На русском языке публикуется впервые

Сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль был настоящей звездой, к которой ежесекундно приковано множество взглядов. Его долгий жизненный путь — неизменно напряженный и необычайно насыщенный — можно, по сути, назвать ярким выступлением длиной в жизнь. Это утверждение лишено критики. С момента становления Черчилля как личности на рубеже веков среди марева сражений Британской империи и в промозглых окопах Первой мировой и до периода его вдохновляющего лидерства в годы Второй мировой войны и выдающихся литературных трудов (некоторые отмечены Нобелевской премией) мы имеем дело с человеком, который сам тщательно и осознанно выстраивал нарратив собственной жизни.

На каждом шагу он останавливался проверить, смотрят ли на него. И если наблюдателей было мало, целенаправленно трудился над тем, чтобы привлечь к себе больше внимания.

Нельзя сказать, что это плохо. Во времена самого беспросветного уныния звездный блеск его красноречия и его бычье добродушие становились прививкой оптимизма для нации, давали людям надежду и глубочайшую уверенность, что зло нацизма будет побеждено.

Черчилль буквально вплетал себя в полотно истории, погружаясь с головой в ее изучение. История определяла контекст его понимания мира с извечными циклами жизни, смерти и войны. Будучи заядлым читателем, Черчилль еще юношей открыл для себя фундаментальные труды историков XVIII–XIX веков Эдварда Гиббона и Томаса Бабингтона Маколея. В двадцать лет он «проглотил» и «триумфально преодолел» «Историю упадка и разрушения Римской империи»[1], а в двадцать два — двенадцатитомник «Истории Англии» Маколея, хоть и был удивлен маколеевской трактовкой собственного знаменитого предка — герцога Мальборо. Свой мощный писательский талант Черчилль использовал, чтобы оставить потомкам всестороннее, с детальной точностью описание войны, через которую он сам провел нацию. В собственных глазах Черчилль был — как сказал бы его знакомый Альберт Эйнштейн — точкой сингулярности.

Определение «звезда» отнюдь не говорит о пустоте и поверхностности. Черчилль был человеком во всех человеческих проявлениях: его безмерная энергия, тщеславие и остроумие соседствовали с острейшей чувствительностью к романтике и утратам. Его несдержанность — особенно по отношению к другим культурам — шокировала окружающих. При этом он мог до слез растрогаться от малобюджетного черно-белого фильма. Он плакал не скрываясь и очень часто.

Как уместить столь масштабную и всеобъемлющую жизнь, прожитую на таком высоком уровне интенсивности и публичности, в одну короткую книгу? Прежде всего — показав ее глазами других людей. Рассказы тех, с кем Черчилль встречался на протяжении девяти десятков лет своей жизни, складываются в поистине потрясающий спектр мнений и впечатлений. Одни смотрели на него с обожанием, другие восторгались его заботливостью, третьи были не так однозначны в своей оценке, у четвертых он вызывал отвращение. Это не зависело от того, были ли это мировые знаменитости или обычные люди. Каждая встреча с Черчиллем — от школьных друзей Викторианской эпохи до боевых товарищей; от королей (и королевы) Великобритании до фабричных рабочих; от президентов США до деятелей шоу-бизнеса 1960-х — раскрывает, как мимолетное отражение в зеркале, определенную черту характера Черчилля и какую-то грань личности его собеседника.

Полезно взглянуть не только на известнейшие исторические, поворотные моменты, но и на встречи и поведение Черчилля в обычных, повседневных обстоятельствах: на моменты, которые сформировали его как личность. Например, его желание выделиться, привлечь к себе внимание порой кажется эксцентричным. Можно сказать, он специально продумывал свой внешний вид: обожал носить на отдыхе необычно широкополые шляпы или ходил по городу в котелке с острым кантом. В начале 1900-х газеты писали, что одна из его шляп выглядела настолько необычно и так поразила политических оппонентов на встрече в Манчестере, что впоследствии городских шляпников буквально завалили заказами на ту же модель. Он носил пальто с роскошным каракулевым воротником. По словам современников, Черчилля пришлось отговаривать от идеи разработки собственной военной формы. Он создал уникальную модель комбинезона, которую можно было быстро снять или надеть, — «костюм-сирена». Изделие, которое он придумал для собственного комфорта, неожиданно приобрело большую популярность: комбинезон надевали взрослые и дети, отправляясь в убежище, когда сирены объявляли о воздушном налете[2]. Чаще всего такие комбинезоны были цвета хаки, иногда их шили из зеленого вельвета. В домашней обстановке Черчилль предпочитал просторные халаты из шелка с восточными узорами цвета насыщенного изумруда и рубина. Многих, кто встречал его в таком виде, этот наряд завораживал.

Имидж — и его культивирование — имел для Черчилля огромное значение. Он не просто произносил речи, впоследствии он делал их повторные аудиозаписи. Свою самую известную речь, после эвакуации английских и союзных войск из Дюнкерка — «Мы будем сражаться на пляжах», — он произнес перед палатой общин 4 июня 1940 года. Через четыре года после окончания войны, в 1949 году, Черчилль повторил ее: на это раз, чтобы записать и сохранить для потомков. Первостепенная задача этого заключалась в том, чтобы будущие поколения отчетливо понимали, как он определял ход тех исторических событий. Черчилль не собирался оставлять это на волю случая.

Черчилля, родившегося в 1874 году, на закате Викторианской эпохи, и дожившего до 1965 года, когда свой суперзвездный статус получили Rolling Stones, в определенном смысле можно считать настоящим пионером модернизма.

Черчилль был тем редким политиком, которого обыватели легко могли представить сидящим в пабе рядом с ними. Именно поэтому люди считали, будто знают его характер. Даже сейчас существует краткий набор знаков — темные времена, жест «Виктория» (V), рычащий тон, короткие резкие возражения, — который якобы передает его суть. Однако повторим: люди, которые действительно его знали, видели и другие его качества.

Во многих современных публикациях — основанных на мемуарах, дневниках и письмах — отражены первые впечатления людей от Черчилля и его экстраординарность. В них мы видим порой неожиданно глубокую неуверенность Черчилля в себе; периодические вспышки ярости, подпитываемые алкоголем; ярчайшие проявления любви, верности и острейшего интеллектуального любопытства. Встречаются проблески откровенного расизма, но в других случаях сталкиваешься с проявлениями искреннего человеческого сострадания.

Помимо всего сказанного, на определенном этапе жизни Черчилль — уже всемирно знаменитый и могущественный — сам стал чем-то вроде зеркала, в котором коллеги и друзья, а также другие лидеры и знаменитости, думая, что смотрят на его неврозы и тщеславие, на самом деле видели себя.

Его модернистская эгоцентричность не делала его нарциссом. Скорее, она была связана с ощущением истории и роли личности в ней. Сама по себе она не определяла его как плохого или хорошего человека. Он мог быть и тем, и другим; иногда одновременно. Суть была в решимости взять в руки кормило истории, во благо или во зло.

После смерти Черчилля в 1965 году его историческая репутация периодически менялась в зависимости от политических тенденций. Сегодня, когда молодое поколение фокусируется на новых исследовательских ракурсах, мы все больше слышим о Черчилле как неисправимом и убежденном империалисте, непримиримом расисте и приверженце евгеники, который открыто высказывался о превосходстве белых англосаксов над всеми другими расами.

Что ж, мы всегда знали, что и это тоже о Черчилле. Такова уж наша современная, скрупулезно задокументированная жизнь — и наш новый мир оцифрованных архивов, — где определенные, сложные для однозначной трактовки моменты можно выделять из контекста, увеличивать громкость, придавать акцент, словно мы за пультом звукорежиссера.

В современном мире некоторые видят в Черчилле злобного динозавра, мечтавшего любой ценой сохранить Британскую империю и искренне верившего, что только он — и люди его круга — наделены способностью эффективно править отдаленными регионами земного шара. Это адаптация предыдущей версии, популярной во всем мире в 1980-х годах. Тогда его считали безответственным кровавым поджигателем войны, отдавшим приказ о воздушной бомбардировке беззащитного гражданского населения. Человеком, который — увидев весь ужас последствий атомного удара по Японии — задавался вопросом, не стоит ли проделать то же самое с территорией за «железным занавесом», идеологом которого он сам и был.

На самом деле, чтобы увидеть более созидательного Черчилля — «мощного старика… с его знаменитой бульдожьей усмешкой и неизменной огромной сигарой», как пел острый на язык мюзик-холльный комик Макс Миллер[3], — нам нужно погрузиться во времена Второй мировой войны и в начало 1950-х, когда он вернулся во власть в качестве премьер-министра.

Однако до войны он действительно «прославился» среди крупных рабочих сообществ как бессердечный аристократ, недрогнувшей рукой посылавший войска для устрашения забастовщиков. В довоенный период решения и действия Черчилля в Тонипанди[4] в 1910 году и во время Всеобщей стачки[5] в 1926-м сделали его олицетворением черствости тори.

Таким образом, несмотря на все заявления, что Черчилль десятилетиями был объектом нездорового поклонения, следует напомнить, что всегда существовала и противоположная точка зрения. И, как любой другой сложный, замысловатый узор жизни, все эти разные грани, как мы увидим, точны и абсолютно правомерны.

[6]^, [7]

«Уинстон полон гнилого тщеславия, — писала о Черчилле Марго Асквит. — Он бы уже от него умер, если бы не его крепкое здоровье».

Марго была супругой премьер-министра Герберта Генри Асквита. И наблюдала за Черчиллем холодным, неприязненным взглядом: по ее мнению, он был совершенно непозволительно наэлектризован возбуждением из-за надвигающейся войны. Это впечатление, которое разделяли многие другие, будет определять отношение к Черчиллю годы и десятилетия.

Между тем более чем возможно, что миссис Асквит, считая его высокомерным и тщеславным, в корне заблуждалась в своем отвращении. В 1914 году Черчилль лучше, чем многие, осознавал, ужасы какого масштаба ожидают мир. Он отнюдь не был беспечным.

В юности, на закате XIX века, Черчилль изучал искусство разрешения конфликтов, будучи курсантом Королевского военного училища в Сандхерсте[8]. К тому времени уже было очевидно, что эпоха великих войн с ее щегольскими мундирами, сверкающими саблями и прекрасными боевыми скакунами канула в Лету. Более того, всем казалось, что грядет новая эпоха — эпоха мира. Черчилль и его однокашник, еще один подросток, учившийся в Сандхерсте в 1893 году, задавались вопросом: разве возможна вообще новая война в Европе?

«В ту пору было откровенно жаль, что этот вопрос носил умозрительный характер, — однажды написал Черчилль о периоде своего военного обучения, — и что эпоха войн между цивилизованными нациями ушла навсегда. Живи мы всего сотней лет ранее, какое чудесное будущее ждало бы нас! Только представьте, что значило быть девятнадцатилетним в 1793 году, накануне более чем двадцатилетней войны против Наполеона! Однако теперь с этим покончено. Британская армия не открывала огонь по войскам белой расы со времен Крыма (1853–1856), и теперь, когда мир стал столь благоразумным и миролюбивым — да еще и столь демократичным, — великие дни миновали».

Безусловно, эта смесь явной иронии и вполне искреннего романтизма, высказанная много лет спустя, довольно легкомысленна, но все равно в ней слышится — и подчеркивается — предощущение Черчиллем грядущей тьмы.

4 августа 1914 года война обрела новый статус. После вторжения Германии в Бельгию весь континент жил с максимально скверными предчувствиями. «Роллс-ройс» Министерства иностранных дел остановился у посольства Германии, а в Берлине неуправляемая толпа швыряла булыжники и кирпичи в окна британского посольства. Страны предъявили друг другу ультиматумы, а Черчилль — на тот момент первый лорд Адмиралтейства, отвечавший за Королевский флот, — без более широких консультаций подготовил перебазировку флотилии британских военных кораблей в Скапа-Флоу на Оркнейских островах.

Поздним вечером, когда часы с каждым очередным боем приближали мир к войне, Марго Асквит находилась на Даунинг-стрит вместе со своими домочадцами. Прошел день, полный телеграмм и страха. Марго, ее муж и все собравшиеся в здании ожидали начала войны.

Если не считать далеких приглушенных гудков и перезвона пароходных колоколов, доносившихся с Темзы, тишину того вечера нарушало только периодическое железное бряцание Биг-Бена. В ту ночь их ожидание приобрело поистине ужасающую серьезность. Марго Асквит не могла не описать этот момент в своих мемуарах:

Всего несколько месяцев спустя, когда ужасающая реальность войны была уже очевидной, Марго Асквит и Черчилль сидели рядом за ужином. «Боже мой, это же живая история! — воскликнул он, обращаясь к соседке. — Об этом будут читать и через тысячу поколений… Я бы ни за что на свете не отказался от этой великой, восхитительной войны!» Но потом он добавил: «Только, знаете, не говорите никому, что я назвал ее “восхитительной”… вы же понимаете, что я имею в виду». Она решительно не понимала.

Он тогда и правда не слишком удачно выразился. Возможно, после месяцев и даже лет дурных предчувствий уверенность в уже разразившемся конфликте зарядила его чрезмерным адреналином. Очевидно, как лесные звери инстинктивно чувствуют мощные силы, сталкивающиеся глубоко под землей и сотрясающие ее, и становятся беспокойными и возбужденными, Черчилль некоторое время ощущал геополитический тремор по всей Европе.

В 1912 году он в письме предупреждал кузена: чтобы спровоцировать ужасный конфликт между великими державами, «достаточно лишь легкой недоброжелательности или недобросовестности». И вот 28 июня 1914 года этот тектонический сдвиг наконец произошел. В тот день в Сараеве были хладнокровно застрелены эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга.

Черчилль относился к тем, кто с увлеченностью наблюдал, как великие державы занимают свои позиции: Австро-Венгрия против Сербии, Германия с Австро-Венгрией, Россия с Сербией. Что касается Британии, за несколько лет до этого неуклонно растущая мощь Германии породила в стране волну параноидальной популярной беллетристики, в частности шпионских триллеров Уильяма Ле Кё. В них обычно рассказывалось, как в британские деревни и небольшие городки проникают злобные прусские агенты, чтобы, устраивая там диверсии, загнать британцев в хаос. Правление кайзера изображалось как уникальное по своей жестокости намерение захватить власть и земли с помощью разных подлых уловок и психопатического насилия.

В реальной жизни эти страхи были сфокусированы в основном на целях Германии в отношении Франции. В Британии же были те, кто рекомендовал сохранять нейтралитет. А поскольку Черчилль в их число явно не входил, некоторые даже в те времена считали его кровожадным поджигателем войны.

Черчилль признавался жене Клементине в письме от 28 июля 1914 года: «Все движется к катастрофе и краху. Я же полон воодушевления, в отличном настроении и счастлив. Разве это не ужасно — так себя чувствовать? Подготовка к войне наполнена для меня каким-то отвратительным очарованием. Я молю Бога простить меня за такое пугающее легкомыслие. Но я сделал бы ради мира все, что в моих силах, и ничто не заставило бы меня ошибочно нанести удар: я не чувствую, что мы на своем острове действительно ответственны за эту волну безумия, захватившую умы христианского мира…»

Что касается непонятного, ужасающего ликования, то смущенное признание Черчилля интересным образом перекликается со словами другого писателя — полной его противоположностью. Стефан Цвейг — австрийский литератор, проповедник мира, в определенном смысле самый наглядный пример тонкой душевной организации всех европейцев. По мере того как страны одна за другой объявляли друг другу войну, Цвейг, не веря своим глазам, наблюдал, как его друзья в Бельгии начинают демонизировать немцев. В Вене он видел «безудержное опьянение, в котором алкоголь смешивался с радостью самопожертвования, жаждой приключений… древней магией транспарантов и патриотических речей… Признаюсь, при первом массовом проявлении подобных чувств в них и правда было что-то прекрасное, вдохновляющее, даже соблазнительное».

В этом смысле ожидание войны, носящееся в воздухе, ощущается еще острее, словно дыхание революции. Грядут перемены; предчувствуя это, невозможно не испытывать волнения и возбуждения.

Находясь в Англии, как некоторым могло показаться, на периферии грядущих потрясений, Черчилль не мог скрыть эту нервозную, неистовую энергию. Так в нем проявлялся империалист, который уже воевал в Индии и Африке и у которого, судя по всему, сохранились юношеское рвение и жажда конфликта. Его максимальная бдительность, готовность к действиям и очевидный энтузиазм, должно быть, смотрелись вульгарным контрастом мрачному видению министра иностранных дел сэра Эдварда Грея, который считал, что «во всей Европе гаснет свет».

В последующие годы многие другие люди — коллеги, враги, друзья — считали «счастливое лицо» Черчилля, как его описала миссис Асквит, свидетельством воинственности этого человека. Но были и другие, кто видел реальность более тонко, среди них — Клемент Эттли, оппонент Черчилля и лидер Лейбористской партии, а затем заместитель премьер-министра в коалиционном правительстве во время Второй мировой войны. Кроме того, было много женщин, которым Черчилль время от времени демонстрировал свою более уязвимую сторону. Марго Асквит считала, что обнаружила в нем сломанный моральный компас. Однако это, конечно, не так: на самом деле Черчилль выучил суровые уроки жизни, смерти и потерь еще в детстве.

[9]

Уинстон Черчилль родился — по свидетельствам, на несколько дней раньше срока — в Бленхеймском дворце 30 ноября 1874 года. Схватки у его матери начались неожиданно, в разгар бала. Ходят легенды, будто она родила его в одной из десяти уборных дворца. Его отцом был политик и дипломат лорд Рэндольф Черчилль, третий сын герцога Мальборо. Его мать, Дженни Джером, в прошлом редактор журнала, происходила из семьи американских финансистов. Как это было принято в семьях высшего сословия, для ребенка сразу наняли няню. Уинстон только начал ходить, когда семья переехала в Дублин. Там лорду Рэндольфу предстояло стать секретарем своего отца, герцога Мальборо, вице-короля Ирландии.

«Ты ничего не смыслишь в денежных вопросах, мой милый малыш», — сказала Черчиллю его няня, миссис Элизабет Эверест, когда он еще был милым малышом.

Он тогда задумал обменять набор для ремонта велосипеда на нечто куда более беспокойное: собаку. Впрочем, у няни не было ни того, ни другого. «Да и на что тебе этот бульдог, — с напором спросила она, — или ты хочешь, чтобы мы все вечно тряслись за свою жизнь?»

На самом деле в их отношениях все было ровно наоборот: как раз Элизабет Эверест вечно беспокоилась о жизни и благополучии маленького Уинстона. С самого начала она защищала своего воспитанника и продолжала делать это до тех пор, пока смерть не настигла ее двадцать лет спустя. Эта женщина показала Уинстону гораздо больший мир, чем тот, который он знал. И именно к ее миру стремилось все его юное естество.

Она рассказывала ему о своем домике в Кенте и о том, что это лучшее из всех графств. Она говорила, что «столица Кента — Мейдстон», а в окрестностях этого города растет много «клубники, вишни, малины и сливы». Эти слова запечатлелись в его сознании на долгие годы. Впоследствии он поселился в доме своей мечты — Чартвелл-хаусе, — посреди заросших садами долин этого райского, волшебного графства.

Как любой ребенок, маленький Уинстон Черчилль страстно жаждал любви. Но ему в ней было отказано. Отец, казалось, отталкивал его; во всяком случае, лорд Рэндольф относился к сыну с пугающим безразличием. А по самым диким слухам, все его человеческие чувства были уничтожены жидким серебряным ядом ртути, которую он принимал, лечась от сифилиса.

Благородное происхождение Черчилля никак не могло восполнить отсутствие заботы и внимания в его жизни. Его мать, Дженни, хоть и была более добра к сыну, все равно как будто отсутствовала. Ее внимание по большей части занимали охотничьи балы и светские ужины. «Моя мать всегда виделась мне сказочной принцессой, — писал Черчилль в автобиографии. — Она сияла для меня издали, словно “вечерняя звезда”. Я очень любил ее, но на расстоянии».

До пяти лет мальчик жил в мире огромных, темных, пронизанных сквозняками особняков и резких, презрительных слов. Его убежищем была большая детская; любимыми игрушками — модель парового двигателя и волшебный фонарь со слайдами. Насыщенные цвета во тьме наполняли его воображение.

Единственным центром человеческого тепла и внимания для него стала Элизабет Эверест; как уже было сказано, ее наняли для воспитания малыша вскоре после его рождения в 1874 году. Именно ей маленький Черчилль «изливал [свои] многочисленные проблемы». Миссис Эверест было тогда около сорока пяти лет (в старомодной манере ее называли «миссис», хоть она никогда не была замужем). На фотографии мы видим даму в теле, одетую почти во все черное, в стиле королевы Виктории, с тенью улыбки на лице.

У них с маленьким Черчиллем случались разные приключения, но пока мальчик впитывал то, что казалось ему огромным миром Феникс-парка в Дублине, няня не могла скрыть своего страха. В конце концов, юный Уинстон был внуком администратора британских колоний. «Моя няня миссис Эверест очень переживала по поводу фениев[10], — вспоминал позже Черчилль. — Как я тогда понял, это были очень скверные люди, и не существовало предела тому, что они могли устроить в случае своей победы. Однажды, во время прогулки верхом на ослике, нам показалось, что мы видим приближающуюся к нам длинную темную процессию фениев. Теперь я уверен, что это была стрелковая бригада, двигавшаяся походным маршем. Но тогда мы изрядно заволновались, особенно ослик, который начал брыкаться. Он сбросил меня на землю, и я получил сотрясение мозга. Таким было мое первое знакомство с ирландской политикой!»

Миссис Эверест всегда была рядом с мальчиком: и в его травмах, и в болезнях. В этом смысле ее можно сравнить с замечательной Пегготи из романа «Дэвид Копперфилд» Чарльза Диккенса. Она была непоколебимым моральным ориентиром, не лишенным эксцентричности, но переполненным любовью к своему подопечному.

Позже она рассказывала маленькому Черчиллю, как ездила с ним, еще младенцем, в Париж; как возила его в коляске туда-сюда по Елисейским полям. В семье миссис Эверест называли Уум — так малыш Черчилль произносил слово woman (женщина).

Няня не только давала мальчику ощущение, что его любят, о нем заботятся. Она старалась привить ему основные нравственные ценности. Однажды маленький Черчилль рассказал в письме отцу (только читал ли тот письма сына?), как он гулял с миссис Эверест по пустоши и они заметили в траве извивающуюся змею. Мальчик инстинктивно замахнулся, чтобы убить ее, но миссис Эверест остановила его руку. Она велела просто позволить животному уползти.

Когда Черчиллю исполнилось семь — и в его юную жизнь вползли мрачные тени жестокой школы-интерната и директора-садиста, поровшего учеников до тех пор, пока «кровь не потечет», да еще и заставлявшего товарищей «слушать их крики», — именно миссис Эверест стала для него единственным источником утешения в этом новом дезориентирующем мире боли. Это она спасла Черчилля из страшной закрытой школы Сент-Джордж после того, как во время коротких каникул увидела на его теле не до конца зажившие раны. Это по ее уговорам мать забрала мальчика оттуда и отправила в подготовительную школу мисс Томсон, расположенную на берегу моря в Хоуве, неподалеку от Брайтона.

Черчилль неизменно посылал миссис Эверест в письмах «сто тысяч поцелуев». Однажды, когда ему было одиннадцать и он сильно болел пневмонией, мальчик признавался ей: «Я очень слаб. Кажется, я могу заплакать по любому поводу».

Несмотря на всю доброту, миссис Эверест никогда не прекращала удерживать юного Черчилля на пути, который считала верным. Она была для него более влиятельным наставником и учителем, чем его родители. Например, когда дело дошло до выдачи мальчику денег на излишества, миссис Эверест прямо заявила об этом матери Черчилля и настояла, что той не следует давать сыну средства, которые он просто выбросит на ветер.

За ее неизменную любовь Черчилль платил ей своей безоглядной привязанностью. Будучи уже подростком и учеником престижной частной школы Харроу, он пригласил няню на «День речи» (выпускной) и прогуливался с ней, держась за руки, по красивой деревне на вершине холма.

Младший брат Уинстона, Джек, тоже был на попечении миссис Эверест, но именно Уинстон продолжать питать к ней исключительно теплые чувства и после того, как они оба стали взрослыми. По достижении мальчиками совершеннолетия миссис Эверест была уволена без каких-либо льгот и гарантий со стороны родителей Черчилля. Она нашла работу еще в одной семье, а со временем переехала жить к сестре во владения мистера Путера в Финсбери-парке, северном пригороде Лондона.

В 1895 году Черчилль — к тому времени изучавший военное дело в Сандхерсте — получил весть о ее болезни. «Я отправился в Лондон, чтобы с ней повидаться, — вспоминал он потом. — Она знала, что ее жизнь висит на волоске, но тревожилась не о себе, а обо мне. На улице в тот день шел ливень. Моя куртка вся промокла. Ощупав ее руками, няня страшно встревожилась, опасаясь, как бы я не простудился. Куртку пришлось снять и тщательно высушить, только тогда она успокоилась».

Именно Черчилль вызвал к миссис Эверест докторов. Той ночью ему пришлось добираться до Камберли полуночным поездом из Ватерлоо, чтобы присутствовать на утреннем построении. «Как только все закончилось, я опять вернулся к ее постели. Она еще узнавала меня, но постепенно теряла сознание. Смерть пришла к ней легко. Она прожила такую невинную жизнь, полную любви и служения людям, и придерживалась такой простой веры, что совсем не боялась смерти и, кажется, не очень-то ей противилась».

В том же году скончался отец Черчилля. Эти две потери будут преследовать его, но по-разному. Впоследствии он мечтал, чтобы отец, который при жизни пренебрегал им, поговорил с ним, как подобает родителю, хотя бы как дух. А миссис Эверест навсегда осталась для него олицетворением истинной человеческой теплоты. Черчилль писал о ней: «Она была моим самым дорогим и близким другом на протяжении двадцати лет моей жизни». Он присутствовал на ее похоронах на городском лондонском кладбище Уонстед-Флэтс, а затем оплачивал уход за ее надгробием и местом захоронения.

Возможно, кстати, что именно миссис Эверест с ее безграничным влиянием на маленького Уинстона наделила его еще одной добродетелью, довольно необычной по тем временам. Черчилль всегда очень непринужденно чувствовал себя в женской компании. Для многих мужчин его поколения (да и последующих тоже) отношение к противоположному полу, которое мы сегодня назвали бы откровенно патриархальным, было естественным. Женщины тогда не имели права голоса. Черчилль и сам принял идею избирательного права для женщин довольно поздно. Однако, в отличие от многих его сверстников-современников, он умел заводить теплые и интеллектуально яркие дружеские отношения с самыми разными женщинами.

Но до этого была школа.

[11]

После подготовительной школы Черчилля — по его собственному признанию, от природы не слишком успешного ученика — отправили в школу Харроу: похожее на деревню учебное заведение на холме с видом на далекий Лондон. Хотя позже Черчилль утверждал, что спряжение латинских глаголов и арифметика были для него непреодолимыми ужасами, под крылом доброжелательного директора школы доктора Велдона мальчик процветал, обретя уверенность в себе и сформировав на редкость прогрессивные взгляды на образование (в числе прочего благодаря использованию учителями в качестве учебных пособий слайдов и волшебных фонарей для проекции фильмов). Этих взглядов он будет придерживаться и станет их пропагандировать всю оставшуюся жизнь.

«Был один из моих младших однокашников, с которым я сравнительно мало виделся в Харроу, но гораздо больше впоследствии, и с которым пребывал (если цитировать его же дарственную надпись на одном из томов “Мирового кризиса”[12]) “в постоянно меняющихся, но неизменно добрых отношениях”, а именно Уинстон Черчилль», — писал Лео Эмери, друг Черчилля на всю жизнь и человек, благодаря которому мир сегодня знает о том юном хулигане, с которым Эмери познакомился на школьной скамье.

«[Черчилль] в своей книге “Мои ранние годы”[13] очень забавно описал нашу первую встречу, — вспоминал Эмери в своих мемуарах. — Я стоял на краю школьного бассейна “Дакер”, как вдруг кто-то пнул меня ногой в спину, и я полетел в воду. Я всплыл, захлебываясь, и обнаружил, что виновником этого надругательства был шестиклассник, рыжеволосый веснушчатый мальчишка, которого я прежде никогда не видел».

Лео Эмери — впоследствии коллега Черчилля по Кабинету министров, его друг и тоже ярый противник политики умиротворения Гитлера — описал ту первую встречу с искренней теплотой, хоть и упустил пару важных фактов, рассказывая о немедленном возмездии, настигшем обидчика. Прежде всего он умолчал, что Черчилль, перед тем как столкнуть его в воду, сдернул с него полотенце, и он полетел в бассейн совсем голым. «Я немедленно и основательно отомстил ему физически — поймал и свалился в воду вместе с ним, чтобы научить его уважать авторитет старших». По воспоминаниям Черчилля, Эмери поступил суровее: схватив нахала, швырнул его в самый глубокий конец бассейна.

В жизни Черчилля и Эмери будет много параллелей. Оба будут репортерами во время Второй англо-бурской войны (1899–1902; британцы и белые африкаанс ожесточенно сражались на юге Африки, частично за золотые месторождения). Оба будут работать в британском правительстве (Черчилль — в качестве премьер-министра, Эмери — министра по делам колоний) в 1920-х, и оба встанут плечом к плечу в мрачные 1930-е, изо всех сил призывая Британию срочно приступить к перевооружению. К 1940-м и во время Второй мировой войны Эмери, ставший министром по делам Индии, с антипатией отзывался о резких высказываниях своего старого друга об этом субконтиненте и его народе.

Журналистская карьера Эмери в The Times была поистине выдающейся. В каком-то смысле началась она еще в школьной газете в Харроу, где он однажды взял нового колумниста вести рубрику о происшествиях. Позже он вспоминал об этом так:

[14]

Следующий шаг большинства однокашников Черчилля по Харроу был вполне предсказуем: они поступали либо в Оксфордский, либо в Кембриджский университет. Родители Уинстона понимали, что путь их сына будет иным. Он и сам впоследствии еще не одно десятилетие задавался вопросом, как бы сложилась его жизнь, если бы основам классики и привычке к интеллектуальной строгости его обучали университетские преподаватели, а не он сам. Но его тянуло в армию. Он подал заявление в Королевский военный колледж в Сандхерсте и после нескольких туров экзаменов был туда принят. Для учебы на артиллерийском или инженерном отделении ему не хватило знаний математики. Но он отличался бесстрашием и обладал отменными навыками верховой езды, необходимыми для кавалерии. В 1895 году его сфотографировали в щегольском парадном мундире — пуританском, с вензелями и эполетами — 4-го собственного Ее Величества Гусарского полка; рыжие волосы гладко зачесаны, выражение лица не по годам серьезное. Страна в преддверии эпохи Виктории.

«Если нежно, но твердо исключить представительниц прекрасного пола, — писал генерал сэр Ян Гамильтон в 1930-е, — должен сказать, что никто… не затронул мою жизнь в столь многих аспектах, как Уинстон Черчилль. Действительно, он сделал так много, что моя история не была бы полной, если бы я не описывал его в странном вояже через десятилетия то как “Летучего голландца”, мчащегося вперед с мачтами без парусов, то как старого морехода[15], дрейфующего под опавшей парусиной в полный штиль, то возящегося с золотыми рыбками, как мальчишка».

Генерал сэр Ян Гамильтон был, пожалуй, самым викторианским из друзей Черчилля. Этот увешанный орденами солдат своими глазами видел очень и очень многое: от Индии и англо-бурских войн до сражения при Галлиполи уже в век, когда война стала более индустриальной. Худой, с шотландским носом и делающими его похожим на терьера бровями, в 1900 году Гамильтон впервые увидел свое имя на тысячах газетных прилавков, когда Черчилль, в те времена военный корреспондент, опубликовал репортаж о кампании в Африке под названием «Марш Яна Гамильтона».

Гамильтон был в восторге от дружбы с Черчиллем. Началась эта история со времен, которые воспринимались им как золотой свет, изливавшийся с высот империи, когда перед ним, солдатом, распростерся весь огромный мир.

«В 1897 году Уинстон получил отпуск из своего 4-го Гусарского полка и сумел примкнуть к 35-му Сикхскому полку, участвовавшему в Малакандской кампании, в боях с горными племенами на северо-западной границе. Он показал себя в них очень хорошо», — писал Гамильтон в стиле, сегодня сильно напоминающем захватывающие приключенческие рассказы из викторианских журналов для мальчиков. Надо признать, этот стиль довольно умело смягчает жестокую реальность.

Во время Малакандской кампании британский гарнизон был взят в осаду в районе нынешнего Пакистана. Эта территория находилась тогда на произвольной границе между Индией, колонизированной Британией, и Афганистаном. Она должна была стать барьером от хищнических набегов русских. Все это привело к серьезному росту напряжения с местными пуштунами. Когда британские лагеря вдоль реки Малакандского перевала подверглись атаке, туда вызвали подкрепление. В одном из отрядов был молодой Черчилль.

Окруженные крутыми горами местные долины эхом отражали какофонию насильственной смерти. Тому конфликту суждено было потрясти всю северо-западную границу, особенно район Хайберского перевала. Однако в изложении Гамильтона, писавшего в стиле почтенных джентльменов, мирно беседующих за сигарой и бокалом портвейна в клубе на Пэлл-Мэлл[16], это выглядело бодрящим приключением.

«К тому времени, когда я получил командование бригадой в долине реки Бара в районе Тиры, — продолжал Гамильтон, — уже завершилась знаменитая акция на Даргайских высотах, в которой так отличились люди капитана Гордона, и мы приняли участие в том, что вежливо называли эвакуацией, но что на самом деле было “отступлением” наихудшего толка… Показательно, что Уинстон решил попробовать свои силы в этом самом опасном, неприятном и неблагодарном задании из всех на войне… Правда, ну просто курам на смех».

Одним из последствий стычек на границе стала новая волна насилия, охватившая жителей Патана. «Тем временем я сам, и буквально, и образно говоря, стоял на краю пропасти, — вспоминал Гамильтон. — Я командовал единственным формированием, оставшимся в долине. Эту длинную колонну, примерно в двадцать тысяч солдат, маршировавших в полной выкладке и с тысячами сопровождающих из лагеря по узкой дороге через вереницу глубоких оврагов, вряд ли можно было считать тактическим боевым подразделением».

Там был один «секретный укрепленный лагерь». «Назывался он Гудда Калаи, что на языке пушту означает “Логово воров”. Именно отсюда нам пришлось прикрывать бегство наших войск». По описанию Гамильтона, происходило это в непосредственных столкновениях с «головорезами», целью которых было «убить как можно больше неверных».

Вот в такой среде оказался молодой Черчилль. Кажется, сквозь витиеватости винтажного стиля Гамильтона так и слышишь его сухой смешок:

Те приграничные сражения, безусловно, были гораздо более трудными и кровавыми, чем можно предположить из отчетов генерала Гамильтона. Например, одному из ранних сражений, в котором участвовал Черчилль, предшествовала передислокация в глубокую, тихую, необычайно красивую долину. Черчилль был в составе небольшого британского оперативного отряда, намеревавшегося совершить жестокий «карательный» рейд против жителей патанской деревни, в том числе разрушить местные колодцы и башни. Жители деревни по понятным причинам решили сопротивляться. Они попрятались по склонам холмов, а затем с воинственными криками выскочили из засады. По словам Черчилля, «одному прострелили грудь, и он истекал кровью; другой лежал на спине, дергая ногами и извиваясь. Британский офицер крутился позади меня юлой с залитым кровью лицом; ему вырвало правый глаз». Затем он с тихой иронией добавил: «Да, это было то еще приключение».

Позже Гамильтону предложили должность коменданта строевой подготовки в Хайте, так что он не участвовал во Второй англо-бурской войне. Черчилль же тем временем «горел желанием увидеть настоящую службу в Египте». Он только что опубликовал свою первую книгу «История Малакандской действующей армии».

Чуть позже Черчилль написал Гамильтону, обратившись к нему словами «мой дорогой генерал»: «Мне не терпится после Египта получить какое-нибудь назначение дома, ведь я не хочу уходить из армии до тех пор, пока не закреплюсь в политике. Но вот что. Единственное, что приходит мне в голову, — это IB (Intelligence Branch — разведывательное отделение. — С. М.). У меня имеется для этого квалификация. Может, вы знаете, возможно ли это вообще? Это занятие меня интересует, и я считаю, что мог бы быть в нем полезен, ведь перо мое сильнее моего меча…»

Он добавил: «Пожалуйста, рассказывайте всем дома обо мне что-нибудь хорошее. Если бы вы зашли к моей матери — Грейт Камберленд Плейс, 35а, — она была бы очень благодарна вам за новости обо мне и рада встретить человека, который сделал мне так много добра».

Год спустя оба были в Северной Африке, и Уинстон давал своему другу «живой отчет о личном опыте борьбы с воинством дервишей», о чем мы подробнее поговорим в следующей главе.

В гражданской жизни, ближе к 1920-м, старый солдат с некоторым удивлением писал об эскапистском энтузиазме друга:

Черчилль был истинным сыном империи, и было бы странно, если бы он возражал против заповедей империализма. В те дни в его окружении это была огромная редкость. Черчилль считал господство Великобритании явлением естественным и таким же научным, как гравитация; так в его глазах работал мир. Не менее естественным для этого мира было то, что каждый молодой офицер должен хотеть жениться на светской красавице. Однако путь любви Уинстона Черчилля был интригующе непрост.

[17]

В первые дни солдатской жизни в Индии в составе 4-го Гусарского полка существование Черчилля, казалось, в основном вращалось вокруг разного рода удовольствий. Он жил в доме с двумя другими офицерами и множеством молчаливых, вездесущих слуг. Утренние занятия на плацу сменялись перерывом на обед, затем ближе к вечеру — игра в поло и ежевечерние прохладительные напитки. Кроме того был колониальный водоворот социальной жизни: роскошные обеды в роскошных домах разных британских чиновников. На одном из таких мероприятий — турнире по поло, а потом ужине у британца, жившего в Хайдарабаде, — задокументирован первый случай, когда Уинстон Черчилль влюбился.

Это была известная светская красавица, темноволосая дочь дипломата сэра Тревора Чичеле Плоудена. Судя по всему, Черчилль воспылал к ней любовью с первого взгляда. По словам его будущего коллеги, друга и биографа Джока Колвилла, молодой младший офицер, что называется, «втрескался по уши».

Часть переписки Черчилля с Памелой Плоуден дошла до нас, хотя ее ответы ему нигде не публиковались. На следующий день после встречи с ней, 3 ноября 1896 года, он пишет своей матери: «Вчера меня представили мисс Памеле Плоуден; она здесь живет. Должен сказать, что это самая красивая девушка из всех, каких я когда-либо видел, — “без исключений”, как сказала бы герцогиня [Мальборо] Лили. Мы собираемся попробовать вместе объехать весь Хайдарабад — на слоне. Пешком здесь ходить нельзя, потому что туземцы плюют в европейцев, провоцируя возмездие, ведущее к беспорядкам».

Такая своеобразная экспедиция действительно имела место и, к счастью, прошла без стычек с обиженными угнетенными индусами и без беспорядков. Мать Черчилля вскоре опять проинформировали письмом, что Памела «чрезвычайно красива и умна». Потом он заговорил о женитьбе. Однако романтические отношения в ту имперскую эпоху неизменно означали разлуку, сопровождавшуюся колоссальными расстояниями и огромными временными пропастями. В итоге Черчилля закрутили военные кампании, полные пыли, боев и крови, а Памела тем временем вернулась в Британию.

Если бы это был роман пера Джейн Остин, героиня наверняка обратила бы внимание на любопытную нотку гиперболы в некоторых посланиях ухажера. В 1898 году Черчилль писал Памеле: «Против одной вещи в вашем письме я возражаю. Почему вы утверждаете, что я неспособен на любовь? Убейте эту мысль. Есть те, кого я люблю превыше всех остальных. И я буду верен. К тому же мои чувства постоянны и не подвержены переменчивым любовным капризам, навеянным сиюминутным увлечением. Моя любовь глубока и сильна. И ничто и никогда не изменит этого…»

Подобные слова, будь они произнесены в мелодраме на сцене викторианского театра, вызвали бы циничные насмешки. Язык высокопарен, но само письмо резкое и обрывочное.

Как мы вскоре увидим, Черчилль тогда собирался вот-вот броситься в сражения в Египте и Южной Африке — буквально, физически. В Африке его возьмут в плен буры, и он совершит потрясающий по смелости побег и благодаря этому прославится. После он писал матери, что «собирается приехать домой. Политика, Памела, финансы и книги нуждаются в моем внимании».

Как оказалось, она в его внимании не нуждалась, во всяком случае не в романтическом. По словам Колвилла, осенью 1900 года оба гостили в замке Уорик, и Черчилль, катаясь в плоскодонке по реке, сделал Памеле предложение. Она отказала.

К 1902 году Памела Плоуден была помолвлена с лордом Литтоном. Ей суждено было стать — и остаться — графиней Литтон. Черчилль поздравил ее и выразил надежду, что они навсегда останутся друзьями. Так и произошло. Этот мотив — крепкая дружба с сильными женщинами — повторится в его жизни еще не раз.

[18]

У Черчилля уже начались проблемы с деньгами. Его нерешительность в романтических отношениях с Памелой Плоуден отчасти объяснялась его постоянным ощущением финансовой несостоятельности. Денег, оставленных отцом по завещанию, было не так уж много, да и в любом случае его мать нуждалась в них еще больше. И пускай товарищи с немалым изумлением отмечали, что на шампанское и дорогих портных денег у Черчилля всегда хватало, наследство было не бездонным. Ожидание финансового кризиса преследовало Черчилля всю его жизнь. Впрочем, в те ранние годы он нашел способ объединить любовь к военной службе с любовью к живому слову и благодаря этому существенно увеличить свое содержание: он воевал за Британию и одновременно описывал в газетах каждый шаг на этом пути.

Черчилль «делал это исключительно ради собственного удобства», заявил в 1898 году генерал Герберт Китченер. Он не намеревался оставаться в армии и не должен был занимать место «других, кто действительно возлагал на эту профессию большие надежды».

Под древними небесами Египта и Судана полным ходом шла грозная военная кампания против «дервишей», местных повстанцев. Генерал Китченер — позже он обеспечил себе жутковатое бессмертие благодаря собственному образу на плакатах времен Первой мировой войны с лозунгом «Ты нужен своей стране» — сфокусировал свой холодный взгляд на уничтожении этих бунтарей самым современным вооружением. В «шовинистических» газетах его изображали суровым и непоколебимым символом имперской мощи Британии.

Черчилль отчаянно хотел принять участие в боевых действиях среди древних песков — не только как офицер Кавалерийского полка, но и как корреспондент Morning Post, что обеспечило бы ему весьма щедрую плату за каждый отправленный материал.

Китченера же до глубины души возмущало само присутствие молодого Черчилля, он нюхом чуял его оппортунизм. И никак не мог определить его суть: кто этот молодой аристократический выскочка — солдат или репортер? Генерал понимал, что обе роли требуют совершенно разной лояльности. Самому Черчиллю это, похоже, в голову не приходило. «Явный случай неприязни с первого взгляда», — считал молодой человек.

Возможно, если бы Черчилль и правда не был бенефициаром своего рода кампании его надоедливой поддержки — включая косвенные подсказки и намеки таких высокопоставленных лиц, как, например, премьер-министр лорд Солсбери, который бурно восхищался статьями Черчилля об Индии и вдобавок был, можно сказать, другом их семьи, — холодности и неприязни со стороны генерала было бы меньше. В этом бесстыдном дергании Китченера за рукав участвовали мать Черчилля и многие ее титулованные друзья. Леди Джин писала непосредственно Китченеру: «Надеюсь, вы возьмете Черчилля. Гарантирую, он не будет писать». Это была на редкость никчемная гарантия. Неизвестно, знала она или нет, но Черчилль к тому времени уже подписал контракт с Morning Post.

Да и был ли генерал Китченер так уж неправ, не желая иметь рядом с собой в самый разгар военной кампании этого активного писаку, буквально одержимого жаждой внимания публики? В британской армии, конечно, действовала цензура, но при желании можно было найти сотню способов ее обойти. С чего бы вдруг у генерала должно было возникнуть желание стать объектом журналистских суждений желторотого двадцатитрехлетнего офицера?

Случилось это в самый разгар имперской авантюры, когда британская армия поклялась отомстить за убийство генерала Гордона в Хартуме примерно тринадцатилетней давности, погибшего от рук Махди (в переводе «Избранный»). В сущности, это скорее было трагедией, чем авантюрой. Махди, Мухаммад Ахмад, в 1885 году со своими солдатами сражался против египетского правления в Судане (Египет стал тогда союзником Британской империи). Они осадили войска генерала Гордона в Хартуме. К тому времени, когда подоспела помощь, противник уничтожил весь гарнизон, включая генерала.

Этот инцидент глубоко запечатлелся в сознании британцев. Даже после смерти Мухаммада Ахмада, скончавшегося от тифа всего через несколько месяцев после убийства Гордона, его силы — махдисты — продолжали сражаться в Судане, и к 1898 году общественный интерес к расплате, подогреваемый прессой, неуклонно рос.

Не стоит также забывать, что на дворе была новая эпоха влияния газет. Закон о начальном образовании 1870 года привел к резкому повышению уровня грамотности населения, и патриотические прелести популярной прессы стали доступны огромному числу новых читателей. Это был век литературы для мальчиков: еженедельные журналы вроде Boys of England кишели захватывающими имперскими приключенческими рассказами, описывавшими происходящее в самых разных уголках мира. Благодаря СМИ, огромным подспорьем для которых стал телеграф, барабанный бой суданской кампании усилился стократно.

«Специальные корреспонденты» — журналисты, путешествовавшие с армией и готовившие репортажи о сражениях с точки зрения очевидцев, — писали свои ежедневные материалы максимально захватывающе, так что они вызывали у публики не меньшее привыкание, чем увлекательный сериал. Это были журналисты новой породы: они работали под своим именем и не беспристрастно, а с адреналином очевидца, — и Черчилль стал одним из первых мастеров этого жанра.

Популярная культура тех времен была буквально пропитана Суданом. В газете Daily Graphic печатали ставшую знаменитой рекламу: «Суданская кампания 1898 года — это кладезь Pimm’s number 1 для фронта!» В рекламе действительно имелся в виду известный летний напиток на основе джина, который сегодня ассоциируется в первую очередь с Уимблдонским турниром и английским летом, но в 1898 году к нему примешивался флер колониального триумфа. «Pimm’s number 1 прибывает на фронт, — гласила реклама. — Заметьте, что сказал доблестный майор (см. London Morning Paper от 2 августа): “Майор поклялся, что сохранит его, чтобы выпить в память о Гордоне при захвате Хартума”».

Тут стоит отметить, что генерал Китченер был против не одного только Черчилля. Он не хотел видеть рядом со своей кампанией никаких популярных журналистов и делал все от него зависящее, чтобы лишить их этой возможности. (В своем романе «Свет погас» Редьярд Киплинг пишет о спецкорах следующее: «Когда начинается война, вас посылают обслуживать слепую, жестокую, звериную жажду крови британского общества».)

Хотя Черчилля к этому времени и считали одним из главных «джинго» (так называли английских воинствующих шовинистов), его репортаж о битве при Омдурмане 2 сентября 1898 года — и ее ужасающих, кровавых последствиях — был гораздо более морально обоснованным, чем репортажи многих его современников.

Его первые материалы из Северной Африки походили на поэтические послания с берегов Нила с рассуждениями и воспоминаниями о древних исторических сражениях на этих живописных землях. Однако по мере того, как становилось все более очевидно, насколько серьезными будут боевые действия против «дервишей» в Омдурмане, тональность статей Черчилля менялась. Это все еще был авантюрный, приключенческий рассказ в духе журнала Boys of England, но автор явно осознавал, насколько неравны силы сторон — задействованной британской военной машины и легковооруженных махдистов.

«Я находился всего в трехстах метрах, — писал он, — и, будучи в отличных очках, почти видел лица дервишей, попавших под страшный огонь. Около двадцати снарядов поразили их на первой же минуте. Некоторые разрывались высоко в воздухе, другие попадали им прямо в лица. А третьи врезались в песок и, взрываясь, окутывали все облаками красной пыли, осколков и пуль в рядах дервишей».

У Черчилля-солдата был шанс на то, что он считал более благородным сражением, на бой по старинке: он воевал верхом на коне, со своей ротой 21-го Уланского полка, вступившей в более равную конфронтацию с мятежным противником. Это была кавалерийская атака, которая могла бы состояться и век назад. Все мучительно и кроваво, но, возможно, Черчиллю это казалось более честным.

«Дервиши бились мужественно, — писал он в своем репортаже для Morning Post. — Они пытались подрезать нашим лошадям подколенные сухожилия. Они стреляли из винтовок, вжимая дула в тела противников… Они кололи нас кинжалами и рубили топорами с диким упорством… Всадники, зацепившись за седла, свисали, беспомощно покачиваясь, и кровь струилась, наверное, из дюжин ран… вся эта сцена мерцала, словно картинка в синематографе; а еще я не помню ни звука. Казалось, все происходит в абсолютной тишине».

После битвы генерал Китченер — его называли «сирдаром», термином, обозначающим высшее командное звание в контролируемой британцами египетской армии, — не проявил к повстанцам ни толики великодушия, и этого Черчилль не мог ему простить. Генерал приказал провести серию показательных казней. По его приказу была разрушена гробница Махди — что Черчилль счел святотатством. Позже он написал своему кузену, герцогу Мальборо, известному как Санни:

[19]

В 1899 году Черчилль был всего в нескольких месяцах от события, которое подарит ему ликование публики: участия в англо-бурской войне. Раньше он предпринял первую попытку получить место в парламенте — в Олдеме, графство Ланкашир. Она оказалась неудачной. Однако теперь, по следам военных южноафриканских подвигов, Черчилль вдруг стал буквально иконой, его образ использовался на политических плакатах. В следующем году он вновь сделал попытку начать парламентскую карьеру. На этот раз все прошло гораздо лучше. В недавно сформированной Лейбористской партии были люди, которые внимательно наблюдали за восхождением Черчилля. Одного из них — Джона Клайнса — сегодня помнят разве что историки этой партии. А между тем это была замечательная, поистине потрясающая личность с не меньшими, чем у Черчилля, способностями к самообразованию. Его путь от грохочущего заводского цеха до поста министра внутренних дел был, возможно, еще более удивительным, чем у человека, за чьими успехами он внимательно следил.

Скрежещущий грохот крушения африканского бронепоезда в 1899 году — рельсы повредили бурские диверсанты — застал Черчилля на пике бурного увлечения как военной службой, так и журналистикой. Под огнем буров они с соратниками бросились помогать раненым и попытались поставить на рельсы локомотив. «Два нежных поцелуя всосали воздух», — написал он в книге «Мои ранние годы» о пулях, просвистевших тогда рядом с его головой. Уж не считал ли этот человек себя неуязвимым для ружейных выстрелов?

Некоторые солдаты бежали. Черчилль сознательно остался вместе с остальными смельчаками и вступил в бой с захватчиками. Далее был короткий период тюремного заключения в здании образцовой школы Staats в Претории. Именно «бесплодный пепел даром прожитой жизни» — такие чувства он испытал в плену — вдохновил Черчилля, как он утверждал позже, предложить реформу внутренней пенитенциарной системы.

Затем был блестящий побег (благодаря точному расчету радиуса кругов электрического света на открытых дворах темной ночью, глубины теней вокруг них и высоты стен, окружавших школьный комплекс) и необычный период, прожитый Черчиллем в качестве преследуемого. Он то тайком пробирался по заросшей кустарником местности, то изображал беззаботного прохожего, то прятался у английских фермеров. А потом пришло спасение — и громкая журналистская слава, когда эту историю рассказали британцам.

К 1900 году, уже дома, он мечтал улучшить жизнь трудящихся в стране — колыбели парламентаризма. Он уже пробовал сделать это годом ранее, к чему некоторые трудящиеся с самого начала отнеслись с крайним скептицизмом. «Черчилль был и остался солдатом в штатском, — заявил Клайнс, в прошлом фабричный рабочий из Ланкашира, ставший заместителем лидера Лейбористской партии, а затем лордом-хранителем печати. — Вот сто лет назад он, возможно, мог серьезно повлиять на историю нашей страны».

Справедливости ради надо сказать, что Клайнс написал это в своих мемуарах в 1937 году, когда голос Черчилля эхом разносился с диких пустошей Эссекса, а новая война еще казалась многим немыслимой. Но замечание это, безусловно, основывалось на тщательных наблюдениях длиной в жизнь: Клайнс впервые встретился с Черчиллем под индустриальными небесами, во времена, когда молодой политик только начинал свою парламентскую карьеру.

Черчилль всеми фибрами души ненавидел социализм, и его столь же горячо ненавидели многие социалисты — от рабочих с северо-востока до горняков из Южного Уэльса. Тем не менее на протяжении своей долгой политической жизни он имел несколько весьма любопытных контактов с рядом легендарных фигур из Лейбористской партии. Они не всегда были отмечены печатью открытой враждебности. Иногда со стороны тех, с кем он встречался, наблюдалось даже какое-то настороженное восхищение.

Олдем казался не самым подходящим местом для первого поля политической битвы щеголя-аристократа. На фотографиях того периода мы неизменно видим суровый мир тяжелых темных домов и заводов, окутанных клубами смога. Эти фото передают и холод, и сырость — так и представляешь страшный шум и адскую жару местных мельниц и шахт. И все же встречаются там и редкие пятнышки цвета и света: на одной недавно раскрашенной пленке, снятой в Галифаксе на рубеже веков, по ту сторону Пеннин, мы видим лошадей, трамваи, интересно одетых женщин, мужчин и детей. Все это свидетельствует, что мир этот был скорее коричневым, нежели черным.

Олдем, расположенный неподалеку от Манчестера, уже давно ассоциировался с мощной, энергично развивающейся промышленностью. Именно этому миру в 1899 году 24-летнему Уинстону Черчиллю — уже в неизменном галстуке-бабочке и строгом костюме — предложили представиться социальному классу, с которым у него не было ни малейшего опыта общения. (Несколько лет спустя один из его друзей сказал, что Черчилль первым делом поинтересовался тогда, как и где трудящиеся проводят отпуск, и его озадачила фраза «съемная квартира». Он просто никогда прежде не сталкивался с комнатами и квартирами, сдаваемыми внаем на время отпуска.)

«Однажды, — писал Черчилль о первых этапах своего политического восхождения, — мистер Роберт Эскрофт, член Консервативной партии Олдема, предложил мне место в палате общин». Олдем в то время представляли два члена парламента — это было так называемое «двойное место», — и Эскрофту требовался младший партнер. Вскоре мистер Эскрофт скончался, и основной кандидатурой стал Черчилль: если он сумеет добиться успеха на выборах, место в палате общин будет его. Он сразу же погрузился в мир, где нешуточные страсти среди нонконформистов Ланкашира порождали вопросы вроде «Законопроекта о десятине» (форма пособия для духовенства). «Ни мое образование, ни мой военный опыт не давали мне ни малейшего намека, что подобный вопрос способен вызывать такие страсти».

Вторым кандидатом на «двойное место» в этой неудачной первой кампании 1899 года был Джеймс Модсли, откровенный социалист и консерватор одновременно, а также секретарь Объединенной ассоциации оперативных прядильщиков хлопка. «Я консерватор-демократ, — заявил Черчилль в какой-то момент предвыборной кампании. — И считаю улучшение положения британского народа главной целью современного правительства».

Однако на самом деле тогда можно было говорить в лучшем случае о полудемократии, ведь в те времена голосовать не могли не только женщины; многие мужчины из рабочего класса тоже не имели избирательных прав. Закон о Второй реформе 1867 года частично ослабил эти ограничения. Благодаря ему право голосовать получили мужчины, которые проживали в городских районах и либо владели недвижимостью, либо вносили арендную плату в размере более 10 фунтов стерлингов в год в качестве жильцов. И все же миллионы британцев по-прежнему оставались без права голоса и не могли выбирать тех, кто будет представлять их в парламенте.

Олдем отличался не только развитой промышленностью — исключительными мощностями бесконечных хлопчатобумажных фабрик и подземных лабиринтов угольных шахт, — но и множеством «сообществ по интересам» и решительными усилиями по повышению уровня грамотности, культуры и образования. Большинство простых людей в этом городе заканчивали учебу в четырнадцать лет, но при этом многих манило царство литературы, математики и геологии и другие занятия, которыми в те времена наполняли свою жизнь в университетах в основном представители среднего и высшего классов.

Особая активность наблюдалась в Олдеме и в сфере профсоюзного движения — на том этапе это был единственный голос, на который могли рассчитывать многие рабочие. Модсли, этот аномальный социалист-консерватор, вызывал насмешки и враждебность представителей самых разных профсоюзов. «Они обвиняли бедного мистера Модсли в том, что он предал свой класс», — писал Черчилль. Что же те люди должны были думать о нем — аристократическом отпрыске, представителе привилегированной «золотой» молодежи, заявлявшем в залах собраний Олдема, что «никогда прежде в Англии не жило так много людей и никогда еще у них не было столько еды»? Скорее всего, подобные заявления были встречены народом с некоторым удивлением. Однако либералы одержали на тех выборах решительную победу.

В следующем году должны были состояться еще одни выборы. Черчилль, недавно вернувшийся из ЮАР, решил опять баллотироваться в Олдеме. За всем этим с интересом наблюдал Клайнс, отчасти воплощение ланкаширского сообщества самоучек. Это был социалист, который управлял людьми, цитируя Шекспира, в том числе строки из «Двенадцатой ночи» («Не бойтесь величия») и «Юлия Цезаря».

«Я познакомился с Черчиллем во время его кампании. Меня выбрали лидером группы местных сторонников Лейбористской партии, которая должна была взять у него интервью и узнать его взгляды на некоторые лейбористские темы, — вспоминал Клайнс в своих мемуарах. — Мне он показался человеком необычайно независимого ума и большой смелости. Он категорически отказался уступить в ответ на наши уговоры и прямо сказал, что предпочтет лишиться голосов, чем отказаться от своих убеждений».

Однако он добавляет, что Черчилль «наделен врожденными милитаристскими качествами и чрезвычайно гордится своим происхождением из рода Мальборо. Он не представляет себе Британии без империи, а империи — без захватнических войн… Так что идеи мира и интернационализма, как и образования и равенства рабочего класса, оставляют его равнодушным».

Клайнс написал эти слова в 1937 году. Ссылки на мир и интернационализм позволяют достаточно уверенно предположить, что он считал сталинский СССР моделью общества будущего. Очевидно также, что он никогда не переставал воспринимать Черчилля как политика, дающего беднякам пустые обещания.

Как бы там ни было, на всеобщих выборах 1900 года Черчилль одержал в Олдеме победу, отчасти благодаря своему участию в англо-бурской войне, и этот политический триумф сделал его еще более знаменитым. Он пишет о ночи подсчета голосов: «Наш вагон на несколько минут оказался забитым огромной враждебной толпой. Все стонали и орали во весь голос и ухмылялись в возбуждении при виде своего знаменитого соотечественника, противостоять которому имели полное право и даже считали своим долгом».

[20]

В парламенте Черчилль не мог не проявить той же активности и живости, что на поле боя. Он был тори, консерватором, но все чаще обнаруживал, что его раздражают узкие рамки этой партии, как и традиционная дисциплина британского парламента. Он провел чрезвычайно полезный тур выездных выступлений как дома, так и в США. Депутатам тогда не платили зарплату, и он оправдывал свои поездки необходимостью обеспечить себя финансово. При этом он также присоединился к постоянно меняющейся группе бунтарей-консерваторов, которых прозвали «хьюлиганами» — в честь их лидера лорда Хью Сесила. Затем, в 1904 году, Черчилль, поклонник свободной торговли, выступавший против протекционизма тори, совершил один из длинного списка знаменитых и шокирующих шагов в своей карьере, перейдя в Либеральную партию. В следующем году либералы пришли к власти под руководством Генри Кэмпбелла-Баннермана, и Черчилль впервые вошел в правительство, заняв пост заместителя министра по делам колоний.

Именно в те бурные дни его путь пересекся с супружеской парой, которая в каком-то смысле стала и парой его злейших врагов.

Она считала его «эгоистичным, самодовольным и поверхностным». Вряд ли можно было ожидать, что Беатриса Уэбб — грозный борец, активистка и интеллектуалка, которой можно смело приписать заслугу закладывания фундамента государства всеобщего благосостояния, — на первой же встрече прижмет Уинстона Черчилля к своей груди. Но как бы он ни был ей неприятен, их орбиты продолжали пересекаться, и Черчилль со временем начал утверждать, что в некотором смысле у них одна и та же страсть.

Было ли это правдой? Долгая и активная карьера Беатрисы Уэбб — и ее мужа Сиднея — в качестве светила Фабианского общества[21] сделала ее весьма влиятельной фигурой. Именно она писала в 1909 году о необходимости «обеспечить национальный минимум цивилизованной жизни… одинаково доступный для всех, для обоих полов и всех классов, под чем мы подразумеваем достаточное питание и обучение в детстве, прожиточный минимум в трудоспособном возрасте, лечение во время болезни и скромные, но достаточные средства к существованию в случае инвалидности или в старости».

Хоть Черчилль и был убежденным врагом социализма и его, казалось, куда больше заботила прибыльность продаж его книг и международные книжные туры, иногда он громко высказывался о своем стремлении улучшить жизнь трудового народа.

Черчилль и Беатриса Уэбб впервые встретились на званом обеде в 1903 году. Именно тогда она решила, что этот человек невыносимо увлечен собой любимым. В следующем году они встретились снова, и она в своем дневнике резюмировала: «он слишком много пьет, слишком много говорит и не мыслит подобающе своему имени». Четыре года спустя, когда Черчилль уже занимал пост в правительстве, произошла более значимая встреча. Сидней и Беатриса обдумывали — в числе прочего — новую систему биржи труда. Черчилль заявил о своем интересе к этой концепции и выразил надежду, что она войдет в сферу компетенции его ведомства.

«Позвольте мне сказать, — обратился он к Сиднею, — что дверь моего кабинета всегда будет открыта для вас, когда бы вы ни захотели прийти, а я со своей стороны рассчитываю, что вы будете щедро снабжать меня информацией и идеями». Прежде он уже выказывал энтузиазм по отношению к другим их предложениям, например касавшимся искоренения потогонного труда.

Примерно в то же время Дэвид Ллойд Джордж, на тот момент министр торговли, изучал Германию и бисмарковскую систему социального страхования. По возвращении Ллойда Джорджа в Британию Черчилль решил, что будет замечательно организовать встречу за завтраком с ним и с четой Уэбб и посмотреть, нельзя ли осуществить упомянутую выше идею в адаптированном виде в Великобритании. Но не успели еще накрыть стол для завтрака, как хрупкое согласие присутствующих было разрушено вдребезги. Сама идея социального страхования — когда рабочие должны вносить определенную плату, — по сути, противоречила тому, чего надеялись добиться Уэббы. Как рассказывала потом их биограф Кэрол Сеймур-Джонс, «мистер и миссис Уэбб то поодиночке, то вместе вцеплялись ему в глотку: “Это же абсурд. Это никогда не сработает, — говорили они Ллойду Джорджу. — Преступно брать деньги с бедных людей и использовать для их же страхования. Если вы возьмете эти средства, вы должны передать их в Управление общественного здравоохранения и потратить на профилактику заболеваний”». Рассказывали, что «Сиднею явно очень хотелось побыстрее покончить с завтраком, а Ллойд Джордж… пребывал в великом изумлении».

Справедливости ради отметим, что Беатриса Уэбб все же отдавала Черчиллю должное. «Осмелюсь сказать, что у него есть лучшая сторона, — признавала она, — которая, однако, скрыта для случайных застольных знакомых за банальным дешевым цинизмом, обусловленным его положением и карьерой. Ни малейшего понятия о научных исследованиях, философии, литературе или искусстве, не говоря уже о религии. Но его отвага, смелость, находчивость и великие традиции могут далеко его завести, если только он сам не погубит себя, как его отец».

Тем не менее Черчилля и ярых социалистов Уэббов, знали они об этом или нет, объединяла минимум одна вера: совершенно необоснованно растущая (и гротескная) приверженность эдвардианской эпохи к евгенике. В 1906 году Черчилль заявлял: «Существующая организация общества приводится в движение одной пружиной — конкурентным отбором. Возможно, это в высшей степени несовершенная организация общества, но это единственное, что стоит между нами и варварством».

В других вопросах Черчилль шел против мощного интеллектуального потока: его юношеское, неоформленное политическое видение заключалось в том, что благодушная аристократия должна и впредь руководить столь же благодушной и патрицианской демократией, которая, в свою очередь, будет осуществлять надзор над энергичной и послушной рабочей силой. Однако все больше простых рабочих видели мир совсем иначе. Контраст между окутанными смогом тротуарами Олдема и ослепительными салонами и люстрами лондонской публичной жизни, которую вел Черчилль, был огромен. Но не чувствовал ли он пустоты на этих колоритных балах и ужинах?

[22]

По меркам большинства мужчин Уинстон Черчилль к своим тридцати двум годам добился поразительного успеха. Известный как в Великобритании, так и в Америке благодаря захватывающим военным подвигам, он был депутатом от Либеральной партии (от северо-запада Манчестера) и членом Кабинета министров. К 1906 году он занял пост президента Торговой палаты; его ноги в брюках в тонкую полоску, сшитых модным портным Генри Пулом, уверенно двигались по коридорам власти. Но истинная любовь продолжала ускользать от него. Могло даже показаться, будто романтические отношения и размеренная семейная жизнь не были для него приоритетом — несмотря на все его протесты. В ту новую эдвардианскую эпоху перед ним лежала дорога в самые модные салоны лондонского общества. Но можно ли было найти в них любовь и романтику?

Вайолет Асквит (позже Бонэм Картер), дочь будущего премьер-министра Генри Асквита, а позже магнетически харизматичная писательница, была яркой дебютанткой с интересными, резкими чертами лица, прямым носом и выражением, которое может показаться почти скорбным, даже под тиарой из цветов, как на фотографии для архивов высшего британского общества.

Быть дебютанткой в те времена означало, что девушку наряжали в белое платье и представляли королю на квазицеремонии первого выхода в свет. Цели самой Вайолет были куда более грандиозными. В будущем она действительно станет политиком, регулятором BBC и активной сторонницей европейской интеграции. Нить ее жизни тесно переплетена с нитью жизни Черчилля, их связывала крепкая дружба.

Ходили слухи, что она питала к нему безответную любовь. Однако «заинтересованное увлечение», возможно, было более точным определением. Родившаяся в 1887 году Вайолет знала о Черчилле уже в восемнадцатилетнем возрасте. В 1905 году она записала в дневнике, что заметила его на одном особо модном театральном событии:

Вайолет не могла не заметить Черчилля в этой левацкой феерии, очень уж неуместно он смотрелся среди всех этих прогрессивных социалистов в сиянии своих имперских военных приключений. А их первая личная встреча, судя по всему, задала тон дружбе, которой суждено было продлиться десятилетия.

«Я познакомилась с Уинстоном Черчиллем в начале лета 1906 года на званом ужине, на котором присутствовала еще совсем юной девушкой, — напишет Асквит в своих мемуарах. — Принимала нас леди Уэмисс, и, помнится, среди гостей были Артур Бальфур, Джордж Уиндэм, Хилари Беллок и Чарльз Уибли». Тогда Черчилль еще был заместителем министра по делам колоний.

Впрочем, потом театральность с Черчилля спала (как известно, он сказал ей также: «Мы все черви. Но я верю, что я светлячок»), и он затеял с сидящей рядом юной девушкой более плодотворный разговор.

«Позже он спросил меня, считаю ли я, что слова имеют магию, и музыка совершенно не зависит от их смысла, — вспоминала Асквит. — Я ответила, что определенно, и процитировала как классический, хоть и избитый, пример первое, что пришло мне в голову: Темно в сознанье, на душе несладко, / Как будто зелий, сонных трав запас / Я поглотил стремглав и без остатка… Его глаза засверкали от возбуждения. “Скажите это еще раз, — воскликнул он. — Повторите! Это так чудесно!”»

Молодая женщина была озадачена. Он же знает знаменитую «Оду соловью» Китса? Но нет, не знал. Он не читал этого стихотворения и даже никогда не слышал о нем раньше.

Похожая реакция была и после того, как Асквит продекламировала пару строк из Блейка, назвав имя поэта. Черчилль довольно комично предположил, что она имеет в виду его однофамильца-адмирала, да еще и поинтересовался, как тот находит время писать стихи. «Я была потрясена тем, что он, с его острой чувствительностью к словам и мастерством их использования, совершенно не исследовал эти важнейшие области английской литературы». (Причем довольно долго. Однако после той встречи Черчилль не только прочел, но и выучил все оды Китса наизусть. Его способность к самообразованию — в Индии он самостоятельно пробился через труды Гиббона, Маколея и древних греков — была поистине почти демонической.)

В этом смысле Черчилль был немного похож на Шерлока Холмса: блестящий, но абстрактный ум, он даже не знал, что Земля вращается вокруг Солнца, да и не хотел знать. При этом он усваивал любую новую идею с квантовой скоростью и с потрясающим успехом занимался решением самых трудных проблем.

Далее была первая встреча Черчилля с человеком, которого он в будущем начнет презирать, и она поставила их на одну сторону — в первый и последний раз в их жизни.

[23]

Политик, которого многие представители рабочего класса считали врагом, вытащил из своей чиновничьей шляпы несколько реформ, на редкость напоминающих социалистические. Например, в 1908 году Черчилль, будучи председателем Совета по торговле, внес в закон изменения, означавшие, что профсоюзы впервые не будут нести финансовую ответственность за возмещение ущерба, причиненного забастовками. Порой действительно создавалось впечатление, что он искренне хочет улучшить судьбу народа в целом. При этом его позиции по некоторым вопросам были остро реакционными, и на первом месте среди них, безусловно, стояли Индия и империя. В последующие сорок лет, в период постепенного распада Британской империи, рычащий голос Черчилля начал звучать все громче, ведь разрушалось то, что он считал идеальной системой. Он провел свою безмятежную юность на полях для игры в поло, потягивая шампанское под розовыми индийскими закатами, — для него этот мир был идеальным. Но даже в самые яростно-воинственные моменты его жизни случались вспышки прозрения.

Строго говоря, это даже не встреча, скорее, что-то вроде нее, но событие было наполнено внутренней исторической иронией. Единственный день, когда Махатма Ганди и Уинстон Черчилль — возможно, самые ярые оппоненты в мире — пребывали в идеальном согласии.

«Перед прибытием в Англию индийской депутации королевская санкция на Азиатский указ в Трансваале была приостановлена», — так на сухом языке репортажа описывался единственный раз, когда эти двое оказались на одной стороне. На дворе стоял 1906 год, время активного обсуждения проблемы южноафриканской дискриминации индийского населения. Мохандас Ганди, молодой юрист, получивший образование в Лондоне — и одетый не так, каким его помнят сегодня, а по-западному, в сюртук и галстук, — столкнулся с радикализацией в этой сфере лично: его жестоко выбросили с поезда в Питермарицбурге за отказ подчиниться правилам расовой сегрегации в вагонах.

Индийцы в Южной Африке считались людьми второго сорта, и апартеид только нарастал. Поскольку индийцам было отказано в избирательном праве, дело пришлось передать в Англию, на рассмотрение колониального секретаря. Уинстон Черчилль в парламенте имел по этому вопросу свою точку зрения: у Мохандаса Ганди сильные аргументы.

«Хотя опубликованная версия ответа лорда Элджина не обязывает его ни к чему определенному, — писалось в газетном репортаже, — заявление господина Уинстона Черчилля в палате общин четко показывает, что справедливость жалоб, поданных господами Ганди и Элли (близкий соратник и политический активист Хаджи. — С. М.), произвела на министров большое впечатление».

Однако эта моральная поддержка ничего не изменила, да и не была достаточной: последовавшие события стали случаем первого применения Ганди широкомасштабного гражданского неповиновения против южноафриканских властей, что привело к его аресту. Позже он прибег к мирному протесту, чем вызвал огромную ярость Черчилля. Ганди назвал свой метод сатьяграха, или «преданность истине», и впоследствии этот протест принял форму промышленных забастовок и массовых демонстраций. Спустя несколько лет бурское правительство частично уступило, смягчив закон, который требовал, чтобы у всех индийских граждан для регистрации в полиции снимали отпечатки пальцев.

В 1915 году Ганди вернулся в Индию. В Британии эту страну все еще считали «жемчужиной в короне империи». Когда дело касалось места Индии в Британской империи и статуса Великобритании как краеугольного камня мировой цивилизации, Черчилль неизменно вдохновлялся все новыми вершинами безудержного романтизма. Ганди же, наоборот, считал империю мерзостью. Манеры и тактика у него были мягкими, но воля сильнее, чем у Черчилля.

Со временем то первоначальное — неосознаваемое — согласие сторон 1906 года превратилось во взаимную вражду длиною в жизнь, что привело к некоторым из самых несдержанных и возмутительных заявлений-нападок Черчилля. Самым известным, часто цитируемым сегодня, был его комментарий, данный в 1931 году вице-королю Индии (заметили, как по-древнему звучит этот титул в наши дни?). Черчилль тогда описал Ганди так: «Тревожно и тошнотворно видеть, как господин Ганди, этот мятежный адвокат из Миддл-Темпла, теперь строит из себя босоногого факира в том виде, в каком этот типаж всем известен на Востоке, и является полуголым во дворец, чтобы вести переговоры на равных с представителем короля-императора, а сам в это время организует и проводит кампании гражданского неповиновения».

По сути, язвительность Черчилля по отношению к Ганди — и к движению за независимость Индии в 1930-е — привела к тому, что некоторые его коллеги засомневались, не утратил ли он свою рассудительность. Его ярость и горячность многим были не по душе, и он снова отстранился от собственной партии.

Из всего негатива, который вызывает сегодня имя Уинстона Черчилля во многих сообществах по всему миру, самый большой интерес разного рода — от научных монографий до толстых книг — продолжает вызывать именно его империалистическое отношение к Индии и очевидное и полное безразличие к благополучию ее народа. Он цинично и оскорбительно называл голодовку Ганди времен Второй мировой войны фикцией. После огромной и ужасной катастрофы голода в Бенгалии 1943 года многие обвиняли (и обвиняют) Черчилля в том, что он сознательно сделал так, чтобы голодающее население было лишено запасов зерна, в которых отчаянно нуждалось. Ожесточенный спор на эту тему продолжается до сих пор.

Другие доказательства имперского высокомерия и презрительности Черчилля можно найти в оскорбительных комментариях, сделанных им в 1943 году в разговоре со старым другом по школе Харроу, на тот момент министром по вопросам Индии Лео Эмери. Он заявил, что индусы «размножаются как кролики», и называл их «звериным народом со звериной религией». В итоге Эмери с сожалением вынужден был высказать мнение, что, когда дело доходит до Индии, Черчилль «не вполне в здравом уме», и в этом вопросе он не видит большой разницы «между мировоззрением [Черчилля] и Гитлера».

Тем не менее в, казалось бы, твердых как алмаз империалистических убеждениях Черчилля время от времени случались яркие аномалии. Один из первых таких случаев касался шокирующего и варварского происшествия в Амритсаре в апреле 1919 года, когда генерал Дайер открыл огонь по толпе беззащитных индусов. Около четырех сотен человек были убиты на месте, еще около тысячи тяжело ранены. В парламенте на скамьях тори нашлись люди, которые считали, что Дайера не следует осуждать и генерал поступил правильно, ведь это побоище было спровоцировано индусами.

Учитывая, мягко говоря, странные взгляды Черчилля на этих «туземцев», можно быть ожидать, что он тоже встанет на защиту Дайера. Но нет. «Однако если рассуждать о трудностях генерала Дайера… то нельзя не отметить один потрясающе очевидный факт, — заявил Черчилль в палате представителей. — Я имею в виду убийство почти четырех сотен человек и ранение, вероятно, еще раза в три-четыре большего числа… Мне представляется, что этот эпизод не имеет прецедентов и параллелей в современной истории Британской империи. Это событие совершенно иного порядка, чем любое из ряда тех трагедий, которые случаются при столкновении войск с гражданским населением. Оно из ряда вон выходящее, чудовищное, событие в исключительной и зловещей изоляции от других».

Та речь в парламенте многих удивила. Между тем она многое говорит об истинных взглядах Черчилля на роль империи и применение силы и в некотором смысле отсылает нас к осуждению им генерала Китченера после сражения при Омдурмане.

«Люди, поднимающие оружие против государства, должны ожидать, что по ним в любой момент могут начать стрелять, — сказал Черчилль. — Но безоружная толпа находится в совершенно иной позиции, чем вооруженная. В Амритсаре толпа не была вооружена и ни на кого не нападала».

Говорят, генерал Дайер не соглашался с этим, утверждая, что ему противостояла «революционная армия». Но что делает армию армией? «Конечно же, тот факт, что она вооружена. А те люди были безоружны. Это простые вопросы, и мы вполне можем ожидать, что офицеры будут задавать их в подобных трудных ситуациях… Никогда не следует задействовать большие силы, чем необходимо для обеспечения законности».

Конечно, легко вести подобные разговоры «в безопасной и комфортной Англии», продолжал Черчилль. И совсем другое дело, когда перед тобой стоит «воинственная толпа… и все вокруг дрожит от возбуждения… И тем не менее это хорошие инструкции и верные, простые вопросы, и я считаю, что требовать от наших офицеров наблюдательности и их соблюдения — это не так уж и много. Ведь они привыкли выполнять и куда более сложные задачи».

Крайне патерналистская точка зрения, однако под империалистическими взглядами Черчилля явно скрывалась человечность. «Безусловно, мы можем ввести один общий запрет. Речь о том, что называется “террором”. Под этим я имею в виду великую резню толпы с намерением запугать не только остальных в ней, но и весь регион, а то и страну. Мы не можем признать эту доктрину ни в какой ее форме. Террор — лекарство, неизвестное в британской фармакопее».

Слушавшие Черчилля депутаты в палате представителей пытались время от времени выразить свое недовольство, но он продолжал: «Правительства, захватившие власть путем насилия и узурпации, часто прибегают к террору в отчаянных попытках удержать украденное, но августейшая и почтенная структура Британской империи, где власть переходит из поколения в поколение законным способом, в таком подспорье не нуждается». Амритсар, сказал он, должен напомнить нам слова Маколея о «самом страшном из всех зрелищ — мощи цивилизации без милосердия».

«Господство Британии в Индии или где-либо еще никогда не зиждилось на физической силе, и, если бы мы применили ее, это было бы фатально для империи, — заключил Черчилль. — Британский подход… всегда означал и подразумевал тесное и эффективное сотрудничество с народом другой страны. Это было нашей целью в каждой части Британской империи, и нигде мы не достигли такого успеха, как в Индии, принцы которой тратили свои сокровища на наше дело, а храбрые солдаты сражались бок о бок с нашими. В Индии умный и одаренный народ, которой сотрудничает сейчас с нами во всех сферах государственного управления и промышленности».

Ганди, безусловно, мог бы без труда указать на главный изъян в этом романтическом видении, поскольку оккупация и империя жестоки и безжалостны по своей природе.

Черчилль же, наоборот, всегда верил, что ему и его бывшим сослуживцам удалось сделать эту часть мира гораздо лучше. И все же, несмотря на непозволительную риторику Черчилля, между ним и Ганди случались короткие, но очень яркие вспышки взаимного уважения.

По словам историка Ричарда Лэнгворта, в 1935 году Ганди сказал: «Я с добром вспоминаю господина Черчилля в дни, когда он работал в Министерстве по делам колоний, и, как бы там ни было, с тех пор я придерживаюсь мнения, что на его сочувствие и добрую волю всегда можно рассчитывать».

Ганди сказал это своему главному помощнику Ганшьяму Дас Бирле, который обедал с Черчиллем в Чартвелл-хаусе после принятия в августе 1935 года Закона о правительстве Индии — шага к независимости этой страны. Черчилль тогда выступал против этого законопроекта «и сделал несколько довольно резких замечаний». Однако за обедом с Бирлой он был более великодушен. «Мистер Ганди очень вырос в моих глазах после того, как вступился за неприкасаемых (низшая каста в Индии. — С. М.). Мне не нравится этот законопроект, но теперь он включен в Свод законов… Что ж, сделайте его успешным».

В ответ на это Бирла спросил его: «А каков ваш критерий успеха?» — и Черчилль ответил: «Улучшение положения масс… Меня не волнует, насколько лояльным Великобритании вы будете. Я не против образования, но дайте народу больше масла… Сделайте каждого земледельца хозяином своей земли. Обеспечьте каждую деревню хорошим быком… Передайте господину Ганди, чтобы он по максимуму использовал предложенные вам полномочия и добился успеха».

[24]

Возможно, он стал метеором на политических небесах, зато она происходила из блестящей династии: актриса Этель Бэрримор — сестра актеров Джона и Лайонела — была сердцем знаменитой театральной семьи, покорившей США и Британию. И когда она ходила по театральным подмосткам в Лондоне, Черчилль обнаружил, что его безудержно тянет к двери на эту сцену…

Этель Бэрримор считается одной из театральных сенсаций того времени: красивая, гипнотическая, с мощным талантом притягивать аудиторию и управлять ею. Говорят, именно в ресторане гостиницы «Кларидж» после спектаклей Черчилль некоторое время осаждал ее поздними букетами.

Надо сказать, в своем увлечении театром он был весьма постоянен: ходили слухи, что в молодые годы Уильям активно ухаживал за одной из «Веселых девчонок», танцовщицей из театра «Эмпайр». (Впоследствии она рассказывала друзьям, что он всю ночь, «до самого рассвета говорил о себе любимом».) Но, в отличие от простой танцовщицы, Этель Бэрримор была аристократкой — королевой — актерского ремесла.

Говорят, в один из тех пьянящих вечеров в «Кларидже» Черчилль сделал Бэрримор предложение. Однако мудрая женщина прекрасно осознавала величие его славы, и это отчасти стало камнем преткновения. Как она выразилась, ей «не справиться с великим миром политики». Возможно, это и так; возможно, театральность этого мира чересчур даже для нее, великой актрисы.

[25]

Один из величайших навыков, которым должен обладать любой высокопоставленный политик в своих перемещениях по гулким коридорам Уайтхолла и огромным величественным кабинетам, — способность вдохновлять всех государственных и гражданских служащих вокруг себя: не только разрабатывать новые законопроекты и реформы, но и вселять энтузиазм в каждое сердце, чтобы законопроекты прошли через парламент и действительно стали законами. Говорят, Черчилль, будучи молодым министром, обладал этим даром.

Однако в равной степени каждый высокопоставленный политик оказался бы в тупике и погряз в бланманже формальностей, не будь рядом лучших умов современности. Черчиллю чрезвычайно повезло столкнуться с таким умом — это был великий эрудит, которому суждено было трудиться рука об руку с ним много лет и вдобавок лучше познакомить его с богемной стороной жизни.

«Я часто корю себя за свой иммунитет к жажде крови, — легкомысленно писал Эдвард Марш. — Однако Уинстон и слышать не захотел бы о том, чтобы дать мне винтовку, ведь его я мог бы застрелить; а так я этого никогда не сделаю».

Гомосексуальность считалась незаконной на протяжении всей жизни Черчилля, но в те времена существовали «убежденные холостяки» и женщины, которые жили вместе как «сестры». Уинстон Черчилль никогда не показывал своего отношения к этому вопросу. Один из его самых доверенных чиновников — Эдвард Марш, который станет его большим другом и частым гостем в Чартвелл-хаусе, — не вспоминал ничего плохого о времени, проведенном с ним, начиная с эдвардианской эпохи и заканчивая Первой мировой войной и позже.

Эдвард Марш был спонсором и сооснователем так называемых георгианцев[26]; именно он спланировал первую и единственную встречу Зигфрида Сассуна и Руперта Брука. Это был выдающийся литератор-переводчик с острым чутьем на все лучшее в авангардном искусстве. А еще он стал близким другом композитора Айвора Новелло, которого ввел в круг общения Черчилля.

Марш совмещал насыщенную жизнь эстета с важной ролью в самом административно-интеллектуальном сердце правительства; он работал не только с Черчиллем, но и с Асквитом. Однако их дружба с Уинстоном зародилась раньше, в благоухающих ароматами бальных залах лондонского света. «Остерегайтесь фешенебельного общества!» — умолял Марша философ Бертран Рассел. Однако тщетно.

Биограф Марша, Кристофер Хассал, писал следующее:

Эдвард Марш оказался достаточно бесстрашным, чтобы последовать за молодым Черчиллем в Африку и заняться кровавым и очень опасным спортом. «Прежде чем отправиться с Уинстоном Черчиллем в конце 1907 года в африканский вояж, — вспоминал он позже, — я спросил миссис Патрик Кэмпбелл, что бы она сделала, узнав, что меня съел лев. Она призналась, что сначала рассмеялась бы, но потом ей было бы меня очень-очень жаль».

Марш писал, что он «сразу принял Африку». «Едва мы прибыли, — рассказывал потом Уинстон, — Эдди разделся донага и удалился в буш, откуда его можно было выманить только три раза в день обещаниями еды». Если это и было преувеличение, то совсем незначительное…

Однажды Черчилль и Марш, шагая по огромной равнине с видами вершин Килиманджаро вдали, натолкнулись на один из самых удивительных экземпляров местной дикой природы, «самку носорога, спавшую под одиноко стоящим деревом». Вот как это описывал Марш: «После поспешных консультаций и соответствующих маневров, позволявших сделать поправку на ветер, Уинстон выстрелил. Носорожиха вскочила и бросилась на нас, точнее, как мне показалось, на меня. Она мчалась, словно вышедший из-под контроля паровоз. Что мне было делать? Я стоял как вкопанный, палец на крючке моего зонта, и планировал в последний момент отскочить с ее пути и с треском открыть в ее сторону зонт, надеясь, что это ее напугает…»

Выстрел Уинстона оказался точным: с бедным животным было покончено. Оно рухнуло на землю.

Черчилль оценил реакцию Марша на экстремальную опасность довольно забавно. «Отношение Уинстона к любому случайному проявлению хладнокровия с моей стороны выражалось пословицей, которую он когда-то услышал от своей няни [миссис Эверест]: “Где нет смысла, там нет и чувства”».

Марш следовал за Черчиллем по разным важным кабинетным постам до 1915 года (о катастрофах этого периода мы скоро поговорим) и далее.

Некоторые высказывали предположение, что из-за ряда детских болезней Марш стал импотентом, и его ориентация проявлялась в основном в форме бурных платонических связей. Как бы там ни было, Черчилля никогда не волновала сексуальная ориентация других людей, что, возможно, объясняет его реакцию на более позднюю апокрифическую историю с членом Парламента, которого застукали in flagranti[27] с гвардейцем в темноте королевского парка Сент-Джеймс. («Это в самую-то холодную ночь года? — спросил Черчилль, услышав ее. — Ну как тут не гордиться тем, что ты тоже британец!»)

[28]

«Вы читали мою книгу?» — такими были первые слова, сказанные Черчиллем женщине, которой суждено было стать его женой. Книгой, о которой шла речь, была биография его отца. Клементина ответила, что нет, а он сказал, что отправит ей издание на следующий день симпатичным кебом.

Важную роль в браке Черчилля сыграл его друг и соратник Эдвард Марш: моментом зарождения романа стал довольно плотный обед в доме леди Сент-Хельер, подруги матери Черчилля. Среди приглашенных была Клементина, двадцатитрехлетняя дочь леди Бланш Хозье. Эта молодая женщина явно хорошо знала собственные запросы, когда дело доходило до предложений руки и сердца, как выгодных, так и не очень. Она была дважды помолвлена с сыном виконта Пиля — без продолжения, — и все усилия по сватовству, в результате которых она однажды оказалась практически в ловушке, посреди лабиринта из живой изгороди, с другим претендентом, лордом Бессборо (эту схему разработала ее мать), тоже ничего не дали.

Приглашение Клементины на тот обед было продиктовано банальным суеверием: ее попросили прийти, чтобы за столом не сидело тринадцать гостей. Да и Черчилль, пребывая в своем кабинете в Уайтхолле, не хотел туда идти. Но Марш строго сказал ему, что отказываться уже невежливо. Однако как только Черчилля усадили рядом с Клементиной, мгновенная вспышка влечения определила весь ход его дальнейшей жизни.

Описывая позже то, что станет началом самых прочных и трогательных отношений, еще одна подруга Черчилля отмечала потрясающую силу Клементины. «Я никогда не думала о ней в политическом контексте, но всегда как о королеве красоты в бальном зале, — вспоминала Вайолет Асквит. — До тех пор, пока она не вышла замуж за Уинстона, я и не знала о ее либеральном происхождении и традициях и, что еще важнее, о том, что для нее самой характерны мощные либеральные инстинкты. Вскоре я обнаружила, что она в самом деле от природы больший либерал, чем Уинстон, и это открытие принесло мне изрядное облегчение. Ведь в начале их семейной жизни ей довелось в полной мере разделить с ним тяготы его политической судьбы».

Тяготы эти были сродни недавним язвительным дебатам по поводу Брекзита; если предполагалось обсуждать такие болезненные вопросы, как, например, реформа палаты лордов (а либерал Черчилль весьма грубо высказывался о потомственных герцогах, наследующих политическую власть), молодоженов мистера и миссис Черчилль на такие званые обеды и ужины не приглашали, поскольку их взгляды считались неприемлемыми. Многие хозяйки салонов высшего общества внесли Черчилля в списки «неприкасаемых». Клементину много лет спустя спросили, было ли все это для нее трудным. «Я нисколько не возражала, — сказала она. — Это было так увлекательно; я чувствовала себя героиней и очень собой гордилась!»

Настоящие друзья вроде Вайолет Асквит оставались верными и преданными и потом описывали те события сквозь розовые очки ретроспективного взгляда. Какова была их немедленная реакция, когда они впервые узнали, что Черчилль сделал Клементине предложение?

[29]

Ходили слухи, что заявление Черчилля о намерении жениться на Клементине, сделанное Вайолет Асквит и ее семейству во время отпуска в Шотландии в 1908 году, привело к одному весьма любопытному эпизоду: Вайолет на несколько часов пропала где-то среди скал и дюн побережья Абердиншира. Ее нашли без сознания, и позже она заявила, что искала там какую-то потерянную ранее книгу. Не так давно кто-то высказал предположение, что это был саморазрушительный крик о помощи. Но письма, которыми Вайолет обменивалась с ее близкой подругой Венецией Стэнли (по совместительству любовницей ее отца), наталкивают на другую мысль.

[30]

Теперь он занимает пост министра внутренних дел, хотя ему всего тридцать пять: рыжие волосы поредели, лицо раздалось, а глаза смотрят в линзу фотоаппарата с неослабевающим вызовом. На дворе 1910–1911 годы, и трудовой конфликт на угольной шахте в Тонипанди, Южный Уэльс, окончательно и бесповоротно обеспечил Черчиллю репутацию заклятого врага рабочего класса. Те события и сегодня помнят (неправомерно!) преимущественно как инцидент, когда Черчилль отправил правительственные войска стрелять по бастующим. Это не совсем так: войска действительно были приведены в боевую готовность, но все схватки рабочих (без пуль) велись с полицией. Хотя в одном более позднем столкновении в Лланелли[31] войска все же участвовали.

Обвинения Черчилля в событиях в Тонипанди — попробуйте и в наши дни вспомнить о нем в Южном Уэльсе — обесценивают одно из его самых прогрессивных достижений в Кабинете министров: серьезную тюремную реформу, которая не только предусматривала сокращение времени, проводимого преступниками в одиночном заключении, но и привела к сокращению численности заключенных в целом.

Кроме того, имя Черчилля в некоторых частях лондонского Ист-Энда до сих пор ассоциируют с еще одной знаменитой перестрелкой, которая со временем приобрела несколько фольклорный статус: с осадой Сидней-стрит, во время которой навязчивое стремление Черчилля оказаться в центре внимания настолько разозлило одного коллегу из Уайтхолла, что Уинстону пришлось попытаться перевести все в шутку, начав шепеляво умолять того: «Ой, пожалуйста, не ругайте меня!» Но стычка с коронером на дознании неделю спустя дала, судя по всему, еще один повод для критики его желания быть в фокусе внимания.

Черчилль и Сталин упустили шанс впервые встретиться друг с другом в убогих трущобах восточного Лондона. Дело в том, что в 1907 году Иосиф Сталин недолгое время жил в огромной ночлежке в Уайтчепеле. Этот район — сырой, темный, застроенный убогими многоквартирными домами и полный тесных, грязных переулков, — отчасти служил убежищем для сбежавших из России радикально настроенных граждан и жителей Восточной Европы; кредо для некоторых из них (но не для Сталина) была анархия.

В 1909 году в северном Лондоне произошел инцидент, получивший название «Тоттенхэмские беспорядки». Два вооруженных грабителя, еврейские иммигранты из Латвии, попытались ограбить фургон с зарплатой для рабочих. В результате два человека погибли и еще двадцать получили ранения. В декабре 1910 года трое латышских анархистов — двумя из них были Георг Гардштейн и человек, известный как Петр «Художник», — совершив ограбление и убив трех полицейских, укрылись в доме всего в паре улиц от Уайтчепела. У них имелось оружие, и они были готовы стрелять в любого, кто приблизится к их укрытию. Одним из тех, кто решился это сделать, был Уинстон Черчилль.

Во время этого происшествия, которое позже назвали «Осадой Сидней-стрит», Черчилль, кажется, решил, что называется, выкинуть коленце. Он был отлично знаком с запросами популярной прессы и ее огромной и заинтересованной читательской аудиторией, которая хотела больше слышать о его подвигах и бесшабашных выходках. Особенно, пожалуй, после принятия Закона об иностранцах 1905 года, который впервые переместил фокус на иммиграцию в Британию, одновременно выставив иммигрантов во враждебном свете.

Однако Черчилль приехал на Сидней-стрит вовсе не для борьбы с иммиграцией, а скорее из-за ненависти к коммунизму и анархизму. Его личное появление там в тот день — для многих поступок за гранью абсурда — вполне мог быть точно рассчитанным ответом аристократа на подобные идеологии. Даже сшитая на заказ и явно выделявшаяся одежда — цилиндр, широкое пальто с каракулевым воротником — не слишком походила на обычный наряд министра внутренних дел.

Конечно же, в газете Reynold’s Newspaper был опубликован подробный и яркий репортаж о тех событиях.

Речь явно шла не о жизнях анархистов, которые задыхались в дыму и в итоге сгорели в охватившем дом огне.

Неделю спустя Черчилль участвовал в дознании по делу субъектов под именами Иосиф и Фриц. Вопросы ему задавал господин Годфри. Он, в частности, спрашивал, была ли необходимость для министра внутренних дел физически присутствовать на этой перестрелке. Должен ли он был фактически «возглавлять полицейских» во время операции?

Черчилль на свидетельском месте изо всех сил старался создать у суда впечатление, что он присутствовал там исключительно «ради поддержки» своих людей. Он процитировал пожарного — описав его как «маленького человечка с черными усами», — который обращался к нему за инструкциями, следует ли им приступать к тушению пожара в здании. На основании этого — и других вопросов полиции — Черчилль убедил всех присутствовавших на месте происшествия на Сидней-стрит, что они обеспечены «полицейским прикрытием наивысшего порядка».

«Могу ли я спросить вас, что вы подразумеваете под прикрытием наивысшего порядка? — спросил мистер Годфри. — Вы же не себя имели в виду? Вы говорите не о себе?»

Черчилль, как сообщается, в ответ улыбнулся и сказал: «Я считаю себя наивысшим полицейским органом».

Коллеги и руководство столичной полиции были вне себя от негодования из-за того, что Черчилль, по их мнению, использовал жестокие, кровавые, смертоносные события для привлечения к себе внимания. Однако они не понимали, что личный опыт и знания Черчилля в том, что касалось оружия и ближнего боя, на самом деле могли послужить полицейским практическим подспорьем. Безусловно, цилиндр и трость с серебряным набалдашником министра внутренних дел этому пониманию не способствовали. Однако именно врожденная театральность делала его объектом невольного восхищения для тех, кого обычно отталкивал старомодный ура-патриотизм.

[32]

В 1911 году Черчилль со своим другом Ф. Э. Смитом создали «Другой клуб» — обеденное общество, вдохновленное литературным «Клубом», основанным в конце XVIII века Сэмюэлом Джонсоном и Джошуа Рейнольдсом. Как провозглашали основатели, исполнительный комитет «Другого клуба» будет окутан «непостижимой тайной», а гостями на ужинах станут политики из обеих палат парламента и из всех политических партий и крыльев. В результате на собраниях «Другого клуба» — проходили они в роскошном зале «Пинафор» в отеле «Савой» — часто присутствовали злейшие политические враги Черчилля, в том числе, например, Эндрю Бонар Лоу. По сути, таково было его представление о правильной публичной жизни: яростно обсуждаемые принципы и идеи, личные отношения с умными людьми, поддерживаемые с сердечностью за столом, заставленным множеством блюд, и запиваемые вином и бренди в огромных количествах. Со временем репутация «Другого клуба» крепла; в число его завсегдатаев вошли лорд Китченер (еще один враг Черчилля) и Герберт Уэллс (друг, но время от времени ярый оппонент по дебатам в прессе). Но были в Лондоне и другие, более богемные обеденные общества, в том числе совсем новенькая на тот момент группа «Блумсбери»…

«Он на редкость красноречив», — говорила о Черчилле леди Оттолайн Моррелл. А между тем сам факт встречи этих двоих весьма примечателен: что могло привести Черчилля к богемным застольям группы «Блумсбери»? Леди Оттолайн (урожденная Кавендиш-Бентинк), аристократка, состоявшая в открытом браке, по слухам, стала источником вдохновения для Дэвида Лоуренса, автора скандального произведения «Любовник леди Чаттерлей» — из-за ее романа с молодым каменщиком по прозвищу Тигр. Она была своего рода ядром, вокруг которого вращалась значительная часть эдвардианского общества. Именно благодаря ее страсти к политике, истории и экономике — наряду с любовью к искусству — возник потрясающий социальный водоворот, в который входили такие выдающиеся и разные фигуры, как Томас Стернз Элиот, Дора Кэррингтон, Джон Мейнард Кейнс, Бертран Рассел (по слухам, ее очередной любовник) и Уинстон Черчилль (явно не любовник, даже по слухам).

Она была замужем за Филипом Морреллом, депутатом от Либеральной партии, чьи внебрачные связи привели к рождению нескольких детей на стороне, которых леди Оттолайн принимала и окружала заботой. К 1911 году яркая слава Черчилля — он тогда уже стал первым лордом Адмиралтейства — была для людей вроде четы Моррелл источником искреннего и огромного восхищения. Кроме того, после долгих периодов остракизма в былые годы осталось совсем мало светских обеденных салонов, в которые его не зазывали крайне настойчиво.

По словам биографа леди Оттолайн Миранды Сеймур, первая их встреча с Черчиллем прошла не слишком удачно:

При этом велика вероятность, что именно через леди Оттолайн Черчилль познакомился с новаторскими идеями экономиста Джона Мейнарда Кейнса, о котором мы подробнее поговорим чуть позже.

[33]

Будучи одним из самых заметных писателей Великобритании — хоть и автором романа, который он никому не мог порекомендовать, — Уинстон Черчилль всегда питал огромное уважение к людям с истинным талантом беллетриста. Этот энтузиазм был родом из детства: еще мальчиком он писал восторженные письма Х. Райдеру Хаггарду, автору таких ярких приключенческих романов с имперским флером, как «Копи царя Соломона» и «Она», где опасность неразрывно перемешивалась с восточной экзотикой. Одной из самых интригующих литературных дружеских связей Черчилля была дружба с чрезвычайно популярным писателем и драматургом У. Сомерсетом Моэмом, чьим самым известным произведением сегодня считается роман «Бремя страстей человеческих».

«Однажды я сказал Уинстону Черчиллю: “Если бы я не заикался, я мог бы пойти в политику; с моим талантом к языкам я вполне мог бы стать министром иностранных дел”. Он, взглянув на меня, хмыкнул. Вот я и стал писателем».

Сомерсет Моэм стал не только писателем, но и ненадолго еще и шпионом. Черчилля всегда привлекал шпионаж — он обожал разные коды и шифры. За долгие годы их дружбы именно шпионаж послужил причиной одного случая, когда их цели вступили в явную конфронтацию.

Моэм с Черчиллем были одногодками, и Моэм стал чрезвычайно успешным писателем и драматургом примерно в те же времена, когда Черчилль уверенно рос и креп на поприще политическом. Моэм изобрел современный жанр шпионского романа в том виде, в каком мы его знаем, причем, что примечательно, основываясь на личном опыте.

Моэм был завербован в 1915 году, во время Первой мировой войны, тогда совсем недавно созданной секретной разведывательной службой. В 1917 году его отправили в Россию, где начиналась революция. Благодаря упомянутому выше «таланту к языкам» он путешествовал из Владивостока в Санкт-Петербург, выполняя небольшие шпионские задания. Неизвестно, знал ли его друг Черчилль (они познакомились задолго до начала Первой мировой войны) точные детали тех событий на момент, когда они имели место; к 1917 году Черчилль вышел из состава военного кабинета и не имел доступа к внутренним кругам разведки.

Однако через несколько лет после войны (Черчилль к тому времени вернулся в правительство в качестве канцлера казначейства) Моэм написал серию рассказов с главным героем, шпионом по имени Эшенден. Большинству людей было невдомек, что эти художественные истории на самом деле безжалостно автобиографичны, что Эшенденом был сам Моэм. Черчилль же, конечно, это сразу понял, и подобное нарушение всех правил секретности, судя по всему, привело его в ужас.

Биограф Моэма Тед Морган пишет: «Сборник рассказов об Эшендене, по словам Моэма, “весьма правдивое описание моего опыта в годы войны, когда я был на секретной службе”, не должен был выйти еще десять лет, задерживаемый таинственными боссами [Моэма] из Министерства иностранных дел»; так объясняли издатели книги. По некоторым сведениям, в сборник изначально входил тридцать один рассказ, но, когда Моэм показал его Уинстону Черчиллю в черновом варианте, тот настоял, чтобы четырнадцать из них были изъяты, поскольку считал их публикацию нарушением Закона о государственной тайне».

Когда эти двое встретились впервые — незадолго до Первой мировой войны, — у Черчилля, сразу признавшего огромный интеллект и остроумие Моэма, возникло чувство дружеской настороженности. Вот что писал Морган:

Знал ли Черчилль о скрытой гомосексуальности Моэма? В любом случае это никак не повлияло на их дружбу с Черчиллем, хотя другие общественные деятели того времени ни за что не стали бы связывать себя отношениями, которые могли привести к серьезному скандалу.

У Моэма была вилла на юге Франции, и Черчилль часто там гостил. Есть одна замечательная фотография: 1937 год, они в саду, а вместе с ними их общий друг Герберт Уэллс. В описаниях биографа вечерней жизни писателя находим еще одно косвенное подтверждение их дружеских отношений с Черчиллем — в дополнение к общей любви к роскоши. По словам Теда Моргана, «ужины в восемь были более формальным мероприятием. Моэм одевался на них в бархатный пиджак, черный галстук — и бархатные тапки с инициалами от “Пилз”, подарок Черчилля».

[34]

Это был великий реформатор; человек, который в корне изменил систему госуправления, переведя ее с уровня школьного клуба на уровень истинного профессионализма. Он свято верил в способность государства облегчить страдания бедных. Какое-то время Дэвид Ллойд Джордж мог по праву считать себя политическим наставником Уинстона Черчилля, который был лет на десять моложе его. Безусловно, сорок лет их общения не могут не означать взаимной симпатии. И все же были вопросы, по которым эти две мощнейшие личности никак не могли сойтись. Ллойд Джордж был канцлером казначейства с 1908 по 1915 год. В 1911 году Черчилль занял пост первого лорда Адмиралтейства. И когда горизонт потемнел из-за надвигающейся грозы, их взгляды на грядущее кардинально разошлись…

Не только Марго Асквит считала реакцию Черчилля на начало войны холодной и бессердечной. Дэвид Ллойд Джордж — в 1916 году он станет премьер-министром Великобритании — сказал бывшему коллеге, что у Черчилля напрочь отсутствует сердечное воображение:

[35]

Даже в относительно спокойные времена политической истории премьер-министр Герберт Асквит отличался буйным нравом не меньше Уинстона Черчилля. Если второму неизменно были свойственны грехи гордыни, воинственности и завидной велеречивости, то Асквит «отличился» по-своему: он был известен, во-первых, абсолютно безудержным потреблением алкоголя в любой его форме, а во-вторых — сексуальными приключениями. Его душераздирающий роман с Венецией Стэнли превратил Даунинг-стрит в оранжерею эротического томления. В первые дни войны Асквит — его сын должен был вскоре присоединиться к военно-морской бригаде Черчилля (подробнее об этом ниже) — обсуждал со своей женой Марго изъяны в темпераменте лорда Адмиралтейства.

Дневники Марго Асквит довольно спорны и вряд ли могут считаться максимально правдивым изложением исторических событий. И все же, надо признать, в них весьма точно описаны прискорбные эпизоды странных восторгов Черчилля в моменты, когда холодная тьма Первой мировой войны нависла над страной. После объявления войны Марго обсуждала с мужем недавнее поведение Черчилля. В своем дневнике она воспроизводит тот разговор в форме диалога:

[36]

Среди стремительно нараставшего ужаса огромных смертоносных полей сражений — и всех отвратительных новых способов умерщвления людьми себе подобных — встречались изобретения, которые изменили саму природу войны и по сей день присутствуют в военных конфликтах. Не будет большим преувеличением сказать, что Черчилль может претендовать на некоторые заслуги в изобретении танка. Отчасти на размышления о том, каким может быть транспортное средство данного типа, Черчилля навел его собственный бельгийский опыт, в частности поездки с офицером по имени Чарльз Самсон на автомобилях с импровизированной броней и стрелявших из-за брони.

В этом же направлении думал еще один молодой офицер, Томас Хетерингтон, который однажды за обедом описал Черчиллю транспортное средство огромных размеров, способное переезжать через окопы. Время от времени появлялись и различные прототипы — однако производство не начиналось. А в 1915 году был построен «Малыш Вилли», первый полностью функциональный танк, на основе которого разрабатывались все остальные. Однако другу Черчилля и завсегдатаю «Другого клуба» Герберту Уэллсу это очень не нравилось, ведь изначально идея была его. Хоть он и охотно отдавал Черчиллю главную заслугу запуска этих монстров в действие…

Так Герберт Уэллс писал о войне в своих мемуарах. Черчилль всегда был ярым поклонником творчества Уэллса. Он отмечал: «Я читаю все, что вы пишете». Это отношение зародилось еще после выхода фантастического романа «Машина времени» (1895), который восхитил Черчилля не только творческой фантазией автора, но и глубокой «философией». Уэллс в самом начале XX века писал Черчиллю, что такие важные люди, как он, обитатели больших домов, по его мнению, вряд ли способны оценить поступь грядущей научной революции. «Мне было бы очень интересно с вами познакомиться. Вы представляетесь мне чрезвычайно любопытной и ужасающей личностью. Я убежден, что в ближайшие несколько лет нас ждут крупные сдвиги и новые разломы, и мне временами кажется, что вы предрасположены к Старой игре».

В этом Уэллс был одновременно прав и неправ. Отчасти игра Черчилля была совершенно новой, хотя его сопротивление некоторым нововведениям — таким, например, как большевизм — оставалось непоколебимым. Со временем между Уэллсом и Черчиллем завяжется крепкая литературная дружба, порой довольно язвительного толка.

Например, после поездки в 1920 году в революционную Россию, где он встретился с Лениным, писатель рассыпался похвалами в адрес главного русского революционера. Черчилль тогда воспользовался для своих саркастических атак услугами газеты Daily Express. «Тому, кто [как Уэллс] написал историю мира от туманности до Третьего интернационала и историю человечества от протоплазмы до лорда Биркенхеда примерно за двенадцать месяцев, наверное, не составит особого труда стать экспертом по внутренней ситуации в России после четырнадцатидневного визита».

Уэллс поспешил ответить еще более резко. Черчиллю, по его словам, должно быть, показалось «наглостью, что обычный человек, такой как я, рискует высказывать собственные суждения по вопросам государственного управления… Но Черчилль не просто изображает государственного деятеля; его таким принимают. Он — кровоточащая язва в нашем правительстве… Он затуманил свое видение человеческой кровью, и в том, чему он потворствует, замешаны мы все».

Впрочем, вскоре после этого шокирующего обмена «любезностями» они снова начали общаться и вполне дружески встречались на отдыхе на юге Франции и в пестром великолепии садов Чартвелл-хауса.

[37]

Когда в 1914 году в начале войны встал вопрос о защите от вторжения немецких войск бельгийского порта Антверпен, Черчилль — который возглавлял тогда Адмиралтейство — увидел возможность использовать тысячи военно-морских резервистов не на волнах Северного моря, а на суше. Эта сила стала Королевской военно-морской дивизией, и одна из ее главных целей заключалась в том, чтобы остановить немцев, приближавшихся к Кале и угрожавших вторжением в Британию (сюжетная линия многих романов ужасов эдвардианской эпохи). Черчилль сам участвовал в проверке Военно-морской дивизии, надев для этого случая почетный наряд старшего брата Тринити-хауса — военно-морскую фуражку и бушлат. Позже он снова облачился в свое широкое пальто с каракулевым воротником и, с толстой сигарой во рту, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, разъезжал в автомобиле с открытым верхом. За несколько дней было убито более двух тысяч человек — многие из импровизированной дивизии Черчилля. И те, кто не доверял ему, увидели в этом свидетельство его катастрофической ошибки. Но он, не испугавшись, продолжил реализовывать еще более амбициозные военные планы, к которым готовился один уже известный военный поэт.

В первые недели 1915 года он сам тонул в «грязи, дожде и урагане» — только не на полях сражений Франции, а на открытых всем ветрам пустошах Дорсета. Будучи втянутым в круг Черчилля, этот поэт-красавец, чей прекрасный образ многих приводил в восторг, вернулся в Британию и с головой погрузился в подготовку к более мрачным пейзажам. Ранее Руперт Брук служил во флоте у побережья Бельгии и в Антверпене и написал сонеты, которые стали прообразом его эпитафий.

Военные сонеты Брука принесли ему мрачную славу. Это было новое ощущение морального статуса для парня двадцати семи лет от роду, чьи стихи (в том числе «Старый дом священника, Грантчестер») еще раньше указывали на исчезновение мира. В отличие от замыкавшего серию из его пяти военных сонетов «Солдата», первое стихотворение, «Мир», явно перекликается с довольно странным счастливым возбуждением, которое демонстрировал в самом начале войны Уинстон Черчилль.

Тут вам и великая честь, тут и ощущение войны как очищения, и упоминание о смерти как «худшем друге и враге». Разве мог Черчилль отказаться от идеи общения с воином, смотревшим в глаза смерти со столь удивительными эмоциями?

Брук являл собой любопытнейший идеал посреди кровожадности и насилия, и лондонское общество чтило и обожало поэта, в том числе и Черчилль. В начале 1915 года, перед отбытием на роковую Дарданелльскую операцию, которая должна была вскоре начаться, Брук находился в Лондоне; он болел гриппом и оставался на попечении секретаря Черчилля Эдди Марша. В честь Брука устроили грандиозный ужин в Адмиралтействе, но мероприятие не пошло на пользу его здоровью. И тогда, как пишет его биограф Найджел Джонс, Асквиты «предложили присмотреть за ним на Даунинг-стрит, 10».

Далее последовало способствовавшее выздоровлению Брука пребывание на побережье Кента, а по возвращении в столицу 14 февраля 1915 года он получил от Эдди Марша еще одно приглашение на ужин в Адмиралтействе. Маршу пришлось в тот вечер уйти немного раньше, но Черчилль и Брук разговаривали до глубокой ночи. По словам Джонса, «Брук сказал Черчиллю, что не рассчитывает пережить грядущую экспедицию». Черчилль не хотел этого даже слышать, он заявил поэту, что свято верит во флот, готовый начать штурм турецких фортов на Дарданеллах. Позже Брук признался их общему другу: «Он был довольно грустен из-за России, которая, как он выразился, “обожжет лапы”… но очень верил в военно-морской флот и в нашу часть Европы».

Потом Брук вернулся в Королевскую военно-морскую дивизию в Дорсете, а чуть позже Черчилль приехал туда для проверки. В тот день пустошь заливали проливные дожди сродни буре из «Короля Лира». Брук писал Вайолет Асквит: «Мы спешили на импровизированное представление, прыгая по рекам воды и болотам. Все было похоже на сон. В какой-то момент я со своим взводом вылез из грязи и оказался под колесами какой-то машины, в куче мусора. В машине были двое пассажиров, которые вели себя как дети; они прыгали, хлопали в ладоши, пронзительно кричали и указывали на нас. Присмотревшись, я увидел, что это Эдди [Марш] и Клемми (Клементина Черчилль. — С. М.). Ходят слухи, что Уинстон “весьма доволен” и впечатлен нашим превосходством над другими бригадами и тем, что мы выступим как бригада. Это дает нам больше шансов на выживание».

Несколько недель спустя Брук воевал уже в составе британского Средиземноморского экспедиционного корпуса. В Египте он получил пулевое ранение, но умер поэт не от этого, а от сепсиса. Случилось это в апреле 1915 года. Черчилль написал для The Times некролог, насквозь пропитанный осенне-золотой болью:

Присутствующий в этом явный избыток эмоций — чувствуется едва ли не странная зависть к воину и его смерти, возведенная в ранг мифологии, — может показаться неуместным, однако Черчилль на протяжении всей своей жизни не раз плакал, и очень искренне. Среди ужасов массовой бойни Первой мировой войны Брук и его уход из жизни действительно могли казаться ему очищением, прославлением в духе Троила[39] или Зигфрида[40], а не очередной жертвой из многих миллионов.

Скоро Черчилль сам — изгнанный из внутреннего военного кабинета после катастрофической Дарданелльской военно-морской кампании и столь же ужасного кровопролития при высадке войск в Галлиполи — будет искать искупления в этих ледяных, убогих лабиринтах смерти. После кошмарной кампании 1915 года терпение окружавших его людей и их желание пробиваться к Константинополю исчерпались, и Черчилль, судя по всему, предложил себя в качестве чего-то вроде жертвенного искупления.

[41]

Несмотря на горечь в оценках Уинстона Черчилля, одним из людей, наблюдавших за ним в 1915 году самым внимательным и объективным взглядом, была жена премьер-министра Герберта Генри Асквита. Сначала Антверпен; теперь на Черчилля во многом возложили вину за страшные потери в Дарданелльской кампании. Он взвалил на себя это бремя позора, хотя был лишь частью Кабинета министров, который коллективно, да еще и вместе с военными, согласовал это предприятие. Но ей предстояло наблюдать, как он перенесет и еще более суровое испытание.

«Уинстон был великолепен», — писала обычно скептически настроенная к нему Марго Асквит. Вероятно, настолько, насколько может быть великолепен мужчина средних лет, которому предстоит лицом к лицу встретиться с врагом на полях массового уничтожения. Черчиллю был почти сорок один год — гораздо старше среднего новобранца, отправлявшегося на бойню во Франции.

Накануне отъезда Уинстона в холодные окопы леди Гвендолин Черчилль — невестка Черчилля, близкие звали ее Гуни — устроила у себя дома в Южном Кенсингтоне званый обед. На нем присутствовала жена Черчилля Клементина, его близкая подруга Вайолет Асквит и менее близкая подруга, мачеха Вайолет Марго, которая и описала это событие в своем дневнике. Она рассказала, как они «прощались с Уинстоном. На следующий день он отбывал в свой полк во Франции. Мне было так грустно за Клемми — бедняжка, такая одинокая; муж потерял свое положение в правительстве, да еще вот-вот подвергнется смертельной опасности. Сердце мое разрывалось от сочувствия к ней… Уинстон был великолепен — веселый, разговорчивый и интересный, — да и Клемми держалась храбро, но никто, кроме Уинстона, не вносил никакого вклада в общее веселье».

После смещения с высокого поста, пребывание на котором было частью его сути, Черчилль, кажется, зациклился на некой форме мученичества; его решение надеть военную форму шло изнутри. Он хотел командовать людьми и вести их за собой. Он жаждал находиться среди них.

Звание подполковника считалось достаточным для того, чтобы он мог вернуться к тяготам военной службы. Его воображение, должно быть, по-прежнему было полно романтических представлений XIX века о героизме отдельного воина и мужественных ратных подвигах. Но он, безусловно, также отлично знал, что теперь смерть поставлена на конвейер, и ее, всем без разбора и без исключений, несут механизированное оружие и разъедающий плоть газ.

Время в окопах в Плогстерте было отбыто с привычной — хотя, возможно, на этот раз и неуместной — беззаботностью. Кажется, что куда больше, чем подвижный заградительный огонь и перспектива получить пулю в голову, Черчилля волновали такие вопросы, как доступность алкоголя (и как ее обеспечить), а также поставка Клементиной в нужном количестве сардин и сочной говядины (потому что стандартный армейский рацион с сухим и безвкусным мясом явно не соответствовал тому, к чему он привык). Но это не значит, что Черчилль не вел себя храбро. Он искренне стремился вдохновлять своих людей и, по общему мнению, весьма в этом преуспевал. «Война — это игра, в которую играют с улыбкой, — говорил он своим офицерам. — Не можете улыбаться — ухмыляйтесь. Не можете ухмыляться — просто не показывайтесь солдатам, пока не сможете».

Смерть буквально ходила рядом. Однажды Черчилль вышел из блиндажа выкурить сигару, и через несколько мгновений блиндаж вдребезги разнесло снарядом. В другой раз он заблудился на нейтральной полосе, где пули летели со всех сторон. Он порой подбирался к немецким позициям так близко, что слышал голоса вражеских солдат. Но он использовал время, проведенное на полях сражения, для анализа, почему все пошло не так и как война превратилась в такую грязную бойню. Черчилль оценивал систему подчинения в армии — баланс между высшей военной властью, — а также требования и желания политиков. Потом несколько батальонов объединили — примерно через полгода после начала его активного участия в военных действиях, — и действующему члену парламента (на тот момент от округа Данди, который он представлял начиная с 1908 года) пришло время вернуться в Лондон, на руины его политической жизни.

Черчилль все еще был отстранен от военного кабинета, но новый премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж постепенно восстанавливал его роль и положение. Грядущий мир — а для многих регионов, от России до Ближнего Востока, совсем не мир, а лишь дальнейшее насилие и новые смерти, — станет проверкой для нового опыта и суждений Черчилля.

Между тем в разгар самой отвратительной из всех войн, уже по возвращении в Британию, случались в жизни Черчилля и неожиданные более светлые, легкие моменты. Круг его общения вскоре расширился, и в очень неожиданном направлении.

[42]

За несколько лет до того, как Ноэл Кауард обаял лондонцев — как из высших, так и из низших слоев — своей остроумной и острой драматургией, видное место в лондонском музыкальном театре, а позже на экранах кинотеатров занимала еще более яркая фигура. Айвор Новелло (урожденный Дэвид Айвор Дэвис) был парнем из Кардиффа с развитым слухом к сложной гармонии. К двадцати одному году он написал ставшую чрезвычайно популярной военную песню Keep the Home Fires Burning («Поддерживай огонь в доме»). В 1916 году Новелло присоединился к британскому прототипу ВВС… и, хотя оказался на редкость неудачливым пилотом, высшее общество принимало его с распростертыми объятиями…

Черчиллю Айвора Новелло представил все тот же Эдди Марш. Новелло и Марш были близкими друзьями. Биограф Новелло Джеймс Хардинг писал об этом так:

Есть еще одна, маловероятная, история о Черчилле и Новелло, которую приписывают Сомерсету Моэму. Хардинг описывал ее так:

[44]

Черчилль действительно нашел в войне и ее горьких последствиях некую форму искупления. После того как Ллойд Джордж вернул его в правительство, его власть и влияние вновь начали расти. В послевоенное время он занимал пост государственного секретаря по делам авиации (контролировал зарождающиеся ВВС Великобритании), оставаясь также госсекретарем по военным делам.

После революции в России Черчилль был преисполнен решимости задушить коммунизм «в колыбели». Он считал большевизм идеологией, угрожавшей опрокинуть основы человеческой цивилизации.

В личной жизни Черчилля царило полное согласие. К 1920 году у них с Клементиной было трое детей: Диана, 1909 года рождения; единственный сын Рэндольф, родившийся в 1911 году и избалованный отцом с момента рождения, и Сара (родилась в 1914 году). Четвертый ребенок, малышка Мэриголд, появилась на свет в 1918 году, но вскоре умерла. Довоенный мир безмятежных уик-эндов, наполненных живописью и огромным количеством выпивки для отца семейства, был с трудом восстановлен, но образы братьев по оружию, потерянных на полях сражений, никогда не перестанут преследовать Черчилля.

«[Он] мог сидеть неподвижно минуты три максимум, после чего начинал ерзать», — писала его двоюродная сестра, скульптор Клэр Шеридан, которая изо всех сил пыталась заставить Черчилля позировать себе. В искусстве они были родственными душами; в политике же — совершенно разными вселенными. Клэр, например, с искренним восхищением наблюдала за историческими событиями, охватившими Санкт-Петербург и Москву.

Мог ли революционный пожар, пожиравший Россию и ее правящий класс, распространиться по всей Европе? После Первой мировой войны серьезные беспорядки начались на улицах городов Германии: немецкие коммунисты организовали собственную революцию против солдат из добровольческих корпусов. А Россию с 1918 по 1921 год буквально заливало кровью страшнейшей Гражданской войны. Ленин и Троцкий стремились зацементировать коммунистический порядок; «белые» старались уничтожить эту зарождающуюся автократию. Уинстон Черчилль относился к тем британцам, которые решительно выступали за помощь «белым». Но его двоюродная сестра Клэр — дочь сестры матери Черчилля — придерживалась противоположной точки зрения.

Клэр нередко называли «проблемной», однако тут стоит учитывать, что эта женщина пережила страшную трагедию. Ее дочка Элизабет умерла еще ребенком в 1914 году. Клэр была молодой вдовой: ее муж Уилфред погиб на войне. Как и многие жители Британии и Европы, после тех страшных событий женщина в какой-то момент обнаружила, что все ее жизненные ориентиры перевернулись с ног на голову. Может, из-за этого у нее выработался позитивный взгляд на новый мир, который, судя по всему, намеревался построить Ленин?

Отношения Клэр со знаменитым кузеном были теплыми и всепрощающими, во всяком случае до конца 1920 года, когда она отправилась в Советский Союз. В своих мемуарах она вспоминает короткую беседу с Черчиллем и еще одним двоюродным братом, имевшую место недалеко от Ричмонда-на-Темзе, описывая происходившее в форме творческого отступления:

Эти сложности были, скорее, меланхолического характера, но вскоре после того случая у Черчилля случилась вспышка гнева и недоверия к кузине. В том году в Британию прибыла «российская торговая делегация» (что почти всегда означало прикрытие для шпионажа и подрывной деятельности), ее участники пригласили Шеридан с ее талантом скульптора в Москву. И вот, в самый разгар Гражданской войны, Клэр оказалась в Кремле и лепила бюсты Ленина и Троцкого.

Поговаривали, что с Троцким у нее был роман. В любом случае Шеридан всем сердцем поддерживала новое общество большевизма и по возвращении в Англию обнаружила, что стала излюбленным скандальным персонажем колонки светской хроники в газетах — объектом одновременно насмешек и холодного презрения. Недавно созданная служба внутренней разведки МИ-5 сочла, что Шеридан заслуживает специального досье и постоянного наблюдения.

Нелегкой задачей оказалось и восстановление отношений с разъяренным кузеном, но она была настойчива, а он от природы не умел долго сердиться. Примерно через полгода Шеридан (чувствуя себя изгоем, чуть позже она уехала в США) написала Черчиллю обиженное письмо, на которое он ответил так: «Моя дорогая Клэр, не думаю, что у тебя есть справедливые основания для упреков. Ты же не спрашивала моего совета, когда собиралась ехать туда [в Россию], и я не знал, что тебе нужен мой совет по возвращении. В любом случае для меня было почти немыслимо заставить себя встретиться с тобой вскоре после того, как ты побывала в обществе людей, которых я считаю страшными преступниками. Я все равно не мог бы сказать тебе ничего приятного и решил, что стоит помолчать до лучших времен».

Отчасти лучшие времена действительно настали: в дальнейшем они возобновили старую дружбу (чему явно поспособствовало то, что Шеридан отказалась от своей любви к большевизму), а с началом Второй мировой войны снова стали достаточно близки для того, чтобы Клэр опять могла лепить его с натуры.

[45]

«В воскресенье я повела детей на могилу Мэриголд, — писала мать Мэриголд, Клементина, — и стоило нам преклонить колени вокруг могилы, как, вы не поверите, маленькая белая бабочка прилетела и села на цветы, растущие вокруг нее».

Горе родителя, потерявшего дитя, невозможно измерить. Присутствовать на похоронах собственного ребенка — боль, которую трудно представить. Своего первенца, дочь Диану, Клементина родила в 1909 году; затем, в 1911-м, родился Рэндольф; за ним, в 1914 году, Сара; а в 1918 году Мэриголд, которую Черчилль и Клементина любовно называли Дакадилли.

В два года у девочки начался кашель, который никак не проходил. В августе 1921 года малышку с братом, сестрами и их няней-француженкой мадемуазель Роуз отправили дышать свежим воздухом на курорт Бродстерс в Кенте. Клементина тем временем поехала играть в теннис в Чешир, в Итон-холл, дом герцога Вестминстерского. Черчилль остался в Лондоне.

В Бродстерсе инфекция Мэриголд внезапно обострилась. Начался сепсис, а у няни не хватило опыта, чтобы вовремя увидеть опасность. У девочки очень болело горло, и в конце концов няня сообщила родителям о болезни дочери. Клементина и Черчилль помчались в Бродстерс и вызвали доктора. К сожалению, это были времена, когда еще не придумали антибиотики.

Они оба находились у постели своей двухлетней дочери, когда та отошла в лучший мир. Через три дня малышку похоронили на кладбище Кенсал-Грин на северо-западе Лондона. Надпись на надгробии вырубил известный скульптор и гравер Эрик Гилл.

Последствием утраты такого масштаба часто становится уход в себя. Черчилль почти сразу после похорон отправился в Шотландию по политическим делам. Его не было с семьей в то первое воскресенье, когда Клементина повела Диану, Рэндольфа и Сару на могилу сестры. Черчилль, обычно не сдерживавший своих эмоций, на этот раз, казалось, мог противостоять своему горю только издалека, постоянно чем-нибудь себя занимая. Он, конечно, написал Клементине из Шотландии, но смог вымучить только мимолетное упоминание о трагедии: «Увы, я все еще испытываю боль из-за Дакадилли».

Год спустя Клементина родила Мэри. Позже та скажет: «Возможно, я была для родителей ребенком-утешением».

[46]

По словам биографа сэра Эдвина Лютьенса, Кристофера Хасси, этот знаменитый архитектор — завсегдатай «Другого клуба» Черчилля и автор, среди прочего, кенотафа в Уайтхолле[47] и церкви Святого Иуды в пригороде Лондона Хэмпстед-Гарден — в 1921 году «сделал не один рисунок для Уинстона Черчилля, чтобы объяснить, как создавать наброски и передавать формы». В числе своих безотказных приемов архитектор «показал [Черчиллю], как можно две вытянутые петли превратить либо лодку, либо поля шляпы; а три овала — в силуэт лошади».

Кто-то может счесть эти первые шаги в живописи смешными, но после войны Черчилль относился к занятиям искусством серьезно и страстно. Его неуклонно улучшавшаяся техника всегда отличалась большой чувствительностью к цвету, благодаря чему — если расширить одну из блестящих шуток Мела Брукса из фильма «Продюсеры»[48] — в эстетическом плане он, безусловно, превосходил акварелиста Гитлера. Например, картину Черчилля «Зимнее солнце, Чартвелл-хаус» — симфонию насыщенной охры и апельсинового и жемчужного цветов — можно охарактеризовать по жанру и как импрессионизм, и как экспрессионизм.

После Второй мировой войны Черчилль отправил свои работы на Летнюю выставку в Королевской академии — под псевдонимом «Дэвид Винтер», чтобы избежать обвинений в фаворитизме. Их отобрали для экспозиции. Как и в других сферах жизни, Черчилль был готов учиться и добиваться большего.

[49]

Линии, которые державы-победительницы провели когда-то на картах пустынь Ближнего Востока, продолжали вызывать там потрясения. В результате войны могущественная Османская империя распалась, обратившись в прах. Черчилль — теперь на посту в Министерстве по делам колоний — был среди политиков, которые яростно боролись за то, чтобы британское влияние и власть в странах от Ирака до Палестины и Египта не ослабевали.

С гипнотически харизматичным Т. Э. Лоуренсом — известным как Лоуренс Аравийский, — который сражался с османами во времена Арабского восстания под предводительством эмира Фейсала, Черчилль познакомился раньше. Лоуренс одевался полностью на арабский манер: для него, как и для Черчилля, внешний вид был чрезвычайно важен. К 1921 году Черчилль убедил Лоуренса помочь Министерству по делам колоний и ему самому попытаться собрать воедино осколки этих древних земель, что прежде всего подразумевало формирование Иорданского королевства и укрепление британского мандата в Палестине.

«Вы помните ту поездку на верблюде в Гизе, — писал Лоуренс Черчиллю в ходе довольно необычного взаимного обмена восхищениями, — когда вы измотали всех сопровождающих, кроме меня, но я тут вне конкуренции!» Этот образ — Черчилля — героя пустынь, почти такого же (хоть и не совсем), как этот молодой идеалист в арабских одеяниях и с горящими глазами, — явно несет в себе колониальный флер. Мог ли Черчилль не питать симпатии к человеку, чья жажда славы была даже больше, чем его собственная? Более того, к человеку, который так восхищался им, Черчиллем?

Стоит отметить, что некоторые строки из книги Лоуренса «Семь столпов мудрости»[50], в которой он рассказывает о своем опыте во времена Арабского восстания, до сих пор сохраняют актуальность. «Господин Уинстон Черчилль, которому наш измученный Кабинет министров поручил урегулирование ситуации на Ближнем Востоке, через несколько недель на своей конференции в Каире распутал весь клубок, найдя решения, выполняющие (я думаю) наши обещания по букве и духу (где вообще доступно человеку) и без какого-либо ущерба для интересов нашей Империи или каких-либо других заинтересованных народов».

В 1922 году Черчилль отдал приказ о воздушной бомбардировке арабов и курдов для подавления их ожесточенных протестов. Но даже теперь, сто лет спустя, очевидно, что эта «решительность» не устранила проблемы региона.

Как бы там ни было, даже когда Лоуренс решил отойти от своих обязанностей, связанных с Ближним Востоком, — теперь он зациклился на воздухоплавании и мечтал стать пилотом, — он постарался не ранить чувства Черчилля, чтобы его старший товарищ, не дай бог, не начал думать о нем хуже. Он писал одному из друзей: «Если мы сумеем с честью решить вопрос с ближневосточными мандатами, то только благодаря мосту, наведенному Уинстоном. Храбрости у него хватит на шестерых. Он добродушен, проницателен, уверен в себе и внимателен настолько, насколько может быть государственный деятель. Я неоднократно видел, как он переставал вести себя как чиновник и вместо этого поступал исключительно по совести».

В прошении об отставке со своей полуофициальной государственной должности в ноябре 1922 года — происходило это в очень неспокойный момент, когда правительство ушло в отставку, и Черчилль потерял место в парламенте от округа Данди, — Лоуренс хвалит Черчилля на разные голоса:

Они остались друзьями. В 1922 году Черчилль купил вожделенный Чартвелл-хаус в Кенте; Лоуренс был там частым гостем. По воспоминаниям многих, из всех гостей только он мог перебивать Черчилля и доминировать в беседе. Но Лоуренс использовал проверенный прием: он приезжал в Чартвелл-хаус на рычащем мотоцикле, поднимался наверх, переодевался и выходил к ужину в развевающихся восточных одеждах. Смерть Лоуренса в 1935 году в результате несчастного случая на дороге потрясла его старшего друга до глубины души. На похоронах необыкновенный ораторский дар Черчилля проявился во всем его блеске.

[51]

Изгнанному избирателями из «джутового» города Данди и с болью взирающему на перспективы расползания социализма по всей Британии Черчиллю нужно было вернуть себе место в парламенте. Перед лицом подъема Лейбористской партии пришло время осторожного разворота к тори, которых он так резко отверг двумя десятилетиями ранее.

У него возникла идея, что он мог бы выступить в качестве кандидата-«конституционалиста» — условно независимого, но очень тесно связанного с Консервативной партией. Избирательный округ города Эппинг — лесные угодья к востоку от Лондона в границах графства Эссекс — отчасти казался для этого идеальным. На местном уровне нашлись консерваторы, которые сразу восстали против этой идеи Черчилля: вовсе не из-за его идеологической позиции, а потому что в новую эпоху после Первой мировой войны было бы, безусловно, уместнее выдвинуть депутата-консерватора из более скромного социального класса, рабочего, который понимал бы желания и устремления своих коллег. Он, без сомнений, лучше соответствовал бы этому новому миру, чем богатый аристократ. Но уважаемые члены Консервативной ассоциации считали иначе.

Из газеты Essex Newsman: в колонке сплетен под названием «Рефлексии рефлекса», опубликованной в субботу, 27 сентября 1924 года, сначала в легкой форме обсуждались различные острые местные темы, а далее внимание читателя подводили к идее Уинстона Черчилля как члена парламента от Эссекса.

На октябрьских выборах 1924 года этот потенциальный кандидат стал новым депутатом, победив, надо признать, с минимальным перевесом. С того дня Черчилль на протяжении сорока лет (он ушел в отставку всего за год до собственной смерти) оставался депутатом с постоянно растущим большинством в округе, который постепенно расширился на Вудфорд, Уонстед, Олдерсбрук и другие новые богатые пригороды Лондона. Он стал частым гостем местных школ, общественных собраний и скромных баров.

[52]

Сегодня имя Барбары Картленд чаще всего ассоциируется со страстными, но целомудренными любовными романами. Однако в свое время Дама-командор Барбара Картленд, родившаяся в Бирмингеме, была настоящим торнадо на общественной сцене. Писательство, как и ремесло репортера, были у нее в крови; ее сферой стал сверкающий калейдоскоп высшего общества. До написания романов (за свою жизнь она создала 723 произведения; по самым скромным подсчетам, было продано в общей сложности около 750 миллионов экземпляров ее книг — вот уж поистине «золотой» век литературы!) она работала в ряде светских журналов, а также писала для чрезвычайно популярной тогда газеты Daily Express. Ее главный талант в том, что она всегда отлично знала своих читателей и их желания. Тот факт, что она родилась не в знатной семье — Барбара скорее относилась к верхней прослойке среднего класса, — обеспечивал ей дистанцию, необходимую для правильного восприятия абсурдности этого социального мира. В середине 1920-х одним из главных источников восхищения для нее был Уинстон Черчилль — и вполне заслуженно.

«Как всегда, когда Уинстон против чего-то выступал, он был чрезвычайно красноречив, защищая себя, — писала Барбара Картленд о его изгнании из округа Данди (и о принятии впоследствии округом Эппинга). — Он не был побежден, он был непобедим; и все же ему, наверное, очень обидно осознавать, что его блестящие способности недооценены, его политическая хватка не имеет большой поддержки внутри страны… он был выбран потенциальным кандидатом от сельского избирательного округа Западного Эссекса, подразделения Эппинга. Он рассказывал нам об этом, превознося добродетели этого места как в высшей степени для него желательного. Говорил, что именно такой народ он хотел бы представлять и что эти люди хотят, чтобы он был их представителем».

Его уверенность в своих избирателях, хоть и не совсем напрасная, явно была на тот момент слишком оптимистичной: шли выступления лично против него в Чигвелле, которые начинались неопределенно и становились все более неопределенными по мере наступления «диких» 1930-х. Но Барбару Картленд переполнял энтузиазм.

«Один из фактов об Уинстоне Черчилле, который я узнала: этот человек обладает удивительной способностью максимально концентрироваться на своем занятии, полностью исключая все остальное, — писала она в автобиографии. — Он ставил мольберт в саду в Черкли и писал кусты и заросли на террасе, изображая их в довольно странной, как по мне, гамме».

Самой интересной для нас деталью тут будет не вортицизм[53] живописца Черчилля, а тот косвенно засвидетельствованный факт, что и он, и Барбара Картленд в одно и то же время проводили уик-энд в Суррее, в поместье владельца газеты лорда Бивербрука. Дружба Черчилля и Бивербрука завязалась в годы Первой мировой войны, а в начале 1920-х они вместе отправились через Ла-Манш на курорт в Довиле играть в азартные игры. Бивербрук, стоявший у руля Daily Express, обладал в Британии исключительной властью. Их отношения с Черчиллем укрепились во времена междуцарствия, в промежутке от одной ужасной войны до другой, пока небеса постепенно снова затягивало темными тучами.

Картленд-репортер внимательно наблюдала за Черчиллем у мольберта. «Когда он писал, он, казалось, ни о чем другом не думал; казалось, он вообще не слышит, что вокруг него происходит».

Дама-командор Барбара вспоминала грандиозный костюмированный бал, который устраивали лорд и леди Рибблсдейл и который, как выразился бы Ноэл Кауард, «увидел былое величие высшего общества». Одна аристократка нарядилась маленьким лордом Фаунтлероем[54], а две другие девушки из очень хороших семей, надев на себя всякое тряпье и намазав лица сажей, изображали «уличных арабчат». «Там была Розмари Эднам в роли Ловкого Плута». Джеральд Бернерс реализовал возмутительное желание явиться на бал в образе медсестры — героини Первой мировой Эдит Кэвелл, казненной немцами. Там присутствовал и Уинстон Черчилль. И разве мог он нарядиться во что-то другое, нежели широкая тога императора Нерона?

Несколькими годами позже Барбару Картленд с Черчиллем связали узы, если можно так выразиться, более семейного характера: ее младший брат Рональд Картленд, молодой депутат-консерватор от партии Кингс-Нортона начиная с 1935 года, активно поддерживавший Черчилля в его протесте против политики умиротворения Гитлера, погиб в мае 1940 года, в самом начале войны, в битве за Дюнкерк. Черчилль, который, по словам очевидцев, «обожал его», произнес трогательную речь.

Кроме того, в середине 1920-х Черчилль вступил в запретную область, сочетавшую абстрактность математики и графики с бесконечной чередой последствий мириад событий в реальной жизни. Заняв в 1924 году пост канцлера казначейства, он оказался на пороге стремительного научного прогресса. Это был также период бурной экономической неопределенности глобального уровня.

[55]

Среди своих многочисленных вопиющих недостатков — империализм на грани идеи превосходства белой расы, безудержная воинственность и т. д. — Уинстон Черчилль обладал одной безусловной последовательной добродетелью: он всегда максимально внимательно прислушивался к своим наиболее рассудительным и вдумчивым критикам. Более того, он, судя по всему, крайне редко воспринимал оппозицию к своим идеям на личный счет. В 1925 году он был канцлером, а учитывая, что экономика Европы и США после войны все еще была хрупка, он отчаянно нуждался в хороших советах в этой сфере. Находясь под беспрецедентным давлением со стороны США и бомбардируемый их непрекращающимися требованиями погасить военные долги, Черчилль руководствовался собственными инстинктами. Экономисту, который наиболее яростно сопротивлялся этим инстинктам, в последующие годы суждено было стать его ценным коллегой.

«Политики, у которых есть уши, но нет глаз, не воспринимают доводы до тех пор, пока те не отразятся на них эхом, долетевшим от широких народных масс», — писал экономист-новатор Джон Мейнард Кейнс. При этом он, вполне возможно, имел в виду именно Черчилля, впоследствии своего близкого друга и приятного застольного собеседника.

В 1925 году премьер-министром Великобритании был Стэнли Болдуин, а канцлером — Уинстон Черчилль. По мнению Кейнса, понимание Черчиллем экономики можно было охарактеризовать как «полное отсутствие интуитивного суждения». Более чем вероятно, Черчилль с сожалением с этой оценкой соглашался. Между тем это поле битвы было далеко не академическим: мир все еще страдал от глубочайших последствий и потрясений недавней войны. Бедность была явлением ужасающим и повсеместным, а социальное обеспечение в Британии оставляло желать лучшего: если житель северного крупного промышленного города мужского пола терял работу, ему и его семье грозили голод, холод и нищета. А если закрывались хлопчатобумажная фабрика или завод, нищета распространялась по целым городам и общинам.

Решения, принимаемые в клубах сигарного дыма на собраниях в Уайтхолле и Банке Англии, непосредственно влияли на судьбы трудящихся. Роль же их самих во всем этом была ничтожна. Ошибки в расчетах или непонимание экономических сил могли обречь на страшные страдания бесчисленное множество британцев.

Немного необычно, что Черчилля — который часто описывал свои проблемы с математикой как «мир Алисы в Стране чудес», где на входе стоит «квадратное уравнение», — назначили на пост канцлера казначейства, и он впитывал в себя изысканно обернутые сложности экономических теорий Кейнса.

Пути Черчилля и Кейнса — он преподавал философию — много раз пересекались еще до 1920-х. Считается, что одним из частых посредников в их общении была леди Оттолайн Моррелл, салоны которой Кейнс регулярно посещал. Экономист, как и Черчилль, поддерживал тесные связи с четой Асквитов.

После Первой мировой войны Кейнс выступил с громким осуждением условий Версальского договора, издав его в виде брошюры. Он позаботился о том, чтобы один экземпляр отправили Черчиллю, поскольку по этому вопросу они были единомышленниками.

В начале 1920-х Кейнс мрачно размышлял о возврате к «золотому стандарту» — системе, при которой национальная валюта привязана к буквальному количеству золота в обращении у собственной нации. Как во всех финансовых вопросах, цель этого механизма заключается в обеспечении стабильности — в данном случае обменных курсов и темпов инфляции. Британия отказалась от «золотого стандарта» в начале Первой мировой войны: в разгар бедствия такого масштаба поддерживать его было невозможно. Поможет ли возврат к этой системе успокоить бурлящие экономические воды в мирное время? Кейнс был категорическим противником этой идеи. Он считал «золотой стандарт» «варварским пережитком».

Однако страх перед инфляцией — и перед ее кошмарными побочными эффектами — был отнюдь не абстрактным. Веймарская Германия в начале 1920-х сильно страдала от гиперинфляции, и это стало новым ударом нищеты по народу, ранее повергнутому в прах военным поражением. Ландшафт Британии на этом этапе был окутан густыми клубами промышленного смога. Это была индустриальная нация, державшаяся на угле, который добывала из-под земли многочисленная рабочая сила. Эта страна нуждалась в чугунной стабильности.

Кейнс оказался совершенно прав в оценке Черчилля: тот не был прирожденным экономистом. Но он сам отлично это знал и потому был максимально открыт для советов специалистов. Он написал чиновникам казначейства записку, в которой называл имя Кейнса и излагал его сомнения. «Казначейство, как мне кажется, никогда еще не сталкивалось с глубоким значением того, что г-н Кейнс называет “парадоксом безработицы в условиях голода”. Управляющий [Банка Англии] выглядит совершенно счастливым, наблюдая за Британией с ее лучшим в мире кредитом и одновременно с миллионом с четвертью безработных».

Черчилль остро осознавал зло безработицы, он собственными глазами видел ее вспышки в своем бывшем избирательном округе на севере. Он знал, что для многих рабочих семей это катастрофа, не менее глубокая и опустошительная, чем война.

По какому же пути должна пойти страна? В 1925 году Черчилль организовал ужин, пригласив на него Кейнса, высокопоставленного чиновника казначейства сэра Джона Брэдбери и бывшего канцлера Реджинальда Маккенну. Споры продолжались до позднего вечера: если Британия вернется к «золотому стандарту» по довоенному курсу 4,86 доллара за 1 фунт стерлингов, фунт будет переоцененным, и результатом неизбежно станут стремительная дефляция и безработица, а в потенциале — возможность сильнейших социальных волнений.

По мнению противников Кейнса и во многом вопреки его советам, такой шаг был бы «адом», но необходимым для улучшения здоровья нации — как страшная хирургическая операция для пациента. Итак, учитывая будущий экономический крен и несмотря на рекомендации Кейнса, Черчилль вернул Британию к «золотому стандарту». Фунт действительно был сильно переоценен, и почти мгновенно разразилась ужасающая безработица, а затем, в 1926 году, началась жесточайшая Всеобщая стачка.

Кейнс предрекал все это в своей очередной пламенной брошюре, которая в духе многих аналогичных публикаций стала бестселлером в привокзальных газетных киосках. Называлась она «Экономические последствия валютной политики мистера Черчилля». «Было напечатано семь тысяч экземпляров по цене один шиллинг за штуку. Тираж распродался немедленно: за лето было выпущено еще несколько тиражей», — писал биограф Кейнса Роберт Скидельски.

«Кейнс не только вынес имя Черчилля на обложку брошюры. Он объединил в ней острейший анализ его политики с яростным осуждением несправедливости. Тут его можно покритиковать, как и в вопросе Версальского мира, за то, что, оглядываясь, он видел проблему куда яснее, чем до того, как принимались эти судьбоносные решения. Чтобы он сформулировал обвинительное заключение, кому-то пришлось прежде выработать конкретное решение».

Кейнс и впредь оставался резким критиком Черчилля, а Черчилль продолжал принимать его критику с вниманием и пониманием. В 1928 году Кейнс писал Черчиллю на тему его нового валютного законопроекта: «Уважаемый канцлер казначейства, что за идиотский законопроект о валюте вы предложили!»

Черчилль ответил примирительно: «Мой дорогой Кейнс, я непременно прочту прилагаемую вами статью и внимательно обдумаю ее, как все, что вы говорите».

По утверждению Скидельского, Кейнс никогда не обвинял за возврат Британии к «золотому стандарту» лично Уинстона Черчилля. Он писал, что Черчилль принял такое решение «отчасти потому, что у него полностью отсутствует интуиция; отчасти из-за какофонии голосов в традиционной финансовой сфере; а прежде всего из-за того, что его ввели в сильнейшее заблуждение разные эксперты».

Черчилль тоже не принимал нападки Кейнса на свой счет. В 1927 году экономиста приняли в члены «Другого клуба». А тем временем по всему миру снова сгущались тени, и крах Уолл-стрит в 1929 году вызвал шоковую волну, которая несла ужасный импульс сама по себе и привела к страшным последствиям месяцы и годы спустя. В 1931 году Британии — как и многим другим странам мира, потрясаемой мощнейшими колебаниями глобального финансового здания — пришлось опять отказаться от «золотого стандарта». Говорили, что Кейнс отреагировал на эту новость «мальчишеским хихиканьем».

Черчилль к этому времени не только лишился поста канцлера, но был изгнан из Кабинета министров. Еще сильнее от прежних коллег его изолировали допотопные имперские взгляды на будущее Индии. Но с Кейнсом они встретились, чтобы вместе отобедать.

Распрощавшись, Кейнс отправился в загородный дом старых противников Черчилля, Беатрисы и Сиднея Уэббов, на еще одно светское мероприятие. Именно тем вечером он передал им слова Черчилля, что лично он никогда не хотел возвращать «золотой стандарт» и все это произошло из-за махинаций управляющего Банком Англии Монтегю Нормана.

Черчилль, без экономической интуиции, но быстро схватывающий аргументы знающих людей, и Кейнс с его выдающейся способностью к философскому абстрактному мышлению не могли не поддерживать контакта перед угрозой тьмы, снова окутывавшей мир. Когда Черчилля в 1931 году в Нью-Йорке сбил автомобиль (мы поговорим об этом позже) Кейнс был среди тех, кто внес свой вклад в подарок на выздоровление: новенький автомобиль «Даймлер». Ряд плодотворных возможностей для обмена мнениями им предоставляли обеды и ужины в отеле «Савой» под эгидой «Другого клуба». Однако в вопросе о политике умиротворения Гитлера — и всей ужасающей глупости, к которой это впоследствии привело, — Кейнс во многом поддерживал оппозицию Черчилля.

Несколько лет спустя разразившаяся Вторая мировая война — и формирование мира после нее — обеспечила Кейнса надежнейшим центром тяжести. В 1940-е он был кем-то вроде неофициального посла Британии в США по экономическим вопросам, постоянно плавал в США и обратно, приложил руку к созданию Международного валютного фонда и участвовал в важнейших саммитах, таких, например, как Бреттон-Вудская конференция. Это не просто происходило с благословения Черчилля, но и подкреплялось его искренним восхищением и по-настоящему дружеским отношением.

[56]

Жестокий конфликт, который мало что тогда изменил, но, как ни парадоксально, эхом пронесся через многие десятилетия. Всеобщая стачка 1926 года была прежде всего порывом народного гнева, тоски, отчаяния и неверия. Изначально призыв к стачке зародился на частных угольных шахтах, которые не только существенно снизили трудящимся заработную плату, но и требовали сверхурочной работы под землей. Потом он перекинулся на другие отрасли: железнодорожную, транспортную, судостроительную, сталелитейную, металлургическую, полиграфическую и строительную. Многие рабочие восприняли его как призыв к борьбе за справедливость. Лозунг шахтеров (под предводительством профсоюзного лидера А. Дж. Кука) звучал так: «Ни пенни из зарплаты, ни минутой больше в день». Владельцы шахт (среди них было немало аристократов) пытались оправдать свои решения печальным состоянием национальной экономики, которая действительно испытывала большие трудности — отчасти из-за позиции Черчилля в вопросе «золотого стандарта», сделавшей экспорт существенно дороже. Им казалось вполне естественным, что это дополнительное бремя должно лечь не на их плечи, а на плечи подчиненных. Девять месяцев правительство субсидировало зарплаты в горнодобывающей отрасли. 30 апреля 1926 года срок действия этой субсидии истек. Владельцы шахт, чтобы добиться выполнения своих требований, заперли шахтеров в забоях.

С 4 по 12 мая миллионы тружеников по всей стране сложили свои инструменты и прекратили работу. Фабрики и литейные заводы замолчали. Не было слышно ни свистков паровых машин, ни сигналов полуночных трамваев. Это сопровождалось жесткими конфликтами по всей стране: полицейские избивали дубинками демонстрантов возле доков в Ист-Энде в Лондоне и Хакни. Толпы в Глазго и Портсмуте требовали остановки автобусов и поездов, которыми управляли штрейкбрехеры, и били в машинах окна камнями, чтобы те не могли двигаться дальше. У левых были серьезные разногласия по поводу этой стратегии (Конгресс профсоюзов, например, бойкотировал BBC, заявляя, что радиостанция входит в арсенал оружия массового уничтожения капитализма), но правительство Стэнли Болдуина все равно вознамерилось представить стачку как серьезную попытку узурпации парламента — и, как следствие, уничтожения демократии и захвата власти в государстве.

Поскольку типографии бастовали, газеты не выходили. Черчиллю было поручено создать на базе редакции Morning Post штрейкбрехерскую государственную бесплатную газету, которую назвали British Gazette. Он конфисковал запасы бумаги в The Times и с очевидным удовольствием, вызывавшим отвращение у его оппонентов, принялся сам писать для нового издания статьи. Еще до того, как он начал со странным энтузиазмом по-настоящему превращать борьбу с собственным народом в нечто вроде военной кампании, его горячность вызывала негативные чувства у очень многих его современников, как и у последующих поколений.

«Я только что выступал в палате общин, — объявил лидер лейбористов и бывший премьер-министр Джеймс Рамсей Макдональд на собрании в Кингсуэй-холле в Лондоне вечером 3 мая 1926 года, накануне стачки. — После меня на трибуну вышел господин Уинстон Черчилль, одна из самых зловещих фигур в современной общественной жизни нашей страны. Это человек блестящего ума, но с удивительно своенравным и вызывающим тревогу воображением. Последнее делает его своего рода Измаилом, у которого нет на этой земле постоянного пристанища и который в опасных приключениях и невзгодах постоянно ищет новые области, где он мог бы упражнять свой беспокойный и разрушительный дух. Он талантливый литератор — все такие люди умеют писать, — но как политик или государственный деятель он еще ни разу ни к чему не прикоснулся без катастрофических последствий».

Ранее в тот же день Черчилль столкнулся с враждебным общественным мнением буквально нос к носу (в те времена политиков на улице еще не окружали плотные ряды сотрудников служб безопасности). «Господин Уинстон Черчилль вышел с Даунинг-стрит, 11 около полудня и направился в Уайтхолл, — написала о том происшествии Daily Herald. — Когда он дошел до конца улицы, толпа, сдерживаемая до того на противоположной стороне Уайтхолла, двинулась на него. Господин Черчилль оказался в ловушке, пришлось вызвать еще несколько полицейских с Даунинг-стрит, чтобы расчистить ему путь. В конце концов канцлеру казначейства пришлось укрыться в здании Министерства внутренних дел».

Когда началась забастовка, вызвали военных. Теперь вместо докеров, разгружающих суда, в портах стояли солдаты. Для выполнения других задач, включая транспортировку и доставку грузов в магазины, в армию призвали новобранцев из числа «белых воротничков» среднего класса. Другие поддерживали работу электростанций и газовых заводов. Даже в Гайд-парке появились зловещие картинки военных лагерей с заграждениями из колючей проволоки.

Есть мнение, что Черчиллю поручили редактировать издание, чтобы уберечь его от искушения влезть в более серьезные проблемы. Но и тут — хоть ни один материал в British Gazette не вышел под его подписью — воинственная риторика выдавала автора с головой.

Седьмого мая 1926 года штатный журналист с юго-запада Англии, который вел регулярную колонку «Письмо из Лондона» для Plymouth Gazette, наблюдал за Черчиллем, что называется, в деле. Этот неназванный (и явно восхищенный объектом интереса) колумнист писал следующее:

В конце концов старшие члены Конгресса профсоюзов (TUC — Trades Union Congress) встретились с представителями правительства. К 12 мая стачка закончилась. Была надежда, что гарантии распространятся на шахтеров, но правительство не обещало, что всем забастовщикам вернут работу. (Самая экстравагантная мечта многих членов левого крыла TUC — что угольные шахты Британии могут быть вырваны из частных рук и национализированы — реализуется в 1946 году.)

В большой карикатуре в номере левой газеты Daily Herald, вышедшей через несколько дней после окончания стачки, Черчилля изобразили толстым рыдающим мальчишкой в шортах и каске, стоящим над игрушечным танком с топором в руках. Над ним нависала суровая гигантская фигура, державшая в одной руке «счет за ущерб» с такими пунктами, как British Gazette, «Танки», «Оружие» и «Специальные предложения», а в другой — розгу. «Отец! Я не могу тебе лгать! — восклицал “мальчик” Черчилль. — Это все сделал я!»

Черчилля неразрывно связали с военизированным аспектом реакции правительства на стачку. Этот образ остался с ним навсегда.

Спустя несколько лет Кингсли Мартин, выдающийся ученый-интеллектуал из левых, пригласил Черчилля на семинар в Лондонскую школу экономики. Позже Мартин вспоминал в своей книге «Фигуры отца»:

При этом Мартин признавал, что Черчилль, приехав в Лондонскую школу экономики, был «восхитительным и остроумным гостем», «всегда готовым свободно пообщаться с молодыми учеными».

По крайней мере, с последней частью Черчилль явно не согласился бы. В своей книге «Надвигающаяся буря»[58] он писал, что, хотя появление Муссолини привнесло новую тему лидерства и управления, он поднял себя до уровня диктатора, а фашизм положил начало нацизму. Что же касается Франко — эти сведения гораздо менее достоверны, — то Черчилль писал по поводу гражданской войны в Испании, что в этой ссоре он сам сохранял нейтралитет.

«Тем более примечательно, — добавляет Мартин, — что в конце 1930-х мне суждено было стать поклонником [Черчилля] и написать ему панегирик как незаменимому лидеру нации в 1940-х».

[59]

С крахом «золотого стандарта» и завышенным курсом фунта острая и болезненная рецессия сказывалась на британской экономике крайне негативно. Ее волновые эффекты на производственную и топливную отрасли — спады, увольнения и страшное бедствие безработицы — привели к всплеску поддержки рабочими профсоюзного движения. Уинстон Черчилль, который в два предыдущих десятилетия не раз заявлял о своих симпатиях к трудящимся, оказавшимся в кризисе не по своей вине, стал гораздо более жестким. Отчасти можно было даже говорить о своего рода паранойе (как у самого Черчилля, так и у других представителей правительства и служб безопасности), связанной с угрозой проникновения большевиков в рабочую среду.

В то время BBC — которая зародилась как служба радиовещания в 1922 году — еще только исследовала границы использования политиками радиоволн в своих партийных целях. Генеральным управляющим (так тогда называлась эта должность) в этой только встающей на славный путь организации был жестокий шотландец-пресвитерианец ростом выше двух метров, бывший солдат по имени Джон Рейт. Весной 1926 года, когда Всеобщая стачка уже началась, правительство предприняло попытку взять вещание BBC под полный контроль. Главным среди ярых сторонников этой идеи был Черчилль. Лейборист лорд Грей из Фаллодона, однако, выступил категорически против, полагая, что это злоупотребление властью. Однажды он уже победил в этом споре, когда Рейт и Черчилль схлестнулись по данному вопросу в первый раз. С того момента Рейт возненавидел Черчилля, и пламя этого чувства с годами будет разгораться все ярче, что наглядно иллюстрируют приведенные далее цитаты из его дневников.

[60]

Из всех художников, к которым Черчилль обращался за советами по поводу искусства, Уолтер Сикерт может показаться на первый взгляд самым неожиданным. Этот истинный пионер жанра городского реализма — неряшливые гостиные Кэмден-Тауна, забитые публикой мюзик-холлы, обнаженные тела на кроватях в жалких ночлежках — вызывал в более традиционалистских кругах шок. И все же его картины, насыщенные и перенасыщенные чувственностью, мощно передавали богатство человеческой природы. Не будет преувеличением сказать, что Черчилль весьма охотно прислушивался к художественным советам Сикерта, даже если и не всегда следовал им.

«Самым выдающимся его учеником был Уинстон Черчилль, — пишет биограф Сикерта Марджори Лилли. — Когда он был канцлером казначейства, Сикерт давал ему уроки у ворот Гайд-парка. Студия находилась наверху, и, хотя Сикерт уверял меня, что в данном случае его учение было столь же радикальным, как обычно, взрывы смеха, которые часто доносились сверху до домочадцев, скорее, указывали на то, что эти двое умудрялись не только служить своей суровой надзирательнице, госпоже живописи, но и весело проводить время».

Судя по всему, суровость учителя наблюдалась только касательно техники живописи, на что у Черчилля — он писал инстинктивно, смешивая краски без всяких правил, — кажется, была сильная аллергия.

«Сикерту было трудно заставить Черчилля делать наброски, — продолжает биограф. — Поскольку учитель не терпел компромиссов и не видел разницы между консультированием профессиональных художников и попытками наставить на путь истинный отважного любителя, смотрящего совсем в другую сторону, они спорили свободно. Черчилля всегда раздражала дисциплинированность карандаша, и ему казалось ужасно скучным прорисовывать будущую картину с достаточной тщательностью. Когда Сикерт приходил на следующий урок, он всегда жаловался, что рисунок ученика скомканный (быстрый, небрежный набросок. — С. М.) и Черчилль опять предается своей обычной оргии цвета. Боюсь, это препятствие так и не было преодолено. Сикерт просто не был способен учить наполовину, и Черчилль позже с большим удовольствием переключился на менее строгих учителей. При этом им с Сикертом очень нравилось общество друг друга, и они провели много часов, обсуждая и оценивая искусство, особенно когда Сикерты гостили в Чартвелл-хаусе».

[61]

Надвигались очередные всеобщие выборы. Черчилль, помимо своих обязанностей канцлера казначейства, проявлял живейший интерес ко всем видам депутатской деятельности в палате общин — как своей, так и Лейбористской партии. Центром его паутины была курительная комната, где он устраивал встречи с людьми, от которых можно было получить полезную информацию. Из-за его поведения во время Всеобщей стачки 1926 года — и особенно из-за разнузданной антисоциалистической пропаганды в British Gazette, — а также из-за прочно укоренившейся легенды, гласившей, что именно он приказал солдатам открыть огонь по бастующим рабочим в Тонипанди в 1910 году, Черчилль подвергался жесткой критике со стороны многих представителей молодого поколения восходящих звезд Лейбористской партии. Что, впрочем, не мешало ему делать попытки с ними подружиться.

«Он заверил меня, что мы оба хотим одного и того же, просто у нас разные представления, как этого добиться», — написала Дженни Ли о своей первой встрече с Уинстоном Черчиллем в 1929 году. Дженни тогда только что избрали в парламент: 24-летняя шотландка родом из Файфа, из шахтерской семьи, была самым молодым депутатом. К тому времени ее ораторский талант украшал политические собрания уже несколько лет. Позже Дженни выйдет замуж за Эньюрина Бивена, весьма уважаемого создателя Национальной службы здравоохранения Великобритании, члена Лейбористской партии, и внесет потрясающий вклад в общественную жизнь страны в 1960-е, в том числе в создание Открытого университета. Но в 1929 году все это еще в будущем.

В том году Ли на дополнительных выборах в Северном Ланарке избрали независимым депутатом от Лейбористской партии, и ее первая речь в палате общин, направленная против Черчилля, который пока оставался на своем посту (на предстоящих выборах его выселят с Даунинг-стрит, 11), была сродни распахиванию дверей ада. Она обвинила его в «ханжестве, коррупции и некомпетентности».

«Я нацелила свою атаку главным образом против его бюджетных предложений, — писала Ли в мемуарах. — Позже в тот же день он подошел ко мне в курилке и поздравил с отличной речью. Он заверил меня, что мы оба хотим одного и того же, только у нас разные представления, как этого добиться. Чем богаче становятся богатые, тем больше у них возможностей помочь бедным. Это была его тема, и он сказал, что пришлет мне книгу, которая все мне объяснит. И прислал. Это было “Американское предзнаменование” Гарета Гаррета[62], экономиста откровенно правого толка, которого большинство наших презирали за экстремизм».

Надо признать, отчасти это презрение было вполне оправданным: Гаррет, ныне почти забытый журналист/писатель/экономист, был тогда на пике популярности в США. Он писал романы, в которых отважные капиталисты-индивидуалисты выступали против репрессивных махинаций «большого правительства», стремившегося задушить их в честной погоне за прибылью и загнать бизнес под контроль государства. Ли считала все это воплощением самой грубой и безжалостной стороны американской жадности, это было для нее отвратительно и ужасающе.

Черчилль время от времени публично выражал искреннюю озабоченность социальными проблемами и признавал, что некоторые невзгоды народа можно облегчить только при вмешательстве государства. Не будет ли логично предположить, что он прислал Ли эту книгу, чтобы таким образом изысканно поддразнить ее, ведь он отлично понимал, что это вызовет у нее всплеск искреннего возмущения? Мы еще вернемся к Черчиллю и Дженни Ли через несколько десятилетий, в ситуации, когда Дженни — к тому времени уже супруга Бивена — будет озадачена неожиданной чувствительностью Черчилля.

[63]

Это были дни, когда экономическое цунами еще не обрушилось на страну со всей мощью. И все же всеобщие выборы 1929 года отобрали власть у действующего правительства консерваторов. Что касается Черчилля, то он увеличил большинство в своем избирательном округе в Эппинге, но с Даунинг-стрит, 11 его выселили. Это стало началом «диких лет». Черчилль продолжал работать в качестве местного депутата, но до 1939 года, до начала Второй мировой войны, никого поста в правительстве не занимал.

Дикость тех лет была поистине неистовой — тогда Черчилль особенно громко высказывался и по поводу Индии, и по поводу политики умиротворения. Он писал как заведенный, и его литературные экзерсисы даже по форме были почти драматургическими (в чем мы скоро убедимся). Он был твердо уверен, что его голос должны услышать не только в Британии, но и в США. Безусловно, желающих в Америке хватало. Черчилль привлекал внимание и влиятельных фигур, и довольно подозрительных личностей. Однако встречи американцев с известными британскими экспатами не всегда проходили гладко.

«Со временем я пришел к выводу, — сказал плодовитый и чрезвычайно популярный писатель-юморист П. Г. Вудхаус, — что я, должно быть, один из тех бессмысленных типов, которые не производят на смотрящего ни малейшего впечатления». К его товарищу по членству в «Бифштекс-клубе» Уинстону Черчиллю это явно не относилось.

В то счастливое раннее лето своей жизни Вудхаус был в США знаменитостью, даже большей, чем Уинстон Черчилль. Из-за плохого зрения его не призвали на военную службу в Первую мировую войну. Именно в те годы он сделал себе имя благодаря написанию сценариев и текстов песен для легких комических бродвейских мюзиклов, а также своему литературному шедевру — остроумной и эксцентричной серии о потрясающих приключениях молодого аристократа Берти Вустера и его камердинера Реджинальда Дживса. Он воскресил воображаемую старую добрую Англию — беспечные аристократы, не подверженные влиянию времени великолепные резиденции, верные слуги и бесконечная череда искрометных фарсов, — и читатели его за это обожали. Берти Вустер блестяще рассказывал о своих царапинах и ссадинах, но это в основном фарс, как и все, что происходило на экране в комедиях великого американского сценариста и актера Мака Сеннета.

К началу 1930-х Вудхаус даже заключил с голливудской студией Metro-Goldwyn-Mayer (MGM) контракт на написание сценариев. Сотрудничество продлилось недолго: вскоре он дал американской газете интервью, где рассказал об ужасном рэкете в кинобизнесе, вызвав настоящий фурор в индустрии. Даже после этого Вудхаус оставался в кинокругах желанным гостем — как и Уинстон Черчилль.

В 1929 году Вудхаус находился в Калифорнии, и Мэрион Дэвис, очень популярная актриса и продюсер, пригласила его на обед в ресторан «Монмартр» в Санта-Монике. Там присутствовал также медиамагнат (и любовник Дэвис) Уильям Рэндольф Херст. Почетными гостями были Черчилль и его самовлюбленный сын Рэндольф.

Черчилля попросили произнести послеобеденную речь. Он сделал это, а как только закончил, кинопродюсер Луис Майер (из Metro-Goldwyn-Mayer) объявил: «Это была очень хорошая речь. Думаю, нам всем хотелось бы послушать ее еще разок». К величайшему изумлению Черчилля, из кустов вдруг раздался его собственный громкий голос: сработало новейшее оборудование для записи голливудских фильмов.

Как рассказывал потом биограф Вудхауса Роберт Маккрам, за этим последовал эпизод идеального английского замешательства: «В свое время оба знаменитых англичанина уже были представлены друг другу. Но, по-видимому, из-за скопления голливудских звезд и в потрясающем гламуре момента Черчилль не узнал сидящего рядом с ним Вудхауса, который иронично прокомментировал ситуацию… “Кажется… меня уже в седьмой раз знакомят с Черчиллем, и, судя по всему, наша встреча опять стала для него полной неожиданностью”».

Спустя чуть больше десятилетия — уже в отчаянном грохоте страшной войны — Черчилль отлично знал, кто такой П. Г. Вудхаус: это тот англичанин, который ведет идиотские радиопередачи из самого сердца нацистской Германии.

После вторжения Германии во Францию в 1940 году Вудхаус и его жена, проживавшие в Ле-Туке, были интернированы нацистами и год удерживались в плену. Оказавшись на свободе, писатель согласился провести серию легких и — как ему казалось — совсем неполитических радиопередач из Берлина, рассказать о времени, проведенном в плену. Он, видимо, решил, что сухой тон изложения перевесит отвращение слушателей. Как же он ошибался! Проступок писателя был встречен в Британии полным неприятием сограждан, а власти сочли его непростительным.

Несколько лет спустя, в конце 1944 года, союзнические войска освободили Францию, и Вудхаус с женой вернулись туда, но флер подозрений и обвинений в предательстве висел над ними тяжелым облаком. Французские власти арестовали их, вызвав спазм дипломатического раздражения у Черчилля, которого спросили, как с ними поступить.

Он ответил решительно: «Мы бы предпочли больше никогда не слышать о [Вудхаусе]… От его имени здесь несет вонью, но не в тюрьму же его сажать. А раз другого выхода нет, его следует отправить сюда, и если тут против него не будет выдвинуто обвинение, то он сможет жить где-нибудь в уединении… ну, или отправиться в ад… как только проход туда освободится».

Вудхауса выпустили на свободу — насколько нам известно, писатель не жил в уединении и не отправился ад. Они с женой эмигрировали в США, где их приняли с распростертыми объятиями. Многочисленные любители его творчества со временем простили писателя.

А вот отношение Черчилля к Вудхаусу в последующие годы стало еще более неприязненным. «Это один из очень немногих действительно неприятных типов, с которыми я сталкивался в жизни», — писал он. Эту антипатию к писателю разделяли многие британские чиновники высокого ранга, которые блокировали все попытки реабилитировать его.

Любопытно, что и Черчилль (отчасти), и Вудхаус (безусловно) были мастерами юмористической прозы. От Черчилля, кажется, можно было ожидать большего сочувствия к человеку с тем же даром, что и у него. Но те радиопередачи, по мнению Черчилля, были не просто досадным промахом: он видел тут явный симптом моральной слабости — а этого он не прощал никому.

[64]

Котелок, мешковатые штаны, тросточка — когда-то этот силуэт был самым узнаваемым в мире. В эпоху немого кино, когда языковых барьеров не существовало, а на экране были понятные всем живые эмоции, талантливый актер мог завоевать сердца любого народа. В 1920-е годы к кинематографическому образу Бродяги, созданному Чаплиным, относились с огромным теплом и симпатией даже в СССР.

Черчилль — великий любитель синематографа — был большим поклонником Чаплина. В 1925 году они вместе с Клементиной присутствовали на гала-премьере фильма «Золотая лихорадка»[65] в Лондоне. А четыре года спустя, когда эпоха звукового кино уже стояла на пороге, он в личной беседе восторгался мастерством, с которым Чаплин использует свое «блестящее оружие» — «остроумие и сопереживание». Чаплин — без мешковатого костюма своего экранного персонажа — был изыскан, красив, придерживался социалистических взглядов и, не прикладывая к этому никаких усилий, доминировал в любом обществе. Их пути с Черчиллем на протяжении многих лет пересекались неоднократно, хоть они и не всегда оказывались на одной волне.

«Впервые я встретился с Уинстоном Черчиллем в пляжном доме Мэрион Дэвис, — писал Чаплин в своих мемуарах в 1964 году. — С пять десятков гостей дефилировали между бальным залом и приемной, когда в дверях появился он с [Уильямом Рэндольфом] Херстом и встал там, словно Наполеон, рука в вырезе жилета, наблюдая за танцующими. Он казался каким-то потерянным и не в своей тарелке».

Черчилль был там со своим чрезмерно самоуверенным сыном Рэндольфом. Херст увидел Чаплина и жестом пригласил его, чтобы представить их друг другу.

На редкость пустой разговор двух величайших умов той эпохи. Как будто ни один из них не сумел в должной мере постичь, на каком уровне они могут общаться. Хотя, возможно, Черчилля поначалу смущала встреча со звездой такой величины.

Их общение этим не ограничилось.

«Спустя пару вечеров он пригласил меня на ужин в свой номер в отеле, — вспоминал Чаплин. — Там было еще двое гостей и его сын Рэндольф, красивый юноша шестнадцати лет, который явно питал страсть к интеллектуальным спорам и был не чужд нетерпимому юношескому критиканству. Я видел, что Уинстон им очень гордится. Вечер был восхитительный; отец и сын много шутили на несущественные темы». Скорее всего, слово «страсть» Чаплин выбрал как эвфемизм для описания неприятной подростковой привычки Рэндольфа беспардонно привлекать к себе внимание в застольных беседах с выдающимися людьми.

«Когда мы были в Лондоне, — продолжает Чаплин, — господин Черчилль пригласил нас с Ральфом (Бартоном, карикатуристом из журнала New Yorker. — С. М.) в Чартвелл-хаус на уик-энд…»

Именно тогда, в Чартвелл-хаусе, Чаплин познакомился со слегка эксцентричным спектром хобби Черчилля — его любовью к кладке кирпича, скачкам и живописи. В какой-то момент внимание Чаплина привлекла картина над камином, что не ускользнуло от острого взгляда Черчилля, который тут же с гордостью сообщил звезде кино, что написал ее сам. Чаплин сказал, что картина замечательная. Черчилль ответил вопиющей неправдой: «Да ничего особенного, просто увидел как-то человека, пишущего пейзаж на юге Франции, и сказал себе: “И я так могу”».

И Уолтер Сикерт, и Эдвин Лютьенс, будь они там, наверняка нашли бы что возразить.

В тот вечер состоялся ужин, на котором также присутствовали вечно испытывавшие терпение Черчилля друзья по парламенту Роберт Бутби и Брендан Брэкен (о втором мы чуть позже поговорим подробнее). Чаплин между делом сказал им, что собирается встретиться с Ганди. Брэкен тут же гневно заявил, что Ганди следует посадить «в тюрьму и держать его там». Чаплин невозмутимо ответил: «Посадите в тюрьму одного Ганди — появится другой. Он символ всего того, чего хочет индийский народ».

Черчилль, услышав это, улыбнулся Чаплину и сказал: «Вам бы в Лейбористскую партию вступить».

«Очарование Черчилля — в его терпимости и уважении к мнению других, — писал Чаплин, который для Лейбористской партии был слишком коммунистом. — Кажется, он не питает злобы к тем, кто с ним не согласен». Но Черчилль и Чаплин, судя по всему, и на этот раз не смогли воодушевить друг друга так, как можно было ожидать от двух людей такого масштаба.

«Я тут слышал, вы желаете снять фильм о Наполеоне, — сказал Черчилль Чаплину. — Вы непременно должны это сделать, получится отличная комедия. Представьте: Наполеон принимает ванну, его брат Жером врывается к нему, одетый в шитый золотом мундир, и, пользуясь моментом, пытается поставить Наполеона в неловкое положение и заставить согласиться на его требования. Но Наполеон намеренно поскальзывается в ванне, забрызгивает форму брата водой и приказывает ему выйти вон. Тот удаляется с позором — отличная комедийная сцена».

Однако Чаплин решил ничего подобного не делать. А новый талант Черчилля-сценариста со временем нашел другое применение.

[66]

В 1929 году Уинстон Черчилль, которому было уже под пятьдесят, сказал жене, что не рассчитывает долго прожить. Он очутился тогда в политических сумерках. Но годы шли, новое десятилетие вступило в свои права, его опасения по поводу перевооружения росли и обострялись, и столь необходимая Черчиллю поддержка приходила порой с весьма странными дружескими отношениями. Например, с загадочной фигурой Брендана Брэкена…

«Школа Харроу была не лучше чертового борстала[67]», — со слегка самодовольной самоуверенностью заявил Черчиллю Брендан Брэкен, который имел к тому же сводившую Черчилля с ума привычку подпаливать свою сигарету от его сигары. «Если бы что-то подобное сделал кто-нибудь другой, — признавался Черчилль, — я бы его убил».

Выглядел Брэкен экстравагантно. Он напоминал огромную и долговязую куклу-чревовещателя. Волосы у него были рыжие, словно гофрированные, и, как замечали некоторые, очень уж походили на парик. На его лице вечно блуждала странная полуулыбка; глаза за круглыми очками были маленькими и очень внимательными.

Однажды утром Клементина застала Брэкена на диване в гостиной лондонской квартиры — он лежал полностью одетым, вытянувшись во весь рост, — и картина эта поначалу показалась ей крайне неприятной. Друг Черчилля остался у него на ночь и спал почему-то одетым, даже не сняв ботинки. Позже Брэкен описывал свои теплые отношения с Черчиллем так: «Мы с ним были два сапога пара».

Однако если о человеке можно судить не только по его врагам, но и по его друзьям, то какой свет на характер Черчилля проливает загадочный Брэкен? Происхождение его — а в те времена оно имело огромное значение — окутано тайной. Каковы были его корни? Брэкен от любопытных просто отмахивался. Черчиллю же было на это решительно наплевать: он находил компанию Брэкена интересной и неизменно забавной. Брэкен, в свою очередь, считал Черчилля правым во всех важных политических вопросах, включая перевооружение, что оказалось весьма кстати в период, когда другие находили бывшего канцлера надоедливым и шумным чудаком.

К 1929 году Брэкен был предприимчивым и проницательным медиамагнатом, членом парламента, владевшим долями в Economist и Financial Times (штаб-квартира этой газеты сегодня находится в Брэкен-хаусе, напротив собора Святого Павла). Он был невероятно богат. И, что больше всего впечатляет, всего этого он, выходец из относительно скромной среды, добился исключительно благодаря своей силе воли.

На самом деле он был по рождению ирландцем, сыном довольно обеспеченного строителя из Типперэри. Его отец умер, когда ему было всего три года. Брэкена и его братьев и сестер воспитывала мать, но мальчик был совершенно неуправляемым, даже когда — или, возможно, особенно когда — его отослали в иезуитскую школу с невероятно суровыми устоями. А потом его посадили на корабль до Австралии и отправили жить к родственнику-иезуиту. Там он буквально пожирал каждую книгу, которую мог найти; у него выработался на редкость романтический взгляд на Англию XVIII века. В девятнадцать лет он отплыл в Британию, прибыл в Ливерпуль и явился в школу Седберг. Он представился пятнадцатилетним сиротой и умолил директора позволить ему учиться там, чтобы он мог сдать экзамены. (В ту эпоху подобный гамбит считался не столь вопиющим проступком, как сейчас.)

Вот таким был человек, лежавший на диване Клементины Черчилль в полном облачении. На протяжении 1930-х он постоянно находился в Чартвелл-хаусе. Воскресенья в этом доме стали называть «днем Брендана». Стэнли Болдуин прозвал Брэкена «верным чела Уинстона» (чела — индуистский термин, означающий «ученик»). Однако тут было нечто гораздо большее: они с Черчиллем много и часто спорили на самые разные темы, но всегда без злобы и обид. По словам Гарольда Макмиллана, они постоянно «ссорились, как старая супружеская пара». Ходили даже слухи, что Брэкен был внебрачным сыном Черчилля (на это, в частности, якобы указывали его рыжие волосы). Госпожу Черчилль это сильно выводило из себя, и Черчилль однажды пошутил: «Я бы принял это за лесть, только вот даты не совпадают».

Брэкен отличался безграничной и довольно трогательной верой в Черчилля в тот период его жизни, когда многие избегали его. Возможно, это объяснялось тем, что он воспринимал его как своего рода реинкарнацию идеализируемого им политика XVIII века. Был и еще один объединявший их фактор — страсть к самообучению. Они оба были способны одновременно читать, впитывать и наслаждаться великими трудами и идеями, которые могли найти. «Брендан был чуть ли не большим Черчиллем, чем сам Черчилль, — сказал как-то редактор газеты Колин Кут. — Их альянс, который выковался в начале десяти чернейших лет в карьере Черчилля, стоит считать исключительно данью его характеру. Верным и надежным другом он не был».

Клементина в конце концов избавилась от отвращения к этой эксцентричной личности и стала относиться к облакам сигаретного дыма, которыми Брендан наполнял Чартвелл-хаус, более благосклонно. В этом человеке были теплота и обаяние, которые не могли не понравиться даже закоренелым скептикам. С него мог быть списан образ Рекса Моттрама из романа Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед»[68]. А когда вместе с войной настал его звездный час, Брэкен оказался не менее изобретательным мастером пропаганды, чем Геббельс. С Брэкеном мы еще встретимся в 1944 году, после Дня Д (D-Day): высадки союзных войск в Нормандии.

Его неизменно забавная дружба давала Черчиллю огромную поддержку. «Он был романтиком, изображавшим циника», — писал о нем один из его современников.

[69]

Уинстон Черчилль всегда чувствовал, как к его дверям все ближе подкрадывается хищный волк материальных проблем. Его финансовые неурядицы, естественно, несравнимы с трудностями британских рабочих семей, которым порой нечем было заплатить за аренду. Но и у него случались серьезные финансовые проблемы (однажды он даже подумывал продать свой любимый Чартвелл-хаус). Крах Уолл-стрит и последовавшая за ним Великая депрессия уничтожили многие его инвестиции, и он постоянно нуждался в богатых друзьях, которые могли его выручить. Сам же он старался больше писать: статей, эссе и особенно книг, за которые получал заоблачные авансы. Один из этих замечательных трудов, начатых Черчиллем, когда его сняли с поста в 1929 году, назывался «Мальборо: его жизнь и время»[70]. Для работы над ним был необходим помощник, который копался бы за него в архивах, исследуя первоисточники XVIII века.

«Он не любил, когда в его доме курили вирджинские сигареты или трубку, — вспоминал Морис Эшли, — но когда какой-то очень высокий гость желал закурить трубку, то он не мог не проявить гостеприимство. Коробки турецких или египетских сигарет были повсюду, как и, конечно, коробки с сигарами, обычно “Корона”. Он говорил мне: “Угощайтесь сигарами когда захотите”. Я нечасто так делал, но однажды, когда закурил сигару, она погасла, и я начал в его присутствии заново ее поджигать. Он на удивление твердо сказал мне: “Никогда не поджигайте потухшую сигару, возьмите новую”».

В 1929 году Эшли, тогда убежденный социалист 22 лет от роду, жил в Оксфорде на два исследовательских гранта, работал над докторской диссертацией. Деньги были его вечной и главной проблемой. И вот однажды его друг из Крайст-Черча сказал ему, что слышал, будто Черчилль приступает к жизнеописанию первого герцога Мальборо, и ему нужен помощник-исследователь. Эшли был тогда председателем Трудового клуба Оксфордского университета, и само имя «Уинстон Черчилль» заставляло небеса разверзнуться и загрохотать метафорическим громом: это же был главный злодей Всеобщей стачки 1926 года!

И все же Эшли был в первую очередь историком и только потом политиком, он привык иметь дело с нюансами, а не с карикатурами. После встречи, устроенной при посредничестве профессора Фредерика Линдеманна (о нем мы скоро поговорим подробнее), Эшли устроился к Черчиллю секретарем на неполный день за весьма приличную по тем временам зарплату в три сотни фунтов в год.

Вскоре пришло приглашение явиться в Чартвелл-хаус. Эшли, выходец из весьма солидного среднего класса, к моменту своего первого визита в дом Черчилля был неплохо осведомлен об атмосфере домов класса высшего. Он, например, как сделал бы любой другой представитель его класса, неприязненно отнесся к камердинеру, который распаковал его багаж и приготовил одежду к вечерней трапезе, куда требовалось выйти при полном параде, — хотя, конечно, реального сопротивления оказать не мог. У Эшли были свои, опять же присущие его классу, отношения с алкоголем: он не был готов к смене хереса, шампанского, вин, бренди и портвейна, сопровождавшей ужины. Словом, в тот первый вечер в доме Черчилля Эшли, оказавшись наконец в своей комнате, чувствовал себя ужасно, до неловкости.

На следующий вечер он, определив самый смертоносный для себя вид алкоголя, вежливо отказался от портвейна. Черчилль вместо него предложил немного мадеры. С тех пор при каждом очередном появлении юного гостя в Чартвелл-хаусе Черчилль шутливо, но изысканно преподносил ему бокал этого напитка.

Подобно Джонатану Харкеру, попавшему в замок Дракулы в Трансильвании, Эшли быстро обнаружил, что график Черчилля ненормированный. Утром он завтракал в постели, читал газеты и занимался перепиской при помощи одного из двух секретарей, которые работали у него по вахтовой схеме. Позже он отправлялся на территорию Чартвелл-хауса строить стены из кирпича или выманивать рыбу на поверхность озера (с помощью техники, которая, как мы увидим позже на примере его зятя, могла сбивать людей с толку). В полдень начиналась работа над жизнеописанием Мальборо. Эшли знакомил Черчилля с пачками добытых им документов и записями из множества самых разных источников.

К полудню Черчилль возвращался в сад, к любимому ручному труду. А потом шел в дом, где сразу удалялся наверх, чтобы принять ванну и одеться к ужину.

Эшли заметил, что, несмотря на невероятные объемы и потрясающий диапазон предлагавшихся в доме алкогольных напитков, Черчилль не был таким уж безудержным пьяницей, как гласила легенда. Он пил постоянно, но в основном предпочитал не слишком крепкий алкоголь. В обед употреблял пиво, вечером виски, сильно разбавленный содовой; ну и извечный вездесущий мотив — шампанское во всей его сверкающей невинности.

У мистера и миссис Черчилль был ритуал для позднего вечера после ужина — они играли в нарды. А потом, уже после десяти вечера, рабочий день Черчилля вдруг начинался, что называется, всерьез.

Происходило все в спальне Черчилля (супруга спала в другой комнате), и, кроме Мориса Эшли, там обычно присутствовала его главная секретарша, Вайолет Пирман. Зрелище было поистине гипнотическое: Черчилль шагал по комнате и на ходу диктовал книгу — по части главы за вечер. Это, безусловно, был процесс, основанный на методе проб и ошибок. Молодой историк то и дело сверялся со своими записями и указывал на фактические неточности. На первый взгляд могло показаться, будто Черчилль его замечания игнорирует: ничто не могло прервать лившийся потоком текст. Однако Черчилль учитывал все замечания и в последующие вечера вносил в рукопись необходимые коррективы.

Примерно так же, как юный Джонатан Харкер из романа про Дракулу засиживался до рассвета, слыша волков, Эшли пришлось приспосабливаться к новому графику работы до глубокой ночи. Пирман к этому давно привыкла, и Черчилль всегда следил за тем, чтобы в два часа ночи, когда его красноречие наконец иссякало, секретаршу ждала арендованная машина, которая отвозила ее домой. Но и после того, как Вайолет удалялась из будуара, Эшли приходилось задержаться еще ненадолго, чтобы просмотреть записи и обсудить все зафиксированное за вечер. В своей комнате он обычно оказывался только часам к трем ночи.

Если у Черчилля когда-то и возникали подозрения, что он пустил не только под свою крышу, но и в собственную спальню убежденного социалиста, то он был достаточно вежлив, чтобы держать их при себе. В сущности, Эшли всегда считал его самым тактичным и внимательным из своих работодателей. Отчасти это могло быть данью уважения к академическим успехам Эшли в университете: этот молодой человек олицетворял научную жизнь, которой у Черчилля никогда не было, и Эшли знал, что тот относится к нему со всем почтением. Они часто говорили о том, как тот пропустил университет; Черчилль призвался помощнику, что после Африки у него были мысли пойти учиться, но его пугала необходимость погружаться в латынь. Детский ужас перед спряжениями латинских глаголов никогда его не покидал.

Позже Эшли также вспоминал, насколько внимательным был Черчилль к своим секретарям; как в мрачной тишине предрассветных часов, когда он шагал по комнате взад и вперед, Вайолет Пирманс терпеливо прощала ему те странные, раздражающие моменты, когда он что-то рычал себе под нос или, казалось, выходил из себя из-за теснившихся в голове мыслей. Молодой человек тоже скоро понял, что Черчилль не такой уж злодей-губитель Всеобщей стачки. Много лет спустя доктор Эшли признал в теплой речи о своем бывшем работодателе, что «на самом деле, как нам теперь известно, Черчилль с пониманием относился к требованиям шахтеров, которым тогда платили мизерную зарплату, но не пекся об интересах владельцев угольных шахт».

А вот друзья Черчилля категорически не нравились Эшли. Брендан Брэкен, с которым мы уже встречались, был, по его мнению, «тщеславен и скверно воспитан». Фредерик Линдеманн, с которым мы скоро познакомимся, «питался исключительно яичными белками и печеными яблоками» — иными словами, был вегетарианцем — и выставлял напоказ свое унаследованное богатство. Он был единственным преподавателем в Оксфордском университете, который приезжал туда на авто с личным водителем.

В последующие годы карьера Мориса Эшли шла по гибридной траектории и, по сути, мало чем отличалась от карьеры самого Черчилля: он занимался журналистикой, но при этом писал на стороне возвышенные исторические труды. Через несколько лет после войны он стал редактором уважаемого в те времена журнала Listener (и с огромным удовольствием читал военные мемуары, в которых рассказывалось, как Черчилль сводил с ума своих генералов, шагая по комнате и упражняясь в красноречии до трех часов ночи).

С Черчиллем Эшли поработал действительно на славу: результатом тех ночных бдений стало четырехтомное жизнеописание семейства Мальборо, которое неплохо продавалось. Можно сказать, Эшли помог отогнать волков от двери Черчилля.

[71]

Пытливый и неустанный разум Черчилля — когда он не был занят поглощением и усвоением великой литературы, истории и искусства — часто загорался при виде научных открытий (не путать с тем, что он называл «светом извращенной науки» Гитлера). Технические инновации очаровывали его, и не только с чисто материальной или военной точки зрения. Да, он всегда старался понять, как ту или иную новую идею можно применить на поле боя, но его очаровывал и философский аспект научных открытий.

«Мне нужен мой профессор, — сказал как-то Черчилль о Фредерике Линдеманне (позже лорде Черуэлле). — Он моя гадюка». Но потом, наверное решив, что образ ядовитой змеи слишком уж суров, добавил: «Нет. Я могу добавить: он мой хищник».

Впрочем, он вполне мог ничего не добавлять и не смягчать: все вокруг считали жутковатого Линдеманна змееподобным. И все недоумевали, как Уинстон Черчилль умудрился так подружиться с физиком, известным как «великий ненавистник» (тот не скрывал своего отвращения к большинству окружающих). Но мир уверенно приближался к атомному веку, и Черчилль искренне наслаждался общением с ученым, обладавшим несравненной редкой способностью максимально кратко и точно доносить сложнейшие технические идеи.

В последующие годы, когда небеса потемнеют от фашистских бомбардировщиков, эта способность станет поистине неоценимой. Но и в тревожные 1930-е, когда Линдеманн и Черчилль делились своими опасениями о перевооружении Германии, их застольные беседы в Чартвелле были на редкость оживленными.

Линдеманну, человеку аристократического происхождения из немцев, любителю шляп-котелков, было всего тридцать три года, когда его назначили профессором экспериментальной философии (физики) в Оксфордском университете. Внешность его была настолько отталкивающей, что некоторые называли его Дракулой, утверждая, будто при его появлении в помещении якобы сразу падает температура.

Линдеманн был истинным пионером в сфере исследований солнечного ветра, эффектов сверхнизких температур и использования фотоэлектрических элементов для астрономических съемок. И даже еще большим пионером — вплоть до риска собственной жизнью — в относительно новой области воздухоплавания в годы Первой мировой войны. Он сам научился летать на биплане, решив лично — из кабины пилота — изучить смертельную физику нисходящих спиралей, погубивших многих летчиков. В его смелости никто никогда не сомневался — в отличие от его способности к состраданию.

С теми, кто ему не нравился, — а к этой категории относилось абсолютное большинство людей, начиная с рабочего класса и далее вверх по социальной лестнице, — Линдеманн был откровенно груб и пренебрежителен. Но те немногие, кто пользовался его благосклонностью, грелись в лучах его эксцентричной теплоты: среди этих редких счастливчиков были Клементина, а чуть позже и Уинстон Черчилли.

Линдеманн, которого коллеги считали «социальным альпинистом», да еще и прозвали Паромом за то, что он переплывал «от коллеги к коллеге», чтобы не упустить своей выгоды, и дружил с такими умными людьми, как Дафф Купер и Ивлин Во, познакомился с Клементиной Черчилль на благотворительном теннисном матче (он был великолепным теннисистом). Со временем это знакомство привело его к Уинстону — к немедленному взаимному восхищению обоих. Черчилль не только наслаждался обществом ученого, он жаждал при каждой удобной возможности прикоснуться к его знаниям и интеллекту.

Его детское увлечение научной фантастикой Герберта Уэллса с годами переросло в истинную зацикленность на реалиях современной науки и на том, как она будет формировать грядущий мир. В 1931 году — Черчилль в то время бродил по политическим пустошам — Линдеманн в соавторстве с бывшим канцлером написал замечательную статью об этом грядущем мире. Называлась она «Пятьдесят лет спустя». В ней прямо слышится слияние этих двух незаурядных умов и зарождение некоторых общих для них демонов.

«Высокие авторитеты говорят нам, что непременно будут обнаружены новые источники энергии, гораздо более важные, чем все, что мы знаем сегодня, — сообщал Черчилль своим читателям (не раскрывая, однако, что этим высоким авторитетом был Линдеманн). — Ядерная энергия несравнимо мощнее молекулярной, которой мы пользуемся сегодня. Уголь, который человек может извлечь из недр земли за один день, способен легко выполнить в пятьсот раз больше работы, чем сам человек. А атомная энергия как минимум в миллион раз мощнее… Все ученые согласны, что такой гигантский источник энергии существует. Нам не хватает всего лишь спички, чтобы зажечь этот костер, или, может, детонатора, чтобы подорвать динамит. Ученые их уже ищут».

Черчилль с огромным оптимизмом смотрел на грядущую революцию в области ядерной физики. «Обнаружение таких источников энергии и контроль над ними приведут к изменениям в благосостоянии человечества, несравненно большим, чем паровой двигатель четыре поколения назад. Осуществимыми станут проекты космического масштаба. География и климат будут подчиняться нашим приказам».

Были в статье и предсказания — явно навеянные ночными беседами в Чартвелл-хаусе: Черчилль с бокалом бренди и Линдеманн, обычно трезвенник, позволивший уговорить себя на каплю спиртного, — поразительные для 1931 года. «Беспроводные телефоны и телевидение, следуя путем естественного развития, позволят их владельцам подключаться к любой комнате, оборудованной аналогичным оборудованием, и слышать и участвовать в разговоре так же, как если бы они засунули голову в окно, — рассказывал Черчилль своим читателям. — Собрания людей в крупных городах станут ненужными. Редко будет возникать потребность встречаться лично с кем-либо, кроме самых близких друзей и родных, а если таковая и появится, у них под рукой будут чрезвычайно быстрые средства коммуникации».

Встречались, впрочем, и предупреждения антиутопического характера. Учитывая холодное пренебрежение Линдеманна к интеллектуально неполноценным людям, коими для него, по сути, были большинство людей, весьма любопытно видеть, как Черчилль распространяет их дискуссии на потенциальное будущее евгеники и на то, к чему это может привести.

Однако в последующие два года внимание двух друзей было занято призраком не коммунизма, а фашизма. Круг знакомства Черчилля с представителями научных кругов начал стремительно расширяться.

[72]

«Был один момент — не могу сказать, сколько он продолжался, — когда мир объяло огнем, а людей ужасом», — писал Черчилль. Он имел в виду происшествие на Манхэттене, когда он ехал в такси к дому своего друга Бернарда Баруха. Черчилль потерял точный адрес, но помнил, как проехать туда от Центрального парка по Пятой авеню. Добравшись, он шагнул из кабины на холодный воздух, но, переходя дорогу, инстинктивно, по британской привычке, посмотрел сначала направо, а не налево.

Его сбила машина, за рулем которой сидел мистер Марио Контасино. Она мчалась на скорости под шестьдесят километров в час.

«А потом был удар, — вспоминал впоследствии Черчилль. — Я почувствовал его на своем лбу и поперек бедер. Но и кроме тех ударов был сильнейший толчок и, как следствие, сильнейшее сотрясение мозга. Оно затмило все, кроме мыслей. До сих пор не понимаю, почему я не разлетелся на куски, как яичная скорлупа, или меня не раздавило, как ягоду крыжовника».

Мистер Контасино, совсем молодой человек, пребывал в сильнейшем смятении. Он усадил Черчилля в свою машину и отвез в ближайшую больницу, расположенную недалеко от Лексингтон-авеню. Черчилль, понятное дело, ошалел от удара и был не в себе. В больнице он провозгласил, что он британский государственный деятель, что «не желает больше страдать» и ему необходим «хлороформ или что-то в этом роде». У него были рваные раны на лице и серьезные повреждения на торсе, руках и ногах. Он неделю пролежал в больнице, прикованный к постели.

Перепуганный Марио Контасино, — которого полиция, допросив, сразу же отпустила, — очень трогательный в своей тревоге, пришел навестить сбитого им человека. И Клементина, и сам Черчилль оценили этот поступок и отнеслись к Марио благосклонно. «Британский государственный деятель» продемонстрировал, что не в обиде на молодого человека, подарив ему подписанный экземпляр одной из своих книг.

Профессор Линдеманн написал Черчиллю письмо, в котором с помощью законов физики объяснил, что воздействие аварии на его тело «эквивалентно падению оного на тротуар с высоты в десять метров».

Даже сразу после дорожного происшествия инстинктивная способность Черчилля зарабатывать на своем писательском таланте его не оставила. Он тут же обеспечил себе весьма прибыльный заказ от Daily Mail на статью с описанием «почти смертельного инцидента», где рассказал, как отчетливо он все осознавал в тот миг. Даже момент его близости к небесным вратам нужно было тщательно сохранить для потомков.

По возвращении в Великобританию Черчилля ждал огромный сюрприз: подарок в виде лимузина «Даймлер-35». Как оказалось, Брендан Брэкен организовал то, что мы сегодня называем краудсорсингом, — хотя в их случае это означало, что среди примерно полутора сотен участников встречались весьма высокопоставленные фигуры государственного масштаба — от принца Уэльского до герцога Вестминстерского. Свою лепту внесли даже Чарли Чаплин и Джон Мейнард Кейнс. Активно поучаствовали и члены все еще очень популярного общества «Другой клуб». Некоторые из них, в том числе, например, генерал сэр Ян Гамильтон, были старинными друзьями Черчилля.

Автомобиль стоил две тысячи фунтов. Надо сказать, Черчилль никогда не стеснялся принимать подарки. Он, конечно, был искренне благодарен, но при этом достаточно нескромен, чтобы считать естественным то, что люди готовы проявлять к нему необыкновенную щедрость. Дорогой автомобиль не стал исключением.

[73]

Позже Черчилль нередко вспоминал о своем глубочайшем беспокойстве по поводу Германии в начале 1930-х. Справедливости ради, это нельзя объяснить хрустальной линзой ретроспективного взгляда на уже свершившиеся события. Он действительно одним из первых понял, что Гитлер — воплощение и проводник вселенского зла, которое, по мнению Черчилля, давно копилось в душе Германии. Оно пронизывало всю Первую мировую войну; теперь эта ярость снова должна была вот-вот начать угрожать Европе. Но в 1932 году Черчилль, недопустимые взгляды которого на независимость Индии отдалили его от партии и друзей, не мог говорить об этом громко и во всеуслышание. Позже тем же летом, работая над биографией герцога Мальборо, он воспользовался возможностью посетить вместе с «профом» (так он называл Линдеманна) «старые поля сражений» возле Дуная и Рейна — в рамках исследований, необходимых для книги. Эта поездка привела к тому, что можно назвать самым большим — географическим — сближением Черчилля с Гитлером.

«В отеле “Регина” некий джентльмен представился кому-то из моей компании, — вспоминал позже Черчилль. — Он… много говорил о “фюрере”, с которым был, по-видимому, накоротке… Скорее всего, он получил задание наладить со мной контакт».

После того как началось политическое восхождение Гитлера, у него не было недостатка в поклонниках в Британии, появились последователи и в США. Одна особенно любопытная фигура — наполовину немец, наполовину американец по имени Эрнст Ханфштангль — в 1932 году действительно пытался организовать встречу Черчилля с Гитлером. У него почти получилось. Такая личная встреча, конечно, не изменила бы курса, на котором твердо стояли оба: слишком уж велика была идеологическая пропасть между ними, слишком сильны культурные антипатии и подозрения, уходившие корнями в Первую мировую войну. В довершение всего, ни один из них не говорил на языке другого. И все же перспектива такой встречи по сей день интригует. Во время того летнего путешествия по Германии Черчилль, «естественно, задавал людям вопросы о гитлеровском движении и обнаружил, что это главная тема в сознании каждого немца. Я ощущал атмосферу Гитлера».

В Мюнхене упомянутый выше элегантный незнакомец по имени Эрнст Ханфштангль — известный больше как Пуци, — заметив Уинстона Черчилля, загорелся желанием обратить его в свою веру. До заигрываний с нацизмом Ханфштангль был бизнесменом с очень хорошими связями, а попутно сочинял популярную музыку (в том числе чувственные гимны для бейсбольных команд). Его крестным отцом был герцог Саксен-Кобургский, его кровный отец — издатель. После учебы в Гарварде и вхождения в социальную орбиту Франклина Рузвельта Ханфштангль продолжил семейный бизнес в Нью-Йорке. Он женился на американке.

Увлечение Ханфштангля нацизмом во многом стало результатом того, что приятель по Гарварду однажды втянул его в сбор легкой разведывательной информации. Он попросил Ханфштангля, вернувшегося в начале 1920-х в Мюнхен, заглянуть в местную пивную и посмотреть, чем вызвана шумиха по поводу национал-социалистов. Тот выполнил просьбу… и пришел в полный восторг. Услышанное и увиденное так пришлось ему по душе, что он разыскал Гитлера. Со временем они стали близкими друзьями. Эрнст Ханфштангль был ловким и умным человеком именно того социального типа, который нужен был Гитлеру в его партии.

Тогда, в 1932 году, в роскошном отеле «Регина-Паласт» в Мюнхене — Гитлер был уже на марше, но еще не у власти — Ханфштангль, недолго думая, подошел к Черчиллю и Линдеманну и представился им. Возможно, из-за его американского происхождения и прошлого Черчилль проникся симпатией к незнакомцу, описал его как «живого» и «разговорчивого» человека и пригласил вместе отужинать. Ханфштангль на протяжении всего ужина пел хвалебные оды Гитлеру. «Он говорил так, будто его опоили каким-то зельем», — сухо заметил потом Черчилль. Потом Ханфштангль запел буквально, завладев роялем в зале ресторана и исполнив попурри из любимых песен Черчилля. Он предложил Черчиллю встретиться с Гитлером, заявив, что фюрер каждый день приезжает в этот отель, так что организовать беседу будет совсем нетрудно.

Черчилль, вспоминая о том периоде своей жизни, утверждал, что он тогда мало знал о «доктрине» Гитлера и «ровно ничего» о его характере. Он считал, что Гитлер, конечно, имеет «полное право» хотеть защитить свою страну. Но был один вопрос, который Черчилль не мог не задать тогда своему новому знакомому: чем объясняется невероятная «жестокость» Гитлера по отношению к евреям? Как он мог ненавидеть кого-то «просто из-за его рождения»?

Этот вопрос, как говорил позже Черчилль, должно быть, передали Гитлеру, поскольку весь первоначальный энтузиазм по поводу встречи с ним куда-то испарился. На следующий день посреднику Ханфштанглю пришлось, смущаясь, сообщить Черчиллю, что сегодня Гитлер в эту гостиницу не заедет. Некоторые предположили, что на самом деле Гитлер там был, пил кофе в другом зале, но, услышав вопрос Черчилля о евреях, пренебрежительно заявил Ханфштанглю, что, поскольку он уже не у власти, встречаться с ним нет смысла.

«Так Гитлер утратил свой единственный шанс встретиться со мной, — сухо писал Черчилль. — Позже, когда он стал всемогущим, я получил от него несколько приглашений. Но к тому времени столько всего произошло, что я предпочел, извинившись, отказаться».

[74]

Когда гитлеровские нацисты в результате политических манипуляций пришли к власти, а затем в 1933 году ее узурпировали, немецкие граждане еврейского происхождения встали перед ужасающим выбором: эмигрировать в поисках безопасности без особой гарантии обрести ее или же остаться в гитлеровской Германии с надеждой на то, что антиеврейская риторика всего лишь форма популизма. Альберт Эйнштейн сделал этот выбор максимально быстро: когда нацисты захватили власть, физик находился в Америке и сразу понял, что возвращаться домой категорически нельзя. Тем временем в Британии Черчилль и Фредерик Линдеманн занимались организацией вывоза ученых-евреев из других стран в Оксфорд и Кембридж. Эйнштейн, чрезвычайно заинтересованный этой инициативой, нанес визит в Кент…

«Невероятно мудр», — такой вердикт вынес Альберт Эйнштейн Уинстону Черчиллю, а не наоборот, как можно было бы подумать. Есть чудесная фотография, черно-белая, но будто сияющая от яркого летнего солнца Кента. На ней двое мужчин стоят бок о бок в типичном английском саду (в Чартвелл-хаусе). Справа — Альберт Эйнштейн, с копной седых волос, бросающей вызов его собственным законам относительности, в мятом белом костюме, рубашке и галстуке, с непринужденной улыбкой и приподнятыми бровями. Рядом с ним — Черчилль в ранней версии своего «костюма-сирены»: комбинезон на молнии с карманами из грубой ткани в сочетании с белой рубашкой. Его лицо в тени, которую отбрасывают огромные поля его шляпы (еще один экземпляр из коллекции его странных головных уборов; на этот раз что-то вроде гигантской федоры, которую больше ни на ком кроме него не видели). Но если присмотреться повнимательнее, можно увидеть сквозь эту тень намек на улыбку на его лице.

Как было бы замечательно, если бы эти двое имели шанс обсудить разные космологические загадки: пространственно-временные кривые, качества энтропии, тепловую смерть Вселенной. Однако тот визит Эйнштейна в Чартвелл был полностью посвящен насущной теме: помощи немецким евреям.

К сожалению, никто из присутствовавших не задокументировал историческую встречу, запечатленную на фотографии. Хотя, скорее всего, сказано было не так уж и много: Черчилль не владел немецким, а английский Эйнштейна можно было охарактеризовать как бесконечно малую точку сингулярности, так что они общались через переводчика. В каком-то смысле это не имело особого значения: их встреча была, скорее, символом дружбы и симпатии. Это явно был успех на всех уровнях. Позже Эйнштейн написал об этом своей жене, охарактеризовав Черчилля так: «Он невероятно мудр, и мне сразу стало совершенно ясно [благодаря этой встрече], что эти люди все заранее спланировали и скоро примут необходимые меры». Действительно, на момент съемки уже были найдены места в крупных британских университетах для почти двадцати еврейских ученых.

[75]

Синематограф зародился во Франции в 1896 году. Это были времена юности Черчилля, ему тогда исполнился 21 год. По одной из распространенных, но маловероятных версий, первый короткометражный фильм о поезде, прибывающем на станцию Ла-Сьота, заставил зрителей-парижан повскакивать с мест из-за боязни угодить под колеса съехавшего с экрана локомотива. Такое могло бы случиться, только если бы зрители совсем ничего не знали о более ранней технологии волшебных фонарей, где использовались всевозможные приемы с движущимися изображениями. Черчилль, с детства великий почитатель этого приспособления, воспринял кино с еще большей страстью, его глаза наполнялись слезами на каждой сентиментальной сцене фильма.

Период «глухих лет»[76] Уинстона Черчилля скрасило знакомство с Александром Кордой, замечательным режиссером / продюсером / владельцем киностудии. В 1933 году его фильм «Частная жизнь Генриха VIII» с Чарльзом Лотоном в главной роли имел невероятный успех. Сотрудничество Черчилля и Корды началось в 1934 году.

«Ваш предварительный план великолепен, и я невероятно этому рад!» — восхищенно кричал киномагнат Александр Корда Черчиллю, дебютировавшему в синематографе. Однажды, после того как за обсуждением совместной идеи они выпили эпическое количество вина и бренди, Черчилль написал план сценария на тему правления Георга V и отправил его Корде с яхты в Средиземном море, где тогда отдыхал. «Единственное критическое замечание, — добавил Корда к своим восторгам. — Политика в вашей версии играет слишком большую роль… Но это, без сомнения, можно легко исправить… Интерес к картине огромный».

Уроженец Венгрии Александр Корда сначала снимал немое кино на родине, тогда еще в Австро-Венгерской империи. Затем волны истории занесли его в Вену, а оттуда в Голливуд и — к 1930-м, аккурат к зарождению звукового кино — в Лондон. Тогда он уже был признанным мэтром режиссерского искусства: его считали обладателем особого дара экранизации глянцевых романов. Вдобавок он привез в Великобританию огромный опыт управления киностудией. Он основал собственную студию в Денеме, графство Бакингемшир, и впоследствии на ней было создано множество великолепных миров и эпох. Наконец-то можно было делать то, что хочется: в течение последующих двух десятилетий под знаменем киностудии London Films он благословит мировой кинематограф целым рядом выдающихся классических лент, таких как «Багдадский вор» (1940) и «Третий человек» (1949), а также подарит миру блестящий дуэт Майкла Пауэлла и Эмерика Прессбургера.

Черчиллю особенно понравился фильм о Генрихе VIII, хотя при встрече с Кордой он прокомментировал знаменитую сцену, где король обгрызает куриную ножку и выкидывает кость через плечо, так: «Чуть меньше бы обгладывания куриных костей и чуть больше строительства Англии». Таковы были его представления по поводу возможных корректив этой ленты. Вероятно, отчасти именно энергичный и творческий формализм Черчилля подвигнул Корду обратиться к нему с предложением написать упомянутый выше эпический сценарий фильма о жизни действующего короля Великобритании Георга V.

Это была любопытная идея, вдохновленная предстоящим «серебряным» юбилеем короля (он взошел на престол в 1910 году). Черчилль задумал масштабную историю, которая будет рассказана на обширнейшем фоне недавней истории: сценарий должен был идти от «ирландской проблемы» к суфражисткам, от окопов Великой войны к новой эпохе «социального прогресса» и «изобретений и изменений». Однако фильм не задумывался как документальный. Замысел Черчилля заключался в том, чтобы страна отпраздновала юбилей правления Георга V, проследив за историей «сына дворянина», который, прежде чем «отправиться на войну», обручается с девушкой из «хорошей семьи». Отец этого дворянина, герцог, в восторге оттого, что сын «помолвлен» с красавицей, которая «к тому же на редкость добродетельна».

Тут трудно не поморщиться, ведь это совершенно очевидное романтизированное описание жизни самого Черчилля в форме глянцевого эпоса, где у юного героя есть живой отец, который всегда готов поддержать его, любит его и заботится о нем.

Более того, предполагалось, что о важнейших исторических событиях недавнего времени будет рассказывать сам Черчилль, а «важнейшие статистические данные» о правлении Георга V будут показаны с помощью анимационных вставок. Некоторые эпизоды автор видел как поистине великолепное зрелище: масштабные морские сражения, потрясающие образы черепов, просвечивающих под кожей. Черчилль явно привнес в проект свое видение живописца.

Это дало свои плоды: Корда предложил ему за сценарий аванс в размере десяти тысяч фунтов стерлингов (по тем временам сумма колоссальная), которую, однако, тут же пришлось урезать до пяти тысяч, поскольку бухгалтеры London Films, увидев смету, принялись приплясывать от перевозбуждения.

На проект также был назначен штатный сценарист, Эрик Зипманн, и Черчилль, чтобы погрузиться в дело с головой, на время даже отложил работу над жизнеописанием Мальборо. Однако было два фундаментальных препятствия. Во-первых, чтобы снять и показать эпопею к празднованию юбилея правления короля, подготовку к съемкам нужно было начать минимум годом ранее. Черчилль закончил свой сценарий — с его «водопадом впечатлений и эмоций», как он сам выразился, — в первые недели 1935 года. Явно поздно. Черчилль и сам это отлично осознавал и убеждал Корду немедленно приступить к «подготовке декораций».

Во-вторых, как позже вспоминал Зипманн, в условиях невероятных социальных бурь современной индустриальной Британии даже при огромном желании рассказ о молодом аристократе — звучащий, скорее, как романтическая и приключенческая история из XVIII века — явно не был рецептом кинематографического успеха. Тем не менее Лайош Биро, третий сценарист, привлеченный для придания проекту формы, был до глубины души поражен способностью Черчилля пробуждать в людях фантазию. Он имел шанс наблюдать за Черчиллем на пике его творческих способностей:

Но все было тщетно! Это не могло сработать. Проект тихо отложили на полку. «Мне крайне неловко писать вам это письмо…» — робко начал свое послание Корда. Сначала Черчилль был вне себя от ярости: весь его энтузиазм оказался напрасным. Однако это никак не повредило их дружбе с Кордой; годы спустя он по-прежнему давал все более могущественному продюсеру советы. И Корда охотно пользовался его талантом и опытом, например в драматическом жизнеописании Лоуренса Аравийского (этот проект тоже не был закончен, зато киноверсия Дэвида Лина конца 1960-х станет величайшим событием в истории кинематографа) и в эпопее об истории воздухоплавания, которая в итоге вышла на экраны в 1936 году в форме документального фильма «Завоевание воздуха».

В 1937 году Черчилль посетил студию Denham, чтобы своими глазами увидеть, как снимается новая историческая эпопея Корды «Пламя над Англией». В ней рассказывалось о жизни Елизаветы I. Черчилль оказался в студии в тот день, когда кинематографисты воссоздавали на одном из озер величественную испанскую армаду. Подбор актеров был идеальным: в фильме играли Вивьен Ли и Лоуренс Оливье, которые, как мы увидим чуть позже, тоже были друзьями Черчилля.

К небольшому раздражению съемочной группы, Черчилль надолго задержался на площадке, задавая разные технические вопросы. Однако это не было пустым желанием стать поближе к звездам; просто он лучше многих политиков понимал могущество кинематографа и то, насколько глубоко зрители могут погружаться в экранные страсти и пропитываться ими. Начисто лишенный деспотичности другого великого поклонника кино, Йозефа Геббельса, взявшего немецкую киноиндустрию под жесткий контроль, Черчилль анализировал, как можно направить даже исторические эпосы на достижение конкретных целей его нации. Кстати, именно он добился, чтобы Александра Корду посвятили в рыцари в 1942 году.

Сценарий «Правления Георга V» — весьма показательная ситуация из разряда «а что, если?», не только в том смысле, что он наглядно продемонстрировал талант Черчилля-беллетриста, но и в том, что показал душу политика.

[77]

Приведенный далее репортаж (он был опубликован в газете кинобизнеса Kinematograph Weekly 8 ноября 1934 года) представляет собой отличный пример встреч Уинстона Черчилля с некоторыми из его активных избирателей или, что актуальнее, с видом искусства, к которому он пристрастился всей душой. Это яркий пример ложного пафоса «глухих лет»: в этот период Черчилль проявлял себя то как могущественный и ответственный государственный деятель, предупреждающий мир о нависающих над землей тенях новой войны, то как довольно вульгарный шоумен, с величайшим наслаждением делящий удовольствия со своими рядовыми избирателями. Его недоброжелатели вполне могли иллюстрировать описанное далее мероприятие — торжественное открытие нового кинотеатра в пригороде Вудфорда — старым анекдотом об общественном деятеле, жаждущем «засветиться» как и где угодно, хоть при открытии почтового конверта.

Какие фильмы развлекали в тот вечер Черчилля, его семейство и восторженную публику? Сначала документалка «Главные новости Британии», потом «мультфильм Уолта Диснея», а затем, в качестве главного угощения, черно-белый художественный фильм «Клеопатра» (1917). Далее были ужин для VIP-гостей и музыка в бальном зале кинотеатра на втором этаже для публики попроще.

Черчилль оказался совершенно прав, не проявляя в подобных случаях ни снобизма, ни даже особой сдержанности. Это была фантастическая эпоха бума кинематографа. Кинотеатры вроде «Маджестик» открывались тысячами по всей стране, и все они предлагали бесценный эскапизм — и теплую, роскошную обстановку — зрителям, чьи жилища не имели ничего общего с этими отлично обогреваемыми помещениями с мягкими плюшевыми креслами. Не говоря уже об утешении, которым станет кино для миллионов людей, когда разразится новая страшная война. Среди тех, кто страстно и искренне жаждал этого эскапизма, был и сам Черчилль.

[78]

К 1936 году старшая дочь Черчилля Диана уже успела выйти замуж и развестись: ее первым супругом был Джон Милнер Бейли. Развод был относительно необычным явлением для 1930-х (впрочем, последующий брак Дианы с политиком Дунканом Сэндисом, заключенный в 1935 году, продлится гораздо дольше). Сын Черчилля Рэндольф, хоть и оставался на редкость романтичным молодым человеком, женился только в 1939 году, когда ему было уже двадцать восемь. А вот второй дочери Черчилля, Саре, было суждено превратить их семейный клан в элемент настоящей «мыльной оперы»: в каком-то смысле можно сказать, что тут она на десятилетия опередила свое время. Ее роман — и последующий брак — с популярным театральным комиком по имени Вик Оливер привел к ряду на редкость ярких эпизодов с участием Уинстона Черчилля и его в высшей степени неожиданного зятя.

Вот что Вик Оливер писал в своих мемуарах:

Черчиллю очень не нравились многие манеры нового мужа дочери, но больше всего он содрогался оттого, что Вик Оливер, невзирая на все возмущения, называл тестя Попси (Popsie[79]). Как же этому вертопраху-пошляку (пусть и весьма удачливому актеру) удалось внедриться в респектабельный клан Черчиллей?

Все началась с поисков двадцатидвухлетней Сарой Черчилль своего жизненного призвания. Она пошла на сцену. Учитывая, что ее отец всегда жаждал всеобщего внимания, стоит ли удивляться, что дочь выбрала такую стезю?

Тридцатые годы были золотым веком жанра эстрадного представления, временем расцвета комедийных, музыкальных и танцевальных трупп. Одно такое шоу под названием «Следуй за солнцем» шло в 1936 году в театре «Адельфи» на Стрэнд-стрит. Его звездой был 38-летний уроженец Австрии, музыкант, переквалифицировавшийся по счастливой случайности в комика. При рождении ему дали имя Виктор фон Самек; он был евреем, сыном барона из Вены.

После Первой мировой войны угрюмый молодой человек странствовал по Европе, исполняя классические произведения и джаз. Он был очень неплохим пианистом, но однажды вечером, случайно упав со стула (что вызвало хохот публики) и принеся неуклюжие извинения (хохот усилился), он пережил молниеносный момент озарения: его призвание — смешить публику. Этим он и будет заниматься на Бродвее, уже под новым именем.

Внешне Вик Оливер — с его твердой челюстью и достоинством альфа-самца — совсем не походил на того язвительного болтуна, образ которого он создавал в своем номере. Довольно скоро он достиг успеха по обе стороны Атлантики.

Поступив в «Адельфи», Сара Черчилль по уши влюбилась в Оливера. Еему пришлось вернуться в Нью-Йорк, чтобы сняться в главной роли в фильме «Это вершины». Она последовала за ним, объявив родным о своем намерении выйти за него замуж (он был старше ее на шестнадцать лет). Отец Сары — в ярости от тревоги и отвращения к тому, кого он считал «жалким бродягой», — поручил сыну Рэндольфу последовать за ней и отговорить сестру от ее неразумных планов. В результате эта история превратилась в то, что сегодня назвали бы таблоидной сенсацией: погоня на пароходе через Атлантику, помпезный блеск театрального романа, пресс-конференции на борту. Рэндольф поручил частному детективу в Нью-Йорке накопать на Оливера компромат. Как оказалось, помимо двух предыдущих браков, его не так уж и много.

В итоге Сара и Вик добились своего и поженились. Черчиллю пришлось нехотя принять этот брак, хоть он и считал Оливера заурядной посредственностью. Надо признать, его ярость тут несколько озадачивает. Кажется, он никогда не был против азартных людей из любого социального класса. Не была ли эта дискриминация Оливера вызвана его еврейским происхождением? Учитывая убежденный филосемитизм Черчилля длиной во всю его жизнь, это крайне маловероятно. Может, его неприятие было следствием обычного отцовского желания защитить дочь? Или он был уверен, что у Вика Оливера нет перспектив?

Как бы там ни было, далее последовало неохотное приглашение нового зятя в Чартвелл-хаус. Черчилль питал отвращение к «ужасному рту» Оливера и «мерзкой янко-австрийской протяжности» его речи. Рассказывая об их первой встрече, Черчилль признался: «Я не протянул ему руку для рукопожатия». Оливер оказался на удивление необидчивым. «Конечно, я был в то время неотесанным и к тому же еще и американизированным, — заметил он самоуничижительно, дипломатично умалчивая, что Черчилль и сам был наполовину американцем. — Я то и дело отпускал резкие шуточки, от которых нежный Черчилль чуть ли не содрогался».

Тем не менее и Черчилль, и Оливер приложили усилия. Во время одного из первых посещений Черчилль повел Оливера на полную личную экскурсию по территории Чартвелл-хауса и представил своим лебедям: черным — Плутону и Персефоне, и белым — Юноне и Юпитеру. Поодаль от пруда их ждало другое животное, которое, судя по всему, собиралось познакомиться с Оливером довольно злым способом.

Оливер писал в мемуарах, что, когда они с тестем узнали друг друга лучше, он часто обращался к Черчиллю за советом, и тот «обычно был очень доволен тем, что я задавал вопросы именно ему». Однако он при этом забыл упомянуть, что, обращаясь к Черчиллю, упорно называл его Попси. Возможно, это возмутительное прозвище было его тонкой сатирической местью за явные вспышки враждебности со стороны Черчилля?

Как бы там ни было, нужны смелость и чувство юмора, чтобы упорно называть знаменитого тестя Попси, неизменно наблюдая, как его лицо багровеет от ярости. Если поначалу между ними и были какие-то обиды и неприятие, время исцелило обоих. Комик позже утверждал, что политик «меня полюбил», что его всегда включали во все «семейные функции», а Черчилль в дальнейшем не проявлял по отношению к нему ни намека на снобизм или дискриминацию, хотя в начале их общения Оливер в это ни за что бы не поверил.

Как показало время, тревоги Черчилля по поводу стабильности театральной карьеры зятя и его способности заработать на достойную жизнь себе и жене оказались необоснованными: у Оливера действительно были отличные перспективы. К 1942 году он был достаточно знаменит, чтобы стать первым гостем на радиопрограмме BBC Desert Island Discs. Он также был одной из главных звезд радиокомедии военного времени BBC Hi Gang! в которой участвовали такие приглашенные знаменитости, как Джон Гилгуд, Майкл Редгрейв и Рональд Рейган. Он основал концертный оркестр, который исполнял популярную музыку, а спустя годы был ведущим еще одной известной радиопрограммы In Town Tonight.

В наши дни о Вике Оливере практически забыли, но было время, когда его имя знали все. И все же их брак с Сарой к 1945 году потерпел крах: активное участие в военной работе (в том числе в сверхсекретном подразделении аэрофотосъемки в Медменхеме) только усилило и без того невероятную независимость этой женщины, а Оливер хотел, чтобы она была домохозяйкой. Были и другие неурядицы, в частности все более серьезные проблемы Сары с алкоголем. Однако Оливер в глазах Черчилля уже не был таким безнадежным, как в начале их знакомства. Небо над миром все больше темнело от надвигающейся страшной войны, и комик время от времени замечал уязвимость Черчилля.

[80]

Вокруг величественного здания в Норфолке все засыпало снегом, серебристо-голубым в тени. Над зданием повисла мертвая тишина. Король лежал на смертном одре; его должен был лишить жизни его же доктор. Георг V находился в деревне Сандрингем, у него были тяжелейшие проблемы с легкими. И вот упомянутый выше доктор, лорд Доусон Пеннский, склонившись над ложем, выполнил свой долг: сделал пациенту смертельную инъекцию. Король умер — да здравствует новый король, Эдуард VIII.

Эдуарду, принцу Уэльскому, на момент наследования трона был сорок один год, он пользовался огромной популярностью в народе, но вызывал немалое беспокойство у министров. Эдуард стал объектом непрекращающегося внимания СМИ и, казалось, с радостью бросал вызов разным протоколам. Он посещал бедные общины в Уэльсе и на северо-востоке и выражал глубочайшее сочувствие безработным. Народ его за это обожал. При этом он был не чужд гламуру и роскоши. Например, отлично разбирался в одежде — носил брюки для гольфа и шерстяные вязаные жилеты, — что сделало его довольно неожиданным для Британии законодателем мужской моды.

В личной жизни Эдуард, похоже, зациклился на связях с замужними дамами. В 1920-х у него был длительный роман с Фридой Дадли Уорд, женой либерального политика Уильяма. В те времена о подобном было не принято писать в газетах, даже когда в аристократических кругах всем все было отлично известно. Отец Эдуарда подарил ему дом, форт Бельведер, в Большом Виндзорском парке, чем только повысил уровень его конфиденциальности (хотя это явно не входило в намерения; разочарование Георга сыном и наследником с годами неуклонно росло). У Эдуарда был роман с Тельмой Фернесс, американкой и женой британского пэра.

Со временем именно Тельме суждено было познакомить Эдуарда со своей американской подругой Уоллис Симпсон. То, что последовало далее, было не просто любовным казусом, противоречившим устоям или Конституции Британии, а кризисом, который угрожал короне как таковой. Этот кризис со временем поглотил и Уинстона Черчилля.

«Дорогой Уинстон, — писал король. — Спасибо за вашу книгу. Я поставил ее на полку вместе с остальными».

Не звучи это так грубо, можно было бы счесть забавной шуткой. Хотя, возможно, так вышло случайно: просто принц Уэльский, теперь Эдуард VIII, герцог Виндзорский, был слегка дремуч.

Черчилль воображал себя другом человека, который в итоге довел монархию до тяжелейшего кризиса XX века. Но бывают ли друзья у королей? Возможно, Черчилль, который познакомился с Эдуардом, когда будущий король был еще школьником, видел себя кем-то вроде Джона Гонта, который в XVIII веке по-отечески опекал Ричарда II. И уж конечно, как в шекспировской версии этой истории, у Черчилля были все основания для сожалений.

Их первое настоящее знакомство произошло в 1911 году, во время присвоения Эдуарду титула принца Уэльского (ему было шестнадцать). Черчилль присутствовал на церемонии «среди залитых солнцем зубцов замка Карнарвон» в качестве министра внутренних дел. Потом он сказал Клементине, что это «очень славный мальчик — простой и удивительно аккуратный». «Очень славный мальчик» позже был в Балморале во время аудиенции Черчилля у короля Георга, теперь уже в качестве первого лорда Адмиралтейства. Юноша-принц — восторженный курсант, изучавший морское дело в Королевском военно-морском колледже в Дартмуте, — кругами ходил вокруг Черчилля, пока политик просматривал депеши из красного ящика для конфиденциальных документов, присланного из Вестминстера. «Это замечательный человек, — объявил принц, — и удивительно работоспособный».

Однако, как обычно случается с недальновидными, импульсивными и слабо осведомленными принцами, после злополучной Дарданелльской кампании 1915 года и катастрофы в Галлиполи юноша вдруг растерял запал и с чванливой самоуверенностью (будто он действительно что-то знал) рассказывал всем желавшим слушать, что Черчилль на самом деле «политик, который вечно во все вмешивается», обзывал его «плетущим интриги боровом» и утверждал, что он представляет собой «не что иное, как национальную опасность».

Со временем оценки принца стали намного спокойнее. Но все вернулось к моменту нового прихода Черчилля в правительство. Они встречались на матчах по поло, поскольку оба обожали лошадей. Они обменивались парой слов за сигарой. Черчилль организовал для Эдуарда уроки публичных выступлений с учителем, носившим витиеватое имя Кортленд Мак-Магон. Черчилль внимательно наблюдал за адюльтером принца с замужней Фридой Дадли Уорд и как-то сказал Клементине: «Его любовь так очевидна и так неприметна».

Затем появилась Уоллис Симпсон, тоже замужняя дама, и произошла кончина Георга V. Эдуард вызывал у министров серьезное беспокойство, так как он был крайне небрежен с конфиденциальными бумагами и документами, которые валялись в форте Бельведер повсюду. А присутствие в его жизни миссис Симпсон (и слухи о ее диковинных сексуальных приемах, «восточных техниках любви», которым она обучилась в Китае) выходило далеко за рамки национальной безопасности. Ведь он решил жениться на ней — после того как она разведется. И что, тогда Уоллис Симпсон станет королевой Великобритании?

Это была не просто проблема национального масштаба: разведенная дама может стать королевой империи с огромными владениями и миллионами подданных по всему миру. Эдуард настаивал, выдвинув ультиматум: если он не сделает по-своему, то отречется от престола. Ответ подавляющего большинства политических и общественных деятелей страны был однозначным: так тому и быть. Женитесь на ней — уходите. Но у Уинстона Черчилля, хоть он тоже совсем не хотел видеть Уоллис Симпсон на троне, было совсем средневековое представление о монархии. По его мнению, право Эдуарда на трон должно быть сохранено, ведь нельзя просто отодвинуть монарха в сторону. Коронован — значит помазан Богом, это тысячелетние традиции. Разве нельзя присвоить Уоллис Симпсон какой-то особый статус? Скажем, герцогиня Корнуольская?

Оказалось, что нет. И король отказался от престола. Теперь занять трон должен был его младший брат Георг. В декабре 1936 года Черчилль пытался объяснить в парламенте невероятную поддержку Эдуарда, и палата представителей восприняла это как очередное свидетельство его безумных и ужасных взглядов — сродни взглядам на Индию и опасность перевооружения Германии. Напрасно он пытался донести до коллег — кстати, в тот момент своим вымученным пафосом он куда больше напоминал Фальстафа, нежели Джона Гонта, — что ему по душе «природная доброта» и «дружелюбие» короля Эдуарда, что он способен обеспечить стране «славное правление», которое во всем блеске войдет в «древние анналы монархии».

Только спустя несколько недель Черчилль наконец увидел, что видели остальные: Эдуард — человек одновременно на редкость упрямый и высокомерно бесчувственный. Он, уже с титулом герцога Виндзорского, вместе с новоиспеченной женой отправился в безумный тур с почестями по нацистской Германии, включавший, помимо прочего, экскурсии по «трудовым лагерям» и чаепитие с Гитлером в Берхтесгадене. Разве фюрер упустил бы такую великолепную возможность — получить печать легитимности от самой британской короны — и не использовал ее по полной? Говорят, Черчилль пытался отговорить герцога от этой возмутительной поездки. Эдуарда, свободно говорившего по-немецки и со страстным романтизмом относившегося к своим германским корням, было не переубедить.

Это вызвало крайне негативную реакцию в Британии. Новый король назвал идею брата «неимоверной» и «скверной». Война приближалась, нервозность по поводу очевидной симпатии герцога к нацистам усиливалась.

Когда Эдуард и Черчилль встретились еще раз перед самым началом войны, Черчилль довольно резко сказал ему: «Когда наши короли противоречат нашей конституции, мы меняем королей».

[81]

Весна 1937 года открыла перспективу другой коронации: младшего брата Эдуарда, Георга. Уинстон Черчилль в этот период мучился раздумьями о крахе своей политической карьеры, и если Эдуард и его супруга уже стояли на пороге будущего, наполненного эхом пустоты, то он в утро коронации получил важное письмо, от нового короля. Позже новый король разрешил ему воспроизвести послание, сделав его достоянием всего мира.

После того как Черчилль вернулся в правительство, а затем в мае 1940 года занял пост премьер-министра, его отношения с королем Георгом VI стали основой стабильности во времена самых мрачных событий. Хотя, надо признать, короля и королеву порой обескураживало высокомерие Черчилля. Так, по словам Джока Колвилла, — который на протяжении 1940-х и 1950-х время от времени служил личным секретарем Черчилля, а позже стал его верным летописцем, — королевская чета была «обескуражена бесцеремонностью, с которой он с ними обращается: говорит, что придет в шесть, потом по телефону откладывает встречу до половины седьмого, а сам является в семь».

[82]

Иван Майский, чрезвычайный и полномочный посол СССР в Великобритании с 1932 по 1943 год, вырос в Омске и был отчасти англофилом. Дипломат с приятной улыбкой, пушистыми усами и безупречной прической обожал произведения Шекспира и лорда Байрона и с интересом относился к сложным хитросплетениям английского высшего света, хоть и давал временами волю своей коммунистической неприязни.

Майский родился в 1884 году в семье ученого и учительницы. Получил образование в Санкт-Петербурге, перед Первой мировой войной приехал в Лондон и подружился там с Сиднеем и Беатрисой Уэббами и Гербертом Уэллсом. Когда началась война, он вернулся в Россию, и его подхватило волной революции. Потом был разрыв дипломатических отношений между Великобританией и Россией, а далее, в 1932 году, после их восстановления, Майского назначили послом в Великобритании. Будучи от природы человеком общительным, он вращался в самых влиятельных кругах и дружил с Джоном Мейнардом Кейнсом, Джорджем Бернардом Шоу, лордом Астором и прочими знаменитостями. Он с симпатией относился к Уинстону Черчиллю. Рассказы Майского об их встречах — в частности, об описанном далее знакомстве, за которым последовала первая поездка дипломата в Чартвелл-хаус, — восхитительные воспоминания о том, как пожилой англичанин мог сбить с пути даже верного коммуниста…

16 ноября 1937 года: московский дьявол

Далее Черчилль негромким голосом начал говорить Майскому о насущной потребности в «сильной России» перед лицом Германии, их общего «главного врага». Это было время сталинских «чисток», террора, не щадившего ни военных, ни гражданских. Десятки тысяч людей практически без суда и следствия забирали из домов и обрекали на пытки и смерть или ссылали в лагеря. В той беседе Черчилль с напором спросил у Майского: «Что у вас там в СССР происходит?» Разве не «ослабляет» страну безжалостный экзерсис в массовых убийствах?

Но Майский жестко придерживался сталинской линии: устранение «нелояльных» офицеров и руководителей заводов, «занимающихся саботажем», может только укрепить СССР. Услышав это, Черчилль «недоверчиво покачал головой».

Это было почти за два года до подписания между гитлеровской Германией и сталинской Россией пакта Молотова — Риббентропа — договора о ненападении, означавшего, что СССР на начальных этапах войны не встанет на сторону Британии. Несмотря на огромную ненависть к коммунизму и сталинскому правлению, Черчилль никогда не переставал молиться за более сильную Россию.

4 сентября 1938 года: водочная дипломатия

«Я посетил Черчилля в его загородном имении, — писал потом Майский. — Какое прекрасное место! Восемьдесят четыре акра[84] земли. Огромные зеленые просторы. На одном пригорке двухэтажный каменный хозяйский дом — большой и со вкусом оформленный. С террасы открывается захватывающий вид на холмистый ландшафт Кента, окутанный истинно английской темно-синей дымкой».

Майскому также очень понравился искусный ландшафтный дизайн Черчилля: пруды, ярусами расположенные на пологом склоне холма и сверкающие золотым блеском рыб разных размеров. Черчилль, как вспоминал позже Майский, был чуть ли не загипнотизирован своими рыбами, он мог смотреть на них часами.

На территории Чартвелл-хауса были небольшой бассейн и теннисный корт. Имелись также фруктовые сады с «изобилием» слив и персиков. Майского восхитили «клетки с синими птицами, говорящими человеческими голосами». И естественно, ему провели полную экскурсию по павильону, который Черчилль использовал как студию для занятий живописью, забитому произведениями его кисти. Но больше всего Черчиллю не терпелось похвастаться перед советским сановником каждым кирпичиком пока еще не достроенного коттеджа, который, как он объяснил гостю, он строит своими руками.

«“Я, знаете ли, каменщик, — сказал мне Черчилль с улыбкой. — Я кладу по пять сотен кирпичей в день. Сегодня я отработал полдня — и вот, смотрите, воздвиг эту стену”, — при этих словах с любовью и явным удовольствием похлопал рукой по еще сырой, не законченной кирпичной кладке».

В настойчивом желании Черчилля продемонстрировать свои рабочие навыки двум убежденным коммунистам, Ивану Майскому и Чарли Чаплину, безусловно, просматривается определенная аналогия. Однако тут уместен комментарий с высоты прошедшего времени: в современном описании поместья Чартвелл прямо говорится, что значительная часть кирпичной кладки не так устойчива, как должна быть. В некоторых местах пришлось вставить стальные стержни, чтобы предотвратить обрушение стен.

«Да, неплохо живется вождям английской буржуазии! — размышлял в своих воспоминаниях Майский. — Им есть что защищать в их капиталистической системе!»

При этом он добавляет: «Черчилль, должно быть, догадывался о подобных моих мыслях, поскольку, обведя свои цветущие владения рукой, сказал мне со смехом: “Кстати, вы можете смотреть на все это со спокойной душой! Мое имение не продукт эксплуатации человека человеком: все это куплено исключительно на мои литературные гонорары”».

По этому поводу Майский отпустил ироничный комментарий: «Что ж, литературные гонорары Черчилля должны быть очень приличными!»

Затем пришло время подкрепиться. Стол был накрыт к чаю, но рядом с чайными принадлежностями стояла «целая батарея… алкогольных напитков». «Он пил виски с содовой, а мне предложил русскую водку довоенного производства», — вспоминал Майский. (Надо сказать, спектр описаний пристрастий Черчилля к алкоголю очень широк, как в плане объема выпиваемых им напитков, так и в плане их разнообразия. Возможно, его темпы и стиль потребления менялись с годами.)

«Ему как-то удалось сохранить этот раритет, — писал Майский о водке. — Я хотел было выразить ему свое искреннее удивление, но Черчилль прервал меня. “О, это далеко не всё! В моем погребе есть бутылка вина 1793 года! Неплохо, да? Храню ее для особенного, поистине исключительного случая”».

На вопрос Майского, что это за вино, «Черчилль хитро ухмыльнулся, сделал паузу, а затем внезапно заявил: “А мы с вами разопьем эту бутылку вместе, когда Великобритания и Россия победят гитлеровскую Германию!”»

Тот визит, естественно, был не просто светским. Черчилль чувствовал — и был совершенно прав, — что советский посол Майский использует его в качестве своего проводника к ушам на Даунинг-стрит, 10. Это было время чешского кризиса, Гитлер только что оккупировал Судетскую область. В те дни, еще до заключения пакта Молотова — Риббентропа, Майский, похоже, осторожно предполагал, что Великобритания, Россия и Франция могут подготовиться к объединению своих сил и использовать его как жест «призыва к миру», с возможностью переброски части российских войск через Румынию.

«Я понял, что он вышел с этим предложением на меня как частное лицо, потому что советское правительство предпочло этот канал прямому общению с Министерством иностранных дел, которое могло дать отпор, — сказал Черчилль о визите Майского. — Явно предполагалось, что я донесу сказанное мне до правительства его величества».

Черчилль действительно передал послание. Его обдумали… и «проигнорировали». Черчилль отмечал «презрение», с которым отнеслись тогда к Советам, и, хотя он всегда был ярым антибольшевиком, назвал это большой ошибкой.

[85]

Даже в темнейший период «глухих лет» рык Уинстона Черчилля притягивал внимание нового политического поколения. Гарольд Макмиллан — его семейным бизнесом было издательское дело — доблестно сражался в Первую мировую войну, получил ранения, которые мучили его до конца дней, и, несмотря на это, как только смог, вернулся на поле боя. Теперь, будучи членом парламента от Стоктон-он-Тис, Макмиллан, и сам вполне почтенного возраста, был заворожен невероятной проницательностью старшего коллеги…

«Те дебаты… запомнились прежде всего замечательной речью Черчилля», — писал человек, которому предстояло стать одним из его преемников на посту премьер-министра. Далее Гарольд Макмиллан утверждал: «Его слушали с восторженным вниманием, и многие члены парламента, наконец-то посмотрев в лицо реальности, были очарованы нарисованной им картиной постепенного разворачивания того, что он назвал “программой агрессии, тщательно рассчитанной по силе и времени”».

Происходило это после того, как гитлеровская Германия путем аншлюса уже вонзила клыки в Австрию. Макмиллан был одним из нескольких молодых депутатов-консерваторов, которые теперь смотрели на Черчилля и его предупреждения по поводу Германии совсем иначе (многие не были с ними согласны, и, возможно, по вполне объяснимым и даже благородным причинам: резня Первой мировой войны была настолько грязной, отчаянной и пугающе нигилистической, что желание политиков любым способом избежать участия нового поколения в очередном ужасном конфликте могло объясняться банальным состраданием). Макмиллан же, как и Черчилль, уже начал понимать, что тьмы и ужаса не избежать:

[86]

Из всех питейных заведений в своем избирательном округе Эппинга и Вудфорда — 1930-е были «золотым веком» культа пабов, уютные уголки с огромными каминами встречались повсюду, от Тейдон-Буа до Снэрсбрука, — Уинстон Черчилль питал особую слабость к «Голове старого короля», таверне XVI века, расположенной на вершине холма в деревне Чигвелл. Мы еще встретимся с ним там чуть позже. Развешенные на стенах элементы конской сбруи были свидетелями, как там пили и спорили и другие члены местных ассоциаций Консервативной партии, которые испытывали все большую неловкость из-за воинственности своего коллеги-депутата в вопросах внешней политики. В 1939 году, в грохоте неуклонного приближающейся к Британии войны, — Австрия аннексирована, немецкие войска вторглись в Чехословакию, а премьер-министр Невилл Чемберлен все еще с надеждой сжимает в руке Мюнхенские соглашения с Гитлером, предполагающие «мир для всего поколения», — Черчилль просто не мог удержаться от яростной критики политики умиротворения. А многие члены его местной партии, в свою очередь, были в ярости из-за того, что он отказался поддержать премьер-министра и пошел против партии. Миссия поднять этот метафорический кинжал выпала на долю молодого бизнесмена по имени Колин Торнтон-Кемсли…

«Постмюнхенский бунт Черчилля шокировал всех», — можно сказать, на грани хамства заявил Торнтон-Кемсли, холеный, усатый, с редеющими волосами мужчина, в речи, о которой на следующий день написали как в ряде газет Эссекса, так и в общенациональной прессе. Эта речь была произнесена на специальном ужине Ассоциации юнионистов Чигвелла.

В своей речи Торнтон-Кемсли, по сути, высказал предположение, что если Черчилль не отступит от этой черты, то, возможно, найдется тот, кто будет лучше служить избирателям этого участка Эссекса. В результате оратор ненадолго оказался в центре всеобщего внимания — более молодое поколение тори выступило против уважаемого старожила партии. Казалось, Торнтон-Кемсли высказал на местном уровне то, что многие депутаты-консерваторы пытались донести в палате представителей на уровне общенациональном: что Черчилль, упорно настаивая на своих все более апокалиптических предрассудках, ведет себя как нелояльный политик, его нужно заставить замолчать.

При этом в тот же период в прессе вовсю публиковались статьи, в которых описывалось, как гражданское население Британии может подготовиться к войне: о противогазах, бомбоубежищах на огородах и т. д. Лояльность премьер-министру Чемберлену — это одно, но Черчилль получал множество писем от своих избирателей в Эппинге, где те соглашались с его мнением и просили не сдаваться.

Через несколько дней после упомянутой выше речи Черчилль сам отправился в Чигвелл и обратился к многолюдному собранию в главной усадьбе. Торнтон-Кемсли на том мероприятии отсутствовал (он находился в процессе избрания на другое место от консерваторов, на этот раз на северо-востоке Шотландии). Вместо него Черчилля представил аудитории господин Э. К. Финч, который сказал: «Мы с вами не можем не осознавать, что это человек великой мудрости и мужества, который всегда выступал за Британию и за Империю».

Окрыленный такой поддержкой, Черчилль обратился к собравшимся: «Пять лет назад я начал предупреждать эту страну о великой опасности, которой чревато для нас перевооружение Германии. Из моих выступлений за эти пять лет можно составить целую книгу. Все речи объединяет одна идея: более сильной и отлично вооруженной Британии, готовой объединиться с другими миролюбивыми странами».

Далее он представил на удивление поэтическую (и полную презрения) метафору, противопоставляя свою позицию и позицию своих сторонников шуму, поднятому его оппонентами. «На том основании, что полдюжины кузнечиков под папоротником наполняют своим назойливым стрекотом целое поле, — заявил Черчилль, — в то время как тысячи коров и быков под сенью английских дубов жуют жвачку молча, пожалуйста, не делайте вывод, что единственные обитатели этого поля — те, кто громко стрекочет; их может быть много, но это просто маленькие, сморщенные, тощие, скачущие, хоть и страшно шумные и неприятные, насекомые-однодневки».

Торнтон-Кемсли, один из тех «насекомых-однодневок», победил на выборах и получил место в Кинкардине. Но уже через несколько недель он был в армии в ожидании скорых военных действий и собирался написать Черчиллю письмо с извинениями. Третьего сентября 1939 года была объявлена война, и Невилл Чемберлен сразу призвал Уинстона Черчилля в правительство и вернул ему прежний пост первого лорда Адмиралтейства.

В таком контексте письмо Торнтона-Кемсли, депутата, переквалифицировавшегося в военного, своему бывшему объекту особой ненависти казалось покаянным. «Я боролся с вами как только мог. Пишу, только чтобы признаться вам в этом. Вы неоднократно предупреждали нас насчет немецкой угрозы — и были правы. Пожалуйста, не считайте себя обязанным отвечать мне — вы, конечно, и без того достаточно заняты на своем посту, который, ко всеобщей радости, теперь занимаете во времена страшной опасности для всей Британии».

Черчилль все же ответил: он никогда не мог устоять перед проявлением милосердия к тем, кто его обидел. В каком-то смысле это можно назвать противоположностью смирению — величественной демонстрацией своего превосходства. Как письмо от первого лорда Адмиралтейства солдату, проходящему подготовку к боям в армейском лагере, это послание было не только в высшей мере тактичным, но и трогательным. «Я думаю, — писал Черчилль, — что нам, англичанам, в столь тяжкой борьбе надо быть честными друг с другом с самого начала. А для меня прошлое остается в прошлом».

[87]

На протяжении 1920-х и 1930-х Ноэль Кауард занимал в британской поп-культуре уникальное и весьма прибыльное место: его пьесы, от «Водоворота» и «Сенной лихорадки» до «Кавалькады», имели огромный успех (как в Великобритании, так и в США). Его песни, такие как Mad Dogs and Englishmen («Бешеные псы и англичане»), также были безумно популярны. Как и многие чрезвычайно остроумные люди, больше всего на свете он хотел, чтобы его воспринимали всерьез. Сейчас, когда грохотали барабаны войны, он уже занимался кое-какой разведывательной деятельностью: в основном она заключалась в том, чтобы максимально востро держать ухо в роскошных салонах. Но ему хотелось делать для страны больше. При посредничестве канадца Кэмпбелла Стюарта, главного редактора The Times, он смог встретиться с Уинстоном Черчиллем. (Они встречались раньше в Чартвелл-хаусе, Черчилль тогда учил Кауарда премудростям живописи.) Это был момент, когда образ Черчилля в воображении народа начал резко меняться. Еще до возвращения на Даунинг-стрит, 10 бунтарь превратился в воина и стал объектом восхищения многих.

«Я осознавал… что он неправильно понимает мои мотивы, — писал Ноэль Кауард, — что я накрепко загнал в его разум идею, будто мечтаю стать гламурным агентом секретной службы». Это был вечер среди уютных ламп и диванов Чартвелл-хауса, и ситуация явно выходила из-под контроля Кауарда. Хотя, справедливости ради, для Черчилля идея шпионажа всегда была вполне реалистичной: по сути, речь шла ни о чем ином, как об удачном кастинге.

На самом деле Кауард уже был шпионом и передавал информацию сэру Роберту Ванситтарту из Министерства иностранных дел. Путешествуя по Европе, из Варшавы в Стокгольм, якобы в рамках театральной деятельности, он измерял политическую температуру на дипломатических и аристократических приемах и оценивал, например, такие аспекты, как престиж и мощь Великобритании в восприятии мира. Более жестокая сторона шпионажа — диверсии и убийства — была бы, пожалуй, куда более сложной задачей для одного из самых узнаваемых лиц Европы.

Это была прелюдия к войне: шла мобилизация населения; мужчины готовились вступить в войска; женщины — занять их места на заводах и фабриках. Естественно, элита и представители шоу-бизнеса тоже горели желанием внести свою лепту в битву с врагом. А какая военная роль лучше всего подойдет богемному драматургу и певцу с сигаретой в длинном мундштуке?

Кауард, вполне ожидаемо, предпочел бы должность в Королевском флоте, которая могла бы стать логичным продолжением его предыдущих квазидипломатических усилий в международных посольствах и расширила бы его влияние.

Впрочем, Кауард приехал в Чартвелл-хаус не ради развлечения: в тот вечер у него была конкретная цель. В какой-то момент он отошел от пианино и попросил Черчилля поговорить с ним наедине. «Он увел меня в другую комнату, мы расселись по креслам с виски с содовой в руках, и я начал объяснять ему… как, по моему мнению, мог бы оказать наилучшую услугу своей стране, раз уж она на грани войны». В числе прочего Кауард упомянул о своем «творческом интеллекте» и позже вспоминал, что слово «интеллект» как-то сразу насторожило его собеседника.

Черчилль явно решил, что Кауард хочет стать шпионом[88]. Тот пытался это отрицать, утверждая, что «сам факт моей славы» сильно усложнил бы выполнение секретного задания в любой форме. Но Черчилль буквально зациклился на этой мысли и теперь был настроен на то, чтобы любой ценой отговорить Кауарда от курса на этот вид деятельности.

Несмотря на это недоразумение, Кауард в конце концов нашел способ послужить своей стране так, как ему хотелось: в первые же недели войны он основал в Париже британское бюро пропаганды. Оно постепенно прекратило свою деятельность еще до начала нацистского вторжения во Францию, но позже Ноэль Кауард намного более плодотворно провел время в США, подыскивая политиков и журналистов, которые рассказывали соотечественникам о военных усилиях Британии, и обеспечивая тем самым конкретную поддержку своей стране. Но самым важным и потрясающим был его всеобъемлющий творческий вклад, в том числе пронзительная песня времен бомбардировок Лондона под названием «Лондонская гордость» и душераздирающий фильм 1942 года «Повесть об одном корабле». С точки зрения поднятия морального духа нации этот вклад неоценим. То, что его песни и фильмы находят отклик в душах людей до сих пор, показывает, насколько мощным было их влияние в те далекие и страшные дни. Уинстон Черчилль и Ноэль Кауард остались друзьями, и мы еще встретимся с Кауардом по более мрачному поводу.

[89]

Несмотря на изначальную неприязнь между Черчиллем и его зятем, стоит задуматься об одном небольшом эпизоде, явно свидетельствующем об их взаимном уважении. Это случилось в день объявления войны с Германией, 3 сентября 1939 года.

Тот день начался для Черчилля и Клементины в их лондонской квартире с того, что они слушали по радио тяжелую и мрачную трансляцию речи Невилла Чемберлена. «Едва он перестал говорить, в уши слушателей ударил странный, долгий вой, который вскоре станет всем знакомым». Клементина, услышав тогда сирену воздушной тревоги, заметила, что немцы весьма расторопны. Но пока это были учения; небо над головой лондонцев уже кишело серебристыми аэростатами заграждения.

Взяв «бутылку бренди и другие необходимые медицинские успокоители», мистер и миссис Черчилль спустились в местное бомбоубежище: это был первый и единственный раз, когда они сделали это как гражданские лица. «Все были веселы и возбуждены, — вспоминал Черчилль, — как принято в Англии, когда народ стоит на пороге неизведанного». Однако сам он не питал иллюзий в отношении тьмы, которая ждала страну впереди. В том бомбоубежище «мое воображение живо рисовало картины разорений, резни и страшных взрывов, сотрясающих землю; я слышал грохот рушащихся зданий в пыли и руинах».

Затем был отбой и выход наверх, на сентябрьское солнце. Черчилль отправился в палату общин, где его хотел видеть Невилл Чемберлен. Ему вернули пост первого лорда Адмиралтейства. Первым делом Черчилль сообщил в Адмиралтейство, что к шести вечера будет там. Флоту отправили весть: «Уинстон вернулся».

Прежде чем снова взяться за дело, Черчилль организовал импровизированный обед, на котором присутствовали Клементина, Диана и ее муж Дункан Сэндис, а также дочь Сара и ее избранник Вик Оливер. Место сбора — дом Оливеров на Маршам-стрит, неподалеку от палаты общин.

Подавали шампанское, бокалы поднимали, разумеется, за «победу». И вдруг Черчилль обратился именно к Вику Оливеру. «Никто не прислушивался к моим предупреждениям», — сказал он комику, и, как позже вспоминал Оливер, тесть выглядел в тот день «грустнее, чем когда-либо раньше». После обеда Черчилль удалился для долгого послеобеденного сна в спальню Вика и Сары. Этот человек готовился взвалить на свои плечи обязанности поистине непостижимого масштаба.

[90]

Невилл Чемберлен ушел в отставку (он был неизлечимо болен). 10 мая 1940 года Черчилль вошел в здание номер 10 на Даунинг-стрит. В тот же день Гитлер нанес молниеносный сокрушительный удар по Франции. Полковник Шарль де Голль был срочно произведен в генералы и введен в правительство Поля Рейно. Его в составе французской делегации, пребывавшей в состоянии крайнего отчаяния, отправили на Даунинг-стрит просить дополнительной помощи у Королевских военно-воздушных сил Великобритании.

«Казалось, господин Черчилль способен выполнить любую, даже сложнейшую задачу, — писал Шарль де Голль годы спустя, — при условии, что она будет предполагать величие… юмор, которым он приправлял свои поступки и слова, и то, как он прибегал то к милости, то к гневу, показывало, каким великим мастерством обладает этот человек в ужасной игре, в которую вовлечен».

В ту первую встречу эти двое неординарных политических деятелей пришли к довольно неожиданному согласию: Черчилль сообщил делегации, что у него нет возможности послать больше британских авиационных эскадрилий для битвы за Францию. А когда французская делегация уже собиралась уходить, де Голль вдруг повернулся к Черчиллю и сказал: «Думаю, вы совершенно правы».

Признаться, это был чуть ли не последний раз, когда согласия достигли столь беспрепятственно. Де Голль, позже обосновавшийся в Великобритании как лидер патриотического движения «Свободная Франция», был непримирим. Его положение — статус изгнанника, силы которого всецело зависели от военной помощи Британии, — стало невыносимо унизительным для этого гордого человека. Его главная цель — чтобы Франция, несмотря на вторжение, после войны сохранила свои имперские территории и считалась одним из победителей — казалась чистым донкихотством. Позже Черчилля спросят, что он думает о де Голле и можно ли описать его как великого человека. «Он эгоистичен, высокомерен, считает себя центром мира, — ответил Черчилль. — Да, вы совершенно правы. Это великий человек».

В 1941 году возникла серьезная напряженность из-за ближневосточных земель Сирии и Ливана, где французская армия Виши (союзник нацистов) воевала с войсками «Свободной Франции» де Голля. Британцы не признали движение как правительство в изгнании, де Голль был в ярости от решения Черчилля, и не без причины: тот посоветовал своим военачальникам позволить французскому лидеру «вариться в собственном соку». После очередной вспышки ярости француза Черчилль договорился встретиться с ним на Даунинг-стрит, наедине и в частном порядке. Дверь оставалась закрытой не меньше часа, и коллеги заволновались, уж не убил ли генерал первого лорда Адмиралтейства. В конце концов они вошли в кабинет и увидели Черчилля и де Голля, которые мирно сидели рядом, покуривая сигары Черчилля, и выглядели на удивление довольными.

Постоянные нападки де Голля на недостаток помощи со стороны Британии — плюс его личное желание отстранить Черчилля от американского влияния и выдавить из «англосаксонского» альянса — привели в 1943 году к удивительно яркой речи последнего. Генералу было сказано следующее: «Каждый раз, когда нам приходится выбирать между Европой и открытым морем, мы выбираем море». Однако позже, в День Д, когда де Голль во время обращения по радио призвал сыновей Франции подняться и поблагодарить Англию за помощь в освобождении родины, Черчилль заплакал. Случилось это в присутствии генерала Гастингса Исмея. Черчилль, поняв, что его слезы заметили, прокричал тогда Исмею: «А вы просто бочка с салом! У вас что, напрочь отсутствуют чувства?!»

Впрочем, де Голль и сам не был чужд сентиментальности. Пройдя через период очень непростых и бурных отношений с Черчиллем, он нашел в 1942 году время, чтобы трогательно оказать внимание его невестке Памеле (тогда она была замужем за сыном Черчилля Рэндольфом; позже вышла за посла США в Париже). Он передал ей иллюстрированную книгу на историческую тематику — подарок внуку Черчилля (названному в честь деда Уинстоном). «Мадам, — писал он в сопроводительной открытке, — я взял на себя смелость послать Вам старинную книгу для вашего сына Уинстона; в ней есть картинки с изображением Мальборо. Это единственное, что я увез с собой из Франции. Глядя на эти графические иллюстрации, юный Уинстон Черчилль, возможно, вспомнит о французском генерале, который в годы величайшей в истории войны был искренним почитателем его деда и верным союзником его страны».

Это были не просто слова от чистого сердца — но жест и послание на века.

[91]

Всю зиму 1939–1940 годов в Британском экспедиционном корпусе, базировавшемся во Франции, проводились учения: солдаты вместе с французскими союзниками готовились к немецкому вторжению. Однако в мае 1940 года, когда вермахт нанес удар, учения не помогли. Отступление из Дюнкерка — маленькие корабли под сильнейшим обстрелом с воздуха переправили более 330 тысяч британских солдат из Франции, фактически из осады на пляжах, — стало для страны поистине выдающимся событием. Те корабли и их отважные экипажи, казалось, вызвали к жизни некую алхимическую смесь сэра Фрэнсиса Дрейка и Трафальгарской битвы. Одним из вывезенных тогда военных был генерал-лейтенант Бернард Монтгомери, и теперь его переполняли горечь и желчь. Он понимал, что истинная суть этих событий куда темнее, чем думали многие: очевидно, что Гитлер замышляет вторжение и в Британию. Но готова ли его страна отразить атаку?

«Настоящей бедой в Англии в первые дни после падения Франции было то, что народ еще не понял всего смысла произошедшего и того, что может произойти в будущем, — писал фельдмаршал Монтгомери годы спустя. — Многие считали тот факт, что Британский экспедиционный корпус смог уйти из Дюнкерка, великой победой британского оружия. Я же помню отвращение многих других, подобных мне, при виде британских солдат, разгуливавших по Лондону и другим местам с цветной эмблемой на рукаве со словом “Дюнкерк”. Они считали себя героями, и граждане думали так же. Все эти люди не понимали, что британская армия потерпела при Дюнкерке сокрушительное поражение, и теперь нашему дому на острове грозит огромная опасность».

Генерал-лейтенант Монтгомери образца 1940 года лучше других знал и понимал ужасные ритмы и скорость войны. В Первую мировую ему прострелили легкое, и пришлось притворяться мертвым, навалив на себя труп другого солдата, в безжизненное тело которого впивались летевшие пули. Оправившись после ранения, он снова вернулся на Западный фронт. Та война во всей красе показала ему снобистскую суть военной иерархии: генералы никогда не говорили со своими людьми. Монтгомери был уверен, что так не годится. Как он вспоминал спустя годы в своих мемуарах, в роскошное облачное лето 1940 года на южном побережье Англии, зная, что ждет страну, готовился к предстоящим испытаниям:

В 1942 году генерал-лейтенант Бернард Лоу Монтгомери находился уже в песках Северной Африки, готовый сыграть поистине выдающуюся роль в изменении хода войны. Верный своим принципам военачальник был максимально внимателен к своим солдатам: он разговаривал с ними, проводил время, угощал сигаретами. На ближайшие дни была запланирована их атака на немецкие соединения Эрвина Роммеля.

По мере разворачивания конфликта Монтгомери командовал 8-й Британской армией в битве при Эль-Аламейне, прошел с боями через Тунис и Сицилию; оттуда его 21-я группа армий отправилась в Северо-Западную Европу, где ему предстояло столкнуться с огнем полемики и потерпеть героическое фиаско в кампании сентября 1944 года, когда он не смог навести мосты через Рейн. Черчилль неизменно оставался его другом, а вот советники премьер-министра были настроены по отношению к нему глубоко скептически, считая — не без оснований, — что этот человек начисто лишен чувства такта. Генерал Гастингс Исмей однажды сказал о Монтгомери: «Я пришел к выводу, что его любовь к публичности сродни болезни, алкоголизму или наркомании; она так же сводит его с ума». Впрочем, с тактом или без оного, в самом конце жизненного пути Черчилля Монтгомери был рядом с ним. Их связывала верная и глубокая дружба.

[92]

Двадцативосьмилетний доктор Р. В. Джонс, чья решительная челюсть и курчавые волосы на удивление напоминали главного персонажа из популярного комикса для мальчишек 1940-х Wizard, был протеже Фредерика Линдеманна. Руководитель отдела научно-технической разведки Министерства авиации Великобритании Джонс занимался разработкой «искривления луча» — технологии для подавления навигационных сигналов люфтваффе, которая в итоге станет истинным триумфом. Со временем он возьмет на себя и еще большую ответственность. Первая встреча Джонса с Уинстоном Черчиллем на Даунинг-стрит вселила в него эйфорическую уверенность и стала для него своего рода ракетным топливом, стимулировавшим ученого к еще большей смелости и изобретательности.

«После нашей первой встречи я, конечно, был вне себя от восторга, ведь меня, совсем молодого человека, заметил сам премьер-министр, — напишет Реджинальд Виктор Джонс годы спустя. — Но было в этом и нечто гораздо большее. Так случалось со мной всякий раз, когда мы встречались с ним в военные годы. Я уходил с этих встреч с ощущением, словно подзарядился от контакта с мощным источником питания. В нем были сила, решительность, юмор, готовность выслушать, задавать вопросы, чтобы изучить предмет досконально и, убедившись, что во всем разобрался, действовать. Он тогда редко говорил комплименты — хотя впоследствии делал их, и очень красиво, — ведь он был воспитан в более суровые времена. В 1940 году вполне достаточным для комплимента был сам факт, что он призывал вас к себе в момент кризиса; и уж если вы сумели выдержать шквал его вопросов, а затем убедили в своей правоте — это было величайшим восторгом».

Один из таких комплиментов прозвучал после войны, когда Джонсу предложили должность профессора в Абердинском университете. Черчилль тогда заметил: «Чтобы спасти нас от катастрофы, этот человек сделал больше, чем многие другие, сверкающие теперь побрякушками». Джонс, с его специфическим чувством юмора, верил в Черчилля с самого начала.

Когда в 1936 году его перевели из Оксфордского университета на секретную военную работу в Министерстве авиации, он наладил тесные контакты с людьми из легендарного шифровального подразделения Блетчли-парк, используя в работе их разведданные о немецкой авиации. Одна из его поистине революционных идей получила название «Окно» (британские бомбардировщики должны были хаотично сбрасывать полосы металла, чтобы сбить с толку радары противника), и в итоге эта технология была с большим успехом взята на вооружение.

Джонс, теперь профессор Абердинского университета, с особым удовольствием вспоминал, как горд был, когда в июне 1940 года впервые встретился в Кабинете министров с самим Уинстоном Черчиллем. В своей речи при назначении на должность Джонс сказал следующее:

Черчилль и Джонс настолько сблизились, что молодой профессор Джонс даже навещал Черчилля в Чартвелле после войны, когда тот слег с простудой, и отвлекал его от болезни жаркими спорами о классической литературе и истории.

[93]

Уинстон Черчилль не был активным прихожанином. В этом смысле его можно назвать традиционным англиканцем, который посещает церковь на крещение, венчание и похороны. Черчилль признавался, что лет в двадцать почти утратил веру. «Я прошел тогда через жестокий и агрессивный период антирелигиозности, который, затянись она дольше, легко мог бы причинить мне большие неприятности».

Но как бы он ни отпускал свой разум на свободу, чтобы исследовать «пути мышления и логики», он никогда не был атеистом и охотно признавал существование «всевышнего творца». Тем не менее даже в моменты национальной катастрофы — а битва за Британию[94], безусловно, была одним из них — он не обращался к молитве. За него это делали другие.

«Первого августа у меня состоялся долгий разговор с премьер-министром. Он только что пробудился от послеобеденного сна, который считает вернейшей защитой для своего доброго здоровья».

Так вспоминал Космо Гордон Лэнг, уроженец Шотландии, архиепископ Кентерберийский, который был на добрых десять лет старше Черчилля, но, в отличие от него, в сиесте не нуждался. Лэнг жил в Ламбетском дворце (это резиденция архиепископа) с 1928 года, и именно его строго моральный взгляд на отношения Эдуарда VIII с разведенной Уоллис Симпсон стал одним из главных факторов, помешавших Эдуарду занять трон. Тот же Лэнг (когда-то он учился на адвоката, но однажды услышал «властный внутренний голос», провозгласивший ему: «Ты нужен. Тебя зовут. И ты должен подчиниться»), практически не колеблясь, одобрил идею назначения горячего сторонника коронации Эдуарда, Уинстона Черчилля, премьер-министром Великобритании в самый темный для страны час.

Накануне было отступление из Дюнкерка. Королевские военно-воздушные силы готовились к битве за Британию в небе. И тут архиепископ является на Даунинг-стрит напомнить Черчиллю, что у него, премьер-министра, есть и другие обязанности.

«Это было его первое знакомство с его церковными обязанностями при назначении нового епископа Сент-Эдмондсбери и Ипсвича, — написал Лэнг в своем дневнике, в глубине души явно осознавая, что подобный сценарий в духе Энтони Троллопа не слишком применим в условиях страшных тягот войны. — Очевидно, он почти ничего не знает о Церкви и личностях в ней, но его комментарии были весьма занимательными. Он совсем мало говорил о текущих делах, но рассуждал о вещах в целом с огромной жизненной энергией, покуривая свою сигару, столь же неизменную, как трубка Стэнли Болдуина. Он кажется уверенным в том, что все идет хорошо, хоть и осведомлен о намерениях Гитлера не больше любого из нас, и вполне доволен своей командой. Он чрезвычайно благосклонно отзывался о Невилле Чемберлене (бывшем премьер-министре. — С. М.) и сказал, что ему было очень жаль его лишиться».

Архиепископ ушел с той встречи под огромным впечатлением о новом лидере нации. «Он сказал мне, что недавно закончил книгу о Генрихе VIII! Что за человек — какая потрясающая жизнеспособность и уверенность! Но прежде чем уйти, я увидел под этой блестящей поверхностью огромную глубину, особенно когда он с искренними эмоциями высказывался о том, какая это честь — жить в этот величайший момент истории в Британии. И я, напоминая ему о его огромной ответственности, сказал: “Благослови вас Господь и направь на путь истинный”».

Восторги Лэнга по поводу Черчилля никогда не угасали, но легкое раздражение из-за полного незнания последним церковной политики через несколько месяцев значительно усилилось. Как навино было с его стороны думать, что человек, от которого зависели судьбы миллионов, будет с таким же, как он, интересом обдумывать вопросы заполнения вакантных кафедр в Херефорде и Вустере!

«Он ровно ничего не знает о Церкви, ее жизни, нуждах ее самой или ее служителей, — говорил Лэнг несколько месяцев спустя, любезно, впрочем, признав, что премьер-министру есть о чем подумать и кроме этого. — Что в результате ведет к серьезным проволочкам и неопределенности». В этом эпизоде подкупает то, что Черчилль, судя по всему, в решающий момент национальной истории казался людям настолько вдохновляющим, что многие из них — не только архиепископ — изначально предполагали, будто он должен все знать и во всем досконально разбираться.

[95]

После восхождения Уинстона Черчилля на Даунинг-стрит, 10 симпатии посла СССР Ивана Майского к нему, естественно, усилились. В летнем небе велись ожесточенные бои битвы за Британию, и Майский начал проецировать эти события на премьер-министра. Может, это состояние войны приведет к трансформации в самом британском государстве? Может, мир нормирования и государственной промышленности, где каждый аспект жизни контролируется правительством, убедит Черчилля в том, что советский путь в итоге действительно лучший и самый верный?

«Обедал с сэром Уолтером Монктоном (генеральным директором Министерства информации. — С. М.), — писал Майский в своем дневнике. — Разговор… зашел о роли Черчилля в этой войне. Монктон сказал, что как лидер военного наступления Черчилль хорош. Но сумеет ли он стать и грамотным лидером наступления политического? Монктон пока не может этого сказать, но не исключает возможности, что романтическое увлечение Черчилля империей вкупе с его любовью к власти способны сделать его таким лидером. Как далеко Черчилль зайдет в этом направлении? Для Монктона это также пока неясно. Черчилль, вероятно, склонен существенно урезать привилегии капиталистической верхушки, но сделает ли он достаточно, чтобы победить в этой войне? Конечно, в Англии все будет сделано по-английски».

Дальше в его рассуждения явно вкрадывается попытка выдать желаемое за действительное. «Может, для “победы” внедрение тут советской системы и не нужно. Может, достаточно будет ввести какую-то конкретную, промежуточную форму социализма. Возможно, Черчилль окажется способным “принять” или “создать” ее: он ведь не банкир и не бизнесмен — не человек из Сити. Черчилль — политик и писатель, зарабатывающий на жизнь собственным пером. Он же не настолько погряз в капиталистической системе, как, например, Чемберлен. Он не зависит от акций, процентов, земельной собственности и прочего…»

[96]

В одном отношении — и единственном — Гитлер и Черчилль вполне могли бы с большим удовольствием проводить вместе время: речь об их общей страсти к популярному кино. Черчилль обожал масштабные голливудские эпопеи. Одна из них была для него особенно завораживающей — благодаря игравшей в ней звезде, английской актрисе Вивьен Ли, которую Черчилль видел за работой на студии Александра Корды. На этот раз детище Selznick Studios 1939 года переносило на экраны бурную страсть Ретта Батлера и Скарлетт О’Хары, сделав ее достоянием рекордного количества кинозрителей. Конечно, речь идет о фильме «Унесенные ветром»…

«Он шел [в Лондоне] четыре года, — писал биограф Ли Хьюго Викерс, — а Вивьен называли “величайшей звездой из всех, которые Англия подарила Голливуду”. В конце [1940] года Уинстон Черчилль… до двух ночи сидел в домашнем кинотеатре Рональда Три в Дитчли (парк, величественный дом, о котором мы вскоре узнаем больше: в первые месяцы войны он стал для премьер-министра местом для раздумий. — С. М.). Личный секретарь Черчилля Джок Колвилл записал в своем тайном дневнике: “Премьер-министр сказал, что сила чувств и эмоций героев фильма перемолола его в пыль”».

Год спустя на экраны вышла еще одна картина с Вивьен Ли, еще сильнее потрясшая Черчилля, — «Леди Гамильтон», роскошная историческая драма, основанная на жизни любовницы лорда Нельсона, Эммы Гамильтон. Это была отчасти история любви, а отчасти эпический инструмент для подъема боевого духа нации во время войны, в котором весьма впечатляюще изображались морские победы Великобритании над Наполеоном.

Черчилль опять смотрел фильм в частном кинотеатре Рональда Три в Дитчли. Три писал: «То ли из-за истории лорда Нельсона, то ли из-за красоты Вивьен Ли лента премьер-министру очень понравилась. Он был в восторге от фильма и в будущем выражал желание смотреть его снова и снова». А по словам биографа Ли, Черчилль даже взял с собой эту кинопленку на корабль, когда отправился в 1941 году через Атлантику на встречу с президентом США Рузвельтом. По его распоряжению фильм показали всем офицерам на борту — под предлогом, что главное достоинство ленты заключается в изображении триумфа Британии в Трафальгарской битве. «Премьер-министр смотрел его уже в пятый раз и все равно не мог сдержать слез. Он обратился к экипажу: “Джентльмены! Я решил, что этот фильм будет вам интересен, поскольку в нем показаны великие события, подобные тем, в которых вы принимали и принимаете участие ныне”».

Уинстона Черчилля и Вивьен Ли связывали долгие теплые отношения. Мы еще встретимся с Ли и ее мужем Лоуренсом Оливье позже, когда их послевоенная дружба с Черчиллем углубится. Случится это в разгар зачастую ужасных личных кризисов звездной пары.

[97]

В 1939 году Рейт ушел с поста руководителя BBC: в самом начале войны и в последние дни правления Невилла Чемберлена он стал депутатом от Саутгемптона и был назначен министром информации. Но благодаря успехам Королевских воздушных сил в деле сдерживания немецкого вторжения в битве за Британию у Черчилля появились собственные планы на это министерство. Рейта нужно было «перетасовать». В начале сентября 1940 года начались страшнейшие бомбардировки Лондона: городские доки и улицы Ист-Энда превратились в ночной ад, — что не улучшило и без того напряженные отношения Рейта с премьер-министром. На встрече, где ему рассказали о его новой работе, Рейт раскрыл старому врагу свое сердце.

Из дневников Джона Рейта, запись от 2 октября 1940 года: «Пришло сообщение; встреча с ПМ (премьер-министром. — С. М.) в 5:00. Рассказал [коллегам-депутатам Брогрейву и Фреду] Бошану и Монтегю, чем пахнет дело. ПМ отложил встречу на 5:15, потом на 5:30, потом, тут же, приходите в 5:20, а затем ожидание в комнате секретаря до 6:00. В 6:00 я был в “Атенеуме” (клуб для джентльменов на Пэлл-Мэлл. — С. М.); потом — приходите в 7:00, потом сразу же — в 6:35. Должность в Министерстве труда (отдел, курировавший реквизицию собственности во время войны. — С. М.) и палата лордов».

Учитывая, что Черчилль тогда пытался руководить большой войной, довольно странно и забавно видеть, как Рейт возмущается, что им якобы пренебрегают, заставляя «торчать поблизости» («Атенеум» находился ступенькой выше от паба за углом от Даунинг-стрит, что, в принципе, одно и то же). Показательно также, что Рейт был в ярости из-за повышения до палаты лордов, которое, без сомнений, наполнило бы души помельче головокружительным тщеславием.

«Я сказал ему, что для меня это неважно, — писал он о своем разговоре с Черчиллем, — и думал, что мог бы остаться в палате общин и после войны. Я также сказал, что предпочел бы работу в гражданском министерстве (непосредственно связанном с войной, но вне боевых действий. — С. М.), а он ответил, что война может продлиться еще долго, учитывая вступление в нее Японии и Америки».

В этот момент Рейт проявил — как он сам считал — свою эмоциональность. «Я сказал, что хотел бы быть с ним [Черчиллем] в большем контакте, но я ему явно не очень нравлюсь. Он сказал, что испытывает ко мне большое уважение и восхищен моими качествами. Я сказал, что исполню его желание, а он заявил, что будет меня направлять».

При их первой встрече в 1926 году — во времена Всеобщей стачки — Рейт презирал Черчилля и был с ним груб. Теперь этот долговязый шотландец с каменным взглядом падал перед ним ниц. А между тем перед ним сейчас стоял все тот же Черчилль.

Будут и другие встречи, наполненные такой же любовью/ненавистью, явно невзаимными. В дневнике Рейта упоминается только один эпизод, произошедший спустя несколько дней, 17 октября 1940 года: «Встреча ПМ [с премьер-министром] с 5:30 до 6:45. Он никогда не проявляет ко мне ни малейшего дружелюбия, и я, соответственно, сильно его не люблю, а жаль; тем более что своими методами он сильно напоминает мне меня самого».

[98]

Понимая великую силу кино, Черчилль не менее остро осознавал и мощь фотографии. Сесил Битон — сын торговца лесом — в 1920-е запечатлевал эстетику «золотой молодежи», а в 1930-е был штатным фотографом журналов Vogue и Vanity Fair. У него сложились отличные отношения с разными представителями королевской семьи. Но на принципиально новый моральный уровень его творчество вывела война: Министерство информации уполномочило его вести фотохронику бомбардировок Лондона. И он выполнял кое-какие деликатные задания клана Черчиллей…

«Премьер-министр восседал в центре длиннющего стола безукоризненно, абсолютно свиноподобный, — писал Сесил Битон в своих дневниках. — Лицо розовое, огромная сигара свисает на подбородок. Толстые белые и слишком маленькие руки ловко перелистывают бумаги в огромной красной кожаной коробке, стоящей рядом».

Выбрать время для подобных заданий всегда было чрезвычайно трудно. Как убедить человека, максимально занятого военными проблемами — на дворе ноябрь 1940 года, Лондон стирают с лица земли страшнейшими бомбардировками, — выделить хотя бы полчаса для позирования фотографу? Кроме того, Черчилль никогда не славился усидчивостью.

Ловкий Битон уже умудрился внедриться в семейство Черчиллей. Пару месяцев назад, в сентябре, журнал Vogue заказал ему несколько портретов Клементины — снимали тоже на Даунинг-стрит. Ее волосы, как он позже вспоминал, были «уложены как у Афины Паллады». Памела Черчилль, жена Рэндольфа, попросила его сфотографировать ее пятинедельного малыша, тоже Уинстона, внука премьер-министра. Именно поэтому он надеялся, что это упростит ему задачу запечатлеть Черчилля в Кабинете министров.

Когда Битон прибыл, Черчилль выразил недовольство, что его просят оторваться от работы. Фотограф был к этому готов: он ловко разложил на столе несколько снимков его крошечного внука, и это смягчило душу премьер-министра. Далее Битон пытался усадить Черчилля за письменный стол, а тот отвечал на все попытки заставить его позировать «рыком». В конце концов премьер-министр взял себя в руки и, как потом писал Битон, смотрелся при этом как «животное, выглядывающее из заднего угла свинарника».

Однако позже Черчилль оживился и повеселел; через считаные минуты начиналось заседание Кабинета министров, народ собирался, и он уже куда охотнее взаимодействовал с фотоаппаратом, с явным удовольствием прогуливаясь взад-вперед по коридору, — много раз, пока фотограф не получил желаемый кадр.

Самое известное фото из той сессии сегодня можно увидеть в Национальной портретной галерее: Черчилль сидит за столом в кабинете, лицо повернуто влево; стальные глаза смотрят в объектив, челюсть выпячена, в правой руке сигара, на животе на жилете поблескивает цепочка от часов. Истинное воплощение воинственной решимости. Надо сказать, эта съемка не принесла Битону особых проблем — в отличие от некоторых его снимков Клементины Черчилль, на которых, как, безусловно, напрасно сказала одна из ее подруг, она похожа на «мегеру, да еще и наркоманку».

[99]

Она была красавицей с журнальной обложки: с короткой стрижкой, широко распахнутыми глазами, серьезными, но с намеком на веселую иронию; актриса-аристократка, номинально младшая дочь герцога Ратленда, хотя на самом деле ее отцом был писатель Гарри Каст. До Первой мировой войны окружение леди Дианы Мэннерс считалось самым шикарным из лондонских светских обществ. Война унесла жизни многих из этой гламурной тусовки. К 1920-м о ней упоминали в мюзик-холльной лирике как об образце шика и роскоши. Затем она вышла замуж за Даффа Купера. К началу Второй мировой войны он был представителем Черчилля в Министерстве информации. Пути Дианы и Черчилля пересекались не раз, порой при весьма ярких обстоятельствах.

«Ну и ну! — писала леди Диана Купер, подстраиваясь под стиль своего сына-подростка Джона Джулиуса Норвича. — Вот так дела!»

Сильнейшие бомбардировки британских городов и портов продолжались, и 19 февраля 1941 года Черчилль уехал собираться с мыслями в Дитчли, в большой дом в георгианском стиле в графстве Оксфордшир. На уик-энд он собрал вокруг себя коллег. Леди Диана описывала ту напряженную и заряженную энергией атмосферу своему сыну такими словами:

Дитчли-парк был выбран потому, что обычное место для отдыха премьер-министра в Чекерс-хаусе на неопределенное время закрыли (кроме того, резиденция Дитчли была недалеко от Бленхеймского дворца, где Черчилль родился; их разделяют всего несколько километров). Чекерс — расположенный в Чилтернсе, чуть к северо-западу от Лондона, — был слишком очевидной целью для люфтваффе, а в лунные ночи его широкие гравийные дороги были заметны не хуже отлично освещенных взлетно-посадочных полос. Это, понятно, означало, что премьер-министру, министрам, советникам и службе безопасности нужна другая штаб-квартира. Дитчли-парк, принадлежавший депутату от консерваторов Рональду Три, по сути, был реквизирован, как и практически все загородные резиденции в военное время.

Дом прятался в густом лесу, по парку даже бродил олень, и, помимо бесконечной военной работы, у его обитателей была возможность для прогулок и дружеских застолий.

В своей переписке с сыном леди Диана Купер также описывает резко изменившегося Черчилля — человека, который всего за несколько лет до этого был политическим изгоем, а теперь стал одной из самых влиятельных фигур в мире. Как же он воспринимал эту новую мантию мощи и власти?

«Почти всю работу Уинстон делает в постели. Благодаря этому он остается отдохнувшим и молодым, но теперь его не увидишь так часто, как в старые времена Богнора (у них с Купером был там дом. — С. М.). Теперь в отношение к нему людей примешивается великое почтение к лидеру столь огромного масштаба, и это создает атмосферу легкого смущения, но только до позднего вечера. Кроме того, вместо старых друзей тут гостят люди, которых называют ДВО и ДМИ (директор военных операций и директор военной разведки), а также очаровательный главнокомандующий военно-воздушными силами, сэр Чарльз Портал, с морщинистой маленькой женой, с которой я когда-то играла в детстве: она жила в Дентоне, неподалеку от Бельвуара». (Миссис Портал было тогда сорок три — она дожила до 1996 года, — и, вероятно, подобное описание ее вряд ли порадовало.)

«Был там, конечно, и Брендан [Брэкен], — продолжала леди Диана, — и Венеция [Стэнли], а также жена Уинстона и их красивая и очень энергичная дочь Мэри. В воскресенье случилось настоящее польское нашествие — президент Сикорский, польский посол и еще несколько замечательных граждан этой страны. После обеда маленькая процессия, возглавляемая Уинстоном, за которым следовали поляки с прямыми спинами, и замыкаемая (очень, надо сказать, неохотно) вашим сонным Папой (Даффом Купером. — С. М.), прошествовала в отдельную комнату на совещание по вопросу информационной политики в Польше».

В тот день возникла целая череда недопониманий, потому что Черчилль решил встретить польского президента почетным караулом. Никто не думал проводить там таких церемоний, и в тот момент не нашлось человека, способного организовать что-то подобное. Черчилль был не из тех, кто отказывается от своих планов. В результате наскоро собрали группу из нескольких молодых неопытных солдат, и, пока те репетировали торжественную встречу, польская делегация с добродушной снисходительностью ждала на пороге. Поляки сказали тогда: «Господин Черчилль — великий человек, мы просто обязаны позволить ему делать все, что его забавляет».

«Я пыталась вспомнить, что из слов премьер-министра могло бы тебя заинтересовать, — добавила леди Диана в постскриптуме к письму сыну, — но мой мозг подобен решету, на ум приходит только одна реплика, которая показалась мне очень трогательной, отрицающей его силу. Когда я сказала ему, что лучшее его достижение — внушение мужества своему народу, он ответил: “Я никогда не внушал им мужества, я просто сумел его четко сфокусировать”».

После ужина был обязательный кинопоказ (владельцы Дитчли, семейство Три, обустроили в доме частный кинотеатр, и им в Оксфордшир присылали все новейшие популярные фильмы).

«После ужина нам показали два замечательных фильма. Один назывался “Побег”, другим была очень легкая комедия под названием “Тихая свадьба”, — писала сыну леди Диана. — Было также несколько короткометражек от папиного министерства. Уинстон умудрился заплакать на всех фильмах, включая комедию».

Три года спустя леди Диане Купер и Уинстону Черчиллю предстояло вместе пережить несколько более авантюрных эпизодов в Северной Африке.

[100]

Нэнси Астор, уроженка Америки — жена Уолдорфа Астора, — безраздельно царила в величественном Кливден-хаусе на берегу Темзы и в его шикарным обществе, а в 1919 году стала первой женщиной-депутатом. Как мы уже знаем, с сильными женщинами Уинстон Черчилль обычно поддерживал крепкие дружеские отношения, но с Нэнси Астор они всегда скорее соперничали. Ее откровенный антисемитизм, как и другие довольно мрачные предрассудки, скорее всего, обратному не способствовали. К весне 1941 года город Плимут, избирательный округ Астор, лежал в руинах, а его жители страдали от жесточайших бомбардировок. Премьер-министр с женой запланировали туда поездку, но за кулисами ее стоял поистине грандиозный конфликт.

Поговаривали, что Нэнси Астор однажды сказала Черчиллю: «Уинстон, если бы я была за вами замужем, я бы напоила вас отравленным кофе». На что он язвительно ответил: «Нэнси, если бы я был на вас женат, я бы с радостью его выпил». Это якобы было в 1920-х. И к 1941 году их отношения ничуть не улучшились.

Некоторые бомбардировки были настолько интенсивными, а пожары такими сильными, что сотни жителей Плимута уходили из бомбоубежищ. Завернувшись в одеяла, они покидали свой город, цель для немецких бомб, и шли на болотистые холмы вокруг него. Здешний народ — как и в Лондоне, Ковентри, Бирмингеме и Шеффилде — переживал ужасные времена. Депутат от этого округа Нэнси Астор отлично знала, насколько важен моральный дух людей. Однажды ночью, посещая бомбоубежище, она даже здорово напугала собравшихся там горожан, пройдясь для облегчения атмосферы колесом.

Теперь в город должен был приехать премьер-министр с женой и представителем США Авереллом Гарриманом. Астор в соответствии с принципом четкой территориальности разработала программу, согласно которой они с миссис Черчилль будут наносить визиты исключительно женщинам Плимута, а Уинстон Черчилль останется наедине с его любимыми публичными собраниями.

Но Черчилль, одетый в бушлат старшего брата Тринити-хауса — в таком наряде его видели в последний раз в Бельгии в самом начале Первой мировой войны, — после некоторых раздумий на военно-морской базе в Плимуте решил отменить предложенную Астор программу укрепления морального духа, заявив, что на войне все главнейшие решения принимает он. Он объявил, что миссис Черчилль будет сопровождать его по городу. Все это было сказано совершенно серьезно, но в завершение речи он, повернувшись к Гарриману, вдруг озорно подмигнул ему. Нэнси Астор, увидев все это, довольно кисло заметила: «Ну разве это не старый репертуарный актеришка?»

«Они ездили по городу, который Черчилль хорошо знал, — писал биограф Астор Кристофер Сайкс, — и он не мог сдержать слез при виде ликующих толп на улицах, обрамленных разрушенными домами». Черчилль стоял на холодном ветру в автомобиле с откинутым верхом, глаза его заметно покраснели. Он поднял свою яхтенную кепку в руке, приветствуя горожан. В какой-то момент он крикнул толпе: «Ваши дома пали, но ваши сердца парят в небесах!»

«Нэнси была возмущена до глубины души, — писал биограф Астор. — В какой-то момент она сказала ему негромко, но так, чтобы услышали окружающие: “Плакать — это, конечно, очень хорошо, Уинстон, но нужно же что-нибудь сделать”».

[101]

Перспективы первой официальной встречи с президентом США ввели донельзя взволнованного Черчилля в состояние сродни левитации. Он, профессор Линдеманн и другие люди из его окружения отплыли из Скапа-Флоу на встречу в Ньюфаундленде. Америка еще не вступила в войну, и Британия отчаянно нуждалась в ее помощи. Премьер-министр нарядился в это путешествие в небесно-голубой «костюм сирены» и яхтенную кепку. Чиновников и экипаж заставили еще несколько раз посмотреть фильм «Леди Гамильтон». Подплывая к жемчужно-зеленым горизонтам окутанного туманом Ньюфаундленда, Черчилль приближал встречу, которая вызревала более двадцати лет, ведь они с Рузвельтом осторожно знакомились друг с другом начиная с далекого 1918 года.

«Это человек огромной жизненной силы», — писал Франклин Рузвельт в письме кузену о Черчилле. Далее он с явной выгодой для Черчилля сравнивает его с Ла Гуардиа, бывшим мэром Нью-Йорка, знаменитым своей миниатюрностью (его даже прозвали Цветочком). Это мнение было явным прогрессом по сравнению с впечатлениями после ужина в Лондоне в 1918 году в конце Первой мировой войны, когда гораздо более молодой Рузвельт нашел гораздо более молодого Черчилля невыносимо властным. Между тем оба вердикта были верны, они точно отражали главные узлы двусмысленности в отношениях между Америкой и Великобританией, которые сохраняются по сей день. Страны дружат, но дружба эта щедро приправлена соперничеством, чувством превосходства, снобизмом и подозрительностью.

Президент Рузвельт — он много лет страдал от изнурительного паралича ног, последствия полиомиелита, но потом изобрел способ с помощью особых наколенников частично восстановить свою подвижность — принимал Черчилля и его сопровождение на борту военного корабля «Августа». В приветственной речи он вспомнил свою первую встречу с Уинстоном Черчиллем в 1918 году, на ужине в «Грейс Инн», и назвал это воспоминание «заветным». С точки зрения дипломатии это был явный шаг вперед, ведь тогда он назвал Черчилля «вонючкой».

Черчилль в ответной речи не стал задерживаться на том эпизоде из прошлого, заявив, что «честно говоря… он как-то выскользнул из моей памяти». Как бы там ни было, этот их первый совместный обед был сочтен успехом, и Рузвельт в письме кузену признался: «Он мне понравился, и всего один обед взломал лед с обеих сторон».

Надо сказать, лед подтаивал уже не один год. В 1929 году, когда Черчилль приехал в США в литературное турне, а Рузвельт был мэром Нью-Йорка, их встреча обсуждалась. Одна из причин, по которой она так и не состоялась, заключалась в кризисе, разразившемся после краха Уолл-стрит. В 1933 году, когда Рузвельт уже был президентом, один из его сыновей, Джеймс, приехал в Англию, и Черчилль хитростями заманил его в Чартвелл-хаус. В тот вечер он затеял на званом ужине игру: каждый гость должен был рассказать остальным о своем самом заветном желании. Когда черед дошел до самого Черчилля, тот заявил: «Больше всего на свете я хочу быть премьер-министром и поддерживать тесный, ежедневный контакт с президентом США. Если бы мы действовали сообща, для нас не было бы ничего невозможного». Потом он, как истинный художник, взял лист бумаги, нарисовал на нем изящно переплетенные знаки доллара и фунта стерлингов, протянул его Джеймсу и попросил передать отцу, заявив, что именно такой должна быть валюта будущего. Помимо рисунка, Джеймс получил на прощание экземпляр биографии герцога Мальборо авторства Уинстона Черчилля — его тоже попросили передать Рузвельту-старшему.

Черчилль хорошо понимал, что такое мягкая сила. В декабре 1941 года нападение японцев на американскую базу в Перл-Харбор на Гавайях все же втянуло Америку в войну, и Черчилль с Рузвельтом оказались по одну сторону баррикад. Черчилль романтизировал их отношения; американцы же, напротив, были настроены к Британии и будущему империи весьма сурово.

Наиболее ярко это проявилось в разработке атомного оружия. Во время их первых встреч в 1940-е Черчилль не раз выражал Рузвельту беспокойство по поводу того, что немцы, возможно, думают в схожем направлении. Затем, когда стало ясно, что создание источника цепной реакции — задача вполне выполнимая, Черчилль признался Рузвельту, как обеспокоен, что США в курсе британских исследований в этой сфере (под кодовым названием «туннельные сплавы»), но при этом американские ученые своими результатами не делятся. Черчилль тогда был случайным гостем в доме Рузвельта в Гайд-парке. Пятиюродная кузина Рузвельта Дейзи Сакли потом вспоминала «специальное маленькое ведерко для льда для его скотча», а также что премьер-министр был в «огромной шляпе емкостью в десять галлонов» и храбро прыгнул в бассейн в шортах, выглядя при этом как «кьюпи» (страшненький пупс, голый и с выпуклым животом; был очень популярен в те годы).

Тут стоит отметить, что на самом деле британцы проявляли не меньшую изобретательность, чтобы держать партнеров в неведении относительно своих успехов. Например, они до 1941 года скрывали от американцев невероятный триумф Блетчли в деле взлома немецкого кода «Энигма». Но, как мы очень скоро убедимся, Черчилль невероятно гордился учреждением, совершившим этот подвиг.

[102]

Это был несколько эксцентричный и неряшливый загородный дом, бесконечно далекий от величия, к которому привык Черчилль. А его подвалы скрывали самые большие военные тайны. Именно в Блетчли-парке, расположенном к северу от Бакингемшира, был взломан нацистский код «Энигма». В этих подвалах работали тысячи молодых людей: математики, шахматисты, любители кроссвордов, супершикарные «дебютантки» (патриотичные девушки-новобранцы женской Королевской вспомогательной службы ВМС — сокращенно Wrens — Women’s Royal Naval Service). Труд их был крайне напряженным и предъявлял огромные требования, а моральный дух британцев в 1941 году уже был порядком подорван. Это учреждение явно нуждалось в визите высокопоставленных энтузиастов дешифровального дела.

«К нам приезжал сам Уинстон Черчилль, — писал старший криптограф Гордон Уэлчман десятилетия спустя (в то время эта тема все еще была засекречена согласно Закону о государственной тайне). — [Эдвард] Трэвис (заместитель директора Блетчли. — С. М.) провел ему экскурсию по многочисленным направлениям деятельности Блетчли-парка». В числе прочего это означало, что премьер-министр заглянул в коттедж № 8 — в этом строении Алан Тьюринг и его команда раскрыли загадку «Энигмы», кода ВМФ, — и коттедж № 6, где взламывались армейские шифры и коды военно-воздушных сил фашистов.

«В план экскурсии входило посещение и моего кабинета, — продолжает Уэлчман, — и мне велели подготовить речь минут на десять. Когда их группа явилась, Трэвис довольно громким шепотом сказал мне: “Пять минут, Уэлчман”. Начав с заготовленной фразы: “Мне хотелось бы отметить три момента…”, я, гораздо поспешнее, чем планировал, изложил первые два пункта. Трэвис прервал меня: “Достаточно, Уэлчман”. Уинстон, которого ситуация явно позабавила, подмигнул мне, словно школьник, и сказал: “Уверен, третий пункт все же был, Уэлчман”». Криптограф навсегда запомнил то легкомысленное удовольствие премьер-министра и вспоминал, что ораторское искусство Черчилля «имело мощнейший эффект».

Премьер-министр заглянул и в коттедж № 7, где безраздельно царила перфокартная табуляционная машина Германа Холлерита — монстр размером со шкаф, на котором работали преданные своему делу девушки-добровольцы: они тестировали разные комбинации кодов. По воспоминаниям очевидца, «перед взором визитера открылась сцена кипучей деятельности. Сорок пять операторов сидели за своими машинами. При появлении делегации все машины одновременно были остановлены, и мистер Фриборн (отвечавший за это подразделение. — С. М.) дал в воцарившейся полной тишине вступительное пояснение… По завершении демонстрации все машины были опять приведены в действие, а когда посетителей повели к выходу, работа опять на пару секунд прервалась, поскольку Черчилль остановился на пороге, чтобы попрощаться с девушками».

Уинстон Черчилль — при его сложных отношениях даже с арифметикой — вряд ли хоть что-то понимал в том, как Уэлчман, Тьюринг и прочие гении применяли сложнейшие математические расчеты для решения очевидно неразрешимой проблемы, как эти люди использовали машину, способную генерировать около 178 миллионов различных комбинаций зашифрованных букв. Но он отлично понимал, насколько тяжел этот труд и как важно, чтобы все эти новобранцы — от уважаемых университетских профессоров, разрабатывавших теории о новых методах криптоаналитических атак, до юных девушек, работавших на машинах Холлерита в коттедже № 7, — были окружены заботой государства.

Именно Черчилль позаботился о том, чтобы была выполнена их просьба и отремонтированы старые теннисные корты в Блетчли. Там он познакомился с энергичным 23-летним, только с университетской скамьи, математиком, который никак не ожидал встречи с самим премьер-министром. Годом ранее Джон Херивел взломал код «Энигмы» люфтваффе, внеся тем самым неоценимый вклад в успехи британских летчиков в битве за Британию. Впоследствии он описал приход Черчилля в их коттедж № 6 так: «…вдалеке послышался звук множества голосов, который постепенно нарастал и, достигнув крещендо прямо за моей спиной, вдруг резко затих, после чего я услышал голос Уэлчмана: “Сэр, а теперь позвольте представить вам Джона Херивела, именно он в прошлом году разгадал код немецкой «Энигмы». Услышав свое имя, произнесенное Уэлчманом в такой неожиданной для него манере, я автоматически повернулся вправо и обнаружил, что смотрю прямо в глаза премьер-министру! Мы пару секунд молча смотрели друг на друга, а потом он отправился дальше…»

Черчиллю представили также Алана Тьюринга, который, как потом рассказывали, «страшно нервничал». Затем премьер-министр вышел на улицу, где было очень холодно, поднялся на небольшой холм, заросший садами, и произнес там речь. Говорил он «очень кратко, но с глубочайшим волнением». Херивел запомнил его таким: «довольно пожилой, хрупкий на вид мужчина, слегка сгорбленный, с редеющими волосами, в черном костюме в тонкую полоску… ни бравады, ни большой черной шляпы, ни сигары».

Несмотря на очевидное преклонение Черчилля перед криптографией как дисциплиной, он не мог не поддразнить директора Блетчли, Аластера Деннистона, по поводу чрезвычайной молодости его контингента. «Кстати, насчет вашего подхода к подбору кадров, — сказал он через опущенное окно автомобиля уже перед самым отъездом. — Знаю, я сам дал вам карт-бланш не останавливаться ни перед чем, но никак не думал, что вы воспримете это так буквально».

Симпатия Черчилля к дешифровальщикам была настолько сильна и очевидна, что через месяц после того визита криптографы рангом постарше, в том числе Тьюринг, набрались смелости и написали премьер-министру письмо с просьбой добавить персонал и увеличить финансирование на разработку специализированного протокомпьютерного оборудования. И тут Блетчли — как и вся военная промышленность — столкнулся с жесткой бюрократией. Дело в том, что письмо к двери дома номер 10 по Даунинг-стрит доставил лично чемпион по шахматам Стюарт Милнер-Барри. Поначалу его не хотели пропускать, поскольку не взял с собой никакого удостоверения личности.

Впрочем, в итоге, возможно, именно забавное проявление рассеянной эксцентричности обеспечило шахматисту личную встречу с Черчиллем (пусть и не в тот день). Еще не дочитав доставленное Милнером-Барри письмо, премьер-министр сказал секретарю: «Убедитесь, что у них есть все нужное, и доложите о выполнении». Письмо получило пометку: «Подлежит исполнению сегодня».

[103]

Поездка ранней осенью в разгромленный немцами Бирмингем оказалась, как и ожидалось, весьма успешной: толпы народа приветствовали Черчилля, который ездил по городу на авто с поднятым верхом. По своему обыкновению, он привнес в мероприятие немного театральности, нацепив свой котелок на трость. Премьер-министр, сидя на заднем сиденье, время от времени поднимал головной убор в воздух и приветственно махал им людям. А потом стал объектом поистине фанатического поклонения.

Вот как об этом случае написал 4 октября 1941 года ряд местных газет. Эта новость разлетелась по всему Мидлендсу:

Тут трудно не задаться вопросом: что Черчилль сделал с подаренными Эвелин сигарами? Были ли они того особенного — весьма роскошного и дорогого — бренда, который он предпочитал? Вряд ли. Несколько дней спустя сигары опять стали лейтмотивом портрета премьер-министра Великобритании в прессе, и автор репортажа умудрился представить его эксцентричность как нечто совершенно нормальное.

Во времена постоянных жесточайших бомбардировок у публики выработался повышенный аппетит к подробностям из личной жизни Уинстона Черчилля. И похоже, не только у британской, но и у американской. В октябре 1941 года американский репортер Пол Мэннинг порадовал читателей подробным, даже инсайдерским, описанием типичного дня из жизни лидера Британии военного времени, которое было донесено и до британской аудитории через газету левого толка Daily News.

Мэннинг писал, что в тот день на рассвете Черчилль вернулся на Даунинг-стрит из неназванного бомбоубежища. «Иногда он ночует по другому адресу, который, понятно, засекречен, но всегда спешит как можно раньше вернуться в свою спальню на Даунинг-стрит; только тут он может по-настоящему расслабиться. Спальня просторная; из большой кровати красного дерева, стоящей лицом к окну, Черчиллю открывается вид на лужайку позади дома номер 10».

Описанный репортером день начался с чтения документов. «В 8:30 он позвонил, чтобы ему принесли завтрак. Как и все его трапезы, это самый обычный завтрак. Бекон и яйцо, иногда немного почек. И всегда кофе. Он не пьет чай за едой». Затем пришла одна из его «шести секретарей», и началась диктовка, секретарь печатала на «бесшумной» машинке. В 10 утра она ушла. «Вскочив с кровати, он побрился безопасной бритвой. Как он сам сказал, для электробритвы он слишком старомоден. Он принимает ванну, потому что душ на Даунинг-стрит еще не обустроили».

Далее началось заседание Кабинета министров, потом обсуждение вопросов внутренней и внешней политики, заседание военного кабинета. Затем: «Обед в час — опять простая еда. Сначала аперитив со льдом, затем холодный ростбиф в качестве основного блюда, далее черный кофе, бренди и сигара. Сигары — единственная настоящая роскошь. Все они очень дорогие и огромного размера. Однажды, отвечая на вопрос любознательного посетителя, сколько сигар он выкуривает в день, Черчилль ответил: “Четырнадцать, и каждую с огромным удовольствием”».

Заключительный комментарий Мэннинга: «Да, он тори, империалист, яркий представитель “старой школы”, потомок первого герцога Мальборо… но он земной человек, из народа, каким, возможно, не был ни один другой премьер-министр. Он настоящий “мистер Англия”».

Между делом Мэннинг сообщает, что Клементину Черчилль страшно расстраивает потертость ковров у них дома. На них видна «четкая дорожка, протертая ногами Уинстона». «Но покупать новые ковры бесполезно, — говорит миссис Черчилль. — Все равно он и их быстро протрет».

[104]

Одной из причуд той войны можно назвать тот факт, что некоторое время Уинстона Черчилля охранял лучший мастер шпионских триллеров в стране. Эрик Эмблер, автор бестселлеров «Маски Димитриоса» и «Путешествие внутрь страха»[105], пошел на войну добровольцем. Сначала он был инструктором по мотоциклам, а затем какое-то время служил офицером-артиллеристом в Чекерс-хаусе, резиденции премьер-министров в Бакингемшире. Учитывая, что эта сельская местность в тот момент — да и в любой другой — не была объектом нападений нацистских диверсантов, у служивших там людей случались относительно спокойные периоды, а Черчилль всегда любил выражать признательность военным, обеспечивавшим его безопасность. Главным развлечением были киновечера. Эмблер — как показывает приведенная далее цитата из его автобиографии — пришел смотреть фильм с участием чрезвычайно популярной в то время звезды экрана Дины Дурбин. Не менее увлекательным зрелищем стало для него поведение Черчилля, сидевшего в первом ряду.

[106]

Как мы говорили выше, советский посол Иван Майский мечтал о том, что Уинстон Черчилль втайне симпатизирует социализму. А о чем же мечтали коллеги премьер-министра из Лейбористской партии и по коалиционному правительству военного времени? Несмотря на неопределенную ситуацию в мире — в феврале 1942 года британские войска были разгромлены японской армией в Сингапуре, а борьба между немцами и англичанами в Северной Африке становилась все ожесточеннее, — некоторые в Британии уже начинали представлять себе страну после войны и общество, которое хотели бы там построить.

Депутат от Лейбористской партии Джеймс Чутер Эде — позже он стал министром внутренних дел — был в то время парламентским секретарем Совета по образованию. Черчилль решил повысить его, назначив заведовать военным транспортом. Но Чутер Эде предпочитал остаться на своем месте. И вот, в ожидании консультации со своим заместителем Клементом Эттли по поводу столь неожиданного и дерзкого акта неповиновения, Черчилль произнес Чутер Эде короткую и проникновенную речь о своих на редкость прогрессивных взглядах на образование.

«Премьер-министр был рад узнать, что государственные школы находятся в фокусе нашего внимания, — писал Чутер Эде в дневнике. — Он хотел, чтобы 60–70 процентов мест были заполнены детьми-стипендиатами, не только по итогам экзаменов, но и по рекомендациям округов и крупных городов». Тут же он привел заявление Черчилля, что «“мы должны укреплять правящий класс” — хотя он [Черчилль] не любил слово “класс”».

Далее Черчилль (в пересказе Чутер Эде) сказал следующее: «Мы должны отбирать учеников не по случайному признаку рождения и богатства, а по случайности — ведь это тоже случайность — способностей. Большие города должны с гордостью искать среди своих жителей способную молодежь и отправлять ее в Хейлибери, Харроу и Итон».

Любой социалист, услышав, что надо укреплять и поддерживать правящую элиту, содрогнулся бы от отвращения. Но Чутер Эде не мог не признать, что фундаментальная идея — государственные школы должны быть открыты для талантливых детей любого происхождения, а не оставаться заповедником наследуемых привилегий — высказана консервативным премьер-министром, которого самого можно было назвать апогеем наследственных привилегий, что было весьма неожиданно и любопытно. Этот же премьер-министр считал необходимым отказаться в образовании от чисто механической зубрежки и вместо этого показывать детям фильмы и шоу с волшебным фонарем, чтобы разжечь их воображение.

[107]

Молодой солдат Дуайт Дэвид «Айк» Эйзенхауэр рвался на поля сражений во Франции начиная с 1917 года, как только Америка вступила в Первую мировую войну, однако из-за бесконечных задержек и проволочек он получил приказ об отправке на фронт за неделю до подписания перемирия. В межвоенные годы Эйзенхауэр оставался в армии. В 1930-х он набирался опыта, работая с филиппинским правительством и помогая филиппинцам строить собственные вооруженные силы. Его особый, гениальный и остроумный оптимизм в итоге сделал его президентом США. Он оставался на этом посту в 1950-е, и некоторые считают это время «золотым веком» страны.

В 1941 году США вступили во Вторую мировую войну, и вскоре Эйзенхауэр отправился в Великобританию, сначала в качестве командующего европейским театром военных действий. Там он очень скоро подпал под очарование стиля руководства Уинстона Черчилля.

«Айка восхитили застольные представления Черчилля, — писал биограф Эйзенхауэра Пирс Брендон. — Особенно его битва с супом: в нее он явно вкладывал всю ярость, которую питал по отношению к своим генералам. Премьер-министр склонился над тарелкой, быстро работая ложкой, и суп исчезал с “хриплым бульканьем”; когда Айк потом попытался воспроизвести эти звуки для своего [друга], он “едва не задохнулся”».

Однако поздние посиделки очень утомляли Эйзенхауэра. «Черчилль с одинаковым неустанным упорством приводил аргументы, убеждая Айка в своей точке зрения, буквально по любому вопросу — от греческой классики до Дональда Дака. Когда премьер-министр уже ближе к рассвету радушно провожал [его] после этих марафонов до двери, Айк… чуть ли не бежал к выходу, опасаясь очередной прощальной речи, которая могла затянуться на добрые полчаса, а то и дольше».

Оставалась проблема традиций английской сельской местности. Однажды Эйзенхауэр получил приглашение провести уик-энд с Черчиллем в Бакингемшире. «Гостить в Чекерс-хаусе, в загородной резиденции премьер-министра, было для Айка еще большим испытанием, ведь там он попал в то, что сам назвал “чертовым карцером”. Однажды Айк после долгих мучений умудрился наконец заснуть в своей огромной дубовой кровати с балдахином в комнате, которую, как ему с гордостью сообщили, когда-то занимал сам Кромвель, а посреди ночи проснулся от кошмара, в котором его душили. Дело в том, что [его ординарец] забыл упаковать пижаму, и Айку пришлось спать в одной из просторных ночных рубашек премьер-министра, которая, обмотавшись вокруг шеи, превратилась в настоящую удавку».

[108]

Утром 22 июня 1941 года ленинградцы, как и жители ряда других городов и деревень СССР, не поверили своим ушам, услышав из репродукторов известие о начале немецкого вторжения. Вскоре прозвучали далекие ужасные раскаты, которые, увы, окажутся отнюдь не громовыми. Пакт Молотова — Риббентропа был нарушен. Гитлер напал на Советский Союз. Операция называлась «План “Барбаросса”». В далекой Англии Черчилль — ненависть которого к большевизму за последние несколько лет немного смягчилась из соображений прагматизма — выступил по радио. «Дело каждого русского, который сражается за свой дом и очаг, — это дело всех свободных людей и народов во всех частях земного шара», — заявил он. Великобритания и СССР были союзниками. В условиях убийственного наступления нацистов (только блокада Ленинграда привела к гибели более миллиона людей) Иосиф Сталин хотел, чтобы Британия — а затем и США — открыли против гитлеровской коалиции второй фронт. Когда они с Черчиллем впервые встретились в Москве в августе 1942 года, борьба за власть была напряженной и носила личный характер.

«Иногда они оба были очень резки, — писал дипломат сэр Арчибальд Кларк Керр о первых встречах Черчилля и Сталина, — как будто каждый постоянно искал возможность грубостью нанести ущерб другому. Я думаю, оба в этом преуспевали и вмятины были глубоки».

В среду, 12 августа 1942 года, Черчилль вылетел из Тегерана в Москву, самолет бороздил небо над бескрайними колхозными полями. Для Черчилля это по-прежнему было «угрюмое, зловещее» коммунистическое государство. Но речь шла о дипломатии, и ему предстояла нелегкая задача: сообщить Сталину, что союзники пока не готовы высадиться во Франции. Взамен он собирался попытаться «продать» советскому лидеру операцию «Факел», предполагавшую высадку союзников в Северной Африке: считалось, что войска в Средиземноморье ослабят ось Германии с Италией. На первом же ужине Черчилль вытащил лист бумаги, нарисовал на нем крокодила и показал рисунок Сталину. Так он пытался объяснить без переводчиков стратегию союзников: сначала нападать, целясь в мягкий живот монстра, и только потом атаковать со стороны его твердой зубастой пасти.

Черчилль и его окружение остановились на государственной даче № 7, которая, предположительно, прослушивалась советскими спецслужбами. Все важные разговоры велись на улице либо возле включенного крана. На первый взгляд встреча лидеров прошла хорошо. Но на следующий день Сталин был в ярости: он заявил, что, отказавшись открыть второй фронт в Европе, Черчилль и британцы проявили трусость. По словам полковника Яна Джейкоба, который присутствовал на той очередной встрече, далее последовал обмен очень неприятными фразами, Черчилль угодил в эпицентр дипломатического кошмара. Можно только себе представить, какое напряжение ощущали тогда переводчики.

Сталин заявил: «…мы идем на большие жертвы. На фронте мы теряем ежедневно десять тысяч человек… Русские не жалуются на жертвы, которые они приносят, но их масштаб должен быть признан».

Черчилль ответил, что завидует силе воли советских людей и «надеется, очень скоро мы покажем своими делами, что демократии не вялы и не трусливы и они тоже готовы проливать свою кровь». Кроме того он заметил, что «наличие океанов и необходимость ходить по ним на кораблях — это факторы, в которых вряд ли можно нас [Британию] укорить».

Дальше — больше. Черчилль упрекнул Сталина за то, что «в его позиции не звучит товарищеских нот», и отметил, насколько хорошо он знает, через что проходят советские граждане: «мы сами воевали в одиночку целый год… Он проделал долгий путь в надежде получить руку товарищества, ему будут верить, как другу… и ему горько, поскольку русские не верят, что британцы делают ради общего дела все возможное».

Сталин на это ответил, что «дело не в недоверии, а лишь в расхождении во взглядах». По его мнению, «если бы вы попытались сражаться так, как русские, то обнаружили бы, что получается не так уж плохо. Красная армия, да, на самом деле, и Королевские ВВС, уже показали, что немцев можно победить. Британская пехота могла бы сделать то же самое, если бы действовала одновременно».

Обвинение в трусости было поистине возмутительным, и Черчилль сказал, что извиняет «это замечание только ввиду храбрости советских войск». Позже он охарактеризовал ту встречу как крайне неприятную, написав, что Сталин «наговорил очень много обидных слов: я недвусмысленно отверг все его утверждения, но без колкостей. Полагаю, он не привык к тому, чтобы ему постоянно противоречили, но он совсем не рассердился и даже оживился… Глаза его оставались полуприкрытыми; выдавая через паузы очередные порции оскорблений, он упорно избегал встречаться со мной взглядом…».

Кроме таких встреч на высшем уровне, Черчиллю еще приходилось участвовать в смотрах войск Красной армии и посещать банкеты. Он обычно любил поесть, но на этот раз вид огромного количества водки и жареных поросят оставлял его равнодушным. Представители принимающей стороны были явно обескуражены тем, что премьер-министр явился на банкет в Кремль в «костюме сирены», хотя все остальные присутствующие (кроме Сталина) были в официальных деловых костюмах.

Возможно, это нарушение протокола со стороны Черчилля было таким же просчитанным, как и гнев Сталина накануне. Сталин спросил, не может ли британский премьер задержаться в Москве дольше. Черчилль ответил, что средствами дипломатии он уже сделал максимум, на который был способен. Далее последовал интересный момент: когда Черчилль направился к двери, Сталин обогнал его, чтобы задержать. Ему удалось убедить Черчилля. Тот остался еще на сутки.

Заканчивалось то секретное совещание уже в личных апартаментах Сталина в Кремле, где его дочь приготовила еще свинины и опять подала водки. Сталин, как и Черчилль, был полуночником. Эта более приватная встреча, свидетелем которой стал дипломат сэр Арчибальд Кларк Керр, по его признанию, поражала внешней приветливостью сторон:

Черчиллю нужно было как-то угнаться за Сталиным в поистине колоссальном употреблении алкоголя, а столько водки он выпить не мог. Он нашел хороший компромисс. Когда к ним уже на рассвете присоединился дипломат лорд Кадоган, они всё еще сидели за столом. Сталин, по своему обыкновению, принялся настаивать, чтобы Кадоган, как опоздавший, выпил целый стакан того же, что пил он. По словам Кадогана, это было «дикостью». Дипломат заметил, что Черчилль, который уже жаловался на небольшую головную боль, благоразумно ограничивался сравнительно безобидным шипучим кавказским красным вином.

«Все, — добавил Кадоган, — казалось веселым, как свадебный колокольчик».

[109]

Стэнли Болдуин ушел с поста премьер-министра в 1937 году в возрасте 69 лет. С началом войны газеты жестко критиковали его за то, что он был главным сторонником политики умиротворения, которая во многом была на руку Гитлеру. Болдуин начал получать полные ненависти письма от представителей общественности. В те времена для бывших премьер-министров не предусматривались льготы, доступные министрам. У Болдуина не было секретаря, поэтому он сам ежедневно получал и читал все более оскорбительные, язвительные послания. Война, как известно, пробуждает в людях самые атавистические эмоции, и вся эта ярость излилась на Болдуина.

Особый народный гнев вызвало то, что Болдуин, выступив с призывом реквизировать на военные нужды все железные и стальные перила и заборы, пытался спасти декоративные ворота в своем доме в Вустершире. Так что, когда в начале 1943 года этот гениальный 75-летний человек вдруг получил приглашение прийти на Даунинг-стрит, мрачные тучи над ним немного рассеялись.

«15 февраля 1943 года Болдуин обедал с Черчиллем и Джеймсом Стюартом, руководителем правительственной фракции, в “блиндаже”, служившем столовой на Даунинг-стрит, 10», — пишет биограф Болдуина Харфорд Монтгомери-Хайд.

Далее последовал эпизод, который подчеркнул разницу в возрасте собеседников. В какой-то момент в комнату пропустили гвардейского офицера. Он сообщил Черчиллю, что готова демонстрация: дизайнеры разработали для военных несколько вариантов новых беретов, в саду ждут несколько моделей, которые покажут, как новый головной убор будет носиться в полевых условиях. Черчилль всегда с повышенным интересом относился к внешнему виду военных: он считал, что тот должен отражать их достоинство и уверенность в себе. Так что, услышав известие, он тут же вскочил, готовый немедленно выйти в сад.

По словам биографа Болдуина, бывший премьер-министр отреагировал на это предупреждением, характерным для старика: «Не ходите на улицу без пальто, премьер-министр… Там очень холодно, а тут очень жарко». Черчилль проигнорировал совет, что привело к почти фатальным последствиям для него и страны. Сильный ветер сорвал первый же из демонстрируемых беретов с головы модели, и, пока его ловили и снова надевали, прошло немало времени. Черчилль оставался в саду и в результате серьезно заболел пневмонией.

Эта встреча была для пожилого бывшего премьер-министра очень важной. Позже Болдуин признался Гарольду Николсону: «Я был счастлив посетить Даунинг-стрит. Конечно, отчасти потому, что старому хрычу вроде меня нравится чувствовать, что он еще не совсем выброшен на обочину. Но к этому также примешивается чистая патриотическая радость оттого, что в моей стране в такое время нашелся такой лидер. Горнило войны выплавило из него все недрагоценные металлы, оставив только драгоценные».

[110]

Был ли во время войны момент, когда Черчилль с болью в сердце осознал, что его любимая Британская империя не переживет этого конфликта? Чувствовал ли он когда-нибудь, разговаривая с президентом Рузвельтом, что американский политический истеблишмент наблюдает за ним холодными глазами и планирует, что настанет время, когда США покончат с этой империей и используют большую часть ее влияния и стратегического богатства для достижения собственных целей? Предполагал ли, что в послевоенные годы Великобритания будет выполнять указания США? Его визит в Белый дом в 1943 году включал встречу с вице-президентом Рузвельта Генри Уоллесом, который позже в деталях описал имперские взгляды Черчилля в своем дневнике.

Генри Уоллес писал об обеде в Белом доме:

Не так давно возникли жаркие споры по поводу одного комментария на сайте собора Святого Павла, в котором Уинстон Черчилль описывался как противоречивая фигура и назывался «сторонником превосходства белой расы». Многие сочли это обвинение клеветой. Вполне возможно, что на той встрече с Генри Уоллесом Черчилль говорил о политическом — а не расовом — превосходстве и имел в виду традиции и институты, а не особенности рас. Но факт остается фактом: от его высказываний об Индии содрогались даже его близкие друзья; Черчилль никогда не забывал прекрасных викторианских закатов. Однако в те грозные военные времена политики Белого дома явно создали собственный нарратив: США — светлая страна свободы и равенства, устремленная в будущее, которая с точки зрения морали стоит намного выше Британской империи, она движется вперед рука об руку с Британией не столько как с партнером, сколько как с просителем (однако об их расизме почему-то никто не говорит).

[111]

«Сэр, мой долг сообщить вам, что тунисская кампания окончена, — написал Черчиллю генерал Александер. — Всякое сопротивление противника подавлено. Мы хозяева берегов Северной Африки».

Победа 8-й армии над немецкими войсками в пустыне стала поворотным моментом войны. Теперь союзники могли подумать о Сицилии и фашистской Италии Муссолини. Черчилль в США выступил перед Конгрессом. Его взгляд был твердо устремлен в победоносное будущее: он говорил о планах высадки союзных войск в Европе в 1944 году и об опасностях, которые ждали союзников в войне с Японией на Востоке. Пришло время выступить перед британскими и американскими войсками в Тунисе.

«Они были расслаблены и счастливы своей победой, — вспоминал Энтони Иден, министр иностранных дел, — и имели на это полное право». По словам Идена, это относилось и к Уинстону Черчиллю. Те дни «были для него самыми счастливыми на этой войне», а задача младшего по возрасту (и гораздо более эффектного) Идена заключалась в том, чтобы колесить с ним по Тунису и сопровождать его во время инспекции войск.

На полях сражений в пустынях они выглядели довольно комично и по-британски нелепо: Иден в строгом двубортном костюме, волосы развеваются на теплом ветру; Черчилль в ярко-белом костюме и топи (один из вариантов пробкового шлема).

Хотя поездка премьер-министра в войска была засекречена, продюсер кинохроники Pathé News не упустил возможности зафиксировать всеобщее ликование солдат. Черчилль запечатлен в хронике обращающимся к шеренгам военных. Потом слово взял Иден, который «сказал им больше добрых слов», пока, как выразился ведущий, Черчилль «кивал в знак согласия».

Это был момент полной гармонии между Черчиллем и человеком, которому давно обещали его работу. Премьер-министр много раз говорил Идену, что не станет «играть в Ллойда Джорджа» и, когда война закончится, он уйдет, оставив Идена лидером партии консерваторов и, если пожелают избиратели, премьер-министром. Иден будет слышать это еще много раз (аж до 1955 года). Эти двое могли часами пылко спорить на любую тему, но без злопамятности и недоброжелательности. В конце одной такой дискуссии на Даунинг-стрит Черчилль извинился, Иден извинился в ответ. «Ну вы даете, — произнес Черчилль, — это было жестко».

Тот солнечный день в древнем Карфагене стал одним из самых поразительно театральных моментов войны Уинстона Черчилля. Все происходило в полуразрушенном древнеримском амфитеатре. Скамьи заполнены примерно тремя тысячами британских и американских солдат. Черчиллю не потребовался микрофон: благодаря акустике его голос идеально разносился под палящим тунисским солнцем.

Он сказал, что это был «большой шаг по направлению к миру, дому и славе». После этих слов солдаты, размахивая головными уборами, трижды прокричали приветствие. Черчилль в ответ нацепил свою топи на трость, поднял и потряс ею.

Позже Черчилль — после короткой встречи со своим сыном-солдатом Рэндольфом, который вскоре высадился с парашютным десантом в Югославии, — в беседе с Иденом и генералами Аланом Бруком и Гастингсом Исмеем сказал о той речи в амфитеатре: «Я говорил там, где воздух разрывали крики христианских девственниц, пожираемых рычащими львами. Но я не лев и уж точно не девственница!»

[112]

В 1944 году Даффа Купера назначили представителем Великобритании во Французском комитете национального освобождения в Алжире, и они с женой Дианой поселились там на несколько месяцев. Они прибыли туда в январе, и их приветствовали Черчилль, который опять приехал в Северную Африку и которого Диана называла «полковником», и его дочь Сара (она недавно развелась с Виком Оливером). Черчилль только что встречался с генералом де Голлем на саммите в Марракеше. Теперь он намеревался насладиться несколькими деньками в лучах палящего зимнего африканского солнца. Диана Купер ярко запечатлела те дни в своих письмах.

«И вот я здесь, над глубоким романтическим ущельем, где Альф бежит, поток священный[113], — пишет Диана Купер, цитируя стихотворение Сэмюэла Кольриджа. — Восхитительно жарко: на небе ни облачка. Мы только что потрясающе пообедали al fresco[114] — ветчина и цыпленок под майонезом, фрукты с gateaux[115], запивали шандигаффом (лагером и имбирным элем. — С. М.). Это был чудеснейший entr’acte[116] в мрачности и страшной нищете Алжира».

Этот список — увидь его в те времена люди, жившие на продовольственные талоны в серой, безбанановой Британии, — вызвал бы общенациональное цунами слюноотделения. Но таков был мир Черчилля: его излишества часто были бессознательными. Вот еще одна весьма красочная деталь:

Далее идет бессмертное описание самого Черчилля: «Там нас ждал наш старый дитя в своем комбинезоне, десятигаллонной ковбойской шляпе и ужасно рваном восточном халате, пышущий здоровьем, бодрый и в отличном настроении…»

Черчилль, хоть по виду и не скажешь, за месяц до этого перенес сильнейшую пневмонию в Тунисе. Он заболел во время поездки по Средиземноморскому театру военных действий с посещением войск и военных баз. Теперь в Алжире его сопровождал личный врач лорд Моран. Диана Купер следила за ним тревожным взглядом, убежденная, как и многие другие, что премьер-министр перенес тогда сердечный приступ.

Черчиллю под палящим солнцем пришла в голову идея: он настоял на том, что должен спуститься по склону ущелья, встать на один из огромных валунов внизу и полюбоваться оттуда видом на равнины. Доктор Моран взволновался и сказал, что это не очень хорошая идея. Черчилль явно не собирался слушать доктора. Он начал спускаться под присмотром своего верного телохранителя инспектора Томпсона. В итоге премьер-министр добился своего и залез на валун, но люди, которые ждали его наверху, смотря на все это, не могли не думать о том, что спуститься-то туда — дело нехитрое. Удастся ли почти семидесятилетнему мужчине, только после серьезной болезни, да еще в страшную жару, подняться назад?

«Я считала, что если найти веревку или ремень, протянуть ему за спиной и чтобы двое мужчин шли впереди и тянули за концы, то это будет лучше, чем просто тащить его за руки, — писала Купер. — Я не смогла найти ничего более подходящего, чем длинная скатерть; я свернула ее в жгут и спустилась с ней вниз. И все вышло отлично! Он совсем не думал о том, что выглядит смешно (одно из его удивительных качеств), поэтому оперся спиной на льняной жгут. Парни потащили нашего спасителя наверх, а старик Моран в перерывах проверял его пульс. Продолжать восхождение позволялось только после того, как доктор подтверждал, что подъем не сказывается на его сердце».

[120]

После Дня Д в июне 1944 года и вторжения союзников в оккупированную Германией Европу война против Гитлера перешла к завершающему этапу, хотя вермахт и продолжал ожесточенно сопротивляться. Лондон по-прежнему подвергался ударам нового нацистского чудо-оружия, его разрушали сначала ракетами «Фау-1», а затем «Фау-2». Но реальное будущее войны теперь оказалось в руках физиков. В суровых пустынях Лос-Аламос штата Нью-Мексико в условиях строжайшей секретности шла работа над атомной бомбой, но, скорее всего, ни Черчилль, ни Рузвельт на тот момент не понимали в полной мере, что ядерная война — это не просто более масштабный взрыв, но совсем иная философия и мораль в целом. Именно тогда физик Нильс Бор — он получил Нобелевскую премию за прорыв в квантовой теории и атомных структурах, а его вклад в «Манхэттенский проект» (так называют серию экспериментов с ядерными взрывами в Лос-Аламосе) сыграл решающую роль в наступлении нового ядерного века — обратился к Черчиллю с просьбой.

«Не стану утомлять вас техническими подробностями, — писал Бор Черчиллю в мае 1944 года после личного визита к премьер-министру, — но нынешняя ситуация несравнима с ситуацией алхимиков давних времен, блуждавших во тьме в тщетных попытках добыть золото».

Они встретились за несколько недель до этого письма на Даунинг-стрит, 10: величественный старец Викторианской эпохи и ученый, воплощающий в жизнь фантазии Герберта Уэллса. Встреча, организованная при посредничестве Фредерика Линдеманна (тогда уже лорда Черуэлла), прошла не слишком удачно. Бор не славился талантом объяснять научные принципы обывателям без глубоких научных знаний, а Черчилль — несмотря на его давнюю любовь к футуристической научной фантастике — не умел воспринимать объяснения, напичканные научными терминами. Пока Бор что-то говорил «тихим» голосом, премьер-министр проявлял все большее нетерпение и все сильнее мучился вопросом, почему бы его собеседнику не выражать свои мысли проще и лаконичнее.

Однако Бор явился на Даунинг-стрит с жизненно важной миссией: рассказать премьер-министру о масштабном и поистине ужасающем потенциале новой эпохи ядерного оружия. Был у его миссии и политический аспект: физик хотел уговорить премьер-министра поделиться атомными секретами Британии со всем миром (да, да, даже с Советским Союзом). Ведь если какая-то одна страна или блок будет обладать монополией на такое вооружение, это выпустит на волю апокалиптическое зло и даже может привести к гибели всю человеческую цивилизацию. Но разве мог он донести эту мысль за получасовую встречу, часть которой «съела» перепалка Черчилля с лордом Черуэллом?

Нет, не мог. Когда его уже выпроваживали из кабинета, Бор в отчаянии попросил у премьер-министра позволения прислать ему письменные объяснения. «Я сочту великой честью получить от вас письмо, — ответил Черчилль. — Но только не о политике». Похоже, у него сложилось впечатление, что физик пришел к нему исключительно для обсуждения идеологических вопросов. Позже Бор признался: «Мы просто говорили с ним на разных языках».

Все же он сел за письмо и на этот раз использовал язык, максимально понятный Черчиллю:

Для Бора «разрешить ситуацию» означало поделиться секретом атомного оружия со Сталиным, а этого Черчилль принять не мог, даже при ограниченном на тот момент понимании, на что способна атомная бомба.

По иронии судьбы, как мы сегодня знаем, ситуация тогда уже разрешалась и без их участия: физик Клаус Фукс, работавший в Великобритании, но откомандированный в Лос-Аламос, тайно и предательски передавал сведения о ядерных исследованиях в Советский Союз через шпионку Урсулу Бёртон.

[121]

Через шесть дней после Дня Д — исторической военной операции, в рамках которой около 133 тысяч солдат высадились на пляжах Нормандии под вражеским огнем, — Черчилль решил во что бы то ни стало увидеть происходящее во Франции собственными глазами. Многие из его окружения считали эту идею крайне неразумной, но его было не отговорить. В том походе на эскадренном миноносце «Кельвин» премьер-министра сопровождал фельдмаршал Алан Брук.

Костюм Черчилля в тот день был, как всегда, тщательно подобран: бушлат и яхтенная кепка, как и когда-то в Плимуте. Фельдмаршал Алан Брук, товарищ Черчилля, на протяжении всей войны буквально разрывался в своих чувствах к нему. «Никогда в жизни я так не восхищался и не ненавидел одного человека, — признавался он. — Без него мы наверняка потеряли бы Англию; с ним Англия вновь и вновь оказывалась на грани катастрофы».

В тот солнечный день, 12 июня, — пока их корабль пересекал Ла-Манш, а небо над головой вибрировало от бомбардировщиков союзников, — и Черчиллю, и Бруку, вероятно, приходило мимолетное воспоминание о серьезной стычке между ними, которая произошла несколькими неделями ранее на Даунинг-стрит, 10.

Джоан Брайт, личная помощница генерала Гастингса Исмея, сделала следующую запись:

Во время войны Брук не раз становился свидетелем того, что Черчилль мало переживал, как выглядит со стороны. Например, однажды Брук и Черчилль что-то увлеченно обсуждали в личных апартаментах Черчилля на Даунинг-стрит, в какой-то момент Черчилль выплыл из ванной комнаты в «белом шелковом» жилете и нижнем белье «белого шелка», при этом он разительно напоминал Шалтая-Болтая из детской сказки. Другим вечером в Чекерс-хаусе Черчилль — порядком освежившись виски — прямо в главном зале решил похвастаться перед генералом приемами штыковой атаки. «Я впервые видел Уинстона настолько расслабленным и беззаботным, — писал позже Брук. — Меня просто трясло в конвульсиях от хохота, когда я наблюдал, как он демонстрирует в холле Чекерс-хауса упражнения со штыком, одетый в свой комбинезон. Помнится, я тогда подумал: а как бы справился с такой демонстрацией навыков владения оружием Гитлер?»

Однако, несмотря на комедийность, в мужестве у Черчилля недостатка не было, что он и доказал на борту миноносца «Кельвин», приказав экипажу нацелить орудия на немецкие артиллерийские позиции, которые заметил на французском побережье. Их с Бруком доставили на берег на машине-амфибии, где прибывших встретил фельдмаршал Бернард Монтгомери. Несмотря на серьезные — и обоснованные — опасения многих по поводу присутствия премьер-министра в зоне боевых действий, та его поездка в Нормандию стала событием фантастического исторического символизма.

Когда их везли в прибрежный городок Крелли, где размещалась штаб-квартира Монтгомери, Черчилль, глядя в поля, с удивлением указал Бруку на «откормленные стада на сочных пастбищах». Он явно ожидал увидеть более мрачные картины, скорее, похожие на то, что видел в годы Первой мировой войны.

До линии фронта было рукой подать. Воздух вдалеке казался синим и плотным от дыма битвы, бушевавшей в Кане. Премьер-министр видел, как по реке Орн перебрасываются свежие войска и перевозится огромное количество боеприпасов. Солдаты приветствовали его с огромным воодушевлением. Как заметил еще один наблюдатель тех событий, адмирал Каннингем, Черчилль «выглядел довольно возбужденным» и «временами вел себя немного по-детски». Надо полагать, юношеское ликование почти семидесятилетнего мужчины — в тот ответственный момент истории — было скорее восхитительным, чем неприглядным.

Однако по возвращении премьер-министра жестко раскритиковали в парламенте за то, что он рисковал собой, отважившись так близко подойти к линии фронта. В его защиту выступил тогда Брендан Брэкен, единственный друг Черчилля среди депутатов парламента:

Союзникам предстояло пролить еще много крови, поскольку продвижение союзнических войск к Рейну и дальше в Германию встречало отчаянное сопротивление вермахта. Однако теперь волна, развернувшись в противоположную сторону, превратилась в бурный поток. После зимних боев в замерзших лесах, и вместе с Красной армией на ее уверенном марше с востока на запад, Черчилль — и его народ — уже ощущал вкус победы.

[122]

Отзвонили церковные колокола. Гитлер мертв, он совершил самоубийство в подземном бункере. Нацистский режим побежден, Германия капитулировала. Война на Востоке против японцев продолжалась, но в Лондоне день победы в Европе праздновали с размахом. Объявив в радиоэфире об окончании войны, Уинстон Черчилль вышел с Даунинг-стрит и влился в огромную ликовавшую толпу, затопившую Уайтхолл. По оценкам репортера Daily Mirror, там было с полсотни тысяч человек. Чуть позже на «задрапированном багряной тканью с золотом» балконе Букингемского дворца перед многочисленной толпой появилась королевская семья. Там же был и Уинстон Черчилль — «с непокрытой головой», как написала все та же Daily Mirror. Не было ни его традиционной сигары, ни знака победы, ни речей. Все это казалось неуместным. Черчилль отвесил стоявшим внизу людям «низкий общий поклон». Позже он вернулся на Даунинг-стрит, а толпы на аллее Мэлл и вокруг парка Сент-Джеймс всё скандировали: «Даешь Винни[123]!»

В тот вечер, впервые за шесть лет, город засиял всеми фонарями и лампочками, всем светом, которого его лишили на период затемнений. Биг-Бен окутался роскошным сиянием, и Черчилль вышел на балкон Министерства здравоохранения, выходивший на Уайтхолл. Широкая улица была еще плотно забита гражданскими и солдатами. Как и Трафальгарская, и Парламентская площади. Самые ловкие для лучшего обзора вскарабкались на фонарные столбы.

«Мои дорогие друзья, настал ваш час, — провозгласил Черчилль. — Это победа не какой-то партии или класса. Это победа великой британской нации в целом. Мы на своем древнем острове первыми обнажили меч против тирании. И какое-то время мы оставались одни лицом к лицу с самой огромной военной мощью, которую кто-либо когда-либо видел. Мы оставались одни целый год. Мы стояли насмерть. Разве кто-нибудь из нас был согласен сдаться?»

Эти слова были встречены ужасающим ревом толпы: «Не-е-ет!» — как в каком-то мюзик-холле или пантомиме. Потом Черчилль спросил: «Разве мы пали духом?» И снова тот же рев: «Не-е-ет!»

«Свет погас…» — сказал он, и тут в толпе раздался смех, поскольку из-за технического сбоя именно в эту секунду на балконе министерства потухли все лампочки. Черчилль продолжил, явно наслаждаясь столь тесным взаимодействием со своими многочисленными слушателями:

Тут — опять же, как в какой-то театральной постановке — по всему Уайтхоллу эхом прокатилась волна криков и освистывания злодеев. Черчилль, явно довольный, отреагировал. «Знаете, они бы поступили с нами гораздо хуже», — сказал он. И закончил речь так: «Я рад, что мы все можем отдохнуть сегодня вечером и взять еще один выходной завтра. Завтра наш великий союзник, русские, тоже будут праздновать победу, а после этого мы все должны взяться за работу по восстановлению нашего очага и наших домов и сделать все возможное, чтобы превратить эту страну в такую, в которой у каждого есть шанс и у всех есть свой долг. Мы должны нацелиться на выполнение своего долга перед нашими соотечественниками и доблестными союзниками, США, которых так грязно и предательски атаковала Япония. Мы пойдем с ними рука об руку. Даже если это будет тяжелая борьба, мы ни за что не потерпим неудачу».

После этих слов он снова спустился к людям. Выйдя из дверей министерства в своей хомбургской шляпе, темном костюме и галстуке-бабочке, он смешался с ликующей толпой.

Как известно, приливы и отливы истории имеют обыкновение меняться с шокирующей скоростью. К предстоящему серьезнейшему удару Черчилль готов не был.

[124]

Измученные и изможденные жители Берлина — жившие последние двенадцать лет под тиранией, а в последние месяцы пережившие страшнейшие бомбардировки и смертельный голод, — возможно, были среди тех, кого до глубины души поразило, что граждане, прославляющие победившего в войне лидера, готовы в любой момент сместить его, причем самым демократическим способом.

Всего за пару дней до того, как в берлинском пригороде Потсдаме началась масштабная мирная конференция с участием представителей ряда держав, Черчилль в компании фельдмаршала Алана Брука и нескольких охранников ходил по разрушенному, дымящемуся центру города. Он хотел своими глазами увидеть рейхсканцелярию, эпицентр паутины зла. Желал посмотреть, где встретили свой конец Гитлер и Ева Браун.

Это был импульс, по-своему необычайно смелый: учитывая те ужасы, через которые пришлось пройти мирным жителям Берлина, никто не мог сказать, как они будут реагировать на человека, которого их приучили считать самым злобным военным преступником в мире.

«А он хорошо выглядит, этот старик», — негромко, но в пределах слышимости репортера Manchester Guardian сказал один берлинец. Другой поинтересовался: «Так, значит, это и есть тиран, что ли?» В сущности, можно уверенно сказать, что Берлин на самом деле никогда не был городом Гитлера. Его циничное, скептически настроенное население как общность никогда полностью не принимало нацистскую идеологию. Когда люди замечали на улице Черчилля, время от времени даже раздавались отрывистые аплодисменты. Гитлер, вероятно, в эти моменты переворачивался в гробу. «Моя ненависть умерла вместе с их сдачей, — сказал Черчилль о берлинцах, — и меня тронуло их проявление симпатии, как и их изможденный вид и донельзя поношенная одежда».

[125]

Всего за четыре недели до поражения нацистской Германии и самоубийства Гитлера президент США Рузвельт находился в Джорджии, где обычно отдыхал. Он позировал для портрета. «У меня страшно болит голова», — в какой-то момент произнес он и упал без сознания. Через несколько часов было объявлено о его смерти.

К июлю 1945 года, когда Берлин контролировала Красная армия (она еще не допустила американские и британские войска в отошедшие им зоны города), преемник Рузвельта Гарри Трумэн — очкарик, бывший владелец галантерейного магазина, очень слабо подготовленный к своей новой роли и, уж конечно, к ядерному будущему, которое ждало мир впереди, — встретился в Потсдаме со Сталиным и Черчиллем. Конференция проходила во дворце Цецилиенхоф, бывшем доме сына кайзера.

«Это на редкость обаятельный и умный человек, — писал Гарри Трумэн о Черчилле после первой встречи с ним. — Я имею в виду “умный” в английском смысле, а не в кентуккийском. Он навешал мне много лапши на уши о том, какая у меня великая страна, и как он любил Рузвельта, и как будет любить меня и т. д. и т. п. Что ж. Я оказал ему настолько радушный прием, насколько мог, будучи от природы вежливым и (надеюсь) приятным человеком. Я уверен, мы сможем с ним поладить, если только он не станет пытаться втюхать мне слишком много подобной чуши».

Однако возможностей для втюхивания чуши любого рода больше не представилось (хотя, как мы с вами увидим, вскоре Черчилль и Трумэн встретятся снова). Потсдамская конференция оказалась не слишком уверенным дебютом Трумэна на мировой арене, но стала временным прощанием Черчилля с ней. Она еще продолжалась, а избиратели Британии (включая солдат, все еще расквартированных по всему миру) сделали свой выбор: Черчилль-военачальник выполнил свою миссию. На новых всеобщих выборах он не прошел. Теперь будущее страны оказалось в руках его заместителя по Лейбористской партии, аскетичного Клемента Эттли.

Через несколько недель после сброса двух атомных бомб на Нагасаки и Хиросиму закончилась война с Японией. И практически немедленно началась новая фаза необъявленной войны, поскольку США и СССР взяли на себя роль новейших мировых сверхдержав. Какой след мог оставить Черчилль в этом новом, ядерном веке?

[126]

«Сегодня в 19:00 у досточтимого Уинстона Черчилля… состоялась аудиенция у короля. Уинстон Черчилль подал в отставку с поста премьер-министра, первого лорда казначейства и министра обороны. Его Величество благосклонно принял отставку». Так звучало официальное объявление о падении правительства Черчилля 27 июля 1945 года. Победа лейбористов на выборах обеспечила им подавляющее большинство в 145 мест. Да, Черчилль победил в страшной войне, но в мирное время большинство избирателей хотели иметь правительство, которое уделяло бы приоритетное внимание проблемам соцобеспечения, здравоохранения и жилья. (В фантастико-романтичном фильме 1946 года «Лестница в небо» даже пилот бомбардировщика, представитель высшего среднего класса Питер Картер (его играл Дэвид Нивен), признавался, что по политическим убеждениям он «консерватор в душе, но лейборист в жизни».)

Клемент Эттли въехал в ворота Букингемского дворца через пять минут после отбытия Черчилля. Как сообщалось, ожидавшая там толпа едва его заметила. За рулем автомобиля сидела его жена миссис Эттли — разительный контраст с былым величием. С этого момента Эттли подхватил эстафету мира и продолжения войны на Востоке, как и все огромные проблемы разоренной, измученной войной нации.

Шок от политического фиаско был для Черчилля сильным. Два года спустя, в 1947 году, он философски и весьма остроумно заметил: «Много форм правления применялось и еще будет применяться в этом грешном мире. Все понимают, что демократия не является совершенной. Правильно было сказано, что демократия — наихудшая форма правления, за исключением всех остальных, которые пробовались время от времени».

Самым логичным шагом для семидесятилетнего политика, смещенного с Олимпа, было бы удалиться на заслуженную пенсию. Именно об этом его просила Клементина. «Нет худа без добра, возможно, это скрытое благословение», — сказала она тогда мужу. «Если так, то оно очень уж хорошо скрыто», — парировал Черчилль.

О чем тогда не сообщалось официально, так это о том, что король предложил Черчиллю герцогский титул. Это весьма значимо, ведь вне королевской семьи последний раз такой чести удостаивался в 1874 году Хью Гросвенор, ставший герцогом Вестминстерским (отчасти потому, что этот фантастически богатый землевладелец был старым другом семьи королевы Виктории, а отчасти по настоянию премьер-министра Уильяма Гладстона). Черчилль отказался от чести стать герцогом Дуврским: это лишило бы его места в палате общин. Теперь он был лидером оппозиции, преисполненным решимости вернуться на Даунинг-стрит. Он по-прежнему оставался депутатом от избирательного округа Вудфорда (после пересмотра границ Эппинга было создано новое место в парламенте). Гораздо скромнее и без особой помпезности, но председатель его избирательного округа, сэр Джеймс Хоки, сделал все, чтобы Черчилль получал причитающиеся ему почет и уважение от своих избирателей. Не герцогский титул, но очень трогательно.

«Уонстедская свобода для мистера Черчилля. На впечатляющей церемонии, состоявшейся в большом зале школы Бэнкрофта (Вудфорд), округом Уонстеда и Вудфорда мистеру Уинстону Черчиллю и миссис Черчилль была дарована почетная свобода, — сообщалось в местных газетах 22 октября 1945 года. — Присутствовавшие на мероприятии семь сотен людей оказали экс-премьеру и его жене поистине восторженный прием».

Школа Бэнкрофта (она, кстати, все еще там, среди зеленых холмов Вудфорд-Грина) изначально создавалась в XVIII веке для бедных мальчиков Ист-Энда, и ее дух в 1945 году оставался примерно таким же, что и столетия назад: многие школьники учились на стипендию и были выходцами из неблагополучных районов, таких как Степни и Боу. Среди тех, кто вел церемонию, где Черчиллю с почестями вручили позолоченную булаву и иллюминированный свиток, был сэр Джеймс Хоки. А затем Черчилль поднялся, чтобы произнести речь.

Как писал автор репортажа, эти слова оратора были встречены бурными аплодисментами. Несмотря на масштабное политическое землетрясение, ничто не уменьшило ни авторитета Черчилля, ни его популярности в избирательном округе, ни его энтузиазма по поводу участия в жизни региона. Примерно в то же время он стал покровителем Вудфордского оперно-драматического общества, что, по словам его бизнес-менеджера Дона Лича, по понятным причинам «привело в восторг и чрезвычайно взбудоражило» левое крыло электората. Появление Черчилля на местных мероприятиях всегда вызывало взрыв восторга. Однажды его машина проезжала мимо детского праздника, и он, ненадолго заглянув туда, щеголял среди малышей в «цветастой шляпе для вечеринок». Многие ли из присутствовавших в тот день на церемонии в школе Бэнкрофта могли предположить, что этот величественный, но уже пожилой государственный деятель будет продолжать в том же духе вплоть до 1960-х?

[127]

В кинохронике Universal Studios от января 1946 года показан теплый прием Уинстона Черчилля в Майами — это был начальный пункт его «шестинедельного турне» по США. Естественно, первым делом — после того как он ненадолго отвлекся на красоту местных бабочек, которых всегда обожал, — Черчилль дал пресс-конференцию. На ней он яростно высказался против любых движений к тому, что голос за кадром в кинохронике назвал «мировым коллективизмом».

Пока лейбористское правительство Клемента Эттли билось над восстановлением Британии — в условиях постепенной демобилизации солдат, продолжающегося нормирования продовольствия и жесточайшей экономии, — Черчилль решил отправиться в очередное турне по США. Он никуда не спешил. Он направлялся с юга на север, начав с серф-клуба в Майами. В Вашингтоне, округ Колумбия, Черчилль побеседовал с президентом Трумэном — рандеву прошло заметно теплее, чем их предыдущая встреча в Потсдаме, — и они решили вместе отправиться в тысячемильное путешествие на поезде на родину Трумэна, в штат Миссури.

По пути Трумэн — заядлый игрок в покер — соблазнил Черчилля на несколько партий. Но тот, судя по всему, особыми талантами к картежным играм не блистал.

В какой-то момент, уже практически до нитки обчищенный президентом и еще парой игроков, тоже из Белого дома, Черчилль, извинившись, вышел в туалет. В его отсутствие Трумэн сказал товарищам по игре, что нужно дать сопернику победить, чтобы вернуть его в игру.

Конечно, всегда соблазнительно найти в тех или иных событиях политическую символику: послевоенная Европа лежала в руинах и ждала омолаживающих инъекций в виде американских денег в рамках «плана Маршалла». Трумэн, возможно, видел и в самом Черчилле, и в нации, которую он представлял, что-то жалкое и плачевное. Может, у него было некое ощущение попранной гордости. В конце концов, всего за несколько недель до этого Клемент Эттли выступал перед Конгрессом США, и его заявление о том, что британское правительство планирует начать национализацию ключевых отраслей промышленности, было встречено с явным сомнением. А может, президент США хотел помочь Черчиллю «вернуться в игру», поскольку осознавал важность прочной дружбы с государственным деятелем, явно более созвучным с американским энтузиазмом по поводу свободных рынков, чем премьер-министр?

Возможно, Трумэн зашел чуть дальше, чем намеревался, предоставляя Черчиллю сцену для обращения с посланием ко всему миру. Ведь одна из самых известных речей Черчилля — определившая целую эпоху — была произнесена именно по инициативе Трумэна во время того турне по США, в 1946 году в Вестминстерском колледже в городе Фултон, штат Миссури.

Когда Трумэну пришла в голову эта идея, он написал бывшему премьер-министру Великобритании: «Это чудесная школа в моем родном штате. Надеюсь, вы согласитесь там выступить. А я вас представлю».

[128]

Сегодня из Фултонской речи Черчилля лучше всего помнят фразу «От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике, железный занавес протянулся поперек континента». Термин «железный занавес» (вероятно, придуманный Гербертом Уэллсом несколькими десятилетиями ранее) обеспечил эту речь продолжительным историческим резонансом: некоторые утверждают, что холодная война — многолетняя вражда между Западом и Советским Союзом — началась именно тогда. Однако Фултонская речь — и ее воздействие на влиятельнейших слушателей тех времен — была гораздо более тонкой и масштабной. Среди сильных мира сего, особенно очарованных тогда риторикой Черчилля, был Дин Ачесон — глава внешней политики кабинета Рузвельта, курировавший помощь лежавшей в руинах Европе.

В последующие годы Дин Ачесон с удовольствием сравнивал Черчилля с Елизаветой I. «И Елизавета, и Черчилль задействовали все свои выдающиеся таланты ума и сердца и максимально использовали все свое безмерное мужество, неиссякаемую энергию, великодушие и здравомыслие, чтобы провести свою страну через два периода величайших угроз в ее истории».

Заняв пост госсекретаря, Ачесон — с глазами хищника, роскошными усами и широкой улыбкой — стал одной из мощнейших фигур разрушенного послевоенного мира. Он стоял у истоков Международного валютного фонда и Всемирной торговой организации, Черчилль пытался укрепить отношения с президентом Трумэном. Но сразу после Фултонской речи в Вестминстерском колледже Трумэн постарался от него отстраниться: британец разжег дипломатический пожар, и американский президент считал, что, учитывая неизбежные скорые последствия, лучше какое-то время держаться от него на расстоянии. Черчилль и Ачесон думали иначе.

Частично проблема заключалась в том, что Черчилль предварительно не уведомил Трумэна о содержании своей речи. Начиналась Фултонская речь вполне безобидно: оратор пошутил, что, кажется, уже слышал о «Вестминстере». Он был одет в почетную академическую мантию, хотя на самом деле не имел права ее носить. Черчилля, казалось, никак не угнетало его недавнее изгнание с политического Олимпа; оно явно не сказалось ни на великолепном языке, ни на структуре его выступления. В любом случае в США его личный статус и слава значили, пожалуй, даже больше, чем влияние его родной страны.

Однако дальнейшие слова речи Черчилля породили в американских политических кругах сильнейшую турбулентность. Дело было не только в предупреждениях относительно агрессивных территориальных амбиций сталинского Советского Союза (хотя Черчилль и старался быть дипломатичным; он заявил, что испытывает «сильный восторг и уважение к храбрым русским людям и к моему боевому товарищу, Маршалу Сталину», и поприветствовал СССР «среди ведущих стран мира», добавив, что «это место занято по праву»).

Однако без явных дипломатических колкостей не обошлось. Оратор использовал не только новый для всех термин «железный занавес», но и словосочетание «особые отношения», говоря о США и Британии:

С точки зрения ряда американских политиков и комментаторов, этот пожилой империалист призывал США стать партнером Великобритании по империи. Такая идея казалась многим отвратительной — хоть Черчилль и был прав, предсказывая, что силы США будут постоянно базироваться в Великобритании и по всему миру на различных островах и территориях, контролируемых Британией.

Ради спокойствия президент Трумэн запретил Дину Ачесону присутствовать на специальном приеме после выступления Черчилля в Фултоне, устроенном в его честь в Нью-Йорке. Но в Вашингтоне Ачесон и Черчилль нашли нейтральную неполитическую территорию, чтобы вместе отобедать и насладиться обществом друг друга. Впоследствии Ачесон вспоминал ту встречу в своих мемуарах «Присутствуя при создании»[130]:

Далее в мемуарах следует извинительный постскриптум: «В 1950 году Черчилли развлекали нас за обедом, и жене показали оригиналы картин, которые она тогда так раскритиковала».

К явной симпатии примешивается ощущение некоторого восторга и даже недоумения по поводу Черчилля — военного лидера:

«Тут мы имеем дело с лидерством, поднятым на высшую ступень; лидерством, способным единолично породить в свободном народе то, чего не достичь никакими приказами. Для этого недостаточно ни смелости, ни правильных решений, ни верных слов. Искусство, великое искусство преображает все это в нечто иное и превосходное. То, что Черчилль сделал, было великолепно; то, как он это сделал, было не менее великолепно. Ни действия, ни стиль по отдельности не могли бы привести к столь великолепному результату. Необходимо было и то, и другое.

Не только содержание его речей было мудрым и правильным; они еще и готовились с той бесконечной трудоспособностью и стараниями, которые считают гениальными. Таким же был и его внешний вид; его позы и жесты, использование разных приемов и уловок, помогавших ему добиться нужного результата: все, от флирта и уговоров до мощной пропаганды, блефа и запугивания, тщательно корректировалось с учетом конкретных потребностей. Назвать это актерской игрой было бы неверно. Актерство — режим бесконечно варьируемый и приспособляемый. Мы же говорим о трансформации, росте и постоянном изменении личности».

[131]

«В Сандхерсте наибольшим удовольствием для меня были лошади, — писал Черчилль о своих юношеских годах. — Мы устраивали забеги “точка-точка” и даже “стипль-чез” (бег с препятствиями) в парке одного из дружелюбных к нам местных аристократов и весело носились по окрестностям верхом». Кроме того, Черчилль неплохо играл в поло, и можно было видеть его на лошади в бою в Судане.

Любовь ко всему связанному с конным спортом никогда его не покидала. Пребывание в политической оппозиции — дело традиционно унылое. Среди руин послевоенной Британии лошади были для Черчилля жизненно важной формой бегства от безрадостной действительности. Они наполняли яркими красками его жизнь — как и жизнь многих других британцев.

«Конь вырвался вперед на старте, — вспоминал Кристофер (позже лорд) Сомс. — Когда он победил, толпа приветствовала его ликованием. Все бросились вперед, чтобы увидеть его финиш, и устроили ему потрясающий прием». Речь о крупном сером скакуне по кличке Колонист II, которого Уинстон Черчилль приобрел по настоянию Сомса. Этот красавец-конь и его участие в скачках произвели на бывшего премьер-министра поистине омолаживающий эффект. Это был не единственный аспект, в котором Кристофер Сомс, зять Уинстона Черчилля, повлиял на своего знаменитого тестя.

Когда у Сомса завязался роман с младшей дочерью Черчилля Мэри, он был 27-летним офицером Колдстримской гвардии. Внешне он походил на комика Терри Томаса в молодости: те же зачесанные назад волосы, та же широкая улыбка. Он служил помощником военного атташе в Париже — образец европейской утонченности, — когда пост посла занимал старый друг Черчилля Дафф Купер (он жил там со своей женой леди Дианой). Это обстоятельство значительно облегчило Черчиллю задачу принятия очередного предполагаемого зятя (его вторая дочь Сара в 1945 году уже успела развестись с комиком Виком Оливером).

В 1947 году молодожены Мэри и Кристофер переехали на ферму по соседству с Чартвелл-хаусом, купленную для них Черчиллем, и без промедления приступили к сплочению семьи. Кроме любви к кентским пейзажам (и умения играть в джин-рамми на деньги), молодого офицера Сомса связывал с тестем еще один чрезвычайно важный фактор: любовь к лошадям. Довольно скоро сельский житель Сомс превратил Чартвелл в процветающее сельскохозяйственное предприятие (как мы увидим позже, там имелся даже бешеный бык) и был готов к небольшому расширению.

Однажды знакомый по скачкам рассказал Сомсу о замечательном жеребенке и в 1949 году убедил его — и его тестя — купить красавца за две тысячи фунтов стерлингов. Скоро Колонист II попал в заголовки газет. Еще до участия в скачках в специализированной прессе всех оповестили, что бывший премьер-министр перерегистрировал скаковые цвета своего покойного отца: ярко-розовый камзол с шоколадными рукавами и кепкой.

Клементину такое развитие событий в духе комедии положений одновременно привело в ужас и возмутило. И не ее одну. Некоторые коллеги Черчилля по парламентской фракции консерваторов тоже порядком нервничали — перед предстоящими-то выборами — по поводу того, что лидера тори в эту новую технократическую эпоху будут видеть бесстыдно предающимся аристократическим удовольствиям.

Однако когда Колонист II начал один за другим выигрывать забеги — к бурному восторгу как букмекеров, так и игроков, — другие коллеги Черчилля, судя по всему, узрели в этом моменте некий политический капитал, очень полезный в послевоенном мире, в остальном довольно сером и безрадостном. «Консерваторы и Колонист!» — таким был один из предложенных для предвыборной кампании плакатов. На другом написали: «Винни побеждает!»

Колонист II одержал серию из тринадцати побед, существенно улучшив финансовое положение семейства Черчиллей. Дальновидный Кристофер Сомс — видя как материальную выгоду, так и огромное удовольствие, которое скачки приносили его пожилому тестю, — взялся за создание конного завода (не в Чартвелле). Там проходили выездку ухоженные скаковые лошади с именами вроде Вена и Цилиндр, а Черчилля — что неслыханно для послевоенного времени — избрали в члены «Жокейского клуба».

Стоит отметить, что впереди Кристофера Сомса ждала более серьезная и солидная карьера — сначала в политике, а затем в дипломатии. Одно время — в начале 1950-х — он постоянно находился на Даунинг-стрит в качестве помощника Черчилля, став при этом членом его семьи, причем довольно любопытным образом. Как мы увидим позже, эта роль поразительно расширится, когда Черчилль будет вынужден на время отойти от дел из-за серьезной болезни. Но статус Сомса рос и креп и независимо от тестя; этому человеку предстояло сделать поистине выдающуюся карьеру.

Спустя много лет, в речи, произнесенной в 1975 году — через два года после присоединения Британии к Общему рынку, — лорд Сомс, тогда уже посол Великобритании в Париже, в числе прочего сказал о своем тесте и его мечте об объединенной Европе. Сомс и сам горячо верил в эту новую европейскую систему, в которой суверенитеты объединяются, но во многом сохраняют свою идентичность. В той речи он даже процитировал слова Черчилля: «Да поднимется Европа!» Однако по сей день неясно, как бы Уинстон Черчилль отнесся к более тесным связям стран (за рамками Общего рынка) и к тому, что Европейский союз в итоге превратился в одну из множества болевых точек в изнуряющих дебатах по поводу Брекзита.

Каковы бы ни были глубинные намерения Черчилля относительно интеграции Британии в надъевропейскую структуру, в послевоенные годы его чувственно-эстетическое обожание континентальной Европы смогло наконец выйти на волю. Он, например, питал большую слабость к югу Франции и особенно к роскоши «Отеля де Пари» в Монте-Карло, в княжестве Монако. Но еще более притягательными были перспективы долгосрочного отдыха на великолепных виллах, причем практически даром.

[132]

Дом словно парил на скалистом выступе, окруженном синевой океана и насыщенными розовыми, фиолетовыми и малиновыми тонами бугенвиллий. Вилла называлась «Ла Каппончина» и располагалась на Французской Ривьере — в Кап-Д’Ай, неподалеку от Монте-Карло. Принадлежала она лорду Бивербруку, министру по делам авиастроения в годы войны и владельцу чрезвычайно популярной в то время газеты Daily Express. Они с Черчиллем знали друг друга около сорока лет.

«Ла Каппончина» представляла собой образец континентальной роскоши, удивительной для многих читателей Бивербрука (известно, что в 1948 году фильм Пауэлла и Прессбургера «Красные башмачки» завораживал британцев не только душераздирающей мелодрамой из балетного мира, но и роскошными локациями Ривьеры в ярких красках цветной пленки Technicolor). Бивербрук часто приглашал Черчилля к себе на время отпуска, и тот никогда не отказывался принимать от него такую щедрость, как, впрочем, и от других своих состоятельных друзей. Его старый друг Сомерсет Моэм описал Монте-Карло как «солнечное место для сомнительных людей», но Черчилль всегда тянулся к этому блеску, словно ослепленный ярким пламенем мотылек. Один из таких случаев имел место в 1949 году, во времена, когда Черчилль был лидером оппозиции, а правительство Эттли столкнулось с последствиями серьезной девальвации фунта стерлингов.

«С первой секунды прибытия [Черчилля] на виллу было ясно, что он полностью готов к хорошему отпуску», — писал Майкл Уорделл, один из соратников Бивербрука и бывший бригадный генерал.

«Он настоял на том, чтобы немедленно надеть синие купальные трусы и спуститься к морю по сотне ступенек через волшебный сад Бивербрука, заросший бугенвиллиями, апельсиновыми деревьями и розами. Добравшись до места, где воды Средиземного моря омывали скалы у подножия сада, Черчилль в буквальном смысле окунулся в свой отдых. Он нырял, как дельфин; он выпускал изо рта струи воды, как кит, и плавал кругами, словно восторженный школьник. Он так крутился и вертелся в воде, что потерял свои мешковатые синие купальные трусы. Но это не имело значения, ведь там не было никого, кто мог его увидеть, кроме Бивербрука, меня да его свиты, сплошь мужского пола.

Когда он вышел на берег, слуга обтер его и завернул в махровый халат. Он начал подниматься назад в дом по той же сотне ступенек, время от времени останавливаясь, чтобы посидеть, отдохнуть, поболтать и освежиться, хлебнув из ожидавшего его там графина».

Далее Уорделл восторгается тем, что Черчилль, судя по всему, сыграл важную роль — ведь он не раз упоминал в своих речах о «Соединенных Штатах Европы» — в достижении послевоенного континентального согласия, благодаря чему были сделаны первые шаги к Общему рынку. Он пишет, что недавно сформированный Совет Европы только что провел свое первое заседание в Страсбурге, и охотно приписывает Черчиллю заслугу в деле поддержки «воссоздания европейской семьи». Но факт остается фактом: в тот год Черчилль приехал в Кап-Д’Ай исключительно ради удовольствия. Как и во все последующие разы.

Это невероятно, но жесткий валютный контроль — из Британии позволялось вывезти только небольшую сумму наличными — действовал аж до 1979 года.

В тот отпуск Черчилль вместе с Бивербруком посетил государственного министра Монако, который открыто не одобрял азартные игры и ратовал за превращение Монте-Карло в культурный центр. Черчилля эта идея сильно позабавила — он с мягкой иронией согласился, что это место действительно прекрасно подходит для прослушивания музыки. И принялся петь министру одну из своих старых любимых мюзик-холльных песенок: «Я шагаю по Буа-Булонгу, / Независимый на вид, / Слышу, девушки вздыхают: / “Он, поди, миллионер!” / Они готовы умереть, / Они подмигивают мне: / Человеку, сорвавшему банк в Монте-Карло».

Тот отпуск 1949 года включал походы Черчилля и на публичные пляжи. Народ с восторгом наблюдал, как он плескался в море, и кричал ему: «Да здравствует Черчилль!» Уорделл присутствовал при весьма интересном разговоре Черчилля и Бивербрука о фирменном жесте Уинстона. Он описал его так:

Все же именно в тот замечательный отпуск Черчилль получил зловещее напоминание о том, что все мы смертны. Однажды вечером, уже отправляясь спать, он признался, что чувствует себя «странно». Стоя на лестнице, он вдруг заявил Уорделлу: «На меня нацелен кинжал. Я молюсь, чтобы не было удара».

Ему помогли дойти до комнаты и продолжили наблюдать за его состоянием. Основным симптомом оказалась «судорога». Черчилль принял снотворное. Когда он проснулся на следующее утро, судорога никуда не делась, к тому же он обнаружил, что совсем не может писать. Бивербрук организовал срочный прилет личного врача Черчилля, доктора Морана.

Оказалось, у Черчилля случился инсульт. Его речь не пострадала, но рука не могла твердо держать ручку. Потери памяти не было; тут ему очень повезло. После нескольких дней отдыха он, к немалому удивлению окружающих, полностью восстановился. Как отмечали, Черчилль был полностью сосредоточен на приближавшихся очередных всеобщих выборах.

Тем временем в Британии успехи Колониста II обеспечили довольно сомнительному бизнесу скачек респектабельность (как и в случае с обновленным, респектабельным жестом «Виктория»). Черчилль говорил Бивербруку и Уорделлу, что очень гордится своим конем-победителем. Вероятно, теперь и более традиционалистские коллеги Черчилля по Консервативной партии признали правоту владельца Колониста II и разумность его широко разрекламированных достижений. В 1950 году прошли всеобщие выборы, по итогам которых большинство Эттли сократилось со ста сорока пяти до всего пяти. Правительство Эттли многого добилось в части социальных реформ, но политика жесткой экономии и продолжение нормирования — спустя годы после окончания войны — означали, что многие раздраженные избиратели все больше обращали внимание на витиеватые речи старых добрых традиционалистов. Некоторые проявления и символы стремления тори к роскоши и удовольствиям — скачки, чванливый твид, азартные игры — уже не казались публике такими отвратительными. Черчиллю, лидеру оппозиции, оставалось лишь с удовольствием наблюдать, как трещины в Лейбористской партии превращаются в огромные разломы.

[133]

Незадолго до выборов 1951 года — необходимых из-за слишком малого перевеса в числе голосов, полученного лейбористами годом ранее, — правительство Клемента Эттли изо всех сил боролось с крайне негативным явлением: продолжающимся жилищным кризисом. Руины городов вкупе с сильнейшей послевоенной нехваткой стройматериалов для огромной программы массового восстановления и строительства не могли не привести к вспышкам неповиновения, а семьи гражданских незаконно селились на заброшенных военных объектах. Кроме того, многим британским семьям приходилось ютиться в крошечных сборных домиках, больше напоминавших железобетонные конструкторы, которые были в огромном количестве разбросаны по окраинам крупных городов и после волны сноса приобрели невероятную привлекательность.

Партию расколол скандал, связанный с бесплатными рецептами и расходами на оборону. Анайрин Беван, архитектор только что созданной Национальной службы здравоохранения, выступал против усиления милитаризма, которое, по его мнению, осуществлялось за счет борьбы с бедностью и нищетой, и в 1951 году он вышел из правительства. Его примеру последовал намного более многообещающий в интеллектуальном плане молодой министр Гарольд Уилсон. В определенном смысле оба чиновника оказались выброшенными на улицу. Черчилль, будучи лидером оппозиции, имел все основания сплясать по этому проводу веселую джигу. Но его реакция вызвала у многих немалое удивление.

«Как по мне, — сказал однажды Беван, — они [консерваторы] хуже паразитов». Из всех политических противников Черчилля Анайрин Беван был наиболее последовательно злым. В первые годы войны — и особенно после падения Сингапура в 1942 году — именно он высказал в палате представителей идею, что, возможно, Черчилль не годится на роль лидера Великобритании в военное время. Главным его доводом было то, что премьер-министр «выигрывает дебаты за дебатами, но проигрывает битву за битвой». После войны Черчилль выразил такое же отвращение по поводу назначения Бевана министром здравоохранения. В частности, он заявил, что этот человек «будет в мирное время для Британии таким же величайшим проклятием, какой отвратительной помехой был во время войны».

Поразительнее всего то, что Беван кратко упоминает Черчилля в своей речи 1948 года, где описывает преждевременную кончину своего отца и признается, что «никакие уговоры и никакие попытки этического и социального соблазнения не способны искоренить в моем сердце глубочайшую ненависть к партии тори, из-за которой мне довелось пережить этот горький опыт». В дополнение к упомянутому выше сравнению с паразитами, он сказал, что консерваторы «обрекли на полуголодное существование миллионы прекрасных людей». Черчилль в ответ гневно заявил, что «ненависть этих слов ляжет на все социалистическое правительство».

Все же весной 1951 года, когда Беван ушел из правительства Эттли, сработал парламентаристский инстинкт Черчилля. Возможно, это была память о том, как он сам оказался «на улице», выступив против собственной партии. Он был способен сопереживать противникам в моменты серьезного кризиса, даже если те его очень злили.

Рассказывают, что Черчилль тогда разыскал жену Бевана, Дженни Ли, — пламенную шотландку, депутата, с которой много лет время от времени вступал в поединки. Он увидел ее в общей курилке, где она пила чай с Беваном. «Я вижу, вы поддерживаете своего мужа», — как будто между делом заметил Черчилль. «Кто-то должен стать для него опорой», — так же легко ответила Дженни Ли. Услышав это, Черчилль внезапно посерьезнел и сказал: «Вам не стоит недооценивать своего мужа».

Впоследствии Беван напишет о Черчилле, что «даже его политическим оппонентам — во всяком случае, в палате общин — было тяжело не любить его. Я говорю про палату общин, потому что люди, которые помнят, с каким энтузиазмом он организовывал военных, чтобы в случае необходимости подавить бастующих в 1926 году, считали его настоящим монстром».

Как видите, воспоминания о событиях, связанных со Всеобщей стачкой, были сильны даже в 1950-е. Вероятно, этого Черчиллю не простят никогда. Все же Беван постарался подчеркнуть, что Черчилль-парламентарий был совсем другим политическим «видом»; что, «несмотря на жестокость, которую он иногда проявлял, целенаправленно не любить его было невозможно. Его угрюмость и вспыльчивость зачастую казались почти простительными, поскольку были на удивление ребяческими. Они почти всегда проявлялись в приступе ярости, а потом он обычно прощал и забывал обиду с таким великодушием, какое позволяли приличия».

Младший коллега Бевана Гарольд Уилсон — в 1964 году он займет пост премьер-министра — считал, что после его отставки из правительства в 1951 году Черчилль пошел даже дальше простого прощения. Сначала было легкое подтрунивание: мол, Уилсон «ушел с честью», но, как с «подмигиванием» добавил Черчилль, он и его партия могли бы извлечь максимальную пользу из всех неприятностей, причиненных Черчиллем Эттли. Однако позже случилась весьма неожиданная вспышка очевидной чувствительности и эмоциональности, которую Уилсон описывает в своей книге «Премьер-министр о премьер-министрах»[134]:

[136]

Уинстон Черчилль на протяжении всей жизни неизменно оставался объектом искреннего интереса журналистов: очень уж много ярчайших тем для репортажей он подкидывал. Одной из таких вечных тем была его долгая дружба с лордом Бивербруком, которая породила множество баек. Как мы увидим позже, проблемы Черчилля со здоровьем приведут к тому, что пресса совсем потеряет к нему интерес и будет обходить молчанием (ситуация, которую сегодня сложно представить даже гипотетически). Тем не менее до этого случались забавные истории — вроде рассказанной Логаном Гурли, корреспондентом Sunday Express, писавшим в 1950-е о шоу-бизнесе.

На дворе 1951 год, и у Черчилля, лидера оппозиции без прямого доступа к новостям, к которому он привык в бытность премьер-министром, выработалась привычка по субботам вечером после ужина звонить Джону Гордону, редактору Sunday Express (тираж газеты составлял тогда около 4 миллионов экземпляров. — С. М.), который, «укладывая спать» новый номер, рассказывал ему о завтрашних заголовках.

К чему же привело хулиганство Гурли?

Справедливости ради надо упомянуть, что Гурли, скорее всего, проболтался о том случае только коллегам в «Эль Вино», баре на Флит-стрит, а опубликовал эту историю через несколько лет. Он блестяще сопроводил свой рассказ победным постскриптумом: «Одним из самых привлекательных качеств [Бивербрука] была самоирония. Черчилль тоже был ее не лишен. Однажды, много позже того неудачного разговора, мы встретились с ним в компании Бивербрука, и Черчилль сказал мне: “Ах, Гурли. Ну да, я вас помню. Не подскажете, какой сегодня день недели?”»

Как покажет время, ждать, когда Черчилль снова станет премьер-министром, оставалось недолго. Как и предсказывал Бивербрук, он вернулся на этот пост после всеобщих выборов 1951 года. В первый раз, в 1940 году, он пришел в кабинет премьер-министра на Даунинг-стрит не в результате демократического голосования, а скорее благодаря отставке Чемберлена и избранию его преемником. На этот раз он победил сам (хоть и с весьма скромным перевесом всего в семнадцать голосов). Жизнь его опять вернулась в верное русло: Даунинг-стрит, Чекерс и Чартвелл.

[138]

Великие актеры часто славятся личными коллекциями остроумных театральных баек. В данном случае необычно то, что два знаменитых и поистине блестящих актера претендуют на один и тот же анекдот. Черчилль, давно восхищавшийся Вивьен Ли, женой Лоуренса Оливье, со временем довольно хорошо познакомился с ее мужем, великим шекспировцем мирового кинематографа. Но это был еще и век новых ярчайших природных талантов, и с жизнью Уинстона Черчилля тесно переплетается также профессиональная жизнь молодого валлийского актера Ричарда Бёртона. Анекдот, о котором идет речь, — его рассказывали и Оливье, и Бёртон, без привязки друг к другу, — очарователен в обеих версиях.

«Встреча и знакомство с нашим славным Уинстоном Черчиллем в 1951 году стала для нас невероятно волнующим событием», — пишет Лоуренс Оливье, и слова великого актера звучат как речь преданного поклонника, который подпрыгивает от восторга перед проходом за кулисы.

«Впервые мы поняли, какая честь нам оказана, на спектакле “Цезарь и Клеопатра” (пьеса Джорджа Бернарда Шоу. — С. М.). В антракте я слонялся по гримерке, гадая, что думает о нас этот великий человек, как вдруг дверь открылась, и я увидел эти удивительные голубые глаза. Я остолбенел и потерял дар речи, но он сразу сказал: “Ой, извините, я просто искал укромный уголок”. (Тут явно имелась в виду уборная. — С. М.) Поняв, что ему нужно, я провел его обратно через приемную и указал, куда идти и как снова спуститься по лестнице, где его кто-то ждал, чтобы провести через заднюю дверь на его место в зале.

Он всегда позволял себе некоторую экстравагантность, покупая три места: одно для себя, одно для своей горячо любимой дочери Мэри и еще одно для его шляпы и пальто. Я всегда считал это одной из самых разумных экстравагантностей, о которых когда-либо слышал. Позже Мэри рассказала мне, что тогда, вернувшись на свое место и усевшись рядом с ней, он сказал: “Я тут искал лулу[139], и угадай, с кем столкнулся? С Джулу (Юлием Цезарем. — С. М.)”».

Был и еще один любопытный театральный эпизод.

Позже и без того явно чрезмерное очарование Оливье Черчиллем усилилось после приглашения на «ужин» в лондонский дом в Кенсингтоне, в Гайд-парк Гейт.

С этой историей ярко контрастирует рассказ молодого актера Ричарда Бёртона, у которого, судя по всему, на подобные телячьи нежности развилась аллергия. Впрочем, его воспоминания о Черчилле и отношение к этому человеку в разные годы довольно сильно разнятся. Их первая встреча — опять, кстати, давали Шекспира — удивительно схожа с историей Оливье. Возможно, это случилось с Бёртоном, а Оливье потом что-то напутал? Кто знает. Единственное, что можно сказать наверняка, — с обоими актерами такого случиться не могло.

Итак, Бёртон утверждал, что в 1953 году, когда он играл свою эпическую роль Гамлета в театре «Олд Вик», однажды вечером менеджер сказал ему, что «старик» в здании. «Стариком в Англии могли называть только одного человека», — вспоминал Бёртон. И действительно, в первом ряду сидел Уинстон Черчилль. И Бёртон, как и Оливье до него, произнося свою роль, услышал странный «рокочущий» звук. Он быстро понял, что Черчилль вместе с ним читает слова Гамлета.

В бёртоновской версии актер попытался как-то прекратить это безобразие. «Я говорил быстрее, медленнее, уходил в сторону, — вспоминал он. — Но старик всегда догонял». В те времена было принято сокращать слишком длинный оригинал «Гамлета», выбрасывая целые куски. Бёртон понимал, что Черчилль это замечает, поскольку в такие моменты с его места слышался приглушенный голос, декламировавший пропущенные строки. Эти купюры, судя по всему, здорово его злили.

Затем, в конце одного из актов, Бёртон, глядя из-за кулис, увидел, что Черчилль собрался уходить. «Всё, мы потеряли старика», — подумал он и удалился к себе в гримерку. И вдруг дверь со скрипом открылась. На пороге стоял Черчилль, который поклонился ему, словно «придворный елизаветинской эпохи», и поприветствовал словами «мой дорогой лорд Гамлет». А затем попросился в туалет.

Точное повторение одной и той же ситуации представляется нам даже менее примечательным, чем идея о том, что Черчилль мог держать в голове целые трагедии Шекспира и декламировать их не подглядывая. Возможно, это самый маловероятный аспект того странного эпизода.

Позже, когда Бёртона наняли читать закадровый текст в «Годы доблести» — это американский телевизионный документальный сериал, основанный на мемуарах Черчилля; кое-где Бёртон должен был имитировать голос премьер-министра, — он узнал, что произошло все по просьбе самого Черчилля. «Заберите этого парня из “Олд Вик”», — передали ему команду «старика».

Лет через девять после смерти Черчилля Бёртон сыграл его в роскошном телефильме под названием «Черчилль», тоже основанном на мемуарах Черчилля 1930-х годов. В статье, написанной впоследствии Бёртоном для New York Times, его добродушная сдержанность в отношении бывшего премьер-министра по какой-то непостижимой причине превратилась в сильнейшую ненависть. «Черчилль и ему подобные… на протяжении всей истории шли по бесконечным коридорам власти, — писал он. — Может, сэр Уинстон Черчилль и был гением, я не знаю, но он определенно был одним из немногих людей — вместе с Пикассо и Камю, — которые при личной встрече напугали меня чуть не до потери речи».

В другом СМИ — на этот раз, видимо для равновесия, в американском журнале TV Guide — он добавляет, что встреча с Черчиллем была для него «словно удар в сердце… мой и его классы ненавидят друг друга до точки безумного кипения». Хорошо еще, что это в свое время не побудило его запретить Черчиллю воспользоваться туалетом.

[140]

Этот роман стал неожиданностью для всего мира, в том числе, по-видимому, и для Уинстона Черчилля. В 1952 году человек, которому он неоднократно сулил собственный пост, внезапно объявил, что намерен жениться на его племяннице.

Энтони Иден уже был женат — и развелся. Его новая будущая жена Кларисса Спенсер-Черчилль, на несколько лет младше него, сделала на редкость разноплановую карьеру (особенно с учетом времени, когда женщин выдавливали с рабочих мест, занятых ими во время войны, и настойчиво побуждали возвращаться к домашнему хозяйству, на кухни и к детям). Кларисса, дочь брата Черчилля Джека, преподавала философию в Оксфорде, где привлекла пристальное внимание русско-английского философа Исайи Берлина и английского философа-неопозитивиста Альфреда Джулса Айера. В 1930-е она часто гостила в Чартвелл-хаусе, где, как позже вспоминала, Черчилль то и дело, напустив на себя вид пророка, предрекал, что «нас всех отравят газом». Всю войну она занималась дешифрованием телеграмм в подвале возле Министерства иностранных дел. Кларисса вела довольно стильную жизнь в комнате на одном из верхних этажей Дорчестера (во времена бомбардировок Лондона они пользовались куда меньшим спросом).

После войны она работала в издательской сфере с Джорджем Вайденфельдом, а затем в кинематографе со старым другом Черчилля Александром Кордой. Эта женщина была частью социального круга, включавшего Лорда Бернерса и Ивлина Во, воплощением уверенной в себе, интеллектуальной утонченности, а также обладательницей красоты, которая делала ее в высшей степени привлекательным объектом для светской хроники.

Случайная встреча с Энтони Иденом — и то, что назвали бурным романом, — вынесла Клариссу в совершенно иной космос, заставивший ее пожертвовать интеллектуальной независимостью, к которой она давно привыкла. Жена высокопоставленного политика в те времена обязана была служить ему опорой и украшением — этакая улучшенная версия идеализированной домохозяйки 1950-х.

Черчилль, победив на выборах 1951 года, давно чувствовал, как в затылок ему дышит Иден. Нетерпение и желание последнего получить наконец обещанный приз было вполне понятным. Но тут произошло то, из-за чего знаменитая преемственность тори стала выглядеть почти династической: наследник места Черчилля женился на его родственнице; семейная линия протянулась на Даунинг-стрит. Их бракосочетание производило довольно любопытное впечатление: из-за развода Идена брак пришлось регистрировать в ЗАГСе, к тому же церемония проходила на Даунинг-стрит, и на ней было широко представлено семейство Уинстона Черчилля.

Вот что писали в одном из репортажей:

Толпа эта — если считать рассказ журналиста достоверным — выглядела довольно сюрреалистично. Там были «юные француженки в красивых платьях, парни в тирольских кожаных шортах, шотландские скауты в килтах и молодые американцы в джинсах». Присутствие каждой из этих групп рождает ряд вопросов, на которые нет ответов.

И все же из этой толпы «раздались аплодисменты и приветственные крики в адрес миссис Уинстон Черчилль, когда та подъезжала к дому 10 на Даунинг-стрит в черной машине, откуда стали вытаскивать корзины с цветами и фруктами… Торт заказывала сама миссис Уинстон Черчилль… Премьер-министр будет одним из главных свидетелей на церемонии в ЗАГСе в Кэкстон-холле, в той же комнате, где он ранее выступал в аналогичном качестве на бракосочетании своего сына Рэндольфа… После церемонии около двадцати человек станут гостями премьер-министра и миссис Черчилль на небольшом семейном званом обеде на Даунинг-стрит, 10».

Любопытно, что клан Черчиллей опять каким-то непостижимым образом поставил в центр события себя, а вовсе не будущего премьер-министра и его счастливую невесту. Этим духом тайной династической конкуренции пропитаны и сложные отношения Черчилля с королевской семьей.

[141]

Преждевременная кончина короля Георга VI в феврале 1952 года стала для Уинстона Черчилля шоком — и еще одной причиной, почему он не мог представить себе своего ухода с поста премьер-министра. Кроме его желания находиться в авангарде предстоящей коронации Елизаветы II — ей было тогда всего двадцать пять, — он чувствовал, что именно он обязан передать ей факел преемственности власти.

«При приближении видишь грязную торговую реку, — вспоминала ее величество королева после поездки с Черчиллем на корабле по трудяге Темзе, когда возвращалась из тура по странам Содружества в 1954 году. — …А он [Черчилль] описывал ее как серебряную нить, пронизывающую всю историю Британии». Как она отметила, он смотрел на вещи «романтично и восторженно; но кое-кто, возможно, воспринимал их слишком уж приземленно и банально».

Отношения Черчилля с Елизаветой II много лет изображали как своего рода пьесу «Пигмалион» из королевской жизни: Черчилль в роли профессора Хиггинса, а Елизавета — в роли Элизы Дулиттл. Старик, умудренный опытом и знаниями, обучает молодую, неопытную женщину бесчисленным премудростям британской конституции. Однако по некоторым отдельным вспышкам-воспоминаниям четко видно, что в деле адаптации древних традиций к современным целям она всегда на шаг опережала его. Союз их, судя по всему, был насыщен не только юмором, но и реальной политикой.

Впервые они встретились в сентябре 1928 года, когда королева была еще маленькой девочкой: Черчилль приезжал в замок Балморал. Он написал об этом Клементине, намеренно называя малышку будущим королевским титулом, как будто примеряя его к ней в будущем. «Здесь вообще никого нет, кроме семьи, дома и королевы Елизаветы — двух лет от роду. Последняя — тот еще персонаж. У нее властный вид и задумчивость, поразительные для маленького ребенка».

В дальнейшем кризис отречения 1936 года, судя по всему, смягчил откровенно средневековую веру Черчилля в нерушимость монархических традиций. После проблем с Эдуардом VIII он понял, что для защиты короны этого недостаточно; что голова, которая корону носит, должна еще и хорошо работать — только такой монарх будет достойным номинальным главой для многочисленных подданных по всему миру. Монархия не просто передается через помазание и молитвы в Вестминстерском аббатстве; это искусство, ремесло, которому нужно учиться. Первые встречи Черчилля с принцессой — а затем королевой — Елизаветой иногда описывают как серию нотаций и лекций. Однако пока Черчилль наблюдал за ней, она наблюдала за ним.

Летом 1951 года был очаровательный эпизод, когда принцесса Елизавета посетила избирательный округ Черчилля. Они встретились в недавно открывшемся «Гранж Фарм Центре» в Чигвелле. Это было молодежное мероприятие: бывшую ферму переделали в своего рода лагерь отдыха для бойскаутов и герл-гайд с шале и общежитиями в характерном для 1950-х прямолинейном стиле. Принцесса, одетая в длинное пальто и шляпу клоше, как ни странно, выглядела тогда несколько старше, чем при восхождении на трон. Черчилль же, выступавший перед собравшимися со сцепленными за спиной руками, в галстуке-бабочке и жилете, светился от удовольствия.

Когда в 1952 году пришло известие о смерти Георга, Черчилль на мгновение засомневался. Он тогда разрыдался и сказал о Елизавете так: «Я почти не знаю ее. И ведь она всего лишь ребенок». Впрочем, он быстро взял себя в руки и скоро уже приветствовал скорбящую дочь, срочно вернувшуюся из Кении. В аэропорту он глубоко поклонился новой королеве.

В те времена, как и сейчас, премьер-министр имел еженедельную аудиенцию у монарха в Букингемском дворце. По словам неизменного верного секретаря Черчилля Джока Колвилла, «аудиенции с Черчиллем приносили королеве больше радости и удовольствия, чем встречи с любым из его преемников». (Впрочем, разве можно это измерить? Другие источники, например, предполагают, что на самом деле ее любимцем был остроумный и веселый премьер-министр от лейбористов Гарольд Вильсон; и компания его преемника от той же партии Джеймса Каллагана также считалась крайне желательной.) Как бы там ни было, личный секретарь королевы сэр «Томми» Ласселс вспоминал, что аудиенции с Черчиллем то и дело перемежались «взрывами смеха» и сам он частенько выходил оттуда, «вытирая глаза». Но не это было главным. Черчилль всегда понимал, что он наставник, а королева очень быстро и успешно входит в курс дела. Он был великим старцем Викторианской эпохи, а она — представителем новой, елизаветинской.

Незадолго до своей коронации в 1953 году королева, Черчилль и все премьер-министры Содружества собрались на церемониальный обед в древних серых стенах Вестминстер-холла в парламентском поместье. Именно на том обеде Черчилль изложил свои поразительно патриархальные взгляды на новую эпоху:

Однако, когда он произносил эти слова, присутствовавшие, включая ее величество, еще очень хорошо помнили о короле, который ошибся всего семнадцатью годами ранее. А Черчилль продолжал:

Но вот вопрос: не считали ли себя Черчилли — и Спенсеры-Черчилли — кланом, укорененным в почве английской истории глубже, чем относительный новичок, Саксен-Кобургская династия? Он встает в связи с заключительными словами Черчилля, когда тот говорил королеве: «…поскольку я служил прадеду вашего величества, деду, отцу, а теперь и вам, я удостоен чести выразить сегодня нашу благодарность вам, мадам, за ваше королевское присутствие».

Это весьма любопытное высказывание, ведь Черчилль на самом деле присутствовал там как политик, а вовсе не потому, что «служил» поколениям королей. Но благодаря этой риторической хитрости создавалось впечатление, будто все монархи, которым он «служил», были чем-то эфемерным, а он оставался надежной опорой конституции.

Ни у кого нет особых сомнений, что королева Елизавета, хоть она и была молода и неопытна, это заметила и поняла. О ее личных мыслях по многим вопросам известно мало, но она всегда умела мощно и одновременно гибко защищать свой статус и достоинство, как и отстаивать превосходство монархии. Более того, на момент коронации ее молодость была созвучна недавно зародившейся новой действительности: это была эпоха развития реактивных авиапутешествий, открытия двойной спирали ДНК и покорения Эвереста. Черчилль же, несмотря на его необычайную физическую выносливость, уже был на склоне лет. И этот факт вскоре стал для его коллег еще более очевидным.

[142]

Если смотреть на образ жизни Черчилля сквозь призму всего того, что сегодня считается преступлением против собственного здоровья: курение, злоупотребление спиртными напитками, жирная пища, отсутствие физических упражнений, — его долгая жизнь кажется почти непостижимой. Ничто не могло заставить Черчилля отказаться от радости выкурить четырнадцать сигар в день; шампанское, портвейн и виски он пил практически ежедневно и тоже с большим удовольствием. Такое впечатление, что его единственная уступка здоровому питанию заключалась в искренней любви к луковому супу.

На протяжении всей войны за здоровьем Черчилля внимательно и ненавязчиво наблюдал его личный врач лорд Моран: премьер-министру тогда было под шестьдесят, он не так давно перенес сильную пневмонию — по тем временам болезнь с высокой вероятностью летального исхода. Кроме того, много лет считалось, что во время войны Черчилль перенес инфаркт. Сегодня понятно, что это, возможно, не так. Симптомы, которые приковали его тогда к постели, вполне могли быть побочными эффектами и осложнениями после респираторного заболевания. Да и выздоровел он тогда на удивление быстро. Но в 1949 году у него точно был инсульт. К 1950-м, когда Черчиллю было под семьдесят, его здоровье по понятным причинам несколько пошатнулось. Скорее всего, одним из факторов, удерживавших его на плаву в тот сложный период, было длительное скверное самочувствие его преемника Энтони Идена, который страдал от проблем с желчными протоками.

В 1953 году пришла слава коронации: еще одна причина, по которой Черчилль так не хотел отдавать кому-либо ключи от кабинета на Даунинг-стрит, 10. Однако через какое-то время коллеги начали замечать, что его речь становится несколько невнятной…

«Я получил от [лорда] Морана загадочное сообщение, в котором он просил меня сходить вместе с ним к Черчиллю на Даунинг-стрит, 10, — писал лорд Рассел Брэйн. — Он никак не объяснил свою просьбу. Я в то время был председателем Объединенного комитета консультантов, который вел с правительством переговоры о заработной плате врачей; мы не раз обсуждали это с Мораном, имевшим, конечно, прямой доступ к Черчиллю. Итак, сначала я решил, что он нашел возможность обсудить этот вопрос с премьер-министром, но, приехав туда, обнаружил, что у Черчилля случился инсульт. В последнее время он чувствовал себя очень уставшим из-за хлопот с коронацией и необходимости выполнять огромную работу министра иностранных дел, да еще и явно перенапрягался из-за болезни Идена».

Доктор Брэйн был выдающимся неврологом, признанным экспертом по мозгу (а также живым воплощением номинативного детерминизма[143]). В тот летний день 1953 года он встречался с Черчиллем не впервые: примерно четырьмя годами ранее лорд Моран уговорил его съездить вместе с ним в Чартвелл, после того как Черчилль перенес менее обширный и более мягкий инсульт. Тогда визит Брэйна держали в строжайшем секрете: никто не должен был знать о проблемах со здоровьем у Черчилля (частично из-за опасений самого Черчилля, что его по этой причине попросят уйти в отставку). В тот приезд, в 1949 году, лорда Брэйна потрясла энергичность его нового пациента. Когда он явился, Черчилль лежал в постели, одетый в шелковую куртку восточного покроя; рядом на тумбочке стоял графин виски, а на полу возле кровати — маленькое белое ведерко. К счастью, оказалось, что туда он стряхивал сигарный пепел.

Потом — вероятно, чтобы произвести впечатление на нового невролога — Черчилль вдруг спрыгнул с кровати, приземлившись на босые ноги. Брэйн вспоминал:

В последующие четыре года Черчилль еще раз брал на себя бремя должности, причем в момент, когда во всем мире все больше ощущалась новая напряженность холодной войны. Британские войска участвовали в сражениях корейской войны. Берлин, территория Восточной Германии, теперь контролируемая Советским Союзом, не так давно был заблокирован Сталиным. Плюс к этому Советы провели успешные испытания атомной бомбы в бескрайних степях Казахстана. Черчилль всегда культивировал в себе умение брать ответственность, но мир, который ему когда-то удалось понять и постичь, стремительно становился непознаваемым. На тот момент ему было семьдесят восемь.

О своем следующем посещении Даунинг-стрит в июне 1953 года доктор Брэйн вспоминал так:

Даже в таком состоянии, по сути, недееспособный Черчилль не мог не угостить невролога монологом о текущей геополитике.

В общем, железная решимость Черчилля контролировать всех и всё не знала границ. Однако было очевидно, что он не может и впредь продолжать вести себя так, будто с ним ничего не случилось. После столь серьезного инсульта в таком почтенном возрасте это попросту довело бы его до могилы.

Произошедшее дальше по сей день кажется чем-то поистине выдающимся: речь идет о добровольном соглашении на полную блокировку в прессе какой-либо информации и новостей о здоровье премьер-министра. Сегодня такое попросту невозможно представить.

Черчилля перевезли в Чартвелл. Врачи наблюдали за его выздоровлением. Иден тем временем по-прежнему был очень болен, и повседневное государственное управление тайно осуществлялось Р. А. Батлером, Джоком Колвиллом и, что особенно примечательно, зятем Черчилля Кристофером Сомсом, который недавно стал депутатом. Несомненно, династические инстинкты Уинстона Черчилля во всех отношениях сравнимы с аналогичными инстинктами любого королевского дома.

Кризис продолжался, хотя доктор Брэйн и восхищался стойкостью пациента. Двадцать шестого июня, через три дня после инсульта, невролог прибыл в Кент на рандеву с лордом Мораном в Чартвелл-хаусе.

Но если плоть была слаба, то разум Черчилля оставался напряженным и бдительным.

Далее была еще одна лекция на тему международной политики — и захватывающий взгляд в будущее, напомнивший о его оптимизме в отношении технического прогресса:

Это заявление поистине поразительно. Черчилль — последний из записанных в анналы человечества, кого хочется ассоциировать с человеколюбивыми идеями «баланса работы и личной жизни». Мало кто назвал бы его пропагандистом четырехдневной рабочей недели.

Как бы там ни было, выздоровление началось, и восстановление шло удивительно быстро, благодаря чему к сентябрю Черчилль был в Балморалском замке с королевой, а сразу после этого вернулся в свой кабинет. Все это время он был весьма активен и ощущал себя в центре событий. Однако Британия, которую он знал, быстро менялась. По силам ли было пожилому империалисту не просто приспособиться к переменам, но и понять и принять новую действительность и новое поколение?

[144]

Сохранилось много замечательных фотографий, где пожилой (и выздоравливающий) Уинстон Черчилль изображен с малышами, которые на него с восторгом смотрят, а то и (как в случае с его прекрасной внучкой Эммой Сомс) висят на нем в буквальном смысле слова. Далее описаны два примера его встреч с совсем еще юными умами в период, когда он приходил в себя после инсульта 1953 года. Так эти события отложились в памяти малышей.

До наших дней дошла короткая катушка цветной пленки начала 1950-х. Целлулоидные материалы тех дней придают синим и красным оттенкам необычную интенсивность. На пленке королевская семья: недавно коронованная королева Елизавета, ее муж принц Филипп, королева-мать, а также Уинстон и Клементина Черчилли. Они в поместье Балморал на северо-востоке Шотландии. Сразу видно, что погода ужасная, промозглая; Черчилль кутается в большое серое пальто, на нем серая фетровая шляпа. Он сидит на берегу озера, Клементина чуть позади, на кочке. Небо загораживают могучие горы. Черчилль машет каким-то куском коряги. Есть один мимолетный кадр — к нему подходит маленький мальчик в синем дождевике.

Черчилль улыбается и что-то говорит малышу, но фильм немой, слов мы не слышим. Это принц Чарльз, теперь король Великобритании Карл III. Десятилетия спустя он вспоминал, что ему тогда сказал 78-летний премьер-министр. Он сказал, что «ждет Лох-несское чудовище». Больше всего поражает, насколько привычной и естественной частью жизни королевы Елизаветы был Уинстон Черчилль — старик у озера, который сидел там, когда она сама была совсем маленькой. Он кажется таким же неизменным элементом пейзажа, как окружающие озеро горы.

По возвращении в Чартвелл жизнь Черчилля насыщена встречами с внуками и их маленькими друзьями. Судя по всему, он чувствовал себя с детьми непринужденно — полная противоположность его отцу, холодному и безразличному.

Еще один человек, Кристофер Лонг, живший неподалеку, так вспоминает свою детскую встречу с Черчиллем:

[145]

Вероятно, Черчилля можно было бы назвать «расистом». В 1950-е это явление мало кто называл именно так, но вопросы к Черчиллю имеются. Действительно ли дело было в том, что он не любил и дискриминировал людей исключительно из-за цвета кожи? Его взгляды на Индию и ее народ были однозначными и, без сомнений, возмутительными. Но относилось ли это к другим народам, например африканским? В 1906 году Черчилль заявлял об Африке: «Мы приложим все усилия… чтобы обеспечить равные права цивилизованных людей независимо от цвета кожи». При этом, однако, как мы увидим, позже имели место проявления отвратительных предрассудков более общего характера.

В феврале 1954 года иммиграция в Великобританию из стран Содружества становилась все более острой политической проблемой. Документы государственной значимости, опубликованные, согласно правилам секретности, только через полвека, показывают, что Черчилль и его коллеги обговаривали тогда установление лимита на число мигрантов. Дискуссия эта поражает не столько откровенно расистским языком — что, в общем, вполне ожидаемо, — сколько невероятным цинизмом чиновников, включая Черчилля, в самом подходе к вопросу.

Согласно упомянутым выше документам, датированным 3 февраля 1954 года — записи включают ряд сокращений, — Черчилль сказал (цитируется по записям секретаря Кабинета министров сэра Нормана Брука): «Проблемы, которые возникнут, если здесь поселится много цветных… Должны ли мы обременять себя проблемами цветных в Великобритании? Тех, которых привлекло государство всеобщего благосостояния. Когда иммиграция превысит определенные лимиты, общество Великобритании не станет этого терпеть».

Флоренс Хорсбру, министр образования и член парламента от Консервативной партии, депутат от манчестерского района Мосс-Сайд, сказала: «В Манч[есте]ре проблема уже становится весьма серьезной».

Далее министр внутренних дел Дэвид Максвелл-Файф привел цифры: 40 тысяч иммигрантов на тот момент по сравнению с 7 тысячами до Второй мировой войны, — и поднял вопрос о возможности иммиграционного контроля. Он заявил Кабинету министров: «У нас есть все основания постараться выдавить этот сброд. Но политически это было бы представлено как ограничения по признаку цвета кожи. Это оскорбило бы колеблющуюся часть избирателей, старых либералов. Нам необходимо изменить вековую традицию, согласно которой б[ританские] п[одданные] имеют право въезда в метрополию империи. Нам придется оскорбить либералов, равно как и сентименталистов».

Он добавил: «В Л[иверпуле], Паддингтоне и других районах кол[ониальное] население вызывает негодование у тех, кому приходится с ним контактировать. Однако те, кто в такой контакт не вступают, склонны придерживаться более либеральных взглядов».

Далее в обсуждение вступил Черчилль, сделав довольно двусмысленное замечание. «Вопрос в том, — сказал он, — будет ли с политической точки зрения разумно позволять общественным настроениям еще немного развиться, прежде чем принять подобные меры». Что он имел в виду? Может, предвидел, что эти «общественные настроения» со временем поутихнут и ослабнут и станут менее расистскими? Или же, напротив, вкладывал в свои слова темный смысл? Уж не имел ли он в виду вспышки расистской ярости, перерастающие в открытое насилие? Расовые беспорядки в Ноттинг-Хилле имели место всего несколько лет назад. Так, может, он рассчитывал, что «общественные настроения» разовьются именно в этом направлении?

Его дополнительные комментарии точного ответа не дают: он сказал, что позволить этой ситуации зайти слишком далеко было бы «фатально». Опять же, нельзя не спросить себя: «фатально» для кого? Для иммигрантов и их семей, которые пострадают от дискриминации, оскорблений и насилия? Или для политиков, которые рискуют разозлить своих белых избирателей, согласившись на иммиграцию? В заключение Черчилль сказал, что «х[отел бы] изучить возможность введения квоты, превышать которую непозволительно».

При взгляде на эту ситуацию в определенном свете (скорее всего, он сегодня многим покажется недостаточно ярким) есть один момент, который, возможно, говорит, скорее, в защиту Черчилля. Судя по всему, он не придавал этому «изучению» особого значения. Вскоре после того заседания ему задали в парламенте связанный с этим вопрос: член парламента от Лейбористской партии из Мидлендса хотел знать, нужна ли стране специальная комиссия, которая будет заниматься проблемами иммиграции и ее общего влияния на рабочую силу. Черчилль отнесся к этой теме крайне расслабленно. Лично он не видел в такой комиссии необходимости. Да и никаких конкретных иммиграционных квот он так и не предложил.

Этим проблема не ограничивается. Гарольд Макмиллан (в своем дневнике) пишет, что позже Черчилль всерьез «обдумывал» использование поистине шокирующего предвыборного лозунга: «Сохраним Британию белой!» Подобная идея сама по себе не может не вызывать отвращения. Формулировка воспринимается как призыв к насилию — как в далекие 1950-е, так и сейчас. То, что лозунг этот никогда не использовался партией и даже ни разу не упоминался никем из коллег Черчилля, не так уж важен. Он не просто чудовищен, а в очередной раз позволяет заподозрить политиков в манипуляции электоратом.

Вот что озадачивает: всего двенадцать лет назад, в самый разгар войны, когда Черчиллю и членам военного кабинета сообщили, что темнокожих американских солдат из дислоцированных в Англии войск не допускают в заведения для белых американских офицеров, в частности в пабы и кинотеатры, резолюция заседания Кабмина была однозначной: ни один черный американец не должен страдать в Британии от «сегрегации» или «ограничений», действовавших в те времена в США.

Какой же из этих Черчиллей настоящий?

Еще один повод для недоумения: реакция более молодого Черчилля (речь о 1904 годе, он был депутатом от Либеральной партии) на представленный правительством «законопроект об иностранцах»; это была одна из первых мер по ограничению иммиграции в Великобританию. Черчилль выступал тогда решительно против законопроекта: он считал, что ограничивать иммиграцию неправильно. Он писал: «Не представляется… что могут быть какие-либо насущные или достаточные причины, расовые либо социальные, для отхода от старой толерантной и щедрой практики свободного въезда и предоставления убежища, которой так долго придерживалась эта страна и от которой она зачастую получала немалую выгоду».

Конечно, люди с возрастом меняются, юношеское сострадание может «закальцинироваться» и постепенно перейти в безразличие или даже враждебность. Безусловно, ничто из того, что Черчилль говорил или думал в молодости, не извиняет его вспышек откровенного расизма в последующие десятилетия. Однако при ознакомлении с приведенной выше дискуссией 1954 года по вопросу иммиграционных квот мы видим нечто еще более отвратительное — ледяной расчетливый цинизм.

Это может показаться странным, но лучше бы Черчилля обвиняли в неприкрытом викторианском империалистическом расизме, чем в этом.

[146]

Еще один непривлекательный эпизод, связанный с Уинстоном Черчиллем, — эта история десятилетия назад считалась очень смешной и повторялась в радио- и телешоу бесконечное число раз, — касается его стычки с дамой, яростным левым членом парламента от Ливерпуля по имени Бесси Брэддок. Рассказывали, что однажды после выступления в палате общин она упрекнула его: «Уинстон, вы пьяны!» — «Мадам, а вы отвратительно уродливы. Но я-то утром протрезвею, а вы…» — по легенде, ответил он. Сегодня подобные слова звучат как откровенное, леденящее душу женоненавистничество, не говоря уже о том, что это попросту невероятная и необъяснимая грубость. Этот анекдот создает впечатление, будто все общение миссис Брэддок и мистера Черчилля сводилось только к одному. На самом деле это не так: временами в отношениях между ними — несмотря на яростное расхождение их принципов — наблюдалась гармония.

Бесси Брэддок пишет в своих мемуарах:

За несколько лет до этого инцидента миссис Брэддок попала в заголовки газет, открыто продемонстрировав свое презрение к Черчиллю. Однажды, когда он отсутствовал в палате общин, она театрально встала со своего места на скамье для членов правительства, пересекла зал и уселась на скамейке для оппозиции, там, где обычно размещался он. Сейчас это не кажется серьезным правонарушением, но в то время такое поведение считалось непарламентским и грубым. Однако миссис Брэддок сохраняла абсолютную невозмутимость.

Что же касается эпизода с его пьянством, ее упреком в этом и его возмутительным ответом: если такое и было, то миссис Брэддок, согласитесь, вряд ли стала бы упоминать об этом в своих мемуарах. Зато она описала пару случаев, когда они с Черчиллем налаживали друг с другом крайне маловероятную связь, перекинув хрупкий мостик через огромную пропасть идеологических расхождений:

Других упоминаний о знакомстве Черчилля с темнокожими знаменитостями почти нет, но в тот раз его явно не в чем было упрекнуть, по крайней мере, по мнению миссис Брэддок.

[147]

«Вы всегда должны знать, какое влияние хотите оказать в самом начале и какое впечатление о себе оставить в самом конце», — сказал Черчилль в 1947 году своим коллегам по Консервативной партии в Вудфорде за частным ужином в отеле «Кингз Хед» в Чигвелле. «И конец, — добавил он, — может быть гораздо важнее, чем начало».

И вот, восемь лет спустя, конец настал. «Все уже, кажется, решено, — пишет Гарольд Макмиллан. — Четвертого апреля Уинстон уходит в отставку».

Макмиллан написал это в марте 1955 года, по-видимому, после того, как на совместном обеде наблюдал за Черчиллем и Иденом. Были и другие сигналы. Джок Колвилл говорил тогда о Черчилле: «он стареет с каждым месяцем и не хочет читать никаких документов, кроме газет, и задумываться о том, что ему неинтересно».

Конечно, нам — тем, кто никогда не были премьер-министрами, — легко забыть, насколько сложна эта роль и физически, и интеллектуально: с первого луча солнца и до предрассветных часов нужно постоянно сохранять острое как бритва мышление и максимальную бдительность. А Черчиллю к тому моменту уже было восемьдесят. Колвилл признавал, что «в некоторые дни прежний блеск возвращался». Это был тот блеск, та искра, которую сам Черчилль старался сохранить до самого конца. Мысль об отставке была ему невыносима, и дата этого события никак не укладывалась в его сознании. Он даже высказывал коллегам предположение, что это будет решать королева, а она вполне может попросить эту дату отложить. Возможно, он даже воображал, что ему прикажут остаться.

Подобного требования из Букингемского дворца не поступило. «Ее Величество признает мудрость принятого вами решения, — учтиво пишет личный секретарь королевы в ответ на его прошение об отставке, — но испытывает величайшее личное сожаление по этому поводу. Особенно ей будет не хватать еженедельных аудиенций с вами, которые она считала на редкость поучительными и, если уместно так сказать о государственных делах, невероятно занимательными».

Итак, вечером 4 апреля 1955 года в конце Даунинг-стрит (там тогда не было ворот; в светлое время суток публика могла свободно ходить туда и обратно) собралась огромная толпа лондонцев. Некоторым из них удалось мельком увидеть один из самых ярких нарядов Черчилля. Став в 1953 году рыцарем Подвязки (и, соответственно, сэром Уинстоном), он теперь в этом качестве готовился принять королеву и герцога Эдинбургского в доме 10 для прощального ужина. Костюм его включал белый галстук, яркий пояс и довольно примечательные черные чулки, подчеркивавшие маленькие ножки, на которых держалось массивное тело.

Список гостей оказался соответствующим: естественно, там был его преемник Энтони Иден с женой Клариссой; к ним присоединились бывший премьер-министр Клемент Эттли, фельдмаршалы Монтгомери и Александер, герцог Норфолк и верные друзья Черчилля Брендан Брэкен и лорд Черуэлл. Гостям подавали черепаховый суп, лосося, ягненка, персики и сливки — такими были вкусы 1950-х. Когда Черчилль произносил тост в честь ее величества, причудливость его ораторского искусства проявилась во всей красе: «Мы благодарим Господа за все, что нам даровано, и клянемся и впредь посвящать себя святым делам и благодетельному образу жизни, в котором вы, ваше величество, молодой и блестящий чемпион». Такое впечатление, будто он говорит о скаковой лошади. Она, впрочем, не обратила на это внимания.

В ролике хроники Pathé-Journal, который показывали потом в кинотеатрах, на немое изображение наложили звук восторженных криков благодарного народа. Но люди, собравшиеся в Уайтхолле и возле Букингемского дворца, выглядят на ней более сосредоточенными и задумчивыми, чем предполагает звуковая дорожка. Голос за кадром в кинохронике называл Черчилля просто «великим англичанином». Его отставка казалась не просто рядовым политическим событием. Именно тогда начиналась эпоха — эра — новой чувствительности. Всего парой недель ранее все хит-парады возглавила песня «Рок круглые сутки» (Rock Around The Clock) в исполнении Билла Хейли и его рок-группы Comets. Из-за необычайно реалистичных сцен насилия фильм, в котором она использовалась в качестве заставки, — это была суровая американская драма о подростках-правонарушителях под названием «Школьные джунгли», — вызывал страшный переполох в Комиссии по цензуре британских фильмов. В этой музыке звенела откровенная агрессия, выходившая далеко за рамки сексуальности свинга. Молодежь обретала новый голос. Этот новый мир больше не был миром Уинстона Черчилля.

Однако его парламентская карьера на этом не закончилась. Он сказал своим избирателям в Вудфорде, что продолжит служить им и стране. Когда Энтони Иден, его преемник на посту премьер-министра, назначил всеобщие выборы на конец весны, Черчилль участвовал в предвыборной кампании в пригородах восточного Лондона и, казалось, был за это крайне благодарен. «Если бы я не чувствовал себя способным представлять вас в палате, — сказал он своим избирателям на митинге в Уолтемстоу, — я не стал бы к вам лезть».

[148]

Трумэн, покинувший Белый дом в январе 1953 года, в 1956-м вместе со своей женой Бесс приехал в Англию с десятидневным визитом. Одной из главных целей было получение почетной степени в области гражданского права в Оксфордском университете. В ролике Pathé News это мероприятие показывалось с огромной помпой. Затем был ужин в Букингемском дворце с королевой и принцем Филиппом. На Даунинг-стрит нового премьер-министра Энтони Идена всего несколько месяцев отделяли от серьезнейшего конфликта с правителем Египта Гамалем Абделем, связанного с тем, что Насер возьмет под контроль Суэцкий канал — так начался Суэцкий кризис. Британия будет вынуждена отправить туда свои войска — и пережить унижение, которое продемонстрировало всем ледяной характер «особых отношений» с президентом США Дуайтом Эйзенхауэром (Британии сказали воздержаться от дальнейшей конфронтации). Все это привело к тому, что в 1957 году Иден ушел с поста премьер-министра. Но пока еще сохранялось затишье перед бурей, и Трумэн завершил свой британский тур посещением прекрасной резиденции в Кенте.

«Сэр Уинстон и леди Черчилль встретили нас у дверей, — вспоминал Гарри Трумэн о том прощальном визите в Чартвелл. — Мы остановились, чтобы сфотографироваться. У ворот собралось множество соседей. Они махали нам и приветствовали, пока мы с миссис Трумэн проходили в дом».

Мероприятие не было публичным, но несколько фотокорреспондентов все же приехали, чтобы задокументировать встречу. Сегодня мы можем увидеть одну из сделанных тогда фотографий: Черчилль и Трумэн с женами (и к тому времени уже вездесущий зять Черчилля Кристофер Сомс) на залитом солнцем крыльце Чартвелла. Все стоят в один ряд под руку друг с другом. Черчилль выглядит бодрым и довольным: тот визит явно был для него не просто дипломатическим актом. Судя по всему, Черчилля и Трумэна действительно что-то по-настоящему связывало.

Сообщалось, что Черчилль провел для Трумэна обязательную экскурсию по территории Чартвелла, и во время той прогулки они обсуждали не только красоты природы, но и бурные события недавнего и давнего прошлого, в том числе их первую встречу на Потсдамской конференции. Сталин уже несколько лет как умер, теперь мир пытался понять его преемника Никиту Хрущева. По традиции Черчилль остановился у пруда, чтобы покормить рыбу, которую призывал к себе с помощью особых восклицаний. Во время той экскурсии он убеждал Трумэна, что ему следует снова баллотироваться на президентский пост, хотя тот с этим не соглашался.

На уик-энд мистер и миссис Трумэн не остались. Они приехали только на обед. Президент, как было заведено, отметился в книге посетителей Чартвелла (она по сей день остается главной достопримечательностью поместья). Он, в частности, написал: «Что за грандиозная кульминация потрясающего визита!» После возвращения в США Трумэн сообщил Черчиллю уже в частном порядке: «Не могу назвать ни одного случая, чтобы мне понравилось гостить где-либо больше, чем в Чартвелле». Позже он также напишет бывшему премьер-министру: «Мое восхищение вашим огромным вкладом в победу в войне и в создание структуры ради мира со временем только растет».

Тогда в Чартвеллее эти двое великих людей встретились в последний раз. Учитывая довольно ухабистое начало этого союза — Черчилль был отстранен от должности еще до того, как у них сформировалось твердое представление друг о друге, — искренняя теплота их отношений стала весьма благоприятным исходом. В дальнейшем отношения между президентами США и премьер-министрами Великобритании охладевали временами до уровня презрения (это, в частности, касается президента Никсона и премьер-министра Эдварда Хита). Черчилль, в жилах которого текла и американская кровь, всегда питал к стране, отделенной от Британии Атлантикой, самые теплые чувства.

[149]

Во времена антикоммунистической истерии, охватившей США в 1950-х, Чарли Чаплин оказался среди многих деятелей Голливуда, ставших жертвами «охоты на ведьм». В 1952 году его новую трагикомедию «Огни рампы» — он играет там потрепанного жизнью комика, который приходит на помощь юной танцовщице (в исполнении Клэр Блум), — должны были впервые показать в Лондоне, и Чаплин отправился в Англию на премьеру. Именно в этот момент власти США аннулировали его визу, обвинив в симпатиях к коммунизму. ФБР — бюро руководил тогда Эдгар Гувер — назвало его одним из «салонных большевиков Голливуда». Хотя уроженец Великобритании Чаплин отрицал любую связь с коммунистами, он, безусловно, был явным и откровенным социалистом. За это его, по сути, и выслали из страны, ставшей для него родным домом. Чуть позже он и его четвертая жена Уна переехали в Швейцарию. Но он часто возвращался в Лондон, в том числе и в 1956 году, в день, когда Черчилль ужинал с Клементиной в отеле «Савой». Такое впечатление, что и в этот раз, как и во время их предыдущих встреч, Черчилль и Чаплин неправильно друг друга поняли. Может, Черчилля и правда сбивала с толку непоколебимая левизна Чаплина?

«Мы с Уной ужинали вдвоем в гриль-баре отеля “Савой”», — пишет Чаплин в автобиографии.

Впрочем, возможно, дело было не столько в скромности, сколько в том, что Черчилль, судя по всему, считал Чаплина страшным грубияном.

[150]

Когда-то греческий магнат в сфере судоходства Аристотель Онассис благодаря своему колоссальному богатству был одной из главных знаменитостей в мире. Но одного богатства для создания прочного памятника себе обычно недостаточно, и сегодня его имя помнят немногие. А вот звезды замечательных людей, которыми он всегда старался себя окружать, продолжают гореть ярко и поныне. Онассис предлагал неописуемую роскошь на борту своей суперъяхты «Кристина» (названа в честь его дочери) многим знаменитостям, начиная с голливудских звезд, таких как Кэри Грант, Грета Гарбо и Фрэнк Синатра, и заканчивая государственными деятелями, в том числе Джоном Кеннеди (в 1968 году Аристотель женится на его вдове Жаклин). В число самых известных гостей, поднимавшихся по трапу «Кристины», входили еще и Уинстон и Клементина Черчилли, а также иногда их дочь Диана и внучка Селия Сэндис. В последние годы жизни Черчилль совершил на борту этого необычного судна восемь солнечных круизов и встретился там с весьма необычными людьми.

«Мы любим вас, любим, сэр Уинстон, мы лю-ю-юбим вас», — пела популярная британская актриса Грейси Филдс, явно на мотив тогдашнего хита Дина Мартина, песни Volare. «Господи боже, — шептал Черчилль, пока она выступала. — Да когда же это закончится?»

Дело было в одной из гостиных на борту «Кристины» со стенами, заставленными шкафами с книгами. Миссис Филдс, актриса и певица из Рочдейла, крупнейшая британская кинозвезда 1930-х, жила на средиземноморском острове Капри. Туда и зашла яхта, чтобы ее забрать. Госпожа Филдс (позже дама Грейси) уже встречалась с Черчиллем в 1940 году, всего через несколько дней после того, как он стал премьер-министром. Она тогда пришла просить его совета, как избежать интернирования ее мужа-итальянца как потенциального вражеского шпиона. В войну она развлекала веселыми песенками войска. Теперь предполагалось, что, как и все это импровизированное яхтенное караоке, Филдс развеселит Черчилля попурри из его любимых старых мюзик-холльных песенок в эдвардианском стиле. Сегодня эта картинка не может не поражать воображение: яхта миллионера под бескрайним звездным бархатным покровом ночи скользит по спокойному, чернильно-черному океану; в ее ярко освещенном салоне хрипловатый хор исполняет песенку «Дейзи-белл» («Дай же мне ответ»).

«Кристина» была яхтой, по роскоши достойной злодея из бондианы. Там были десять кают, мраморные ванны, библиотека и салон, коктейль-бар с золотыми и серебряными пепельницами, множество богато обставленных уютных закутков, мебель времен Людовика XV, дровяные камины в гостиных и — самое потрясающее — бассейн с изображением мифического минотавра. И он был еще не главной достопримечательностью. Поистине сногсшибательной особенностью бассейна было то, что воду в нем в любой момент можно было слить одним нажатием кнопки, и тот за считанные минуты превращался в танцпол. Когда Онассис был в настроении пошалить, он, бывало, нажимал на кнопку, и растерянные гости через пару минут обнаруживали, что танцуют в воде. Одним словом, слабость Черчилля к роскоши никогда еще не удовлетворялась в столь полной мере. Ему даже разрешалось брать с собой в круиз своего домашнего питомца, волнистого попугайчика по имени Тоби.

Это была шикарная жизнь. Однажды Черчилль ужинал со знаменитой неуловимой актрисой Гретой Гарбо, которая к тому времени уже перестала сниматься. Он умолял ее вернуться на экран. В другой раз рядом с ним за столом сидела великая оперная певица Мария Каллас — она позже станет любовницей Онассиса, — которая пыталась накормить его мороженым со своей ложечки. За этим проявлением кокетства дивы довольно недоброжелательно наблюдали другие члены клана Черчиллей.

Впрочем, был и другой эпизод с участием Каллас, который, напротив, здорово развеселил этот самый клан, включая Селию Сэндис. «Кристина» тогда бросила якорь неподалеку от греческого города Эпидавр, главной достопримечательностью которого был потрясающий древний театр. Мария Каллас когда-то выступала там под открытым небом. Прибыв в город, компания Черчилля обнаружила, что местных жителей заранее известили об их приезде. Они установили в его честь огромный знак «Виктория» из цветов. Каллас решила, что цветы предназначены ей, а когда поняла, что это не так, пришла в ярость. Позже она сказала (к еще большему удовольствию Черчиллей): «Путешествовать с сэром Уинстоном — сплошное удовольствие. Он снимает с меня часть бремени моей популярности».

[151]

Гарольд Макмиллан, преемник Энтони Идена и один из первых учеников Черчилля, пришел на выборы 1959 года с простым посланием: британский народ никогда еще не жил так хорошо. Лидер лейбористов Хью Гейтскелл позволил себе с этим не согласиться. Черчиллю к тому времени было восемьдесят четыре, и его опять отобрали в Вудфорде для последнего участия в выборах. Плакаты, развешанные в округе, впечатляли: на них было всего два слова «Голосуй за», а рядом шел рисунок, изображавший Черчилля в рубашке с распахнутым воротом. Идея заключалась в том, что этого кандидата даже не нужно называть по имени. В определенном смысле та кампания станет прощальным осенним туром Черчилля, а кульминацией будет открытие им памятника самому себе — живого рядом с бронзовым. Даже тогда, на закате дней, этот человек умел удивлять, о чем свидетельствуют приведенные далее репортажи из газет левого толка, опубликованные в ходе той избирательной кампании и после нее.

«Вчера вечером слова звучали сбивчиво, как и подобает словам, вылетающим из уст усталого старика, — пишет Джойс Эггинтон в Daily News от 30 сентября 1959 года. — Однако послание его оказалось предельно ясным. Это был призыв к мирным переговорам по вопросу полного разоружения в сочетании с предупреждением, что западная оборона не должна основываться исключительно на сдерживающей мощи водородной бомбы».

Это были времена масштабных маршей и демонстраций, организованных кампанией за ядерное разоружение, которая началась в 1958 году после призыва писателя Джона Бойнтона Пристли к одностороннему ядерному разоружению Британии. Его поддерживали толпы молодых людей в мешковатых пальто, свитерах с воротником поло и черепаховых очках, запотевших под дождем. И это было явно не то движение, которое еще недавно стали бы ассоциировать с Уинстоном Черчиллем. Всего двенадцатью годами ранее он сказал премьер-министру Канады Маккензи Кингу, что, возможно, Западу стоит бросить вызов власти Сталина в Восточной Европе, пригрозив взорвать над Москвой американскую атомную бомбу. Однако за прошедший период его настрой существенно изменился: мало того что теперь у самой Британии было ядерное оружие, США и Британия проводили испытания новейшего поколения средств массового поражения — водородной бомбы.

Американцы провели свои первые испытания в Тихом океане. Результат оказался в тысячу раз мощнее бомбы, разрушившей Хиросиму. Излучение стало настолько сильным, что можно было увидеть кости в кисти руки — даже с закрытыми и прикрытыми тканью глазами. Радиация падала сверху, как горящий снег. Это все выглядело — в глазах Черчилля — как конец света. Для человека, воспитанного в системе кавалерийских и сабельных атак, — который узнал о войне, когда самым смертоносным оружием считался недавно изобретенный пулемет «Максим», — водородная бомба была из совершенно другой области философии. Он никогда не был поборником одностороннего разоружения, и все же у него имелось больше общего с упомянутыми выше молодыми демонстрантами, чем они сами думали.

Далее Эггинтон в 1959 году написал, что на предвыборном митинге в Вудфорде «сэр Уинстон напомнил аудитории — это был переполненный зал в несколько сотен человек, восторженный до идолопоклонства, — о подавляющем превосходстве советского блока в орудиях, танках, самолетах, подводных лодках и живой силе».

Потом он тихо и очень проникновенно добавил: «На фоне всего этого западная оборона до сих пор основывается исключительно на сдерживающей мощи ядерной бомбы. Поскольку гарантированной защиты от нее еще не найдено, любой агрессор знает, что его ждет возмездие — быстрое, обязательное и уничтожающее.

Из этого тупика нет коротких путей. Единственное решение — разоружение по всем видам оружия, добровольно принятое всеми странами и гарантированное эффективным международным контролем».

Далее сэр Уинстон сказал: великим знаком надежды можно считать то, что предложения, выдвинутые господином Хрущевым — он произнес «Крушеф» — в Нью-Йорке, не существенно отличаются от планов, которые британское правительство представило на рассмотрение нового комитета ООН.

«Нам еще многое предстоит сделать. Прежде всего мы должны сопротивляться любому искушению торопиться с соглашениями, которые не обеспечат нам работоспособную систему инспекций и контроля. Не придерживаться этого принципа было бы большой ошибкой».

Теперь он говорил медленно, иногда запинаясь. Но речь его была подогрета знакомыми всем фразами в духе Черчилля…

Той осенью избиратели обеспечили премьер-министру Консервативной партии Гарольду Макмиллану подавляющее, в сто мест, большинство в парламенте. Это был третий подряд успех тори на выборах. Черчилль опять победил в избирательном округе Вудфорда и Эппинга, где работал уже тридцать пять лет. Разные газеты опубликовали сводный отчет о его реакции в ночь выборов: «Сэр Уинстон Черчилль, округ Вудфорд, победил с чуть меньшим большинством; когда объявляли результат — сразу после полуночи, — он курил сигару. Сэр Уинстон, в белом шелковом шарфе под черным пальто, пожал руку своему оппоненту от Лейбористской партии Артуру Лэтаму и сказал, что “унесет с собой воспоминания о том, какими невероятно приятными и полными согласия могут быть выборы в Вудфордском округе”».

Несколько дней спустя произошло событие, когда Черчиллю могло показаться, будто он смотрит на собственный памятник или даже надгробие. Дело в том, что его избиратели и местные тори провели сбор средств и установили статую своего великого депутата среди каштанов Вудфорд-Грин, шикарного района, расположенного километрах в десяти от густого промышленного смога восточного Лондона. Специальным гостем, председательствовавшим на той церемонии, был не кто иной, как фельдмаршал Монтгомери.

Мероприятие, среди многих других, освещал репортер из Sunday Dispatch, которому особенно понравилось, как Черчилль смотрел на свою только что открытую статую.

[152]

«Миссис Диана Черчилль, старшая дочь сэра Уинстона и леди Черчилль, бывшая жена мистера (Дункана) Сэндиса… внезапно скончалась в своем доме на Честер-Роу в Белгравии, о чем было объявлено вчера вечером, — сообщила Daily Telegraph от 21 октября 1963 года. — Леди Черчилль, которая сейчас находится в Вестминстерской больнице, пока об этом не известили».

В газете не писали, как эта новость была воспринята леди Черчилль или сэром Уинстоном, когда им ее передали, и кому выпала эта ужасная миссия. Диане Черчилль, которую в детстве называли Паппи-киттен (Щенок-котенок), было всего пятьдесят четыре. Она скончалась от передозировки наркотиков. В предыдущие годы у нее были серьезные проблемы со здоровьем, но имело ли это отношение к трагедии, достоверно неизвестно. У нее остались трое взрослых детей: Джулиан, Эдвина и Селия.

Несколько недель спустя в церкви Святого Стефана на Уолбрук-стрит в Сити Лондона прошла поминальная служба. Присутствовали сэр Уинстон, леди Черчилль и еще много родственников. Службу вел настоятель церкви преподобный Чад Вара. Он был также директором-новатором «Самаритян» — организации, волонтером которой была Диана Черчилль и которая в то время базировалась на территории его церкви.

«Большинство из нас знали Диану Черчилль либо как ее родные, либо как коллеги по “Самаритянам”, — сказал Вара над гробом. — Она обычно работала тут в офисе, в угловой комнате, смиренно и без рекламы, регулярно, с понедельника по пятницу, с девяти до пяти или шести… Мы знали ее как преданного и внимательного человека, доброго и импульсивного. Не все люди импульсивны, а те, кто таковы, имеют и свои преимущества, и свои недостатки. Они часто делают и говорят то, что более сдержанный человек делать и говорить не стал бы, и в этом те люди проигрывают, ведь можно сделать и сказать очень много импульсивного и при этом очень доброго».

Бесполезно пытаться представить себе горе безутешных родителей: они потеряли уже второго ребенка. Вполне возможно, пожилой Черчилль, которого все больше одолевали собственные недуги, не до конца осознавал происходящее — по крайней мере, не полностью. Печаль же остальных членов семьи была безгранична. Младшая дочь Дианы Селия, и до того очень любившая деда, теперь еще больше с ним сблизилась.

[153]

Воздух страны наполняло новое сочетание резкого гитарного диссонанса и сладких, накрепко застревающих в мозгу мелодий. Это была осень альбома Beatles, A Hard Day’s Night, который оставался номером один, кажется, целую вечность. «Битлз» — и многие другие группы — теперь также можно было регулярно увидеть по телевидению в программе Ready, Steady, Go на канале ITV и в недавно созданной программе Top of the Pops канала BBC. Но они пока еще не завладели эфиром безраздельно: людей, вышедших из подросткового возраста, радовали другие, и прежде всего группа Cliff Adams Singers, исполнявшая что угодно — от фаворитов 1920-х до каверов на Элвиса Пресли.

Сэра Уинстона Черчилля, который до этого никак не был связан с телевидением — никогда там не выступал и даже никогда его не смотрел, — должны были вот-вот поздравить с девяностолетием: к выходу готовилось потрясающее шоу BBC. В нем планировалось много музыки времен его юности, когда зрители мюзик-холла хором подпевали артисткам вроде Флорри Форд, которая одевалась и пела как мужчина.

«Я слышал, что Великий человек заснул во время этого шоу и пропустил львиную долю представления, — вспоминает оператор BBC, работавший над передачей “Девяносто лет спустя”, которая вышла в эфир в ноябре 1964 года. — Теперь-то я знаю, что он тогда чувствовал».

Но, возможно, это не совсем справедливо. Черчилль обожал старые мюзик-холльные мелодии. Всего за несколько лет до того шоу состоялся торжественный вечер в его избирательном округе в Уонстеде. Выступала группа The Aspidistras, которую до этого транслировали по BBC. Их выступление было настоящей ностальгией по мюзик-холлу. Черчилль находился на сцене вместе с ними, он сидел на импровизированном подиуме и с огромным энтузиазмом подпевал.

Шоу «Девяносто лет спустя» было гораздо более «отполированной» экранной версией той передачи. По сути, что-то вроде «живого» номера в варьете с множеством талантов. Сценарий написал драматург Теренс Рэттиган, бонусом стала музыка Ноэля Кауарда. Среди исполнителей была балерина Марго Фонтейн. Но гвоздем программы по-прежнему оставались музыка и комедийные сценки из другого времени, рассчитанные на конкретного зрителя — Уинстона Черчилля. Поп-певица Кэти Кирби выступала в образе звезды мюзик-холла Мари Ллойд: она пела песенки «Мой старик» и «Внизу у паба “Старый бык и куст”». Там были комедийные сценки от очкарика Артура Эски и участника комедийного радиошоу BBC Гарри Секомба; номера от актеров Уилфрида Брэмбелла и Йена Кармайкла; сладкие напевы Cliff Adams Singers (их альбом Sing Something Simple по охвату аудитории ничуть не уступал альбому «Битлз»). А еще были песни хора мальчиков из школы Харроу.

Примечательно, что шоу довольно сильно напоминало знаменитое Королевское эстрадное представление. Трудно представить другого политика, которого удостоили бы чести собственного шоу по случаю его дня рождения с последующей продажей во все страны мира. Только, в отличие от Королевского командования (как еще называют это представление), все происходило не в театре, а в звукоизолированных студиях телецентра BBC в Уайт-Сити. Черчилль был очень стар и совсем немощен, он смотрел шоу в своем доме в Кенсингтоне.

В тот день он мельком появился на публике в честь своего девяностолетия: стоял за французским окном, его поддерживала Клементина. Гарольд Уилсон — новый премьер-министр от Лейбористской партии — сообщил прессе, что недавно беседовал с сэром Уинстоном. Один из репортеров спросил, обсуждали ли они современную политику. «Нет, — ответил Уилсон, — мы говорили о событиях сорокалетней давности».

Странный ответ: они что, обсуждали Всеобщую стачку? Как бы там ни было, тот немного призрачный образ за французским окном стал последним образом сэра Уинстона Черчилля, который видел остальной мир.

[154]

В эпоху, когда средняя продолжительность жизни и женщин и мужчин едва дотягивала до семидесяти лет, девяностолетний юбилей Черчилля можно считать своего рода достижением. Но занавес его жизни опускался. В январе 1965 года доктор Моран прописал Черчиллю постельный режим: он был прикован к постели в гостиной своего лондонского дома на Гайд-парк Гейт, на невероятно величественной улице, в основном из высоких особняков с лепными фасадами (дом Черчилля из красного кирпича). Слухи о его слабом здоровье дошли до прессы, и теперь Моран выпускал ежедневные бюллетени. В них общественность извещали в основном о том, что Черчилль большую часть времени спит. Но по мере выхода все новых однообразных бюллетеней неподалеку, у ограды Кенсингтонского сада, начали собираться небольшие группы людей. Народ уже начинал скорбеть по поводу неизбежной кончины своего лидера.

Черчилль — хоть никогда и не отказывался от своих невнятных идей о религии — признался доктору Морану, что совсем не представляет себе рай и вместо этого видит лишь какое-то огромное пространство, обтянутое «черным бархатом», и он там спит. Моран вызвал также коллегу-невролога Рассела Брэйна, который наблюдал за последними часами жизни Черчилля. Его в преддверии кончины вереницей ежедневно навещали дети и другие родные.

«Чарльз Моран позвонил и сказал, что Уинстон плох, и попросил меня приехать осмотреть его», — напишет Брэйн позже в кратких мемуарах. На дворе было 11 января 1965 года.

Этому несчастью не было суждено тянуться долго. Двадцать четвертого января Уинстон Черчилль скончался.

Как известно, на пороге смерти страхи и сильных мира сего, и обычных и смиренных резко сходятся в одной точке и становятся одинаковыми. Но в случае с Черчиллем в те последние темные часы присутствовал некий намек на утешение. Этот человек никогда не был одинок, он был любим. Несмотря на все печали, которые в последние дни тяготили его старое сердце, он был окружен заботой и теплом.

«Около 8 часов утра умер мой дед, — написала позже Селия Сэндис. — Я была у его постели со своими тетями Сарой и Мэри, дядей Рэндольфом и его сыном Уинстоном. За десять дней до того, как он перенес серьезный инсульт… мы навещали его каждый день. И находили его мирно спящим со своим верным рыжим котом под боком… По мере его старения становилось видно, что он устал от жизни и очень-очень слаб. Порой он оживлялся, но большую часть времени сидел молча, глядя на огонь и попыхивая сигарой».

Мать Селии Сэндис, Диана Черчилль, трагически скончалась чуть больше года назад. Можно было предположить, что Черчилль, глядя тогда на огонь, думал о ней, а также о своей двухлетней дочери Мэриголд, тоже умершей много лет назад. Даже среди густого тумана недугов и старости отцовское горе, должно быть, оставалось по-прежнему острым, как лезвие бритвы. Поводов для самобичевания у него не было, но простая, страшная, горькая печаль из-за того, что ему пришлось хоронить своих детей, очевидно, преследовала его до конца.

Он знал, что стоит на пороге смерти. Знал он и о том, что его похороны, как чиновника государственного уровня, уже скрупулезно спланированы — хоть сам и отказался принимать в этом активное участие (что, кстати, для него весьма нехарактерно). Частично это объяснялось тем, что организаторы постоянно консультировались с ее величеством королевой. Вполне можно представить (до того момента, как ему потребовался круглосуточный присмотр медсестры), что, глядя на пламя, Черчилль анализировал и оценивал — как истинный историк — свою позицию и ее влияние на ход событий. В последние годы он не раз высказывал помощникам предположение, что мог бы сделать больше, чем сделал; что его огромный опыт еще очень пригодился бы в современном нестабильном мире. Можно представить, как он, глядя на огонь, думает не только об ужасах Второй мировой войны, но и о кровавом конфликте Первой мировой войны, ей предшествовавшей. А может, он вспоминал Судан и Индию и даже еще более давние времена, когда человек еще мог переломить ход битвы?

И вот он здесь, сидит у огня со своей сигарой, в компании ласкового рыжего кота. Что ж, бывают местечки и похуже. Любопытный факт: Черчилль всегда говорил жене, что умрет в тот самый день, в который скончался его отец: 24 января. Так и случилось.

Известие о его смерти вызвало такую реакцию широкой публики, будто она каким-то непостижимым образом знала его лично или по крайней мере имела с ним сильнейшую эмоциональную связь. Люди и правда чувствовали, будто были знакомы с ним. Эту реакцию на печальную весть задала сама ее величество королева Елизавета II, послание которой было адресовано леди Черчилль: «Известие о кончине сэра Уинстона повергло меня и моего супруга в невыразимую скорбь, — писала она. — Мы выражаем глубочайшие соболезнования Вам и Вашей семье. Весь мир стал беднее с утратой его многогранного гения. Сохранение этой страны и братских наций Содружества перед лицом величайшей из всех угрожавших им опасностей станет вечным памятником его лидерству, дальновидности и неукротимому мужеству».

Дань уважения от ведущих политиков была не менее трогательной. «Именно сэр Уинстон, прежде всего он, с его страстной ненавистью ко злу, сплотил нацию в борьбе против тирании, — сказал сэр Александр Дуглас-Хьюм, бывший премьер-министр и лидер Консервативной партии, — и именно он своей силой воли и мужеством изменил баланс войны с поражения на победу».

Премьер-министр Великобритании Гарольд Уилсон отметил значимость Черчилля еще проницательнее и тоньше, назвав его ориентиром для нации и всего мира. «Сэра Уинстона будут оплакивать во всем мире, все, кто ему так многим обязан. Он наконец упокоился после жизни, в которой творил историю, и люди будут помнить эту историю до тех пор, пока они ее учат».

Были и другие сильные слова от старых коллег и товарищей из разных уголков мира. Бывший президент США Гарри Трумэн воспел «бесстрашный дух» Черчилля в «победе над силами зла и тьмы», добавив с великой скорбью: «Он был мне очень хорошим другом». Во Франции президент де Голль, который так много и резко спорил с Черчиллем на протяжении всей войны, заявил, что «все в моей стране, как и я сам, убеждены, что сэр Уинстон… чрезвычайно мощно способствовал спасению французского народа и свободе всего мира. В той великой драме он был самым великим». Генерал отправил отдельное, более эмоциональное личное послание леди Черчилль. «Я вижу в его уходе гибель великого человека, моего товарища по войне и моего друга», — написал он ей.

Сначала «великий человек» будет лежать в Вестминстер-холле, чтобы народ мог подойти к катафалку и отдать ему дань уважения. Как мы видели недавно, когда скончалась ее величество королева Елизавета II, в этом суровом многовековом помещении, посередине которого на помосте в окружении свечей возвышается гроб, царит некая мощная стихия. Это был также один из тех редких исторических моментов, когда — вдали от шума и драмы газет, телевидения, радио и массовых развлечений — раскрывается другая сторона народа.

На протяжении двадцати лет, прошедших после войны, большинство из тех, кто на ней воевал — по всему миру, — очень мало говорили о своем возвращении. Они пытались похоронить свою травму и горе ради покоя и счастья родных. Они не говорили дома о войне. Но в дни, подобные этому, нация, поставившая свои воспоминания на паузу, словно получает шанс на более яркую форму выражения скорби.

В среду, 27 января, после того как премьер-министр и другие высокопоставленные политики отдали дань усопшему, к очереди в Вестминстер-холле присоединились группы бывших солдат. «Искалеченные войной (так в оригинале. — С. М.) в медалях пришли сегодня в Вестминстер-холл, — сообщает газета Coventry Evening Telegraph. — Это была трогательная сцена: некоторых людей в инвалидных колясках везли их друзья. Другие инвалиды шли мимо катафалка под черной драпировкой на костылях или с тростью. Какой-то слепой прошел через зал, держась за плечо друга».

Три дня, пока тело Черчилля лежало в Вестминстер-холле, зал был открыт день и ночь. «В начале пятого, — говорилось в еще одном репортаже, — среди новой публики в очереди в зал начали появляться женщины, направлявшиеся на работу». На дворе стоял 1965 год, это был «свингующий, веселящийся» Лондон, но подавляющее большинство жителей этого огромного «заводного» города по-прежнему жили так же, как сто лет назад. «Они заходили небольшими группками в своих цветных платочках — в кои-то веки прервав свой веселый утренний щебет, — чтобы пройти мимо катафалка». Похоже, Черчилль своей смертью сумел стереть былую классовую вражду.

«Это было похоже на театральные декорации», — вспоминал впоследствии известный актер и режиссер Колин Фревин, которого мальчишкой водили к гробу Черчилля. Очередь из желавших попасть внутрь Вестминстер-холла тянулась аж до южного берега Темзы. Было «темно, холодно и очень торжественно — потрясающий опыт для маленького ребенка». За три дня попрощаться с Черчиллем пришло около 320 тысяч человек.

В день похорон январский холод усилился. В 9:45 утра в субботу, 30 января, железные колокола Биг-Бена вибрировали в замерзшем, наполненном белым туманом воздухе. В Гайд-парке дали салют из девяноста орудий. Гроб Черчилля, поставленный на лафет и задрапированный государственным флагом Соединенного Королевства, вывезли солдаты 2-го батальона Гренадерского гвардейского полка. Перед лафетом шагали 98 военных моряков. Процессия двинулась по улицам на восток, ее замыкали еще сорок военных моряков. Ритм их марша поддерживался барабанщиком Королевского флота. За матросами следовали сын Черчилля Рэндольф, его внук Уинстон и другие члены клана Черчиллей мужского пола. Вдова, дочери и внучки ехали в конных экипажах.

Час спустя процессия поднялась на холм Ладгейт-Хилл, к собору Святого Павла, где гроб ждали носильщики. Среди них были и почетные, которые несли переднюю часть гроба, в том числе Энтони Иден, Гарольд Макмиллан и — что весьма необычно, учитывая его почтенный возраст (82 года), — бывший премьер-министр Клемент Эттли (на тот момент уже граф Эттли, член палаты лордов).

В случае Эттли его связь с усопшим простиралась на десятилетия назад: он был среди тех, кто участвовал в Галлиполийской кампании 1915 года, и, в отличие от многих, никогда не обвинял Черчилля в ее провале. Черчилль рука об руку с Эттли трудился в годы войны с Гитлером. Через залив их политических убеждений всегда тянулся мост из вспышек искренней симпатии и привязанности. На ступеньках церкви пожилой Эттли вдруг споткнулся, грозя нарушить равновесие гроба. Два солдата тут же подскочили к нему, удержали гроб и восстановили равновесие. Но Эттли все равно настоял на выполнении этой почетной обязанности — как последнего жеста уважения и дружбы с усопшим.

«С того места, где мы стояли, — писал потом бывший офицер морской пехоты Великобритании Майкл Кернан, наблюдавший за происходящим снаружи собора, — я видел аргайлских и сатерлендских горцев[155] и не мог думать ни о чем, кроме того, как же они, должно быть, замерзли в своих килтах. Ведь это был самый холодный день за всю мою жизнь. Стужа продирала даже меня, в моем теплом мундире, длинных брюках и шинели».

Многие отмечали, что Черчиллю очень понравился бы выбор звучавших на его похоронах гимнов: все они были из его любимых, например «Тот, кто доблестен» и «Господь нам щит из рода в род». Отмечалось также, что королева в тот день нарушила протокол. Во всех других обстоятельствах монарх прибывает на похороны последним, у него высший приоритет. В этом же случае королева появилась одной из первых. Кроме того, она и другие члены королевской семьи ехали не первыми, как того требует королевский протокол. Процессию возглавили леди Черчилль и другие близкие родственники усопшего, а королева следовала за ними.

Гроб вынесли из собора, и гвардейцы-гренадеры пронесли его по закопченным улицам города, вниз по Тауэрскому холму и вдоль реки Темзы (по словам самого Черчилля, «серебряной нитью пронизывающей всю историю Британии») до места, где ждало судно «М. В. Хавенгор». Военные моряки погрузили гроб на борт, и, когда он отправился в свое последнее плавание по Темзе, в месте, которое тогда называлось Лондонским пулом (примерно там, где сейчас находится галерея «Хэйз»), рабочие доков салютовали ему стрелками башенных кранов — последний момент не планировался, это произошло спонтанно. Несколько лет спустя появлялись заявления, что докеров, которые обычно работали по субботам только до обеда, подкупили (предположительно, чиновники из администрации лондонского порта), чтобы те пришли на работу. Однако многие из рабочих упорно настаивали, что с их стороны это был добровольный жест и дань уважения.

Пока «М. В. Хавенгор» медленно шел вверх по течению по грязным ледяным водам Темзы, небо над ним взревело от пролета шестнадцати истребителей Королевских военно-воздушных сил Великобритании «Электрик лайтнинг» — серебристых, коротких, похожих на дротики. Это был единственный футуристический элемент дня, в остальном насыщенного визуальными символами вековых традиций. Гроб выгрузили на берегу Фестивального причала, недалеко от Королевского фестивального зала, и оттуда отвезли на станцию «Ватерлоо», где ждал специально заказанный поезд. Тут мы снова видим один из любопытных символов смены эпох. Паровой локомотив, который должен был доставить гроб Черчилля к месту захоронения, был времен битвы за Британию. Таким его видел Чарльз Диккенс — да и молодой Черчилль. Аналогичный паровоз когда-то вез молодого Черчилля в Кэмберли, обратно в казармы в Сандхерсте. Но к моменту похорон многие поезда уже тянули тепловозы, активно обсуждалась электрификация железных дорог. В 1965 году паровые двигатели постепенно вытеснялись, а к 1968 году их не останется совсем. К 1970-м они будут восприниматься как причудливый антиквариат. Тот локомотив направился к железнодорожной станции «Ханборо» в Оксфордшире.

Оттуда Черчилля понесли на кладбище церкви Святого Мартина в Блейдоне, всего в нескольких минутах ходьбы от Бленхеймского дворца, его места рождения и места упокоения нескольких поколений Спенсеров-Черчиллей. Церковь сама по себе очень красива: котсуолдский камень, из которого она построена, светится на закате, словно янтарь.

Последним штрихом нонконформизма можно считать надгробие на могиле Черчилля — плоский, прямоугольный, серый портлендский камень, современный, но обтесанный с учетом древних традиций. Черчиллю, как подобало лидеру его статуса, было гарантировано последнее пристанище среди королей в Вестминстерском аббатстве, однако сам он был полон решимости после смерти вернуться в лоно своей семьи в Оксфордшире. Двенадцать лет спустя, в 1977 году, его вдова Клементина последовала за ним в самое дальнее для каждого смертного путешествие. Ее похоронили рядом с мужем. Их могила по сей день остается местом паломничества, родственники заботливо за ней ухаживают.

Стоит отметить, что траур по Уинстону Черчиллю нельзя назвать всеобщим: всего через семьдесят два часа после его смерти Ивлин Во написал своей подруге Энн Флеминг, супруге создателя агента 007 Яна Флеминга: «Он не был человеком, которого я когда-либо уважал. Всегда неправ, всегда окружен жуликами, самый неудачливый отец — просто “радиоперсонаж”, переживший свой пик. Как же — “сплотил нацию”! Я был солдатом в 1940 году. Как же мы презирали его речи!»

Однако Во, делая подобные заявления, упускает суть (и, кстати, ведет себя как сноб, предполагая, что он один достаточно умен, чтобы не попасться на удочку обаяния Черчилля). Никто никогда не считал Черчилля идеальным. Даже самые преданные из его избирателей в Вудфорде вовсе не воспринимали его как образец самоотверженности и бескорыстия. Но во времена, когда Британию накрыло грозовыми тучами, эти люди — да и, по правде сказать, вся нация — искали другое.

Черчиллем восхищались и его любили потому, что он воодушевлял. Он направил свою необыкновенную энергию и свой удивительный ораторский талант на нужную цель, словно электризующую остальных молнию. Большинство людей тогда нуждались вовсе не в образце морали и великодушия, а в уверенности в победе. Этот человек обладал поистине сверхъестественной способностью передавать окружающим что-то вроде оптимистичной силы (даже когда сам переживал кризис неуверенности в себе).

Доказательства того, что Во оценивал своего великого соплеменника неправильно, мы находим на протяжении всей жизни Черчилля. Его могли любить и презирать, но люди, с которыми он встречался на своем пути, — каждый из них, — видели его суть, которую он никогда не старался замаскировать.

Впрочем, Во можно простить (ведь он был слишком близок к тем событиям) за то, что он не понял: Черчилль-историк к моменту своей смерти уже вошел в саму историю, и отнюдь не только благодаря пяти увесистым томам своих мемуаров и исследований Второй мировой войны. Когда в 1953 году Черчиллю сообщили, что ему присудили Нобелевскую премию, он был вне себя от счастья — но лишь до тех пор, пока ему не сказали, что это премия в области литературы. Он-то мечтал о Нобелевской премии мира, поскольку именно так видел себя: человеком, который добился мира, а не тем, который воевал, пусть и весьма успешно.

На закате жизни Черчилль не переставал думать о том, что мог бы стать посредником и помочь политикам достичь взаимопонимания между Западом и Востоком. Ивлин Во, услышав подобное, конечно же, презрительно фыркнул бы. Но образ Черчилля в истории никогда не будет ограничиваться исключительно военным аспектом. Тут совсем другие глубина и масштаб. Как бы там ни было, Дин Ачесон очень точно подытожил то, чему было суждено стать главным объектом интереса историков: странную харизматическую мощь лидерства Уинстона Черчилля.

Безусловно, с точки зрения истории верить в наши дни в теорию «великого человека» — в то, что личность с помощью своей чисто гипнотической силы способна изменить будущее, — чрезвычайно старомодно, если не сказать реакционно. В попытке проанализировать и объяснить прошлое историки исследуют огромное количество других факторов: экономические, социальные, географические и т. д. История в этом смысле сродни метеорологии: есть тысячи различных факторов, событий и точек давления, которые необходимо взвесить и принять во внимание при рассмотрении столь сложных явлений, как военный конфликт, особенно масштаба Второй мировой войны. В этом смысле Черчилль, безусловно, должен занимать свое место — и он действительно его занимает — в исследованиях исчезновения империй, современной индустриализации и экономической нестабильности, национализма и глобальной торговли. Но эта бесконечно энергичная — даже эксцентричная — персона всегда, в силу какой-то странной иллюзии, выходит далеко за рамки этих тем и вопросов. Так не должно быть, но это так. Даже в наши дни, когда вопиющий расизм Черчилля громко и единодушно осуждается, в таких речах присутствует некоторая нотка исключительности. Ведь многие из его коллег по обе стороны палаты представителей придерживались на этот счет не менее отвратительных взглядов, но только Черчилль признан однозначно виновным.

Учитывая это, всеобщий интерес к нему никак нельзя описать как «поклонение герою». Можно испытывать к нему отвращение или — столь же часто — насмехаться над ним, но это личность, которая, кажется, всегда приглашает к дальнейшему анализу и даже требует его. Его можно сравнить с персонажами из произведений Шекспира: он также одновременно красочно присутствует и при этом всегда как-то неуловим. Иногда он Генрих V; в других случаях — сэр Тоби Белч из «Двенадцатой ночи». Но, в отличие от Яго, заявлявшего: «Нет, я не тот, каким кажусь!» — Уинстон Черчилль всегда был тем, кем казался.

Лучше всего эту мысль выразила одна из его последних секретарей Джейн Портал (позже леди Уильямс из Элвела), которая описала его так: «В нем были тепло и юмор и не было ни малейшего притворства. Когда он злился, ты это знал. Когда ему было грустно, он плакал. Когда ему было весело, он смеялся, как дитя.

Иными словами, он всегда оставался самим собой».

Первым делом я хочу адресовать благодарность не человеку, а учреждению: Лондонской библиотеке, полки которой представляют собой источник безграничных чудес. На их исследования не хватило бы всей жизни.

Большое спасибо редактору издательства Viking Коннору Брауну, который сначала заставил этого зайца бежать, а потом еще и — благодаря своим острым суждениям и потрясающей изобретательности — гарантировал, что тот не сойдет с верного курса.

Огромная благодарность издательству за великолепных Дэниела Крю (издатель), Оливию Мид (реклама), Эмму Браун (заведующий редакцией), Энни Андервуд (производство), Джейн Делани (управление запасами) — и особое спасибо Кайле Дин (продажи). Благодарю также Джемму Уэйн — за ее редактирование, мудрое, точное, остроумное, просвещенное и элегантное. И как всегда, глубочайший поклон моему блестящему агенту Анне Пауэр, благодаря которой эта книга увидела свет.

Все книги по бизнесу и маркетингу:

mif.to/business

mif.to/marketing

Издана на русском языке: Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи. Комплект из 7-ми томов. М.: Академический проспект, 2023. Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

Бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года получила название «Блиц». Помимо Лондона бомбардировке подверглись и другие важные военные и промышленные центры Британии.

Томас Генри Сарджент (1894–1963), известный под сценическим псевдонимом Макс Миллер, считается величайшим британским комиком своего поколения. Был популярен благодаря своим ярким костюмам, злому обаянию и рискованным шуткам, часто приводившим к проблемам с цензорами.

В ноябре 1910 года в городе Тонипанди на юге Уэльса возник трудовой конфликт между шахтерами и владельцами шахт, вылившийся в стачки. После столкновений бастующих с местной полицией Черчилль, занимавший на тот момент пост министра внутренних дел, направил в Тонипанди войска.

Всеобщая стачка — всеобщая забастовка, произошедшая в Великобритании в 1926 году и длившаяся десять дней — с 4 по 13 мая; крупнейшая забастовка в истории британского рабочего движения, вызванная кризисом в угольной промышленности.

Аллюзия на фразу: «Во всей Европе гаснет свет, и при жизни мы не увидим, как он зажжется вновь» — министра иностранных дел Великобритании Эдварда Грея накануне вступления Великобритании в Первую мировую войну.

Asquith M. Margot Asquith’s Great War Diary 1914–16: The View from Downing Street / ed. by M. and E. Brock. Oxford University Press, 2014.

Одно из самых престижных военных училищ Великобритании.

Черчилль У. Мои ранние годы: 1874–1904. Москва: Колибри, 2011.

Фении (англ. Fenians) — ирландские революционеры-республиканцы второй половины XIX — начала XX веков, члены тайных организаций «Ирландского республиканского братства» (ИРБ), основанного в 1858 году (с центрами в США и Ирландии).

Эмери Л. Моя политическая жизнь. Москва: Издательство иностранной литературы, 1960.

«Мировой кризис» — многотомный исторический труд Уинстона Черчилля о Первой мировой войне. Тома были опубликованы в период с 1923 по 1931 годы.

Издана на русском языке: Черчилль У. Мои ранние годы: 1874–1904. М.: Колибри, 2011.

Hamilton I. Listening for the Drums. Faber, 1944.

«Сказание о старом мореходе» (англ. The Rime of the Ancient Mariner) — поэма английского поэта Сэмюэла Колриджа, написанная в 1797 году. Самая ранняя литературная обработка легенды о летучем голландце.

Пэлл-Мэлл (англ. Pall Mall) — центральная улица Сент-Джеймсского квартала в Вестминстере. В Викторианскую эпоху почти все главные клубы английских джентльменов проводили заседания в особняках на Пэлл-Мэлл.

Churchill’s correspondence; John Colville, The Churchillians. Weidenfeld and Nicolson, 1981.

Черчилль, Мои ранние годы.

Clynes J. R. The Rt. Hon. J. R. Clynes: Memoirs, 1869–1924. Hutchinson, 1937.

Radice L. Beatrice and Sidney Webb: Fabian Socialists. Macmillan, 1984.

Фабианство — социалистическое течение, возникшее в Великобритании в конце XIX–XX вв. Его приверженцы считали социализм неизбежным результатом экономического развития, отрицали революцию, выступали за эволюционный путь развития, против классовой борьбы. Фабианское общество было основано в 1884 году британской социалистически настроенной интеллигенцией.

Bonham Carter V. Lantern Slides: The Diaries and Letters of Violet Bonham Carter 1904–1914 / ed. by Mark Pottle. Weidenfeld and Nicolson, 1996.

The British Newspaper Archive; Эмери, Моя политическая жизнь.

Этот и другие романы Черчилля в деталях описаны в книге: Шелден М. Черчилль. Молодой титан. Москва: Эксмо, 2014 (которая, скорее всего, к немалому удивлению автора, была непристойно стерилизована Daily Mail).

Marsh E. A Number of People: A Book of Reminiscences. William Heinemann, 1939.

Георгианцы — группа английских поэтов 1910-х годов, сознававших общий кризис викторианского мировосприятия и эстетики и пытавшихся, наряду с другими поэтами — участниками «поэтической революции», раздвинуть эстетические рамки поэзии, трансформировать традиционные стихотворные формы.

In flagranti delicto (лат.) — юридический термин, означающий, что преступник был пойман во время совершения преступления с поличным.

Соня Пернелл трогательно пишет о ней в книге First Lady: The Life and Wars of Clementine Churchill (Aurum Press, 2016).

Bonham Carter, Lantern Slides.

Статьи из тогдашних популярных газет Reynold’s, News и Daily Mirror.

Беспорядки в Лланелли 1911 года были серией событий, вызванных Национальной железнодорожной забастовкой. Массовое пикетирование на железнодорожной станции Лланелли было жестоко подавлено полицией, два забастовщика были застрелены солдатами Вустерширского полка. Последовали беспорядки, в результате которых погибли еще четыре человека.

Seymour M. Ottoline Morrell: A Life on the Grand Scale. Hodder and Stoughton, 1992.

Maugham W. S. The Partial View: Containing ‘The Summing Up’ and ‘A Writer’s Notebook’. Heinemann, 1954.

Asquith, Margot Asquith’s Great War Diary 1914–16.

Asquith, Margot Asquith’s Great War Diary 1914–16.

Уэллс Г. Опыт автобиографии. Открытия и заключения одного вполне заурядного ума (начиная с 1866 года). Москва: Ладомир, 2007.

Jones N. Rupert Brooke: Life, Death and Myth. Richard Cohen, 1999.

Перевод Е. В. Лукина. Цит. по: Книга павших. Поэты Первой мировой войны [Текст]: антология мировой поэзии / Е. В. Лукин [сост., предисл., пер., коммент.]. — Санкт-Петербург: Фонд «Спас», 2014.

Троил — в греческой мифологии троянский царевич, сын Приама и Гекубы, убитый на троянской равнине Ахиллом.

Зигфрид (Сигурд) — один из важнейших героев германо-скандинавской мифологии и эпоса, герой «Песни о Нибелунгах».

Asquith, Margot Asquith’s Great War Diary 1914–16.

Harding J. Ivor Novello. Welsh Academic Press, 1997.

По информации британско-американской некоммерческой организации The International Churchill Society (ICS), действующей с 1968 года, нет никаких доказательств, подтверждающих правдивость этой байки.

Sheridan C. My Crowded Sanctuary. Methuen, 1945.

Эта безумная печаль отлично передана в книге Speaking for Themselves: The Personal Letters of Winston and Clementine Churchill / ed. by M. Soames. Black Swan, 1999.

Lutyens M. Edwin Lutyens by His Daughter Mary Lutyens. John Murray, 1980.

Официальный национальный военный мемориал Соединенного Королевства.

«Продюсеры» (англ. The Producers) — американский комедийный кинофильм 1968 года, известный также под названием «Весна для Гитлера», режиссерский дебют Мела Брукса. В 1969 году за эту ленту Мел Брукс получил премию «Оскар» за лучший сценарий.

Lawrence T. E. The Letters of T. E. Lawrence / ed. by D. Garnett. Jonathan Cape, 1938.

Издана на русском языке: Лоуренс Т. Семь столпов мудрости. М.: Родина, 2022.

The British Newspaper Archive.

Cartland B. We Danced All Night. Hutchinson, 1970.

Направление авангардистского искусства начала XX столетия в Англии. Прим. пер.

Персонаж одноименной книги Фрэнсис Бёрнетт. Прим. пер.

Skidelsky R. John Maynard Keynes: A Biography, Volume 2. Macmillan, 1992.

The British Newspaper Archive.

Martin K. Father Figures. Penguin, 1969.

Черчилль У. Вторая мировая война. Том I. Надвигающаяся буря. М.: Principum, 2023.

John Charles Walsham Reith, The Reith Diaries / ed. by Charles Stuart. Collins, 1975.

Lilly M. Sickert: The Painter and His Circle. Elek, 1971.

Lee J. This Great Journey: A Volume of Autobiography 1904–45. MacGibbon and Kee, 1963; My Life with Nye. Jonathan Cape, 1980.

Garrett G. The American Omen. E. P. Dutton & Company, 1928.

Robert McCrum, Wodehouse: A Life (Viking, 2004).

Чаплин Ч. Моя удивительная жизнь. Автобиография Чарли Чаплина. Москва: Бомбора, 2020.

«Золотая лихорадка» (англ. The Gold Rush) — приключенческая трагикомедия режиссера Чарльза Чаплина, вышедшая на экраны 26 июня 1925 года. Один из его самых известных фильмов и одна из величайших немых комедий в истории.

Doyle A. Poor, Dear Brendan: The Quest for Brendan Bracken. Hutchinson, 1974.

Центр содержания под стражей несовершеннолетних. Прим. пер.

Во И. Возвращение в Брайдсхед. М.: АСТ, 2009.

«Дикие годы Черчилля; каким я его знал», лекция, прочитанная доктором Морисом Эшли 19 августа 1989 года. Proceedings of the International Churchill Societies.

Черчилль У. Мальборо, его жизнь и время. В 4 т. On-island.net, 2014–2019.

Fort A. Prof: The Life of Frederick Lindemann. Jonathan Cape, 2003.

Churchill W. The Gathering Storm. Cassell and Company, 1948.

Churchill W. The Gathering Storm. Cassell and Company, 1948.

Robinson A. Einstein on the Run. Yale University Press, 2019.

Drazin C. Korda: Britain’s Only Movie Mogul. Sidgwick and Jackson, 2002.

Глухие годы (англ. wilderness years) — идиоматическое выражение, обозначающее период, когда известный политик уходит из власти, теряет свои позиции и больше не появляется в СМИ.

The British Newspaper Archive.

The Autobiography of Vic Oliver. George G. Harrap, 1954.

Popsy (англ.) — куколка, милашка.

Ziegler P. King Edward VIII: The Official Biography. Collins, 1990.

Это письмо воспроизводится целиком в книге Churchill, The Gathering Storm.

Майский И. Дневник дипломата. Лондон. 1934–1943. Москва: Наука, 2009; Churchill, The Gathering Storm.

The Bow Room — небольшая комната в Букингемском дворце, мало известная широкой публике. Комната названа так из-за окна в форме дуги вдоль одной стороны комнаты, выходящего в сад. Комната часто используется во время государственных визитов, королева Елизавета II обедала там с высокопоставленными гостями.

Около 34 га.

Macmillan H. The Blast of War, 1939–45. Macmillan, 1967.

Thomas D. A. Churchill: The Member for Woodford. Frank Cass, 1995.

Coward N. Future Indefinite. Heinemann, 1954.

Английское слово intelligence переводится и как «интеллект», и как «разведка». Прим. пер.

Oliver, Mr Showbusiness.

Например: Fenby J. The General: Charles de Gaulle and the France He Saved. Simon and Schuster, 2010.

Монтгомери Б. Мемуары фельдмаршала. Москва: Вагриус, 2006.

Например: Jones R. V. Most Secret War. Hamish Hamilton, 1978.

Lockhart J. G. Cosmo Gordon Lang. Hodder and Stoughton, 1949.

Битва за Британию (англ. Battle of Britain) — авиационное сражение Второй мировой войны, продолжавшееся с 10 июля по 30 октября 1940 года. Термин «Битва за Британию» впервые использовал Уинстон Черчилль, назвав так попытку нацистской Германии завоевать господство в воздухе над югом Англии и подорвать боевой дух британского народа.

Майский, Дневник дипломата.

Vickers H. Vivien Leigh. Hamish Hamilton, 1988.

Reith, The Reith Diaries.

Vickers H. Cecil Beaton: The Authorised Biography. Weidenfeld and Nicolson, 1985.

Cooper D. Darling Monster: The Letters of Lady Diana Cooper to Her Son John Julius Norwich / ed. by Viscount John Julius Norwich. Chatto and Windus, 2013.

Sykes C. Nancy: The Life of Lady Astor. Collins, 1972.

Например: Morgan T. FDR: A Biography. Simon and Schuster, 1985.

Welchman G. The Hut Six Story: Breaking the Enigma Codes. Allen Lane, 1982.

The British Newspaper Archive.

Ambler E. Here Lies: An Autobiography. Weidenfeldand Nicolson, 1985.

Изданы на русском языке: Эмблер Э. Непредвиденная опасность. Маска Димитриоса. СПб.: Астрель, 2013; Эмблер Э. Путешествие внутрь страха. Гнев. М.: АСТ, 2013.

Chuter-Ede J. Labour and the Wartime Coalition: From the Diary of James Chuter-Ede, 1941–1945 / ed. by K. Jeffreys. The Historians’ Press, 1987.

Brendon P. Ike: The Life and Times of Dwight D. Eisenhower. Secker and Warburg, 1987.

Например: Gillies D. Radical Diplomat: The Life of Archibald Clark Kerr, Lord Inverchapel, 1882–1951. I. B. Tauris, 1999.

Hyde H. M. Baldwin: The Unexpected Prime Minister. Hart-Davis MacGibbon, 1973.

Полная биография приводится здесь: Culver J. American Dreamer: The Life and Times of Henry Wallace. W. W. Norton, 2000.

Pathé News.

Cooper, Darling Monster.

Перевод К. Д. Бальмонта, 1921 г.

На свежем воздухе (фр.).

Пирожные (фр.).

Антракт (фр.).

В феодальной Англии йоменами называли свободных мелких землевладельцев, самостоятельно занимавшихся обработкой земли; позже — всех крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство.

Около 129 км.

Цитаделями.

Мур Р. Нильс Бор — человек и ученый. Москва: Мир, 1969.

Field Marshal Lord Alanbrooke, War Diaries 1939–45 / ed. by A. Danchev and D. Todman. Weidenfeld and Nicolson, 2001.

The British Newspaper Archive.

Винни — сокращенное имя Уинстон, детское домашнее прозвище Черчилля.

The Manchester Guardian.

Например: Ferrell R. Harry S. Truman: A Life. University of Missouri, 1994.

The British Newspaper Archive.

Ferrell, Harry S. Truman.

Например: Acheson D. Present at the Creation: My Years in the State Department. Hamish Hamilton, 1970.

Перевод И. Зайнетдинова. Цитируется по: URL: https://polit.ru/articles/arkhiv-proektov/uinston-cherchill-muskuly-mira-2006-03-03/.

Acheson D. Present at the Creation: My Years in the State Department. W. W. Norton & Company, 1987.

Например: Scott B. Churchill at the Gallop: Winston’s Life in the Saddle. Racing Post Books, 2017.

Wardell M. Churchill’s Dagger: A Memoir of Capponcina // The Atlantic Advocate, 1965.

Lee, My Life with Nye; Wilson H. A Prime Minister on Prime Ministers. Weidenfeld and Nicolson, 1977.

Wilson H. A Prime Minister on Prime Ministers. Weidenfeld & Nicolson, 1977.

Для конфиденциальных документов.

L. Gourlay (ed.). The Beaverbrook I Knew. Quartet Books, 1980.

Улица в Риме.

Olivier L. Confessions of an Actor. Weidenfeld and Nicolson, 1982; BBC archives; the British Newspaper Archive.

Туалет.

The British Newspaper Archive.

The British Newspaper Archive.

Этот отчет Брэйна был опубликован его сыном Майклом в Medical History, vol. 44 (2000) под названием Encounters with Winston Churchill.

Номинативный детерминизм — идея о том, что люди склонны выбирать профессии, которые созвучны их именам, или их имя как-то отражает их характер и черты личности. Brain в переводе с английского — «мозг».

Принц Чарльз в выступлении на мероприятии BAFTA 2013 года, на котором показали восстановленную пленку с фильмом; Кристофер Лонг, из ряда статей, написанных для Finest Hour: Journal of the Churchill Centre and Societies.

Документы взяты из репортажей в национальной прессе за 2005 год.

Braddock J., Bamber Braddock B. The Braddocks. Macdonald, 1963.

Например: Colville, The Churchillians; the British Newspaper Archive.

Pathé News; the British Newspaper Archive; Chartwell, National Trust.

Чаплин, Моя удивительная жизнь.

The British Newspaper Archive.

The British Newspaper Archive.

The British Newspaper Archive.

The British Film Institute; the British Newspaper Archive; BBC archives.

Brain, Encounters with Winston Churchill.

Аргайл-сатерлендский хайлендский полк (англ. Argyll and Sutherland Highlanders) — тактическое формирование Британской армии периода 1881–2006 гг. Полк был создан в 1881 году путем объединения 91-го пехотного полка (хайлендеры Аргайлшира) и 93-го пехотного полка (хайлендеры Сатерленда).