

— Посторонних мы не видали, — повторил Брюквин, — а вот один разговор слышали.

— Ты про сплавщика? — тут же живо встрял в разговор Волосников. — Ан верно, с того и начинать, может, надо было.

Брюквин прошел к скамье, на которой сидели агенты, подсел, чтобы говорить тише:

— Сплавщик один был как-то у Кирьки в чайной, Сеняга Коноплев. Ну вот. При ем, энто, пришел хозяйский батрак Сыромятова Трошка и накупил еды всякой, селедок там, конфект, папирос. А рассчитался монеткой, заляпанной воском. И сам будто Кирька, трактирщик наш, надумал — будто монетка эта не из марфинской ли церкви. Там была медь, было и серебро. Так можно подумать — не принесли ли Сыромятову эти деньги, а значит, кто-то был. Может, из тех воров?

— Ну, тут с кондачка нельзя тоже, — вставал снова Волосников. — Могла и свеча своя закапать...

— Могла и церковная свеча закапать, — закончил вдруг Македон. Он глянул на Костю, на Васю. Да, тут надо было думать.

— Теперь еще такое дело, — обратился Костя к Волосникову. — Что это за Калашниковы, где они живут?

— Это Калашникова Манька. Она в Острове живет, в пяти верстах отсюда. На бугорке. Самогонщица. За версту увидит подозрительного и потушит змеевик. Никак ее не словит милиция. Баба хитрая, из Москвы два года назад выселенная за шинкарство и притон. Вот купила домишко и живет. Хоть и работает, а шинкарит, да ребят своих, двух парней, обмывает да обкармливает. Ребята из уголовников, по слухам, тоже выселенные. Могут у них и пить вино, и ночевать...

Костя встал, и в это время вошел в комнату Сыромятов. Он остановился на пороге — высокий, прямой, с худым лицом. Приглаживая черную, в проседи, бороду, цокая языком, заговорил:

— Ан не пожелают ли гости чайку у меня отведать, медку, пирогов. Всегда у меня важны гости ночуют. Вот Игнат Никифорович, начальник волостной милиции, из исполкома Илья Ильич Куликов... Не жалуются, всегда довольны. А вы, гляжу, — обратился он почему-то к Македону, может, в нем признав главного, — измучились, пропылились. Заходите — и баньку спроворю. С веничком березовым. И сеновал поспать... Прошу милости...

— Спасибо, — ответил Костя. — Но нам дальше надо идти. Спешим. Но зайти на минутку, посмотреть на ваш дом, зайдем...

Сыромятов попятился сразу, поклонился торопливо и скрылся за дверью.

— Что надумал, Костя? — тихо спросил Македон.

— А зайдем. С батраком поговорим. И с ним поговорим.

Они вышли на крыльцо.

— Ну, что решим? — обратился Костя к своим помощникам. — Какое предположение?

— Я так думаю, — начал первым Вася, — здесь два предположения. Первый: Коромыслов — давнишний знакомый этого Сыромятова. Он и сейчас пришел к нему, принес деньги. И монетка из церкви тоже прошла через его руки. Ну, а если верно монетка закапалась под образком? И что Сыромятов не имеет отношения к Коромыслову?

— Я свое думаю, — вставил Македон. — Надо арестовать и батрака, и хозяина.

— Надо ли сейчас? — сказал Костя. — Хоромов — тот арестовал бы и батрака, и хозяина и стал бы вести допрос. От нас же уходит Коромыслов. Возможно, что мы добьемся признания Сыромятова и батрака, а тот уйдет. Я так думаю: пойдем сейчас к Кириллу, поговорим о монетке. Потом к батраку, его спросим — коль признается сразу, значит, ведем допрос Сыромятова. Признается Сыромятов — значит, берем его под стражу и везем в уезд. Не получится разговор — оставим. А пока айда к Кириллу.

Котлет не было и сыру тоже. Был чай, мягкие баранки, пахнущие остро тмином, и яичница — настоящая глазунья, присыпанная свежим лучком.

Сам Кирилл, пожилой мужчина, в легком халате на голых плечах, повязанный по-женски платком на голове, нарезал за стойкой лук тяжелым ножом. Постукивая, при этом часто взглядывал на агентов, на сидящую за столом рядом с ними девушку-избача, приехавшую только что в Хомяково. Она громко рассказывала своим соседям о том, как наладит здесь первый спектакль по Островскому, как будет учить грамоте здешних крестьян, устраивать вечера в клубе-читальне, потому что народ здесь ничего не знает, кроме сена, коров, покосов и десятин. Она переводила восторженные глаза с Васи на Македона, с Кости снова на Васю. Они слушали ее, улыбаясь, расспрашивая, подшучивая. Она не обижалась на шутки и смеялась звонко, закидывая голову, поправляя изредка темные волосы у висков.

— А вы кто такие? — спросила она один раз, как спохватившись.

— А мы землеустроители, — ответил Костя, — землю мерить будем в разных деревнях.

Она поверила сразу же и даже ахнула восторженно:

— Какая у вас тоже интересная работа.

Да, работа у них была, конечно, интересная, но пока бесплодная. Третий день они идут, и вот только сегодня нащупывается что-то. Костя взял чайник, прошел к стойке.

— Еще чайку? — двинул толстые губы Кирилл и склонился, как толкнул его кто в спину.

— Да, можно еще. И вот что, — добавил приглушенно Костя. — Мы из уголовного розыска.

— Я так и понял, — кивнул Кирилл. — У нас такие ли события...

— День назад Трошка принес монетку, закапанную воском...

— Монетку, закапанную воском? — брови буфетчика полезли вверх. Вот кого надо было немедленно записывать в драматический кружок к этой девушке-избачу.

— Разве не приходил?

—Так ведь приходили многие, и монетки всякие: и в шерсти, и в воске, и, простите, просто в коровьем дерьме. Народ разный...

Летели к Москве самолеты со всех концов Советской России, последние дни смотрели сквозь решетки на американское небо приговоренные к казни на электрическом стуле двое итальянских рабочих — Сакко и Ванцетти, шла переделка полей, и все мощнее становился гул моторов тракторов, росли стены новых заводов, взлетали над реками новые мосты, сияя ажуром ферм.

Но что до всего этого ему, с заплывшими глазками, в засаленном халате. Лишь бы добро не тронули, и лишь бы покой. Да, покой, незыблемый, приютный покой здесь, в глухой деревне Хомяково.

Костя перегнулся через стойку, взял буфетчика за полу халата, подтянул к себе с силой, так что затрещала материя:

— Ты, видно, всю жизнь плутуешь? Неспроста завел свое дело...

— Но позвольте, — забормотал буфетчик.

— Я тебя еще раз спрашиваю, буфетчик, — снова тихо проговорил Костя. — Нам некогда. Два дня назад приходил Трошка?

— Ах да, — буфетчик хлопнул по лбу ладонью. — Это батрак Никона Сыромятова. Принес деньги и одна была закапана воском. Но пустяки какие. Надо же было мне тогда сказать про марфинскую церковь. Мол, не похищенная ли. А тут сплавщик Сеняга Коноплев, пьяница и побирушник. Услышал и начал плести по всему околотку. Но пустяки какие, — покачал он снова головой. — Просто лежали деньги у Никона под образами. У него там и конторка. Приходил ко мне с жалобой потом сам Никон. Виноват, говорю ему. Прости уж за язык. Осудить меня следовало бы за язык. Не умею держать его за зубами...

Да, они уже сговорились. Конечно, Никон приходил к нему и все втолковал. Втолковал, как надо говорить. Убедил его, что есть образа, есть свечи над конторкой, есть огонь и с огня падают и падают жидкие капли воска на монету.

Пришла хозяйка — согнутая женщина, поставила на стойку чайник. Кирилл осторожно подвинул его, глядя в лицо Косте. Рассчитавшись, Костя вернулся к столу. Его товарищи смотрели, как идет по пыльной деревенской улице эта девушка-избач. Кажется, они забыли даже, зачем они здесь, в этой деревне.

— Конечно, — присев за столик, проговорил он насмешливо. — У Васи любимая девушка. У Македона уже внуки скоро, а они глаз не отрывают...

— Да нет, — смущенно засмеялся Вася.

— Они хотели бы, — продолжал Костя, наливая чай в стаканы, — пойти вслед за ней в избу-читальню, почитать там газеты, послушать граммофон.

— Да нет, — теперь сердито отозвался Македон. — Ну, поговорил с буфетчиком?

— А что он может сказать, — пожал плечами Костя. — Вот что, — глянул он опять насмешливо на агентов. — Вам придется пойти к этой девушке, — засмеялся он. — Подите к ней, почитайте журналы, газеты, послушайте граммофон. Отдохните на культурном фронте. А я пойду к этому Сыромятову.

Агенты вскинулись на него.

— Ну да, — ответил Костя, — потолкую немного и приду к вам.

— Но, может, всем?

Костя оборвал Македона:

— Надобности нет всем...

Он поднялся, вышел из трактира. Прошел назад к сельсовету. Возле дома Сыромятова щелкнула калитка, и на улицу с корытом вышла девушка, в легком платье, переваливающаяся смешно с боку на бок. Вот она поравнялась с Костей и «закинула глазки», как говорят в деревне. Будто безразлична к встречному, но все видит.

«Дочь, значит, Сыромятова», — подумал Костя. Он прошел палисад, завернул за угол и увидел в темноте сарая белое пятно рубахи. Парень все еще возился с сеном. Оглядевшись, Костя перепрыгнул палисадник и быстро прошел за амбаром и деревьями к сараю, вошел в жаркую сенную духоту. Парень обернулся — лицо его было потно и красно, волосы растрепались.

— Ну, здорово, Троша, — проговорил Костя, подходя близко.

— Здорово.

— Один работаешь?

Тот кивнул головой, недоумевая, видимо, и пятясь даже.

— Никто в гости не приходил в дом?

Испуг появился в глазах батрака. Он еще дальше отступил от Кости и все не отрывал от него глаз.

— Ну, что молчишь? — спросил уже строго Костя.

— Откудова знать мне? — угрюмо сказал парень. — Чего тебе тут надо? Чего влез?

— Я из милиции, — пояснил Костя. — А для кого ты ходил в трактир, покупал еду и папиросы? Одна монетка была закапана воском...

— Не знаю я никого, — вдруг с яростью даже закричал батрак, — никого не видел и никого не знаю. И не мешай мне тут работать. Хозяина спрашивай.

Послышались осторожные шаги, и в сарай вошел Сыромятов с вилами. Он оглядел батрака и Костю, спросил:

— Поглядеть, как сено вьют?

— Да, — ответил Костя. — Сам я деревенский, давно не видел такой работы.

— А может, спросить насчет монетки? — сказал неожиданно Сыромятов. — Мол, не ворованная ли она была?

— Да и это есть.

Сыромятов усмехнулся, покачал головой:

— Ну и деревня, слух дойдет скоро до Москвы, поди. Из Москвы приедут и ко мне в сарай....

Он воткнул вилы в сено, вроде хотел кинуть охапку и замер, положив руки на черенок. Лицо было спокойно, но за многие годы работы в розыске Костя научился угадывать чувства людей. Выдавали трясущиеся губы, бегающие глаза, шаркающие ноги, вздрагивающие пальцы, нервный поворот головы, когда человек будто ждет появления еще одного человека, нервный смех, выкрики, плевки. В этом, кажется, все было спокойно, недвижимо, лицо-икона, но руки... Они выдавали его. Они сжали черенок с такой силой, что казалось, кожа сейчас лопнет.

— У меня деньги хранятся в конторке. А над конторкой две иконы. Одна Николы-победителя, другая Гурия Варсонофия... Под обеими свечи стоят. Когда нет керосина, зажигаю свечи, чтоб помолиться. Каплет, разве за молитвой увидишь, как каплет воск. Когда молишься, мирское забываешь...

— Когда молишься, мирское забываешь, — повторил Костя. Такую поговорку, помнится, говорила его мать.

— Может, зайдете в дом? — предложил Сыромятов. — Перекусить.

— Только что из трактира.

— А то кваску. Квасок отменный. Зашибет до слез. Дочка — мастерица.

— Разве, что кваску, — согласился неожиданно для себя Костя. — Отчего же.

Он шел следом за Сыромятовым, смотрел в его сутулую спину, в этот затылок, набыченный, заросший пегими волосами, и думал, о чем ему говорить с этим человеком, у которого, может быть, ночевал Коромыслов. О чем? Поймать его «на мульку»? Поймается — ладно, не поймается — чего доброго, будет все знать этот хитрый и тонкий мужик. Передаст Коромыслову, а Коромыслов, может, где-то недалеко. Так и не решив, поднялся наверх в комнату, присел за стол. Сыромятов звякнул дверцей шкафа, снял половничек, облитый эмалью — по эмали светлые птички и диковинные кустики. Зачерпнул в ведре квасу, поставил на стол:

— Со слезой...

Бил квас в тело уксусом, обжигал, туманил глаза.

— Верно, отменный, — сказал Костя, отставив ковш. — Продрало здорово. А что иконы завешены? — спросил, кивнув на стену, на белые занавесочки.

— Так время такое, — ответил Сыромятов, присаживаясь, выложив на стол портсигар. Пальцем с желтым ногтем ловко колупнул крышку. — Причаститесь папиросочкой...

Проследил, как Костя вынул папиросу, сам чиркнул зажигалку, поднес к папиросе. Костя закурил и пристально глянул в узкие глаза. Сыромятов не дрогнул, не шевельнулся тревожно, даже чуть усмехнулся.

— На первом месте сейчас Ленин, — проговорил он. — Вот надо только его тоже окладом писаным обвести.

Он встал, подошел к занавесочкам, сдернул их. Иконы засияли. Резные футляры заставили Костю удивленно вскинуть брови:

— Да, кто-то работал. Красота.

— Работали мастера, — ответил Сыромятов.

— Дорогие, наверное, иконы?

— Да свои деньги платили, — ответил, возвращаясь к столу, хозяин. — У нас все свое. Нажитое своим по́том. Вот читаю в газетах — там выслали богачей, там вот отобрали. Мол, нажито на поте трудовом и чужом. Батька мой вот этот дом, например, на своем горбу. Сам бревна пилил, сам сплавлял, сам с братьями день и ночь, можно сказать, топором и пилой. Дранку сами стегали, кирпич лепили. Все своим хрипом... А вы вот пришли в деревню и думаете, что нажил Никон Сыромятов дом через воровство какое, через эксплуатацию, как пишется в газетах «Беднота», — кивнул он на этажерку. — Читаю. Грамотен... А ведь и отберут, — вдруг сказал он. — Как у батмановских мужиков. Отберут и не чихнут. Да вон как землю отбирают. И не моргнут...

Костя затянулся дымом и все смотрел пристально на Сыромятова.

«Сказать или не сказать? — билась мысль в мозгу. — Оглушить его сразу. А впросак если?»

— Вот вы мне скажите — все идет к равенству сейчас. Ну, меня выселят из дому и дадут, скажем, хатку, как у Федьки Волосникова. И другие так же будут жить. Дак ведь равенства все равно не будет. Те же наркомы наши не поселятся в такой вот развалюшке. Позорно же, кто же их тогда уважать будет. Чай, в Москве послы всякие...

— Послы, — согласился Костя. — Смотреть будет новая власть, как распорядиться в будущем жизнью. Смотреть, прикидывать. А кой-кто за наган да в спину.

— Это вы насчет землемера?

— Да, вот убили жестокие люди. За добро.

— Как тут сказать, — медленно протянул Сыромятов. — К нему жестоко, а он тоже ведь жестоко. Вы вот тоже жестокие бываете. Раз — завернули руки за спину зимогору и мазурику.

— Мы за преступление...

— Как тут сказать, — вдруг усмехнулся Сыромятов. — У нашего мужика Бухалова такой ли кус земли отобрали в общий кус бедноте. Это что — не преступление? Ну, вы партийный человек, и я знаю, что вы ответите. А в душе-то согласны со мной, что несправедливо поступили. Бухалов-то на моих глазах был голь-шмоль, а хрипом тоже своим...

— У нас разный взгляд, — поднялся Костя. — Нам друг друга не убедить.

— Может, пойму, коль еще поживу маненько, — смиренно проговорил Сыромятов, подымаясь тоже из-за стола. — Может, еще кваску?

— Спасибо, — ответил Костя. — Искать нам надо убийц землемера, некогда распивать да рассиживать.

И он быстро и твердо глянул в глаза Сыромятову, и опять так же тверд и спокоен был взгляд этого зажиточного деревенского мужика. «Да, конечно, он готов к ответам. Он готов ко всяким ответам. И говорить с ним о Коромыслове пока не следует. Пока не следует», — повторил про себя Костя, спускаясь с лестницы.

У калитки он сказал только:

— Может, еще придется свидеться, снова попрошу квасу...

— Да хоть ночью, хоть днем, — воскликнул как-то злорадно Сыромятов вслед. — Милости прошу...

За калиткой снова встретилась девушка и опять «закинула глазки», а губы надулись как-то странно и капризно, точно она обиделась на Костю. Вдруг хихикнула за его спиной. Эта, значит, далека от всего, что происходит в ее доме, живет своей девичьей жизнью.

Костя свернул к избе-читальне, нашел своих товарищей сидящими на ступеньке, послушно читающими свежие газеты. Стояла и смеялась беззвучно в дверях эта восторженная девушка-избач.

— Вас только не хватает... Что хотите почитать?

— Да ведь некогда уже, — ответил он, улыбнувшись ей. — Пора в дорогу...

На улице, по дороге к околице, он быстро рассказал о Сыромятове, о разговоре с батраком.

— Так их надо задержать обоих, — загудел Македон. — Чего мешкать?

Даже дернул за рукав Костю.

— Да, — сказал задумчиво Костя. — Хоромов так и поступил бы, наверное. Арестовал бы обоих. Только ты прикинь, Македон. Ясно, что Коромыслова или Сахарка в доме у него уже нет. И потом — добьемся ли мы сразу признания, а время-то уходит. И уходят налетчики. Им надо скорее скрыться из уезда, из губернии. И нам надо в Остров, надо узнать, что за человек шел вечером по направлению к дому Калашниковых. А Сыромятов?..

Он помолчал, разглядывая растерянное лицо Македона, как видно, не согласившегося с ним:

— А Сыромятов будет наш. Он никуда не денется. Пусть будет спокоен. Пусть полагает, что мы одурачены им, что он хитрее и умнее нас.

Места здесь были уже близкие к городу — больше троп, и они стали шире, частые следы колес телег, ряды стогов сена, видных издалека, берега реки, в которых то тут, то там бреши от вырубленного на корзины ивняка. И частые деревни, одна сменяющая другую, народ в них уже менее любопытный и встревоженный. Снова спрашивали тех, кого догоняли или кто встречался на пути. Объездчик, с черным загорелым лицом, на лошади. Крестьянин на подводе — сотка из кармана, сапоги с оторванными подошвами, картуз на затылке, сонное раскисшее лицо, глухой кашляющий голос. Парень, бритый наголо, может, новобранец. Какие-то парни в солдатских гимнастерках, с чемоданами, может, на побывку в родные деревни.

Костя понимал, о чем думают его товарищи, идущие следом за ним, но молчал, и они молчали, видя его угрюмое лицо. Невдалеке от деревни Остров в лугах они заметили стадо. Два пастуха сидели на пнях, свесив с плеч кнуты. Может быть, пастухи что знают — у них на виду и дорога, и берег реки.

— Вася, — сказал Костя, — надо расспросить.

Тот кивнул, быстро сбежал по кустарнику в низинку, запрыгал через межи, оставшиеся после когда-то бывшего здесь поля. Они присели на кучи сохлого ивняка, глядя вслед Зубкову. Вот тут не выдержал Македон:

— А может, стоило все же допросить Сыромятова?

— Что толку пока, — ответил ему Костя раздраженно. — Да и не наше дело вести допрос, в общем-то. Перфильеву тут будет работа. Но я верю, — вдруг сказал он, повернувшись к Македону, и увидел на его лице сочувствие. И это сочувствие разозлило. — Верю, что выйдут где-нибудь! Должны выйти. Они натворили кучу дел! Не уйти им так просто, понимаешь, Македон. И погоня наша правильная.

— Да я верю тебе, — вяло буркнул Македон. — Только с какими глазами явимся если к Ярову?

Нет, он не верил. И Костя даже выкрикнул:

— Ну хорошо, а что же — разве все дела мы раскрываем там, в губрозыске? Бывает, что преступники уходят, уходят с кражами, с убийствами. Уходят, потому что мало у нас людей, не хватает розыскных собак, нет еще налаженной техники. Что же с нас спрашивать здесь?

— Тут другое дело, — все так же хмуро ответил Македон. — Мы самые опытные в губрозыске считаемся. Кому как не нам раскрывать. Приедем — что скажем молодым агентам? У кого же им тогда учиться?

Вот как! Костя даже выругался, вскочил, сбежал по круче к реке. И когда заплескал водой, увидел, как дрожат руки. Да, что скажешь Ярову, если снова исчезнет Коромыслов? Молодых агентов им нечего стесняться: пусть поработают столько же. И Яров пусть бегает привычно по кабинету, выкрикивая слова упреков, хватаясь за голову, размахивая кулаком, теребя свою немыслимую, не идущую ему бородку. Он будет сидеть и покорно слушать. Что же, раз так вышло. Но будет мучить его Коромыслов. Незадержанные преступники мучают агентов. Они снятся им по ночам, они встречаются на улицах, в трамваях. Они заставляют резко оборачиваться, вскакивать вдруг в кинотеатре, протискиваться в толпе на толкучке. Конечно же, Коромыслов знает, что за ним погоня. И он снова будет доволен, потому что в который раз уйдет от губрозыска...

— Костя, айда-ка сюда, — послышался вдруг взволнованный голос Македона. Взбежав снова на бугор, Костя увидел, как Македон тянет руку в луга — а там, по межам, подпрыгивая мотыльком, летел назад Вася. Он размахивал рукой, он что-то, наверное, кричал. Оба — и Македон, и Костя — неотрывно глядели на него. Да, была какая-то новость. Пастухи на кого-то указали. Наконец-то! Неужели что-то сказали ценное? У Кости даже руки опустились, и захотелось сесть снова на этот пахнущий дымом ивняк.

— Неспроста это он, — проговорил Македон, оглянувшись на Костю.

— Неспроста, — ответил Костя, шагнул вперед к кустарнику, протянул руку продравшемуся с хрустом Васе. — Ну что?

— Часа два тому назад прошел берегом парень, курчавый, в лаковых сапогах. Шел к Судилову. К селу. Там сегодня отпевание. Какая-то девица утонула в реке.

— Ну что же, — это Сахарок, — проговорил Костя. — Курчавый — это он, Сахаров.

Он положил руку на плечо Васе:

— Давай в Судилово. Возьми если его под наблюдение. А мы к этой Калашниковой на минуту, поговорим и ходу за тобой. Ну, живо!

Вася кивнул и быстро скрылся в кустах снова. Они же спустились к берегу, перешли лаву и поднялись по косогору. И услышали звуки музыки. Играла гармонь. Доносился негромкий, вялый голос гармониста:

Вот и он сам, на ступеньке дома, голый по пояс, босой, кудрявый. Мутные глаза уставились на агентов. Отложил аккуратно гармонь, поднялся и попятился от идущих по ступеням агентов.

— Куда Сахарок пошел, парень? — спросил Костя, придерживая его за ремень на штанах. — Погоди, куда ты? Мы — из милиции.

— Из милиции, — закричал вдруг парень. — То и дело теребят нас.

Открылась дверь, появился второй, видимо, старший, потоньше и с редкими волосами. Глаза сухие и трезвые, взгляд настороженный. Этот был одет уже, чтобы куда-то уйти, — сапоги почищенные, рубашка застегнутая, куртка, в каких работают грузчики. В руке кепка с широким клеенчатым пояском. Он оглядел агентов, тоже понял, кто это такие.

— Покою нет, — сказал он нелюбезно. — Тут хоть в петлю. Чуть снесла курица яйцо, так к Калашниковым...

— Значит, заслужили, — ответил Македон и спросил: — Так куда пошел Сахарок?

— Не шейте нам уголовных, — проговорил старший. — Где-то прошел Сахарок, а мы при чем. Вон сейчас с младшим уходим в Рыбинск грузить хлеб с барж. На неделю на целую подряд выпал.

— Значит, не был? — спросил Костя, поднявшись еще выше на ступеньку, глядя в глаза старшему. Тот отвернулся, сплюнул:

— Сказано...

— Вот что, Калашниковы, Сахарок идет с целой бандой. За ней такие дела: ограблена кооперативная лавка, ограблена церковь, убит землемер Демин, а это уже политическое дело...

И после этих слов распахнулась дверь, появилась на пороге теперь сама Калашникова — невысокая женщина в синей ситцевой мужской рубахе с длинными рукавами; наверное, надела первое попавшееся под руки. Волосы были раскинуты, и она придерживала их от ветра. Она была еще миловидна — с приятными ямочками на щеках, серыми глазами.

— Нам нужен Сахарок, гражданка Калашникова, — сказал Костя. — Сыновья ваши его в доме не видели. Может быть, и вы не видели? Может быть, и вам хочется, чтобы сыновья сели на скамью как соучастники банды Коромыслова?

И эта фамилия как ударила женщину — она опустила плечи, прижала руки к груди молитвенно, неотрывно глядя при этом на Костю и Македона. Проговорила — и отчаяние звучало в ее голосе:

— Да пусть они пропадут все... Пусть пропадут. Был здесь Сахарок. Вчера пришел, ночевал в сарае, вино пил. Слышала я, как говорили они. Про Москву, про Дорогомилову заставу, про воров с Марьиной рощи. Знакомые у них воры.

— Матка, — сказал угрожающе старший, — ты куда нас затягиваешь, в легавых?

— Я отвечу если, — сказала она. — Только слышала, как вы говорили. Я не спала ночь. Вы снова уйдете к блату, я слышала все...

— Заладила, — пробурчал младший. Он присел на ступеньку, взял снова в руки гармонь, но не заиграл, а только стал гладить кнопки. Старший стоял, смотрел на мать все так же угрожающе, но молчал. И это молчание ободрило Калашникову, она заговорила уже спокойнее:

— Вот с ними приехала. Дом купила, живем хорошо. Работают парни в Рыбинске на «паузках», ну, на разгрузке барж. А то на железной дороге. На свои деньги одеваются, к блату не идут. Хоть и плетут вокруг нас и то и это. Чуть что — сразу на нас, мол, они, Калашниковы. И на меня плетут, будто самогон торгую. Верно, варю брагу — что я, не имею права? У нас не город, магазина нет. А парням надо выпить после работы или в праздник. И человека прохожего — попросит — угощу. А не шинкарка, как говорят... И не воры у меня ребята.

— Мать, — уже ласково и грустно протянул младший, — что ты завелась. Это же милиция. Она слову не верит.

— В Судилово пошел Сахарок? — спросил Костя. — Это точно?

— В Судилово, — подтвердила мать. — Там девица Ефремова Лидея утонула, двадцати лет. Вошла в реку будто бы с девочкой малой на плечах. Как закричит вдруг, а что — не поняли на берегу. Девочку кинула назад, а сама под воду ушла. Бросились за ней, ан только на третий день нашли. Какая-то нечистая сила, считают тут, свечи ставят в церкви, молятся и боятся близко к реке даже подходить. Пошел на отпевание Сахарок ваш. Пьяный он очень был, кричал громко. Вот и слышала.

— Ну, спасибо вам, Мария, как вас по отчеству?

Она засмеялась, покачала укоризненно головой:

— Да меня никто здесь по отчеству. Просто Манька Калашникова...

Костя оглянулся на братьев:

— О чем говорил с вами Сахарок?

— Про Москву...

— И только?

— Ну еще, что сбежал он из поезда на ходу и как вот теперь собирается в Рыбинск.

— Про друзей своих не упоминал?

— Нет, — покачал головой старший. — Говорил, что один он шел. Это хоть сведите нас вместе, правду говорим... — Он надел кепку. — Так можно нам в Рыбинск-то?

— Отчего же, — ответил Костя. — Пока можете идти...

Парень удивленно уставился на него:

— А протокол, допросы? Хоромов вон к Желтому морю обещает всякий раз. А где оно, мы и не знаем.

— Да оно же за Китаем за самым, — улыбнулся даже Македон. — Плавал я там на своем «Баяне» до японской войны. Никакое оно не желтое, ну, мутное только, ила много от рек китайских бежит в море. Вот и зовется. Я матросом служил в дальневосточной эскадре.

— Может, чайку или бражки? — вдруг сказал младший. — Я-то погодя пойду. Через пару часов. Могу и угостить...

— Нет уж, — сошел с крыльца Костя. — Нам не до бражки. У нас ведь свой хлеб.

— Да уж, — проговорил как-то задумчиво старший, — конечно, у вас свой хлеб.

Они снова спустились к лаве и только на середине ее, над рекой, услышали снова звуки гармоники и такой же вялый и равнодушный голос младшего:

Камень возле церковной ограды, на который сел Костя, был раскален солнцем, как чугунок с картошкой, который только что ухватом вытянула из печи стряпуха. Костя поерзал, вжав лопатки в выбоины кирпичной стены, стал ждать.

Македон забрался на телегу, стоявшую возле старого дуба с такой густой листвой, что она закрывала полцеркви с ее куполом и зачернелой, засиженной птицами колокольней. Он сидел и мирно разговаривал со стариком, лежавшим на охапке травы. Вася стоял на паперти среди нищих, что толпились возле дверей. А Сахарок был в церкви, как успел выяснить Вася. Сахарок сейчас стоял в толпе и слушал отпевание. Может быть, ему была близка та покойная, или же захотел помолиться богу, или же там, в толпе печальных людей, в это время шарил по карманам.

За стеной, на погосте, меж крестов и склепов, тоже бродили нищие и странники, и голоса их, невнятные, безумолчные, напоминали воркотню голубей на колокольне.

Из приоткрытой двери церкви источался ладанный чад, слышался гулкий бас попа, бормочущего над покойной. Виднелись спины, виднелись платки, картузы мужиков. Свет дня, проливаясь из решетчатых узких окон в алтарь, высвечивал оклады икон, серебром отделанные, а лики святых оставались в тени и были незаметны. Возле церкви бродил праздный люд: старухи с полевыми цветами, нарванными неведомо для каких покупателей, пьяные старики, босоногие ребятишки, назойливые, как мухи. Около ограды съехались табором подводы, и лошади мотали головами, доведенные до отчаяния мошкарой, дергались то и дело, и тогда оглобли трещали, скрипели натужно колеса, и откуда-то с другой стороны ограды, от тени деревьев, неслось пьяное и ленивое:

— Н-но, дьявол, пождать не можь... Счас отпоют, и поедем.

Из-за ограды, покачиваясь, вышел какой-то старик — из карманов его пиджака выглядывали «налепыши», большие восковые свечи для церковной службы. Он неторопливо поднялся по размозженным каменным ступеням, скрылся в притворе. Эти восковые свечи, как видно, купленные церковным старостой где-то в ларьке, заставили вспомнить о монетке, испачканной в воске. Привиделось лицо трактирщика. Вот он подкидывает ее, осматривает с подозрением: «Не из церкви ли она?»

Нет, неспроста этот воск в доме костлявого. Из церкви она, конечно же.

Костя пошаркал спиной, прогоняя нервный зуд во всем теле, прогоняя беспокойство, которое всегда являлось, когда надвигался момент взятия преступника, и оглянулся, уловив хор голосов. За селом, в овраге, за низким забором, дымил кирпичный заводик. Видны были головы кирпичников. Они то подымались, то опускались. Месилась глина для будущих кирпичей. Ходили по яме мужики и бабы и пели, складно и хорошо:

И захотелось Косте к ним, туда, в эту мягкую, липкую яму, ходить тоже заложив за спину руки, распевая эту забавную песенку. Он ругнул себя и опять пошаркал спиной об ограду, ощутил холод. Похоже, там, за ней, меж крестами и склепами, бурлила черная ключевая вода, подымалась к этим вот железным и острым прутьям.

Появился церковный староста уже без свечей-«налепышей». Сам с собой заговорил:

— Красивая была да ласковая. А вот не помиловала и ее кара божья, утянула — и баста... Хоть урод, хоть в прелестях, вроде цветка... И-эх, едрена голень...

И глянул на Костю. Костя отвернулся, уставился на вывеску над парикмахерской. Крупными буквами было написано по железу: «Парикмахер по свадьбам и вечерам. Стрижка, бритье губ».

Прочитав, он провел себя по щеке — подумал: тоже бы побриться, не догадались у Волосникова попросить бритву. И Македон в щетине, и Вася.

Прокатила подвода с мешками, подняв пыль, ею заслонив паперть и Васю, и тут же послышалось:

— Выносят, выносят...

Старухи с цветами проворно прыснули в стороны, затихли сразу мальчишки, до того валявшиеся в пыли вроде бродячих щенков. Из открытых дверей выдавились слушавшие отпевание. Похоже, все они там в церкви причастились сладким вином и теперь вот вытирали губы, переводя дух от крепости этого вина. Навстречу им вкатилась с площади толпа — шумная, взмахивающая руками, теснящаяся с упорством и нетерпением.

В такой же день уносили мать Кости — было тоже сонно и душно, и небо чернело, вились ласточки над колокольней, причитали голуби, ныли нищие, и крышка гроба выплыла на дорогу, как перевернутая лодка...

Но вот и Сахарок среди всех в толпе, а рядом Вася и его рука на локте Сахарка.

— Давай выходи, — услышал Костя голос Васи. И Вася, и Сахарок спустились по ступеням на площадь, все так же, как два приятеля. Точно дурно стало в церкви Сахарку от ладанного духа, от шмелиного бормотанья попа, от одеколонной и нафталинной духоты — вот и повел его приятель в холодок, под дуб, может быть.

Сахарок невысокий, ладный, в коричневой драной рубахе без пуговиц, курчавый мелкий волос, как у цыгана. И лицо смуглое, симпатичное, скалящееся весело и пьяно, ничуть не встревоженное, беспечное. С улыбкой смотрел он на Васю, а тот, клоня голову, спросил его:

— Где волостная здесь милиция, знаешь?

— Это зачем же? — ответил Сахарок. Да и голос у него тоже был весел и беспечен. — Ремни там с меня вить, что ли? Или корзины плести?

Он на какую-то долю резко обернулся — движение карманного вора в толпе, взявшего солидную «кису» у зазевавшегося гражданина и собирающегося юркнуть в толчею. И увидел за спиной Костю, с другой стороны на его плечо положил руку Македон. Рука была тяжела и властна, так что Сахарок слегка было рванулся и тут же увял, и в глазах угасла веселость.

— Не за того приняли, граждане, — закричал он в толпу, шарахнувшуюся в стороны разом, хотя ни криков, ни выстрелов не было. — Клянусь словом порядочного человека.

Костя подтолкнул его, и тот со смиренностью послушника пошагал вдоль ограды.

— Где ты с порядочными сидел? — донеслось из толпы насмешливое.

— Из конокрадов, поди, — вставил другой.

— А то и по Ванюшке слезы, — добавил еще кто-то задумчиво. — Может, и он энта полоснул. Ишь шустрый какой, сапоги лаковы...

Сахарок обернулся и оскалил зубы по-собачьи, и хрип горла был схож с коротким собачьим рыком.

Они собрались в кабинете начальника милиции уже соседней с Хомяковым волости и молчали. Македон, закатав рукава верхней тонкой, из сатина, и нижней матросской рубахи, растирал локоть — зашиб, спрыгивая второпях с подводы. Вася вроде бы безучастно смотрел в открытое окно во двор, заросший акацией. Костя привалился к холодным изразцам высокой печи с медными крышечками отдушин и разглядывал сидевшего посреди кабинета на стуле Сахарка.

— Так кто же очистил лавку и марфинскую церковь? — спросил он. — Где деньги, материя, часы, папиросы «Сафо», порошок зубной «Калодонт»? Вино, понятно, выпили. И пряники съели. А вот вещи?

— Откуда мне знать, — улыбнулся Сахарок, его глаза сощурились, он оглядел агентов, пожал плечами. — Прыгнули из поезда, признаюсь. Шли ночью, прохладнее потому что. Днем спали в ямах у костра.

— Так мы и поняли, что вы по ночам, вроде коростелей, бежите. Только не прохлада, а чтоб люди не видели.

Сахарок подвинулся на стуле, но не отозвался, тряхнул копной черных волос.

— А землемера кто? — спросил Костя. Но не ожидал, что так встрепенется задержанный.

— Это мне не клепайте! — закричал он, вскинув голову, подавшись вперед. — В Рыбинске лошадей увел с базара, признаюсь. Одну бросил посредь улицы, а другую отвел к девкам, к татарской церкви. Там у них в комнате за печь поставил. Потеха... Стоит и жует их сенники, а они визжат...

Он ухмыльнулся, но молчание прогнало ухмылку, заторопился:

— А то сопру с телеги на базаре что-нито. Бидон молока или стяг мяса. Веселый я человек потому что. А землемера не трогал...

— Откуда узнал, что тронули землемера? — спросил теперь Вася. — Не покойная сообщила в церкви?

— В церкви услыхал. Не от утопшей, а от живых людей. Не меньше, чем про утопшую, болтали там, в церкви-то. Мол, с попом аль без попа понесут того землемера на свое место?

— А кто же тогда? — опять задал вопрос Вася.

Сахарок быстро глянул на него, опустил голову. Руки сцепились на заляпанных краской штанах. Похрустел пальцами — нет, волновался Сахарок. Не было ему весело, хоть и скалил поминутно свои крепкие и белые, не по уголовной жизни, зубы.

— Слыхать слыхал, а кто — не указали. А иначе ответил бы. Что мне. Я же понимаю, что это ваша работа...

— Скоро понесут и землемера, — проговорил Костя. — Как эту вот двадцатилетнюю. Хотел он хорошей жизни людям, а его за это ножом в бок. Так кто же его?

— Откуда мне ведать, — отозвался со злобой Сахарок. — Ищите...

— Да, будем искать, — буркнул уже Македон, раскатывая назад рукава рубахи. — Не твоя это забота.

— А что же я тогда сижу здеся? — вдруг с радостью вскричал задержанный. — Тогда выносите суд за лошадь, которую у девок оставил.

— А почему из поезда прыгал? Коромыслов, что ли, повел за собой?

Сахарок покосился на Васю, говорившего эти слова, втянул воздух ноздрями, тихо сказал:

— Там я вместе со всеми... От сыщика уходили.

Костя прошел к столу, сел, достал из кармана карандаш, четвертушку бумаги. Сахарок поджал ноги, сказал, снова веселея.

— А вас, гражданин начальник, я хорошо знаю. По одному делу меня держали там, у вас в губрозыске. В ночлежке «Гоп» вы меня вытаскивали из-под нар. Будто я с мужика сапоги спер. Отпустили потом, потому как сапоги те я в карты выиграл у мужика, а он пожаловался. Вошли вы в мое тогда положение, отпустили...

— И сейчас надеешься? Ну, хватит, — устало сказал Костя. — Передохнуть нам надо. Третьи сутки идем за вами.

— А что рассказывать?

— Как бежал из поезда. С кем бежал. Ну, с кем мы точно знаем: Захарьинский, Коромыслов.

— Это какой Коромыслов?

Сахарок оглядел агентов, вошедшего начальника волостной милиции — высокого парня, перепоясанного портупеей, в синих ярких галифе.

— Там он под фамилией Казанцев, а на деле Фока Коромыслов, которого не можем отыскать с двадцать третьего года.

— Не знаю. Казанцев был с нами. Раньше не знавал я его. Не встречались ни в шалмане, ни в тюрьме. И на стреме при нем не стоял.

— Рассказывай! — снова потребовал Костя. — Как брали церковный «воздух»? Как очистили лавку? Как убивали землемера?

Сахарок вскинул руки, как защищая лицо от удара кулаком. Поддерживая стул, перебежал к столу, сел и близко глянул Косте в лицо:

— Не убивал я землемера. Вот те крест...

Перекрестился и снова уставился на Костю, ожидая, что появится на его лице: поверит ли словам или нет.

— Не за кражу бидона с молоком мы тебя взяли, Сахарок, — сказал Костя, записывая дату этого жаркого июльского дня. — Церковь, магазин, землемер. Полная катушка ниток.

Сахарок ударил себя в грудь кулаком, закричал с тоской и яростью:

— Не убивал, хошь чем поклянусь. Вешайте вот счас, все одно в петле то же скажу. Что в Рыбинске — было дело с лошадью, в магазине был и в церкви тоже. А землемера не знаю.

— Где духи, шелк, часы, взятые в магазине? Где деньги из церкви? Куда девали? И где твои дружки? — вот что нам надо знать, Сахарок, да побыстрее. Выкладывай, для тебя же польза.

И Сахарок вдруг сдался:

— Вроде как на хуторе у Янсона духи. Федя ходил туда.

— Кто такой Федя?

— По Рыбинску знакомый.

Сахарок покосился на открытое окно. Оттуда послышался топот ног и долгий визгливый мужской голос:

— За ляжку он, за ляжку. Сволота этакая, раз не продал за его цену, он ее за ляжку, угнать чтобы это...

Стучали шаги внизу, кто-то смеялся, катила тележка то ли во дворе, то ли по деревянному тротуару, закрытому тенью от деревьев и кустов остро пахнущей акации. Сахарок потер лицо, проговорил торопливо:

— Люблю смотреть, как щупают мужики ляжки лошадям. В ляжке у нее вся сила. По ляжке и ход лошади. Коль жидка...

— Тебя про дело спрашивают...

— А меня понесло к церкви, — как не расслышав голоса Кости, продолжал уныло Сахарок, и все крутил головой, и все присматривался к открытому окну, за которым лежала потерянная уже им солнечная, жаркая свобода.

— Бабка мне толковала, будто придет время и объявится Христос возле церкви. Выносить вот будут покойника от молнии, аль от воды, аль от змеи или петли, а он подымись вместо покойного, встань в гробу на плечах носильщиков и скажи: «Вот вам и Христос. Что вам от меня надо, народ? Вы молились на меня, и я пришел с милостью небесной. Что вы хотите? Что будете просить?» А я бы упал на колени, выпросил бы крылья от ангелов, чтоб над землей летать, над всеми чтобы высоко, чтоб люди как муравьи подо мной... И вот как отпевают где — так бегу, сил нет. Бегу, и стою, и жду. Знаю, что плела сказку моя бабка, а верю. Жду, что вот сейчас и вправду встанет кто-то, руки свои вытянет к народу да еще головы станет гладить.

— Хороша сказка, — похвалил Костя. — Ну, послушали, и ладно. Расскажешь потом кому-нибудь там, в допре. А сейчас нам не Христос нужен, а Захарьинский, Коромыслов и кто еще был.

Сахарок почему-то улыбнулся, может, снова вспомнил что-то забавное.

— Глушня слышит плохо. Предупреждал, что без команды будет стрелять. Браунинг у него. Новожилов еще был, — признался он. — Я с ним в Красном Холму повстречался в первый раз. Потом в Рыбинске на Вшивой горке пиво пили. На одной койке ночевали в Талгском подворье возле монастыря. У него девка есть, белая такая. Улькой зовут. Видите, ничего не таю. Как на духу. Запишите это, гражданин начальник.

— Сами к нему пришли или он вас ждал?

— Как идти на тракт, так к нему зашли. Он у одной бабы на квартире стоит, слоняется по свету белому, в «марафетку» играет на базарах, перепродает...

— Приметы его?

— Такой светлый, румяный, красивый. Лет двадцать пять, как и мне. В сапогах хромовых, в тужурке, в кепке.

— Коромыслова знал раньше ты сам?

— Коромыслова не знаю, — быстро ответил парень и отвел глаза. Задвигался на стуле, подпирало его беспокойство, заставляло шмыгать носом, ширкать сапогами по деревянному полу.

— Ну да, Коромыслов не Новожилов. Можете в одну камеру сесть...

Сахарок снова вскинул голову, и в синих глазах мелькнула неприкрытая тревога. Он вытянул шею, стал говорить поспешно, как боялся, что, остановись он хоть на мгновение, его прервут, не будут больше слушать:

— Казанцев Федя с нами был. Он верховодил.

— Значит, Федя он? — прервал его Костя. — Ну, давай, давай. Пусть будет Федя, нам-то все равно, какое у него имя. Их у него десяток, наверное, перебывало за эти годы. Он это на тракте с ножом?

— Он, — признался Сахарок. — Он резнул, а Глушня лошадь не удержал, сбила его лошадь оглоблей. Тут разорался Федя. И велел всем в разные стороны. И рассыпались мы кто куда. Я вот задумал повидать Серегу Калашникова. Знаю по Москве, по Марьиной роще. Веселые там воры живут, в лаковых сапогах тоже ходят... На Дорогомиловке, на «малине», песни певали...

— Это — «Сыпь, моя гармошка, сыпь, моя частая»? — спросил Костя.

Сахарок криво улыбнулся:

— Была и такая там песня. А больше пели: «И зачем я на свете родился».

— Договорились, где встретитесь с Фокой? Ну, с Федей...

— В Рыбинске.

— Место?

— Может, на ярмарке... У балаганов, знать... Или на пристани... точно место не сказал Федя.

Костя оглянулся на начальника волостной милиции, на товарищей. Надо было тотчас решать: или в Рыбинск, или же возвращаться на хутор Янсонов.

— Ну, ладно, — оглянулся Костя на Сахарка. — А хозяев хутора, Янсонов, ты видел?

— Нет, не видел, — опустил руки на штаны Сахарок, посунувшись устало к полу. — Хозяину будто много лет, старик уже, а она молодая, высокая.

— Ну, посмотришь. Побываем вместе с тобой на хуторе.

Костя посмотрел на агентов и только тут понял, как они устали. Позади у них был долгий путь, многие версты под солнцем, гнилые болота, эта едкая и жгучая гнусина вроде паутов, комаров, мошкары. Они бы рады засесть в столовой, взять дымящееся первое, которого они не видели все эти дни, — одна сухомятка да чай у сплавщика, у Кирилла, в чайной. Пообедать да выспаться на берегу реки или же в доме у начальника волостной милиции — звал перед этим их всех к себе. Но надо было снова в путь, потому что та секундная стрелка все прыгала и прыгала и слышались шаги уходящих куда-то Коромыслова, Захарьинского и Новожилова. Куда? В Рыбинск или на хутор? Куда? Время, ой, как надо было им вжиматься в свое милицейское время.

— Лошадь у вас найдется? — обратился Костя к начальнику волмилиции. Тот помялся, развел руками:

— На покос одну отправил с милиционером. Одну только можем дать.

— Нам одной и хватит. Едем на хутор Янсонов.

— От нас нужны люди?

— Да, одного или двух. Мало ли там...

Он не высказал вслух, но всем, даже и Сахарку, наверное, стало ясно, что имел в виду Костя: на хутор мог вернуться Коромыслов, там могли быть Новожилов и этот Ванька Захарьинский, у которого браунинг и который «стреляет без предупреждения».

Они сидели в комнате у окон и смотрели в поля ржи, на лес, из которого два дня тому назад следили за хутором. В соседней комнате медленно ходил из угла в угол хозяин хутора Яков Янсон, постукивая тяжелой палкой. Один раз он вышел к ним в эту широкую гостиную. Присев на край кресла, предложил меду. Они отказались. Они были угрюмы и молчаливы. На хуторе не оказалось ни Коромыслова, ни его сообщников. Смешно теперь было вспомнить, как крались они вдоль стен высокого бревенчатого дома, крытого по-западному красной черепицей, как ворвались в крыльцо, как наставили револьверы на появившегося внезапно хозяина хутора... Как потом карабкались по старым саням и полозьям в конюшне, задыхаясь от пыли слежавшейся соломы, как взломали дверь сарая — показалось, что там кто-то есть. И тоже ворвались туда с револьверами наготове — их трое да два волостных милиционера. Теперь все это казалось смешным.

Хозяин на все вопросы только пожимал плечами. Он повторял то же самое: ничего не знает, никого не видел. Ждали хозяйку, которая куда-то уехала ненадолго и должна была вернуться.

— Жаль, — вздохнул Янсон, — мёт у нас вересковый, хмельной. Тержим тритцать ульев, тем и живем...

Он хорошо говорил по-русски, только выговаривал вместо «д» букву «т».

— А когта жил в Латвии, то германской еще, то тержал то шеститесяти. Тогта была жива моя первая жена.

Помолчав, прибавил:

— Лучше семь раз гореть, чем один втоветь...

Он встал, пошел к дверям, обратно в свою комнатку, но остановился, заговорил снова про мед:

— Может, вам приготится совет мой. Занимайтесь метом, если бутут силы и время. Выготно. Если желаете, могу потарить книгу американского пчеловота Кована. Тоже поставите ульи. Выготнее коровы. Заветите с весны хоть отин улей, поткормите его рубля на тва сахаром с яйцами, и он таст вам сто рублей без больших хлопот... Только рамочные завотите, а не коло́тные...

— Спасибо, — сказал ему Костя, — пока у нас нет времени.

Сказал он это равнодушно, прислушиваясь чутко к тишине в этом большом доме, и потому, уловив это равнодушие, хозяин больше не сказал ни слова, ушел в комнатку. Они все так же сидели на своих местах, курили и слушали, ждали. И так же молча подремывал Сахарок в углу. Время от времени шаркал сапогом о пол, как просыпаясь, смотрел испуганно на агентов и опять ронял голову. Только раз проговорил:

— Что ж вы не посмотрите сундуки?

— Сами знаем, что делать, — отозвался строго Македон. — Лучше спи, пока есть время.

Обыск они решили не делать до прихода хозяйки. Втайне Костя надеялся, что она сама покажет, где вещи, сама расскажет о своих гостях. Да и понятые были нужны для обыска, а они в полверсте, в деревне, которая отсюда, со второго этажа, едва угадывалась среди ветвей заваленного буреломом леса. С той стороны и поднялось над кустами легкое облачко...

Что за лошадь у Нины Янсон! Ноги, как спицы велосипеда, мелькают в просветах буреющей ржи, в зелени лугов, подступающих к хутору речным разливом. Вот вынеслась на дорогу. Откинута голова, откинулась и сама Нина, оглядываясь, как при погоне, натягивая вожжи, раскручивая их. Внеслась лошадь в ворота, прошелестели высокие, окрашенные ярко, на резиновых шинах колеса пролетки. Заныла, загремела дверь конюшни.

Но вот и она — легко поднялась на второй этаж, вошла в комнату и остановилась на пороге, удивленно разглядывая присутствующих. Высокая, в голубой кофте с белым воротником, на голове — платок в крупные цветы. Вот она сбросила его, тряхнула с силой, и легко рассыпались густые светлые волосы по плечам. У нее по-мужски широкие плечи, длинные ноги, обутые в коричневые ботинки на высоком каблуке.

— Это что же такое в нашем хуторе? — густым спокойным голосом проговорила, проходя к круглому столу посреди комнаты, кидая на него платок. — Яков, — обернулась она, — что значит все это? Почему гости сидят и не пьют чай?

— Вас ждем. Приглашали вы нас на чай два дня назад, вот и пришли, — сказал Костя. — А без хозяйки не повадно.

— Мария! — неожиданно крикнула она, и тут отозвался Янсон из комнаты:

— Ушла же она еще тнем на покос. Или забыла?

— Ах, да, — она улыбнулась снова, предназначая улыбку Косте. — Это из деревни женщина. Приходит помочь по хозяйству. Держим кур, да лошадей, да уйму пчел... Сейчас поставлю самовар...

— Потом поставите, — проговорил теперь Македон, вставая ей на пути.

Она остановилась, даже вытянула руки, словно собираясь оттолкнуть агента, броситься на лестницу.

— Но как же так?

— Сначала покажите вещи из кооператива. Принес их на хутор Фока Коромыслов. Где вещи — духи, шелк...

— Вещи на хуторе? — повторила она, снова подходя к столу, разглядывая при этом Костю, как своего давнего знакомого. — Что это вы, товарищи, выдумываете?

Ей никто не ответил, только шумно завозился Сахарок. И теперь она уже пристально и темнея лицом глянула на него, опустилась на стул.

И все так же растерянно кривила рот, а руки, помимо воли, терли подол юбки, точно пыталась она закрыть крупные, обтянутые светлыми чулками колени и все не могла нащупать их, все тянулась к ним.

— Какой-то Фока, — чуть не прошептала она. — Какие-то люди в доме. С ума можно сойти...

Костя оглянулся на Сахарка. Вор и налетчик смотрел с живым интересом на женщину, казалось, спрашивал: что еще скажешь, и круглое, покрытое испариной лицо его сияло любопытством.

— Должно быть, — проговорил он, — Федя сюда ходил.

Хозяйка расхохоталась вдруг. Удивительно было у нее лицо, угрюмое и некрасивое, когда она молчала, и красивое, озаренное светом, когда улыбалась.

— Там был и порошок «Калодонт», — прервал ее смех Костя. — Им отлично чистить зубы, вот бы заполучить коробочку...

— Разве в магазинах его нет? — так же язвительно спросила она и снова протянула длинные пальцы к коленям, нащупала их наконец, пригладила и оттого как успокоилась совсем.

— Почему вы у нас ищете? Ну, обокрали где-то?

— Куда вы ездили?

— Смотреть травы на заимку. Сезонных рабочих на покос буду искать. Не пожелаете ли? Оплата у меня высокая.

— Если бы не работа. Мы на должностях, — ответил Костя.

— А жаль, такие вы все молодцы...

— Ну что же. Будем тогда пить чай. Вы же приглашали нас. Давайте угощайте.

Она поднялась без слов, и вслед за ней двинулся Вася. Они, громко стуча каблуками, спустились вниз, в кухню.

Костя встал, подошел к окну, прислушиваясь к быстрым шагам за стенкой Якова Янсона, к далеким и каким-то спокойным голосам агента и хозяйки.

За окном была усадьба хутора, огороженная забором, обширная пасека, конюшня с осевшим углом, стояли чуть поодаль два сарая, один с раскрытыми дверями. Под окнами, в заросшем палисаднике, густо тянулись высокие кусты жасмина, и от них сюда, в открытую форточку, истекал сладкий аромат цветов. Над бурыми островками ржи стлался уже вечерний ветерок, откуда-то из-за бурелома доносились звонкие удары пастушьего кнута, схожие со стрельбой из нагана, где-то бренчало — то ли ботало на шее коровы, то ли бежала лошадь неподалеку. Все было так, как и положено после полудня, ближе к вечеру, — еще трещал коростель во ржи, низко плели хоровод ласточки, иногда опахивало прохладой, говорящей о том, что ночь даст на травы тяжелую и обильную росу.

Янсон догадался, видимо, что один из агентов смотрит в окно. Он неслышно встал на пороге, спросил:

— Я не нужен?

— Нет, пока не нужны, — ответил Костя. Тогда Яков подошел ближе, тоже глядя в окно, заговорил быстро:

— Я веть стесь уже тринатцать лет. От кайзеровских войск ушел из Латвии. Купил сразу этот хутор. Когта-то было именье графа Курюкина. Купил тешево, потому как шла война, и все было обесценено. Все жил и натеялся вернуться назат. Нина против была. Все уговаривал, так и не уговорил. Но теперь позтно...

Что было поздно и почему — не пояснил, торопливо склонив голову, шагнул снова в комнату, и заходила палка по полу туда и сюда, как подколачивал сапоги молотком.

— Может, приступим, Костя? — проговорил сердито Македон. — Что ждать? Она орех — эта женщина.

— Подожди, — громко сказал Костя. Он вернулся опять к столу, вскинул голову, заинтересовавшись картиной: на блюде арбузы, располосованные, ароматные, багрово-красные, с черными точками семечек. От картины так и веял дух свежести. На родину Поли бы, под Самару, катнуть вот к таким арбузам...

Он отвернулся, повторил недовольно:

— Подождем, — должна она что-то да сказать...

— Подождем, ясно, — вдруг подхватил и Сахарок. Македон тут же всхохотал, обернулся к нему с такой резкостью, что затрещал стул:

— Это ты что ж — с нами заодно теперь?

— Ясно, заодно. Дадите пожрать-то, а то ведь я целый день... Как ехали, небось не сунули пирога мне, я только зубами скрипел. У меня тоже брюхо...

— Накормим, ладно, — пообещал Костя, снова покосившись на арбузы. Эх, на пароходе махнуть по Волге! Ходить по горячей палубе, смотреть, как падает колесо в мутную воду, смотреть на бегущее за пароходом солнце на волнах, дышать рекой до боли в груди...

Поднялась снизу хозяйка, принесла чашки. Поставила на стол банку с медом, нарезала хлеб — длинным, с дубовым черенком ножом. Руки дрожали, когда раскладывала на тарелке эти тонкие лепестки.

— С хлебом у нас плохо, — пожаловалась, — извините...

— Да у нас пирожки есть, — ответил Македон. — Сами знаем, что хлеба не хватает.

Она взяла платок, села, накрыв им колени. Стала смотреть в сторону, молча, думая о своем. Они тоже замолчали. Только всё стучали, как ходики огромных настенных часов, шаги Якова за стеной, и картина подрагивала, того и гляди скользнут с блюда эти нарезанные аппетитно ломти арбуза, грохнутся о пол, раскидывая черные брызги семечек.

Сахарок казался спящим, свесил голову на грудь. Македон все потирал руку — никак не проходила боль в локте.

За хутором, далеко к горизонту, к лесам, прорезался зубом из серой десны земляных холмов огонек. Небо над ним зыбкой трясиной качалось и было похоже на меха огромного горна, вскинутого над землей — мехи эти то опускались, то растягивались бесшумно, и огонек то опадал, то вскидывался.

Хозяйка тоже уставилась на это далекое пламя. Может, оно звало ее из этой тихой, застывшей стороны, из этого дома, купленного в войну Яковом Янсоном, от этих террас, от ветхих перил лестниц, от затхлости сырых углов, от проросших сквозь гнилое дерево трав.

Куда звал ее огонь и что он творил в душе этой высокой женщины? Может быть, он осветил ее душу, как освещает огарок подземелье? Или же звал в далекие города, к звону трамваев, к стуку колес поезда, к огням ресторанов, к веселью, бесшабашному и последнему, кажется, в этом мире? А может, хотелось ей снова вскочить в коляску, кинуться сквозь эти луга, через бурые стебли ржи к тому пламени, протянуть руки к жару, согреться?

Вон как куталась она в платок, хотя еще втекали в форточку остатки дневной, пропитанной пылью духоты.

Поднялся снизу неслышно Вася с самоваром, поставил его на стол. Кивнул головой всем, крикнул в стену:

— Хозяин, за стол пожалуйте!

Яков отозвался не сразу, постояв у двери, как подумав:

— Благотарю, я веть в своем тому... Успею.

Сахарок, тот подсел сразу, растерев затекшие от ремня руки, ухватил кусочек хлеба, воткнул ложку в мед, намазал его на хлеб. Мотая головой, чавкая, мычал:

— Вот это мед! Ишь ты, не зря, значит, ехали. Где-то бы такого медку хмельного...

Македон и Костя не притронулись к меду, Вася лишь попробовал, а напустился на пирожки, которые приберег еще от города. Два волостных милиционера тоже не сели к столу, сослались, что из дому только что и сыты. Так и сидели на диване, перешептываясь о чем-то своем. Сама хозяйка пила тоже, как и агенты, пустой чай, не мешая его с медом, не притронувшись к хлебу. Была все так же задумчива и, когда брала в руки горячую чашку, всякий раз вздрагивала.

— Ну, а после чаю что же? — спросила она, и опять дрогнул уголок ее рта.

Костя отставил чашку, собираясь ответить, и вот теперь, глянув случайно на Нину, увидел в глазах испуг, явственный женский страх. Что-то творилось в ее душе, боролась она со своей совестью, и долго ли будет еще держаться, долго ли будет таить правду?

— Перестань, Яков, ходить, — вдруг закричала она и стукнула кулаком по столу со злобой, и сразу стало понятно, какая у них жизнь. Что холодна и чужая она старику, что живет своей жизнью, что не нужен он ей, как видно, больной человек, что тяготится им, ненавидит даже.

Но тут на пороге встал Яков, опираясь на палку, точно вдруг ему сразу отказали ноги, как вошел и увидел это вечернее чаепитие за банкой меда из рамочных ульев. Голос его был сух и строг:

— Пора тебе, Нина, кончать с такой жизнью. Пора...

Она вскрикнула, закрыла почему-то рот руками, с ужасом глядя на него. Но вот лицо исказилось, в чертах его пробилось какое-то озлобление.

Старик вскинул палку к груди, зашарил пальцами по сучкам. Так музыкант ощупывает кнопки флейты, чтобы начать игру.

— Я помню, какой ты была твенатцать лет назат. В пургу с матерью вы шли к хутору, проситься на ночлег. Мать, помню, вся в рванье, юротивая, и ты больше похожая на побирушку, в каком-то немыслимом платке, в обгорелом тулупе. Я тал вам ночлег внизу в кухне, на полу, на тюфяках. Утром напоил вас чаем, накормил, разглятел тебя... С богомолья ты пришла отна на хутор и стала жить зтесь хозяйкой. Ты распоряжалась всем и пользовалась всем... Но вот тьявол прислал тьявола. Он лежал в сарае, и ты лечила его, раненного, витно, кем-то. Лечила, кормила, езтила за лекарствами тля него... С того времени начались снова у меня эти страшные головные боли...

— Ты и сейчас болен, — попыталась прервать его жена, но он опустил палку, стукнул ею об пол:

— Стали появляться чужие веши в томе. Ты кута-то уезжала. Меняла нарят за нарятом... Ты перестала витеть меня в томе, я стал тебе совсем не нужен...

— Я стала распутницей?

— Нет, я не могу говорить об этом. Но ты помешалась на таровых вещах, на бесплатных... На этих торогих чашках, на платьях, на браслетах...

Он, казалось, терял сознание, говоря все это быстро, коверкая слова, багровея и покачиваясь.

— Замолчи, Яков, — уже тихо и грубо сказала она, опять кривя насильно уголок рта, растягивая его. — Ты просто помешался от этой головной боли.

— Нет, — проговорил он с горечью. — Я не помешался, но верно, что очень плохой... Но не помешался.

— Не слушайте его, — обернулась она к Косте. — Что не придет в голову, когда один целыми днями. Лес кругом да поля. По ночам филины кричат да волки зимами воют у самого крыльца... Что не придет в голову.

Но лицо ее было бледно, и эта бледность угадывалась даже сейчас, в наплывающих из окна сумерках, и руки уже хватали концы платка с какой-то отчаянной судорожностью.

— Лес кругом та поля, — повторил он, погладил палку. — Оттого и является этот тьявол сюта, этот Фока.

— Поди прочь, — выкрикнула она с испугом в голосе. Сахарок замер с куском в руке, встал Македон, перешел в комнату, подсел к Сахарку. Вася присвистнул и глянул в окно. Костя тоже ощутил какое-то беспокойство: может, и сейчас он где-то здесь, Коромыслов. Может, прячется в буреломе и ждет, когда покинут хутор непрошеные гости. Может, он сидит в каком-то тайнике в конюшне или в сарае или в этих густых кустах жасмина, дышит сладким и приторным ароматом цветов.

— А вещи, наверное, в конюшне.

— Ну, ладно, — сказала она, вскинув платок на шею. — Есть конюшня, и есть ниша, и есть там вещи, но нет больше в доме меня. Нет ее! Есть арестантка...

— Я хотел, чтобы ты опомнилась, чтобы вернулась к прежней жизни...

— К прежней жизни, старый черт, — закричала она и швырнула в Якова платок. Он замолчал сразу, потоптался и шагнул в свою комнату. Там рухнул на стул, и Сахарок дернулся, рассмеялся коротко и тревожно:

— У меня тоже был свой дьявол, — проговорил он, глядя на сидевшего рядом Македона. — В Николаевске, один блатной. Пойдем, говорит, погуляем. Идем вечером городом. Помню, стоит под крышей пьяный. Мы тоже под крышу встаем. Парень мой берет его за карманы. Вынимает портсигар, кошель... Тот орать. Парень ему под носом поиграл ножом. Ушли. Поели плотно, кино посмотрели. Понравилось... Сам так начал, один. Укусил, значит, тогда дьявол и меня, на всю жизнь укусил, видать...

— К ворам укусил, — оборвал Вася. — Добро бы в ученого этот дьявол тебя произвел. Нет, прибирать чужое добро...

— К ворам, — обиделся Сахарок. — Вором что же — так просто? Вором тоже надо родиться, как и ученым.

— Ну, хватит тебе лизать ложку, — прохрипел Македон, заворачивая ему руки за спину, стягивая их снова ремнем. — Погулял, поболтал и хватит.

Он оглянулся на Костю, тот на Васю — они приняли молча решение:

— Показывайте, где вещи! — сказал Костя, подымаясь со стула. — Сразу бы надо. И мед не понадобился бы.

Она, тяжело вставая, проговорила:

— Он, Фока этот, был два года назад раненый. Пулей ранен в плечо. Приполз на хутор, здесь я его и лечила. Не могла ни бросить, ни власти заявить. Жаль было. Потом стал появляться он. Приносил вещи. Я не спрашивала, откуда вещи, и не знала, что они ворованные.

— Не знали, что ворованные? — переспросил удивленно Костя. — Ну, а кто такой Фока — тоже не знали? Что его ищут с двадцать третьего года?

Она покачала головой.

— Когда рана затянулась, — голос ее был медлителен и нерешителен, — он взялся помогать нам. И пахал, и копал землю даже. Подколотил всю обувь. Овцу зарезал и освежевал, как настоящий мужик. Да он и есть просто мужик, охочий до дела...

— Этот простой мужик имел при отце две маслобойки да судно на Шексне для перевалки зерна с больших судов на малые. Да лошадей чуть не табун... Неспроста он ушел в банду, в леса. И сколько людей, может быть, положил насмерть, останется неизвестным...

— Вот как, — проговорила она. — Он о себе ничего не говорил. Только молчал больше. Сядет и сидит... Боялась я его, глаз его боялась. Полгода жил, и полгода боялась.

Она пошла к дверям, остановилась, сказав негромко:

— Придется тебе, Яков, все убрать самому.

В комнате было тихо. Спускаясь по лестнице, она проговорила, обращаясь к Косте:

— Он все думал, что у меня что-то есть с Фокой. Но ничего. Хотя он мог со мной делать, что захотел бы. Приходил и уходил. Странно даже было — с благодарностью мне, а мне жутко было от этой благодарности. Но вот что поделаешь.

— В этот раз он был?

— Да, но в дом не заходил. Оставил вещи в конюшне и ушел. Слышала я поздно вечером, догадалась.

— Куда он мог уйти? Видели вы его?

Он почему-то подумал, что она отмолчится; она показала на дорогу, уходящую за пруд в лес.

— Видела, с кем-то шел, в поле уже. Дорога эта на Рыбинск.

Так, все дороги, значит, вели на Рыбинск. Им тоже надо было спешить в Рыбинск, и как можно скорее. Взять вещи и в путь к городу.

— Где вы продавали вещи? — спросил он. Она стояла на крыльце, оглядываясь, словно хотела кого-то увидеть.

— Конечно, на Вшивой горке и, конечно, неизвестно кому? — добавил насмешливо.

Она посмотрела на него, уголки губ болезненно дрогнули:

— Ах, да все равно теперь. Чаще портному относила... Иноков фамилия.

— Где он живет?

— У пристани. Дом Кашиной, внизу со двора...

— Адрес дал Фока?

Она помолчала, потом ответила с каким-то раздражением и тоской.

— Да, он самый... Замучаете теперь допросами...

— Что поделаешь, но пока спасибо за ответы. Может быть, они помогут нам.

Они шли узкой тропой вдоль хутора, стоял в воздухе дух клеверов, слышался все еще крик коростелей из трав в поле. И манил огонь с запаней, где сгонщики стягивали сейчас гибкими вицами эти гонки, готовя их в далекий путь вниз по реке.

— Можно вас на минутку? — послышалось сзади. Их догонял Яков, тяжело наваливаясь на палку.

— Идите, — крикнул Костя Македону, — не теряйте времени.

Он остановился, разглядывая теперь старика, встревоженного и с теми же умоляющими глазами.

— Я спросить хотел. Натолго ли забираете Нину?

— Она соучастница и приемщица краденого. Года на полтора-два. Но ведь всякое может быть. Может, и условность будет... Пока забираем.

— Боже, — проговорил он с отчаянием в голосе. — Тва гота... А у меня страшные головные боли, я теряю часто сознание, патаю в обморок. Тавно это. В мальчишках на паруснике плавал на Балтийском море. В шторм попал. Забрался в люк, крышкой по голове утарило так, что был без памяти. А вот послетние тва гота... Вы простите...

Он торопился все высказать и все смотрел вслед идущим к конюшне. Сахарок о чем-то просил Македона, а тот мотал головой.

— Спасибо вам, — проговорил Костя, — за помощь. Не то возни бы сколько было... Искать стали бы все равно. Но возни сколько, — повторил он, пряча глаза от умоляющих глаз своего собеседника.

— Фельтшер бывает у меня, — наговорил в округе, что мне всего полгота жизни... Но это чепуха. Терпеть если боль, то проживу побольше... Но в том и тело, что нет сил терпеть. С ней вот, с Ниной, легче было. Отному срети этой глуши жутко... Не вытержу, не вытержу, — громко проговорил он, как будто хотел, чтобы слова его услышала Нина. Но та уже раскрывала ворота конюшни, и железо, сдавив железо, заскрежетало, отчего хозяин хутора поежился, попросил снова:

— Не сертитесь...

— За что же?

Костя постоял еще немного, подумав вдруг: как бывает в жизни. Ломается, кончается, может быть, жизненная судьба совсем незнакомого ему человека здесь вот, посреди безмолвия, в дуновении ветерка, то прохладного, как вода, то жаркого, как из-под заслонки только что протопленной русской печи.

— Вы вители коростеля? — неожиданно спросил старик. Костя помотал головой.

— Вот и я... Твенатцать лет живу зтесь. Сколько слышал, а не вител ни разу и не претставляю... Говорят, на юг он убегает... Не летит, а пешком.

Смех его был грустен, и понятно было, что не о коростеле у него думы, а о себе, о своей жизни, измученной болью, переживанием за эту женщину, которая уже накидывала шлею на выведенную из конюшни лошадь.

К вечеру следующего дня они были в Рыбинске, в уездной милиции. Они сидели в маленькой комнате рядом с дежуркой и ждали телефонного разговора с губрозыском, с Яровым. В приоткрытую дверь была видна дежурка, задержанные за барьером, посетители с заявлениями. Крутилась наподобие мельничного жернова жизнь вечернего города, а здесь, в этой дежурке, — как отсев от этого помола. Два парня в светлых летних пиджаках: не поделили игральные карты в клубе «Лото». Разодрались прямо за столиком — и вот, вместо выигрыша «котла», барьер и лицо дежурного милиционера-старичка, медлительного и аккуратно выписывающего буквы в протоколе. Вот из грузчиков мужик, огромный, сутулый, — так и видны: «седелка» на спине, мешки и сходни, пляшущие под тяжестью, баржи с хлебом, идущие с юга. Этот — за проживание без документов, кто он такой — неизвестно. Женщина в кинотеатре ударила своего бывшего мужа бутылкой из-под ситро. Плакал старик, а почему он плакал там, за барьером, тихо и беззвучно — необъяснимо. Напомнил он Косте отца землемера Демина. Так же безутешно плакал он на поминках по сыну. Он непонимающе смотрел на них, на агентов, приехавших в Суслоново из Аникиных хуторов, и улыбался сквозь слезы. И все повторял:

— Он ведь крепенький был с детства, Ванюшка-то. Такой крепенький и на́ вот тебе...

Как будто нож делает выбор между слабеньким и крепеньким. Лицо старика блестело от слез, и он пихал гостям стаканы с самогоном и все просил умоляюще:

— Чтоб не забывался Ванюшка-то мой... Чтоб не забывался...

И было невыносимо тяжело смотреть в глаза старика. Ведь их вина тоже в этой трагедии: и Васи, и Македона, и его, Пахомова. С двадцать третьего года ходят за Коромысловым.

Коромыслов, Коромыслов...

Костя прикрыл глаза, как тогда, в кабинете у себя в губрозыске, и снова встало в памяти рыжеватое лицо, рыжевато-светлые усы, крапинки светлые на полных крепких щеках и крепкая шея, голое по пояс тело, грудь крючника — вот здесь, на рыбинских пристанях, на перевалке грузов со всей Волги. Ушел он тогда, в двадцать втором, по амнистии, просто чтобы мстить. Ах ты, комендант того лагеря, хваливший Коромыслова за усердие на субботнике в романовской тюрьме. Мол, лояльный Советской власти, мол, одумавшийся. Нет, он вваливал тогда на субботнике, чтобы раньше получить свободу, чтобы там, на свободе, мстить Советской власти за свой дом, пожженный своей рукой, за угнанных военной комиссией лошадей. И он убил землемера Демина. Он самый. Но с подсказки. С чьей только? Того костлявого Сыромятова? Монетка в воске... следы у Ферапонтова займища. Замешательство батрака... Что-то есть, что-то есть... Ушел Коромыслов. Где-то здесь он, в Рыбинске. Здесь и его подручные. В одной из риг под городом вчера ночевали с бездомными двое, похожие по приметам на Глушню и Новожилова. Успели скрыться незадолго до того, как рига попала под облаву Бажанова и волостных милиционеров. Успели, и, значит, они в городе. И Коромыслов. Где он? В клубе «Лото», может, сидит и закрывает цифры? Может быть, уже сейчас он выиграл «котел» и кладет деньги в карман на зависть соперникам по «котловой лихорадке». Или же в кино? А то там, на пристани, в шалашах, рядом с грузчиками, пьет вино и поет тягучие и длинные, как волны реки, песни крючников? Где он? У портного его не было. Даже не заглядывал. А в прошлые года бывал. Трясущийся старик в доме Кашиной, бывшей пароходной владелицы, на заднем дворе. С меркой на плече, в шлепанцах. Трясущиеся руки, трясущиеся губы. А Коромыслова не было у него. Где он? У Ульки, любовницы Новожилова? Пошел туда Бажанов. Выяснит тоже, был или не был кто у нее. Или же в притоне каком? Только здесь он, в городе, где-то в этих домах — деревянных ли, каменных, тяжелых и мрачных, во дворах ли за высокими заборами, за церковными ли стенами. Или на гонках леса на реке? Или в кустах за площадью, где устроены балаганы для начинающейся ярмарки? Он должен встретиться в городе с Сахарком. Не выдал до конца Сахарок Фоку, оставил утешение, мол, не выдал, вот я какой. Сейчас он в камере городского допра и спокойно спит уже, наверное, на нарах рядом с другими задержанными. Спокоен — дал признание для суда. Чего еще. А готовились встретиться. Балаганы. Качели. Карусели. Бандит на каруселях...

Костя потряс головой очумело, прогоняя видение рыжего лица на игрушечном верблюде, крутящегося весело круга посреди площади. Прислушался к голосам в дежурке. Наставительно говорил старичок-дежурный:

— К светлой жизни идем, а вы, гражданин, в грязи, в пьяном виде, с некрасивой руганью. Стыдно.

Бормотал кто-то за барьером:

— Нет и не будет светлой жизни. И светлых людей нет и не будет. Все люди в червях пороков...

— Потому что в пивных вы встречаетесь с такими же забулдыгами, — продолжал наставлять дежурный. — А сколько светлых людей кругом, гляньте. Летчики, машинисты, красноармейцы, инженеры, вот трактористы...

— Трактористы, — бурчал задержанный. — Откуда они явились, а? Тебя я спрашиваю? И что из того?

Задушенный кашель — и снова его нудный голос:

— Вот был Бент, ситром торговал на Крестовой. И мадам Кашина пароходчица. Ан теперь то же самое — дроги с венками, так же жрут и пьют люди, так же спать ложатся и так же поедом едят друг друга. Иль вот водил меня в участок городовой, а сейчас ведут милиционеры. Что изменилось, гриб ты старый?

— Не видишь ты, — не обидевшись ничуть, скрипел пером дежурный. — Глаза залиты, вот оттого и городовые тебе все помнятся. А изменилось, глянь-ка...

«Изменилось, — думал Костя, — да еще и как. Коромыслова бы на тебя, пьяница за барьером. Коромыслова бы на узкой дороге. Он бы тебе рассказал, что стало в России. Вот тут сразу бы понял все».

Костя покосился на товарищей, дремавших рядом на затертом диванчике с отломанной спинкой. Они спокойны и безмятежны, оба посапывают. Тяжелый и грузный Македон всегда напоминает Косте простого работягу. Вот он выворачивает пни, вот он пашет лошадью поле за деревней, вот он пришел из поездки с железным чемоданчиком, прокопченный сажей, оглохший от свиста гудков паровоза. Так же деловито забирает и преступников Македон. Ведет их в милицию, сидит в засаде, стреляет из револьвера, врываясь в шалман с преступниками. Все для него просто, обычно. Оживляется лишь, когда заговорит о своих детях — их у него трое, об ожидаемых внуках или внучках. А Вася, тот вроде Саши Карасева, верящий в быстрое искоренение преступного мира. И готовится вскоре пойти учиться. Получится ли? Саша — тот оставил свою мечту, уехал в Кострому и там теперь работает помощником начальника активной части. Хватит ли терпения у Васи ждать того времени, когда не будет преступного мира? Хватит ли? Потому что так быстро разве выведешь этот мир, зараженный пороком еще в какие далекие времена? Не так скоро, пожалуй. Но верить надо, правильно, Вася.

Вошел дежурный, козырнул:

— Соединяют с губрозыском...

Проснулись Вася и Македон, двинулись следом в дежурку. Слышимость была плохая из-за ветра, поднявшегося к вечеру, из-за дождя. Голос Ярова прерывался — в трубке урчало, свистело и шипело. В конце концов стало ясно, что Яров недоволен агентами.

В губернскую газету вчера прислал заметку какой-то сельский корреспондент, который жаловался на то, что бездействуют органы милиции, потому в этом уезде даже убивают советских работников.

— Ну, что ты молчишь? — прорвался в трубку уже более четкий голос начальника. — Нечего докладывать?

Костя оглянулся на сидевших и смотревших на него с напряжением товарищей.

— Это чересчур, — ответил он. — Насчет того, что бездействуют наши товарищи. Взяли укрывательницу Коромыслова, взяли одного из участников банды — Сахарова. Были у одного скупщика в городе, но там Коромыслова не оказалось. Ведем работу... А что не ликвидировали всю банду, то не так-то просто. Они, Иван Дмитриевич, шли по ночам и лесами. А у нас ведь только ноги, была бы розыскная собака — другое дело.

— Это хорошо, Костя, — сразу обрадовался Яров. — Могу ли я об этом сообщить в газету?

— Конечно...

Костя засмеялся, уловив в голосе начальника облегчение, даже вздох, кажется, пронесся по проводам сквозь десятки верст, сквозь ветер и кисею мелкого вечернего дождя.

— А что у вас там?

— Ты слушай, — закричал Яров. — Мы тоже работаем. Весь губрозыск, весь состав, можно сказать, на ногах. Контроль всюду — на пароходах, на поездах, на дорогах. Сотрудники не прекратят работы впредь до моего особого распоряжения. Из Весьегонска сообщили, что под Рыбинск, в Копаево, около трех лет тому назад переехал на местожительство некий Будаков. Последний Коромыслову является хорошо знакомым. Наши были в Копаеве уже. Оказывается, Будаков перебрался оттуда в Курбскую волость, в деревню Трухино. Ездил туда Иван Грахов, нашел этот дом и самого Будакова. Вернулся вот только что. Признался Будаков, что в прошлом году был у него Коромыслов и с ним какой-то Павел Иванович. Примет не помнит, только сказал, что широконосый, невысокий. И что он в Рыбинске работает на перевозе лодочником, вроде как на реке Черемухе. Этого маловато, но зацепка надежная. Ищите срочно этого Павла Ивановича. Коромыслов, может быть, у него. Посылать телефонограмму в Рыбинск я не буду тогда, раз вы в городе.

— Ладно, — ответил Костя. — Берем все на себя. Сейчас же подключим рыбинских товарищей. Еще что там?

— Вот собрание партячейки должно было быть, так перенесли. Пока не закончим операцию...

— Еще что?

Яров засмеялся, проговорил весело:

— Знаешь, поди-ка, уже, что еще. Поля твоя приходила. Беспокоится. Мол, как он там, в лесах. Показывала фотографию. Вы там на пароходе плывете.

Костя улыбнулся, помолчал. Яров сказал:

— Передать, что все в порядке?

— Ну, понятно...

Костя повесил трубку, посидел немного. Он вспомнил эту фотографию — снимались весной еще, на бульваре. В выходной день как-то. Он стоит — высокий, с челкой черных волос, рассыпанных на лбу (жара была летняя), в гимнастерке вот в этой, в этих высоких сапогах — и держится за спинку стула. А на стуле Поля, а на коленях у нее Сережка с открытым ртом. А за спинами — по голубому морю пароход с курчавым дымом из трубы. Точно, он самый, «Лев Толстой», на котором плыл Костя недавно из командировки.

— Видали? Из-за нас перенесли даже собрание. Выходит, начальник ждет, когда мы ликвидируем банду...

Агенты помолчали и, глянув на них, Костя решил:

— Вот что, надо нам отдохнуть. Дождемся Бажанова и в гостиницу. Переночуем как следует, а завтра за дело.

Вошел в дежурку Бажанов, стряхивая с плаща мокрые капли воды. Лицо у него было виноватое.

— Был я у Ульки этой, — сказал, присаживаясь рядом на стул. — Белая и веселая. И молодая. Ей двадцать пять лет, а сожителю за пятьдесят далеко. Он поваром в ресторане при «Сан-Ремо» работает, по сменам. Как на работу, так у нее гость. И сейчас сидела с гостем. Проверил документы. Какой-то Гаврилов из губернского льнотреста. Вылетел как пробка, потому как пообещал я ему деготь на документ наклеить. Ну, а Ульку допросил сразу же. Был у нее Новожилов, но утром еще и ушел. Не сказал, придет ли, нет ли. Был всего с полчаса, распил бутылку вина с поваром и ушел...

Бажанов удивился, увидев обрадованное лицо агентов. Вроде бы с чего радоваться?

— Это хорошо, — подымаясь и надевая плащ на плечи, сказал Костя. — Значит, они в городе. Они где-то укрылись и могут быть завтра или на пристани или на ярмарке. Вот это нам и надо... И вы готовьтесь, — обратился он к Бажанову, — еще возьми людей. Будем брать под наблюдение пристань и гостей ярмарки. Обо всем завтра договоримся, а пока мы в гостиницу «Сан-Ремо». И вот еще что — надо немедленно узнать обо всех перевозчиках в городе: и на Волге, и на Черемухе.

Номер им достался в самом дальнем колене гостиницы, в темном тупике, с окном на двор, мощенный булыжником, на крыши сараек. Было горкло в номере и зябко, несмотря на теплую погоду на улице. Стояли здесь две койки, пришлось их сдвигать на середину номера так, чтобы всем троим можно было уместиться.

Сходили в ресторан при гостинице, поужинали, а вернулись и увидели сидящего посреди номера на стуле толстого человека с бобриком седых волос, в толстовке с крупными карманами на груди. Он встал, пристукнул слегка каблуками и подбородок приподнял:

— Я Хоромов, начальник волостной милиции в Шиндякове.

И первым протянул руку агентам для приветствия.

Так вот он каков — начальник милиции в Аникиных хуторах: выкатывающий грудь колесом, пытающийся быть с виду бравым служакой. А у него на хуторах прячется особо опасный, у него грабят кооперативы и церкви, убивают людей.

— Я с обидой, — заговорил первым делом Хоромов, присаживаясь снова на стул, расстегивая ворот толстовки. Похоже, что он собирался вести долгий и нудный разговор, и, о чем он будет, Костя уже догадывался. А им бы спать, вот именно сейчас ткнуться в подушку и спать, хотя бы четыре часа даже.

— На нас обида?

— Да, — проговорил Хоромов. — Как выяснил я, вы были в Хомякове, в других деревнях моей волости, а к начальнику милиции не зашли. Это непочтительно...

— Простите нас, — скидывая рубаху на подоконник, проговорил Костя. — Но у нас просто не было времени, да и дороги лежали в стороне от Шиндякова.

— Сначала следователь Перфильев мимоходом, потом сотрудники из самого губернского розыска мимоходом. У кого же нам тогда учиться, у кого набираться знаний в работе?

Ответил Македон, стягивая сапоги:

— Тут такое дело: или учить, или ловить налетчиков...

Хоромов резко повернулся к нему, и лицо его побагровело:

— При желании можно совместить это. Но, видимо, не было желания у вас, товарищи, знаться с низовыми работниками. А очень жаль. Мы тоже делаем свое дело: боремся с винокурением, с лесопорубками. Недавно вот опасных преступников, совершивших нападение на почтовую лошадь, нашли. Не так-то просто, поколесили тоже по деревням. Это у вас там — розыскные собаки, отпечатки пальцев, машины, велосипеды, телефоны... у нас только нос...

Он подергал себя за нос, и не удержался теперь Вася. Он уже лежал в кровати, высунув голову из-под одеяла. Койка от смеха заскрипела, закачалась. Хоромов покосился на Васю:

— Похоже, вы меня принимаете за балаганного клоуна. Полагаете, что я прибыл в город для участия в представлениях на ярмарке.

— Да нет, — покачал головой Костя, с завистью глядя, как тоже укладывается на койку Македон. Вот он перевернулся на другой бок и тут же захрапел. Вот бы такой характер ему, Пахомову.

— Вы уж извините нас, — попросил он, вздохнув и потирая яростно глаза, чтобы не сжимались они невольно. — Но только спешим мы страшно, потому не было возможности поговорить с вами.

— А я бы мог кой на кого указать, — начал было Хоромов. Костя перебил его:

— На Бухалова из Хомякова или на Калашниковых-братьев?

— Да, эти у меня под подозрением. К сожалению, одного из них пришлось освободить по указанию следователя Перфильева. Думаю, если окажется причастным Бухалов к преступлениям на Аникиных хуторах, то следователю больше не сидеть на своем месте... Перфильев живет старыми понятиями. Он не замечает, что разгорается классовая борьба. В городах оппозиция поднимает голову. Эта оппозиция опирается на кулаков, на таких вот, как Бухалов. И чем скорее мы их выведем, как крапивку, тем скорее наше общество двинется вперед.

— Слышал я насчет крапивки, — ответил Костя. — Согласен, что разгорается классовая борьба и надо быть бдительными. Но у Бухалова не доказана связь с бандитами. Арест незаконный. А кто на своем ли месте сидит, время покажет...

Он налил в стакан воды, выпил. Вода была тепла, мутна, и жутко несло от нее запахом табака. Как видно, не менялась уже неделю, и пили воду десятки командированных в этот город со всех концов страны.

— Вы знаете, например, что Коромыслов, которого ищет розыск, имел пристанище на Аникиных хуторах?

— Этого не может быть! — так и воскликнул Хоромов, и голос его вот теперь стал сразу тих, и уставился на Костю с каким-то подобострастным и виноватым видом. — Не может этого быть, — повторил он уже уныло. — Мне сообщили бы. У меня везде люди, как положено.

— Мы взяли под стражу хозяйку хутора Нину Янсон, вы ее знаете?

— Как же, — вяло пробормотал Хоромов. — Аккуратная женщина...

— Так вот эта аккуратная женщина в течение двух лет прятала у себя Коромыслова и сбывала вещи, которые воровал Коромыслов. Сбывала и призналась в этом...

— Вот как, — Хоромов покосился на спящих Васю и Македона, как будто хотел что-то у них спросить. Опять уставился на Костю.

«Ах черт, ну что мне с тобой делать, товарищ Хоромов. Вытолкать в шею? Ведь видишь, что спать хочу, смертельно хочу спать. Ведь должен видеть. Работник милиции должен знать по одному виду человека, что он хочет: есть ли, спать ли, гулять ли, рад ли он, недоволен ли. Ведь видишь, что не доволен Пахомов, не доволен тобой, черт побери, вглядись получше».

— Но ведь это в вину мне не поставишь. Я у них, у Янсонов, не столовался, не ночевал, — опять уныло забормотал Хоромов. — А ведь за каждым домом не установишь наблюдение.

— Ну, а вот за Сыромятова в Хомякове вы ручаетесь? У него вы ночуете.

— Что вы, — как-то неуверенно покачал головой Хоромов. — Он лоялен. Он вносит первым налог на все мероприятия властей, он помог школе дровами, он грамотный человек, и у него советские газеты и журналы. Как такой человек может принимать у себя контрреволюционера...

— Значит, вы ручаетесь?

Хоромов пожал плечами и вдруг заговорил совсем другое:

— Может, вы полагаете, Константин Пантелеевич, что я близорукий в политике человек. Но я вступил в партию еще до революции. Я служил под Самарой в Красной Армии. Потом я служил начальником снабжения на Онежском фронте, на северном направлении. По болотам, по грязи, по льду тащил вот на этих руках катера и боеприпасы для красноармейцев. Я внес свою долю в победу над интервентами. И здесь я на боевом посту нахожусь уже третий год и ни одного не имею выговора. Задержал десятки преступников, предотвратил множество эксцессов, навел порядок во всех деревнях, способствую проведению политики партии в деревне на данном этапе и, в частности, переводу крестьян на широкое поле...

«Власть, как и любовь, делает человека слепым», — вспомнил Костя сказанное Перфильевым. Да, вот он, один из этих примеров. Власть, которая сделала человека слепым, ничего не видящим.

— Простите, — проговорил он, усаживаясь прямо на пол и начиная стаскивать сапоги. — Мы зверски устали. Может быть, в следующий раз поговорим....

— Но мне нужны указания как начальнику милиции. Вы должны и меня включить в работу по розыску преступников, должны мне дать задание...

Костя не сдержался и улыбнулся даже. Вот тут, кажется, и сон начал отступать.

— Но мы не можем дать вам никакого задания, товарищ Хоромов, кроме того, как быть пока при исполнении своих прямых обязанностей.

— Хорошо, — Хоромов встал медленно, думая о чем-то своем, стал напяливать фуражку на голову.

— Учтите только, товарищ Пахомов, — проговорил он, — я на хорошем счету в уездном комитете партии...

— Ну, нас это пока не интересует. Да и весь разговор пока излишен, товарищ Хоромов. Мы вернемся к нему, возможно, в скором времени...

Это «в скором времени» и вовсе перепугало Хоромова — он виновато глянул на Костю, пробормотал что-то. И закивал вдруг, пятясь к двери. И, прикладывая ладонь к груди, вот теперь стал извиняться за позднее вторжение, за то, что оторвал время, нужное для сна.

Закрыв за ним дверь, Костя вернулся, сел на койку. Его товарищи уже спали крепко, видя, наверное, вторые или третьи сны. Глянул на Васю — на его приоткрытый рот, на спутанные волосы на лбу, на шепчущие что-то губы. Совсем паренек ведь, ну совсем паренек, набегавшийся на улице, наигравшийся...

Он осторожно переложил его руку на одеяло, прилег рядом. Протянув руку к выключателю, погасил свет. Теперь явственно стали слышны за стенкой чьи-то голоса — один мужской, другой женский, негромкий смех, стук. Как будто кто-то из них — мужчина или женщина — ударяли время от времени кулаком или ладонью о стенку. В коридоре слышались шаги запоздавших обитателей, в дальнем конце коридора звенели бачком и кто-то хохотал — по-пьяному и безудержно. Все еще молол жернов жизнь вечернего города, и, как помол от этого жернова, сыпался лунный свет мимо стекол во двор, мощенный булыжником, полный тягучего кошачьего мяуканья.

«На хорошем счету — это ладно. Но вот если скажет Сыромятов, что ночевал у него и Коромыслов и Хоромов, да на одной еще кровати, то как тогда? Можно не знать этого, ясно, но потеря бдительности, товарищ Хоромов. Сейчас это называется потеря бдительности... Ах черт, пришел, взбудоражил, заставил чутко слушать эти постукивания в стенку, эти хихиканья, эти шаги в коридоре, и сопенье Васи, и богатырский храп Македона. Заставил ведь, и ничего теперь не поделаешь. А у них завтра ярмарка, балаганы, качели, карусели».

И представился опять, сидящий почему-то на верблюде, человек с рыжеватыми усами, плотный. Верблюд несется по кругу, разевая широко пасть, готовый плюнуть в толпу, а он, с рыжеватыми усами, плотный, в черном пиджаке, смотрит сверху на него, на Пахомова, пряча руку в карман. Странно, но этот вертящийся с широкой пастью верблюд завертел, закружил сознание, заставил вдруг забыться...

В Хомякове же за все это время было вот что. Выпустили из-под стражи Пашку Бухалова. Он вернулся в деревню, гордый и важный. Вечером у сарая в толпе парней кричал, нисколько не заботясь, что его услышат все, кому не лень:

— Душа, видно, у кого-то не стерпела — вот и жахнул. Ну и за нашу землю заодно жахнул, уел здорово новую власть. Только я тут ни при чем. Справедлива, знать, новая власть, разбирается...

Слушал Трофим хвастовство Бухалова, и досада его брала, и слышал он голос того, из милиции: «А для кого ты ходил в трактир? А для кого эти две бутылки водки, селедки, папиросы? Этому, в черном пиджаке и фуражке?» И стали мучить мысли Трофима — нес ли дрова, навивал ли сено, доставал ли из колодца воду для полива огорода, жевал ли преснухи с простоквашей в своей горенке за столиком в шрамах ножевых порезов. То слова, то крики Пашки, то слова, то крики. И все ждал — вот снова появится тот, из милиции, в сарае с сеном, опять станет спрашивать. А в другой раз, просыпаясь средь ночи в горнице, вспоминал слова Хоромова о приметах преступника и, точно наяву, разглядывал в сумраке рыжеватое в крапинках лицо и застывшие, немигающие глаза.

А тут вдруг засобиралась деревня на ярмарку в город. О, эта ярмарка! Разве же ее пропустишь! Эти цветные балаганы, эти качели, карусели, которые крутятся под переливчатый звон бубенцов. А петушки на лотках? На длинной, пахнущей смолой ножке. А гребни, бусы в ларьках навалом? А ситец и миткаль, бязь или шотландское сукно в желтую клетку? А конфеты или пряники, осыпанные сахарной пудрой, мягкие, рассыпчатые, как картошка с огня? А цинковые корыта? А гармони или баяны, балалайки или мандолины? И всё под гул музыки из балаганов, из пивных... Бродячие клоуны, бродячие музыканты, слепцы и хромые со своими песнями, от которых слезы на глазах у баб. А чуть дальше пляшут, еще дальше меряются силой парни... Нет, нет больше веселья, чем на ярмарке. И потому так ждет ее деревня, и, когда приходит срок, так ли просятся все на нее. Даже стогодовалые старики и старухи лезут с печей, скидывают валенчонки, разгибают, кряхтя, спины и карабкаются на подводы, чтобы под пыль, треск колес мчаться в город, навстречу этому разливанному веселью средь июльского лета.

Запросилась Валентина. Твердо, так что Никон Евсеевич лишь махнул рукой:

— Ладно. Едемте. И ты, Трошка, поезжай. Оставим Капку хозяйкой на два дня, а сами пошлем все к черту и будем гулять на ярмонке... А тебе куплю сапоги, — пообещал снова Трофиму. — Продам завтра пару мешков и куплю.

Так и ахнул Трофим, но остудил радость.

— Я хочу поехать, дядя Никон, — сказал в ответ. — Поглазеть хочется. Праздник все же. А вот сапоги не надо. Вы мне деньги осенью, и непременно. Брату на крышу потому как.

— Чудной ты, Трошка, — мягко осудил его дядька Никон. — Да и так придумаем что-нибудь. Окромя оплаты. Обещал же я тебе добро, ну и жди его. Куплю или хромовы или лаковы...

И опять чуть не ахнул Трофим. Лаковы — это как у Пашки Бухалова. Но промолчал, встревать больше не стал. Мало ли, может, с великого похмелья был его хозяин. Может, опять чудился ему ад, а в аду том черти машут хвостами, хлопают его по голове, как хлопают коровы хвостами по головам склонившихся над подойником хозяек.

Утром выехали — несколько подвод сразу. Чуть свет. Ехал и Трофим. Рядом с Валентиной. Нарядна Валентина. Газовый шарф вьется по ветру. Попудрилась, подушилась — благоухающая, как куст розы. Солнышко прямо рядом с Трофимом. А он все в том же латаном пиджачке, кепке серой, помятой, в штанах, с которых усердно содрал коросту. Только вот начистил и намазал коломазью сапоги.

— Фу, — сказала Валентина, глянув на сапоги, — уж и вонючи же твои бахилы, Трошка. Других не мог одеть...

Не ответил, посопел только сердито. На ней вот иное дело — туфли черным лаком покрыты, чулочки тоже вроде как лаковые, так и блестят, что паутина. Ну прямо на свадьбу нарядилась девка. Придвигается к ней поближе Трофим, жмется к мягкому плечу, к мягкому боку. А она вертит головой, как сорока, и вроде бы ничего не замечает.

Совсем не думал в это утро о Ванюшке Демине Трофим. Но тут вдруг с передней подводы кто-то закричал:

— Эвон, откуда-то скамейка?

И увидел тут Трофим овражек, и мостик, и кусты к дороге, а дорога здесь петлей и в горку. На горке на этой и скамейку соорудил уже кто-то, и столбик поставлен, а на конце его из жести вырезана звезда, только не покрашенная в красный цвет.

— Поди-ка, батька Демин вкопал, — опять послышалось впереди. — Где повыше, чтоб видели все звезду по Ванюшке...

Сзади в телеге Болонкиных то ли Семен, то ли мрачный Гоша крикнул:

— Здесь, значит, стукнули землемера...

И не было в голосе печали, а только злорадство. И на лице Никона Евсеевича тоже какое-то сытое довольство и мирный покой.

Заерзал Трофим и от Валентины отодвинулся и отвернулся. Захотелось даже спрыгнуть с телеги, но тут Никон Евсеевич, догадавшись, какие мысли бродят в голове его батрака, стегнул лошадь, закричал свое привычное:

— Но-но, шла-шла, ведьма...

Ехали почитай что полдня по пыли да по жаре. Устали, заморились и люди и лошади. Въехали в город, долго тянулись по мощеным улицам мимо церквей, кладбищ, стен каких-то заводиков, мимо трактиров и парикмахерских, казенных учреждений и парков. Проехали вокзал — белый и нарядный, с толпами бродящих сонно по перрону людей, шумный от гудков и стука колес — и спустились под гору к реке. Вот тут и будет завтра ярмарка — вот она, веселая и пестрая, как луг у них в Хомякове за домом Никона Евсеевича. То́ завтра, а пока они переехали мост и поднялись по булыжной площади, въехали в узкую улочку высокого монастыря. Здесь и Талгское подворье, здесь и постоялый двор брата Никона Евсеевича.

— Вот и приехали, — проговорил он, заворачивая лошадь в ворота. — Слава богу, благополучно приехали.

Он привязал лошадь к стойке, задал ей сена, снесли мешки с мукой под навес, по-хозяйски, как дома все равно. И только после этого сказал Никон Евсеевич Валентине и Трофиму:

— Ну, айдате повидаем братца...

Поднялись по лестнице в зал, полный народу за столами. Поднялись еще по одной лестнице, и тут навстречу сам Аникей Евсеевич, братец: полный, розовая плешь так и сияет, за ухом карандаш, на локте, как у официанта, полотенце. Обнялись они с Никоном Евсеевичем, расцеловались так звонко, что Валентина даже рассмеялась. А Аникей Евсеевич и ее обнял, поцеловал тоже в щеку:

— Племяшка-то растет и цветет.

— Куда уж тут расти, — вздохнула Валентина и вроде обиделась даже. Теперь Аникей Евсеевич глянул на Трофима:

— Работает все паренек?

— Работает, — солидно ответил Никон Евсеевич. — Пусть зарабатывает и себе, и на дом брату. Вот завтра сапоги присмотрим...

Они прошли в отдельную комнату рядом с кухней, чистую, с картинами на стенках, с нежными занавесочками на окнах. Аникей Евсеевич усадил их за стол, приглушенно пояснил:

— Укромное местечко соорудил. Для начальства. Мало ли из уезда кто. Из губернии, бывает, заглядывают. Не в общей же зале какого-нибудь директора. Ну и веду сюда. Остаются довольны... Эх-ха. Вот те и братство, как на знаменах-то писали. Ну и вы будете довольны...

Он повернулся, понесся к двери.

Половой появился тут же, поставил поднос с ветчиной, белым хлебом, горчицей, кислой капустой и свежим лучком. Снова слетал на кухню — принес бутылку какого-то темного, похожего на деготь вина. Тут и сам Аникей вышел, подсел к столу. Налил Никону Евсеевичу и Трофиму как равному, точно и не батрак Трошка, а, скажем, волостной начальник. Даже поклонился Трофиму, а тот оробел, сидел как деревянный. Никон кивнул ему:

— Глодай, Трошка...

Выпил Трофим, принялся жевать ветчину, захрустел капустой. Почаще бы такие ярмарки. Смотрел на медведей с умилением и довольством. Ах, черт, вот какая жизнь бывает. Отдельный кабинет, закуска, сладкое, пахучее вино, похожее на церковное.

А Аникей тем временем жаловался брату на поборы со стороны местной власти. Никон Евсеевич вдруг ударил ладонью по столу, так что зашлись в пляске стаканы, брякнулась на пол вилка:

— Тебе что, — проговорил, поднимая вилку, кладя ее снова на тарелку, — а я вот без всего остаюсь. Еще немного — и в половые к тебе. Сход был у нас. Землемер Демин, чай, слыхал о нем...

— Как же, — шепотом сказал братец, оглядываясь, — по всему городу разговоры. Кто да за что...

— Кто да за что? Откуда теперь узнаешь.

Никон Евсеевич вытер губы, глянул тут вдруг мельком на Трофима:

— Землю отхватил у меня. Мол, нужен один клин для бедняков у деревни. И чтобы с водопоем, с проездами и прогонами. А моя мешает. Вот мне и говорят: твою берем в общий клин, а тебе на дальноземье. Ну, в общем, прижали тех, у кого поболе земли. Арендную тут же отняли без разговоров, покосы лишние... Ну, я отказался и вовсе от земли. Как все буду... Пока огородиком займусь. А там посмотрю... В общество не собираюсь вступать. Дом у меня крепкий. Сам что хочу, то и делаю. Если тяжеловато, найму вроде Трошки, помогут. А там со всякими голоштанными обобществляй имущество. Ему что, у него ничего, а у меня один дом что сто́ит...

Аникей не удивился и даже не посочувствовал. Лицо его, какой-то иконной темноты, было пасмурно и задумчиво, и думал он о себе, пожевывая вяло.

— Мне тоже не легко здесь, в уезде. Все буржуем именуют. Рады разворовать всё. Оскорбляют то и дело. Идешь, а вслед пьяный какой-нибудь: «Эвон, недорезанный». Мальчишки свистят, из рогаток бьют по стеклам. Не успеваю вставлять. Обидно от этих мальцов... Ты о Тимохе Горячеве слышал, из-под Судиславля?

— Как же, — живо отозвался Никон Евсеевич. — По лесным делам с отцом были на той стороне. Видеть его не видал, но деревню представляю. Около нее лесник жил, к нему мы и ходили выбирать делянку... А историю эту рассказывали...

— Сгонщики леса сидели здесь на прошлой неделе, — мотнул головой Аникей на перегородку. — Говорили, что неспроста учинил он злодейство. Будто вернулся из германского плена, хозяйствовать стал крепко. А у него землю... Вместо шести оставили две десятины. Травить посевы взялись. Лошадь за хвост привязали. Она три дня стояла, потом выдернула хвост. А какая лошадь без хвоста, уморилась вскорости. Изгородь сломали. И так от одного к другому. От взрослых терпел, но от малых плакал. Малые его дразнили, как меня вот здесь. Тоже огороды чистили, по стеклам хвостали. Плакал... Христом богом просил оставить его в покое, укротить ребятню. Потом грозить стал подпалить. Не верили, обещали в случае пожара убить его. На мирщину уехали мужики... Но тут он и пошел по деревне. С огнем в одной руке и с ружьем в другой. Палил и стрелял. Все поджигал на пути, во все стрелял: в корову, в собаку, в мальчишку, в бабу. Только и есть, что кричал: «Отвернись, гадина!» Бил куда ни попадя...

— Он и мужиков потом стал стрелять, — вставил с просветлевшим вдруг лицом Никон Евсеевич. — Те бегут с лугов, а он из-за бревен, как на войне, пошел снимать их одного за другим.

— Бабу у него спрятали для выкупа, — снова сожалеюще уже проговорил Аникей. — А то бы он напускал крови еще.

— В лесу потом жил, — подхватил Никон Евсеевич, нервно растирая ладонью мякиш хлеба, двигая челюстью. — Бежать за границу хотел... Ан, бабу жаль стало...

— Мне бы так, — склонился с отчаянием в голосе Аникей, — с ружьем и огнем по городу... Ах, черт, тоже, бывает, плачу. Нет, кончилось, знать, наше время, Никон, кончилось. Или в бедноту, или же в петлю.

Трофим сидел ни жив, ни мертв. В его глазах стоял тот Тимоха Горячев. Он шел с огнем и ружьем здесь, кидал огонь к виску Трофима, он целил в него. Рука даже вздрогнула, звякнула ложка о стакан, и сам он вздрогнул. Прочь бы от них, от этих братьев с их ухмылками, с их жутким хихиканьем. Никон Евсеевич вроде бы только сейчас заметил застывшего за столом батрака, кивнул ему, сказал строго:

— Глодай, Трошка, не слушай нас, болтаем пустое...

Аникей с беспокойством добавил и с какой-то почтительностью:

— Это ведь мы что слышим, о том и говорим. Наше-то дело тут стороннее. А ты сам что же, Никон, — обратился он к брату, — не ешь ничего?

Никон Евсеевич вздохнул, неторопливо, с аккуратностью собрал со стола крошки, кинул их в рот. Сказал же угрюмо — и недовольство блеснуло в его глазах:

— Пустой я стал, Аникей. Только пью... А ем мало. Не идет, забило кишки новой жизнью, вот те и затор вышел... А чтобы с огнем палить иль там стрелять — нет...

Он покачал головой, вдруг ударил с маху кулаком по столу и шепотом в лицо брату:

— Я как и все теперь — трудовое крестьянство. Буду на клочке топтаться. И смотреть, и ждать. Вон Ванюшка обещал меня в Сибирь как батмановских мужиков. Мол, там мне место. Поеду в Сибирь. Но буду ждать. Я дождусь, — он прошептал неистово, и вздувались синие вены на коричневой шее, и весь он корежился, как будто жгли ему пятки. — Посмотрю... Или же вместе с ними, с революционерами, в геенну огненную. Двести лет постараюсь прожить, а дождусь...

— Потише, Никон, — испуганно прервал его Аникей, глянув на Трофима все с той же удивляющей батрака почтительностью. — Зашутился ты совсем, смотрю. Эх, что значит ярмарка для мужика.

Он вышел, и Трофим поднялся:

— Наелся...

— Еще принесут еды, куда засуетился, — встопорщился тут Никон Евсеевич.

— Наелся, — грубо повторил Трофим. За ним вскочила и Валентина:

— Фу, жарко, папаня. Пройдусь я по улице. Чать, не в трактире сидеть приехали.

— Ну, давайте, — милостиво разрешил Никон Евсеевич. — Да не так долго. Спать будем укладываться. Завтра пораньше надо за весами на рынке. Пораспродать мешки быстро и на ярмонку чтобы...

Они вышли на улицу. Уже веял легкий и прохладный ветерок, пахнущий хлебным духом наваренного пива, карамели, сажи. Валентина сразу же понеслась прочь, даже слова не сказала. Конечно, не с таким же, как он, Трошка, кавалером разгуливать под ручку средь этих вот нарядных горожан. Потому Трофим присел на каменную тумбу возле ворот в подворье и стал смотреть на булыжную улицу. Вот телега, вот мороженщик с бочонком, сияющим белизной, скидывающий кепку и потирающий такую же сияющую плешь ладонью. Мальчишки следом, канючащие выскрести остатки из бочонка. Вот грузовая машина, чихает синим дымом, как чудище. Долго смотрел ей вслед, вспоминая трактор в совхозе. Так же вот чихал и кашлял синим дымом в Трофима, встретившегося на пути...

Кто-то присел на корточки рядом. Глянул Трофим и едва не вскочил. Вот и он — тот самый, что был у него в сарае. Кепка на коленях, черные волосы приглаживает ладонью. Лицо красное, вспотевшее — словно тоже чай пил здесь, на постоялом дворе. Вот он посмотрел на Трофима, вдруг подкинул на ладони монетку и спросил весело:

— Не такая монетка тогда была испачкана воском?

— Нет, не такая, — помедлив, ответил Трофим. — Там был пятак...

— Пятак, значит. А меня ты зови товарищ Пахомов. Так был в доме посторонний?

— Откудова мне...

— Ты погоди, — попросил Пахомов. — А монета с воском? А трактир?

— Откудова мне....

— Вот заладил... — Товарищ Пахомов положил руку на плечо Трофиму. — Ты Ивана Андреевича знал, ну, землемера убитого?

— Как же, — ответил тихо Трофим. — Говорил он про совхоз. Про нефть, про эропланы.

— Ну вот, а его убили. И других убьют хороших людей, если не задержим бандитов, если такие, как ты, не будут нам в этом помогать.

Трофим опустил голову, помолчал. Где-то прошуршало, и он резко обернулся. Показалось, что прячется там, за кирпичной стеной лабаза, братец Никона Аникей. Прячется, а смотрит на них. В одной руке ружье, в другой головня. Вот выстрелит, вот сунет огонь к крыше этого постоялого двора в Талгском подворье, и заполыхает, загорится весело этот солнечный и тихий город вместо завтрашней ярмарки...

— Я верно не знаю, был ли кто в доме. Вот только бутылку мне с вином принесла Валька, дочь хозяина.

— Это что за бутылка? — живо спросил товарищ Пахомов и даже подался к Трофиму.

— Такая. На ней на бумаге корабль нарисован. С парусами. Пил из нее Никон Евсеевич. Да, похоже, не один. Уж больно и пьян он был, видать, в тот вечер. Всю работу побросал в хозяйстве и утром всполошенный какой-то, не в себе ровно.

— Так, а еще что?

— Ну, а еще, — вспомнился тут Трофиму Никон Евсеевич в саду вечером. — Видел я его вечером в саду. Шел с корзинкой в поле. Может, за грибами, а может, по ягоды.

— Вечером-то?

Трофим не ответил, а товарищ Пахомов спросил, уже веселея:

— Это не к Ферапонтову займищу поле ведет?

— Да, можно и туда. Хошь к займищу, хошь в Барский лес.

— Ну, вот. Сколько всего знаешь, а молчишь. А бутылка эта где, интересно?

— Ее дядька Никон унес утром. Взял и унес побыстрее.

— Куда унес?

— Откудова мне...

— Нет, ты погоди, — улыбнулся тут товарищ Пахомов. — Сейчас мы с тобой разыщем ее. С бутылкой он в дом пошел или на улицу?

— На улицу вроде как...

— Вернулся быстро?

— Да сразу же...

— Бурьян или помойка далеко от дома?

— За прогоном, туда сор валим...

— Вот за прогоном, может, и лежит бутылка эта. Ты посмотри ее незаметно от хозяина. Найдешь если, спрячь. Она пригодится мне.

— Ладно, — согласился Трофим. — Коль найду. Может, битая она.

— И битую тоже спрячь. Даже наклейку сохрани. Отдашь мне потом.

— Ладно, — опять ответил Трофим. — Коль надо...

— Еще и как надо. Только хозяину — молчок, не проговорись...

— Он здесь, Никон Евсеевич. И Валентина, дочь его...

— Вот как, — ответил как-то равнодушно, и по голосу понял Трофим, что товарищ Пахомов уже и сам знает, что здесь его хозяин. — Торговать собрались?

— Да, — ответил, снова удивляясь, Трофим: и когда увидел товарищ Пахомов эти мешки? — Завтра с утра. Обещал на выручку купить мне сапоги Никон Евсеевич.

— Сапоги, — вскинулся на него изумленно товарищ Пахомов. — За что это?

Трофим пожал плечами, тогда тот досказал сам:

— А чтобы молчал, может, про бутылку эту?

— Да, может, что и так, — с облегчением и вздохом согласился Трофим. — Чай, так просто бы не взялся дарить лаковы сапоги...

— Лаковы, значит, — засмеялся товарищ Пахомов, — лаковыми купить хочет тебя Сыромятов...

Прошел какой-то мужчина в белой рубахе, черноусый, посмотрел подозрительно на Трофима, шепнул товарищу Пахомову.

— Ни одного отпечатка...

— Ладно, — нахмурился товарищ Пахомов, — сейчас и я приду туда.

Он поднялся, встал и Трофим.

— Скрывать от тебя не буду, — вдруг сказал товарищ Пахомов. — Вчера были ограблены две старые женщины. Может быть, это и сам Коромыслов натворил. Все может быть... Куда сейчас?

— Погуляю и спать. Здесь вот...

— Ну, ладно. Так договорились мы с тобой?

Трофим кивнул головой и, сев на тумбу, долго смотрел, как идет товарищ Пахомов по тротуару, слегка сутулясь, присматриваясь к дворам на пути, взглядывая на окна, точно хотел там кого-то увидеть или искал потерянное.

Муторно опять было на душе у Никона Евсеевича, муторно и слизко. От разговора с Аникеем, от странного поведения Валентины. Заявилась поздно в подворье, во хмелю, видать, растрепанная и довольно улыбающаяся. Говорит, будто в кино была — одна, конечно, — про броненосец «Потемкин». В революцию, значит, тоже девка ударилась, вот как...

Трошка тоже неясный. Будто за обедом отравили его горькой беленой, воротит нос, слова не выдавишь, хоть на живот коленом дави. Завалился спать. А уж и спанье в подворье, средь наехавших. Но сказал утром, что спал отменно, — какое отменно в острожном духе, в вони портяночной да селедочной. Врал, конечно, ну да его дело. Понравилось — так и пусть.

Муторность от всего этого подступала. И та врет, и этот врет, таит что-то, чем-то не доволен. Хоть криком кричи от тоски, а она, тоска эта, вроде горшка на голове. Вот и нет Ванюшки Демина, а и успокоения нет. Задержится ли реформа? Разбудил Аникея — у него спал Никон, в пристройке. Выпросил стопку, «поправился» и повеселел. Пошел за Трофимом. Пить и есть не стали, поспешили на рынок с мукой. Умеет торговать Никон Евсеевич, с шутками, с хохотком, с матерщиной, то усластит покупателя словом, то выругает. Брали быстро. После пошли покупать товар. Умеет торговать Никон Евсеевич, умеет и выбирать товар. Косы выбирал на потеху магазинному люду: пробовал на зубы, ширкал по полу, — как звенит, слушал, пробовал лезвие на волосьях на затылке, щелкал ногтем. Только тогда кидал Трофиму в руки. На хомут навалился грудью — не треснул, не скрипнул — значит, отменный хомут. Чересседельник перекинул через косяк и повис на нем на манер висельника, опять же на потеху зевакам. Пусть смеются, дьяволы! Из магазина отправились на Вшивую горку, и здесь, в ларечке, подобрал Никон Евсеевич Трофиму хромовые, хрустящие, как новенькие деньги, сапоги. Бросил их Трофиму:

— На, меряй, Трошка.

Померил Трофим — в самый раз.

— Хороши сапоги.

Рассчитался Никон Евсеевич, и тут опять за свое Трофим:

— Деньги-те мне зачтете осенью, дядя Никон.

Так и опешил Никон Евсеевич:

— Дурак, — сказал едва не умоляюще, — да я же так, в подарок.

— Не надо мне подарка, — ответил батрак, когда-то послушный и покорный. И опять пасмурно стало на душе Никона Евсеевича. Нет, таит все же Трошка что-то, догадывается. Уж не ходил ли в милицию?

— Ладно, — пробурчал под нос. — Айдате-ка на ярмонку.

И вытянулся впереди аршином. Валентина рядом с Трофимом, жмется к нему, к сапогам новым, верно.

— Тебе бы еще кустюм, Трошка, ай да кавалер выискался...

И засмеялась — была дурашлива и весела. И с чего только? На ярмарке первым делом накупила леденцов, потом семечек. В ларечке чулки присмотрела лиловые, самые модные по городу-то.

Здесь, возле ларечка, и принялась прикладывать да примеривать к ногам. Никон Евсеевич прикрикнул на нее, живо смотала чулки — и в сумку и надулась, обиделась, значит, на батьку. Но разве место обиженным на ярмарке в такой-то разудалой кутерьме?

— Хороша нонче ярмонка! — то тут, то там возгласы.

Хороша, ничего не скажешь. Открыты широко палатки и ларьки — налетай, подешевело, как всегда на ярмарках. Вали валом. Из дверей пивных рев музыки в два баяна. Бутылки с пивом, горькая водка, колбаса языковая, рыба сушеная. Обнимайся, пей... Обнимайся, целуйся как брат с братом, как любовник с любовницей. В кустах за балаганами парни — то ли с картами, то ли с вином, мужики в новеньких по празднику портках, уже вывалянных в земле, в зелени, в огрызках колбасных и рыбных, девки, визжащие и растрепанные... Эх, хороша ярмонка. Все позволяется в такой веселый праздник...

Ходил Трофим в толпе, щурился. И ему нравилась ярмарка, которая затопила песчаный мыс вдоль берега. Глыбы белых домов, каменная толща церквей сквозь чугунные ограды и гущу деревьев; высокие непролазные заборы нависли над берегом, над балаганами и ларьками, над летающими лодками, над каруселями, над лотками с жареными пирожками, над пивными.

Тискался Трофим вслед за хозяином, за его дочкой в людском водовороте и всему дивился. Вот лошади, осматривающие одна другую, вдруг вскидывающие ноги, исторгая в лица людям пронзительный рев могучей груди и жаркий, в каплях слюны, дух раскаленной глотки; вот мужики, бьющие по рукам; а вот бродячие певцы, канючащие нестройно и тянущие руки к народу; или эта вот красивая девушка в легком сарафане...

— Бухара, — гудел кто-то рядом. — В тринадцатом был я там. Там не речки, как у нас, — арыки зовутся. Зеленая вода и тухлая. А им что — одно слово Азия.

За его спиной другое уже:

— А сколь корыто?

И голос продавца, торопливый и восторженный:

— Это тебе не корыто, это тебе баня целая. Гли-ко...

— А все же?

— Два червяка...

— Два червяка?

Тут вот корыто, а подальше пряники, а в другом углу самовары, сверкающие на солнце, и трубы к ним, гулкие, зеркальные от новенькой жести. А еще поодаль, посреди балаганов, целый трактор торгуется. Возле него толпа, над толпой плакат, и по нему надпись:

Около трактора толпился народ. Одни ощупывали зубья колеса, другие стучали костяшками пальцев по мотору, проверяли прочность, третьи даже лезли на сиденье — неплохо это рассесться на железном стуле посередь ярмарки. И тогда лектор — молодой парень в белых полотняных штанах и белой рубахе с галстуком, в шляпе — осторожно и мягко просил:

— Граждане, купите — и он ваш, делайте, что хотите...

Потом, откинувшись, продолжал говорить. А говорил он о пользе общего поля, о том, что на общем поле вот таким трактором быстро вспашешь. А значит, мужику больше времени останется, чтобы посидеть на завалинке. Он так и сказал — посидеть да погреть пузо на солнышке. И этим развеселил толпу — она загоготала. Засмеялся и Никон Евсеевич — свесил набок голову, высматривая на тракторе стекло фонаря. Сказал не то с одобрением, не то со злостью:

— Ишь ты, и глазище-то... Выпялила, корова...

И пошел прочь. Заглянул в ларек, попросил ситцу кинуть на прилавок для Вальки. А Вальки не было в ларьке — завертел головой Никон Евсеевич да Трофиму прорычал:

— Поищи чертову девку... Только отвернись....

Выскочил Трофим, а от Вальки — какой-то парень, розовощекий и в модном пиджаке, неторопливо, пощелкивая семечки. Раз — и в толпу. А Валентина, сияющая, — в ларек.

— Папаня, что вы тут?

— Ситец тебе, а тебя черти носят...

— Так ведь весело...

— Весело тебе...

Мотнул Никон Евсеевич сивой башкой на материю:

— Вот подойдет?

— Еще и как... По вкусу мне, батяня, такой цветик. Ах, и сарафанчик-раздуванчик настрочу. По всей деревне разговор пойдет...

А сама все в окошечко на площадь, по которой буреломом толпа туда и сюда. Точно высматривает снова того парня. И что это за парень, и откуда он здесь, на ярмарке? Иль из деревни какой? Вроде бы не встречал такого Трофим. Скатал продавец ситчик в кусок бумаги и под мышку к Никону Евсеевичу.

— Пошли, — буркнул тот. — Подзакусим, да и пора трогать в дорогу. Хватит, не зима, не на печке лежать нам....

Валентина, как вышла из ларька, так сразу же к отцу:

— Батяня, там вон, за качелями, ларечек с бусами. Ай, глянуть только.

Сощурился Никон Евсеевич, но нехотя сказал:

— Да быстренько только. В пивной мы засядем вон в зеленой. Туда приходи.

А сам Трофиму на ухо:

— Глянь-ка. Уж не хахаль ли завелся здесь у нее. Ну да ладно... Айда-тка в пивную со мной.

Но Трофим тоже попросился:

— А я вон туда в зеркала глянуть только. Забавно, чай... Кривые рожи выходят. На себя непохож. Будто телегой рожу-то переехало.

— Веселья тебе не хватает, Трошка. Ну, иди... Да тоже мчи ко мне в пивную. Пропущу пару кружек, не торопясь. Хоть раз в жизни по-городскому пожить, распустить пузо из-под ремня... Да побалабонить с кем-нибудь.

Свернул Трофим — да и в толпу, локтями — одного, другого, третьего. Выскочил в переулок, и вот она впереди — не оглядываясь, вскинув голову, а култыхает так же, как и в Хомякове. Не исправил город за один день ее ходьбу, переваливается с боку на бок, будто на реку с бельем полоскаться. К кому-то идет? К кому? К розовому парню разве? Может, он это был в доме и пил то вино?

Так и встал на месте, но любопытство пересилило испуг, потянуло дальше. Любопытство, а может и ревность. Вот ведь — не нравилась раньше, а сейчас не перестает думать о ней и даже злость на нее.

А Валентина тем временем вышла уже на бережок, по бережку вверх мимо штабелей досок, пахнущих смолой и сыростью, ветер сдувал с них опилки. Идет так, будто не раз ходила. А дальше кладбище — ворота, сорванные с петель, кривобокие и поникшие, а возле ворот орава нищих. Остановилась, сунулась рукой в сумочку за деньгами. Может, для того и шла, чтобы оделить нищих, разевающих рты, точно птицы в гнезде. Но нет — заспешила дальше, миновала кладбищенскую сторожку, каменную, с круглыми окнами, и пошла по тропке к церкви. Ай молиться? Помолилась на церковь, на открытую дверь — и на тропу, мимо деревьев. Трофим тоже мимо сторожки, по тропе, встал за деревом. Вот Валентина остановилась возле куста сирени, стоит и озирается. Ищет кого-то. А кого? Постояла, повертелась и назад. Пронеслась с топотом, лицо плаксивое и злое. Значит, не пришел ее хахаль. Назначил свидание, выходит, а сам не пришел. Так ей и надо.

Успокоился и, странно, обрадовался даже Трофим, что сорвалось свидание у Валентины. Побрел по тропе подальше, слушая гул шмелей в высокой траве, слушая нытье нищих, шарканье ног, приговоры чьи-то за буграми земли. Присел в траву, привалился спиной к холодному мрамору памятника. Покосившись, прочел, что здесь лежит кронштадтская мещанка, по отчеству Теофильевна. Подивился — надо же такое отчество иметь и жизнь прожить с ним.

На другой стороне реки тоже темнели могильные холмы, высвечивались кресты, крашеные узоры оград, горбились купеческие склепы. Река узенькая и деготного цвета — от воды, спущенной с кожевенного завода, несло вонью кож — неслышно уходила по глинистым обрывам за город.

Задумчивость и оцепенение Трофима нарушила молодуха, бредущая по тропе неуверенной походкой. Приглядевшись, он узнал в ней ту, в легком сарафане, что прошла мимо него на ярмарке. Только там она шла легко, как пританцовывая, сейчас же несла в руке бутылку пива, спотыкалась и взмахивала другой рукой, как разговаривала сама с собой. Голова была откинута, волосы спадали сосульками. Казалось, она только что выбралась из этой воды.

— Эй, ты, — окликнул Трофим. — Дай напиться...

Молодуха послушно подошла. Теперь Трофим разглядел ее совсем юное лицо, искаженное пьяной гримасой и улыбкой отчаяния. Вот она присела на корточки, ухватила бутылку по-мужски крепко, стала глотать пиво. Выгнулись ее большие груди, словно распираемые молоком роженицы, голые коленки слепили глаза. Кончив пить, она протянула бутылку. Теперь он стал пить, торопливо и с жадностью. Отбросив бутылку в шуршащую траву, легонько толкнул ее в плечо. Она повалилась на спину, спросила испуганно и трезвым совсем голосом:

— Да что те надо-то?

Трофим воровато обернулся и увидел вдруг за крестом, в двух шагах, стоявшего и смотревшего на них человека в кепке, в сером пиджаке. Он вгляделся, разгибая тело, как перед прыжком, но тот человек исчез за этим крестом, как будто провалился в яму. Вскочив, забыв про молодуху, Трофим попятился. Опять что-то мелькнуло, и тогда он кинулся к тропе. Какой-то мужчина, высокий, в сиреневого цвета рубахе, черном пиджаке, вынырнувший из-за склепа, схватил его за рукав:

— Стой, тебе говорят, стой!

Но он рванулся с силой и бросился к воротам со всей прытью, на какую был способен. Там, на кладбище, послышались крики и прозвучали два выстрела. Он даже зажмурился от страха, показалось, что стреляют по нему. Перепрыгнув рельсы железной дороги, он побежал вниз по широкой улице, бесконечной от одинаковых двухэтажных деревянных домов, и только видел под сапогами булыжник, в котором поблескивало битое стекло. Что-то заблямкало над головой, в порыве ветра; вскинув голову, увидел, как раскачивается над ним лампочка, похожая на стеклянную маленькую голову и гремит широкая черная тарелка абажура.

— Эй, погодь, малый, — окликнул его кто-то с тротуара, и он снова бросился бежать. Может, тот хотел попросить закурить или не знал дороги. На пути вставали безмолвные дома, скалились остриями заборы, надвигались белые туши церквей, окруженных деревьями за каменными стенами. И казались они погостами посреди города, множеством погостов, а люди, укрывшись там, за каменными стенами, чутко слушали топот его намазанных коломазью сапог. Пробегал, а церковь снова вставала на пути, и подумал он с отчаянием, что ведет его снова на то место, где они пили пиво, что вот завиднеются ворота, выбитые из петель, замелькают кресты и с разбегу ударится он головой о мрамор Теофильевны и останется лежать среди травы, пахнущей духами и телом той молодухи в легком сарафане, пивом, горечью цветов.

Пролетка вынеслась из переулка, вышибая пыль из-под колес. Хохотали в ней какие-то нарядные парни в кепках и галстуках. И этот хохот успокоил. Он пошел тише, оглядываясь и прислушиваясь, все еще нервно дрожа. Вознеслась впереди над крышами пожарная каланча, сверкая стеклами, и он совсем успокоился, услышав впереди звуки музыки, бренчанье бубенцов, гул голосов, похожий на шорох осенней листвы под ветром. Ярмарка — вот и она! Он снова увидел балаганы, качели, людей, как в котле вода, ходящих кругами. Люди гуляют, пьют, смеются. А он едва не остался там лежать, в траве. Он вдруг засмеялся, почувствовав облегчение и даже какую-то радость, и осудил себя: не лезь, не подсматривай, Трошка. Спустился к ярмарке, пошел между балаганами, постоял возле чертова колеса, глядя на уносящихся к облакам, взвизгивающих людей, и тут кто-то взял его за рукав. Он вскрикнул даже глухо, шатнулся и увидел перед собой товарища Пахомова. Тот стоял и жевал пирожок и протягивал ему тоже пирожок.

— На, пожуй.

Трофим послушно взял пирожок и стал жевать, горячий, обжигающий рот, остро пахнущий требушиной, жгущий десны перцем.

— Ну, как там пиво на кладбище? Не горькое?

— Горькое, — ответил Трофим. — А откуда знаете?

— Что это тебя понесло туда? — спросил уже тихо и сердито товарищ Пахомов. — У нас там дело свое, а тебе что?

Трофим смутился, пожал плечами.

— Ищем мы того человека. Он самый, что землемера убил...

— Я видел, — ответил Трофим. — Он за крестом стоял. Стреляли...

— Стреляли, — раздраженно уже ответил товарищ Пахомов. — Без толку. Увидел тебя на кладбище и ушел, скрылся снова. Догадался, что следят за Валентиной. Послушай-ка, парень, — вдруг усмехнулся товарищ Пахомов. — А может, ты влюблен в нее?

Трофим молчал, тогда, покосившись на людей, толкающихся с обоих боков, глянув на чертово колесо, все уносящее в небо людей, как птиц, товарищ Пахомов сказал:

— А может, Коромыслов влюблен?

— Да, может, — ответил Трофим нехотя, через силу, снова ощутив вдруг ревность и зависть.

— Вот то-то и оно, — задумчиво и медленно проговорил товарищ Пахомов. — Ну, ладно, что тут поделаешь. Иди к Сыромятову, да ни о чем не рассказывай.

— Как же, — ответил Трофим и пошел искать ту зеленую пивную, а в ней Никона Евсеевича. А он — уже в сильном подпитии. Не с пива только, а, поди, и сотку опорожнил — рожа красная, сам хрипит, бьет соседа по плечу лапищей костлявой, толкует ему что-то. Сапоги Трофима придерживает другой рукой цепко, как свои. Завидев Трофима, мотнул ему головой, протиснулся к буфету, бросил на стойку деньги.

— Заказана была бутылка, — заорал, увидев недовольные лица мужиков в очереди. — Мой однодеревенец. Буфетчик подтвердит...

Вытянул бутылку, поставил с треском на столик:

— Пей. А Вальку не видел? И где тоже шляется?

— Не видел, — ответил Трофим, нехотя взял стакан в руки. Но, глотнув, вдруг всосался в приятный холодок — так лакает в жару теленок. Не сразу расчухает, что пойло, а расчухает — за уши оттаскивать надо от ведра. Так и Трофим: духом одним высосал горчащее пиво, до капельки. А тут и Валентина появилась, красная вся и злющая снова, как со «сводов» приходит.

— Айдате, папаня, — с ходу отцу. — Неча здесь долго слоняться. Да и скукота. Музыки даже хорошей нет. В прошлом годе трубы дудели, а нынче только и есть, что тальянки.

— Едем, едем, — обрадовался и Никон Евсеевич, поглядел на Трофима: — Еще бутылку?

— Нет, — буркнул Трофим, выходя из-за столика, забирая из руки Никона Евсеевича свои сапоги. — Хватит. А то слезай то и дело с телеги.

Засмеялся Никон Евсеевич по-пьяному и пошлепал батрака по плечу, как своего равного товарища:

— Дам я тебе, Трошка, день завтра отдохнуть. Покажешь дома матке сапоги.

Они сидели у городской больницы на каменных ступенях, в тени, и смотрели на площадь, на улицу, полную пыли и одуряющего грохота ломовых лошадей, снующих между магазином и городским рынком. Под акациями, иссыхающими от жары, на сохлой мятой траве сидели цыганки, невдалеке от них заведенно звал к себе прохожих торговец тянучками, дремали извозчики на бирже, на углу улицы, центральной в городе.

От перевоза через Волгу доносился сочный голос диктора в громкоговорителе, привешенном к столбу. И лошади с телегами сена, и крестьяне в картузах с бородами, и цыганки под акациями, и пароходики, чадящие посреди реки, и стаи птиц над пристанью — все слышали о том, что происходит в мире на сегодняшний день.

Они сидели, и взгляды их иногда падали на широкие окна в верхнем этаже. Красиво светились карнизы, поблескивал слюдяно гранит на солнце, и все это здание напоминало вставшую на скале в ущелье старинную кавказскую крепость. Там, в этой крепости, на втором этаже, в огромной палате лежал Вася. Лицо бледнее подушки. А улыбался, виновато и как-то даже заискивающе. Он извинялся тихим голосом, держа руки на груди, простреленной пулей из браунинга Глушни. Он извинялся перед Костей и Македоном за то, что, зная о предостережении «стреляет без предупреждения», пошел напролом на Захарьинского и Новожилова.

...Какой нахальный и самоуверенный оказался этот русый, румяный и красивый Новожилов. Он даже и предположить не мог, что за ним следят. Он шел с ярмарки и кидал семечки в рот, и шелуха летела по ветру, осыпая лица прохожих и булыжник. На углу улиц зашел в будку к чистильщику сапог. И здесь ждал спокойно, оглядывая толпу, проходящих мимо женщин, девушек, изредка окликая их, и так же порхала по ветру шелуха семечек. Чистильщик, старик с белой бородой по фартуку, сказал ему что-то, вскинув голову, и показал на ботинки сначала, потом на брюки, помятые сильно. Наверное, он советовал ему погладить их. Новожилов высыпал деньги на ладонь старику и барски похлопал по плечу...

На следующем углу он зашел в парикмахерскую. Смяв кепку с бомбончиком на макушке, положил ее на колени, покорно отдал себя в руки парикмахера, ловкого, быстрого мужчины, постриженного под модного «ежа». Только раз сказал, и громко, так что слышно было даже на улице:

— Приметы делаешь, значит?

Надо было понять, что бритва царапнула его щеку или подбородок. Мастер склонился, заизвинялся. Потом долго смотрел вслед Новожилову, выходящему не спеша из парикмахерской, и сказал парикмахерше:

— Похож на Макса Линдера. Ну, знаете, комик-актер?

— Может, и актер, — равнодушно ответила она. Дальнейшего разговора Вася не слышал. Он видел еще, как Новожилов вошел в булочную, о чем-то поболтал с продавщицей. Потом перешел улицу, уже возле вокзала, свернул к зданию бывшего Технического училища. Здесь стояли угольные сараи и тянулся поваленный забор, росла сирень, густая и поломанная. Неподалеку возвышался пивной ларек. Его окружали мужчины, закидывая лица, точно стараясь сквозь бутылочное стекло разглядеть полыхающее в небе солнце. Новожилов миновал ларек и, оглядевшись, проскользнул в один из сараев. И тут же вышел с парнем низкого роста, в военной куртке, в кепке, сдвинутой низко на лоб. Бросались в глаза его длинные руки, походка — он шел согнувшись, точно нес тяжелое бревно. Они перепрыгнули канаву и стали подыматься по насыпи на полотно железной дороги. В это же самое время от станции отходил не спеша товарный поезд. Что было делать Васе? На углу стоял попивший только что пива молодой мужчина с веником под мышкой, с сумкой, женщина вела ребенка, окликая его то и дело, в пыли лежала собака, вывалив розовую пастилу языка, по насыпи же, чуть подальше, спускались два мальчишки — голые плечи их были черны от загара. Может быть, их появление заставило Васю вынуть из кармана свой кольт и кинуться наперерез налетчикам. Он окликнул их, держа в руке оружие. И тут прозвучал выстрел. Глушня стрелял сквозь карман. Пуля попала в грудь Васе, но он тоже выстрелил. И еще стоял, глядя, как валится в пыль Глушня, как пятится в сторону, зачарованно глядя на него, Новожилов. Сил выстрелить второй раз у Зубкова уже не было, он упал возле насыпи и скатился в канаву, наполненную грязью, смешанной с мазутом и желтой уже по-осеннему листвой.

Он видел еще чьи-то ноги, чьи-то руки, которые его вынесли на насыпь. И красный крестик на халате медицинской сестры, вызванной кем-то с вокзала...

— Он стрелял из кармана, — шептал Вася и улыбался, силился улыбаться почему-то. — Глухой, а натренировался где-то. С двадцати шагов попал в грудь. Мог бы и в лоб.

Он еще пробовал шутить, а синева в глазах мутилась от невольных слез боли. Они сидели возле него молчаливые и только пожимали ему руки.

— Ну, как у вас там?

Говорить о том, что ушел и Коромыслов, не хотелось, и Костя ответил:

— С ним дело к концу...

Вася кивнул радостно, а Костя украдкой отвернулся, чтобы не видеть этой радости. Македон сказал, веселя свой голос:

— Ничего, Вася. На войне не такие бывали ранения. У меня вон тоже две пули да ножевая рана, а вот еще бегаю...

— Ты точнее стрелял, Вася, — сказал и Костя. — Наповал Глушню. Еще одним меньше из банды.

Вася покачал головой:

— Нет, он точнее. Ведь из кармана же... И вот что, — попросил он вдруг, — родителям не сообщайте пока. Вот уж помру, тогда. И Наде моей тоже...

— Ну-ну, — так и закричал Костя и погрозил пальцем. — Вынут пулю и поправишься.

— Поправишься, — повторил Вася, застонал, и, услышав стон этот, подошла сестра, стала просить Македона и Костю оставить палату. Вот теперь они сидели на ступеньках и смотрели на пристань, на пароходы, на площадь и не могли встать и уйти, хотя надо было вставать и идти — их ждала работа. Где-то в городе бежавший от Васи Новожилов, где-то скрывшийся с кладбища Коромыслов.

— Еще немного — и он уйдет из города, — проговорил наконец Македон. — Может, час, а может, и два.

— Да, — отозвался Костя. — Он все понял. Понял, что его выдал кто-то, что мы следим за Сыромятовыми и без толку теперь брать нам Сыромятова и допрашивать.

— Что же будем делать?

Костя не ответил — он смотрел на Волгу, на лодку, и всплыло лицо Поли. Вот так же в голодном двадцать втором году сидела она на этих же самых ступеньках больницы, в которой умирала ее мать.

— О чем ты думаешь, Костя? — нетерпеливо спросил Македон.

— Я думаю о Поле, — сказал Костя. — Вот тоже здесь сидела, а там, в палате, на том же, может, этаже лежала ее больная мать.

— Ну и что? Тогда мать, сейчас Вася. Может, когда-то и нас, простреленных, понесут по этим ступеням, а лестница останется.

— Да, а лестница останется.

Костя попросил негромко и даже умоляюще:

— Давай посидим, послушаем, что творится в мире.

— Давай, — согласился устало Македон, привалившись к стене, закрывая глаза.

Мир был насыщен событиями. Вот так же знойно светило солнце над строителями Турксиба. Где-то шли буйные, все затопляющие дожди, где-то тихо и нежно шуршал, опадая по-осеннему, лист с деревьев, где-то застывало дыхание от жгучего морозного ветра, рождаемого в глубине льдов Арктики...

— Я его помню, как сейчас, по первому-то разу, — сказал Костя, не двигаясь и не глядя на товарища. — В двадцать четвертом, по ленинскому призыву пришел он. Ленинец, так и звали его. Как-то задержал двух беспризорников, вывел на перрон, а они — в разные стороны. Гадал он, гадал, за кем бежать, — оба смылись. Это вот помню хорошо. Он такой был, как и сейчас. Только и есть что в агенты первого разряда перешел. Невеста у него...

Костя протянул руку к земле. Песок шуршал под пальцами — был горяч, сух и неуловим, как дым. Подкинул — и пыль унеслась ветром.

— Вот как бывает в жизни. Ведь совсем недавно вместе с Леонтием Николиным собирался Вася поехать в уезд на должность уездного криминалиста. Подучился у Семенова и собирался уехать. Леонтий уехал, а этот вдруг отказался. Почему отказался — непонятно мне до сих пор.

— Да, — согласился и Македон. — Мне тоже непонятно.

— Невеста, наверное, отговорила, — сказал Костя. — Я так думаю. Она из барышень, из какой-то важной семьи. Живут в хорошем доме возле площади. Квартира большая. Ну и отговорила. Она, больше некому. А вот что вышло...

— Кто знает, где и что ждет нас, — раздраженно прервал его Македон. — Только лучше бы меня. Сорок два года, раны мучают, жизнь повидал, дочки взрослые... А у парня еще все впереди.

— Кто знает, — сказал Костя. — Пошел бы ты, по-другому, может, вышло. Разве угадаешь. Много мы ошибались, — вздохнув, добавил он сердито. — Крутились по лесам вместо того, чтобы идти прямо в Хомяково, в сад к этому Сыромятову.

— Но кто же знал?

— Да, конечно, кто знал. А ведь деревня эта в самом центре Аникиных хуторов. Потом вот стали следить за Сыромятовым, пока он покупает сапоги, пока пьет пиво, надеялись, что он встретится с Коромысловым. А за Новожиловым следить оставили одного Васю.

— Надо было бы Васе брать Новожилова, когда тот пошел с ярмарки.

— Да, но тогда исчез бы Захарьинский, который ждал Новожилова в том пустом угольном сарае... Вот торопиться бы не следовало.

— У него были считанные секунды, может, для решения...

— Да и эти секунды привели к ошибке.

— За девицей за этой послали двоих, — вспомнил Македон. — А надо бы пятерых, выходит что.

Костя только вздохнул.

— Все началось, в общем-то, с поезда, — не унимался Македон. — Задержи их Бажанов — и не было бы преступлений.

— Тебя же спрашивал Перфильев, что ты сделал бы на месте Бажанова? Ты отмолчался...

Македон как ждал этих слов:

— Я бы выхватил наган и выстрелил бы в Коромыслова, если надо было выстрелить. Пусть они стреляют потом в меня...

— Сейчас это просто говорить, да и не каждый способен на такой шаг. К тому же люди были кругом, Македон. А ради людей мы и работаем с тобой в уголовном розыске, ради их жизни и спокойствия...

Он оглянулся на крик. Бежал мальчишка — коренастый и плотный, со светлой головой, с мокрой рубашкой, перевязанной поясом вокруг черной от загара груди. Вроде бы похожий на Васю. Он подумал об этом, и тут же почувствовал, как ему сдавило грудь, словно защемило его между буферами вагонов. Это была боль, которой он прежде не знал. Вся левая сторона груди как попала в когти зверя, когти эти царапали и давили. Биение пульса он гулко и четко ощутил уже под ухом, в левой стороне головы. Звонкий, серебряный молоточек по серебряной наковальне: бам-бам-бам...

— Ты что, Костя?

Он потер грудь, и боль стала таять. Зверь разжимал нехотя когти, уползал в эту траву, заплетенную в бурые космы, в эти цветастые цыганские одеяла. Вот и воздуха целая грудь снова.

— Изжога, — ответил, пряча лицо от Македона. — От сухомятки мучает третий день... Вот что, — сказал он, все так же не глядя на Македона. — Мне кажется, если Коромыслов связан с лодочником, то он будет уходить из города на лодке. С наступлением темноты. И у нас есть еще время снова перепроверить всех лодочников на Черемухе и на Волге. Я уверен, что он сидит у этого широконосого и ждет темноты. А одновременно давай снова на допрос портного. Что-то да должен он сказать.

От портного удалось узнать, что Коромыслов останавливался неподалеку от дома Кашиной. Портной уверял в этом. Ему можно было верить — трясущиеся губы, трясущиеся руки, шаркающие ноги. Правда, Перфильев, только что вернувшийся в город с экспертом из Марфина и сразу же включившийся в летучку, не принял на веру это признание.

— Туманные детали, как ни говори...

Да, конечно, детали были туманные. Приходил к портному Коромыслов два раза. Один раз с мокрыми волосами, купался, может, в Волге. Другой раз ушел в сильный дождь без плаща — значит, неподалеку жил. Уходил в сторону собора. И получалось, что искать надо было лодочника не на Черемухе, а на Волге и возле собора. У рыбинского угрозыска уже были сведения о лодочниках возле собора. Один — старик. Его пришлось снять с подозрения. Другой — парень двадцати лет — тоже решили оставить без проверки. Вот третий заслуживал знакомства. Звали его Павел Иванович, но был он высокий, а не малого роста, как сообщал Будаков из Курбской волости, и нос у него крючком, а не широкий, как стояло в протоколе допроса Будакова. Но ведь Будаков мог напустить туману, как любил выражаться следователь Перфильев.

От портовых грузчиков узнали, что большей частью Павел Иванович перевозит пассажиров вечером. Вечером Македон и Костя вышли в засаду к Волге на место свалки заводских отходов. На берегу, держа под прицелом берег, сели в засаду сотрудники местного угрозыска.

Едва лишь Костя с Македоном устроились за кучами хлама, как от домов появился Бажанов. Он присел на корточки, зашептал:

— Выяснили наши, где живет лодочник. Там вон, к лесопилке, в частном доме у одной зеленщицы. В задней половине. Окна темные, но кто-то есть. Вроде как огоньки папирос заметили агенты.

Можно было полагать, что в доме Коромыслов и Новожилов. Костя оглянулся на Македона:

— Что будем делать? Может, оцепить дом и ждать, когда те будут выходить? Или же за лодочником ворваться в квартиру?

Бажанов снова зашептал:

— А если Коромыслов сидит у окна и следит за улицей?

Да, Коромыслов мог сидеть и следить. И, увидев их с лодочником, открыть стрельбу.

— Надо взять лодочника все же, — решил Костя. — Попробуем у него все это выяснить.

— Лодочник не скажет, — вставил было Македон. Теперь Костя зашептал вроде Бажанова:

— Какой резон лодочнику молчать. Он же знает, что пуля и в него пойдет. Коромыслов примет его за выдавшего.

— Да, это верно... — согласился теперь Македон. — Значит, будем брать лодочника.

— Возле дома есть сотрудники? — спросил Костя Бажанова.

— Двое, — ответил тот. — И здесь двое.

— Пусть и эти двое идут туда же, — приказал Костя. — Держите оцепление. А мы попробуем в дом проникнуть с лодочником...

Бажанов посмотрел на него, хотел что-то сказать, но, пригибаясь, пошел назад к домам. Они остались сидеть, ждать лодку. В небе уже забелела луна, Волга была по-дневному светла. Вечер выдался тихий. С набережной доносилось негромкое звучание мандолины, близко к берегу проходили парочки в обнимку. Гукнул пароходик, тянувший на канате за собой паром — лошади на пароме стояли недвижимо, как уснули, фигурки людей тоже не двигались.

— Вот и лодка...

Македон кивнул, и Костя увидел, как от того берега, из-за барж, выплыла лодка и стала выходить на середину реки.

— Он ли только? — проговорил задумчиво Македон. — Может, кто-то другой, а наш лодочник спит уже.

— Он должен быть, — ответил Костя. — Грузчики точно ведь указали место, где он берет пассажиров.

С берега вниз спустились трое — в командирской форме молодой мужчина, полный мужчина в светлой рубахе и с кепкой в руке и женщина с корзиной, спешившая за ними. Туфли, надетые на босу ногу, спадали, и она нетерпеливо подбивала их с шумным шарканьем.

— Слава богу, — послышался ее голос. — Как раз и лодка.

— Нанесло, — проворчал Македон, все так же сидя на корточках, пристально вглядываясь в приближающуюся лодку. — Что нам теперь делать?

— Будем ждать, когда он кончит работу, — ответил Костя. — А кончить он должен скоро, потому как лодка нужна другим пассажирам.

Лодка приблизилась к берегу, вонзилась носом в песок, и тотчас из нее запрыгали пассажиры, больше парни в рабочих блузах, запачканных мукой, — видимо, рабочие с маслобойного завода. Они прошли толпой, переговариваясь, посмеиваясь, и от них издалека даже пахло дурандой, мукой, табаком. Последним из лодки выбрался перевозчик. Это был высокий мужчина в картузе, в длинном брезентовом плаще, высоких грубых сапогах. Лицо было черно от бороды, охватившей подбородок вроде каракулевого воротника. В бороде прятался окурок папиросы. Вот он выплюнул окурок в воду и обернулся к троим новым пассажирам:

— Кончил работу, граждане...

— Господи, да как же! — так и ахнула женщина.

— Кончил, — упрямо повторил лодочник. Он загремел цепью, притягивая лодку к вросшему в песок якорю. Завязав цепь, подхватил весла под мышки и, не оборачиваясь на стоявших в немом ожидании троих людей, двинулся по берегу.

— Пора и нам, — проговорил Костя. — Айда наперерез ему...

Они сбежали на берег, и, когда лодочник приблизился, Костя попросил:

— А переехать бы на ту сторону...

— Сказал я уже, — проворчал злобно лодочник. — Кончил работу. Не государственный человек. Как хочу, так и кончаю...

— Как же нам теперь переехать, служивый? — спросил Македон. — Срочное дело.

— А срочное — на посаженках махните через Волгу, — огрызнулся лодочник и двинулся было дальше.

— А коль утопнем, ты отвечать будешь, Павел Иванович? — проговорил Костя, беря за локоть лодочника. Второй локоть тут же забрал в руку Македон. Весла грянулись о песок. Лодочник нагнулся было за ними, но руки агентов держали его крепко:

— Ладно, никуда не денутся твои весла, Павел Иванович, — снова сказал Костя. — Давно под Курбой в Трухино не был? Будаков-то ждет вас...

— Это какой Будаков? — вдруг дернулся лодочник и оглядел агентов, а локти его дрогнули сразу от этой произнесенной им фамилии. — Что это вы, ребятки, не обознались случаем?

— Не обознались, — проговорил Македон, вынимая из кармана лодочника складной нож. — Зачем этот нож тебе?

— Мало ли, пассажир всякий, закусить там. Да и острогать что. Да вы кто такие, собственно? — уже закричал он, наверное, чтобы услышали те трое пассажиров, уходивших по берегу к пристани. — Хватаете, допрашиваете. Где документ?

— Документ достанем, — ответил Костя. — Но и без документа ты пока скажи нам про Коромыслова. У тебя он сейчас сидит и ждет, как потемнее станет?

Лодочник молчал. Костя подтолкнул его:

— Веди к дому.

Лодочник поднял весла, бряцая ими, пошел медленно. Глядя ему в затылок, поблескивающий сединой, Костя спросил:

— Сегодня на лодке собрался Коромыслов с Новожиловым уплыть из города? Ну, отвечать все равно придется, — добавил он. — Так что не тяни время, Павел Иваныч.

Лодочник покосился на него:

— Всё узнали...

— Да почти всё. Так как?

— Сегодня собирались, — ответил лодочник. — Ждут темноты.

— Вот так бы. Пройти в комнату можно незаметно?

Он подтолкнул в бок лодочника дулом нагана, предупредил:

— Коромыслову так и так не уйти. Так что тебе надо о себе думать, Павел Иваныч. Или как по-другому зовут тебя?

— Я — Павел Иванович, — отозвался хрипло лодочник. — А пройти огородом можно. В огород нет окон. Там я пробираюсь вечером, чтоб хозяйку калиткой не тревожить.

Костя глянул на Македона и снова подтолкнул дулом лодочника, как напоминая ему о себе.

— Коромыслов первую пулю в тебя выпустит, коль следит за огородом.

— Да мне все равно от кого ее получать, — пробурчал лодочник. Подкинул весла, спросил: — Сами-то не боитесь, что положит он вас там в огороде?

— Это уж не тебе заботиться, — оборвал его Македон. — Иди огородом, мы за тобой. И если вздумаешь кричать Коромыслову...

— Да я что, — торопливо и вот теперь с испугом в голосе ответил лодочник. — Как скажете. Мне ведь теперь закона надо держаться...

Они миновали огороды, вошли в посад, спускающийся оврагами к реке. Покосившийся забор повис на бурьяне. Лодочник влез в щель, за ним — Костя. Дальше шли по меже, и остро несло картофельным духом с гряд.

Перед тем как подняться на крылечко, заросшее травой, лодочник задержал шаг, точно хотел что-то сказать... Но вот решительно вытянул из половицы черенок ножа, сунул в щель двери. Вслед за ним они вошли в темный коридор.

— Это ты, Зиновий? — послышался голос из глубины. Костя даже вздрогнул. Он самый. Тогда, в лагере. Голый по пояс. И слова: «А то подавились бы моим добром. Пожалел...»

Он увидел его на миг нагибающимся за толстовкой, при этом глядевшим на коменданта, на инспектора так, как смотрят на тех, кого хотел бы застрелить на месте.

Костя замер. Македон лишь вытянул вперед руку с наганом.

— Я это, — отозвался лодочник. Он шагнул к двери, обитой клеенкой, открыл ее, и вслед за ним ввалились в комнату и Костя с Македоном. Комнатка была полукруглая, с низким потолком, окном, завешенным белой занавеской. К окну был придвинут стул, а за столом сидел он, Коромыслов, — в сером пиджаке, в кепке, точно собрался сейчас встать и идти. На койке лежал парень — при слабом свете белого вечера были видны румяные щеки. Он курил папиросу и при виде появившихся в комнате агентов подался вперед.

— Ни с места! — крикнул Костя. И тогда Коромыслов сорвался со стула, пригнулся. Можно было подумать, что он много раз готовился вот к таким встречам с агентами милиции. Наган вылетел из кармана со стремительностью стрижа, вылетающего из-под застрехи. Две пули из наганов агентов ударили в серую кепку. Тело Коромыслова резко стукнуло возле ног лодочника. Тот отскочил, но Костя вскинул перед ним наган, и лодочник замер и даже поднял руки вверх. Возле Новожилова оказался Македон, ударил его кулаком в лицо с такой силой, что тот перекатился по койке, грянулся, сбивая бутылки возле стены. Руки его зацарапали края одеяла, свисающего с койки, — при мерцающем свете с улицы было видно, как румянец на щеках сменяется темными пятнами, точно это выступила кровь от удара кулаком.

— Не двигаться, — предупредил Македон, забирая из-под подушки наган. Новожилов прохрипел что-то.

В комнату один за другим влетели сотрудники уголовного розыска. Замелькали лучи карманных фонариков.

— Зажги свет, — приказал Костя лодочнику. Тот торопливо кинулся к полке, достал оттуда лампу, трясущимися руками молча зажег фитиль. Теперь в духоте пороховой гари можно было разглядеть все, что в комнате: стол, бутылку, куски хлеба, тело лежащего на спине Коромыслова, кепку поодаль. Костя нагнулся, поднял ее. К ней прилипли, скрученные пулями, светлые волосы. Он нагнулся опять, чтобы накрыть ею убитого. На миг остановил взгляд на выпирающих скулах ширококостного лица, на глазах, в которых сохранилась ярость, на гримасе — хотел, видно, выругаться и не успел Коромыслов. Закрыв лицо, Костя прошел к столу, положил на него чемодан. Открыв его, увидел сверху, на женских чулках и кофточке, серебряные два кольца, кулон, часы с цепью.

— От старушек добро? — спросил он Новожилова и лодочника.

— Откуда мы знаем, — тонким голосом отозвался Новожилов и вот только сейчас двинулся. — У Феди надо спросить. Его чемодан.

— Валить теперь можно на него, — сказал Костя, перебирая в чемодане сапоги, бутылки мадеры, гребни, баночку кольдкрема, одеколон.

— Все это добро и хотел Коромыслов подарить своей Валентине, к которой ты, Новожилов, подходил на ярмарке. Не так ли, Новожилов? Ведь подходил ты к Валентине?

— Подходил, — признался Новожилов, усаживаясь возле стены и только сейчас начав растирать разбитое кулаком Македона лицо. — Два слова всего и сказал.

— Мол, на кладбище ждет Федя... То есть Фока Коромыслов.

— Это самое, — буркнул Новожилов, добавил:

— Чай, зубов половину выплюну теперь, эвон шатаются...

— О зубах ли разговор, Новожилов...

В дверь постучали — вошла хозяйка, стояла, опасливо глядя на труп Коромыслова, на агентов у дверей.

— Что же такое, Павел Иванович? Ай, убийство в моем доме учинилось?

И сразу стало как-то тихо. Костя даже вздрогнул от этих слов. И агенты за спиной неловко затоптались, замолчали.

— Убийство, хозяйка, — ответил Костя, — чтобы еще не было убийств. А пока найдите двух понятых. Соседей приведите сюда как свидетелей. Да побыстрее, пожалуйста...

— Сейчас, сейчас, — испуганно проговорила та, выскользнула в дверь.

— С каких пор знаешь Коромыслова, Зиновий? — спросил Костя лодочника. Тот пожал плечами.

— Я — Павел Иванович. А заходил он раза два... Не выгонишь. Да и не знал я, что он опасный для вас человек...

— Ну да, — Костя снова перебрал кольца в чемодане. — Что он опасный, вы, Зиновий, знали. В зеленом отряде Саблина под Костромой были, наверное, вместе... Там он вас называл Зиновием. А?

— Не был я в зеленом отряде, — почти выкрикнул лодочник. — Наговор.

— Никакого наговора, — ответил Костя. — Просто я предполагаю. Или земляк Коромыслова, или же вместе в лесах скрывались... Откуда же знакомы вы?

Так как лодочник замолчал, он добавил:

— Ну, все это следствие выяснит, Зиновий. Или приятнее называться Павлом Ивановичем? С чего бы только человеку менять свое имя? С чего бы только?

Ночь они просидели в больнице. В холодном от каменных толстых стен коридоре, на деревянном диванчике, прикорнув друг к другу. Васе была сделана операция, и теперь они ждали, когда наступит утро.

Они ждали, поочередно выходя курить на улицу, на эти каменные ступени. И здесь, на лестнице, дымя папиросой, глядя на светлую гладь реки, подумал Костя о сути жизни. Вон там лодка, и в ней рыбак. Ловить рыбу и ни о чем не думать. Вот ведь — кому какая доля выпадет: одному дремать над удочкой, другому держать в руке наган. Вон грохочет колесами ассенизационная бочка, и возчик, прижавшись к бочке спиной, как к натопленной русской печи, дремлет, мечтая, наверное, о подушке или стакане чая. Или о косушке вина... Вот и вся его доля. Не лежи в огромной палате сейчас, не задыхайся, не мечись в беспамятстве, не царапай воздух пальцами, не зови в проблесках памяти дорогое.

Судьба им, значит, такая, и надо нести ее, эту судьбу, идти к ней, стрелять в живого человека, пусть и в бандита, лежать в палате, ждать и надеяться средь ночи на деревянном диванчике, в мозглом пустынном коридоре.

Он вернулся в коридор. Увидел стоявшего в дверях палаты Македона, заслонившего собой низкого доктора, подумал, не душит ли его. Он побежал, почувствовав, как забилось тревожно сердце. Но, оказавшись вблизи, увидел улыбки на лицах доктора и Македона.

— Ну, — закричал, сам не веря своим глазам, подергал с силой Македона за рукав, и тот обернулся, улыбаясь все так же.

— Пить попросил...

— Ну и что? Что из того?

— Голос, — проговорил доктор и вскинул палец. — Он подал голос, и это уже к лучшему. И температура пошла вниз.

Он тоже вместе с ними не спал ночь, ждал утра, и лицо было смято, в синеве усталости. Пожав им руки, попросил:

— Отдыхайте, пока всё ничего. Пока всё ничего, — повторил, подталкивая их к выходу. — Занимайтесь своим делом...

Они вышли на улицу. Уже светало. Ясно стал слышен свист ранних птиц, и свежий ветер с реки овевал их. И хотелось дышать полной грудью и даже бежать куда-то.

— Он мал, но жилист, — сказал Македон, — я верил в него...

Костя промолчал: как верить, если пуля была в груди.

— Идем к Перфильеву...

Перфильев сидел у себя в кабинете, и лохматая, в проседи голова казалась свернутой набок — так он увлекся чтением. Поднялся им навстречу.

— Ну как там с Зубковым? — спросил он сразу.

— Вроде бы миновало, — ответил Костя, — пока миновало. А как с допросом?

Перфильев положил бумаги на край стола: мол, читайте. Откинулся на спинку стула:

— Успел с задержанными поговорить. Лодочник признался, что Коромыслов бывал на Аникиных хуторах у Сыромятова. Прав ты был насчет Сыромятова. Связан он с Коромысловым, и давно как видно.

— Так сразу признался лодочник?

Перфильев улыбнулся:

— Я ему сказал, что за дверью стоит Сыромятов. Введу — и тем хуже будет для тебя, мол, Зиновий Михайлович. Такое его настоящее имя и отчество. Не выдержал. А Коромыслова знал со времени, когда служил в красноармейском запасном полку. Взводным служил. Вместе с Сыромятовым и Коромысловым. Сообщил, видимо, для того, чтобы показать, что он служил Советской власти. Вот место пребывания после службы в полку объясняет как-то туманно. Там работал, там служил. Документов представить не может, какие там документы, коль война шла да разруха. Это надо будет выяснять...

— Кто такой Захарьинский?

— Этот неизвестен. Документ при нем «липовый», удостоверение. Видно, пришлый откуда-то, может, и бежавший тоже. Надо рассылать фотографию по всей республике.

— А Новожилов?

— Легкомысленный человек. Привык вольно жить на чужом. «Марафетка», игра в карты, вино, пивные, женщины... Красивый парень, и казалось, красивым все должно идти в руки. Дал наган Коромыслову. Признался, хотя и понимает, что это для него значит. После церкви пришли к нему Коромыслов и те двое. А землемера кто убил, будто бы не знает.

— Сахаров тоже сначала не знал, а потом вспомнил. И этот вспомнит. Ну ладно, поспать надо все же. Вам бы тоже, Юрий Юрьевич, глаза и у вас совсем не смотрят.

Перфильев рассмеялся, грустно пояснил:

— Видите ли, Константин Пантелеевич, мне нельзя много лежать. Боли одолевают. В девятьсот седьмом в каторжно-пересыльной тюрьме стали политические требовать увеличить норму питания. За это был посажен в карцер и высидел там шесть суток. А пол ледяной, но спать-то хотелось. Вот с той поры боли во всем теле. Когда хожу или даже сижу, стихают. Как лягу, зубами приходится скрипеть. Какой же сон, чаще за столом. Голову на локти — и сосну два-три часа. Скоро двадцать лет эти мучения...

— К докторам бы вас...

Перфильев отмахнулся все с той же грустной улыбкой:

— Доктора, Константин Пантелеевич, лечат здоровых, а больных они лишь утешают. Было бы вам это известно... Ничего, привык...

— Ну что же, — не глядя теперь на следователя, сказал Костя. — Тогда опять о нашем деле. Завтра надо брать Сыромятова. Настало и его время. Отпечатки следов у Ферапонтова займища есть?

— Да уже есть...

— Вот и хорошо. Возьмем еще пустую бутылку из-под английской горькой водки. Попробуем трюк провести с Сыромятовым. Завтра выезжаем в Хомяково. Вы поедете с нами?

— Конечно. Состав агентов здесь берем?

— Нас достаточно. Разве что волостного еще милиционера прихватим.

— А Хоромова?

Костя покачал головой:

— Нет. Обойдемся без Хоромова и на этот раз. Думаю, и вообще наша милиция обойдется без таких, как Хоромов.

Возле ворот дома Никона Евсеевича Трофиму повстречалась Капитолина. Несла в руке, прижав к бедру, таз с куриным пометом — и на кой он ей сдался? Есть какое-то поверье: будто если с чужого двора помет — куры больше снесут яиц. Верно ли, кто знает? Может, и захотела Капитолина не одно, а по два яйца от куры забирать за один раз. Капитолина как обрадовалась, увидев Трофима. Она опустила таз к толстым бревноподобным ногам, обутым в валяные опорки, и сунула руки в бока:

— Выходит, я еще и за тебя нанималась?

Трофим молча прошел, сунулся во двор. Вслед понеслось:

— Вить сено в сарай пришлось за тебя. Он, как барин, в городе по пивным шляется, а я рви кишки от натуги. Целый воз приволок хозяин вчера.

Хозяин стоял тут же, точно вышел слушать Капитолину. В руке держал вилы. Насаживал их на черенок, косил глазом на Трофима. Спросил, вроде без особой строгости:

— Ну как, погулял?

— Погулял, — ответил Трофим, останавливаясь возле него. Он хотел сразу же заговорить о деньгах. Как шел в Хомяково, выучил наизусть, что скажет. Мол, дядя Никон, крышу-то крыть надо брату. Отмусоль хоть половину, войди в положение...

Но Никон Евсеевич обернулся, крикнул:

— Валька, покорми-ка парня. Голодный, поди...

Кивнул Трофиму и сказал опять же без особой радости, тихим голосом:

— Шагай, подхарчись да поедем наваляем стог. Да поживее...

И Трофим промолчал. В горнице он сел за столик и стал ждать Валентину.

В окне бились гулко пчелы, залетевшие с клеверища, колыхалось светлыми отблесками по полу отражение солнца сквозь зеленые ветви лип.

Накатилась шаром в горницу Валентина с чашкой каши пшенной с молоком да куском — клином целым от пирога. Поставив на стол, спросила с любопытством, и круглое лицо ее было тоже забросано отблесками солнца.

— Хорошо ли погулял, Трошка?

— Хорошо, — ответил он, не притрогаясь пока к еде, а видя перед собой высокую грудь под розовой легкой кофточкой. — Еще и как хорошо...

— Один аль с девушкой?

И она обнажила зубы и вдруг снова сжала губы обидчиво.

— Один, — ответил он, улавливая с особой четкостью, как мнут половицы Валькины ноги, ожаренные солнцем, темные и, наверное, теплые, как кринки, вынутые после сушки из печи или снятые с кольев плетня. Вот она, переваливаясь, прокултыхала по горенке к окошку, уставилась в сад, разглядывая птиц, трезвонящих одурело. Теперь он смотрел на ее черную юбку, на голые локти с ямочками, на ровную в молочной белизне шею под рыжеватыми кудрями.

Вспомнилась та молодуха на погосте — вот она заваливается на спину, на пахнущую терпко траву. Ему был уже двадцать третий год, и по ночам снились томные сны, будоражащие тело.

Она пошла к дверям, а он удивился спокойствию, с которым попросил:

— Погодь, Валя.

И ухватил ее за руку, потянул к себе. Она вяло и жарко легла ему на плечо. Так же спокойно и деловито он ошарил ее ноги, бедра, охватил пояс обеими руками, точно опояской, и потянул ее лицо к себе, искал губы, все еще в синеве, припухшие и вздрагивающие от немого крика.

— Но-но, — опомнившись наконец, проговорила она и упруго разжала его руки, отбежала в сторону. Встала на порог, проговорила укоризненно: — Нельзя пускать тебя, Трошка, в город, нельзя. Чай, не одни мы в доме-то. Аль нравлюсь я тебе, что ли?

— Нравишься, — буркнул он.

Она засмеялась:

— Сказал бы раньше. Может, и ты бы мне понравился.

— Где уж тут. Есть у тебя хахаль.

Она уставилась на него:

— Это откуда тебе знамо, Трошка?

— Видел, да и все.

Она отступила, завороженно глядя на него. Не говоря ни слова, тихо закрыла за собой дверь. Он посидел еще немного, вспоминая эти теплые, точно солнцем нагретые ноги. Глотнул торопливо молока и закашлялся. Откашлявшись, дохлебал молоко и выскочил на крыльцо.

— Ты того, — сказал, встретив его у крыльца, Никон Евсеевич, — рот-то раздел уж широко, аль подавился?

— Суха каша была, вот, тае, и подавился, — ответил дерзко Трофим, но Никон Евсеевич вроде и не заметил дерзости, был занят своими думами. Он прошел в сарай, вынес ремни и еще одни вилы.

— Пойдем, — мотнул головой. — Лошадь запряжешь, а я пока смахну травы для телка.

Он шел впереди, а Трофим сзади, и бормотанье хозяина было похоже на густое жужжанье пчелиного роя на кусте малины или смородины. Проклинал себя он, ругал почему-то бывшего дьячка Евдокима, который в волости, поди-ка, и сейчас обивает пороги, натравливает на Никона начальника милиции за телку Федосьи, жаловался на жару, жаловался на жизнь.

— Два года назад как жилось благодатно! Черт придумал широкополосицу — все перевернулось, и душу вывернули наизнанку...

Когда выехали из деревни, оглянувшись на задравшего по привычке колени батрака, спросил:

— Ну, как сапоги, Трошка, понравились матке-то?

— Понравились, а ругала, — ответил нехотя Трофим.

Никон Евсеевич гоготнул, помотал башкой. Наверное, представил батрака посреди избы в этих скрипящих сапогах.

— По ней, знать, ходи ты в лаптях и хорош...

Он подчмокнул губами, покачал головой, а Трофим сказал вдруг:

— Уйду я в совхоз, Никон Евсеевич. Вот через недельку, под праздник, и уйду. Деньги мне доставайте за проработку...

Хозяин оглянулся — вылупил глаза. Кажется, он не понял даже. Вот отмахнулся свирепо от овода, завопил:

— Да ты что, бельмес, ах ты, казах чертов! Вздумал болтовней мне башку морочить!

— Уйду я, — упрямо повторил Трофим. — Хватит тут... Там вон на трактор можно, говорят, учиться...

— Нет уж, — Никон Евсеевич вдруг скорчил жалостливо лицо и быстро сообразил из пальцев кукиш. — Нет уж... Договаривались до осени. За деньги и за харчи. Пожди после осени. На покров... Как договаривались... На покров, — выкрикнул он, точно глух был Трофим. — И баста... И кончай разговор...

Трофим посопел, и хозяин вроде как удовлетворился этим сопением. Погнал лошадку с прежней яростью, и вожжи повизгивали над головой Трофима, точно петли, в которые хотел бы, наверное, запихнуть хозяин своего вдруг взбрыкнувшего батрака. А когда подъехали к пожне, вдруг попросил Никон Евсеевич:

— Ты того... Помоги все же, Трошка. Аль хрип мне переломить, что ли, без помощника?

И так как Трофим опять промолчал — он сказал, уже веселея:

— Давай бери в руки вилы и айда за дело... Хватит балабонить.

Он сбросил рубаху, закатал рукава исподней рубашки и поплевал на руки. Кинул первую охапку сена на подводу, оглянулся на Трофима, который еще только прилаживался к вилам, сурово спросил:

— Разучился работать, Трошка?

Трофим побежал к валкам, скидывая их, сваливая в гребень. Потом они скирдовали. Никон стоял наверху, а Трофим кидал с воза охапки. Когда кончали стог, огромный, что амбар, вышло в небо солнце, и казалось Трофиму, что каждый раз он затыкает эту желтую дыру в небе охапками сена. А облака вокруг этой дыры как дранки крыши огромной, неоглядной. Ходил по верху стога и плясал Никон Евсеевич, свесив голову, изредка окликал:

— Эт-штё ты скажешь! Ну, куда ты мне в мостолыги суешь. Вот куда надо!

И плясал по стогу, который складывал так же прочно и умело, как кладет опытный печник печь в русской избе. Но вот разогнулся — уставился пучеглазо на дорогу. Там ехал почтарь из соседнего сельсовета на коне. На боках коня подскакивали в тороках письма, телеграммы. Может, и приговор относительно перехода крестьян на широкое поле. Издалека был слышен его крик. Трофим не расслышал, и Никон Евсеевич тоже. Но вот с соседней пожни подошел Антон Брюквин и закричал:

— Слышали, эй, мужики! Будто Яков Янсон себя прикончил в конюшне ружьем. То жену арестовали за скупку вещей у ворья, то вот теперь хозяин... Поди-ка, от стыда...

Никон Евсеевич бросил вниз вилы, пробурчал:

— У него в башке, фершал говорил, воды много было, булькала даже. От болей он это кончил себя, а не от стыда...

Подошли другие мужики, сгрудились и заговорили разом. И всё про хутор, про этих вот Янсонов, у которых, оказывается, воры прятали награбленное добро.

Волосников вдруг вспомнил:

— Он добрый был, Яков-то. Как-то, года три назад, осмыгивал мой сынишка овес в его поле с голодухи. Поймал, но не повел в волость. Отпустил, да еще хлеба дал. Нинка это у него...

— Нинка, — подхватил Антон. — Она и довела его. На «прощеное» воскресенье заехал я к ним на хутор спросить насчет пчел. Так она будто и не видит меня, прошла мимо. Ан вон кто она, с ворами заодно...

— «Поживуха» эта довела, — согласился Волосников, вытягивая шею. — Кустовки ходил я просить у них лет пять назад. Потому как вон, — кивнул он на Никона Евсеевича, — этот вот, наш-то, за пуд пшеницы требовал пуд и двадцать фунтов. Нажился тогда пудов на тридцать он...

— Брось брехать, — закричал Никон Евсеевич, — плетешь лапти тут...

Он свалился со стога, проворно подхватил вилы, кивнул Трофиму и пошел к подводе. А вслед слышался негромкий голос Антона Брюквина:

— Да уж чего там, на всем наживался ты, Никон. Вот только недавно таким тихарем стал. И Нинка вроде тебя, тоже рада была нажиться. Как узнала, зачем я к Якову, так, мол, с накидкой давай, Яков. А тот за пуд — пуд. Пусть разводят крестьяне добрый сорт, чего наживаться. Как понесла она тогда, и не рад я был даже. Собрался уходить, да он остановил: постой, насыплю... И насыпал — пуд за пуд...

Никон Евсеевич уселся на телегу, подождал, пока устроится Трофим, и крикнул:

— Ты, Антон, всю жизнь то на «железке», то на войне, ни земли у тебя, ни хозяйства, а с упреками туда еще.

— Поезжай, — махнул рукой Брюквин. — Больно обидчив стал. Трудовой крестьянин, — добавил он презрительно.

Никон Евсеевич выругался себе под нос и погнал лошадь — так, что колеса едва касались дороги, так, что, казалось, летели они. И все молчал. До самой деревни.

У околицы стоял народ. Трофим подумал, что толкуют тоже про Янсонов. Но подъехали ближе, и Трофим, и Никон Евсеевич увидели человека в полотняном кителе, в шляпе, и оба услышали слова:

— Придет время — и здесь вот все будет коллективное. Одни трактора. Лошадки не увидите...

— Кто этой такой? — окликнул тревожно Никон Евсеевич Нюру Голомесову. Та торопливо и радостно сообщила:

— А наместо Ивану Андреевичу это из губернии из самой землемер. Будет перемеривать землю... — И с каким-то торжеством глянула в лицо Никону Евсеевичу. Трофим тоже глянул и отшатнулся опять, напугавшись злобы. А тот стегнул лошадь, погнал ее в прогон, на улицу. Молчал до самого дома Болонкиных. Остановил лошадь возле старшего, стоявшего с пойлом в руке. Для телка, наверное, приготовил:

— Ну, что, Гоша, — спросил его, как выплюнул сгусток матерщины. — Все же неймется насчет земли? Не один так другой? Разрубать скоро землю примутся. Выйдет, стало быть, эта принятая реформа...

— Не один так другой, — ответил тот, взвизгнув тоскливо. — Их-ты, как комары... Не отступятся, видать... Туго нам, Никеша! Туго!..

— Слышь-ка, батяня, — заговорила Валентина, ставя на стол перед отцом чашку горячего картофеля с топленым маслом. — Трошка-то наш. Будто это нравлюсь я ему. Утром признался.

И прыснула довольно, и лицо закрыла локтем. Ну, точно маленькая девчонка.

— Все лучше, чем твой Фока, — не удержался тут Никон Евсеевич. — Слоняется по свету. Вон грабят кооперативы, церкви. Свалят на Фоку, вот тебе и будь знакомая арестанту. Выдал бы я тебя за Трофима.

Валентина засмеялась:

— Да он знает, что у меня есть Фока. Сам сказал. Мол, хахаль есть уже у тебя.

Никон Евсеевич опустил руку с ложкой, поднял голову. А дочь, как птаха божья, не замечая, как меняется в лице ее отец, не замечая опущенной ложки:

— А что бы я сказала, коль сваты от Трошки? И верно, батя?

— Где он твоего кавалера видел? — спросил глухо Никон Евсеевич.

— А шут его знает, — уже обидчиво ответила Валентина, только тут заметив нахмуренное лицо отца. — Может, и в доме.

— А может, на ярмарке?

— Да что ты пристал ко мне!

— Поди, — оборвал ее сердито отец. Валентина шаркнулась в дверь, успев испуганно оглянуться. Мол, что это произошло с отцом.

Никон Евсеевич двинул чашку, вскочил, заходил по комнате. Страх нарастал, он уже давил горло. С чего этот разговор? И завел его Трошка после ярмарки. Значит, видел там, в городе, Фоку. А может, и здесь видел, а молчал. А может, снова тот любитель кваса подстерег его в городе. Может, все выложил Трошка: и что видел Фоку, и что бутылка в доме с кораблем. Никон Евсеевич торопливо надел сапоги на босу ногу, спустился вниз. Вышел на улицу, оглядываясь на соседские дома, прошел прогон, спустился к бурьяну. Ноги захрустели ржавьем, битым стеклом, ломаными бардовками. Раздвигал сапогами хрусткие кусты, присев, вглядывался. Только битое стекло, только помятое ведро, обломки от оглобель. Нет, не находил он той бутылки. Может, разбилась она на куски тогда. Или укатилась под гору. Так тешил себя Никон Евсеевич, возвращаясь домой. А поднялся в комнату, и снова охватил страх. Не иначе как он выудил бутылку, Трофим. По наущенью. Не иначе. И, выхватив бутыль пива, плеснул в стакан, обжег кислым горло. Забегал по комнате, останавливался возле окон, смотрел вниз, останавливался возле икон, вглядывался в немые черты, в глаза эти, поблескивающие слезами. И опять метался из угла в угол. Что, если уже все известно, что, если?.. Опять замер у окна, уставился в черный квадрат разобранного колодца. В него бы Трошку! Подпоить — и в него. Мол, сам. И обрадовался, и потянулся за бутылью, а глотнул еще пива — и опять скользкая, как уж, мысль в голову: «А если зазря»...

— Революция! — завыл вдруг. — Вот она тебе, революция! Убивцем делает! Убивцем!

За спиной Валька, не слышал даже шагов.

— Что вы кричите, батяня?

— Так это я, — опомнился, — хотел попеть песню. А не выходит. А ты поди спи, не обращай на меня внимания.

Еды стояло на двоих, может, сама Валентина заодно собралась сесть за стол, хлебать молоко, грызть перепревшую баранину. Кость торчала из чашки, испуская еще легкий дымок, дыша жаром печи, маня наплывами жира. Пожалуй, сама собралась сесть, потому как и картошки в чашке высилась гора — топленой, поджаристой.

Трофим посидел немного, прислушиваясь к шагам в доме, хлопанью дверей. Ну-ка и верно заглянет Валька. Не дождался, ухватил кость. И представил снова, как пойдет он по этому большому дому, оглаживая скользкие, как лед на пруду в конце ноября, изразцы на печах, подымая крышки сундуков, полных, наверное, и шуб, и сюртуков. Потом, по-хозяйски, войдет в комнату Валентины, сядет на стул, неторопливо снимет свои сапоги-хром. А в комнате иконка с зеленой лампадкой, одеяло на кровати, подушечки клином, накидка на верхней, с кружевами...

Даже есть перестал, покосился на черные «глаза» сучков в потолочных половицах. Глаза эти смотрели осуждающе — только пальца деревянного не хватало погрозить Трофиму за эти мысли. Нет уж, последние дни он здесь, и пусть другой кто-то спит на деревянной койке, смотрит в решетчатые окошечки в сад на черные стволы лип, пахнущих так дурманно перед каждым дождем...

Вот только завтра утром поищет эту бутылку. Надо, раз просил товарищ Пахомов. С этими думами он лег спать. А проснулся от легкого скрипа. Но не двери уже, а стула. Открыл глаза и увидел сидящего возле койки Никона Евсеевича, пьяного и странного. Он сидел, откинувшись на спинку стула, как в ожидании поезда на вокзале, и смотрел на Трофима, и глаза его были похожи на глаза Гурия Варсонофия — такие же темные, немигающие и пугающие. Дрожал огонь лампы на столе — трепетали блики на потолке. Трофим поднялся, но ладонь придавила его назад к подушке. В мучнистом дрожащем свете блеснули на миг редкие зубы под такими же серыми, как мука, редкими усами.

— Прости, что разбудил.

Голос был тих и, кажется, даже добрый, не отдающий опасностью. Трофим промолчал. Тогда Никон Евсеевич спросил:

— Что помереть во сне мог бы, Трошка, не прикинул сразу, вот как проснулся?

И вздрогнул Трофим от таких слов, поняв их смысл и жестокость. А хозяин, вздохнув, пошевелил плечами, словно давил ему на спину этот мучнистый дрожащий свет, падающий сквозь стекло лампы.

— Жутко жить на земле, Трошка.

Стул скрипнул, к ногам Трофима потянуло холодом, а может, такие холодные были слова — что ветер из сада.

— Зачем бутылку отыскал ты? И куда дел ее?

Трофим не двинулся — смотрел в потолок, а холодок все тек, как вода по ногам, он добрался до плеч даже, и ему захотелось укрыться поскорее под одеяло, да с головой. Но он не двигался. Он боялся, что если сейчас двинется, то тяжелая ладонь ляжет ему на горло и сдавит, за один миг исчезнет в глазах все, что здесь есть: стол, сундук, окованный железом, дверь, которая покачивалась, как будто кто-то еще стоял там, в коридоре, и слушал их разговор.

— Так где она?

Он снова положил ладонь на плечо Трофима и вдруг ребром, слегка ударил близко к шее, и так резко, что Трофим охнул даже и опять кивнул головой.

— Скажешь если милиции, — тихо проговорил Никон Евсеевич, — пробьет время — и опять к тебе ночью придет кто-то. Может, бес, а может, и домовой. Сон тебе будет славный сниться, Трофим, в этот час. Но ничего не поделаешь. — Добавил нехотя и зло даже: — Жизнь — она страшнее, чем кажется на самом деле.

И тут же, с какой-то нетерпеливостью, точно вот-вот и бежать ему надо было на тот поезд, который ожидал, сидя здесь, в темной горнице:

— Так где бутылка, я тебя спрашиваю?

И выругался сквозь зубы, и нагнулся, сжимая на плече Трофима кулак.

— Не знаю, — выдавил с усилием Трофим, — откудова мне...

— Нет знаешь. Где? Где она? — завыл Никон Евсеевич. Он схватил за горло Трофима. — Убью! Задушу счас же!

Трофим сжался, захрипел и, задыхаясь уже, что есть силы толкнул коленкой в грудь хозяина. Никон Евсеевич как-то легко, податливо отвалился, грянулся на пол. Лампа свалилась со стола, и мгновенно запалился разлитый керосин. Никон Евсеевич молча бил ладонями об пол и напоминал человека, которого хватил паралич. Тогда Трофим вскочил и как был в исподнем — кинулся в дверь. Пронесся коридором на крыльцо. Темнота ополоснула его свежестью, охладила. Спрыгнув с крыльца, он побежал, сам не зная, куда бежит.

Никон Евсеевич с трудом разогнул спину. Сидя на полу и опустив безжизненно руки, смотрел на желтый язычок пламени, лизавший лужицу расплывшегося керосина. И виделось уже бушующее пламя над крышей, падающие в снопах искр стропила. Звон стекол и крики мужиков, брякающих ведрами с водой слышались все звучнее, явственнее. Вспомнился вдруг Ферапонт Сумеркин, сидящий на траве в бликах своего горящего дома, разевающий рот, точно ему страшно хотелось спать, пошлепывающий себя по лысине. Пусть. И его дом как дом Ферапонта. А потом на займище, на ту полоску, поросшую белоусом. Пахать весной и разговаривать с грачами. И чтоб звали тоже дурачком Никона. А там и до крещенских морозов недалеко, вознесущих его, Никона, как и Ферапонта...

Да и лучше. Пусть Ферапонтова пустошь, чем рядом с Волосниковым по борозде, чем с ним на два делить рожь.

— Врешь, — хрипло выкрикнул. Поднялся, ударил сапогами о пламя, затопал, как заплясал. И в сени, оттуда вверх по лестнице. Опять за бутыль, за стакан, снова обжегся перебродившим пивом. Стакан полетел на пол, а Никон Евсеевич сорвал со стены ружье, шагнул к окну, нагнулся, выискивая глазами своего батрака. Вслед бы ему, в спину заряд! И отступил, увидев в лунном свете идущих к дому людей. Разглядел Брюквина, узнал Петю Карамелева с рукой на кобуре. Узнал того из милиции, что пил квас, и второго — высокого, и еще — в кожаной фуражке, с палочкой, в пенсне. За его спиной разглядел Трофима, все так же в исподнем. Шел он и тер лицо локтем, как плакал. Точно подгонял Трошка всю эту власть, которая шла сюда, чтобы взять и увести Никона из дому.

Вскинул ружье, дуло визгливо поцарапало стекло. Как Тимоха Горячев, снять одного за другим, точно на войне. Искало дуло то любителя кваса, то здоровенного мужика в тельняшке. Повалятся, как валился тот социалист в седьмом году. Сверкнули стеклышки пенсне хромого и ожгли Никона. Отбросил ружье в угол, кинулся в комнату дочери.

— Эй, Валька! — затряс ее, утонувшую в ворохе подушек.

— Ай, что, батяня?

— Вставай, Валька! Милиция!

Визгнула испуганно дочь, и забил Никона озноб от этого визга.

— Про Фоку ни слова! Слыхала? Не знаешь его. Или на каторгу обоих.

А внизу уже стук в двери. Торопливо кивнула Валька головой, залилась слезами, наконец-то поняв, в чем дело. Загрохал вниз Никон Евсеевич, а в передней уже вся эта толпа по его душу. Первым этот любитель кваса.

— Ордер на обыск, гражданин Сыромятов.

— На каком праве?

— На подозрении в связи с бандитами и уголовным элементом.

Пожал плечами Никон Евсеевич, радуясь этому вернувшемуся неожиданно к нему спокойствию.

— Вы теперя хозяева всего. Что хотите, то и творите. И пожаловаться некому теперя стало.

— Успеете еще пожаловаться...

Сыромятов отвернулся от бутылки, сияющей морем и кораблем с беленьким парусом. Следователь постукал карандашом по стеклу:

— Узнаете?

— Узнаю, — ответил Никон Евсеевич, сдерживая себя, чтобы не вскочить, чтобы не броситься с кулаками к Трофиму, стоявшему возле печи. — Только что же это? Заставляете парня рыться в моем добре?

Следователь усмехнулся, и от усмешки этой нехорошо стало на душе Никона Евсеевича:

— Эта бутылка взята только что в городе. Она не имеет отношения к той бутылке, что была у вас в доме.

— Мне-то что, — растерянно буркнул Никон Евсеевич. — У меня своя была, купленная в городу на масленицу еще, в коммерческом на Власьеве.

— Мы можем, конечно, узнать, — сказал следователь, поблескивая зловеще этими стекляшками пенсне. — Было ли в коммерческом магазине это вино. Но допустим, что вы там его купили. Допустим.

Он оглянулся на Костю, на Македона и Брюквина, сидящих на конике у входа, на вытянувшегося возле Никона Евсеевича Петю Карамелева. Он как просил у всех продолжать ночной допрос.

— Насчет монетки, закапанной воском, у вас, надеюсь, тоже есть уже ответ.

— Да, свеча капала. Докладывал я вашим работникам...

— В лесу у Ферапонтова займища есть следы, — вставил тут Костя. — Эксперт снял отпечатки. Будем проверять вашу обувь...

— Я при чем, — глухо буркнул Никон Евсеевич.

— А при том, что возле этого займища и ночевала банда Фоки Коромыслова.

— Ходят в лес и я хожу, как и все. За грибами, за ягодами, — сказал Никон Евсеевич. — К займищу, в Барский лес. Все ходят. Вон Пашка Бухалов ходил. Самолично видел с грибами...

— Ну, а вы нашли грибы в тот вечер, как ходили к займищу?

— Нет, не нашел. Темно уже стало... Да и вытоптано здорово...

— Плох, значит, гриб?

Никон Евсеевич покосился на Костю, сдвинул брови, но ничего не ответил ему. Но вот распрямил плечи, разогнулся, как сбросил тяжелый мешок. Он искал сил, чтобы держаться спокойно, чтобы цепляться еще за ускользающую свободу.

Перфильев тоже откинулся, и снова блеснули стекла пенсне в свете керосиновой лампы.

— Карамелев, позовите дочь хозяина...

Валентина вошла тихая и пугливая, встала у порога.

— Пройдите сюда, — попросил следователь, вынимая из портфеля фотографию.

— Вас как зовут?.. Валентина, значит, — повторил он, услышав тихий ответ. — Посмотрите, Валя. Узнаете этого человека?

Увидев лицо убитого Фоки Коромыслова, Валентина невольно вскрикнула и отшатнулась.

— Узнаете?

Она молчала.

— Я вас спрашиваю...

— Нет, — тупо глядя перед собой, ответила Валентина. — Не знаю, что это за человек.

— Забыли, значит, Фоку Коромыслова. А еще свидание назначали ему, или он вам, на кладбище, — опять вставил Костя. — Девичья память, что там говорить.

— Из такой вот бутылки пил он вино, — снова сказал Перфильев, постукав карандашом по стеклу. — А вы бутылку потом вашему батраку...

Он оглянулся на Трофима и снова глянул на Валентину, но та упрямо покачала головой.

— Ну, ладно, идите, Валя, — сказал следователь. — Грех берете на свою душу. Столько икон в доме, а вы перед богом лгать. Не боитесь кары?

— За бога взялись, — проговорил Сыромятов. — Коммунисты, а бога поминаете.

— Идите, — повторил Перфильев, глядя на Валентину строго, и, когда та торопливо скользнула в дверь, обернулся к Сыромятову. — Мы ее заберем тоже в город и будем допрашивать, Никон Евсеевич. Она признается, конечно. Вот что с вашим домом, с вашим добром будет? Да и корова, лошадь...

— Хорошо, — тут же ответил Никон Евсеевич и вытер лицо ладонью. — Был у меня Коромыслов. Попросился, не выгонишь. Пригрозил, мол, худо будет, коль не приму. А что он творил — не мне ответ держать.

— Ну вот, наконец-то, — усмехнулся Перфильев. — А то у нас еще была одна, может, и не очень приятная, весть. Вспоминал о вас Зиновий Михайлович Кульков. Он служил с вами в Рыбинске в запасном полку. Взводным был. Вспоминал и Фоку Коромыслова. У него на квартире тоже он прятался. Вспоминал и вас. Говорил, что Фока всегда торил дорогу на Аникины хутора к своему давнему приятелю по службе Никону Евсеевичу Сыромятову. Все это в допросе есть, хотите — лист дознания предложу почитать. Да и встретитесь вы еще с ним в городе...

— Незачем... — Сыромятов опустил голову, рыдающим голосом попросил: — С дочкой-то дайте попрощаться... Ну, вот что, дочка, — сказал, когда вошла Валентина, встал, пригладил волосы на ее голове. — На покров попроси Болонкина Семена, чтоб забил он овчишек, и продай их, а часть денег отдай Трофиму. Не в манере Сыромятовых перед всякой голью в долгу быть. Отдай ему. Пока живи и хозяйствуй с Капкой. Коль будет помогать Трошка, пусть помогает, хоть и гадость подвалил он своему хозяину за хлеб да мясо. Ну, коль не вернусь... Поставишь свечу в Марфинской церкви на помин души, узнаю сразу, бог сообщит мне...

Он оделся, прихватил кусок хлеба, посыпав его солью, и прошел в сени. Шел медленно, как по стеклу. На улице, во дворе, толпился хомяковский народ: уже знали, что милиция забирает с собой Сыромятова. Послышались голоса с разных сторон:

— Землю скупал.

— Долгами давил, что цепями.

— Кулаком грозил не раз.

— Не зря его Демин спекулянтом назвал.

— Приговор подписал, а выходит, — как волк в лес норовил.

— Для отвода глаз, видать, подписал. Омманул честной народ.

— Пушки еще на Чемберлена хотел лить, пушкарь какой...

Сыромятов покосился на сказавшего эти слова бывшего дьячка Евдокима и заговорил мирным, просящим голосом:

— Да я же берег землю, дурачье, заросла бы она, косопузые вы дьяволы. А не давал бы в долг, так передохли б с голоду. А теперь «благодарите» тут, при милиции. Ну, ничего, — взорвался вдруг он. — Забирайте меня, забирайте. Только на мне и кончится хозяйство. На ветер вы всё пустите, на ветер...

— Это тебя, — выкрикнул кто-то, — давно бы в каталажку пустить надо...

И смех толпы заставил шатнуться Никона Евсеевича вперед со вскинутыми ладонями. Не кулаки, а ладони почему-то вскинул, как сдавался в плен:

— Всех бы стрелять, как Тимоха Горячев! Стрелять и сжигать!

Толпа даже попятилась и замолчала, глядя в обезумевшие глаза Сыромятова, на эти развевающиеся на ветру седые патлы жидких волос.

Петя Карамелев взял его под руку, он сразу угас, ссутулился. Лениво переставляя ноги, дошел до телеги, вскарабкался старчески тяжело. Телега покатила в прогон, мягко стуча на жесткой, выгоревшей уже траве.

Они еще задержались в толпе крестьян, отвечая на вопросы, глядя в пасмурные и озабоченные, даже озлобленные лица.

— Нелегкая выходит у вас дорога на широкую полосу, — сказал им Македон.

— Да уж, нелегкая, — ответил один. Второй за его спиной добавил задумчиво:

— Через тракт дорога эта.

И еще кто-то невидимый:

— Вон оно как это достается, оказывается...

— Не задержится у вас дело с широкой полосой после этого? — спросил Костя.

— Не задержится, — дружно и уже повеселее отозвались крестьяне. — Приехал на замен Ивану Андреевичу товарищ из самой губернии...

И показали на стоявшего поодаль толпы высокого, худого мужчину в соломенной шляпе, в полотняном кителе. Тот, услышав, что разговор идет о нем, подошел, поздоровался. Был это землеустроитель Максимов, и приехал он из губернского земотдела завершать то, что начал землемер Демин.

— Мы ведь с Иваном вместе Мурманскую железную дорогу строили, — заговорил он каким-то виноватым голосом. — Потом вот встретились, и я его, можно сказать, и определил землемером. Да ведь вот как скользнула черта жизни... — добавил расстроенно.

Костя ответил, что у многих она скользит, эта линия, сейчас, с ломкой старого.

— Всё так, — согласился Максимов. — Только не по Ивану такой конец. На «мурманке» вынес каторжную жизнь. Потом с белополяками воевал гранатометчиком. Это ведь ударная часть наступающих — они первые идут на проволоку, на окопы, им в первую очередь пули и снаряды. Вот ранен был, и выжил, чтобы здесь так, предательски... Но мы закончим это дело за него — добавил он, пожимая руку Косте, Македону и Перфильеву. — Не беспокойтесь. Как намечено партией, так и будет здесь, на этой земле. А вам спасибо, — добавил он напоследок.

— Это за что же? — удивился Костя. — Мы же не составляем приговоры земельные и не на тракторах приехали в деревню.

Максимов засмеялся коротко, пояснил:

— Засилье это кулацкое растревожили. Можно сказать, гнилой зуб выдернули из Хомякова. Оттого дело пойдет быстрее с переходом на коллективный путь и на новые методы обработки земли...

— Ну и ладно.

Костя хотел добавить, что они делают, в общем-то, свое милицейское дело. Но делают как помощники партии, помня и зная все, чем живет партия. Но понял, что это и сам Максимов хорошо знает.

Деревня уже проснулась. Свиристелями запели ведра на ушках коромысел, величаво и торжественно вытягивались по посадам коровы, выпорхнула стайка кур, застучал где-то брусок о косу, как сигнал для крестьян браться за косьбу.

Забираясь в пролетку, Костя заметил Трофима, жавшегося сбоку толпы.

— Трофим, — позвал он парня. Когда тот подошел, спросил: — А ты что собираешься делать?

— Да вот спросить все хотел, — проговорил нерешительно Трофим. — Что мне и верно делать? То ли в своей деревне тоже на широкую полосу, то ли в совхоз? Да и денег-то жалко, отработал вон пол-лета...

— А ты подумай, — сказал Костя. — Тут тебе советовать трудно. Подумай, вспомни все, что было, и реши, как поступить. Одно только не забудь, что в строю нового общества надо тебе быть...

Когда они выехали за деревню, показалась луна из облаков, испуская дрожащее сияние. Оно — это сияние — как усыпило Македона, привалился к Косте, задремал. Молчалив был и возница уездной милиции, погоняя спешно лошадь.

Припускал легкий ветерок, пахнущий земляникой, пахнущий травами и росой, дымками костров ночного, навозным духом паровых полей, сеном. И вдруг стихал, терялся в гудящих слабо телефонных проводах, как говорил им что-то, как напевал над колыбелью голосом засыпающей от усталости матери... Только тут почувствовал Костя усталость. Тяжелая выдалась операция. Не уходило из глаз бледное лицо Васи, перекошенный рот Коромыслова, заплаканные глаза отца Демина и печальные слова инструктора уездного комитета партии Дружинина:

— Новое не остановишь ни ножом, ни пулей. И оно будет у нас на земле, потому что не зря пролил кровь свою и жизнь отдал Иван Андреевич Демин...

Говорил он эти слова в избе Деминых, в молчании деревенских жителей...

Воспоминания засели глубоко занозой, и не давали, как Македону, легко, по-ребячьи безмятежно дремать на охапке сена. Яров все ставит в пример Пахомова за его спокойствие, выдержку, расчетливость. «Наш железный Пахомов», бывает, скажет, особенно после удачной операции. А у железного вон в двадцать шесть лет заныло сердце.

Да, новое всегда зовет. Вот и Трофим уйдет, конечно, из дома Сыромятова, на общее поле или в совхоз.

— А уйдет парень в совхоз, — проговорил Костя негромко, не поворачивая головы к Македону. — Пахать будет на тракторе. Траву косить. В белой рубашке, как на празднике, по росе сырой, до солнца, а там кваску обжигающего да краюху хлеба с солью. Ух и вкусно... Так бы вот и нам тоже, с косой по росе, не думая о преступниках. А, Македон?

— Угу, — сквозь сон вяло пробурчал Македон. Возница тихо рассмеялся, и Костя тоже улыбнулся.

И думал он еще о том, как в Рыбинске навестят они Васю, поговорят с начальником уездной милиции о Хоромове. На все это уйдет не так много времени. Потом сядут в поезд и к вечеру будут в своем губернском уголовном розыске. Горбачев вскинет ладонь к пегому виску и скажет привычно:

— Я — дежурный Горбачев...

Они развернут журнал происшествий за прошедшие сутки. И сколько встанет перед глазами невидимых людей, которые пришли в розыск за помощью, за советом. И всем им надо помочь, для всех откликнуться не через час, не через полчаса, а сию минуту.

Он даже помотал головой, и возница, заметив это движение, покосился чуть-чуть. Костя улыбнулся и про себя вдруг решил: приедет — и сразу пойдет домой, возьмет на руки Сережку и скажет Поле:

— Пойдем-ка, Поля, на берег реки, на откос, где когда-то ты пела песни. Ты будешь снова петь, а я качать Сережку. И пусть он попробует упрекнуть меня, когда вырастет.

Закрыл глаза, чтобы не потерять эту возникшую на губах улыбку. А кем сын будет, когда вырастет? Инженер, слесарь или же портной? Узнает ли только об этом он, его отец, который вот сейчас, в летнюю ночь двадцать седьмого года, едет после очередной операции и думает о том далеком, взрослом сыне. Узнает ли, потому что впереди столько еще перестрелок, погонь, схваток с теми, кто встает поперек новой жизни на земле...

И не ответят на это ни ветерок, ласкающий колосья ржаного поля, ни облака, идущие своим назначенным путем над этим пустынным еще проселочным трактом из Аникиных хуторов.