Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издано при содействии бюро «Литагенты существуют» и литературного агента Екатерины Тихоновой

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Ларионов

Дизайн обложки: Юрий Буга

В оформлении обложки использовано фото: Михаил Огнев / PhotoXPress.ru / Legion-Media

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. Овчинникова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

«Ровно полтора года», – понял Михаил, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж. Жители последней коммуналки в парадной расселялись под его напором, а также благодаря деньгам будущего владельца. Тот торговался на каждом шагу, хоть был богат и постоянно заявлял, что деньги не проблема. Вообще, фраза «деньги не проблема» означала, что клиент прижимистый и сложный, и Михаил ставил мысленную пометку.

На первой встрече Борис Иваныч расчувствовался и рассказал, что вырос в квартире этажом ниже и хочет на старости лет вернуться. Михаил не спрашивал, почему Борис Иваныч, который мог купить любую квартиру в Петербурге, возвращается в ветхий дом своего детства. Михаил никогда и никого не отговаривал, потому что и сам считал, что жить можно только в центре – у него была квартира на 3-й Советской в доме, собравшем пеструю компанию жильцов. Здесь были и столетние коммуналки, и выкупленные квартиры. Михаил любил старые дома и дворы-колодцы. Каждая потертая ступенька в его парадной кричала о богатой истории. Михаила не занимало величие империи, в которой строились дома. Ему был близок мир закрытых дворов-колодцев, кухонь, прихожих со старыми печами, черных лестниц, десятков потертых звонков, бородавками торчавших возле входных дверей. Он любовался потеками краски, отжившими свой век дверными колокольчиками, оттисками на кирпиче. Поэтому схожее душевное движение покупателей ему было близко и понятно, так что в агентстве недвижимости ему доверяли клиентов, романтизирующих старый, потертый, но незабытый мир. Таких же, как он сам.

Единственное, что позволил себе Михаил с Борисом Иванычем, – предложить ему другую, менее проблемную коммуналку с точки зрения количества и состава участников. Было несколько вариантов здесь же, в Песках. Но клиенту все было не то – вход со двора, скудное освещение или ремонт, уничтоживший лепнину и печки. Один дом оказался недостаточно старым. Он так и сказал: «Дому всего сто лет». Ясно было, что новую квартиру клиент переделает, перекроит, но сделает это правильно, с уважением. Михаил любил эту черту. В конце концов Борис Иваныч позвонил Михаилу сам, без посредника в лице агента, и попросил заняться расселением коммуналки в его родной парадной. Говорил, что чувствует тепло, что его тянет в родное место и все такое. Тогда-то и прозвучала фраза о деньгах, которые не будут проблемой, а еще обещание дополнительного гонорара, если расселение совершится в терпимые сроки. Они не оговаривали, какой именно срок будет терпимым, но договорились о пятистах тысячах на руки после сделки.

Квартира на 5-й Советской, 34 изначально не шла под расселение. Клиентом агентства было только семейство из комнаты номер три – мать и двое подросших сыновей. Они продавали комнату, чтобы купить двушку в спальном районе. Борис Иваныч ухватился за эту возможность. Предполагалось, что он выкупит комнаты по очереди. Но агентство заслало владельцам Михаила – разговорчивого, в неидеально отглаженных рубашках. Он одевался просто, чтобы быть своим парнем всюду и со всеми. Он уговорил владельцев расселиться буквально за неделю. Причина была самой банальной: в коммуналке обитали два алкоголика, которые сидели у остальных жильцов в печенках.

Михаил с облегчением считал ступеньки. Хоть коммуналка и была ему симпатична, он тем не менее ждал завтрашнюю сделку: длинная очередь у нотариуса, где владельцы подпишут бумаги на продажу и на встречную покупку, потом вся дружная (на самом деле нет) толпа направится в банк, где проведет столь же утомительное время в ожидании закладки, получения и обмена деньгами. Конечно, ему придется вернуться в квартиру для сверки счетов, для получения ключей, но это не более чем приятные мелочи. Нотариус, банк – границы, означающие, что его работа закончена.

За полтора года он запомнил количество шагов от комнаты до комнаты; до первой печки, обклеенной газетами пятидесятых; до второй печки, залитой масляной краской; до промежуточной комнаты, где живет программист; и от нее – до кухни. На кухне проводились общие сборы. Ему даже выделили уголок между печкой и плитой Алкоголика Первого. Михаил вычистил свое рабочее место и принес пару картонных коробок, в которых хранились документы. Не самые важные – справки, выписки и столетние, поеденные тараканами поэтажные планы.

Десять владельцев – не баран чихнул. Общий сбор в коммуналке отнимал силы и нервы. Сначала неделю согласовывалось удобное всем время, когда все были свободны от работы, дежурств, отпусков, развозов детей по кружкам и прочих хлопот. Но потом у кого-нибудь случался форс-мажор. И они писали и сообщали, что задерживаются, преподносили важно «задерживаюсь», словно опаздывала не меньше чем королевская особа. Больше всего проблем доставляли алкоголики, которых Михаил называл про себя Алкоголик Первый и Алкоголик Второй, согласно расположению их комнат. Комната Первого находилась ближе к входу, а Второго, соответственно, дальше. Они были примерно одного возраста, спившиеся и обросшие, звали их Романом Петровичем и Иваном Вадимовичем. Впрочем, Алкоголик Первый еще как-то держался, а Второй опустился окончательно. На глазах Михаила его комната превратилась в свалку, а самого Ивана Вадимовича он пару раз заставал спящим на подоконнике пролетом ниже. Спьяну он не мог открыть дверь ключом самостоятельно, а другие жильцы отказывались его пускать. Михаил будил его и помогал дойти до комнаты. В любое время года и суток Иван Вадимыч носил потертую кожаную косуху с вышитой на спине красной розой. Косуха все меняла. В ней Иван Вадимыч был не просто алкашом, но человеком с таинственным и сложным прошлым, не выстоявшим под напором судьбы. И это Михаилу нравилось. В темных переплетениях коридоров, комнат, кухонь с ванными за занавеской жили самые необычные, самые странные люди.

«Ровно полтора года, черт возьми», – подумал Михаил. Своеобразный рекорд в карьере. Есть, конечно, коммуналки, которые расселяются годами. Квартиры с несговорчивыми бабками, которых скорее вынесешь ногами вперед, чем уговоришь продать жилье. Но у Михаила все получалось быстрее, ловчее. С ним коммунальные жильцы были сговорчивее, цену не заламывали, заоблачных требований к встречке не предъявляли. Была и вторая причина, помимо любви к старым домам, по которой ему поручали расселения, – невероятное умение расположить людей к себе. Вместе с ним шли дар убеждения, внимательность, способность запоминать разговоры, каждую мелочь биографии – свадьбы, разводы, количество детей, профессию и прежние места работы. Какое-то время Михаил подозревал в себе черты излишнего конформизма, но потом подозрение само собой забылось, и он стал думать о себе как о гиперобщительном человеке, «своем парне», который помогает людям.

Одна старушка, та, что была не в себе, доставила хлопот. Переехать в однушку на Парнасе она была не против, но периодически на нее накатывало, и она меняла мнение, посылала Михаила подальше, а от приезжавшей ему на подмогу дочери запиралась в комнате. Недееспособной она не была, объясняла дочка. Обычные, знакомые ей с детства выкрутасы, усугубившиеся с возрастом.

Алкоголик Второй, Иван Вадимыч, тоже помотал нервы. Пару месяцев назад позвонил и стал говорить, что передумал, что комнату не продаст, потому что в ней родился, в ней и умрет. Пришлось напомнить ему биографию – в комнату он заселился в девяностом, когда из отдельной двухкомнатной квартиры его из-за пьянок выгнала жена. Алкоголик молчал, прифигев от подробностей собственной жизни, которые Михаил запомнил еще при первой встрече, и разговор на этом закончился. Однако в следующий месяц он попил изрядно Мишиной крови – требовал увеличить сумму выкупа то на миллион, то на два, то на пять, путался в количестве миллионов, просил подыскать ему другую встречку, дескать, найденная далеко от метро и так далее и тому подобное.

Причина такого поворота была неясна даже его собутыльнику.

– Долбанулся он, Михал Сергеич, да и все тут, – объяснил он.

Покупатель, поскрипев, согласился повысить цену на пятьсот тысяч. Через пять минут после того, как Михаил сообщил эту новость мятежному собственнику, взяв обещание никому не рассказывать, телефон агента оборвали другие владельцы с возмущенными требованиями увеличить и им сумму на пятьсот тысяч. С таким раскладом не согласился уже покупатель. Пришлось лично проходиться по собственникам, уговаривать, успокаивать. В очередной раз Михаил посетил и Ивана Вадимовича, принес дорогой водки и закуски. Они выпили, и Михаил снова уговаривал, пытался понять причину резкой смены настроения, но толком ничего не узнал. Однако через месяц все уладилось, как будто ничего не было – Иван Вадимович откатился на прежние условия, извинялся за задержку. Как узнал Михаил позже, от мятежа Алкоголика Второго отговорил Алкоголик Первый. За это Михаил презентовал ему бутылку виски. Все выдохнули и стали готовиться к сделке.

Сама по себе непростая история с десятью разными владельцами и десятью встречками осложнялась раздолбайством самих владельцев. Документы были в порядке у дисциплинированных единиц. Остальные бумаги готовились под тщательным присмотром самого Михаила. У кого-то, у обоих алкоголиков например, они были утеряны. Кто-то жил в комнате, доставшейся от родни, не заморачиваясь оформлением собственности.

Так, в спорах и в подготовке бумаг, прошло полтора года. Казалось, что вот-вот, за поворотом, все будет готово и квартира выйдет на сделку, но за поворотом оказывался следующий, потом еще и еще. Михаилу даже стало сниться, как он бродит по сумеречным пустым Пескам, ныряет в одну арку за другой, проходит по дворам-колодцам, заключенным в каменные мешки домов, выходит на узкие улицы – и так без конца. Во сне он шел то в квартиру на 5-й Советской, то к себе домой, но не находил пути. Он просыпался и недоумевал – ведь надо было перейти улицу и повернуть направо, почему он не сделал этого во сне, а потом засыпал и видел все тот же муторный сон.

Михаилу нравилась расселяемая квартира. Объект площадью 220 квадратных метров, двусторонний: окна на улицу и в колодец. Просторная прихожая, заваленная классическим коммунальным хламом, за который жильцы цеплялись, как за сокровища, – подборки советских журналов, связанные бечевкой, довоенные велосипеды, коньки, лыжи, старые чемоданы с обитыми железом углами. Вещи лежали на полу, выпирали с антресолей, прикрытые полуистлевшими шторками. Велосипед и лыжи покоились на крюках, вбитых в стену. Вперемежку с этим шли вешалки и тумбы, девять – на девять комнат, и уголок с вбитыми в стену гвоздями, куда Алкоголик Второй вешал одежду за отсутствием собственной вешалки. В квартире было принято разуваться сразу при входе, и это правило тоже было симпатичное – коридор, кухня и санузлы были условно чистыми. Когда Михаилу стало понятно, что вальс с этой квартирой придется танцевать долго, он принес свои тапочки, и они уютно ждали его справа от входа.

Комнаты располагались так: пять с одной стороны и четыре с другой, ванная, затем коридор поворачивал направо у круглой печки, сохранившейся еще с постройки дома, вел к еще одной комнате, туалету и приводил в огромную кухню. По двум стенам кухни шли плиты и шкафы жильцов, они полностью отражали возраст, социальное положение, пол и доход каждого. У стояка в ряд расположились раковины разной степени чистоты. Посередине находился общий стол, заставленный посудой. В углу жильцы поставили дополнительную ванну, прикрытую шторкой с дельфинами. Людей было много, и, чтобы не ждать очереди помыться, они скинулись на установку ванны в кухне. Мылись там по договоренности – до пяти и после одиннадцати вечера, когда народу было меньше всего. Рабочая печь на кухне прикрыта клеенкой, но при желании можно проверить тягу и готовить на ней. На печи четыре конфорки, четыре кругляша, которые закрывались несколькими кольцами разного размера, регулирующими жар.

У Михаила в квартире тоже была печь, но для отопления, а не для готовки. Одним боком она выходила в коридор, другим – в детскую. Терракотовые изразцы с ландышами и птицами были залиты слоями белой масляной краски, из-под которых только угадывались их силуэты. На реставрацию печки требовалось триста тысяч, которые никак не находились. Остальные двести от сделки, обещанные покупателем, он планировал потратить на повторный ремонт в ванной – там неудачно положили ламинат, а стеклянная штора подтекала.

Михаил жил в семи минутах от коммуналки на 5-й Советской и часто и с удовольствием ходил туда пешком даже тогда, когда вопрос можно было решить по телефону. Визиты он обычно планировал на вечер. Ему нравилось спускаться по лестнице в собственной парадной – не слишком чистой, но обновленной и оживленной. Стены и потолок покрашены в нежный бежевый цвет. Провода уютно переплетаются над квартирами. В новостроях их прятали, и это было не то – не живо.

На его 3-й Советской улице был высажен шиповник, а на 4-й Советской – сирень. Они цвели и пахли в начале июня. 5-я Советская была без зелени, но, с другой стороны, ничто не отвлекало от безупречной геометрии улицы, от нежного цвета домов, от маскаронов и завитков на фасадах. Идеальная геометрия заканчивалась в Овсянниковском саду, улица упиралась в его высокие кудрявые каштаны. Особенно хорошо здесь в белые ночи, в девять-десять вечера – солнце уже скрылось, но сумерки еще тянутся. Тянутся, но не заканчиваются, светлеют и становятся новым днем. Приятно идти по делам, чувствовать запах цветения и думать о сумерках, перерождающихся в утро.

Дома на пути тоже уютные – фасады не слишком обшарпанные и не слишком новые, в самый раз, как удобные ботинки. За стеклами – богатый мир, сокровища, жемчуга и сапфиры: коммунальные кухни, обычные кухни, стойки отелей, горшки с цветами, кошки, детские игрушки. В щели в шторах открывалась чужая жизнь. Указатели: стоматология, юридическая помощь, кафе, квест-комнаты, апарт-отель, ремонт обуви и изготовление ключей, цветы и кофе, кофе и цветы. Старый Петербург в такие вечера распахивал пальто, прогуливался неторопливо по собственным улицам, одобрительно оглядывал своих детей. Каждый фасад, зелень кустов и травы – во всем была старая, проверенная временем красота.

Михаил открывал дверь своим ключом. Затем надевал тапочки, отсчитывал шаги до нужной комнаты, стучался, дожидался, когда с той стороны ответят «Входите!», входил и решал бесконечные вопросы, советовал, записывал, давал нужные контакты, помогал записаться в МФЦ и так далее, без конца.

Разумеется, были и другие клиенты, другие объекты. Михаил вел две-три сделки одновременно, и его день был заполнен показами, а также встречами в агентстве. Их Михаил тоже любил, потому что витринные окна обеих переговорных выходили на улицу Рубинштейна. Секретарь Ирина Петровна – суровая офисная работница, которую не хотелось называть никак иначе, хотя в агентстве все обращались друг к другу на «ты» и по имени, – приносила чай и кофе в чашках Императорского фарфорового завода. От большого деревянного стола становилось тепло даже в пасмурную погоду. Для особо важных гостей Ирину Петровну просили зажечь биокамин, вмонтированный в стену. Живой огонь оживлял и переговорку, и улицу за окном, и прохожих.

История с коммуналкой началась в конце хмурого апреля и окончиться должна была в конце ноября. Покупатель получит квартиру, снесет стены, установит новые и, под полыхание огня в биокамине, будет с бокалом коньяка вспоминать детство, когда соседи казались дружными, а мир – добрым и ласковым. Коммунальные жильцы разъедутся по новым квартирам в спальных районах. К обитателям таких районов Михаил относился с сочувствием, как к людям, которым серьезно не повезло в жизни, вследствие чего они вынуждены каждый день видеть панельные многоэтажки.

Вечером накануне заключения сделки он шел на 5-ю Советскую пешком, наслаждаясь городом и ощущением, что вот-вот, через несколько часов, трудное дело будет закончено. Ожидание будущего облегчения было сильным, как после долгой зимней прогулки предчувствовать, что сейчас снимешь дома тяжелый пуховик и плечи заноют, освобожденные от груза. Примерно с таким ощущением он пересекал Советские и любовался голыми ветками шиповника и сирени, сбросившими листья и замершими в ожидании снега.

Он открыл дверь своим ключом, с наслаждением проворачивая его в последний раз, и в последний раз с удовольствием надел тапочки. Решил не вызывать жильцов поодиночке, а крикнул на всю длину коридора:

– Коллеги, я пришел!

В комнатах началось шевеление – прекратились разговоры, зашуршали тапочки. Двери открывались, соседи приветствовали Михаила. Владельцы, некоторые парами, выдвигались на кухню, несли свои табуретки, стулья. Студентка Варя тащила кресло-мешок. Жильцы шли по коридору и зажигали свет – три лампочки по дороге на кухню, каждая с отдельным выключателем. Михаил не терпел пещерной темноты в коридорах коммуналок, она пугала его, у себя в квартире он протянул световую дорожку во всю длину от входа до кухни. Но тут старушка-не-в-себе, Нателла Валерьевна, была помешана на экономии, остальные жильцы устали с ней бороться.

Повернув за угол, Михаил стукнул условленным «кодом» в дверь программиста: два стука, пауза, один – выходи.

– Минутку, – отозвались из комнаты.

Михаил толкнул дверь и шагнул внутрь. Паша сидел за столом, на котором стояли фигурки из Гарри Поттера размером с палец. В комнате сильно пахло спиртом. Паша тряпочкой протер фигурку Гермионы и поставил ее на стол к остальным.

– Что за запах? – спросил Михаил. – Вступили в клуб к нашим алкоголикам?

Программист рассмеялся. Он кивнул на куб – 3D-принтер.

– Заказали коллекционные фигурки на день рождения.

– А пахнет чем?

– Техническим спиртом. Надо протирать после печати.

Михаил взял и покрутил в руке фигурку Гарри.

– Ничего так.

– Михаил Сергеевич, мы ждем, – раздался голос позади.

Михаил обернулся. Это была Валентина Афанасьевна, старушка-в-себе и старшая по квартире. В ее обязанности входил сбор денег на коммунальные расходы и решение общих бытовых вопросов. Она недовольно повела носом и прикрыла дверь. Михаил и Паша вышли и направились на кухню. За ними шла Нателла-не-в-себе и выключала свет. Через два щелчка Михаил дошел до кухни с единственной лампочкой без абажура. Общие и одиночные встречи на кухне проводили постоянно, необходимо было читать и подписывать документы, и год назад Михаил принес матовую энергосберегающую лампочку, выкрутил старую, покрытую пылью и паутиной, и на кухню упал ровный холодный свет. Одной лампочки было недостаточно для этого большого помещения с высокими потолками, но она светила ровно туда, куда Михаилу было нужно, а остальное его не волновало.

Владельцы рассаживались, Михаил сразу заметил – не хватало обоих алкоголиков, наверное, набухались и спят, ну да ничего, он зайдет к ним сразу после. Старушка-не-в-себе, войдя на кухню, осмотрелась, поджала губы и потянула руку к выключателю. Этот жест вызвал дружное:

– Нателла Валерьевна, не выключайте!

«Не выключайте» у некоторых прозвучало как «не надо» и «ну хватит уже», но Михаил обратил внимание на дружное, отточенное «Нателла Валерьевна». Старушка присела на стул у печки. На самом деле благодаря ей печку в свое время не снесли, как и не убрали из прихожей круглый дровяной обогреватель – в девяностые много старины по глупости посносили и поубирали, но сейчас это старье реставрировали, лакировали и встраивали в интерьер.

– Ну что, коллеги, поздравляю. Сегодня последняя встреча перед сделкой!

Михаил произнес приветствие, как конферансье, и ответом ему были аплодисменты. Жильцы в большинстве обладали чувством юмора и подыгрывали.

– Михаил Сергеич, сколько по времени займет сделка?

– Михал Сергеич, мне надо брать квитанции по коммуналке за весь год или только за последний месяц?

– Миша, скажи, дорогой, есть ли там парковка?

– Заткнитесь вы, записюны немытые, – зашипела Нателла Валерьевна. – Дайте сказать этому малахольному.

Значит, сегодня у нее обострение. Соседи зацокали на ее выпад, а Михаил молча проглотил, что его обозвали малахольным. Нателла могла и не так.

В первую очередь он рассказал о времени и месте сделки. Потом сориентировал, сколько она займет по времени. Затем – по документам и их давности, каждому был роздан чек-лист. Решили вопрос с опозданиями и отсутствием некоторых владельцев. «Некоторыми» были алкоголики, но Михаил заверил, что обзвонит всех собственников за час и, если те не ответят, явится сюда и лично за шкирку приведет их к нотариусу. Внутренне он вздрогнул, когда говорил это, потому что не был уверен, хватит ли ему сил, если забухают оба. Но его «за шкирку» было воспринято собственниками одобрительными кивками и смешками. Еще было море вопросов по очередности подписания (не имеет особого значения, потому что в конце подписывают все вместе), срокам выезда из квартиры после сделки (покупатель благосклонен и разрешил оставаться сколько нужно, понимает, что нынешним владельцам нужно привести в порядок новое жилье) и так далее, и так далее. Михаил почувствовал, что вопросы не заканчиваются, а он уже начал выдыхаться. Посмотрел на часы и обнаружил, что он провел за разговором ровно час. Он красноречиво поднял брови, снова взглянув на часы, и владельцы засобирались. Сыпались последние, уже не важные вопросы. По очереди прощались и благодарили. Нателла Валерьевна пропускала всех вперед, держа руку на выключателе, но не выдержала и щелкнула до того, как вышли все соседи, на кухне наступила темнота. Раздались возмущенные возгласы. Программист Паша включил свет заново и подтолкнул Нателлу в сторону коридора.

Михаил направился в комнату Романа Петровича. Первый раз постучал тихо, прислушался – за дверью тишина. Свет не горел. Он постучал громче – нет ответа, толкнул дверь – заперто. Пять шагов до комнаты Алкоголика Второго. Снова тихий стук, на который из-за двери ответил хриплый голос:

– Входите!

Роман Петрович и Иван Вадимыч были здесь. Первый сидел на диване, хозяин – на табурете. Между ними стоял табурет с бутылкой зубровки, крупно нарезанной колбасой и ломтями хлеба.

– Мишаня, дорогой! Садись к нам, мой хороший! – воскликнул Иван Вадимович, указывая широким жестом на диван. Сегодня его косуха лежала на диване розой вверх. На хозяине были грязнейшие футболка и джинсы. Михаил впервые заметил, что роза, раньше казавшаяся ему ярко-красной, на самом деле имеет грязно-бордовый оттенок, а некогда зеленые листья стали бурыми.

Иван Вадимыч протянул руку к письменному столу, придвинутому к окну, и взял с него рюмку, посмотрел на нее, прищурив глаз, дунул, стукнул ею о табурет и налил настойки до краев. Мишаня не стал отказываться. Надеясь, что спирт убил все микробы, он выпил стопку и закусил серым хлебом. Он нарушал правила агентской этики и наслаждался каждой секундой нарушения: как паленая настойка обожгла горло и как кисловатый хлеб потушил пожар, вызванный зубровкой. Собутыльники тем временем продолжали прерванный разговор.

– Так что, Ваня, вот так. Живем дальше.

– Рома, устал от этого знаешь… – Иван Вадимыч постучал себя кулаком по грудной клетке, всполошив запахи, спрятавшиеся под одеждой.

Михаил невольно отпрянул, но мгновенно овладел собой.

– Ладно, Ваня, давай допьем, да и расходимся, – сказал Роман Петрович.

Он взял бутылку и разлил остатки по трем рюмкам. Они чокнулись и выпили. Михаил удивлялся этому свойству алкоголиков – им не было жалко водяры для случайных собутыльников, внезапных гостей и других левых людей. По логике они должны были беречь добро для себя. Но, работая с коммуналками много лет, Михаил понял, что в сути алкоголиков – делиться, чтобы люди сделались близкими и дорогими. Алкоголиков Михаил считал добрыми в отличие от наркоманов.

Берлога Ивана Вадимыча представляла собой восемнадцать расположенных пеналом, скудно освещенных квадратных метров. Некогда модные коричневые обои отходили от стены у самого потолка. Комнату не раз затапливали соседи, и потолок приобрел такой же коричневый цвет. Окно выходило во двор-колодец и света почти не давало, от этого у Михаила было ощущение, что он находится в гробу, в котором могильщики милостиво оставили щель, чтобы покойный не заскучал. В правом дальнем углу висела густая паутина – жилище паука Васьки, которому Иван Вадимыч в сезон ловил мух.

Свободными были только узкий проход от двери до дивана да пятачок перед ним, где сидели хозяин и гости. Письменный стол был заставлен едой. На диване Иван Вадимыч спал, ел и смотрел телевизор, приткнувшийся на груде вещей напротив. Остальное пространство было занято невообразимой кучей из одежды, мебели, матрасов, обуви, книг, посуды и прочего, перемешанного и сжатого в плотную массу, на которую при желании можно было опереться. К удивлению Михаила, когда он впервые посетил эту комнату, вещи не пахли, наверное, попросту обветшали и устали вонять. Зато в комнате всегда стоял запах крепкого алкоголя и немытого Ивана Вадимыча.

– Ты, Мишаня, не кипишись, – доверительно склоняясь, сказал Иван Вадимыч. – Мы завтра – как штык.

– Нателла сказала, что мы долбоебы и все просрем, – добавил Роман Петрович. Он составил рюмки и остатки закуски на стол, ладонью смахнул крошки прямо на пол и поставил стул под стол. Иван Вадимыч пьяно кивал, подтверждая. С каждым кивком он склонялся ниже и ниже – видимо, открывал настойку и начинал еще в одиночестве. Роман Петрович аккуратно пересадил друга на диван, тот лег и подобрал ноги.

– Самое важное – завтра без опозданий и с документами, – сказал Михаил. – Вы знаете, где Иван Вадимович их хранит?

– Да вот же, – ответил Роман Петрович и, наклонившись над столом, выдвинул ящик.

В ящике находилась одна из пластиковых папок, которые сам Михаил раздал владельцам под документы. Михаил взял папку и тщательно проверил бумаги – свидетельства, справки, паспорт. Старые и новые бумаги были в полном порядке. Поколебавшись – взять папку с собой или оставить, он все же положил ее обратно и задвинул ящик.

– Все по списку. Главное теперь – явиться на сделку, – сказал он сам себе.

– Ты, Михаил Сергеевич, не волнуйся. Я его подниму, – заверил его Алкоголик Первый.

– У вас, Роман Петрович, все подготовлено? – спросил Михаил.

– Обижаете! Зайдите, посмотрите, – ответил тот.

В его комнате было чуть приличнее, но ровно потому, что не было навалено отжившего свой век мусора. Такие же отклеившиеся обои, только светлые, такой же коричневый от протечек потолок. Единственное окно выходило на улицу, но комнате-пеналу оно особо не помогало. Михаил представлял себе «свет в конце туннеля» узкой коммунальной комнатой с окном. Здесь пахло запустением, гнилыми яблоками, хотя самих яблок не наблюдалось, нестираным бельем, немного – водкой, но в основном старым неухоженным жильем. Роман Петрович был любителем старины, и одна стена у него была увешана неработающими часами с кукушками, а вторая полками, заставленными самоварами. В комнате был относительный порядок. Письменный стол выполнял роль только письменного стола. Вещи хранились в полированном шкафу. Часы и самовары, правда, покрылись толстенным слоем пыли. Михаил положил глаз на одни часы – небольшие, с шикарной цепочкой с шишечками. После ремонта и чистки они отлично вписались бы в его гостиную. Он рассчитывал прикупить их по дешевке, когда Роман Петрович будет выезжать.

Документы лежали на столе в точно такой же папке и были в полном комплекте. Роман Петрович пригласил выпить за окончание сделки, но Михаил отказался – Лена попросила перехватить детей, хотела пойти в бассейн. Поэтому он попрощался и вышел из комнаты, но на пороге его перехватила Нателла Валерьевна. Она караулила прямо у двери, поэтому смыться не удалось. Заговорщицки махнув рукой – «иди за мной», она направилась в свою комнату. Свет в коридоре она успела выключить, поэтому они оказались в кромешной тьме после того, как Михаил закрыл за собой дверь Романа Петровича. Восемь шагов от комнаты Алкоголика Первого до комнаты старушки-не-в-себе. Строго говоря, Нателла выглядела моложе лет на пятнадцать, но по возрасту, а ей было семьдесят семь, могла именоваться старушкой.

Ее комната была ярко освещена – люстра на пять рожков, бра над входом и около кресла у окна. Комната размером с квартиру в пятьдесят метров обставлена старомодно, но уютно. Буфет, холодильник. Столик покрыт скатертью и окружен обитыми поролоном стульями. По правую руку – компьютерный стол, за которым сидела девочка-подросток. Она повернула голову, когда Михаил вошел, и ответила на его приветствие лишь кивком. Посреди комнаты возле клетки, заполненной сеном, сидела гигантская морская свинка. Когда Михаил вошел, она перестала жевать, замерла и вытаращилась на него не мигая. Этот фокус она проделывала при каждом появлении Михаила, и он всегда наблюдал: моргнет или нет.

Нателла Валерьевна задерживала Михаила, но ощущение грядущего освобождения было таким сильным, что даже ее назойливость не раздражала.

– Михаил Сергеевич, я подготовила еще одну жалобу на этих козлов, – она красноречиво мотнула головой, хотя уточнения не требовалось. – Развели клоповник! А у меня ребенок! – она махнула рукой в сторону девочки, та надела наушники.

– Нателла Валерьевна, завтра же сделка, скоро съедете отсюда в отдельное жилье. Двухкомнатное, между прочим.

Старушка-не-в-себе подошла к нему близко-близко и заговорила о клопах, тараканах, язвах, чуме и инфекциях, трупах и трупном запахе, вонючих козлах, нестираных подштанниках. В комнате пахло едой. На столе стояла тарелка с бутербродами с колбасой. Желудок Михаила требовательно забурлил.

– Хорошо, хорошо, давайте сюда свою жалобу, – сказал он и немедленно получил документ в файлике, оформленный по всем правилам. Шапка, заголовок и длинный текст – лист был исписан с двух сторон. Жалоба оканчивалась затейливой подписью. Михаил делал вид, что читает, подавляя зевок, и косился на свинку – та все еще не двигалась и не моргала.

– Ну все вроде в порядке, – заключил он, выждав приличное время. – Завтра отдам кому следует.

Этих жалоб у него было восемнадцать – по числу месяцев, ушедших на сделку. Причем количество обвинений увеличивалось с каждым месяцем. Поначалу были только алкоголизм и тараканы, где-то месяце на шестом появились обвинения в убийствах, за ними поехала чума, СПИД и сифилис, а сегодняшнюю жалобу завершали «мерзотники». Нателла Валерьевна жила в коммуналке с 1976 года, дольше всех. Обычно такие дамы были старшими по квартире – следили за счетами, пробивали ремонт и замену сантехники. Увы, Нателла Валерьевна ограничивалась только длинными жалобами, которые, как оказалось, она ни разу не донесла даже до участкового.

– Наша Нателлочка переписывается со спортлото, – говорил Иван Вадимыч.

Она была единственной, кто не поделился своей историей с Михаилом. От дочки он узнал, что в прошлом Нателла – инженер на судоремонтном заводе. Михаил не удивился. Сумасшедшие и алкоголики часто бывали образованными людьми, и это добавляло им шарма. Кем ей приходилась девочка за компьютером, Нателла Валерьевна тщательно скрывала. Девочка не была зарегистрирована в комнате, никто не знал ее имени.

Михаил потянул еще полминуты, дожидаясь малейшего проявления жизни от свинки, но та держалась, не моргала и не двигалась.

– Ну все, Нателла Валерьевна, – сдался Михаил. – До завтра. Не забудьте документы.

Он ушел, заверенный, что документы ни за что не будут забыты и что она поднимет обоих алкоголиков, потому что из-за них, падлюк таких, она и меняет комнату в центре на какую-то Гражданку, которая ей не всралась вот нисколько – жила здесь полвека и еще проживет. Михаил посмеивался про себя. С легким сердцем, держа листок с жалобой в руке, он сбежал на улицу и заторопился домой, потому что Лена прислала уже два сообщения с вопросом, где он.

Пока он был на объекте, прошел дождик, и на 5-й Советской было свежо и светло. Михаил вдыхал прохладный воздух носом и выдыхал ртом, наслаждаясь каждым его кубическим сантиметром. Зазвонил телефон – агент клиента. Михаил с удовольствием ответил – даже этот зануда не смог бы испортить вечер.

– Михаил Сергеевич, добрый вечер, – раздался голос по ту сторону телефона. Николай Васильевич тянул гласные и имел вечно заложенный нос, отчего говорил как в трубу. За полтора года Михаил несколько раз пытался перейти на общение по имени и на «ты», но коллега делал вид, что не понимает. Миша считал его мудаком. – Я проверял информацию по дому, и в разных источниках указаны разные перекрытия.

– В смысле? – не понял Михаил.

– У нас по всем документам перекрытия железные с деревянным заполнением?

– Да.

– А на сайте жилищного фонда – деревянные!

– Так мало ли что там на сайте. Перепутали, – возразил Михаил.

– Смотрите, еще через знакомую сделал запрос в центральный ГУИОН, и у них тоже разнятся данные!

– Николай Васильевич, ну железные же перекрытия по всем документам. Мало ли что в архивах напутали. В одном месте ошибка появилась, информацию передают в другое ведомство по цепочке, вы знаете.

– Мне нужно переговорить об этом с покупателем. Дело в том, что в данных от тысяча девятьсот десятого года перекрытия именно что деревянные, меня это смущает. Возможно, ошибка пошла в другую сторону – перекрытия деревянные, а везде указали железные.

– Говорите, конечно, – холодно произнес Михаил. – Только завтра в два – сделка.

– Мне ли не помнить, – отозвался Николай. – Уж извините за дотошность, но не могу не проинформировать своего клиента.

– Хорошо, буду ждать вашего звонка, – смягчился Михаил. Николай извинился впервые на его памяти.

Но и этот разговор, после которого над сделкой нависла еле заметная угроза, не испортил настроение Михаилу. Борис Иваныч разумный человек, не станет глубоко копаться в перекрытиях и фигурально, и буквально. Ностальгия – сильнейшее чувство. Наверное, даже сильнее, чем любовь. Любовь с годами увядает, а ностальгия становится сильнее.

Лена ждала его в прихожей уже одетой. Веселый взгляд, поцелуй в щеку. Он сильно опоздал, а ей давно надо было выходить. Ни капли недовольства, ни слова упрека.

– Обе в ванной. Не забудь высушить феном, чтобы волосы лежали. Перед сном пусть сходят в туалет. Тебе еды нет, – сказала она, застегивая пальто.

– Закажу шаверму, – отозвался Михаил. – Тебе заказывать?

Лена задумалась, натягивая перчатки.

– Не, буду держаться. Возьму йогурта по дороге домой. Давай. – Быстрый поцелуй в другую щеку. Она открыла дверь и вышла. Бассейн работал до двенадцати, Лена ходила два раза в неделю, чтобы «не разжиреть окончательно».

За последние годы они оба прибавили в весе. Но Лена, несмотря на двоих детей, оставалась стройной, а Миша отрастил жирок. Он присел на пуфик, чтобы расшнуровать ботинки, посмотрел на себя в ростовое зеркало и погладил выпирающий живот. Его взгляд упал на рюкзак, с которым Лена ходила в бассейн. Он подскочил, распахнул дверь и выглянул в парадную. Шапка жены исчезала внизу.

– Рюкзак опять забыла! – крикнул он в пролет.

Шаги затихли, а потом стали подниматься, и с ними поднималось шуршание пуховика.

Закрыв за женой дверь, Михаил снова сел на пуфик. Пока снимал ботинки, смотрел на себя в зеркало. Темные волосы, широкий лоб, карие глаза. Нос чуть скошен вбок – студенческая драка. Если долго смотреть на нос, вспомнишь ночной холод, суетящиеся тени, взмах чужого кулака, хруст и сильную боль. Тонкие губы, обычный подбородок. На висках в прошлом месяце появилась седина. Одежда «своего парня». Из ванной доносился звук льющейся воды и голоса девочек. Михаил решил переодеться в пижаму и направился в спальню, но из ванной раздались плеск и вопль:

– Мама, скажи ей, она опять проливает воду на пол!

Дальше шли убаюкивающие дела: успокоить детей, отмыть, вытереть и посушить, как просила Лена, с расческой, для объема. Соня сразу забралась к себе на второй этаж, там включила фонарик и читала книжку с глазастым щенком на обложке. Маша потребовала читать ей «Гадкого утенка», которого потом попросила заменить на «Кота в сапогах», но и его не дослушала, попросила спеть «Одинокую звезду», потом – «По долинам и по взгорьям». Исполнив весь свой репертуар, Михаил под недовольные возгласы выключил свет и вышел из детской.

– Не закрывай! – крикнула старшая.

Михаил оставил дверь приоткрытой – чтобы старшей не было страшно, но было достаточно темно, чтобы дочки уснули. Минут десять из детской раздавались голоса, Михаила даже позвали жалобно, но он не поддался. В доме стихло.

Михаил заказал шаверму, и, пока ждал доставку, ему позвонил Борис Иваныч. Он долго извинялся и попросил вскрыть полы, чтобы убедиться, что перекрытия железные. Он даже нашел мастеров, готовых работать завтра утром, чтобы не переносить сделку.

– Вы меня извините, – сказал он. – Но если перекрытия на самом деле деревянные, получается, я сильно переплачиваю. Тогда цена квартиры должна быть меньше.

Михаил слушал и думал, что переоценил ностальгические чувства покупателя.

– Завтра будем вскрывать полы. Есть вероятность, что перекрытия деревянные, – пожаловался он жене, когда та, уставшая и заторможенная, вернулась из бассейна.

– Ну деревянные и деревянные, – ответила она, выдавливая крем на руки. Мысли ее блуждали далеко. Случалось, что на пару дней она уходила в себя, но всегда возвращалась. – Все равно купит.

От слов жены предчувствие освобождения вернулось – Миша не стал больше делиться тревогой и уснул, почти не беспокоясь за завтрашнюю сделку.

Утро было занято чисткой зубов, умыванием и одеванием, не Михаила, разумеется, а дочерей. Собирали портфель, меняли форму – на первой обнаружилось пятно, Михаил суетился в поисках штанов для прогулок, потому что Лена постирала их вечером, да забыла, на какую батарею повесила.

– Давай я отведу, – сказала Лена, когда Михаил, посмотрев на часы, понял, что может опоздать на вскрытие пола. Пришлось отнести вниз оба самоката, потому что иначе они опоздали бы везде. Вся эта замысловатая логистика крутилась в голове параллельно с информацией о сделке и вскрытии полов, об объекте на Восстания, о новых непромокаемых ботинках, которые еще как промокали. Вот нужно быстро найти платье, в котором Маша будет ходить в саду, не слишком легкое, но и не теплое – отопление в микрорайоне жарит как в последний раз. Вот надо что-то закинуть в топку Соне, потому что сегодня они идут на завтрак после второго урока, и деточка помрет с голоду. Он пометался по кухне – времени сажать и кормить ее не было, бутеры, йогурт отпадали, а потом выхватил из шкафа детское молоко в упаковке с трубочкой и сунул его дочке, когда все уже стояли на пороге:

– Выпьешь по дороге.

– Я тоже хочу! – тут же потребовала младшая.

Михаил и Лена в два голоса сказали, что сейчас в саду будет завтрак, но Михаил все равно принес упаковку молока и, послав воздушные поцелуи, с облегчением закрыл дверь.

Он быстро принял душ, выпил сваренный в турке кофе. Из-за раздражения есть не хотелось. Обычно за тревогу, злость и нехорошие предчувствия в семье отвечала жена, но иногда, в особо звенящих случаях, Михаила тоже цепляло.

Без обычных легкости и радости он прошелся до коммуналки. Дверь была распахнута, оттуда по парадной разносились голоса. Николай Васильевич уже был на месте. В качестве рабочей силы он привел двух мужичков в спецовках. В прихожей и коридоре собрались зрители – оба алкоголика, вездесущая Нателла Валерьевна и программист Паша из комнаты на отшибе. Из дверей выглядывали Варя и жена Сухроба Зухра. Жители поздоровались, а Николай и Михаил пожали руки.

– Ну смотрите, – говорил один из мужичков Николаю Васильевичу. – Точно никто не скажет, в поэтажных планах расположение балок не указано.

– Если учесть, что балка под окном, то с шагом балок в полтора метра она будет как раз вот тут, – Николай тыкал пальцем себе под ноги.

– Давай попробуем. Вырежем метр на метр – хоть как-то да попадем, – сказал второй мужичок.

– Вообще, формально надо согласие всех владельцев, – протянул Николай, вопросительно взглянув на Михаила.

Он был прав. Но от перспективы сбора подписей и очередной отсрочки сделки у Михаила заныло в животе. Тем более оба алкоголика дружно сказали:

– Вскрывайте уже!

– Выясняйте быстрее, я хочу убраться из этого гадюшника! – подтвердила Нателла Валерьевна.

– Давайте без формальностей, – попросил программист Паша.

Мужички стали пилить и стучать. Продолжалось это долго. Паша ушел на работу. Варя убежала в университет. Опустив глаза, выскользнула из квартиры Зухра. Только Нателла и алкоголики остались следить за процессом. Оба еле стояли на ногах. Судя по всему, вчера они продолжили, потому что Нателла Валерьевна зашипела на них:

– Алкаши, мразота, убийцы и гондоны! Чтоб вы провалились, не видеть бы вас!

Роман Петрович вышел «за настоечкой по скидке». Михаил ушел на кухню, чтобы сделать несколько звонков. Через полчаса пиления, жужжания и стука раздались разочарованные возгласы.

Ровный квадрат стоял прислоненным к стене, а вырез обнажал внутренность дома: толстые доски пола с идеально белым срезом, словно пролежали здесь год, а не полтора века, под ними – мешанина из камней, песка, ветоши и какой-то невообразимой ерунды, от которой подкатывала тошнота.

– Что это? – спросил Михаил.

– Межэтажное наполнение. Не видели, что ли, раньше? – спросил Николай.

– Нет, – признался Михаил. – Мусор какой-то.

– Что еще могли положить сто пятьдесят лет назад? – нахмурился Николай.

Балки в вырезе не было.

– Не попали, – раздраженно сказал Николай.

Из своей комнаты выглянула Валентина Афанасьевна и встревоженно оглядела вырез в полу.

– Начальник, давай вырежем еще влево? – предложил мужичок.

Николай думал, и Михаил видел, как тот готов прекратить поиск балок, но вдруг Нателла Валерьевна сказала:

– Мишаня, у меня в комнате балка! Делали это, как его… укрепление, и там балка! Поднимай у меня!

– Какое еще укрепление? – с подозрением спросил Николай.

– У мокрых мест, – пояснила Нателла Валерьевна.

– А, понял. Укрепление балок из-за коррозии. Документы у вас есть? Тогда и вскрывать не надо, – сказал Николай.

– Да откуда, – махнула рукой Нателла. – Но точно помню – пол вскрывали, и прямо у стенки – балка. Пилите у меня, разрешаю.

– Зачем пыль-то да грязь поднимать? Я тоже помню, как у Наточки делали ремонт, и балки были – железные! – сказала Валентина Афанасьевна.

Николай задумался, и все замерли. Наконец он выдохнул и сказал:

– Давайте все же поднимем. Боюсь, покупатель запросит фотоподтверждение.

Компания переместилась в комнату Нателлы Валерьевны. Она указала на угол, смежный с ванной, а сама села на диван. Девочки-подростка дома не было. Свинка замерла и вытаращилась на вошедших. Прежде чем поднимать балки, пришлось очистить пол от вещей. Здесь стояло кресло, на котором лежали книги и журналы. Михаил впервые заметил, что полы в комнате старушки-не-в-себе выкрашены обычной коричневой краской.

– Прям от стены поднимайте. Там и старый вырез найдете, к ванной прилегает, – подсказала Нателла Валерьевна и едва слышно пробормотала: – Сучата.

В комнату заглянул Иван Вадимыч. Подтянулась Валентина Афанасьевна. Стали снова пилить и визжать. Николай играл в гляделки с морской свинкой. Потом, когда поднялась пыль, надел маску. Михаил размышлял, что делать с алкоголиками, чтобы привести их в чувство. Сейчас они найдут балку, потом он сбегает в магазин за энергетиком и в аптеку за антипохмелином, и через четыре часа, к сделке, оба алкоголика будут свежи, смогут нормально говорить, а главное – подписать документы, будучи в здравом уме и твердой памяти, и нотариус к ним не придерется.

Мужички закончили пилить и, подцепив квадрат, подняли его и поставили к стене. Они замерли и смотрели в дыру в полу.

– Что там еще? – раздраженно спросил Михаил.

На этот раз наполнение было современное – керамзит, но все молча смотрели на большой предмет, завернутый в плотный полиэтилен, обсыпанный керамзитом, как подарок на Новый год в коробке с орешками.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Николай.

– Трупец это! – радостно ответил мужичок-рабочий.

– Точно, все по-питерски! – подтвердил второй рабочий.

– Не может быть, у нас сделка сегодня, – простонал Николай.

– Вот нужно оно тебе было, – не заботясь о вежливости и выражении лица, сказал ему Михаил.

– Зато балка железная, – мрачно ответил Николай. Он сделал фото.

В самом деле, в разрез поместилось все – полиэтиленовый кулек с неведомым наполнением, орешки керамзита и железная балка, обновленная ближе к стене, соседствующей с ванной.

– Давай закроем? Кому оно надо, – предложил Николай.

Его вопрос остался без ответа, потому что всем было ясно, что этого не произойдет.

– Ну дела, – сказал рабочий.

Михаил пытался придумать, что в полиэтилене может быть, кроме самого очевидного. Гигантский плюшевый медведь? Ворох тряпья, которому полиэтилен придал форму? Старушка-не-в-себе все это время стояла, оцепенев, посреди комнаты и смотрела на труп в полиэтилене издалека.

– Нателла Валерьевна, вы знаете, что это? – спросил Михаил.

– Нет, – заторможенно ответила она, переведя на агента расширившиеся от ужаса глаза.

Михаил взглянул на свинку. Свинка не пошевелилась, но моргнула.

«Веришь ты этим своим», – раздался в голове Михаила беспощадный голос Лены.

– Ладно, давайте вызывать, – сказал Николай, доставая телефон.

– Кого? – не понял Михаил.

– Стриптизерш на твой юбилей.

Николай набрал номер и ждал ответа. Мужички-рабочие фотографировали вырез и сверток. Николай жестом приказал им прекратить и выйти.

– Подожди! – воскликнул Михаил, размахивая руками перед лицом Николая.

Ни один из них не заметил, что оба перешли на «ты». Николай сбросил звонок:

– Что?

– Давай проверим, вдруг там не труп!

– А что еще?

– Не знаю, такие же тряпки, как в прихожей. У нас сделка сегодня!

– Слушай, ты если хочешь проверяй, а я вызываю полицию.

Но Николай не стал звонить. Один из мужичков протянул им канцелярский нож, который носил словно специально для такого случая. Михаил наклонился над свертком, ощущая, как один за другим на плечи падают шубы, куртки, так что спина заныла моментально. Сначала он хотел разрезать слои полиэтилена в остром конце свертка, но подумал, что, пожалуй, испугается, если на него из разреза посмотрит мумия. Поэтому воткнул острый край ножа в сверток у самого распила, подальше от предполагаемого лица. Нож прорезал несколько слоев полиэтилена, и присутствующие, задержав дыхание, наклонились посмотреть, что там, но за слоями прятались еще слои. Михаил воткнул нож глубже, и с ужасом понял, что острие воткнулось во что-то вязкое, при этом раздался звук, словно он пропорол ножом плотную ткань. Михаил вынул нож, и в появившемся разрезе возникли несколько костяшек и пальцы коричневого, пересушенного цвета. Цвета вяленого мяса.

– Я звоню, – сказал Николай и снова набрал номер.

– А с трупом нельзя на сделку? – отчаянно спросил Михаил.

Мужички засмеялись.

– Ты нормальный? – сказал Николай. – Здравствуйте. Мы поднимали полы и нашли труп в перекрытиях. – Он закрыл микрофон пальцем и прошептал Михаилу: – Заплати рабочим, я верну.

Михаил, сидевший на корточках у дыры в полу, поднялся. Ноги затекли, и по ним вверх-вниз побежали противные мурашки.

– На сколько вы договаривались? – спросил он у рабочих в прихожей.

– Десять, – ответил один из мужичков.

– На двоих? – уточнил Михаил.

Мужичок медлил – думал, соврать или нет.

– На двоих, на двоих, – сказал второй.

Наличных не было, поэтому Михаил закинул на карту. Потом попросил закрыть первый вырез – ровная квадратная дыра еще зияла у входа. Мужички пристроили вырезанную часть на место, получилась заплатка.

– В соцсети ничего не выкладывать, – крикнул он вниз, когда рабочие уже спускались по парадной.

– Жене можно послать? – раздалось в ответ.

– Только адрес не говорите, – обреченно ответил Михаил, понимая, что фото укутанной мумии уже разлетелось по личкам и рабочим чатам.

Михаил закрыл дверь. В прихожей с несчастным лицом стоял Иван Вадимыч. В комнату Нателлы проскользнула Валентина Афанасьевна. Оттуда раздалось восклицание.

– Попали мы, Иван Вадимыч, – сказал Михаил.

– Все, менты едут, нотариуса я отменил, – из коридора явился Николай. Он снял с вешалки пальто и стал одеваться.

– Подожди, ты куда? А полиция? – спросил Михаил.

– Твой объект – твой труп, – ответил Николай. Он посмотрел на Михаила и продолжил: – Что нам тут обоим делать. Попросят – дашь мой телефон, я к ним в отделение приду.

– Ладно, – ответил Михаил.

Когда дверь за Николаем закрылась, он отправил жене сообщение: «Представляешь, мы нашли труп в перекрытиях. Сделку отменили», а потом привычно крикнул:

– Коллеги, выйдите на минуту, мне надо кое-что вам сообщить.

«Привет, Ленка! Я смотрю, думаю: ты, не ты? Папа говорит, ты на свою маму похожа! Помнишь, как я тебе дохлую мышь в капюшон положил?»

Сообщение в забытый аккаунт в «Одноклассниках» пришло вчера вечером, пока Лена добиралась до бассейна. И вот, пожалуйста, привет из другой жизни. Оно подняло воспоминания о деревне, матери, первомайской демонстрации и звоне бьющегося стекла. И еще – о долгой дороге, которая никак не заканчивалась. У Лены получалось не думать об этом в обычной жизни. Но сообщение Кости взбудоражило ее. Ведь он, как ни крути, был ее первой любовью. Ночью она спала плохо.

На работе была запара, грузили реквизит для спектакля ко Дню бабушек и дедушек. Машину дали на три часа, разбирайся как хочешь. Лена попросила помощи у старшей танцевальной группы. Но подростки ржали как больные, роняли коробки, и толку от них было мало. Сначала нужно было погрузить звук и свет, а они побросали хрупкий реквизит и чуть не сломали крылья бабочек, изображавших внуков. Пришлось отправить учеников обратно на занятие и начать все заново. В суете погрузки Лена доставала телефон и перечитывала сообщение Кости. Поэтому, когда написал Миша, Лена увидела: «Представляешь, нашли торт в перерывах. Сделку обмываем» – и подумала, что мужу, наверное, сейчас радостно. О владельцах Миша рассказывал – будто фельетон писал, но Лена знала – в коммуналках и их обитателях нет ничего смешного. Хтонь там лезла изо всех сил, словно коммуналки прилегали к темной стороне мира, и она прорывалась, чуя слабое место.

«Как ты? Вижу, в Питере сейчас?» – снова написал Костик.

На первое сообщение Костика она не ответила. Вспоминая, в мыслях она называла его именно Костиком, хотя на аватарке был красивый мужчина с кудрявыми рыжеватыми волосами и двухдневной щетиной. Его вид будил смутные ощущения внизу живота. Взрослого Костика звали Kонстантин Майер. На фотках он был на фоне большого дома, в машине с шильдиком «Мерседеса», у европейских соборов – Лене все они были знакомы, но на одно лицо, она никогда бы не сказала, где какой. Костик курит кальян в Египте, Костик позирует на горных лыжах, Костик в купальных шортах на фоне пальм и моря. Низ живота снова заныл от мыслей о загорелой безволосой груди, крупных коричневых веснушках, кубиках, здоровых без перекачанности. На других фото были его родители. Они постарели и располнели, но были узнаваемы, особенно мать.

В хлопотах она думала, что ответить и нужно ли отвечать. Пересмотрела свои фото на «Одноклассниках», сделанные до моды на селфи, – все неудачные. У Миши были кривые руки, на его фото она выходила нелепой, носатой, хотя в жизни себе нравилась и считала себя красивой. Она зашла в освещенный угол и сделала селфи-портрет. Вышло хорошо, но не менять же фото с начала переписки – подумает, что специально. Ей стали смешны собственные мысли – так париться из-за фоток, когда тебе написал объект первой любви, случившейся, когда обоим было по пять. Она проверила год рождения Костика – восемьдесят второй, значит, он на год старше. А ведь правда, он был выше ее на полголовы, она смотрела ему в подбородок.

Лена перенесла в фургон самое легкое из техники, костюмов и декораций. Водитель, без перерыва пялившийся в телефон и одновременно куривший, раздражал.

– Поможете? – мрачно предложила Лена.

Водитель взглянул на нее и вместо обычного «мне за это не платят» выключил телефон, сунул айкос в карман, помог перенести ксилофон и стойку для книг и закрепить их так, чтобы не повредить при перевозке. Потом он принес коробку с книгами, и погрузка была окончена. Лена поблагодарила его и ушла прибираться в гримерке. Ее группа должна была прийти только через два часа, поэтому она спустилась в актовый зал, подняла одну из белых штор-гармошек и села с ноутбуком у окна. В актовом зале недавно сделали ремонт в советском стиле: бордовые кресла, такого же цвета кулисы, занавес с крупными складками и красные полотнища с белыми надписями, менявшимися в зависимости от праздника. Сейчас висел призыв «Добро пожаловать в юннаты!», оставшийся от дня посвящения, который проводил клуб юннатов, находившийся на последнем этаже Дома творчества. Послезавтра по плану следовало повесить полотнище «С Днем рождения, Спасский!» – имелся в виду их Дом детского творчества. Лена находила псевдосоветский стиль красивым, ей казалось, что в актовом зале она выглядит стройнее, потому что строгая атмосфера заставляла расправлять плечи и поднимать подбородок.

После исчезновения матери Лена подала заявление, выждав положенные в то время три дня, но никто из милиции с ней не связался и не пришел, чтобы задать вопросы. Мать растворилась в сером питерском августе, и никто, кроме Лены и сестры Светланы, о ней не вспоминал.

Чаглинская история закончилась стремительно и пугающе. В воскресенье под конец лета Лена с мамой пошли в магазин. В ароматном хлебном отделе они встретили папу Костика, дядю Колю – высокого, красивого. Даже в выходные он носил костюм. Он погладил Лену по голове, весело поговорил с мамой, она улыбалась в ответ. Дядя Коля помог донести авоськи до подъезда.

Тем же вечером в дверь постучала его жена. Она не зашла в квартиру, а с площадки кричала маме оскорбления. Лена пряталась у мамы за спиной, но видела, что та крепко держит за руку красного упирающегося Костика.

– У него ребенок, а ты… – орала она.

Костик с ненавистью смотрел на Лену. Она запомнила его взгляд и больше не ждала его во дворе.

Скоро наступила осень, Костик начал ходить в школу, а Лена – в старшую группу сада. По утрам, чтобы не сталкиваться с ним и его матерью, мама вела Лену в сад длинным путем через гаражи.

В октябре, в ночь перед днем рождения Лены, они проснулись от грохота и звона – в их в окно на втором этаже кинули камень. Через неделю они собрали вещи и переехали в город к тете. Повзрослев, Лена поняла, что камень в окно был финалом в череде испытаний, через которые мама прошла, полюбив женатого мужчину при должности. Одно время она даже жалела, что с мамой так обошлись.

У тети Светы они прожили месяц. В трехкомнатной квартире им выделили целую комнату, и, хотя сестер-подростков это стесняло, они ласково обращались с Леной, таскали мамину косметику и выпрашивали поносить ее одежду. В теткином доме Лене было спокойно. Здесь все было на своих местах, обычно, как у всех. Муж тети, дядя Слава, работал водителем автобуса и можно было бесплатно покататься вместе с ним по городу, который после Чаглинки казался огромным. Тетя была поваром в детском саду – простая, скромная женщина, непохожая на маму ни внешне, ни характером.

– В кого ты у нас такая уродилась, – пеняла она сестре вечером на кухне, чего никому не положено было слышать, но Лена ждала маму в кровати и прислушивалась к разговорам.

Месяц мама искала работу, но все ей не нравилось, все было не так – об этом тетя рассказывала на кухне, когда готовила вечерами настоящую, вкусную еду, а не суп из пакетика. Лена любила сидеть и смотреть, как она крутится между столом, холодильником, шкафами и плитой.

– С такими запросами никуда не устроишься, – говорила тетка и натирала морковку на терке. – И ведь какое хорошее место – в общаге помощница завхоза! Всегда при продуктах, при постельном! И сама бы жила, и Ленке помогла. – Тетка злилась и вымещала злость на несчастной моркови, дробила ее о тупую терку. – Ребенок болтается! Только в сад устроит – и снова срывает! А ей в школу через год!

Мама отвергала все места, куда ее пытались устроить по блату: помощника завхоза в общаге, сметчицы на теплостанции, методистки в библиотеке. В конце концов все места по знакомству закончились, и мама пошла по отделам кадров. Лена думала, что она занимается «отделкой дров», и утренние сборы и вечерние возвращения воспринимала как мамину работу, пока тетка, раздраженно рубившая кости для супа, не открыла ей глаза.

– По отделам-то кадров не больно находишься. Самые места – только по блату и дают. А так – что там… Жили бы в Чаглинке при квартире, при работе, так нет же…

Именно тетя Света нашла для мамы теплое место в деревне в получасе езды от собственного дома, и поэтому злилась вдвое больше. Она с силой замахивалась и опускала нож на ни в чем не повинное говяжье ребро, оно трескалось, и осколки кости разлетались по столу.

– Мам, давай останемся, – предложила Лена.

Мать оторвалась от своего занятия – она смотрелась в ручное зеркальце и красила губы ярко-красной помадой.

– Где останемся? – уточнила она низким голосом. Быстрый взгляд на дочь и обратно в зеркальце – поправлять линию.

– У тети, – уточнила Лена.

– У тети Светы своя жизнь, своя семья, – сказала мама, не отвечая прямо на вопрос, но Лена поняла, что нет, у тети они не останутся.

Квартира была полна вещей, которые не нравились маме, и, хоть она не говорила об этом вслух, было заметно, как она тоскует от ржавой терки, от кухонной посуды в цветочек, от занавесок из бамбука, от фигурки писающего мальчика на туалетной двери. И вся она – с завитыми волосами, ухоженными руками, со своим изящным поворотом головы, была из другого, утонченного мира, где мужчины в костюмах и женщины в платьях и туфлях на каблуках обращались друг к другу на «вы».

Лена все же надеялась, что они останутся. Вдруг мама найдет работу в такой же конторе, только в городе, и они навсегда обустроятся в комнатке, и им не придется переезжать.

– Оставь нам Ленку, пусть поживет. Хоть до школы, – однажды услышала Лена во время своих ночных бдений.

Она прислушалась. Тетка говорила тише обычного, значит – совсем-совсем секрет. Лена вышла из комнатки и прокралась к входу на кухню.

– Болтайся где хочешь, пусть дочка останется, – шипела тетка матери. – Поживет с нами, а ты будешь приезжать. В нашем садике есть места, я узнала.

– Я считаю, что ребенок должен быть с матерью! – с достоинством прошептала в ответ мама.

– Конечно должен, – на повышенных тонах зашептала тетка. – Только с нормальной!

Тетя никогда не стеснялась в выражениях, высказывая матери, что думала о ней. Она была единственным человеком, которому это позволялось. Мама не обижалась.

Пока мама ходила по отделам кадров, Лена сидела дома, играла, дожидаясь из школы сестер. Она вела себя хорошо, прибиралась в квартире, бегала за хлебом и приносила дяде Славе газеты из почтового ящика.

Но они снова переехали. Мама собиралась в приподнятом настроении. Сестры помогали укладывать наряды в чемоданы, а мама рассказывала:

– В Томск. Пригласил старый друг. Буду администратором театра. Артисты, гримерки, декорации, представляете? Творческая жизнь!

Сестры были в восторге, который передался и Лене. Появилась лихорадка перед путешествием: предстоял переезд до Омска на автобусе, потом поезд до Томска. Мама принесла из библиотеки путеводитель по городу, и вечером они рассматривали улицы и старые дома – Томск выглядел так утонченно, так красиво в отличие от Кокчетава с его штампованными домами, вечными ветром и пылью. Тетка поджимала губы. Прощаясь перед автобусом, она расплакалась.

Томск Лена почти не помнила. Ничего из того, что она изучала в путеводителе, ей увидеть не пришлось. К моменту их приезда в городе наступила зима. Они поселились в комнатке в общежитии, где, помимо сотрудников театра, жили студенты техникума и молодые фельдшерицы из роддома напротив. Лену устроили в сад, дни ее стали однообразными. Утром они с мамой бежали по узкой тропинке между сугробами в здание, на стенах которого были нарисованы персонажи из Винни-Пуха. Забирала ее мама последней, порой они с воспитательницей ждали ее вдвоем – Лена рисовала, а воспитательница жаловалась кому-то по телефону на нерадивых родителей. По выходным мама тоже работала, а Лена оставалась под присмотром соседей. Детей ее возраста в общаге не было. Она слонялась с куклой по коридору и кухне или читала книжки, принесенные кастеляншей. Читать ее научили двоюродные сестры прямо перед отъездом.

Работа в театре оказалась не такой интересной, как ожидала мама. Театр был крошечным, находился в несуразном здании, по виду далеком от тех, что были в путеводителе. Актеры пили и постоянно опаздывали. Работа администратора заключалась в продаже билетов, починке костюмов и протирании полов после спектакля и после репетиций. Красивой жизни не было.

– Представляешь, перед спектаклем я еще и гардеробщица! – возмущалась мама в трубку, когда они с Леной пришли на переговорный пункт поговорить с тетей. – На Новый год предложили стать Снегурочкой, потому что одной у них не хватает! По квартирам ходить!

Ответ был длинным – трубка ругалась, но что именно говорила тетя, Лена не услышала. Наверняка было сказано про непутевую бабу и много другого неприятного. Мама молча терпела, потому что звонила, чтобы попросить денег. Зарплата в театре тоже не соответствовала ее ожиданиям. Поговорив, мама сунула трубку Лене.

– Леночка, привет! Как твои дела, моя хорошая? Садик нравится? – раздался будто бы из далекого далека голос тетки.

Лена хотела рассказать о садике и набрала воздуху, чтобы выпалить, какие они построили горки из снега, но вместо этого горько заплакала. Мать не смогла ее успокоить в кабинке и, попрощавшись с тетей, повесила трубку и вывела Лену на улицу «охладиться».

Из Томска они уехали сразу после Нового года. Мама отыграла Снегурочку, получила деньги и одновременно обещание, что для нее подержат место заведующей клубом в какой-то деревне. И замелькали как в калейдоскопе: съемные комнаты, малосемейки, тамбуры поездов и ряды сидений в автобусах. От одних только воспоминаний Лену тошнило и укачивало. Деревня на Алтае, Владивосток, Хабаровск. Новые мужчины, новые места, новые садики и потом – школы. Лена привыкла, что они могли внезапно собрать вещи и уехать. Привыкла забывать, оставлять в прошлом людей и места. Она ни о ком не жалела и ни к кому больше не привязывалась, как к Косте. Лето, проведенное в войнушке между розовым и желтым домами, она вспоминала постоянно и, даже будучи взрослой, думала о нем как о самом счастливом лете, хотя оно не сильно отличалось от череды следующих – та же чужая квартира, те же дети, играющие на улице. Она легко заводила знакомых во дворе и в школе, но всегда держала в голове, что это друзья не насовсем, как и город, и квартира, и нынешняя работа матери. Все вокруг было временным, ненадежным, как туман, дождь или снег – Лена не могла приказать им начать или остановиться. Мама тоже была проявлением стихии. Она могла посреди дня вернуться с работы и велеть собираться:

– Мне предложили место администратора ресторана.

И они снова переезжали, ресторан оказывался шашлычной при бане, и мама снова была недовольна, потому что баня и шашлык – это некрасиво, неэстетично, ей тут было не место. Ей была уготована другая судьба, в вечном поиске которой она находилась.

Мать никогда не ругала Лену, не придиралась, но держалась отстраненно, и Лена, взрослея, начала подозревать, что матери было бы легче без нее. Наступили девяностые, и маме стало труднее. Без Лены она порхала бы не задумываясь, но Лена все усложняла – болезнями, необходимостью каждый раз устраивать в новую школу. Нужно было столько всего покупать: одежду, учебники, еду, чтобы накормить дочь после школы. Лена никогда не ныла и не жаловалась, старалась быть удобной и незаметной. Хорошо училась, делала все по дому. Но иногда глубокой ночью мама ставила проигрыватель на минимальную громкость и слушала певицу со щеточкой на голове. Она тихо напевала «вояж-вояж» и смотрела в темное окно. Тогда Лена уже знала, что певицу зовут Desireless – в словаре ее псевдоним значил «лишенная желаний», но про себя Лена называла ее «нежеланная».

«Ого, ничего себе», – ответил Костя. «Сочувствую. Ты ее искала? Или полиция?»

«Подавала заявление, но сказали, что загуляла и вернется, и все».

«А сама искала? По друзьям?»

«Видел бы ты, какие у нее были тогда друзья», – написала Лена, но потом стерла и отправила: «Искала, конечно».

«Слушай, я ни разу не был в Петербурге. Пока еще в отпуске, может, приеду, покажешь город?»

Утро началось в семь часов со звонка следователя.

– Доброе утро! Михаил Сергеевич? – спросил бодрый голос в трубке.

Получив утвердительный ответ, голос продолжил:

– Следственный комитет, лейтенант Игорь Вячеславович Скрынников. Я буду вести дело.

– М-м-мугу, – промычал в ответ Миша.

Лена подняла голову с подушки и посмотрела на мужа. Михаил кивнул ей, взял халат и вышел из спальни, притворив дверь. Он был зол на лейтенанта Скрынникова за ранний звонок.

– Вы по поводу трупа на 5-й Советской? – спросил он.

– Да, разумеется, – ответил Скрынников. – Хотел уточнить по жильцам.

– Кого именно вам надо? Там десять комнат, – ответил Михаил. Он дошел до кухни и поставил чайник на плиту.

– Ого, – бросил собеседник. Он, видимо, задумался, потому что несколько секунд молчал. – У вас вчера был участковый?

– Да, – ответил Михаил. – Обозвал жильцов синяками.

Скрынников рассмеялся:

– Участковые – они такие.

– Еще были следователи из вашего комитета, эксперты и фотограф, – добавил Михаил.

– Да-да, спасибо, это мои коллеги, я знаю, какая работа была проделана. Просто участковый – не наше ведомство, поэтому уточнил. Вчера расследование передали мне. Мне бы в ближайшее время осмотреть этот ваш разрез и познакомиться с контингентом. Нателла Валерьевна, в комнате которой обнаружено тело, не отвечает…

– Она не принимает звонки с незнакомых номеров, – ответил Михаил. – Эта квартира вообще… специфическая. Давайте я подойду и сам все вам покажу? Примерно через полчаса, – предложил Михаил.

– Отлично. Буду ждать вас у парадной, – ответил Скрынников.

– Вы на машине или пешком? Там есть парковка со стороны собора, а если проехать по 5-й Советской, то… – привычно начал Михаил, но следователь его перебил:

– Я разберусь, спасибо.

– М-м-м, тогда до встречи, – протянул Михаил.

Как только Скрынников отключился, Михаил поругал себя: надо было предложить подойти через час или полтора – помог бы собрать девчонок. Он принялся варить кофе, и в кухню вошла жена. По утрам она не любила разговаривать, и Миша не трогал ее. Молча сварил ей кофе, поставил на стол, и она кивнула. Вместе с головой кивнули перья новой прически – недавно Лена остригла волосы, и теперь они лежали аккуратной шапочкой выше ушей. Прическа подчеркивала красивую шею. Сейчас Лена особенно походила на мать. Несколько ее фотографий хранились в семейном фотоальбоме. На профессиональных фото красивая, нарядная женщина держала на руках пятилетнюю девочку, Лену. Прическа у нее была такой же, как у Лены сейчас, только волосы у матери немного вились. Они позировали на фоне набережной и башни с часами. Как-то Михаил спросил, что это за красивое место. Лена в ответ фыркнула и сказала, что это мост через говнотечку, а башня на заднем плане – автовокзал.

– Мама умела делать красивую картинку, – сказала она.

Она заметно раздражалась, когда он или тетка указывали ей на сходство с матерью. Миша помнил будущую тещу по выпускному – яркая, привлекательная женщина. О ней Лена говорила нехотя, казалось, осознанно обрывает рассказ. Много переезжали, жили не очень плохо, как все. Пятнадцать раз меняла школу. Мать исчезла, когда Лена поступила в университет.

Радостного предвкушения больше не было, труп в перекрытиях давил на плечи Михаила всей своей сушеной тяжестью. Вчера, когда доставали тело, полиэтилен неприятно скрипел.

Игорь Вячеславович Скрынников ждал во дворе, опираясь на свою машину – старый, но ухоженный «мерседес». Он допивал кофе из бумажного стаканчика с логотипом кофейни на углу. Игорь Вячеславович широко улыбнулся Михаилу и шагнул навстречу, протягивая руку. Они пожали руки и поздоровались. Михаил никогда не сталкивался со следователями и представлял их мужичками из сериалов, которые смотрел его отец. Собственно, именно такие вчера и приезжали – немолодые, грубоватые, простоватые. По голосу в трубке стало понятно, что Игорь Вячеславович не имеет с ними ничего общего. Михаил поразился, увидев его вживую. Игорь оказался высоким, подтянутым и красивым. Выглядит лет на тридцать. Лицо идеально выбрито. Одет во все черное: черное приталенное пальто распахнуто, под ним – черная рубашка и классические брюки без единой морщинки. Черная кожаная папка висит на петле на запястье. Короткая стрижка. Шапки на следователе не было.

Такие идеальные люди в любой мороз не надевали шапки и не застегивали пальто, красиво пили кофе, опираясь на свои «мерседесы». Михаил сталкивался с подобным типажом по работе, и всегда эти молодые люди были сыновьями богатых родителей. Нередко они становились бизнесменами, иногда встречались врачи, как правило пластические хирурги. Русскими они были редко, чаще – азербайджанцами, армянами, поэтому плюсом к уверенности шла яркая внешность. Игорь Вячеславович вот выбился из замкнутого круга и стал следователем, хотя не исключено, что кто-то из его родителей занимал высокий пост в органах. Имя его было русским, но что-то неуловимо восточное во внешности явно присутствовало. Важнее всего было то, что Скрынников, а Михаил определил это с первого взгляда, был непрост. В отличие от большинства клиентов, до которых можно было дотянуться, колыхнуть, так сказать, струны их души, Скрынников был закрыт от Михаила, словно между ними была стена, хотя следователь был приветлив и вежлив.

– Скажите, какие окна наши? – спросил следователь, кивая на фасад.

– Вот эти шесть и девять во дворе, – показал Михаил. – Еще есть загогулина на кухню.

– Квартира на две стороны, – задумчиво протянул следователь. – Давайте поднимемся.

Пока они поднимались, Игорь Вячеславович подробно расспросил, кто и в каком порядке приходил вчера и когда обнаружили труп. Михаил, глядя в его ровную черную спину, досадовал на себя, что не стал бриться и не глядя натянул дома дурацкую шапку. Снимать ее было неудобно, потому что голову вчера он не помыл и вообще уже сутки не принимал душ. Значит, история с трупом задела его больше, чем он предполагал.

Михаил открыл дверь своим ключом и пропустил Скрынникова вперед. Тот вошел и до того, как Михаил предложил ему надеть бахилы, достал из кармана свои и натянул их на идеально чистые черные туфли. «Ни капли грязи, а на улице дождь», – грустно заметил Михаил, снимая свои забрызганные ботинки.

Дверь Нателлы Валерьевны была распахнута, как и двери в комнаты первого алкоголика и женщины-логопеда. В последней паковали вещи.

– Доброе утро, – заглянул Михаил. – Собираетесь?

Мать и оба сына пихали одежду в рюкзаки.

– Да-да, поживут у моей мамы, раз у нас такое, – нервно ответила мать.

– Пожалуйста, побудьте в квартире еще немного, мне необходимо опросить жителей, – сказал Игорь Вячеславович. Он не представился, но семейство тут же перестало собирать вещи.

– Мне тоже сидеть? – спросил Роман Петрович хриплым голосом. Он высунулся в коридор по пояс. От него несло перегаром. Футболка с желтыми пятнами под мышками. Глаза перебегали с Михаила на следователя.

Скрынников осмотрел Алкоголика Первого с ног до головы.

«Ощупал», – подумал Михаил, потому что секундный взгляд следователя зацепил все детали. Как будто тот просканировал старого пьяницу и узнал все-все о его прошлом и настоящем. Скрынников ничего не ответил, но Роман Петрович сказал:

– Ладно, сяду, подожду. Только, Михаил Сергеич, можно мне за настоечкой выйти? Трубы горят!

Михаил вопросительно посмотрел на следователя, и тот едва заметно повел плечом и кивнул.

– Идите, только быстро, – разрешил Михаил.

Тот шустро исчез в своей комнате, и оттуда раздались звуки надеваемой одежды.

– Вы будете нашим следователем? – доверительно спросила вышедшая Валентина Афанасьевна.

– Да, меня зовут Игорь Вячеславович Скрынников, – представился тот.

– Я – Валентина Афанасьевна, – познакомилась с Игорем старушка. – Я тут за старшую по ключам и счетам.

– Давно живете? – спросил Скрынников, рассматривая женщину. Ее он сканировал бережно.

– Давно, давно, – подтвердила та. – Спрашивайте у меня что нужно, все расскажу, если память не подведет.

Из своей комнаты выглянула Нателла Валерьевна и без предисловий начала:

– Явились, кастраты, мерзотники и помойные шавки! Закрывайте дыру, невозможно смотреть!

– Доброе утро, – ответил Скрынников и глазом не моргнув. Нателла тоже подверглась осмотру с головы до ног.

– «Доброе утро» будешь члену своему говорить, – прошипела в ответ старуха.

Скрынников улыбнулся и стал расстегивать черную папку.

– Я так понимаю, в этой комнате было найдено тело? – спросил он Михаила, указывая на Нателлу.

Михаил подтвердил.

– Пожалуйста, оставайтесь у себя, – обратился следователь к Нателле Валерьевне.

Михаил ожидал ответного потока изощренной ругани, но бабка хмыкнула и захлопнула дверь. На шум выглянули Алкоголик Второй, безмолвная жена Сухроба и студентка Варя. Они ждали продолжения.

– Интересно у вас, – улыбнулся Скрынников Михаилу.

– Да, – подтвердил тот, не зная, есть во фразе следователя подвох или он говорит искренне.

– Прошу, оставайтесь в своих комнатах, – обратился Скрынников к владельцам. – Наш разговор не займет много времени, иначе мне придется вызывать вас повестками к нам в управление, а это будет гораздо дольше.

Любопытствующие по очереди скрылись за своими дверями. К выходу прошуршал Роман Петрович.

– Я на пять минут, за настоечкой, на угол, – махнул он рукой. – Туда-обратно сгоняю. – Он был уже (или еще) довольно пьян и не с первого раза попал ногой в ботинок. – Ничего же, да? – снова спросил он. – На пять минут.

Его пьяные глаза шарили по прихожей.

– Ничего-ничего, идите, – сказал Михаил.

Тут выскочила Нателла Валерьевна, с шипением подлетела к выключателю, щелкнула им, в свете своей комнаты прыгнула внутрь, хлопнула дверью, и наступила темнота.

– Вот сука старая, – с удовольствием выругался Роман Петрович.

Скрынников засмеялся и включил фонарик на телефоне. Михаил снова включил свет. Услышав щелчок выключателя, Нателла Валерьевна крикнула из комнаты:

– Свет экономьте!

– Я тебя, дура, сэкономлю, – крикнул ей в ответ Роман Петрович и вышел.

– Здесь есть спокойное место, где можно присесть на полчаса и заполнить документы? – спросил Игорь Вячеславович.

– На кухне есть стол, я им пользуюсь, когда прихожу, – ответил Михаил.

Он пошел мимо комнат, жестом пригласив следователя за собой. По пути он включал свет. Оказавшись на кухне, следователь присвистнул.

– Ого!

Не угадав интонации сказанного, Михаил ответил:

– Да, в квартире отлично сохранились все печи со времен постройки дома, сто семьдесят лет назад. И обратите внимание на холодильники под окнами.

Скрынников посмотрел на него и рассмеялся:

– Вы ценитель старины!

Михаил смешался.

– Меня больше интересует социальный портрет жильцов. Когда здесь последний раз делали ремонт? – Следователь окинул взглядом кухню.

– Капитальный и косметический был в шестьдесят первом. Делали ли косметику позже, не знаю.

Скрынников не ответил Михаилу и спросил, оглядывая кухню:

– И что из этого – ваше место?

Михаил показал ему край стола с аккуратными стопками бумаг, подошел и стал торопливо складывать документы друг на друга и, ощущая собственную неприятную услужливость, переложил их на пыльный подоконник.

– Я решаю тут все дела с документами. Вернее, решал, – уныло подытожил Михаил.

Скрынников достал бумаги и разложил их перед собой, поглядывая на Михаила, словно ждал продолжения.

– Вчера мы должны были идти на сделку, – продолжил Михаил, чувствуя возрастающее уныние в каждом слове. – Полтора года готовили документы и подбирали встречку.

– Сколько здесь собственников? – спросил следователь.

– Десять, – ответил Михаил.

– Ого, и правда, такая работа насмарку, – протянул Скрынников. – Как так случилось, что стали вскрывать полы?

Михаил поискал глазами стулья – ближайший стоял далеко, поэтому он привалился к столу, не желая подходить очень близко к следователю, не хотел, чтобы тот разглядывал его.

– Утром мне позвонил агент покупателя, сообщил, что, по его данным, в квартире могут быть деревянные перекрытия, а во всех документах были указаны железные с деревянным наполнением. Поэтому, чтобы проверить, они предложили поднять полы.

– Какая, собственно, разница, деревянные или железные? – поинтересовался следователь. Он заполнял бланк, но какой – Михаил издалека не видел.

– Деревянные считаются менее надежными и более пожароопасными. Да и стоимость квартир существенно меньше, – заученно проговорил Михаил. – Но на качество дома они не влияют. Стоят сто пятьдесят лет и простоят еще столько же. По крайней мере, в старом фонде.

Скрынников улыбнулся – заметил заученность.

– Я правильно понимаю, что вы представляете интересы всех владельцев этой квартиры? – спросил он.

– Да, я их агент. Отвечаю за сделку по этой квартире и за сделки по встречным покупкам.

– Так и что выяснили-то? Какие перекрытия?

– Железные, – с грустью ответил Михаил. – Я вчера поднял архивы – при постройке были деревянные, а в 1910 году делали капитальный ремонт и перекрытия поменяли. И не везде заменили информацию. Так бывает, когда ошибка тянется из одного документа в другой.

– Да вы специалист! – сказал следователь.

Михаил присмотрелся – вроде не ерничает.

– Это моя работа, – ответил он. – Я люблю центр и старые дома.

– Значит, вы сотрудничаете с ними полтора года. Всех тут хорошо знаете? – спросил Скрынников. Он оторвался от бумаг и внимательно смотрел на Михаила.

– Ну, да… Всех, – ответил Михаил, не поняв, к чему тот клонит.

– Вам надо как можно скорее выйти на сделку, верно?

– Верно.

– Давайте вы познакомите меня со всеми местными, чтобы они не боялись и шли на контакт, получите свою сделку, а я, если повезет, раскрою убийство перед отпуском. У меня на это всего-то пять дней.

– Это убийство? – спросил Михаил.

– Да, убийство и попытка скрыть тело. Весьма удачная. А почему стали вскрывать именно в том месте?

– Там в конце девяностых делали укрепление балок, и Нателла Валерьевна точно знала, что они там проходят, поэтому сказала поднимать у нее.

– Ясно, ясно, – ответил следователь. – Значит, сама позвала.

– Мы сначала вскрыли в прихожей, но не попали в балку, – пояснил Михаил. – А старушка очень хочет съехать, потому что Роман Петрович и Иван Вадимыч…

– Кто-кто? – переспросил Скрынников. И опять цепкий взгляд, от которого внутри начинал колыхаться то ли страх, то ли неуверенность.

– Это наши алкоголики, вы их уже видели.

– А-а-а, – протянул Скрынников. – М-да, персонажи у вас те еще, – усмехнулся он. – Вы их так и называете – «наши алкоголики»?

– Называю, – признался Михаил. Он развел руками.

– Атмосферненько, – протянул Скрынников.

Он вернулся к своим бумагам и продолжил их заполнять. Несколько минут длилась практически идеальная тишина, не нарушаемая даже шумом с улицы – кухонное окно выходило в глухой двор. Света здесь было мало, неизбежный эффект колодца. Но в кухнях, расположенных ниже, света еще меньше. В тишине Михаил расслабился, и мысли текли вяло – привычные профессиональные размышления сменились мыслями о дочках. Он опять не отвел Машку в сад, хотя она давно просила. У Сони собирали в школе макулатуру, нужно было отнести сегодня, после второго урока будет загрузка. Классы соревнуются между собой, кто больше соберет, а он совсем забыл и не подготовил вчера старые газеты и пришедшие в негодность детские книжки, оставшиеся еще с его, Михаила, детства – тонкие книги на скрепках: добрые истории о животных и поучительные о хороших людях. Следователь писал, круглые синие буквы ложились на желтоватый бланк, и мысли Михаила потекли в сторону жены. Вчера вечером и сегодня утром Лена была словно неживая. Меланхоличная, и глаза пустые. Мыслями она была далеко от дома, далеко от самого Михаила и от детей. Такая пустота нападала на нее периодически, это было не страшно, нужно только подождать два-три дня, и пройдет само. Дочки в эти дни тоже чувствовали отстраненность матери, видели, что она живет механически, и от этого липли к отцу, словно пытались получить от него недостающее тепло.

– Ну что, давайте начнем с вас? – громко сказал Скрынников. Михаил вздрогнул. – Нужно будет рассказать мне вчерашний день с самого начала: как, что, почему.

– Уже известно, кто это? Мужчина или женщина? И когда убили? – спросил Михаил наугад, будучи уверенным, что ни на один вопрос он не получит ответа. Но Скрынников задумался и ответил:

– Пока только в общих чертах. Потому что дело явно глухое и очередность у экспертов не первая. Пока сказали, что это женщина и что смерть, вероятнее всего, от кровопотери вследствие удара ножом в живот.

– Нужно рассказывать или сразу можно писать? – спросил Михаил.

– Можно одновременно и то и другое, – ответил Скрынников, встал и жестом предложил занять его, бывшее Михаилово место.

Скрынников внимательно читал написанное Михаилом. Прошло уже полтора часа с момента, как они встретились внизу у парадной, и Михаил гадал, нужно предложить чаю или не стоит.

– Все в порядке, – сказал Скрынников. – Подпишите вот здесь, – ткнул пальцем в пустое пространство на обороте листа. – И дату не забудьте.

Михаил поставил дату и подпись.

– Кто-то вел себя подозрительно? Сказал что-нибудь странное или сделал? – спросил Скрынников.

– Вроде нет, – ответил Михаил. – Нателла Валерьевна материлась, алкоголики ругались – все как обычно.

– А остальные жильцы? Тут не только эти трое.

– Никак не отреагировали, – пожал плечами Михаил. – Удивились, сходили посмотреть, и все. Думаете, это Нателла Валерьевна?

– Пока не знаю, будем разбираться. И подписку о невыезде возьмем.

– У нее вчера взяли.

– Тем лучше.

Они двинулись осмотреть место нахождения трупа. Скрынников уверенно постучал в дверь Нателлы и сказал:

– Нателла Валерьевна, можно?

– Заходите, – отозвались из комнаты.

Скрынников толкнул дверь.

В комнате были идеальная чистота и порядок. Ни пылинки на мебели. Паркет сиял в местах, не закрытых коврами. Стопки посуды в буфете расставлены на одинаковом расстоянии. Даже столовые приборы в подставке стояли по струнке. Порядок контрастировал с зиявшей в полу дырой. Она притягивала взгляд, как черная раскрытая пасть. У Миши в глазах стояла вчерашняя картинка: полиэтилен, через который пробивались очертания человека. Был ли труп сушеным, как мумия, или подвергся разложению? Михаил покосился на следователя. Скрынников с удивлением смотрел на морскую свинку на полу. Та в своем репертуаре сидела у клетки, не двигалась и таращила глаза. Только сейчас не на Михаила, а на следователя. Свинка повернулась всем телом, не моргая, – Скрынников подошел к дыре и заглянул внутрь.

Следователь присел, осмотрел разрез, постучал по балке.

– Хорошо, что подняли. Может, это чья-то мать, сестра. Люди искали.

Михаил сглотнул.

– Вы можете подойти? – спросил следователь.

Михаил понял, что он до сих пор стоит у двери, причем прижимаясь к ней спиной, отстраняясь дальше от раны в полу. Михаил подошел и присел рядом со следователем. Нателла Валерьевна хранила непривычное молчание, стояла у стола и пристально наблюдала за их действиями. Так они и смотрели не мигая – свинка и ее хозяйка.

– Таращится, – прошептал Скрынников, покосившись на свинку. И продолжил громче: – Запах был, когда подняли полы?

Михаил и Нателла переглянулись и ответили, что нет, запаха не было.

– Думаете, если бы был запах, я бы тут жила? – спросила Нателла.

Следователь состроил еле заметную гримаску – не понять, что на уме.

– В протоколе написано, что тело было завернуто в полиэтилен? – спросил Скрынников.

– Если написано, так зачем спрашиваешь, засранец, – буркнула Нателла Валерьевна.

– Потому что это моя работа, – улыбнулся ей следователь, будто не услышав «засранца».

– Ну что ж, по месту в целом все понятно, смотреть больше нечего, – сказал, поднимаясь, следователь. – Можно закрывать и жить дальше.

– Как же я закрою-то, как закрою? – протянула хозяйка комнаты, с ненавистью глядя на него.

– Давайте, – кивнул следователь Михаилу.

Они взялись с двух сторон за вырезанный кусок пола и положили его на старое место.

– Как будто ничего не было, правда, Нателла Валерьевна? – спросил Скрынников.

– Да уж, конечно, не было, – пробурчала та.

Михаил заметил, что в присутствии Скрынникова она ругалась меньше обычного и шипела тоже меньше. Очень хотелось узнать, что это – проблеск сознания или позитивное влияние следователя. Скрынников подошел к столу (свинка всем телом развернулась, не переставая смотреть и не моргая) и достал из папки бумагу, ручку.

– Мы можем присесть за стол? – спросил он, покосившись на свинку.

Нателла Валерьевна кивнула. Скрынников отодвинул стул, присел и начал писать шапку. На столе стоял держатель с салфетками и зубочистками миллиметр в миллиметр параллельно со стеной. Михаил выпрямил спину.

– Вы можете присесть, нужно будет написать все, что знаете, – сказал следователь Нателле.

Старушка безропотно села напротив. Михаил с удовольствием и каплей зависти заметил, как следователь обращался с ними – вроде бы мягко, но все делали и говорили то, что ему было нужно.

– Вы тоже пока присядьте, Михаил Сергеевич, – сказал Скрынников, и Михаил, захватив стул у стены, подсел к общему столу.

Следователь достал из папки еще бумагу, ручку и подвинул их Нателле Валерьевне.

– Повторю на всякий случай. Меня зовут Игорь Вячеславович, и я буду расследовать дело. Сейчас расспрошу вас, что и как было, а потом мы все запишем.

Нателла Валерьевна, сидевшая как примороженная, быстро заговорила, как застрочила из пулемета:

– Тем надо было балки посмотреть, и эти пришли поднимать пол. В первый раз не попали в балку, и я позвала к себе, потому что у меня балки чинили и перекрывали пол, и я знала, что балка здесь! – Она указала пальцем в квадрат в полу, как кусок пазла, сошедшийся со стеной и полом. – Потом подняли – а там труп!

– Как вы узнали, что там труп? – мягко поинтересовался Скрынников.

Нателла Валерьевна смутилась от вопроса, ее взгляд заметался – от квадрата на полу на Михаила, потом на Скрынникова, на свинку, потом снова на Михаила, как бы ища поддержки.

– Там понятно было, – сказал Михаил. – Очертания, – Михаил нарисовал в воздухе воображаемое тело в полиэтилене. – Ну и… предчувствие, что ли.

– Предчувствие трупа – это интересно, – усмехнулся следователь.

– Что еще может быть замотано в пленку и спрятано в перекрытиях? – развел руками Михаил.

– Что угодно, клад например, – ответил Скрынников. – С кем вы здесь проживаете? – обратился он к Нателле Валерьевне.

– С внучкой… двоюродной, – с запинкой ответила та. – Мамаша ее, развратница, на заработки уехала в Грецию, там и осталась. Родная бабка спилась. Одна я в семье нормальная.

Тайна живущей молчаливой девочки была раскрыта.

– Ваше полное имя?

– Я вчера все сказала!

– Необходимо будет заново мне все подробно рассказать. Итак, ваше полное имя?

– Нателла Валерьевна Карская, – с достоинством ответила хозяйка.

– Наталья, – поправил ее Михаил.

Нателла Валерьевна одарила его злым коротким взглядом – как ножом ткнула.

– По паспорту – Наталья.

– Дата рождения?

– Третье марта сорок седьмого года.

Михаила всегда удивляло несоответствие реального возраста и внешнего вида Нателлы. Михаил повидал много сумасшедших коммунальных старух, они никогда его не удивляли – вполне логично, что человек, прожив всю жизнь в комнатушке с видом на противоположную стену и единственным туалетом на двадцать человек, под конец жизни едет кукухой. Но обычно такие персонажи были седые, лохматые, неопрятные, измученные тяжелой жизнью женщины. Нателла же Валерьевна из-за своего обсессивно-компульсивного расстройства была образцом порядка и чистоты, и «засранцы и педрилы» из уст этой стройной, аккуратно одетой и моложавой бабули вводили в ступор.

– Расскажите подробно, что происходило вчера утром? – спросил Скрынников.

Нателла Валерьевна скривилась и открыла было рот, чтобы обозвать следователя. Игорь Вячеславович смотрел ей прямо в лицо, и она, наткнувшись на его взгляд, проглотила ругательство и стала описывать вчерашнее утро с самого начала, не стесняясь награждать эпитетами и хлесткими обзывательствами каждого из жильцов, но, обращаясь к Скрынникову, не обозвала его ни разу. За год Михаил не смог добиться, чтобы она перестала его обзывать, и снова почувствовал, как зависть тонкой струйкой вливается ему прямо в мозг. Особо сочные ругательства Нателла приберегла, разумеется, для алкоголиков – тут были и «сучкованы», и «клещеебы», и «ебловороты». Услышав последнее, Скрынников вскинул брови и хмыкнул – видно, словечко ему понравилось. Речь Нателлы, несмотря на ругательства, лилась легко и свободно – она не растеряла навыков образованного человека, рассказанная ею история в точности до минуты совпадала с той, что рассказал Михаил. Миша, привыкший считать Нателлу Валерьевну сумасшедшей, внимательно на нее поглядывал – в каких дальних далях плавает ее разум, когда Скрынникова с его внимательным взглядом нет рядом? Впрочем, ближе к концу истории выходило, что на Нателле Валерьевне держится вся коммуналка и чуть ли не весь дом, даже Игорь Вячеславович вежливо съязвил:

– Прямо-таки весь дом?

Нателла Валерьевна впилась в него внимательным взглядом, но подвоха не нашла и продолжила монолог. Она поведала, что всю жизнь бы здесь жила, если бы не пиздюны, которые на пару бухают и дерутся в коридоре.

– Унитаз разбили, раковину разбили, мое зеркало в прихожей разбили! Все завоняли! Вонючие подонки!

– Скажите, с какого года вы живете в этой квартире? – прервал ее Скрынников.

– С семьдесят шестого, – с достоинством ответила Нателла. – Всегда хотела в центр.

– Кто еще тут долгожители?

– Валенька с восьмидесятых. Да вот эти два быдла – Роман Петрович и Иван Вадимович, – скривив губы, ответила Нателла Валерьевна. – И Анька.

– Я потом скажу вам точно по документам на собственность, – сказал Михаил.

– Что ты там скажешь, нос ты крысиный? – полился поток из Нателлы. – Ты тут не жил и ничего не видел, приперся деньги наши забирать, у-у-у, насквозь чую твою душонку, парашник…

Михаилу захотелось ударить ее, чтобы прервать поток отвратительных слов.

– Спокойно, остановитесь, иначе мы будем беседовать по-другому и в отделении, – резко прервал ее следователь.

Нателла мгновенно сдулась, но одарила Михаила ненавидящим взглядом.

– Наши эксперты установили, что у вас вчера нашли женский труп, смерть наступила около двадцати пяти лет назад. Возраст женщины – около сорока пяти лет.

– А сколько, получается, ей тогда было? – спросила Нателла Валерьевна.

– Сорок пять лет на момент смерти, – ответил Скрынников. – Как думаете, почему она оказалась у вас под полом?

– Я знаю?! Пол у меня поднимали, вот и подкинули, ебанавты, – ответила Нателла.

Скрынников сдержанно вздохнул.

– Пожалуйста, расскажите, как было дело в двухтысячном, если запомнили, – попросил он.

– Конечно запомнила, – мгновенно отозвалась Нателла Валерьевна. – Трубы прохудились в ванной и у меня, – продолжала Нателла. – Да-да, с зимы! Когда в первый раз трубу прорвало, мы ЖЭК вызывали, но те не пришли, хуи козлиные. Мы сами починили как могли, но все равно мокло и текло ко мне в комнату. Вонища стояла.

– Почему не поменяли? – поинтересовался Скрынников.

– За свои деньги общую ванную?! – возмутилась Нателла. – Еще чего не хватало! Чего несешь-то?

– Ясно, – ответил Скрынников.

– Соседи снизу каждый день приходили, скандалили – мы их заливали.

– В какой момент поменяли пол? – подвинул ее мысли Скрынников.

– Сначала убрали доски, – принялась объяснять Нателла. – Это было в марте. Потому что они прогнили, ну и чтобы быстрее сохло.

– А когда все починили и положили новые?

– Подожди ты, я и рассказываю, – зло перебила Нателла. – В марте, значит, гнилые доски убрали и поставили обогреватель, чтобы просушить.

– Дыру чем-то закрывали?

– Я говорю – мы просушивали, ты чем слушаешь? – огрызнулась Нателла. – Потом я ходила в ЖЭК, несколько раз ходила. И они пришли, посмотрели и сказали, что нужно усиливать балку и менять пол.

– И когда в итоге это произошло? – снова мягко поторопил Скрынников.

– Летом! Полгода эта дыра была в полу, пока суки из ЖЭКа ходили, записывали. Нам еще пришлось в администрацию ездить, жаловаться. В июне подняли пол и починили балку в ванной и у меня да ушли.

– И дыра в полу была все это время? – уточнил Скрынников.

– Была-была! Потом привезли доски для пола в моей комнате и бетон для ванной. Сначала сделали пол в ванной, потому что жильцы требовали, а я тут одна.

– Так в итоге – когда заделали дыру у вас в комнате?

– В августе!

– Вы присутствовали именно в тот момент, когда клали доски? – спросил Скрынников.

– Да, смотрела, как закрывали! Я с дачи приехала специально, чтобы все сделали хорошо и ничего не разнесли, они могут, сракобесы.

– А тело? – спросил Скрынников.

– Что тело? – вытаращила на него глаза Нателла.

– Когда клали доски – где было тело?

– Не было никакого тела, что ты мне голову морочишь?

– И вы никуда не отлучались за все время, пока они клали доски?

– Нет, никуда, говорю же – за ними смотреть надо. Только отвернешься, уже и натопчут и ложки спиздят.

– Перечислите, кто из жильцов тогда жил в квартире.

– Да вот эти мудозвоны, Роман Петрович и Иван Вадимович, потом Анечка, Валя – это из старых. Остальных уж не помню, всякие жили, покупали-продавали комнаты. Одно время был у нас мужичок, богатый, хотел выкупить коммуналку, да исчез. Убили его, кажется.

– В каком году это было? – уточнил Скрынников.

– В начале девяностых, – ответила Нателла.

– Тогда к нашему делу он не имеет отношения, – заключил Скрынников.

Следователь задумчиво смотрел на белый лист, выводя на нем ручкой воображаемые слова. Михаилу почудились слова из ментовского сериала: «Следствие в тупике».

– Нателла Валерьевна, – следователь впервые обратился к ней по имени-отчеству, причем с преувеличенным уважением, отчего Нателла выпрямила спину, – как вы думаете, что это за женщина? Постарайтесь вспомнить. Сорок пять лет, темные волосы, рост сто шестьдесят пять. Может быть, она жила здесь или снимала комнату или вы видели кого-то похожего, кто приходил к жильцам в гости?

Нателла задумалась, и Михаил с изумлением заметил, как ее взгляд в эти секунды стал нормальным, будто погружаясь в воспоминания о днях, когда у нее не было душевной болезни, она возвращалась в свое тогдашнее состояние. Но ее нормальность сменилась вспышкой эмоций:

– Да что ты ко мне привязался, сколько лет прошло! Как всех этих… запомнить. Алкаши баб таскали, пока молодые были, постоянно. Одна, вторая – я смотрю на них, что ли? Были быдлом, быдлом и остались.

– И все-таки попытайтесь вспомнить, это очень важно, – мягко продолжил Игорь Вячеславович. – Ведь были другие жильцы кроме этих двоих. Может быть, одной из них и была погибшая? Вашего роста, темные волосы по плечи.

Нателла снова задумалась, ее глаза метались по комнате, то и дело возвращались к закрытой дыре в полу. Но проблеска нормальности на этот раз не случилось.

– Я могу поднять, кто владел комнатами в девяностых, – предложил Михаил.

– Сейчас? – оживился следователь.

– Нет, займет день-два. Быстрее не получится, – добавил Михаил, когда на лице Скрынникова появился намек на недовольство.

– Получается, из всех владельцев в двухтысячном тут жили вы, Роман Петрович, Иван Вадимович и некая Анна?

– И Валентина Афанасьевна, – ответила Нателла. – Я ей ключи оставляла, когда уезжала на дачу.

– Так вы уезжали на дачу? Получается, дыра в полу не все время была под вашим присмотром?

– А что говорить? Все нормальные летом уезжают на дачу, и я. Каждый год с мая по август, – с достоинством ответила Нателла.

– То есть вы не присутствовали, когда клали пол?

– Была тут, говорю же! С дачи приехала! – Нателла притормозила, захлопала глазами, будто вспомнила что-то важное, но мысль ускользнула.

– Может, позже, в пределах года-двух, доски снова поднимали? – спросил следователь. – Возможно, потребовался повторный ремонт? Вспоминайте.

– Нет, ничего такого не было, говорю же, ты, козлиный тупи… – Нателла наткнулась на раздраженный взгляд Скрынникова и не закончила ругательство. – Один раз починили и больше не трогали.

– Тогда замкнутый круг получается, да? – спросил Скрынников.

– Вы что… меня… меня подозреваете? – Нателла отшатнулась, широко раскрывая глаза.

– Подождите, подождите, никто вас не подозревает, что вы, – поспешно заговорил Скрынников. – Мы только беседуем, пытаемся выяснить.

Дальнейший разговор был скучным, Михаил быстро потерял нить. Говорили об образовании (высшее, геологический институт, работала геодезистом и писала диссертацию), семье (была замужем, муж умер в 1998-м, сейчас одинока, потому что все они мудаки и на одно яйцо) и прочем. Михаил написал Лене, что, видимо, сегодня опять задержится, потому что время подходило к двум часам, а сегодня предполагалось поговорить еще со старожилами – обоими алкоголиками, Валентиной Афанасьевной и Анной-логопедом.

«Попрошу твою маму перехватить девчонок», – ответила Лена.

«Как там вообще? Узнали, чье тело? Или кто убил?» – спросила она спустя минуту.

«Пока только узнали, что женщина, умерла плюс-минус в 2000-м. Только я тебе этого не говорил», – написал в ответ Михаил.

Лена начинала писать, переставала писать и снова начинала. Михаил не дождался ее ответа, а потом забыл, потому что Скрынников достал из папки большую фотографию: на фоне линейки лежал охотничий нож с деревянной резной ручкой и широким лезвием.

– Вам знаком этот нож? – спросил он, подсовывая фото прямо под руки Нателлы. Она торопливо убрала руки со стола и даже немного отшатнулась. Ее заметно испугало фото орудия убийства, а это было, очевидно, оно.

Михаил вытянул шею, чтобы рассмотреть нож. Тусклое широкое лезвие, деревянная ручка с темными пятнами. Михаил понял, что темные пятна – это кровь, и холод прошел у него по спине. Фото заляпанного кровью ножа вызывало тошноту.

– Я смотрю, у вас оружейный сейф есть? – продолжил Игорь Вячеславович, указывая на накрытый вязаной салфеткой сейф в углу.

Михаил проследил за его жестом и поразился наблюдательности следователя – он никогда не замечал оружейного сейфа в углу комнаты Нателлы.

– Есть. От мужа остался, – нехотя ответила Нателла. – Чтоб его посмертно два раза…

Хозяйка нервно сглотнула, переводя взгляд с сейфа на нож и обратно.

– Так что насчет ножа? – повторил следователь. – Узнаете?

– Нет, не узнаю, – ответила Нателла.

– Попробуйте вспомнить, необычная ручка. Нож явно охотничий, возможно, принадлежал вашему мужу?

Нателла Валерьевна снова сглотнула, потом положила руки обратно на стол и ответила уверенно.

– Нет, не было у него такого ножа.

– Он увлекался охотой?

– Да, – нехотя ответила она.

– В сейфе до сих пор его ружье?

– Нет, ружье давно продала, – ответила хозяйка. – В сейфе документы храню.

Она нервно перебирала пальцами – то ли врала, то ли испугалась.

– Хорошо, спасибо, пока все, – сказал ей Скрынников.

Михаил и Скрынников вышли в темную прихожую. Скрынников цокнул, и Михаил привычно шагнул в темноту и включил свет, замечая про себя, что хочет, чтобы квартира и жильцы, а значит, и он сам, предстали перед следователем в лучшем свете, даже если речь о лампочке в прихожей.

– К кому сейчас? – спросил Михаил.

– К любому из старожилов, на ваше усмотрение, – ответил Скрынников.

– Давайте начнем с самого неприятного, – предложил Михаил и указал на дверь Ивана Вадимовича.

– Насколько неприятно по вашей шкале? – с улыбкой в голосе поинтересовался Игорь Вячеславович.

– Десять из десяти, – ответил Михаил.

Михаил украдкой наблюдал за реакцией Скрынникова, и с удовольствием понял, что комната Ивана Вадимовича если не шокировала, то удивила следователя. Он со сдержанным любопытством осматривал свалку и узкий проход до дивана. Иван Вадимович пригласил гостей присесть на диван и табурет. Михаил отметил, что к их приходу готовились: хозяин прибрал мусор со стола и табурета, причесался и проветрил комнату – форточка была открыта до сих пор, и находиться в комнате было вполне можно, хоть в воздухе и стоял запах запустения, а от дивана тянуло кислятиной. Иван Вадимович извинился за беспорядок и предложил гостям газетки, чтобы на них присесть.

Скрынников взглянул на протянутые газетки и предложил пойти на кухню, где есть стол и будет удобнее записывать показания. Иван Вадимович согласился, и троица выдвинулась на кухню. Михаил шел первым и включал лампочки – Нателла Валерьевна успела прогуляться по коридору, и свет везде, включая прихожую, был погашен. Когда наконец устроились, Михаилу позвонили из агентства, и ему пришлось отойти. Телефонный разговор занял пятнадцать минут, и, вернувшись, Михаил застал такой диалог:

– Не видел ничего, Игорь Вячеславович. Наташка и раньше сущая ведьма была, хоть и не обзывалась. Не заходил я в ее комнату.

– Может быть, вы вспомните жертву: женщина, лет сорок пять, рост сто шестьдесят пять, темные волосы по плечи?

Иван Вадимович смотрел на Скрынникова во все глаза и открывал-закрывал рот.

– Вы знаете, кто она?

Пьяница похлопал глазами и сказал:

– Не знаю, не видел ничего.

«Врет», – отчетливо подумал Михаил. Он бросил взгляд на Скрынникова – тот поджал губы, вероятно, это значило, что он тоже не поверил.

– Не бойтесь, никто вас ни в чем не обвиняет. Сейчас нам важно установить личность убитой.

Иван Вадимович задумался. Видно было, что он решает, говорить или нет.

– Не знаю, – наконец выдавил он.

Дальше пошли вопросы о том, видел ли Иван Вадимыч в квартире кого-то похожего и где он находился весной-летом-осенью двухтысячного. На первый вопрос Иван Вадимович соврал, что нет. На второй задумался, соврать или нет, и сказал правду.

– Здесь, в городе. Работал я тогда еще.

– Где вы работали в то время? – спросил следователь.

– Работал учителем химии. Потом развозил грузы, – ответил Иван Вадимович. Скрынников кинул удивленный взгляд на собеседника. – Весной меня уволили из школы, пошел в торговлю.

– Больше в школу не возвращались? – спросил Михаил.

Алкоголик отрицательно покачал головой – жалеет о школе, сразу понятно.

– Как вышло, что вас уволили посреди года? – спросил Скрынников.

Иван Вадимович показал на шею:

– Забухал.

– Как же потом работали в развозке? – поинтересовался Скрынников.

– Тоже поперли, – ответил Иван Вадимыч. – Перевели грузчиком на склад.

Скрынников достал и сунул под нос старику фото уже знакомого Михаилу ножа.

– Узнаете?

Иван Вадимыч внимательно посмотрел на фото и уверенно ответил:

– Нет.

На лице Ивана Вадимовича удивительным образом отражались правда и ложь. «Сейчас не врет», – удивленно подумал Михаил.

– Ясно, – коротко ответил Скрынников, поерзав. – В принципе, все. Несколько вопросов, и можете идти.

Михаил с удивлением посмотрел на следователя.

Стандартные вопросы об образовании, семейном положении, проживании, и Иван Вадимович попрощался и ушел. Скрынников повел носом, встал и попытался открыть форточку. Он дергал ручку, но ничего не получалось.

– Здесь форточки не открываются, – сказал Михаил.

– Почему? – с удивлением повернулся к нему следователь.

– Закрашивали поверх, там слои краски, – сказал подошедший Михаил.

– Они кухню не проветривают? – изумился следователь.

– Нет, – ответил Михаил.

– Черт, от вони умереть можно.

Скрынников огляделся и нашел бесхозный ржавый нож на заброшенном столе, взял его и принялся отколупывать краску по периметру форточки.

– Лучше створку целиком открыть, тут зазор не так залили краской, – сказал Михаил.

Он взял у следователя нож и, сковырнув краску, освободил нижнюю часть правой створки. Игорь Вячеславович с силой дернул за ручку, и створка, выплюнув куски краски с верхней части, распахнулась. Окно со стороны улицы не красили, поэтому оно открылось быстро, и в кухню, давно не видавшую свежести, ворвался холодный воздух. Запахло мокрой землей и опавшими листьями. Привлеченные шумом, на кухню прибежали жильцы – Нателла Валерьевна, Зухра, Паша-программист и Роман Петрович.

– Не беспокойтесь, мы просто открыли окно, – успокоил их Скрынников.

Все, кроме Нателлы Валерьевны, тихо удалились.

– Тебе кто разрешал?! – визгливо спросила Нателла Валерьевна, глядя на Михаила.

– Я разрешил, – отрезал следователь, и Нателла Валерьевна, зыркнув на агента, убралась из кухни. Раздался злобный щелчок выключателя, потом еще одного, и кусок коридора, видимый из кухни, почернел.

Скрынников сел обратно и начал писать шапку для следующего свидетеля.

– Почему вы отпустили Ивана Вадимовича? – спросил Михаил. – Он же сказал неправду, что не знает женщину.

– Потому что, – Скрынников сделал паузу, и в ней Михаил мысленно добавил «дорогой Ватсон», – в старых делах мы не можем опираться на улики за отсутствием таковых, поэтому рассчитываем исключительно на добрую волю и чистосердечное признание убийцы.

– Он – убийца? – изумился Михаил.

– Пока не знаю, может, убийца, может, только свидетель. Или не имеет вообще никакого отношения к делу, – спокойно ответил следователь.

– А Нателла Валерьевна? – спросил Михаил.

– По ней непонятно, – ответил Скрынников. – Нож она узнала.

– Они вряд ли могли быть сообщниками, – задумчиво сказал Михаил.

– Даже не представляете, какая дичь может твориться в коммунальных комнатах под носом у кучи жильцов. Не недооценивайте людей. Вы ведь агент, хорошо в них разбираетесь.

– Ну-у-у, – протянул Михаил. – Труп у меня впервые.

– С почином, – засмеялся Скрынников, и Михаил онемел от этого поздравления. – Повезло, что старожилы до сих пор в квартире. Без них был бы стопроцентный глухарь.

– Ну что, дальше? – спросил Михаил. – К Роману Петровичу?

– Это второй алкоголик? У него в комнате так же, как у первого? – спросил следователь.

– Нет-нет, у него относительно чисто, – торопливо заверил его Михаил. – Не так опустился, как Иван Вадимыч.

– Тогда ведите, – сказал Скрынников, вставая.

Он пропустил Михаила вперед, и тот зашагал по коридору, по пути щелкая выключателями.

Дверь Романа Петровича была заперта, на стук он не ответил.

– Ушел, черт, – сказал Михаил. – Или закрылся и спит.

– Давайте тогда к Валентине Афанасьевне, – сказал следователь. Михаил внутренне восхитился, как Игорь с первого раза запомнил весь набор имен обитателей десятикомнатной коммуналки. – Вы, кстати, не обязаны со мной ходить, – продолжил Игорь Вячеславович. – Опрос затянулся, а у вас, наверное, дела.

Михаил невнятно промычал – признаться, что ему любопытно расследование, было стыдно, а объяснения с ходу он не придумал. Поэтому он сделал вид, что не услышал последних слов следователя, шагнул к двери Валентины Афанасьевны и толкнул ее.

Они вошли в типичную «бабушкину комнату». Поверх серого ковролина тут и там – коврики, цветы в горшках, диван с брошенным вязанием, старая мебель вперемешку с новой, фотографии на стенах, стол с клеенкой и четырьмя салфетками, на которых стояли чайные чашки. Здесь не было неврозного порядка, как в комнате Нателлы.

– Проходите, проходите, – Валентина Афанасьевна поднялась с кресла и выключила телевизор. Пульт она положила на подлокотник поверх газеты с программой передач. От этого жеста веяло таким уютом, что напряженные плечи Михаила опустились сами собой. Он заметил, что Скрынников тоже выдохнул. В этой комнате все было просто, благополучно.

Михаил крутил в голове слово «обычно», пока Валентина Афанасьевна суетилась, наливала чай и подкладывала конфеты в вазочку.

– Вообще-то нам не положено, – сказал Игорь Вячеславович и сел за стол.

– Ох, извините, не знала, я же от души, – пробормотала старушка растерянно. – Сейчас уберу. – Она протянула руки к чашке и вазочке, но следователь жестом остановил ее. Лицо у него смягчилось.

– Не надо, давайте чаю, уже четыре часа говорим без перерыва, да, Михаил?

Следователь внезапно подмигнул Михаилу, как подмигнул бы ребенку, вовлекая его в свою игру.

Старушка успокоилась и села, подвинула Михаилу чашку и поставила вазочку с конфетами ближе к гостям. Скрынников быстро съел шоколадную конфету и залпом выпил чай, потом отодвинул в сторону салфетку и достал из своей папки бумагу и ручку. Валентина Афанасьевна убрала чашку и вытянулась в струнку, сложив руки на столе и внимательно глядя на следователя. Для встречи она приоделась в юбку и пиджак, хотя дома обычно носила велюровый спортивный костюм. Сам костюм Михаил заметил сложенным на спинке дивана. Михаил подвинул к себе салфетку и конфеты, пил чай и ел сладости не торопясь – почувствовал, как опросы вымотали его.

– Валентина Афанасьевна, мы выяснили, когда примерно была убита женщина, которую нашли в перекрытиях.

Она ответила долгим удивленным взглядом. Скрынников секунду понаблюдал за ее реакцией, потом рассказал подробно, что за женщина, как погибла, примерный год смерти. Валентина Афанасьевна слушала внимательно, не перебивая, по глазам было видно – вспоминала. И когда в его речи наступила короткая пауза, сказала:

– Была такая женщина. Приходила к Ване. Рома – у того новая каждую неделю, а у этого – одна, долго. Знаете, такая, с характером, видно, что умная, да жизнь не сложилась.

– Имя помните? – спросил Скрынников.

– Имени не знаю, ни разу не слышала. Иван тогда уже пил крепко, общаться мы перестали. Я ее почему запомнила: на кухне мы встречались, говорили, приятная такая. Красавица, наверное, в молодости была. На меня мужчины никогда не смотрели, а от нее – прям глаз не отрывали. Одевалась всегда нарядно. Вы у Ивана-то спросите, он скажет и как зовут, и другое.

– Спросим, – кивнул Скрынников.

Валентина Афанасьевна подняла на него глаза.

– Подождите… там что, она? В перекрытиях?

Старушка растерянно переводила изумленный взгляд со следователя на Михаила. Михаил уставился в свою чашку.

– Мы не знаем, – сказал Игорь Вячеславович. – Как раз сейчас устанавливаем личность убитой.

– Ее убили?!

Старушка заволновалась, встала со стула и начала нервно прибираться на столе.

– Как же так… как же тут дальше жить.

– Вы не волнуйтесь, дело это давнее, вам ничего не грозит, – спокойно сказал Скрынников, и Валентина Афанасьевна поставила на место чашки и опустилась на стул.

– Мы пытаемся понять, в какой момент в комнату Нателлы Валерьевны подкинули тело.

Валентина Афанасьевна задумалась, глядя в свою чашку.

– Когда закрывали дыру. Ваня, наверное, с рабочими сговорился.

– Не спешите обвинять соседа. Нателла Валерьевна не могла не заметить труп, ведь доски клали при ней, – ответил следователь.

– Ее же не было, – сказала Валентина Афанасьевна и поджала губы, словно слова вырвались без ее воли.

Она заморгала и стала переводить взгляд с агента на следователя.

– Она сама сказала. Когда стелили доски, никакого трупа, по ее словам, в перекрытиях не было, – сказал Скрынников. – Получается, труп подкинули позже, но она утверждает, что пол больше не вскрывали.

– Так не было Нателлы Валерьевны! Она забыла, наверное! – воскликнула старушка, обрадовавшись, что может помочь. – Наточка была на даче, как всегда летом. А ключ оставляла у меня.

– Сейчас не оставляет? – улыбнулся Скрынников.

– Сейчас нет, всех ненавидит. Она ж того. Ну и девочка теперь с ней, – спокойно пояснила Валентина Афанасьевна, постучав пальцем по лбу. – В общем, она и правда приезжала, но раньше, когда варили балки. Назначили день сварки, время, она к нему приехала. И она была, и я была, мы смотрели, как варят. А потом коммунальщики тянули с полом. Два раза назначали и не являлись, ну и Ната больше не возвращалась.

– Получается, кто открыл дверь коммунальщикам? – спросил Скрынников.

– Они назначили утром на девять. Я и открыла. Материалы занесли. Смотрю – ребята вроде приличные. Отдала им ключ и сказала положить в тумбочку Наточки, мы там оставляли ключи друг другу.

– Все жители знали, что там ключи?

– Знали, – пожала плечами Валентина Афанасьевна. – Брать тогда у нас было нечего. Да и сейчас, как видите, не особо. – Валентина широким жестом обвела комнату.

– У Нателлы Валерьевны был еще ключ?

– Конечно был. Один у нее, второй – у меня.

– Значит, момент укладки пола никто не видел, – задумчиво сказал Скрынников

– За всех не скажу, но я была на работе, Нателла на даче.

– Вы жили одна тогда? – спросил Скрынников.

– С мужем, Федей. Он на завод раньше меня уезжал, к восьми.

– А что ключ? Вечером был на месте? – спросил Скрынников.

– Да, как им и сказала. Я еще открыла дверь, зашла, посмотрела – сделали хорошо, на совесть.

– Ничего необычного в тот день не было? Какие-то подозрительные люди?

– Ох, хороший мой. Кабы такое помнить. – Старушка улыбнулась, вспоминая былые дни, и от улыбки ее сосредоточенное, встревоженное лицо смягчилось. Но она снова нахмурилась, и на переносице появились две глубокие борозды. – Так что получается, это Иван ее убил и спрятал?

– Пока не установили личность погибшей, ничего не можем утверждать, – ровным голосом ответил Скрынников.

– Разве нельзя сделать этот… ДНК, чтобы узнать, что за женщина? – спросила Валентина Афанасьевна.

– По ДНК только в кино быстро находят, – улыбнулся Скрынников. – А на деле нужна огромная база людей, которые сдали бы ДНК добровольно. И у нас квоты на анализы, делаем только в отдельных случаях.

Он достал и положил на стол фото ножа. В уютной комнате фото смотрелось особенно агрессивно. Валентина Афанасьевна отшатнулась.

– Что это?

– Орудие убийства. Оно вам знакомо? Необычный нож, – сказал Скрынников.

Валентина Афанасьевна долго и внимательно рассматривала фото, но в руки его не взяла.

– Нет, не помню такого. Сколько лет уже прошло, мало ли какие ножи были на кухне.

– Но тем не менее историю с полами запомнили вплоть до времени, когда приходили рабочие, – улыбнулся Скрынников. Он внимательно наблюдал за ее реакцией, и Михаил испугался, что он подозревает ее.

– Потому и запомнила, что много раз переносили, и потому, что ремонт за счет города.

– Может, и число помните?

– Число? – старушка задумалась. – Вот число не вспомню. Помню, что отпросилась с работы на два часа, чтобы встретить. А потом побежала в больницу, медсестрой в детской больничке работала.

Валентина Афанасьевна ткнула пальцем в сторону больницы Раухфуса. Михаил жил в паре сотен метров от этой больницы, и каждая из дочек по разу там лежала: Соня с подозрением на перелом носа, Маша – с отитом. И старушка стала ему еще милее.

Из прихожей раздался звук открывающейся двери и возни – кто-то одевался и обувался. Два голоса шепотом пререкались. Потом захлопнулась дверь в комнату.

– Михаил, посмотрите, не наш ли это Роман Петрович, – попросил Скрынников.

Михаил поднялся и вышел в прихожую, застав только захлопывающуюся входную дверь, она отсекла свет из парадной, наступила темнота. Михаил на ощупь дошел до двери, распахнул ее и выглянул в подъезд. Кто-то торопился, бежал вниз.

– Роман Петрович, это вы? Не уходите, с вами хотят поговорить, – крикнул Михаил в улитку перил.

Но звук сбегающих шагов стих, и Михаил ни с чем вернулся в прихожую и включил свет. Он подергал дверь Романа Петровича – заперто, и вернулся в комнату Валентины Афанасьевны, где Скрынников уже заканчивал разговор и задавал короткие вопросы для протокола. Поставили подписи.

– Что, сбежал? – спросил следователь.

– Не увидел, кто там убегал. Но в комнате его нет, – ответил Михаил.

– Вы помните, как Иван Вадимович отреагировал, когда нашли труп? – спросил Скрынников.

– Не помню. Только реакцию Нателлы – она вытаращилась, как ее свинка. Потом я сразу вышел, чтобы сообщить всем о трупе, потом приехала полиция.

– Ну что же, подождем. Ведите к Анне, которая жила здесь в двухтысячном. Какое у нее отчество?

– Марковна.

Комната Анны-логопеда, как называл ее про себя Михаил, была большой, как у Нателлы Валерьевны, изначально довольно светлой за счет двух окон, но помещение наполовину рассекала высокая темно-зеленая ширма, которая крала часть света. В правой половине были кровати и рабочие столы сыновей Анны, слева – ее закуток с кроватью у окна и платяным шкафом. По ее сторону у двери стоял стол, над которым нависали полки с методичками, учебниками, прописями. Здесь стояли два стула, потому что иногда ученики приходили заниматься на дом. Анна Марковна брала самых тяжелых детей, занятия бывали довольно шумными. Соседи никогда не возмущались, хотя иной раз, чтобы возбудить ссору, было достаточно одного чиха. Михаил никогда не замечал Анну в склоке. Ему казалось, что ее уважают и побаиваются.

Скрынников и Анна присели за стол для занятий, а Михаил подкатил себе стул на колесиках от учебного стола одного из сыновей. Сыновьям Анны было шестнадцать и четырнадцать, именно после их горячих просьб она решилась на размен с доплатой. Семейство должно было уехать в побитую жизнью двушку в Мурино. Михаил представлял себе, как свободно вздохнут пацаны в собственной комнате, без очередей в душ и туалет.

Разговор с Анной вышел коротким. Она отвечала четко и по делу, в ее голове информация была разложена по полочкам, подобно методическим материалам. О трупе она ничего не знала, но хорошо помнила историю с усилением балок.

– Коммунальщики правда чинили чуть ли не полгода, – сказала она. – Тетя Наташа психовала. То назначат время и не придут, то придут без материалов, короче, ужас.

Женщину с темным каре она не помнила, от фото ножа отшатнулась, но, внимательно посмотрев, сказала, что не видела.

– Я эту комнату получила в наследство от бабушки, переехала годом раньше. Училась, по большей части жила у родителей – там кормили. А здесь кухня сами видели какая. В двадцать лет думаешь, что достойна большего, – улыбнулась Анна.

– Вы не заметили, как отреагировал Иван Вадимович на обнаруженное тело? – спросил Скрынников.

Анна ответила не задумываясь:

– Нет, я только посмотрела и ушла к себе.

Дальше нужно было опросить оставшихся жильцов, потому что, как пояснил Скрынников, все они присутствовали, когда тело было обнаружено.

– Самое главное – старожилы, но по остальным тоже надо пройтись. Вдруг кто что слышал от прошлых жильцов или заметил что-то интересное на месте.

Из «новожилов» начали с Паши-программиста. Следователю понравилась его комната, он с интересом перебирал фигурки из «Звездных войн».

– И что, много заказывают? – спросил он.

– Бывает, – пожал плечами Паша. – Обычно в подарок на день рождения.

– Вы фанат? – спросил следователь.

– Нет, я аниме смотрю, – улыбнулся Паша.

Скрынников заинтересовался 3D-принтером. Расспросил, сколько стоит и как работает.

Паша ничего не знал о женщине с темными волосами, а фото ножа взял в руки и внимательно рассмотрел.

– Охотничий. У меня отец увлекается. Такими при разделке пользуются.

– Да, верно, – сказал Скрынников.

– Значит, убийца занимался охотой. Хотя нож могли подарить, – рассуждал Паша.

– И это все тоже верно.

– Вы не заметили, как отреагировал Иван Вадимович на обнаруженное тело? – спросил следователь.

– Иван Вадимович? Дайте вспомнить… Когда я вошел посмотреть, он стоял рядом с Нателлой Валерьевной и смотрел на тело. Не помню, чтобы реагировал как-то необычно. Как будто они оба были удивлены, но это понятно. Почему вы спрашиваете?

– Проверяю реакцию старожилов.

– Труп еще с тех времен? – спросил Паша.

– Предположительно с лета двухтысячного, – ответил Скрынников.

– Интересно! – искренне воскликнул Паша.

После Паши они пошли на кухню. Оба сделали звонки по работе. У Миши сегодня вечером должно было быть два просмотра одного объекта. Потенциальные покупатели согласились перенести на завтра. Объект – огромная квартира с дорогим ремонтом и солидными агентскими процентами. Переносить было глупо, но Михаил решил для себя, что поучаствует в расследовании, пока следователь не прогонит. К тому же он верил, что в его присутствии жильцы будут говорить охотнее.

– У вас тут никто не работает полный день? – спросил Скрынников.

– Вроде только Полина Аркадьевна, она сметчица. Анна до обеда в саду, потом дома. Варя – студентка, когда как. Паша работает из дома. Сухроб пашет целыми днями и ночами, но он в ЖСК на районе, может всегда подмениться и прийти. Василий – вахтовик, на два месяца в пересменке. Остальные – пенсионеры.

– Ничего себе вы владеете обстановкой, – удивился следователь.

– Овладеешь тут, пока всех расселишь, – ответил Михаил.

Быстро и неинформативно прошли по остальным жильцам. В комнате Сухроба их снова напоили чаем. Миша любил заходить к ним. С комнатой им не очень повезло – пенал с единственным окном, выходящим в стену. Но Сухроб и Зухра заметно любили друг друга, на их крошечных квадратах было ощущение сдержанного счастья. Стены оклеены желтыми обоями, желтые шторы. Михаил думал, что это попытка ребят добавить солнца в хмурую новую родину. Бордовый пушистый ковер. Михаил и Скрынников, не сговариваясь, сняли обувь перед тем, как ступить на него. Естественно, никакой новой информации Сухроб не рассказал, а Зухра вчера испугалась и вообще не выходила из комнаты. Зухра была глубоко беременной. Допивая чай из пиалы, Михаил понадеялся, что они переедут в новую однушку быстрее, чем она родит.

Дальше зашли к Варе, в бело-черный ремонт с потрепанной икеевской обстановкой, оставшейся от прошлых хозяев. Варя не особо усердно училась. На столе лежали лишь несколько учебников и тетрадей с конспектами, зато много места занимали косметика и зеркало. В комнате были две открытые вешалки с одеждой.

Вахтовик Василий встретил их и поговорил, не вставая с дивана, только выключил звук телевизора. Он работал на добыче нефти, и ни жены, ни детей у него не было, так что два месяца отпуска он лежал на диване, вставая только поесть и в туалет. Он жил в просторной и довольно чистой, но все же заметно холостяцкой комнате, которую купил всего десять лет назад, поэтому история с усилением балок была ему неизвестна. Реакцию старожилов он не рассмотрел.

– Они у нас все чокнутые, чего на них смотреть-то.

Василий единственный из всех переезжал в центр. Оказалось, он скопил приличные деньги, потому что тратить их не умел, а с годами еще и обленился. Он покупал приличную двушку на Гончарной. Они с Михаилом ходили вдвоем смотреть ее. Двушка выглядела такой же типичной холостяцкой берлогой. И хотя Василий, пройдясь по квартире, сказал, что «забабахает» здесь крутой ремонт, Михаил был уверен, что тот въедет в нее прямо на своем диване и будет так же лежать в майке у телевизора.

Однажды на кухне он застал обрывок разговора Анны-логопеда и Валентины Афанасьевны. Старушка спрашивала, почему Анна не познакомится поближе с Василием, мужчина-то положительный. Будь сама Валентина Афанасьевна помоложе, она бы попробовала. В ответ Анна лишь закатила глаза. Михаил разделял ее мнение.

Когда они закончили с Василием, наступил вечер.

– Так. Сегодня надо обязательно добраться до Романа Петровича. Может, позвоним?

– Давайте зайдем к нему в комнату. Он выпил утром. Наверное, спит, – сказал Михаил.

– У вас есть ключи? – спросил Скрынников.

– Да, ключи от всех комнат на случай, если кого-то нет, а комнату надо показать, – ответил Михаил. – Только для этого. Но у нас, думаю, форс-мажор.

Он не с первой попытки угадал с ключом и, еще раз постучав и не получив ответа, заглянул в комнату. В вечернем свете на диване угадывалась спящая фигура. Михаил включил свет, и фигура зашевелилась.

– Роман Петрович, извините, мы пришли с вами поговорить, – сказал Михаил.

В комнате пахло спиртом. Роман Петрович шустро очнулся, засуетился, убрал табурет с пустой бутылкой и остатками закуски, потом схватил со стола расческу с редкими зубьями и торопливо причесал три сальных пера на просвечивающем черепе, пригладил руками футболку и треники – марафет был наведен. И последним штрихом – алкоголик подвинул два мягких стула от стены, приглашая гостей присесть.

Заметно утомленный Скрынников начал с дежурных вопросов о семейном положении, образовании. У Романа Петровича было только девять классов. Учился в техникуме на оператора станков с ЧПУ, да не закончил. Бывшая жена, две взрослые дочки и внуки живут в Москве.

– А че бухаете? – спросил Игорь.

– Как-то нормально мне вроде, – ответил Роман Петрович.

– Ясно, – вздохнул Скрынников. – Работаете?

– Шабашим иногда на разгрузке, в ЖЭКе ребята просят выходить. Лампочку поменять в парадной или вентиль прикрутить. Когда не успевают на вызовы. А нам сотка-другая.

– «Нам» – это кому? – уточнил Скрынников.

– Мне и Ваньке.

– Ивану Вадимовичу, – подсказал Михаил следователю.

– Вы друзья? – спросил Скрынников. До этого он рассматривал комнату, но сейчас уставился на хозяина так, что даже у Миши поднялись волосы на затылке.

Роман Петрович заметно смешался.

– Ну как… да… вроде…

– Собутыльники? – подсказал Скрынников. – Эксперты исследовали тело, которое вчера было обнаружено. Это женщина около сорока пяти лет на момент смерти, рост сто шестьдесят пять. Темные волосы до плеч.

Роман Петрович захлопал глазами – признак раздумья.

– Кто его знает, – выдал он, – это же коммуналка, людей всегда много жило.

– Год смерти – двухтысячный. Вспоминайте. Вы с кем-то тогда встречались? Может быть, Иван Вадимович? – напирал Скрынников.

– Чего мы-то сразу? – захлопал глазами Роман Петрович. – Труп у Наташки нашли! Ее и проверяйте!

Хоть он и напирал голосом, но заметно испугался.

– Проверим. Только вот Валентина Афанасьевна утверждает, что у вашего друга Ивана была похожая женщина. И что они иногда встречались на кухне. Красивая. Припоминаете?

– Любка, что ли? – спросил Роман Петрович и тут же осекся, опустил глаза и начал поправлять три пера на голове.

– Так, интересно, что за Любка. Расскажите, пожалуйста, подробнее, – агрессивно наклоняясь к несчастному алкоголику, потребовал следователь.

Роман Петрович сглотнул. Мише стало его жалко.

– Ну, была у Ваньки Люба.

– И что с Любой стало? – спросил Скрынников.

– Разбежались, ясное дело.

– Когда они встречались?

– Разве я вспомню. Может, раньше, может, позже.

– Может, и в двухтысячном?

– И так может быть, – согласился алкоголик.

– Кто она была такая? – спросил Скрынников.

– Мы баб-то не обсуждаем, – ответил Роман Петрович. – Не сплетники. Много других было, что ж их всех запоминать?

– Эту вы запомнили, – возразил Скрынников.

– Интересная она была. Ванька тогда еще работал, думал жениться.

– Что ж не женился?

– Не по Сеньке шапка. Он забухал, когда она ушла. А потом начали на пару спиваться. Были бабы, ясное дело, но такой больше не видели.

Роман Петрович помолчал, разглядывая свою коленку.

– Помните историю с усилением балок в ванной и комнате Нателлы Валерьевны? – спросил Скрынников.

– Помню, – закивал алкоголик.

– Вы видели, как клали пол?

– Нет, зачем? Это же у Наташки.

– Пока что рисуется картина не в пользу вашего друга, – сказал Скрынников. – Или не в вашу. Может, Иван поссорился со своей Любовью, а вы помогли ему?

Роман Петрович открывал и закрывал рот от негодования.

– Вы что… Я тут при чем? Да и Ванька… Он не такой. И вообще – зачем убивать, любил он ее, говорю же.

– Ну хорошо, допустим, – согласился Скрынников. Он достал и протянул Роману Петровичу фото ножа.

– Такой нож в квартире видели?

– Не помню, – ответил тот, возвращая фото.

Дальше Скрынников попросил паспорт, переписал данные, сказал никуда не уезжать и ни с кем их разговор не обсуждать.

– А что… это… записывать не будем? – спросил Роман Петрович.

– Завтра, – коротко ответил следователь.

В коридоре он попросил напомнить, какая из дверей ведет в комнату Ивана Вадимовича. Дверь была заперта.

– Откроете? – спросил следователь.

Михаил подобрал ключ. Комната оказалась пуста.

Они оделись и вышли на лестницу. Скрынников набрал номер Ивана Вадимовича, но тот не брал трубку.

На улице следователь сбросил звонок.

– Думаете, это Иван Вадимович? – спросил Михаил.

Скрынников остановился у своей машины, положил на нее папку, потом достал из кармана тонкую шапку и надел ее.

– Мало ли что натворили ваши старики-разбойники. Но что-то знают, молчат. Посмотрим.

– Не надо у них взять подписку о невыезде?

– Да куда они денутся, – махнул рукой следователь.

– Вы нашли что-нибудь еще на теле? – спросил Михаил.

– Ничего, что указывало бы на преступника. В старых делах почти единственный выход – чистосердечное признание. Улик уже не найти, свидетели умерли.

– Зачем им признаваться, если все равно не докажут? – спросил Михаил.

– Не зачем, а почему, – поправил его Скрынников, взял папку, засунул под мышку и нахохлился от холода. – Человеческая психика непредсказуема. Некоторые признаются спустя годы, потому что не выдерживают вины.

– Достоевщина прямо, – прокомментировал Михаил. – И много так признались?

– Пока только один в моей карьере, – рассмеялся следователь. – Но надеюсь увидеть еще. И потом, есть способы внушить подозреваемому, что следствие все знает и он обложен со всех сторон. Вот это – более надежный путь.

– Значит, сейчас главное – узнать, кто жертва?

– Совершенно верно. Если жильцы в разговоре что-то вспомнят или проболтаются – звоните. Так, – он полез в карманы, потом расстегнул пальто и достал из заднего кармана брюк визитку, – возьмите мой номер. Поскольку вы мой проводник в этом деле, звоните и днем и ночью. Они вас хорошо знают и доверяют, может, расскажут вам. Не исключаю, что замешаны все старики.

– И Валентина Афанасьевна? – спросил Михаил.

– И она тоже.

– Но она кажется такой… нормальной, – сказал Михаил.

– Она, может, сама настолько верит в свое вранье, что с ходу не различить, – возразил следователь.

Скрынников отдал визитку Михаилу, и прямоугольный белый клочок оказался не визиткой, а обрезанным наполовину листом для заметок. На нем плохим почерком был написан номер сотового и имя. Михаил не без удовольствия подумал о «неидеальности» следователя.

– Женщина, на момент смерти около сорока пяти лет, темные волосы по плечи, рост сто шестьдесят пять. Ее ударили ножом в живот и замуровали между перекрытиями, – подытожил Михаил.

– Точно, – подтвердил следователь.

– А одежда? Какие-то татуировки, украшения?

– Ничего, – ответил Игорь Вячеславович.

– Эх, жаль, – сказал Михаил.

– Да, не очень ситуация.

– Есть что-то, что может помочь в опознании? – спросил Михаил.

– Спрашиваете, как профессиональный следователь, – усмехнулся Скрынников.

– Все детство с отцом ментовские сериалы смотрел. И в студенчестве несколько лет, пока не съехал.

– Женщина полностью голая, обескровленная. Умерла, судя по всему, от кровопотери, потому что иных повреждений не нашли.

Скрынников помолчал, поднял голову и разглядывал окна квартиры.

– Да, вот еще. В полиэтилен были насыпаны квасцы и каменная соль.

– Зачем? – удивился Михаил.

– Все детство смотрели ментовские сериалы и не догадаетесь, ну? – усмехнулся следователь.

– Чтобы не было трупного запаха? – понял Михаил.

– Именно, – подтвердил следователь.

– Получается, знали, как это сделать… – протянул Михаил и с тоской вспомнил Иван-Вадимычево «работал учителем химии».

Ему почему-то захотелось, чтобы никто из этих странных, полубезумных, ломаных жизнью людей не оказался убийцей или сообщником.

– Знали. Я завтра запрошу, кто клал полы, но там, скорее всего, подрядчики, концов не найти. Сможете завтра сделать список владельцев на начало двухтысячного года?

– Да-да, конечно, – поспешно заверил его Михаил, раздражаясь от собственной услужливости.

– Если сможете, дозвонитесь до Ивана Вадимовича и предупредите, что я зайду утром, часов в девять.

Они попрощались. Михаил набрал номер Лены и, слушая гудки, смотрел, как отъезжает машина Скрынникова. Лена не ответила, и он проверил программу отслеживания – маячок болтался туда-обратно по зданию Дома детского творчества.

Михаил двинулся в сторону дома и начал вспоминать, когда стал одушевлять объект на 5-й Советской, и вышло, что примерно месяц назад, еще до трупа в перекрытиях и всего вот этого. Он слишком сблизился с жильцами. Глупое, недальновидное поведение. Предыдущие квартиры, даже отнимавшие больше сил, он вспоминал именно как объект – план с метками дверей и окон, шелест документов собственности. В этой коммуналке хозяин каждой комнаты – микромир, а комната – история. Михаил запомнил их как на фотографии – имя, возраст, внешность, место работы. Ни в каком другом объекте он не стал бы сидеть со следователем на допросе и тем более не стал бы приходить, чтобы покараулить алкоголика и не дать ему смыться из дома, пока к нему едет следователь. Сама квартира была живая – густонаселенный вход-пятачок, коридор, ведущий на кухню. Когда сегодня Скрынников, сорвав краску, открыл окно, Михаил почувствовал, что квартира вдохнула и задержала в легких чистый осенний воздух.

Перейдя Суворовский (а проспект для него был разделительной чертой, рассекавшей Пески), он понял, что ничего не ел с утра, поэтому зашел в ресторан, где подавали узбекскую и грузинскую еду. Михаил был знаком с владельцем, азербайджанцем, он стоял на кассе и приветствовал гостя коротким кивком. Меню Михаилу давно уже не приносили, он знал его наизусть.

– Манты, чобан-салат, лепешка, чай.

– Сделаем, – ответил владелец.

В ожидании еды Михаил не мог ни на чем сосредоточиться. Открывал и закрывал переписку с коллегами и двумя другими объектами, переписку с матерью, которая должна была забрать детей из школы, с институтским другом, с Леной, но ничего никому не написал. Несколько минут он просидел, тупо глядя в узор на скатерти.

Закончив с едой, Михаил перевел 890 рублей по номеру, указанному на стойке, а потом вышел на улицу. В реальности города было движение – машины, люди, ветер. С деревьев и крыш срывались и падали Михаилу на голову капли прошедшего днем дождя. Фонари отражались в мокром асфальте, с каждым шагом тени укорачивались или вытягивались, блестели то ярче, то тусклее. Время текло живо, интересно, оно менялось каждую секунду, искрилось оранжевым, красным, белым. В коммуналке время притаилось. Там оно двигалось неслышно, создавая обманчивое впечатление, что у тебя впереди много-много десятков лет.

Лена не ответила ни на пятый, ни на шестой звонок. Михаил занервничал и написал несколько сообщений с вопросом, где она, хотя значок отслеживания по-прежнему метался туда-обратно по Дому детского творчества на левой границе Песков. Он позвонил своей матери, чтобы убедиться, что та забрала девочек.

– Конечно забрала, – ответила та.

На вопрос о Лене она сказала, что Лена вроде как обмолвилась о концерте, который перенесли им на площадку. Михаил мгновенно насторожился – он знал обо всех мероприятиях и сегодня ничего подобного не должно было быть.

– Чего нервничаешь? – спросила его мать.

– Трубку не берет, – ответил Михаил.

– Ой, ничего с ней не будет, все, давай, домашку проверяем.

В детстве Михаила домашние задания проверял исключительно отец, потому что мать через пять минут уже взрывалась, кричала, швыряла тетради на стол и тыкала указательным пальцем в учебник так, что пару раз ломала ноготь. Но когда отец проверял домашку у внучек, происходило то же самое, с той лишь разницей, что гневался отец на составителей учебников, имбецилов и идиотов, или на вторых идиотов – родителей, которые не научили внучек элементарным вещам, которые ему приходится объяснять самому. Иногда доставалось и учителям, но редко, потому что мать отгоняла его от тетрадей и усаживалась проверять домашку сама. Со стороны это выглядело как забавный семейный спектакль, где каждый играет отрепетированную роль. Мать и отец порой пили успокоительные.

Вспоминая милые сцены семейной жизни – с родителями и в собственном доме, Михаил не заметил, как на автомате свернул на Радищева и по любимой улице Рылеева дошел до Дома детского творчества. У входной двери он выудил из урны пару целых бахил, без них не пускали, а свои у Михаила закончились, а потом расписался в книге посещений у вахтера. Посторонние в помещение не допускались, но Михаил часто помогал в кружке, который вела Лена, поэтому примелькался у охранников.

Лена с остекленевшим взглядом бегала по первому этажу и давала указания грузчикам, техработникам, другим преподавателям и подросткам из своего кружка. В холле художник дорисовывал декорацию. Присмотревшись, Михаил различил в ней планету. Еще несколько подсыхали, прислоненные к стене. Лена заметила мужа и потащила в актовый зал.

– Помоги раскинуть провода. Вот техник, он скажет. – Она довела его до мужичка с усами, который колдовал над музыкальным пультом в середине зала.

– Хоть бы поздоровалась, – сказал в спину Лены, когда она уходила.

Лена обернулась, махнула рукой – раздражавший его жест «отстань, не до тебя».

С проводами в этот раз было хитрее обычного: действующих лиц, а ставили «Маленького принца», было много – и роза, и удав со слоном и даже одна из планет планировались живыми и говорящими. Плюс сцену обставили декорациями: по ходу действия актеры переходили от одной планеты к другой. У каждой было свое освещение. Техник разработал хитрую систему подвода электричества, чтобы никто из детей не споткнулся о провода и чтобы все светилось как было задумано. Возились до десяти вечера.

– Пойдем домой, больше не могу, – сказала Лена.

Остававшиеся до последнего сотрудники побросали работу и направились к выходу. Когда ехали за детьми на такси, Лена рассказала, что случилось.

– У филиала отчетный концерт, а им весь зал залило. Даже декорации размокли. Пришлось новые стряпать на ходу.

– Вам вот за все это заплатят? – спросил Михаил.

– Нет, – спокойно ответила Лена.

В прихожей у родителей пришлось выслушать от матери долгий отчет обо всем: как она забрала девочек, как на нее посмотрела вахтерша, во сколько и как дети поели, сколько делали уроки и какие были ошибки, какие предметы надо подтянуть. Он несколько раз порывался выйти и вывести детей, но мать заходила на новый виток монолога. Дети, одетые в пуховики, потели и просились домой. Лена с непроницаемым лицом смотрела в зазор между дверями, ведущими в гостиную, – она терпеть не могла родительских наставлений. Михаил слушал и кивал, улыбался, обещал, что обязательно сделают, подтянут, подготовят, поговорят и проконтролируют. И вот Лена глубоко вдохнула и перевела мертвый, немигающий взгляд на говорившую без остановки мать, затем на молчавшего отца.

– Теперь точно пора, – сказал Михаил, прервав мать. Он потянулся и поцеловал ее в щеку, потом прихватил дочек за руки и потянул их к выходу.

– Всегда бегом, ни посидеть, ни поговорить, – раздались им вслед сетования матери.

Домой решили прогуляться пешком, идти было десять минут. Девчонки убежали вперед на любимую площадку. Лена и Миша шли, взявшись за руки.

– Как ты это терпишь? Еще и улыбаешься, – спросила Лена.

– Просто пропускаю мимо ушей, – ответил Михаил.

Дошли до площадки, где дочери качались на круглых качелях, посидели молча, глядя на них.

– Соне новая куртка нужна. Эта полиняла, – сказала Лена.

– Могу завтра сходить с ней в Детский мир, – ответил Михаил.

Взгляд у Лены был все еще неживой – должно быть, устала в суете с переносом спектакля.

– Давай по пивасу? Все равно уже не уложим вовремя, – предложил Михаил.

– Лучше по вину, – ответила Лена.

Михаил пошел в магазин через дорогу, где даже ночью можно было купить открытую бутылку. Взял подороже, новозеландское. Они разлили вино по пластиковым стаканчикам, чокнулись, выпили. Подбежали девчонки.

– Нам что-то купили? – спросила Соня.

– Не купил! Представляешь, забыл! – с сожалением воскликнул Михаил и почувствовал вину и растерянность.

– Ужасные родители, – сказала Лена и налила себе еще вина.

Но девочки не стали ныть и просить сбегать за шоколадкой, а просто убежали и толкались на горке.

– Как ваш труп? Нашли убийцу? – спросила Лена.

– Да куда там. Следователь попросил посидеть с ним на допросе: сказал, что меня жильцы знают и будут лучше говорить.

– И как? Говорили лучше? – поинтересовалась жена.

– Не знаю. – Михаил пожал плечами. – Кажется, не обращали на меня внимания. Просто сидел, и все. Следователю, наверное, виднее. Может, без меня никто ничего бы не сказал.

– Тогда и день не зря прожил, – сказала Лена. Она налила еще вина и протянула мужу стаканчик, они чокнулись с пластиковым хрустом.

– Убийца, по ходу, наш алкоголик, – сказал Михаил. – Который Иван Вадимович.

Лена подняла на мужа глаза и так смотрела на него, что Михаилу стало не по себе.

– Алкоголик… – сказала она задумчиво.

– У которого в комнате бомжатник, – сказал Михаил. – Игорь Вячеславович сегодня даже не смог там находиться, такой ужас. Год назад было лучше. Сейчас вообще не моется.

– Дом на 5-й Советской, ты говорил? Какой дом? – спросила Лена.

– Тридцать четыре, – ответил Михаил. – А что?

– Ты говорил, там женщина?

– Ага. Темные волосы по плечи. Рост сто шестьдесят пять.

В это время завыла у горки Соня. Миша ушел к девочкам.

– Она меня толкнула! – Соня показала пальцем на сестру.

– Не толкала я ее, она сама!

Михаил помог Соне подняться и взял обеих девочек за руки.

– Все, домой.

Он внутренне приготовился к протестам и нытью, но девочки дали себя увести. Лена забрала со скамейки недопитую бутылку и школьные рюкзаки.

Дома осталось только почистить дочкам зубы, и они сразу уснули, едва легли в постель. Михаил посидел с ними, пока на двухэтажной кровати не прекратились разговоры и возня, обе дочки засопели. Сопели они громко, и Михаил умиленно слушал, потом накрыл обеих одеялом и вышел из детской, прикрыв за собой дверь.

Лена сидела на кухне и пила вино из тех же пластиковых стаканов. По ее взгляду Михаил понял, что сейчас ее лучше не трогать, поэтому налил себе половину стаканчика вина, выпил залпом, поцеловал жену в макушку и ушел в ванную, а оттуда – сразу в спальню. Он лежал и прислушивался – вот жена выключила свет на кухне, вот полощется в ванной, вот идет по длинному коридору, открывает дверь в детскую, оставляет ее открытой, потому что за ночь там становится душновато, вот тихо скрипит дверь спальни, и жена входит, развязывая на ходу халат. Халат с тихим «вш-ш-ш» приземляется на кровать, и Лена садится на край. Вот хлюпает дозатор крема на ее тумбочке, шуршит рука об руку. Лена легла на кровать и укрылась. Но что-то было не так, Михаил ощущал исходившую от жены тревогу. Что-то неуловимое в движениях, которыми она размазывала крем, и в том, как вздохнула, когда голова коснулась подушки. Он замер и прислушался.

Лена села на кровати и застыла. Михаил включил ночник у своей тумбочки, повернулся к жене. Она сидела на краю кровати: спина ровно, ни одного движения.

– Лен? – позвал ее муж.

Жена не отозвалась и не пошевелилась. Михаил перелез на ее часть кровати и сел рядом.

– Лен, ты что?

Жена перевела на него взгляд: зрачки расширены, лицо напряжено.

– Кажется, это моя мама.

Майеры эмигрировали в Германию в конце восьмидесятых, как только появилась возможность.

– Майериха подсуетилась с документами. Оформились за полгода и уехали. Сейчас годами ждут вызова, а тогда все быстро. В деревне узнали, только когда они уволились с работы, уже вещи собирали, – рассказывала тетя Света.

– Вот ведьма, вцепилась в мужика, – сказала мама.

– Он ее муж, – спокойно возразила тетя, не споря, и потянулась за холодцом.

Мама фыркнула и повела плечом, откинула волосы на спину. Лена знала, что этот жест – выражение крайней уверенности в собственной неотразимости: что там, мол, какая-то Майериха.

Тетка посмотрела на сестру долгим взглядом, смысл которого стал понятен Лене намного позже. Этот разговор врезался в ее память и стал одним из эпизодов, из которых она позже построила реальную картину своей жизни с мамой, свободную от детских иллюзий, приправленных розовой семейной мишурой.

Дело было на Новый, 1996 год, тетка собрала в гости всю семью. Приехала в полном составе семья брата, неожиданно принявшая приглашение. Сразу после школы он уехал учиться в институт в Караганде, там женился и остался жить. Бабушка Лены умерла еще до ее рождения, и так рассыпался цемент, который скреплял сестер и брата.

Он напоминал о себе звонками тетке на Новый год и иногда – на Восьмое марта. Матери он никогда не звонил, потому что они с Леной переезжали так часто, что номер менялся быстрее, чем тетка успевала передать его брату.

К тете Свете заселились веселой толпой и гостили несколько дней. Брат, дядя Антон, поначалу порывался снять квартиру или гостиницу, но тетка даже слышать об этом не хотела. Дети спали вповалку на брошенных сплошным ковром шубах, старых матрасах и одеялах. Вернее, уже не дети. Лене было двенадцать, двоюродным сестрам и брату, сыну дяди, от шестнадцати до двадцати. Играли всем скопом в дурака, ходили кататься на картонках в ледовый городок на главной площади. Лену неожиданно для нее приняли как свою, не отмахивались от нее, как в шесть лет. И она, взбудораженная отношением на равных и тем, что ее без лишних слов взяли в круг взрослых, как будто подтянулась вверх и повзрослела. Ребятня на ледяной горке казалась именно ребятней, как если бы смотреть на нее сверху вниз.

Повзрослевшей Лене открылось, что некоторые события значили не то, что она раньше о них думала. Денег им с матерью постоянно не хватало, и Лена задавалась вопросом – есть ли необходимость в частых переездах или права была тетка, которая постоянно твердила, как заведенная: оставайся, оставайся, найдем общагу, устроим на работу, Ленку в школу, репетиторов, ей же скоро поступать, поступать, поступать… Мать отмахивалась – в поселке Изотоп, где они тогда жили, школа отличная, многие поступают в вузы Екатеринбурга и Новосибирска, и Ленка учится прилично.

Тетя не спорила, не возражала, как делала еще шесть лет назад, только поджимала губы и кидала взгляды на Лену. Лене казалось, что тетка ее жалеет. Но она всегда принимала в споре сторону матери – в самом деле, в школе им постоянно приводили в пример выпускников, которые поступили туда-то и сюда-то, работают там-то и сям-то, и все отлично устроились в жизни. Тогда неприятие их с мамой жизни только зарождалось, колыхалось темно-серыми волнами глубоко в сознании.

По утрам пили чай в зале за столом-книжкой. Женщины решали, что приготовить на обед и ужин. Мама, находившаяся в состоянии вечной войны с миром, была здесь, в этой квартире и родной семье, на своем месте. Лена видела, как разглаживались ее морщины, как вечно напряженная, недовольная мать становилась спокойной, и сама испытывала невероятное спокойствие.

Дядя Слава уходил на работу, а дяде Антону поручали «увести детей из дому, чтобы они не сходили с ума от безделья». Дядя каждый раз возмущался, но видно было, что возиться с подросшими общими пятью детьми ему нравилось. За неделю они покатались на коньках и на лыжах, сходили на сопку с телевышкой и сфоткались на фоне названия города, погуляли по замерзшему озеру, обошли пешком весь Кокчетав под рассказы дяди – он был инженером-планировщиком и мог рассказать о каждом здании, как оно спланировано и построено. Мама, тетя и жена дяди Антона весело проводили время: лепили пельмени, крутили манты и голубцы. Выпивать начинали с обеда, поэтому, когда «дети» возвращались, были уже добры и веселы. В ледяной городок ходили все вместе вечером, когда включали вечернее освещение. На площади стояло шесть елок: одна громадная – в центре и пять вдвое меньше – вокруг нее. Все были соединены гирляндами между собой, и получался елочный шатер.

В один из вечеров дядя Антон размяк и рассказал, что думает переехать, потому что непонятно, как сейчас жить, а в России, по словам уехавших, гораздо лучше и порядка больше. Дяде было жаль оставлять Караганду, в которой он прожил больше двадцати лет, но все знакомые толковые специалисты поразъехались. Мама фыркнула и сказала: однозначно переезжать. Тетя согласилась.

Тот Новый год был последним, который семья встретила в полном сборе. У Лены осталась фотография застолья тридцать первого декабря 1995-го. Стол, заставленный едой, за столом – нарядная родня: мама с еще не погасшим задором в глазах, тетя Света и жена дяди посередине, по обе стороны от них – дети и ближе к фотоаппарату – дядя Антон и муж тети, дядя Слава, он на фото – размытое привидение, потому что ставил фотоаппарат на автоспуск и не успел сесть. Сама Лена в новом, купленном перед поездкой (чтобы родня не подумала, что мать совсем уж нищенка) красном платье, уже не детском, по-взрослому улыбалась в камеру. Мама тоже в красном платье с декольте, на шею накинута мишура, на фото она дальше всех, и лицо нечеткое, зернами. За всеми – елка под потолок. Дядя вскоре переехал в Новосибирск, потом в Москву. Тетя прожила в Казахстане еще четыре года и переехала в Камышин.

Вернувшись после Нового года домой, Лена в кабинете географии нашла карту и внимательно рассмотрела расстояние до Германии. Германия на старой карте еще была разделена на ГДР и ФРГ. Лена запомнила место – «где-то под Ганновером». В масштабе планеты Костик был от нее не так уж далеко. Лена вспоминала его. Не часто, но все же возвращалась в казахстанское лето с беготней, с войной между домами и мышкой в капюшоне.

В Изотопе школу Лена не закончила. Мама работала секретарем на мясо-молочной базе, база закрылась, и им снова пришлось переехать.

Дольше всего они задержались в Эстонии, в Пярну. Там был Юрген. Он нравился Лене – высокий, вежливый, будто совсем без эмоций, не то что мама. Он красиво ухаживал за ними обеими – привозил цветы, водил гулять по набережной, угощал в кафе. Лене нравилось, что во всех кафе в городе его знали и заботились о них с удвоенной силой. Нравилось, что, гуляя втроем по набережной, они часто останавливались, чтобы поздороваться с его знакомыми, они восхищенно разглядывали маму, а Лене говорили, что она «куколка». Юрген прожил в Пярну всю жизнь, и этим он тоже нравился Лене, хоть она не понимала, как это – всегда жить в одном городе.

Лена с матерью переехали к нему в дом. У Лены впервые появилась своя комната. Она хотела остаться в этом сонном, спокойном городке. Лена была уже подростком и во второй раз после квартиры тетки поразилась нормальности дома Юргена. Их с матерью скитания уже не казались ей романтическими. Проигрыватель и пластинки превратились в устаревший хлам. Денег на магнитофон и кассеты не было. «Вояж-вояж» остался недостижимой мечтой.

Юрген познакомил их со своей семьей. Эстонские старички хорошо приняли невесту сына и ее дочку. Юрген, Лена и мать приезжали к ним на дачу. Старички с белоснежными волосами угощали их домашними пирогами и черным, сваренным на плите, настоящим кофе – не три в одном с орлом, который пили они с матерью. Лена называла их бабушкой и дедушкой, потому что так полагалось называть их по возрасту, но те, кажется, восприняли Лену взволнованно и всерьез. Дедушка водил Лену на рыбалку. Бабушка подарила коробочку для рукоделия. Повзрослев, Лена поняла, что симпатия милых старичков была, возможно, связана еще и с тем, что их сын, закоренелый холостяк в свои пятьдесят лет, наконец остепенился.

В дачном поселке был небольшой круг приезжих подростков, кучковались они вместе. Лене нравился москвич Максим, гостивший у своей бабушки. Флиртовать Лена не умела, мрачноватый Максим тоже. Они садились рядом, когда собирались на трубах за котельной и делали вид, что не замечают друг друга, но по мимике, по взглядам, которые бросал на нее Максим, когда они встречались в поселке, Лена понимала, что нравится ему, но не знала, что делать с этой взаимной симпатией. Впрочем, делать ничего не пришлось, потому что в конце августа они с матерью покинули Пярну.

Тем летом дело шло к свадьбе. Юрген купил кольца, предлагал матери выбрать платье, они втроем даже ходили в магазин «Счастье». Там маме вынесли несколько чудесных вариантов, но мама, прикинув к лицу парочку, отказалась их примерять. Настроение у нее испортилось, мать сказала, что уже слишком старая для платьев и где же Юрген был раньше.

Лену уже пристроили в гимназию благодаря хлопотам Юргена и его брата. В конце августа в дом к бабушке и дедушке съехались дети и внуки. Юрген, Тимо, Эдвин – сыновья с женами. Семейство было одинаково белобрысым, вежливым и словно примороженным. Внуков было двое. Они с восхищением смотрели на Ленины черные волосы и загорелую кожу. Мальчики и Лена были во дворе, когда за общим столом Юргену показалось, что мама слишком откровенно говорила с Тимо, и Юрген при всех дал ей пощечину. Так позже сказала мама, Лена ничего не видела. Возможно, что-то было на самом деле, и от этого озверел даже спокойный Юрген. Мама выскочила из дома и, схватив Лену за руку, потащила к выходу. В тот же день они собрали вещи и уехали перекантоваться к тетке – больше было некуда и не на что.

Месяц передышки у тетки – и снова покатилось: города и поселки, мужчины, поезда, автобусы. Лена легко это принимала и легко отпускала. Наивная детская любовь к Костику стала ее самым ярким и грустным воспоминанием, которое она хранила, как тетка хранила драгоценный хрусталь в стенке. Иногда в бесконечном мелькании Лене снилась первомайская демонстрация, гвоздики, черные от пыли колготки. Маяковский кидал камень в окно и кричал:

– Маем, маем размайся!

Мама умела проходить собеседования, договариваться, устраиваться. За тяжелую физическую работу не бралась, и до поры до времени ей везло. Мама по-прежнему следила за собой и могла поболтать с Леной о своем студенчестве, рассказывала она интересно, не скатываясь в лишние подробности. В такие минуты она понимала маминых работодателей – в разговоре та была так умна, так восхитительно добра, так многогранна, что Лена задавалась вопросом, почему эта блестящая женщина живет в отапливаемом дровами доме без водопровода. Большую часть времени мать была занята работой и своими делами. После работы у нее часто были планы – в гости к одиноким ровесницам, прогулка по центру города, встреча с «одним знакомым».

Экономили каждую копейку, поэтому никаких лишних трат не позволялось. У обеих было две смены одежды – пока носишь одну, вторая в стирке. Плюс выходное платье. Одежда была необычная, подобранная со вкусом, хоть что-то в их бедной жизни. На рабочей окраине так жили почти все, поэтому из-за одежды над Леной не смеялись, наоборот даже, некоторые с завистью рассматривали, а еще – расспрашивали о других городах и странах. Лена рассказывала интересно, научилась у мамы, но часто ловила себя на том, что описываемая ею реальность – не настоящая, а такая, в которой не было бедности, неустроенности, вечно недовольной матери. В рассказах Лены не было черных полос, и получалось, что она недоговаривала и этим походила на маму.

Иногда мать брала Лену с собой в гости к друзьям или на прогулку. Все, что мама делала и говорила на людях, было изящно, красиво, умно и пугающе не срасталось с реальностью. Друзей она заводила быстро, так же быстро, как устраивалась на работу и находила очередного мужчину. Но при этом она не умела поддерживать длительные отношения – с друзьями она ссорилась, с работы увольнялась, прекрасные, умные, щедрые мужчины оказывались козлами и подонками. Об этом мама рассказывала Лене. От молчаливой слушательницы не требовалось ответа. Такой монолог означал, что скоро они будут собирать немногочисленные вещи. Вещей, кстати, становилось все меньше и меньше. Был роздан мамин шикарный гардероб – наряды вышли из моды. Несколько красивых статуэток, проигрыватель и пластинка с «вояж-вояжем» остались в какой-то съемной квартире. Лене казалось, что с каждой оставленной вещью она дышит свободнее, с другой стороны – она словно раздевалась и становилась беззащитной.

Друзей у Лены не было. Ее не отторгали ни в одной школе, но крепкой дружбы не завязывалось. Училась хорошо, лучше всего шли английский и русский с литературой. Мама иногда проверяла дневник и помогала с домашкой, и тогда Лена умилялась нормальности их с матерью жизни. Это ощущение согревало ее надолго.

Годам к пятнадцати Лена осознала, что мать пьет. Не то чтобы она не видела, как та смакует на кухне рюмочку наливки или наливает себе коньяку в чашку – бокалов у них не водилось. Просто бутылки, раньше стоявшие в шкафу или в нише, перекочевали на стол. Первое время все выглядело прилично – красивая дама отдыхала после работы. Лена поняла, что мать начала пить, в первую очередь из-за бутылок в мусорном ведре. Выносить его было Лениной обязанностью. Дело было в поселке под Омском. Мусорных баков и мусоропровода в доме не было, во вторник, четверг и субботу приезжал трактор. Стекло мусорщики собирали отдельно, выставляли коробку у кабины. К каждому приезду трактора у Лены была пустая бутылка из-под наливки или пузатая из-под коньяка, могла быть из-под водки, если задерживали зарплату. При этом мать никогда не напивалась, уходила на работу накрашенной и свежей, никто бы и не поверил Лене, что она пьет, и только соседи, разговаривавшие с Леной в ожидании трактора, с сочувствием смотрели на бутылки в ее руках.

Мать пока еще не падала со скалы, а катилась вниз по пологой горке. Она засыпала, уронив голову на руки, прямо за столом, потом дергалась во сне, и на пол летели и разбивались драгоценные рюмки. Бутылки валились с тихим гулом и проливали повсюду коричневую кровь. Лена в панике прибегала на кухню. Она каждый раз боялась, что мать порежется, выбросится в окно, что произойдет что-то ужасное. А само пьянство терпеть было вполне можно. Мать просыпалась, удивленно смотрела на разбитую посуду и лужу на полу, извинялась, бросалась прибираться, но делала только хуже. Лене было жаль мать в такие моменты – шатается, стоя на коленях, промокает лужу грязной тряпкой, поднимает глаза и улыбается.

Иногда мать задерживалась на работе, и Лена знала, что это значит. Она доделывала уроки, одевалась потеплее и шла забирать ее. Всегда заставала остатки праздника – коробка из-под торта, пустые бутылки из-под газировки и водки. Поздно вечером оставались только мать и ее коллега Анна Валентиновна – необъятная женщина с одышкой. За ней приходил взрослый сын. Лена вела шатающуюся мать домой окольным путем, где было меньше всего фонарей, и каждый раз боялась, что их увидит кто-то из одноклассников. Знакомую они встретили только один раз. Это была учительница. Она узнала Лену, но деликатно опустила глаза и сделала вид, что не заметила. Мать по дороге помалкивала, но однажды обругала Лену – когда упала в сугроб, а дочь тащила ее за руку. Мать потребовала оставить ее здесь, потому что хотела сдохнуть в этом сугробе. Лена пришла в ужас, такая перспектива могла вполне стать реальностью, стоило только оставить мать и дать ей уснуть в объятиях этой огромной и пушистой снежной горы. Шел снег, и, если бы не Лена, мать осталась бы в сугробе до весны. Пришлось самой залезть в сугроб по пояс и откопать мать – у той не было сил самостоятельно выбраться. Материнские пьянки Лена воспринимала как скучную, но необходимую работу, которую приходится делать, чтобы жить дальше.

В поселке они задержались дольше обычного. Может, оттого, что алкогольный дурман притормаживал ее темперамент и примирял с действительностью, да и сил на переезды стало меньше. Может, из-за звонка тетке в ее день рождения. Мать позвонила, чтобы поздравить, а тетка начала расспрашивать о школе и оценках Лены, куда Лена планирует поступать, ведь выпускной класс на носу. На переговорный пункт мать с Леной пошли поздно вечером, мать подвыпила перед выходом. Она успокаивала тетку, что все сложится и большой город близко. Тетка спрашивала, на какие шиши племянница будет учиться, даже если дадут общагу, то как жить? И для поступления нужны репетиторы, деньги, подготовка. Мама отвечала, успокаивала сестру виляющим голосом, и тетка поняла, что мать пьяна, и стала кричать на нее, а мать кричала в ответ.

Мать разозлилась и не звонила тетке несколько месяцев, но потом успокоилась и позвонила летом, чтобы сообщить, что ее позвал в Ленинград старый знакомый и они с Леной переезжают. Там Ленка окончит школу, там и поступит в институт. По слухам, в Ленинграде много вузов, и можно бесплатно попасть если не в лучший, то в захудалый – точно. А «вышка» – она везде «вышка», главное – чтобы корочка.

Впервые на памяти Лены переезд был запланированным. Никаких суетливых сборов. Они раздали ненужные вещи, купили кое-какую одежду, даже чемодан – такого богатства еще не было. Накануне мать подзаработала уходом за лежачей соседкой. Ее сын, работавший на Севере, не поскупился и заплатил хорошо. Они взяли билеты в плацкартный вагон и ехали как положено: спортивные костюмы, доширак, курочка в фольге. Лена краснела за плацкарт и за курочку, ощущая при этом приятную нормальность.

Тетка приехала проводить их. За время, прошедшее с общего Нового года, она постарела, как-то поникла, и Лена, сравнивая ее с матерью, нашла, что мать держится бодрее. Было заметно, что тетка тревожится за сестру и племянницу, и Лена с несвойственной ей откровенностью несколько раз заверила тетю: все в Ленинграде будет хорошо, пообещала учиться и не выскакивать замуж после школы. На вопрос, кем Лена хочет быть, она ответила, что хочет делать праздники и даже узнала, что есть такая профессия – режиссер театрализованных представлений. Мать удивленно глянула на Лену, но на словах поддержала ее: хорошая, мол, профессия, всегда при деле – и в школе, и в садиках, и в городе, поди, много всяких праздников, ведь как-никак Ленинград. Тетя успокоилась, тем более что мама до ее приезда выбросила все бутылки – уважала старшую сестру и хотела показаться ей в хорошем свете.

В поезде ехали двое суток, и их закуток был самым многолюдным – зависали и молодняк, и постарше. Мама опять не пила, на людях было неприлично. Настроение у Лены было приподнятое, будущее представало в розовом свете: окончание школы, поступление в институт, подработка во время учебы, выпуск, престижная работа после. Сболтнув тетке о режиссере театрализованных представлений, Лена так и поставила себя на это место: она размахивала руками и бегала среди декораций и актеров, говорила всем, что следует делать, настраивала свет и музыку.

Ленинградский знакомый устроил маму в кассу небольшого театра. Поселились они сначала в однокомнатной квартире на Гражданке, но, не прожив и месяца, решили рвануть в центр и снять комнату в коммуналке, на большее денег не хватало. Пришлось поменять школу. Они поселились в Коломне. Поначалу район не понравился Лене: муторно-серые лабиринты, казалось, за каждым поворотом поджидает мужик с топором. Но она быстро привыкла, потому что, как оказалось, жизнь становилась интереснее, проще и понятнее, когда будущее предсказуемо. Они с матерью выбрали университет – на специальность режиссера театрализованных представлений почти не было конкурса.

Коммуналку она воспринимала спокойно, в своих путешествиях они с матерью видали и не такое. Мать навела шороху в сонной квартире, и жильцы быстренько скинулись и перекрасили коридор и кухню, потравили подъездом, вернее, всей парадной тараканов. Платили в театре неплохо, и с гречки на макароны перед зарплатой теперь не перебивались. Приходилось растягивать на два раза куриный окорочок, но было терпимо.

Еще в класс Лены вернулся «старенький». Где-то в октябре заскочил на литературу с криком «Я вернулся!» парень в красном свитере, и одноклассники зашумели, парни бросились обниматься, девчонки переглядывались. Оказалось, семья «старенького» переехала в другой район, но он решил вернуться и ходить в старую школу. В классе обрадовались его возвращению.

– Привет, новенькая, будем знакомы, – поздоровался с Леной «старенький» на первой перемене.

После его приветствия Лену как бы приняли, а до этого вежливо сторонились. Гимназия считалась приличной, все дети были из хороших семей. Лена впервые побывала в театре, попробовала крепкого пива на дискотеке. Впервые ей кто-то звонил на общий телефон, и она с замирающим сердцем неслась – вдруг не дождутся, повесят трубку, пока она бежит из комнаты в противоположном конце коридора?

У Лены даже случился роман с парнем из другого класса – тот провожал ее до дома, они целовались в подъезде, и он так сильно прижимался, что они опасно отклонялись над лестничным пролетом, Лена боялась, что когда-нибудь они вместе свалятся с четвертого этажа. Его она назвала «школьная любовь номер один».

Со «стареньким» Мишей они особо не общались, так «привет-пока, дай списать». Он тоже встречался с девчонкой из параллельного класса. Девочки из класса за ним почему-то не гонялись, хотя Миша был симпатичным, смешно шутил и был свободным. Лене, зажатой в тиски меняющихся планов изменчивой матери, привыкшей прилежно учиться и поступать хорошо, правильно и не высовываться, было интересно наблюдать за ним. Захотел – и вернулся в старую школу. Захотел – и не пошел на факультатив. Захотел – и сказал, что думает о «Войне и мире».

Мать худо-бедно отработала в кассе испытательный срок, ни с кем не поссорилась и не уволилась – удивительно, потому что чувствовавшая каждое изменение настроения матери Лена давно заметила, что той надоели театральная касса и Петербург. Ближе к Новому году мать высказывала вслух свое разочарование покорной слушательнице – дочери. Ей не нравился климат, не нравилось, что темнело уже в четыре дня, не нравились разруха, бомжи и алкоголики, которыми оказался перенаселен центр. Мать в своих фантазиях, которыми заразила и Лену, представляла Ленинград обиталищем интеллигентов, ученых и просто хороших людей. В воздухе города обязана была висеть вежливость, ее хрустальный звон манил маму и обещал новую, прекрасную жизнь. В реальности оказалось, что тут живут самые обыкновенные люди, а алкашей даже в их квартире было – две комнаты из шести, интеллигенции не водилось. Центр города был, конечно, красивым, но каким-то помятым, словно человек, проснувшийся с похмелья.

Мать не увольнялась, но снова начала пить. Лена не копалась в причинах, у нее наконец-то появилась собственная увлекательная жизнь, даже наметились подруги – Кристина из ее класса и Ульяна из параллельного. Поначалу они присматривались друг к другу, осторожно заговаривали, гуляли вместе после уроков, потом образовали дружеский девичий кружок. Лена берегла эту связь, хоть и понимала, что с окончанием школы дружба, скорее всего, прервется. Она общалась с подругами осторожно, боялась задеть их случайным движением или словом. Лена каждый раз останавливала и обрывала себя, когда начинала говорить и жестикулировать как мать, внутренне вздрагивала – одно неосторожное слово, и от нее отвернутся, забудут, ей придется собрать вещи и уехать. «Никогда, никогда не буду похожей на нее», – повторяла она себе. Каждый день Лена слышала у себя предательские интонации, замечала материны взгляды и гримаски, их хотелось вытравить, вырвать с мясом и костями. Не быть похожей на мать значило, что никто Лену не прогонит из своего круга, что она навсегда здесь, своя.

Мать поначалу пила только в их комнате, потихоньку выносила пустые бутылки сама. Новый год стал границей. Лена ушла отмечать его с одноклассниками. Мать поджала губы, когда узнала об этом, она планировала встретить Новый год с дочерью. Лена возразила: обычно мать уходила к друзьям, а Лена оставалась дома. На этот раз вышло наоборот. Завести друзей в театре у матери не получилось. Спустя месяцы выяснилось, что на ее место вторая кассирша намеревалась пристроить свою сестру, и появление матери нарушило ее планы. Поэтому на новой работе мать пришлась не ко двору. В Ленинграде, о котором она мечтала всю жизнь, оказалось сложнее, люди здесь отличались от тех, что жили в провинции. Не высказывая ничего прямо, они выстроили вокруг матери ледяную стену – ленинградская вежливость повернулась к ней обратной стороной.

К тому Новому году мать стала стремительно стареть. Переезд в Петербург не был причиной, просто пришло время. Она не показывала, как ее расстраивает этот факт, но иногда, когда думала, что ее никто не видит, замирала у трюмо в их комнате или у зеркала в прихожей и приподнимала обвисшие веки, потом обхватывала ладонями лицо и утягивала кожу назад. Но до сих пор мать была очень красива, и незнакомые люди, видя ее, либо с восхищением рассматривали, либо, преимущественно женщины, раздраженно отводили глаза.

Петербург стал для матери точкой угасания, для Лены – началом изумительной, иной, прекрасной жизни. Двадцать девятого декабря у матери был день рождения. Лена, чувствуя себя виноватой за то, что бросает маму в Новый год одну, предложила отметить ее день рождения дома, приготовить что-нибудь или сходить в кафе на Невском и съесть по куску торта. Мать сначала согласилась, а потом отвергла ее предложение, сказала, что праздновать нет настроения.

Вернувшись утром первого января домой, Лена не застала маму в комнате. Та явилась позже – растрепанная, в халате, с запахом перегара. Оказалось, что ее пригласила к себе семья алкоголиков из угловой комнаты, и она не рассчитала с выпивкой. Мать была расстроена происшествием, она никогда себе такого не позволяла – напиваться и ночевать не дома, ходить в гости в халате. Недели на две она притихла, пила понемногу и только дома, но процесс уже было не остановить. Поначалу она стеснялась Лены, уходила к новым друзьям, пока ее не было дома. Но те захаживали к ним, приносили с собой запах спирта, спрашивали, где мать и когда она вернется с работы. Они тянули ее в свою комнату, засасывавшую, как воронка. Лена ненавидела их всей душой – думала, что это из-за них мать стала больше пить. Это была семейная пара, но Лена поначалу не запомнила ни имен, ни лиц – для нее они сливались в единую ненавистную массу.

Путешествие на дно было не мгновенным, а катилось по нарастающей. Сначала походы в соседнюю комнату. Потом пьяные посиделки выплеснулись в кухню – обитатели угловой приводили друзей. Соседи скандалили и требовали у пьяной компании убраться, но просьбы вызывали только смех. Жильцы имели право приводить к себе гостей и бухать сколько влезет, часть кухни принадлежала и им тоже. На это соседи ничего не могли возразить, разве что злобно зыркать на компанию.

Лена видела, что это еще почти приличные люди, как мама, где-то еще еще работающие, возможно, даже уважаемые. Пьянки были шумными, но с псевдоинтеллектуальными разговорами, с галантным отношением к дамам и тостами за них. На столе были приборы, посуда, салфетки. Иногда приносили гитару. Лена приходила послушать, как пели нестройными голосами, посмотреть, как мать прикрывала глаза в особенно романтические моменты. Приходила непонятно зачем – компанию она ненавидела и про себя каждый раз желала им провалиться сквозь землю, попасть под трамвай, захлебнуться в Фонтанке и так далее, и так далее – перечислять она могла долго.

Но Лена с удивлением поняла, как мало ее трогает пьянство матери, хоть и доставляет неудобства. Она смотрела на нее как бы со стороны: вот мать, шатаясь, входит в комнату, вот ложится в постель тихо, чтобы не разбудить Лену. Ложится прямо в одежде, не умывшись и не почистив зубы, еще полгода назад это было бы немыслимо. В комнате стало пахнуть так же, как в комнате алкоголиков, в которой мать проводила все больше времени. Лена в школе украдкой принюхивалась к своей одежде – не тащился ли за ней запах алкоголя? Она умерла бы, если бы кто-то узнал, как они с матерью живут. К счастью, тайна оставалась тайной, кроме одного раза, когда из театра позвонила мамина сменщица и попросила забрать мать домой. Лена положила трубку и сразу же побежала в кассу. Была весна. Мать едва стояла на ногах, и Лена чертыхалась и проклинала, что вообще вышла – надо было оставить мать ночевать на работе, ничего страшного, кроме увольнения, не произошло бы.

Когда впереди уже маячил их подъезд, мать поскользнулась и упала прямо в отливавшую бензином черную жижу под фонарем. Лена тянула маму, чтобы та поднялась, но она снова поскользнулась и упала. С противоположного тротуара к ним двинулась тень.

– Давайте я вам помогу, – сказала тень.

Ею оказался «старенький» новенький Миша. Он ловко подхватил маму за обе руки и поставил на ноги.

– Ой, спаси-и-ибо, молодой человек! – трескучим старческим голосом поблагодарила мама.

– Спасибо, – сказала Лена, опуская глаза.

Вдвоем они довели мать до квартиры. Мать пошатывалась, хватаясь за плечо Миши, пока Лена открывала дверь. Миша завел мать за порог квартиры, дальше Лена не позволила. Замирая от ужаса и стараясь не выглядеть напуганной и растерянной, она поблагодарила одноклассника и распрощалась с ним в дверях, пока мать сидела на стуле и, дрыгая ногой, скидывала сапог. Лена молча запихнула мать в комнату, ушла на кухню и просидела там до ночи. Она словно застыла изнутри и чувствовала, что пришел конец ее счастливой жизни. Завтра же утром Миша расскажет кому-нибудь о ее пьяной матери, дальше слухи расползутся по цепочке, и к концу уроков не будет у нее ни подруг, ни школьной любви, ни посиделок с одноклассниками. Потому что валяющаяся в луже мать сильнее ее самой.

Мать рухнула спать в мокрой грязной куртке прямо на постельное белье. Стирали они в машинке-малютке, вещи полоскали вручную в ведре, поэтому вид матери, лежащей в неестественной позе и пачкающей белье, вызвал у Лены острое желание окатить ее водой из того самого ведра. Лена разделась, легла, но не смогла уснуть, ждала звонка будильника и думала, что, оставь она мать в сугробе в деревне под Омском, сейчас ей не пришлось бы переживать эти ужасные часы. Даже не нарочно. Допустим, она побежала бы за помощью, а вернувшись, не смогла бы найти нужный сугроб, потому что спящую мать припорошило снегом.

За ночь она накрутила себя до тошноты и гула в голове. Но в школе ничего не произошло. Ни насмешек, ни вопросов, ни косых взглядов. Миша издалека подмигнул ей на перемене, но не подошел. К концу уроков Лена чуть успокоилась, но не расслабилась и каждую секунду ждала шелестящего шепота одноклассников, осуждающего, ползучего, удушающего. Ничего не произошло и назавтра, и днями после. Лена не понимала, выходило, что Миша никому ничего не рассказал, иначе слухи дошли бы до класса. Но и на них не было ни единого намека. Лена хотела подойти и поблагодарить Мишу, но поначалу не находила смелости, а потом – слов. Да и что тут скажешь? Спасибо за то, что не рассказал одноклассникам, что моя мать напилась как свинья и лежала в луже?

Шли дни, и ужас грядущего разоблачения поутих. Да теперь Лена и не была уверена, что ее исключили бы из общего круга от новости о пьяной матери. Она поспрашивала украдкой об одноклассниках, и оказалось, что среди родителей есть и наркоманы, и алкоголики (слабое утешение, потому что у них этим увлекались отцы, а не матери), половина класса живет в коммуналках, есть несколько малообеспеченных, получающих питание бесплатно. Эти факты подвинули ее внутреннюю шкалу нормальности в сторону плюса. Но все же она опасалась, что подобный инцидент повторится или что мать пьяная заявится в школу.

Иногда у матери бывали просветления, она прибиралась и проветривала их жилище, перебирала и приводила в порядок свою одежду и одежду Лены, закрашивала седину, сама себе делала маникюр. В такие дни Лена с тяжелым сердцем ждала, когда в их дверь постучит кто-то из угловой комнаты.

Мать открывала, тихо разговаривала, отказывалась и закрывала дверь. И после этого начинались сложные полчаса-час, в которые она брала и возвращала на место книгу, включала и выключала телевизор, ходила по комнате, перекладывая вещи с места на место. Глаза у нее стекленели, мысли витали далеко. Можно было заговорить с ней, но она не слышала, потому что была уже в другой комнате, с рюмкой или бокалом, подносила к губам и глотала забытье, которое скрашивало ее жизнь, коммуналку и серый неприветливый город. Алкоголь побеждал. Мать бормотала, что скоро вернется, причесывалась, переодевалась и уходила, прихватив с собой закуску из того, что висело в сетке с противоположной стороны окна – капусту, колбасу, остатки хлеба. Мать никогда не уносила все, и Лена была ей благодарна за это. Лене казалось, что она своим существованием тоже помогает матери не скатиться, но понимала, что та видит в ней скорее препятствие, чем исцеление.

Закончилась тягучая третья четверть. Света в городе прибавилось. Весна стояла солнечная, обещала хорошую жизнь и радости, которые могло принести новое тысячелетие. Учебу Лена тянула, были только четверки по физике и химии. Учительница по обществознанию сказала ей:

– Смотри, пятерку я тебе поставлю, но на экзаменах в вузе вытягивать тебя не будут. Найди курсы при университете. Преподаватель будет в приемной комиссии, примелькаешься.

Лена приняла совет, сгоняла в университет, разузнала про подготовительные курсы и вернулась к матери.

– Мам, дай денег на подготовительные по обществу. Учительница советует, чтобы точно поступить.

Мать поморщилась, поспрашивала, можно ли обойтись без них, но согласилась. Оказывается, она тратила не всю зарплату, а откладывала понемногу и смогла отдать Лене всю сумму. Лена потом залезла в материн тайник и посчитала остаток – было прилично, можно прожить несколько месяцев. Позже она невзначай спросила у матери, откуда деньги. Та призналась – перепродажа билетов, научил тот самый знакомый, который пристроил ее на место. Правда, приходилось делиться. Лена тогда испытала уважение к матери, потому что та впервые думала наперед.

Солнечной весной 2000-го к ним в гости впервые пришел Иван Вадимович. Лена вернулась из школы и застала обоих в комнате. Ничего такого – он сидел на диване, а мать подкрашивалась у зеркала. Она смутилась. Иван Вадимович выглядел как бывший рокер – живописный мужчина с сединой на висках. На нем была кожаная куртка с вышитой красной розой на спине и нечитаемой надписью в готическом стиле. Он вежливо поговорил с Леной. От него пахло неустроенностью и немного перегаром, но Лене он понравился – спокойный, добрый человек. Они поболтали о школе, оказалось, он недавно уволился, работал учителем химии. Мать поддержала разговор: вот бы Иван подтянул Лену по химии, а то Ленка в ней ни бум-бум. Она редко включала Лену в общий разговор на равных, дочь при ней была вечным ребенком: поела – иди играй.

Второй раз она видела Ивана Вадимовича у него дома. Мать тогда случайно взяла ее ключи от комнаты, и Лена днем ткнулась в закрытую дверь. Пока она размышляла, что делать, зазвонил общий телефон в коридоре. Звонила мать. Она извинилась (неслыханное дело!) и предложила приехать и взять ключи. Ехать нужно было на 5-ю Советскую – на автобусе через весь центр. Лена ни разу не была в этой части города. Названия улиц – 1, 2, 3-я Советские казались формальными, неживыми, но район Лене понравился. Она вышла на остановку раньше и пошла пешком. В отличие от холодной, потусторонней, неприветливой Коломны здесь было уютно. Вроде те же обшарпанные дома, бедно одетые прохожие, но по-другому. По широкому Суворовскому неслись машины. Родители вели детей из сада. Подростки, зависавшие в подворотне, с интересом проводили Лену взглядом. Она задержалась и смотрела, как в заросшем сквере бабушка с тележкой крошила хлеб голубям. Птицы не боялись ее, прыгали на ноги и на одежду, самые смелые подлетали и клевали хлеб из рук.

Квартира Ивана Вадимовича оказалась коммуналкой, похожей на ту, в которой жили они, только комнат было аж десять штук. Дверь ей открыла мать, она передала ключи через порог, явно намереваясь распрощаться на этом, но в двери возник сам Иван Вадимович. Он предложил Лене зайти в комнату. Мать поджала губы. От них обоих пахло алкоголем. Лене стало любопытно, и она зашла. В комнате был накрыт стол – полупустая бутылка водки и закуска. Вот почему мать не хотела, чтобы дочь заходила. Иван Вадимович предложил чаю. Мать опять напряглась, и Лена не стала ее мучить, отказалась, но попросила показать квартиру. Лену покорил длиннющий коридор и кухня с печкой, такой не было в их коммуналке. Новый друг матери, по-видимому, всегда ходил в куртке с розой. На шутливый вопрос Лены он ответил, что куртку ему подарила ее мама, поэтому он готов в ней даже спать. Это было неожиданно, мать никогда и ничего не дарила своим «новым друзьям», потому что считала подарки мужчинам глупостью и пошлостью.

Этот несчастный мужчина чем-то зацепил мать. Лена, познавшая первую школьную любовь (со всей практичностью она отсчитывала первую садовскую, первую и вторую школьную и потом – институтские любови), видела взгляды, которыми обменивались мать и Иван Вадимович. Третий раз Лена видела его с матерью на улице – пара переходила Невский. Выглядели они оба прилично, и Лена подумала, как много может быть скрыто за обычным внешним видом.

Ночь прошла спокойно. Лена коротко рассказала мужу историю исчезновения матери, о коммуналке на 5-й Советской и о куртке с вышитой розой. Поплакала немного и уснула. Миша прислушивался к дыханию жены и вспоминал вечер, когда помог ее матери дойти до квартиры. Теща тогда перебрала, но не выглядела асоциальной или алкоголичкой. Миша быстро выбросил происшествие из головы. Позже оказалось, что Лена переживала, что он кому-то расскажет. Выпускной подтвердил первое впечатление Миши – мать Лены вовсе не алкоголичка. Ему показалось, что Лена сторонится ее. Но на выпускном это были лишь обрывки мыслей, было не до новенькой и не до ее матери. Он помогал с организацией праздника, помог другу устроить свидание с одноклассницей, в которую тот был влюблен. Выпускной запомнился ему больше всего тоской по любви, которая многих захватила в одиннадцатом классе. Взять того же друга – любил он безответно, хоть и сильно. У самого Миши, который со всеми был в хороших отношениях, влюбиться в школе не получилось.

Лена рассказала об алкоголизме матери и о своей жизни с ней не сразу, лет через десять после свадьбы. Мишу изумило, что она так долго молчала, но жена объяснила, что вспоминать для нее – как заново переживать. Она даже не сразу сказала, что мать исчезла. Миша поначалу думал, что она уехала, а Лена осталась в Петербурге учиться. Правда открылась неожиданно. Миша пришел в общагу с тортом отпраздновать свое первое трудоустройство, Лена заканчивала разговор с тетей.

– Нет, в милиции не была. Ходила полгода назад – сказали, можно уже не ходить. Только за свидетельством о смерти. Или когда объявится.

Лена помолчала, слушала, что ответит тетя.

– Нет, не верю, – сказала она после паузы.

Когда она попрощалась и повесила трубку, Миша поинтересовался, о чем была речь.

– О маме, – ответила Лена. – В августе двухтысячного она ушла на работу и не вернулась.

Миша оторопел от ее спокойного, почти безразличного тона. Он забросал Лену вопросами: что именно случилось, что делала милиция и что делала сама Лена. И она поразительно ровным тоном рассказывала, куда ходила, что узнала, с кем встретилась и какие заявления писала. Миша предложил взяться за дело снова, у его отца в милиции работал старый друг. Ему показалось тогда, что Лена до сих пор пребывает в шоке, поэтому ничего не предпринимает. Лена на его предложение лишь пожала плечами – какой смысл?

– В смысле, какой смысл… – горячился Миша. – Может, найдем ее. Ну, может, ее похитили и она жива.

Лена заморгала, сгоняя слезы, и это был первый проблеск чувств за минуты, которые они обсуждали пропавшую мать.

– Не знаю… я не могу… делай, если хочешь.

Миша все же поговорил с другом отца. Тот внимательно выслушал и ответил, что история – глухарь и без тела двигаться никто никуда не станет.

Мать в рассказе Лены представала слишком противоречивой, чтобы испытывать к ней симпатию, и Миша в конце концов поймал себя на том, что разделяет Ленино безразличие к произошедшему.

Утром Миша отвел девочек в сад и школу. Лена держалась нормально.

– Лен, надо сообщить, – сказал он, вернувшись.

– Надо, – согласилась жена. – Давай сначала позавтракаем.

Она позвонила на работу и отпросилась. Миша приготовил омлет и кофе.

– Ты видел ее? – спросила Лена.

Миша отрицательно качнул головой.

– Тело было замотано пленкой. Поедим, и позвоню Скрынникову, – сказал Миша.

– Кому?

– Это следователь. Игорь Вячеславович. Нормальный чувак, тебе понравится.

Лена снова кивнула и задумалась. Миша не мог понять ее мыслей – рада ли она, что мать наконец нашлась и, скорее всего, ее убил Иван Вадимович, или предпочла бы никогда этого не знать. Двигалась и говорила жена медленно, Мише казалось, что она вот-вот потеряет сознание.

Он не сразу дозвонился до следователя, тот сбрасывал звонки, а потом написал, что на совещании. Через пару тягучих часов он перезвонил и молча выслушал Михаила.

– Ваша жена уверена, что адрес тот же? – уточнил он.

– Да. Она помнит имя и куртку с розой, – ответил Михаил. – Нам к вам приехать на опознание или как?

– Там нечего опознавать. Привозите ее сейчас ко мне, адрес скину. Сможете?

Кабинет Скрынникова выходил на набережную Мойки. Квартиры в этом районе стоили бешеных денег, цены были оправданы районом и окружением. Михаил по привычке думал в профессиональных терминах.

– Неожиданные новости, – сказал следователь, указывая им на стулья.

Лена и Миша сели. Миша думал, что кабинет, как и хозяин, будет в порядке, который можно измерять по линейке, но комната была живой, тесной, забитой мебелью и документами. На подоконнике жались друг к другу кружки с надписями, чахла драцена. На стенах висели записочки, визитки, плакаты. Календарь пестрел пометками.

– Расскажите, пожалуйста, вкратце, при каких обстоятельствах пропала ваша мать и как выглядела, – попросил Скрынников.

Лена рассказала об исчезновении и об Иване Вадимовиче и о том, как выглядела мать.

– Вы принесли ее фотографии? – спросил следователь.

Лена растерялась, но быстро взяла себя в руки.

– Нет, не подумала, извините, – сказала она, опуская глаза.

– Сфотографируйте и пришлите мне на ватсап. Это для судмедэксперта. Обычное опознание мы устроить не можем.

– Почему? – спросила Лена, встревоженно посмотрев сначала на мужа, потом на следователя.

– Из-за мумификации тела. Если это ваша мама, вы ее не узнаете, – ответил следователь. – Но мы можем показать, если хотите.

– Нет-нет, – поспешно отказалась Лена.

– Как же нам узнать, что это она? – спросил Михаил.

Скрынников помял губы.

– Суд примет только ДНК-тест. Не хочу вам навязывать, но проще всего будет сделать его за свой счет. Я наверняка смогу провести через нас, но уйдет время – согласования, документы. А в частном порядке будет готово через неделю. Это недорого, тысяч десять, кажется.

Михаил и Лена переглянулись.

– Давайте сделаем сами, – согласился Михаил. – Что нам нужно?

Скрынников написал на отрывном листе адрес.

– Вот, езжайте сюда, я предупрежу, что вы едете, вам подготовят биоматериал. А потом – в любую лабораторию для сдачи анализов. Если ответ придет положительный, то будем раскручивать вашу версию.

– Это точно она, – сказал Михаил. – Все же сходится.

– Давайте не будем торопить события, – ответил следователь. – Сегодня я еще раз навещу Ивана Вадимовича, попрошу рассказать о Любови Андреевне Афанасьевой, состоявшей с ним в близких отношениях.

Михаил снова восхитился способности Скрынникова запоминать полные имена, а ведь он даже не записывал.

– Вам помочь? – предложил Михаил.

– Поезжайте пока в морг, сдайте анализы, а потом позвоните, разберемся. Если будет как вчера, поговорим вместе. Или Елену приведем, чтобы разговорить.

Михаил заметил, как жену передернуло от последних слов следователя.

В морг ехали на такси больше часа. Потом бегали по корпусам, потому что указатели направляли их то в одну, то в противоположную сторону. Хваткие продавцы ритуальных услуг предлагали кремацию, комплект вещей для покойника, венки, гробы, поминки эконом и поминки VIP. Когда они нашли лабораторию, Лена сразу отправилась в туалет. Из открытой двери слышно было, как ее стошнило. Потом зашумел кран, и все стихло, но Лена не выходила. Выждав десять минут, Михаил подошел к двери и позвал ее, потом вошел в туалет. Она сидела в одной из кабинок на закрытой крышке унитаза и смотрела в одну точку.

– Лен? – позвал он, вкладывая в ее имя сразу все вопросы.

– Все нормально, – ответила она и встала. – Сначала укачало в такси, потом кремация эта…

Они вышли из туалета.

– Если тяжело, давай не будем делать анализ. Без нас расследуют. Дашь показания, и все, – предложил Михаил.

Лена подумала, но отказалась:

– Не хочу тянуть.

Михаил позвонил сотруднику лаборатории, номер которого дал Скрынников. Они думали, что придется пройти внутрь, но через минуту сотрудник спустился к ним.

– Вот, держите, – сказал он улыбаясь и протянул прозрачный пакетик. Присмотревшись, Михаил увидел там два волоса. – Корни сохранные, из них выделят ДНК. И вы коллеги Игоря? Не видел вас раньше.

– Нет, – ответил Михаил. – Мы думаем, что моя жена – дочка той мертвой женщины.

У молодого человека вытянулось лицо.

– Ничего себе, и так бывает. Примите мои соболезнования, – он приложил руку к сердцу.

Лена кивнула ему, не отводя взгляда от пакетика. Михаил спрятал пакетик в карман. Они попрощались и вышли. Лена вызывала такси.

– Вызываю сразу до школы, Соню пора забирать.

– Давай сначала сдадим анализы? – предложил Михаил. – Лаборатория на 5-й Советской, а Соня на продленке посидит.

Анализ ДНК на материнство трудно было найти в интернете по ключевым словам, почти везде он назывался «анализом на отцовство».

– И тут женщин угнетают, – мрачно пошутила Лена.

Для того чтобы сдать тест ДНК, нужно было собрать слюну из-за щеки. Михаил видел в приоткрытую дверь процедурного кабинета, как Лена меланхолично возит ватной палочкой сначала за одной, потом за другой щекой. Она вышла из процедурного, улыбнулась Мише, а потом ушла в туалет.

– Готовность теста – четверо суток, – сказала администратор и положила на стойку чек.

– Сегодня считается? – спросил Миша.

– Нет, эти анализы забирают в одиннадцать утра.

– У вас на сайте указано, что можно сделать экспресс-тест за 24 часа?

– В нашей лаборатории в настоящий момент не делаем, – ответила администратор. – Оставляем или поедете в другую?

Миша прислушался – из туалета не доносилось ни звука.

– Нет, давайте оставим.

– Результаты придут на электронную почту, – дежурно сказала администратор.

Лена провела в туалете минут пятнадцать, Миша собрался снова пойти за ней, но Лена вышла и как ни в чем не бывало сказала:

– Оформил? Пойдем?

Когда они втроем с дочкой двинулись домой от школы, Миша предложил забрать младшую и посидеть дома всем вместе.

– Или хотите, сходим в кино? Можно на аттракционы на Крестовский.

Лена и cтаршая дочь закатили глаза.

– В такой холод, – ответила Соня.

Миша стиснул зубы. Его бесило закатывание глаз и пассивная агрессия жены, а старшая дочка прямо-таки точная ее копия, и вот уже девять лет они закатывали глаза на пару. Но до сада они не дошли – позвонил Скрынников.

– Иван Вадимович закрылся в комнате и отказывается говорить. Можете прийти?

– Да, сейчас приду, – ответил Миша. – Мне нужно на объект, – сказал он жене. – Следователь просит.

– Давай мы заберем Машу, – ответила Лена.

– Постараюсь вернуться поскорее, – сказал Миша, подмигнул дочери и направился в коммуналку.

Скрынников, как и в прошлый раз, ждал Мишу у своего «мерседеса» с бумажным стаканчиком кофе.

– Извините, что дергаю вас, – сказал он. – Без этого придется идти путем повесток, допросов в следкоме, но тогда неделей не обойдемся.

– Через пять дней будут результаты ДНК-теста, – ответил Михаил.

– Значит, придется раскрывать дело раньше, – улыбнулся следователь. – У меня вылет через три дня.

Они двинулись во двор.

– Куда собираетесь? – поинтересовался Миша.

– В Египет, – ответил следователь.

– О, жена с дочками любят Египет, – улыбнулся Миша. – Вернее, Красное море.

– А я ни разу не был, представляете, – обернувшись, сказал следователь через плечо. Он улыбался самой дружеской улыбкой. – Полмира объездил, а в Египте не был. Невеста купила путевки.

– Вы скоро женитесь? Поздравляю! – ответил Михаил.

Скрынников сдержанно поблагодарил, но больше ничего не сказал и, видимо, пожалел о своей откровенности.

В прихожей было шумно: Паша-программист, Нателла Валерьевна, Валентина Афанасьевна, Анна-логопед что-то обсуждали и затихли, когда вошли агент и следователь. Из комнаты Ивана Вадимовича раздались звуки ругани и падающей мебели.

– Что у вас тут произошло? Меня десять минут не было, – изумился Скрынников.

– Вот, полюбуйтесь, как вы ушли, мебель кидает, меня сучкой обозвал, пиздогляд сраный, – ответила Нателла Валерьевна.

– Нателла Валерьевна, прекратите ругаться! Его нам мало, что ли? – оборвал ее Паша, мотнув головой на дверь комнаты Ивана Вадимовича.

Миша понял, что Нателла Валерьевна хотела обматерить программиста, но посмотрела на следователя и сдержалась.

– Роман вошел к нему, а потом Иван стал мебель кидать! – ответила Валентина Афанасьевна.

– Не надо, Нателла Валерьевна! – воскликнула Анна. – Вы с Валентиной Афанасьевной к нему заходили, потом он и начал кидать!

– Я только хотела поговорить, чтобы он задолженность оплатил. Нам счета сверять, а кто задолженность-то оплатит? – спросила Валентина Афанасьевна.

Роман Петрович выглянул из своей комнаты.

– Я тоже сказал ему, чтобы не выделывался и поговорил со следствием, – сказал он. – Я ж как лучше хотел!

– Ну спасибо, – выдохнул Игорь Вячеславович.

– У-у, мудака кусок, – прошипела Нателла Валерьевна.

– Ната, прекрати сейчас же! – рявкнула Валентина Афанасьевна.

Она распахнула дверь в комнату Нателлы и толкнула ту внутрь. Нателла поддалась, но успела щелкнуть выключателем, и в прихожей погас свет.

– Нет, я больше не могу в этом дурдоме! – воскликнул Паша и направился к себе.

Анна включила свет.

– Не вы один, – мрачно сказала она в спину программисту. – Ну что? Мы когда-нибудь отсюда уедем? – спросила она одновременно Михаила и следователя.

Скрынников ничего не ответил, а Миша пожал плечами. В комнате Ивана Вадимовича громыхнуло.

– Да что ж такое-то! – воскликнула Анна. – А если он стены испортит?

– Не беспокойтесь, мы найдем способ не затягивать продажу, – сказал ей Михаил, осознавая, что врет, – он еще не говорил с юристами. – Даже если дело не раскроют. Всех расселим. Починить стену – не проблема.

Его ложь успокоила Анну и Валентину Афанасьевну, и они тихо ушли в свои комнаты. Михаил постучал к Ивану Вадимычу и сказал:

– Это Миша, пожалуйста, откройте, мне необходимо с вами поговорить.

В ответ раздался грохот, потом все стихло, словно за дверью ждали реакции.

– Иван Вадимович. Оказалось, что моя жена – дочка Любови Афанасьевой. Вы помните ее?

– С козырей зашли, – прошептал ему Скрынников.

Миша в ответ развел руками – «а что делать?». За дверью раздался шорох, и она приотворилась.

– Любочку? Конечно. И Лену, – дрожащим голосом ответил алкоголик. В его словах прозвучали нежность и грусть, от которых Миша опешил.

Следователь нажал на дверь, и Иван Вадимыч отступил и пропустил их обоих внутрь. Мгновенно агента и следователя обволокло кисло-солеными запахами. В комнате отсутствовала прежняя тропинка до дивана. Все было завалено мебелью и вещами, как в ютубовских роликах об экстремальной уборке.

– Подождите, я сейчас, – засуетился пьяница и дергано начал разбрасывать хлам направо и налево, прочищая дорогу к дивану и стулу.

– Не надо, – остановил его следователь.

Миша и алкоголик обернулись к нему. Следователь стоял на пороге и по всем признакам сдерживал рвоту.

– Давайте поговорим на кухне, – сказал он, исчезая в коридоре.

Иван Вадимыч и Михаил последовали за ним. Скрынников включал лампочки, а Миша шел следом и подавлял в себе навязчивую Нателлину мысль об экономии и желание щелкнуть выключателем.

На кухне Скрынников подошел к окну и распахнул настежь обе створки. Он высунул голову на улицу и отдышался. Миша вопросительно посмотрел на следователя, потому что сомневался, имеет ли право рассказывать подозреваемому то, что узнал прошлой ночью. Скрынников кивнул, давая согласие.

– Я рассказал о вас моей жене.

– Леночка, помню ее, – Иван Вадимыч опустил голову. – Приходила ко мне, когда Люба не вернулась. Потом тетя ее приходила.

– Иван Вадимович, вы же сразу подумали, что найденное тело – это Любовь? – сказал Скрынников.

Пьяница опустил голову еще ниже.

– Мы все равно докопаемся, рано или поздно, – сказал следователь.

– Я понял, что вы на меня подумаете. А что мне сказать? Не убивал я ее, не прятал. Кто поверит?

– Сдали анализ ДНК, – ответил Миша. – Той женщины под полом. Проверяем на соответствие с ДНК Лены.

– Федя это. Валентины муж. Приходил ко мне, спрашивал, как бы в шутку, как тело в стену замуровать, чтобы не пахло.

– А вам откуда известно? – спросил Скрынников.

– Я ж химик. Сначала на производстве, потом в школе.

– И вы рассказали?

– Надо засыпать тело квасцами и каменной солью, обеспечить отсутствие кислорода, – ответил алкоголик.

Следователь и агент переглянулись.

– Это обычные химические реакции, – продолжал Иван Вадимыч. – Он как будто между делом спросил, сказал, что фильм смотрел. А когда труп нашли, я понял, зачем он спрашивал.

– Значит, он убил вашу подругу, спросил у вас, как ее спрятать, и спрятал под полом у Нателлы Валерьевны, так?

– Получается, так. Но вы же не поверите, – спокойно ответил алкоголик.

– Конечно нет, – сказал следователь.

Михаил отчетливо увидел слово «тупик», нависшее над Скрынниковым.

– Ну хорошо, допустим. Когда и при каких обстоятельствах вы видели Любовь Андреевну в последний раз?

– В начале августа видел, она пообещала позвонить, а потом в конце августа Лена пришла.

– Много времени прошло, а вы прям помните точно?

– Точно, – не смутившись ехидного тона следователя, ответил Иван Вадимыч. – Я ждал, когда она позвонит или придет. Весной все хорошо у нас было, я думал, может, позвать ее к себе жить. Ленка взрослая уже была, в институт поступала.

– Позвали? – не сдержал любопытства Миша.

Иван Вадимыч отрицательно помотал головой.

– Нет. Потом летом как ей ни позвонишь – она то занята, то смена у нее, я подумал – все, конец.

– И разозлились? – спросил Скрынников.

Михаил раздраженно на него посмотрел – дешевая, неуместная манипуляция. Но старый алкоголик не заметил ее.

– Нет, что вы. Любил я ее. Думал, может, кого лучше нашла.

– Елена сказала, вы употребляли вместе? – продолжал давить следователь.

– Было, пили и соседа звали, – ответил Иван Вадимыч.

– Сосед, значит, тоже ее знал, – сказал следователь.

Дальнейший разговор прервался звуком шагов по коридору. Вошла Лена. Она остановилась, разглядывая следователя и Ивана Вадимовича.

– На вас та самая куртка, – сказала она.

Тот медленно поднялся со стула.

– Надо же! Вылитая мать!

Он встал, и запах разлился по кухне.

«Твою мать», – сказал губами следователь и закрыл нос рукой.

– Это вы ее убили? – спросила Лена.

– Нет-нет, ты что…

Он снова обвел всех взглядом, и Михаил, внимательно смотревший на него, не увидел лукавства и плохой актерской игры.

– Не убивал я никого! Говорю же: ушла она, я ждал, когда позвонит.

Лена развернулась и вышла из кухни. Скрынников развел руками. Миша пошел следом за женой и слышал, как старик с грохотом поднимается со стула и идет за ними, но Скрынников его остановил:

– Постойте. Мне необходимо взять у вас подписку о невыезде.

Иван Вадимыч начал отвечать, но что – Миша не услышал. Он быстро шел за женой по коридору.

Лена обувалась. Задрала ногу и поморщилась – низ белого носка стал серым. Прихожая освещалась только лампочкой из распахнутой настежь комнаты Ивана Вадимовича. Михаил щелкнул выключателем.

– Не надо было разуваться, – сказал он жене.

– Свинарник, – раздраженно бросила Лена.

Из комнаты выглянул Роман Петрович.

– Мадам, что за неуважение к чужому жилью? – шутливо сказал он.

Лена с ненавистью посмотрела на него. Выглянула из комнаты и Нателла Валерьевна. Она осмотрела Лену в щель и закрыла дверь, видимо, посчитав ее недостойной, чтобы тратить запас оскорблений.

– Ну зачем, Лена? – спросил Миша, когда они спускались по лестнице. – Мы допрос вели, вообще-то.

– Извини, не сдержалась, – ответила Лена. – Хотела посмотреть, как тут всё.

– И как?

– Вообще ничего не изменилось, – ответила она. – Они, кажется, этот пол не мыли сколько? Двадцать четыре года?

На улице ее немного отпустило. Они дошли до скверика перед храмом и сели на скамейку.

– Дети у бабушки? – спросил Миша.

– Дома. Мультик включила.

Лена выдохнула и откинулась на спинку скамейки.

– Испортила все? – спросила она.

– Думаю, нет. Когда мы первый раз разговаривали, Иван Вадимович говорил, что ничего не знает. Нам показалось, что он врал. Но сегодня сказал, что ее убил муж Валентины, одной из старожилов, который сам давно умер.

– И ты ему поверил? – угадала Лена.

– Да. И еще, кажется, он любил твою мать, – добавил Миша.

– Ее многие любили, представь себе, – отрезала Лена.

– Красивая была, – согласился Миша.

Лена усмехнулась. Зажглись фонари.

– Идем к детям. В отличие от их бабушки, о своих детях я забочусь.

Они встали и пошли в сторону дома.

– Мне неприятно, когда нас сравнивают, – сказала Лена.

– Больше не буду, – пообещал Миша. – Ты сказала тете Свете, что сдала тест?

– Какой смысл? Будут результаты, скажу. Поживем спокойно четыре дня.

Мише хотелось расспросить ее о матери, узнать, как могла теща оказаться под полом в коммуналке на 5-й Советской, но он держался и весь вечер с удивлением наблюдал, как Лена вела себя как будто ничего не произошло. Они на пару помогли Соне разобраться с домашкой. Посидели над прописями с Машей.

– Говорила же, надо было ее в логопедический сад отдавать, – шипела Лена на кухне, чтобы дочки не слышали. – Там специалисты работают. А у нас один воспитатель на пятнадцать человек.

– Давай на подготовительные курсы пойдем, – шептал в ответ Миша.

– Это три дня в неделю, после сада. Ты будешь возить?

– Буду.

– Да конечно! Потом у тебя встреча на объекте, срочное совещание, нотариус на вечер записал. А я бегаю с круглыми глазами!

– Ну это же только до лета. Выкрутимся, – шептал Миша.

– Говорила еще год назад! Убила бы! – прошипела Лена, ткнула его в бок и ушла в комнату, где Маша пыхтела над прописями.

Вечером он сидел в гостиной и слушал, как жена поет дочерям. Она исполняла свой обычный репертуар – советские песни, через куплет давала указания молчать, поменьше крутиться, выключить ночник. Потом пошли в туалет и попить. Миша хотел поработать, но сидел, смотрел в эксельку с отчетностью и думал о поразительном спокойствии жены, хотя в морге, возможно, лежит ее давно исчезнувшая мать, а в квартире в пяти минутах ходьбы сидит ее вероятный убийца.

В десять позвонил Скрынников.

– Извините, не слишком поздно? – спросил он.

Голос у него был утомленный.

– Нет-нет, что вы, – заверил его Миша. – Что сказал Иван Вадимович?

– Ничего нового.

– Мне показалось, он не врет, – поделился Миша.

– Похоже на то. Но у нас ничего нет.

– Будем ждать результатов ДНК? – спросил Миша.

– Я не могу остановить следствие в ожидании результатов. Вот что. Я не взял номер вашей жены сегодня утром. Хотел бы с ней поговорить более подробно уже под запись и выяснить обстоятельства общения с Иваном Вадимовичем. Завтра в девять она сможет подойти?

Лена со старшей дочкой шла в детскую из туалета, весь ее вид говорил, что ее бесит, что дочки никак не засыпают.

– Лен, – позвал ее Миша, убирая телефон от уха. – Сможешь завтра в девять зайти к Игорю Вячеславовичу?

Лена кивнула.

– Может, – сказал Миша в трубку.

– Спасибо. Вот еще что. Я на всякий случай взял с Ивана Вадимовича подписку о невыезде. Вы посматривайте за ним, хорошо?

– Хорошо, но я не все время на этом объекте, – предупредил его Миша.

– Понимаю. Спокойной ночи, – коротко ответил Скрынников и положил трубку.

Из детской вышла Лена.

– Спят? – спросил ее Миша.

Лена отрицательно покачала головой и села на диван к мужу.

– Что он хочет? – спросила она, кивая на телефонную трубку.

– Сказал, что надо обсудить все обстоятельства твоего общения с Иваном Вадимовичем.

Лена цокнула.

– Сходить с тобой? – предложил Миша.

– Сама поговорю. Займись работой, а то плакали наши планы на ремонт печки, – ответила жена.

Миша удивился, что она, несмотря на происходящее, думает о печке. Только перед сном она показала, что переживает глубоко внутри.

– Знаешь, если бы она не исчезла, мы бы снова переехали. И я не встретила бы тебя.

– Но ты же поступила в институт, – возразил Миша. – Она бы уехала одна.

– Она не думала так, как мы. Просто делала что хотела. А я – как чемодан, который она возила с собой.

Миша не успел обдумать ее слова, потому что позвонил Иван Вадимович. Обычно Миша не принимал звонки так поздно, но сейчас ответил, заподозрив неладное.

– Миша, отменяй все! Не буду я продавать комнату, – раздался пьяный голос в трубке. Михаил почувствовал нарастающую ненависть. – Здесь умирать буду. Сюда Люба приходила. Здесь мертвая лежала.

Миша, прикрыв глаза, слушал его излияния. Язык алкаша заплетался так, что едва можно было разобрать слова. Кроме него, в трубке слышалась ругань, голоса Нателлы и Валентины Афанасьевны.

– Сейчас найду и порву эти согласия, документы на комнату, паспорт, все, – сказал алкоголик.

Миша подскочил с кровати.

– Стойте, Иван Вадимович!

Но тот уже сбросил звонок.

– Что там? – зашевелилась Лена.

– Иван Вадимович грозится документы порвать, – ответил Миша.

– Не сделает он ничего, – сказала Лена.

«Иван Вадимович собрался рвать документы. Закрылся в своей комнате», – прислал Паша.

– Пойду, заберу у него паспорт и доки на собственность. А то будем потом восстанавливать.

– Давай, – ответила жена.

С приближением к коммуналке раздражение нарастало. По лестнице в парадной ему навстречу бежала Варя, раздраженно повторявшая:

– Блин, это невозможно, просто невозможно…

Мишу она не заметила. В квартире было шумно. Иван Вадимович переругивался с Валентиной Афанасьевной.

– Это все вы, точно знаю! – рычал он. Он шатался и размахивал руками, пытаясь то ли сохранить равновесие, то ли драться. Выглядело это ужасно.

Помимо них в прихожей были вездесущая Нателла и Паша, прикрывавший собой дверь в комнату Ивана. «Чтобы тот не вошел и не сделал то, чем пригрозил», – догадался Миша. На приход агента не отреагировали. Миша частенько появлялся в подобные моменты еще до трупа в перекрытиях. Миша аккуратно взял под локоть Валентину Афанасьевну и увел ее в комнату.

– Валентина Афанасьевна, не спорьте с ним.

– Да как не спорить, он моего Федюшу убийцей обзывает! – запричитала та. – Сколько можно от него терпеть.

– А ваш муж не замешан? – спросил Михаил.

– Да врет он, не видите, что ли? – отчаянно сказала старушка. – Поймали его, он крутится как уж на сковородке! Напился, всех на уши поднял!

Михаил вернулся в прихожую. Иван Вадимович заговорил с ним, но был настолько пьян, что Миша не мог разобрать, что тот мямлил, и даже заподозрил, что алкоголика хватил инсульт, и попросил назвать имя и улыбнуться. Иван Вадимович исполнил то и другое, поэтому Михаил, дав знак Паше подвинуться, увел его в комнату и там, переступая через мусор, подталкивал старика к дивану. К этому моменту Иван Вадимыч уже выдохся и мычал, повалился на диван и размахивал руками, насколько мог. Таким Михаил его еще не видел. Он открыл выдвижной ящик и выгреб от греха подальше все документы, которые старательно собирал предыдущие полтора года. Он знал, что совершает преступление, но от усталости ему было все равно. К тому же завтра рано утром Михаил намеревался прийти в коммуналку, вернуть документы и заодно проверить состояние Ивана Вадимовича, которому, возможно, понадобится помощь врача.

Агент посмотрел на алкоголика, тот не спал – беззвучно говорил и размахивал руками. У дивана лежала пустая бутылка и куски хлеба.

Михаил вышел в прихожую, намереваясь попросить соседей присмотреть за Иваном Вадимычем, но все уже разошлись. Он посмотрел на часы – час ночи. Немудрено, устали. Из своей комнаты выглянула Валентина Афанасьевна.

– Спит? – спросила она. Михаил кивнул. – Спасибо, что выручили.

– Подержите у себя документы, чтобы не испортил? – Миша протянул ей документы.

Валентина Афанасьевна отступила.

– Нет-нет, не хочу с ним связываться.

Михаил бегом добежал до дома.

– Разобрался? – спросила жена, когда он ложился в кровать.

– Надоели они мне, – ответил Миша.

Без компании мать пила тихо, сама с собой, читала книгу, пока не напивалась, потом включала телевизор. Не лезла к Лене с пьяными разговорами, не поучала. Телевизор работал без звука, чтобы не мешал делать уроки. Лене в те дни казалось, что мать устала от своей жизни, от нелюбимой работы, от неустроенности, от алкоголя, от бесконечного «вояжа», который никак не заканчивался и не приводил ее в те места на планете, о которых пела певица со щеточкой на голове. Наверное, мать устала и от дочери тоже, – в этом Лена была уверена, хоть мать никогда такого не говорила. Редкие задушевные разговоры совсем исчезли из их жизни.

Жалость испарялась, когда мать уходила на кухню или в комнату соседей и оттуда доносился ее пьяный вульгарный голос, как будто присутствие других людей вытаскивало из нее всю мерзость. Однажды мать ушла отдать деньги за комнату владельцам, и оттуда Лене позвонили и попросили забрать ее – она напилась и не могла идти домой самостоятельно. Лена не пошла, нужно было готовиться к пробному экзамену. К полуночи мать добралась сама, материлась в темной прихожей, пытаясь нащупать выключатель. Лена не спала и прислушивалась к словам, которыми мать обзывала лампочку, выключатель, углы мебели, а когда загорелся свет, досталось сапогам – они не хотели сниматься, и соседской одежде, которую она в темноте скинула на пол. На шум вышли соседи, обзывали мать алкоголичкой и дрянью. Лена не встала бы, если бы не постучали в комнату и не попросили угомонить мать. Лена вышла в трусах и футболке, за руку втянула мать в комнату, извинилась перед соседями и прибрала разбросанные в прихожей вещи.

На предварительном экзамене Лена не дотянула до пятерки по обществознанию. Текст она вызубрила, но многие темы оказались далеки от ее понимания. После очередного пьяного выверта мать притихла, это происходило каждый раз: творила что-то совсем из ряда вон и сбавляла обороты. Лена думала, что она таким образом копит силы на следующий виток ада.

Мать узнала про четверку, грозившую оставить Лену за бортом бюджетных мест, и взялась подтянуть дочь по непонятным темам, оказалось, что она проучилась два курса на философском факультете, пока ее не отчислили за неуспеваемость. Вечерами они садились и проговаривали каждый билет, а потом мать рассказывала, что та или иная тема значит в реальной жизни. Поначалу шли бодро, отработали половину билетов, но позже, в мае, мать взяла больше смен, потому что вторая кассирша попала в больницу. Пила меньше, но стала нервной, постоянно повышала голос. Лена понимала, что ей хочется напиться, но мать держалась, чтобы не вылететь из театра. Это было удивительно и непонятно – с чего вдруг мать терпит нелюбимую работу. Соседи-алкоголики стучали в дверь по несколько раз в день, тянули мать в свою черную дыру, она отказывалась, хотя ее стойкость таяла с каждым днем.

Вскоре мать попросила узнать, положена ли Лене общага. Выяснилось, что положена. Они съездили и посмотрели общажный корпус на Ваське возле самого института. Лена спросила, зачем матери понадобилась общага, ведь есть где жить, но та ответила, что это на всякий случай. Может быть, захочет переехать в другой район, в квартиру поспокойнее, а Лене будет ближе из общаги, а к ней сможет приходить в любой момент и ночевать. Голова Лены была занята школьной любовью номер два, не поддающимися пониманию билетами по обществу, будущими экзаменами в школе, последним звонком, выпускным, поэтому она толком не посмотрела комнаты, заглянула только в общие туалет и душ – страшные и обшарпанные.

Мать так и не закончила начатое, не подготовила дочь ко второму предварительному экзамену. Но Лене попался билет с вопросами из первой половины списка, который ей успела объяснить мать, и она получила пятерку. У девочки были хорошие баллы по всем предметам, чтобы претендовать на бюджетное место. Теперь оставалось ждать результатов общих экзаменов, новые поступающие могли перешибить старичков, и тогда Лене не светил бы вуз. Она волновалась, что не поступит, и делала совершенно несвойственные ей вещи: дергала подруг, любовь номер два и мать вопросами и жалобами – а что, если не поступит? Друзья успокаивали ее, а мать меланхолично ответила:

– Устрою пол мыть в театр. Год помоешь, на следующий поступишь.

Лену успокаивала эта определенность, но особенно – неизвестно откуда взявшаяся у матери практичность. Отношения у них стали ровными, как у взрослого со взрослым. Лене казалось, что она живет в общежитии с вежливой прибухивающей соседкой. Мать была и рядом, и не здесь. Даже будучи трезвой, погружалась в себя, уезжала в свой внутренний «вояж». Там ей было спокойно, никто не напоминал о возрасте, неустроенности, постоянном желании недостижимого.

Лена понимала, что ничего особенного на выпускной она позволить себе не может – недавно потратились на новые босоножки и туфли, – но мать оживилась и потребовала от дочери пожеланий. Придумала Лена быстро – на блестящих бретельках, простое, облегающее, чуть ниже колен. На это дело мать пожертвовала свое бархатное платье.

– Все равно уже немодно, – сказала она, прикидывая платье на Лену. Платье было жалко, она сожалела об ушедшем времени, когда блистала в нем, но было заметно и другое – мать искренне хотела, чтобы дочь надела на выпускной лучшее из того, что она может себе позволить.

Изумрудное платье было длинным, с широкой юбкой и огромными плечами – для Лены вышло бы два в облипку. Возник вопрос: кто его сошьет? К неудовольствию Лены оказалось, что швеей будет пьющая соседка из угловой комнаты. Когда Лена пришла к ней с платьем, чтобы снять мерки, та встретила ее приветливо. Женщина была трезвой, окно открыто, и свежий воздух разбавлял тяжелую атмосферу. Здесь пахло запустением, утекшими надеждами, грустью. В своей комнате соседка была улыбчивой и говорливой, но без назойливости.

– Наталья Петровна, – представилась она Лене, – можешь звать просто Наташа.

У Лены не поворачивался язык называть ее Наташей. Наталье Петровне было шестьдесят. С мужем, Василием Игнатьичем, детей и квартиры они не нажили. Вместе работали на Кировском заводе. Они были тихими алкоголиками, в семье – мир и согласие. Лене стало непонятно, зачем им в собутыльники понадобилась мать. От скуки, наверное. Наталья Петровна приглашала Лену на примерку, когда мужа не было дома, всегда была трезвой, открывала окошко. Лена была ей за это вяло признательна. Руки у Натальи Петровны тряслись, и Лена боялась, как бы та не ткнула ее иголкой, но обошлось. Швейная машинка – динозавр с ножным приводом – Наталье Петровне досталась от матери. Когда начали кроить, выяснилось, что шить она не то чтобы умеет, а так, прострачивала знакомым кое-что. Лена испугалась, что выпускное платье будет испорчено, она уже видела себя в нем – темноволосая принцесса в изумрудном бархате. Но мать заверила ее, что беспокоиться не о чем, крой у платья несложный, по сути, сшить два куска ткани. Для бретелек она купила цепочки серебряного цвета с фальшивыми бриллиантами.

Мать поначалу отказалась прийти на выпускной, у нее был период нарастания, когда пьянка наедине с собой в комнате уже готова была выплеснуться в угловую комнату. В такие дни она ходила на работу с запахом перегара и иногда с немытыми волосами, словно провоцируя начальство уволить ее. Лена предложила прийти на выпускной чисто из вежливости и обрадовалась (но не подала виду), когда мать сказала, что не придет, тем более что за родителя нужно было доплачивать. Лена выдохнула с облегчением – не придется следить, как часто мать опрокидывает в себя рюмки, краснеть за нее и не дай бог волочить перепившее тело домой.

Купленные ранее туфли на каблуке удивительно подошли к выпускному платью. Мать сделала Лене прическу – бигуди, завязала волосы в пышный кудрявый хвост. Тогда Лена еще не красилась, и мама накрасила ее сама – пудра, тушь, румяна. Лена в мыслях представляла себе роковую красотку, в которую должны были превратить ее платье, прическа и макияж, но увидела в зеркале хорошенькую девочку и, восхищенная собственной миловидностью, тут же забыла о роковой красоте. Королевой выпускного Лена не стала, но любовь номер два, обалдевший от ее вида, жарко тискал ее под школьной лестницей, пока Лена не убежала от него.

Зараженная сборами Лены мама все же пришла на выпускной в старомодном, но еще шикарном брючном костюме, волосы до плеч уложены набок. Красный лак высох, но его взбодрил ацетон, нашедшийся у обитателей угловой комнаты. Перед выпускным она не пила два дня, ровно столько, чтобы перестать пахнуть запустением, бомжами и алкоголем. Все родители смотрели на нее, и, когда маму пригласил танцевать чей-то подвыпивший отец, его жена с ревностью и злобой сверлила ее взглядом. Лена вспомнила о несчастной матери Костика и сейчас, в свои шестнадцать, пожалела ее: ведь мать Лены, как ураган, разбила ее дом и усвистала дальше. Сочувствие к той далекой женщине обернулось раздражением на мать, на ураган, который ничего не созидал.

Первый час застолья Лена наблюдала за матерью, чтобы, в случае чего, остановить ее и даже попросить уйти. Но мать почти не пила, очень изящно ела и изредка делала глоток шампанского. Держалась она царственно, Лена время от времени оглядывалась, чтобы полюбоваться, а еще кидала взгляды на Мишу, узнал ли он мать? Что он думает о Лене после увиденного? Но Миша никак не отреагировал на появление ее матери, вероятно, попросту не узнал. Он был занят – помогал друзьям с выступлением, танцевал с девочками, которых никто не приглашал, собирал всех для фото.

Лена не спускала с мамы глаз, но следить стоило за своей любовью номер два. Расстроенный отказом, он накидался водки, ящик которой одноклассники пронесли через окно на первом этаже. Когда делали общее фото, Лена и его мамаша держали парня над унитазом в туалете. Было омерзительно и тоскливо, хоть оба тысячу раз извинились.

После выпускного Лена устроилась на первую работу – продавцом в магазин швейных принадлежностей у Пяти углов. Работала через день. Платили копейки, но было чем занять свободное время. Посетителей было мало, магазин дышал на ладан. Весь день Лена читала, а в шесть вечера протирала пол и шла гулять с друзьями.

Конец июня принес хорошие новости, ее приняли на бюджет в институт. Помимо бесплатного обучения обещали стипендию – двести рублей. Лена сообщила новости матери и удивилась, как та обрадовалась. Они купили торт и пили чай, а потом мать на радостях напилась с обитателями угловой комнаты и ночью упала в коридоре, вызвав переполох в коммуналке.

К Ивану Вадимовичу мать уходила на ночь, иногда на сутки. В то лето она стала внимательнее выполнять материнские обязанности, чего раньше Лена за ней не замечала – готовила еду, стирала одежду. Лену это тяготило, казалось, она должна чем-то отвечать матери на ее внимание.

Однажды Лена пришла с работы утром, перепутала дни. Мать куда-то собиралась, хотя была сегодня выходная – причесывалась, наряжалась. Она смутилась, когда увидела вернувшуюся дочь. Лене стало любопытно, отчего мать так смущается, было понятно, что собиралась она не к Ивану Вадимовичу. Любопытство было велико, и Лена не смогла его пересилить.

Вместо того чтобы спросить, куда мать направляется, она дождалась, когда за той захлопнется входная дверь, обулась и вышла следом. Она шла за матерью, и по телу бежали мурашки от собственной смелости и глупости происходящего. Но ее любопытство было вознаграждено десятикратно. На Театральной площади мать остановилась и стала оглядываться. Лена заметалась на открытом пятачке в поисках укрытия, но оно не понадобилось. Мать вскинула руку в приветственном жесте, и к ней подошел мужчина с букетом. Мама взяла букет, понюхала цветы, и у Лены защемило сердце – улыбка матери была счастливой. Мать подняла голову, выпрямила спину – точь-в-точь женщина на трибуне во время первомайской демонстрации. Легкий ветер перебирает волосы, гордый поворот головы.

Мужчина подал ей руку, и его жест и то, как мама подала руку в ответ, тоже вызвали вспышки воспоминаний. Папа Костика с восхищением смотрит на маму, которая говорит речь на трибуне. Папа Костика улыбается и берет из рук матери авоськи с продуктами, мама благосклонно позволяет их взять. И ужас, восхищение и догадка вспыхнули яркими красками в памяти Лены – в этом высоком, располневшем, но все еще красивом мужчине она узнала отца своей первой любви. Он предложил матери взять его под руку, но она почему-то не взяла, сделала вид, что руки заняты сумкой и цветами.

Лена зашла за угол и проводила их взглядом. Мать заметно нервничала, украдкой поправляла волосы, одергивала платье, заводила сумку за спину. Лена знала почему. Кожзам на сумке давно потерся, на краску для волос мать тратиться не хотела, а платье было старое, купленное еще в Томске, застиранное и вышедшее из моды. Выглядела мать отлично. Отец Костика, дядя Коля, держал спину ровно, но тоже был заметно смущен. По их походке, по тому, как они разговаривали, поворачивая головы друг к другу и чуть заметно склоняясь, Лена почувствовала между ними теплоту, которая могла остаться только после настоящей любви. Это изумило ее.

Лена вернулась домой оглушенной, бралась за домашние дела, за чтение, но все валилось из рук. К обеду она накрутила волосы плойкой и позвонила школьной любви номер два. Они встретились, и Лена сказала, что им нужно расстаться. Юноша стал ей безразличен ровно в тот момент, когда они с его мамашей держали его над унитазом в школьном туалете.

Мать вернулась поздно вечером трезвой, молча легла спать. Лена не подала виду, что она знает, с кем та встречалась, хотела, чтобы мама сама ей рассказала. Но шли дни, мать вела себя как ни в чем не бывало – ходила на работу, готовила еду на общей кухне, уходила ночевать к Ивану Вадимовичу. Лена больше не следила за матерью и не была уверена, что ночует она на 5-й Советской.

После свидания с дядей Колей мать изменилась. Она почти перестала пить. С обитателями угловой комнаты состоялся отдельный разговор, и они больше не стучали в их дверь. Наталья Петровна по-прежнему приветливо здоровалась с Леной, но было заметно, что она обижена и расстроена тем, что мать больше не заходит к ним. Лена считала себя обязанной Наталье Петровне, ведь за сшитое платье той заплатили только благодарностью, и преувеличенно вежливо здоровалась, когда встречала ее в коридоре или на кухне. Один раз она помогла соседке донести картошку из супермаркета. Шли минут десять, и Наталья Петровна так долго и подробно рассказывала о своей учебе в техникуме в семидесятые, что Лена затосковала. В самой истории не было ничего необычного, но что-то в тоне повествования соседки делало ее темной, вязкой, такой, какой представляла себе Лена угловую комнату, когда туда уходила мать, – затягивающей черной дырой, от которой не было спасения.

Мать купила краску для волос и попросила Лену покрасить ее. Получился красивый медный цвет. Она стала следить за собой как в далеком восемьдесят девятом: волосы, одежда, ногти. Вернулись вечерние ванночки для ног с пемзой, пилка и щипцы для маникюра. Лена была рада этим изменениям, но в то же время замечала, что мать еще больше отдалилась. Хоть Лена сама уже год держала приличную дистанцию, ее расстраивала холодность и отстраненность матери. Снова она видела во сне майскую демонстрацию и нарочито вычурные на общем фоне наряды и то, с какой досадой мать тащила ее домой, увидев грязные от пыли коленки, словно дочь оказалась прилипшим к ней недоразумением.

О встречах с отцом Костика мать так и не рассказала, зато Лена увидела самого Костика. Она гуляла с друзьями по Малой Садовой – в то время их компания прибилась к тусовке недорокеров. Вечерами здесь тусовались музыканты и танцоры, выступали за деньги, которые тут же пропивали. Место притягивало туристов. Лена не особенно удивилась, когда увидела здесь Костю с отцом.

Костик превратился в симпатичного парня, лучше ее школьной любви номер два, но хуже номера один. Они с отцом остановились в полукруге от музыканта, скверно перепевавшего «Чистые пруды, застенчивые ивы…» под минусовку из колонки. Дослушали песню, отец достал из кармана и бросил купюру в коробку, стоявшую перед музыкантом. Потом они неторопливо пошли по улице, рассматривали. Она наблюдала за ними, хотела и не хотела подойти и поздороваться, ошарашить их обоих собой, своей похожестью на мать, своей смелостью и самостоятельностью, но не сделала этого. Они прошли в метре от ее спины, а она обернулась и посмотрела им вслед и оглядывалась, пока они уходили дальше по Садовой. Телефон мамы ее старый любовник получил, должно быть, у тетки. Потом, когда мать исчезла, тетка подтвердила – Костя и Николай приезжали в деревню восстанавливать документы и заехали к тете в город.

– Не хотела ему давать ваш номер, но он так просил, – призналась тетка уже в сентябре. – Все не слава богу у матери твоей.

В начале встреч с Николаем мать держала себя в руках, пила мало: вечерами и только дома. От напряжения и желания напиться она стала придираться к Лене по мелочам. То из-за неубранной постели, то из-за чтения книжки в неподобающей позе. Лена молча прибиралась и выпрямляла спину, но внутренне бесилась и вспоминала сибирский сугроб.

– Может, переедем скоро, – обронила мама невзначай, выливая остатки наливки в рюмку.

Лена окаменела.

– Куда, как? – хриплым голосом спросила она.

– Пока думаю, – равнодушно ответила мать.

Лена не стала переспрашивать, потому что мать никогда не делилась с ней своими планами, просто ставила перед фактом: завтра собрать чемоданы, документы, послезавтра – поезд. Лена предположила бы, что «вояж» состоится в Германию и на деньги бывшего любовника, но у них не было виз. По мере того как мать молчала и ничего не происходило, нарастал внутренний протест Лены. Как так – снова переехать, все поменять в то время, как у нее все стало спокойно, ровно, предсказуемо. Бюджетное место, стипендия, профессия со стопроцентной гарантией трудоустройства. Школьные друзья, с которыми она проводила вечера, будущие однокурсники, с которыми она обязательно подружится, второй и третий (и так до бесконечности) сезон белых ночей, тусовки на Садовой. Петербург Лене не сразу, но полюбился. Он казался ей простым и одновременно сложным, как сама Лена, которая внутри хранила множество мест и воспоминаний: первомайские гвоздики, мышку в капюшоне, прибалтийское побережье, лежащую в луже мать. Город, хоть внешне и подуставший, был красавцем с широкими жестами. За идеальными фасадами он прятал детей, потерявших надежду, любовь и жизненную силу.

Мать грозила снова все разрушить. До исчезновения она так ничего и не сказала, и Лена не узнала, были ее слова только пьяным разговором или серьезным намерением.

Утром двадцать шестого августа мама ушла на работу. Подкрасилась, нарядно оделась, сказала Лене, что вернется к семи, спросила, что Лена будет делать днем. У Лены в памяти отпечатались эти последние минуты, когда она видела мать – то ли потому, что были последними, то ли потому, что мать редко интересовалась ее планами на день.

Вечером мамы уже не было. Лена загуляла с друзьями до двух ночи и, пройдя на цыпочках в комнату, бросила взгляд на пустую кровать матери. Она ничего не стала делать, мать могла пойти на ночь к Николаю или Ивану Вадимовичу, а утром снова выйти на работу. Правда, она всегда звонила и предупреждала или оставляла сообщение через соседей. На второй вечер отсутствия матери Лена зашла к соседям в угловую комнату, но те ничего не знали, смотрели на нее пьяными глазами и порекомендовали пойти в милицию. Лена тем же вечером сбегала домой к Ивану Вадимовичу. Он разнервничался от новостей, особенно потому, что Лена проболталась, что мать не ночует дома последний месяц. Он сказал, что они не виделись три недели, и Лена прикусила язык. Следующим утром она сбегала к ней на работу, в театральную кассу. Там мать тоже потеряли и не знали, где она. Лена дошла до отделения милиции. Дежурный отнесся к ее словам без особого интереса, сказал выждать еще сутки и тогда приходить. На следующий день Лена вернулась в отделение и заполнила заявление. У нее попросили фото. Ее позвали на разговор только однажды – полный неприятный следователь поинтересовался, на месте ли материна зубная щетка и другие вещи первой необходимости. Все было на месте, поэтому он, пожевав губами, заполнил очередной бланк и попросил Лену подписать его.

Он, однако, расспросил о матери и, слушая историю их жизни, кидал на Лену взгляды, природу которых она не могла понять. То ли считал исчезновение закономерным, то ли просто сочувствовал. Лена запиналась, описывая мать и ее образ жизни, и тогда, перед незнакомым человеком, еще больше осознала, насколько ее детство было ненормальным. Ее сознание словно распахнулось. В отделении милиции Лена закончила бесконечный «вояж-вояж», сошла с поезда, самолета, парома и сделала несколько шагов по земле. Ее больше не качало, не трясло в облаках и не несло на высоких волнах. Из милиции она вернулась оглушенная, переваривая новую реальность.

– Нет тела – нет дела, – сказала одна из соседок в коммуналке, когда Лена готовила себе на общей кухне.

Лену задели ее слова. Мама не тело, она не умерла. Мама отправилась в свой долгожданный вояж. Но в комнате, впервые по-настоящему наедине с собой, она с каждой минутой ощущала себя свободнее. Ей было хорошо оттого, что она перестала быть гирей, привязанной к материнским ногам.

Тете Свете она позвонила на четвертые сутки, выждав время, рекомендованное полицией. Она ровным голосом сообщила самое важное – мать ушла и не вернулась, подала заявление в милицию, была у друга и на работе.

Тетка смогла приехать в Петербург через несколько дней, их семья готовилась к переезду в Камышин, и тетка с трудом нашла деньги на поезд. Лена сразу увидела, что тетя недовольна – не Леной, а ситуацией. Исчезновение матери было несвоевременным, у тетки посрывались планы, через несколько дней они с семьей уже должны были обживаться в новой квартире, которую заранее сняла двоюродная сестра Лены. Переезжали всей семьей, включая старшую дочь, у которой уже были муж и дочка. Тетя тоже сходила на работу, к Ивану Вадимовичу и в милицию и ничего нового, разумеется, не узнала.

Лена не ходила с ней, потому что начались встречи первокурсников, нужно было обязательно отработать в институте перед началом учебного года, иначе, по слухам, могли погнать с бюджетного места. Тетка велела ей ни в коем случае ничего не пропускать и идти учиться, потому что, если Лена лишится бюджета, тетка ее не вытянет. Она так и сказала: «Я тебя не вытяну». Лена от короткой фразы как-то подтянулась, подсобралась, взяла в руки воображаемую собственную жизнь. Она все понимала: тетя с дядей почти пенсионеры, оба много работали, чтобы доучить младшую дочку, а теперь еще переезд, хлопоты. Вопрос, на какие деньги она будет жить, повис в воздухе.

Тетя стала резче, непримиримей. Ей не нужны были хлопоты, возникающие из-за непутевой сестры. Выяснилось, что часть денег на переезд мать заняла у тети. Летом тетя попросила вернуть долг, но мать исчезла. Эти деньги стали причиной ссоры с дядей. Тетка словно бы винила в этом и Лену тоже, и Лена металась мыслями: что делать, что?

Все в комнате и в квартире тете не нравилось – теснота, старые вещи, соседи. Сам Петербург казался ей неопрятным муравейником, в котором ни травинки, ни цветочка. Недовольство тетки и злило, и расстраивало Лену. С удивлением она поняла: тетя думает, что мать просто ушла, бросила все и уехала. Лена не поверила своим ушам. Такого она не могла бы сделать – несмотря на ее скитания, несмотря на неустроенность и явную неготовность воспитывать дочку, мать никогда не говорила и ничем не показывала, что хочет ее бросить.

У Лены началась учеба, она ходила на пары с новыми друзьями, которых нашла на отработке, и с трепетом ждала решения тетки. Та вполне могла приказать Лене собирать вещи, и тогда Лена поехала бы в Камышин к родне. Несмотря на явное нежелание взваливать на себя обязанность, тетка (что ж тут поделать?) осталась еще на две недели, велев домашним собирать остатки вещей и переезжать без нее. От Лены тетя Света узнала, что мать копила деньги, и велела обыскать комнату. Деньги нашлись в выдвижном ящике стола. Сумма была небольшая, на пару месяцев аренды комнаты. Но Лена видела, как мать пересчитывала скопленное, и выходило, что большая часть денег исчезла.

Тетя Света не стала заниматься поиском сестры. Первым делом она пошла в институт и настояла, чтобы племянницу поселили в общаге. Все места были уже распределены, но тетке не составило большого труда уговорить коменданта: она просто выложила историю о пропавшей матери и дала небольшую взятку. После такого Лене немедленно дали кровать в комнате на двоих, которая первоначально предназначалась одной девушке, родственнице комендантши. Соседка с неудовольствием встретила Лену – она планировала жить одна.

Уехала тетка в конце сентября. Лена провожала ее на поезд и остро ощущала, как родственница сбрасывает груз со своих плеч и испытывает от этого облегчение. Она дала Лене кучу наставлений и остатки денег. Лена до конца отыграла благодарную племянницу – посадила на поезд, помогла занести сумки, поцеловала и потом бежала метров сто за поездом. Все провожающие уже отстали, а она бежала и махала.

Благодаря комендантше и соседке об исчезновении Лениной матери через пару дней уже знали в общежитии и в институте. Преподаватели и студенты разговаривали с ней преувеличенно бережно, ей это не очень нравилось, но и не раздражало: если так вышло, почему бы не обратить ситуацию в свою пользу. Оценки в первом семестре ей выставили автоматом. Сочувствующие горю родители обитателей общаги навезли деревенской еды. На их этаже было принято делиться, поэтому надолго гостинцев не хватило. Остатки денег быстро улетели на всякие нужные мелочи, стипендия тратилась в первые три дня. Зимняя куртка и ботинки вытерлись и не грели, косметика закончилась, ее приходилось просить у других девчонок. Подрабатывать Лена не успевала – не хватало сил. Но она чувствовала себя спокойно. Она с удовольствием прокручивала в голове, что они с матерью освободились друг от друга.

В институте к Лене подошла завкафедрой, до которой дошли слухи о матери. Она поинтересовалась, не вернулась ли мама. Получив отрицательный ответ, завкафедрой сказала куда-то в пространство, что Лене нужен попечитель, иначе ее пребывание в общежитии нарушает какие-то правила. Лена пришла в ужас, но быстро сориентировалась, натянула улыбку и заверила преподавательницу, что мама порой исчезает, но появляется, и на днях она написала Лене, что будет на следующей неделе. Завкафедрой поджала губы, но сделала вид, что поверила.

Лена запаниковала, что ее выкинут из института и отправят в детдом, и стала звонить тетке и сестрам, старшая окончила юридический. Сестра покопалась в законах и успокоила – в семнадцать лет в детдом никого не отправляют, максимум могут потребовать установить попечительство, тетя или она сама оформят, если потребуется, но это делается через суд и бла-бла-бла. Сестра посоветовала Лене сидеть тихо и не отсвечивать, и, может, завкафедрой о ней не вспомнит. Так и произошло.

Девушка-соседка, поначалу отреагировавшая на Лену негативно, быстро привыкла к ней. Лена была уживчивой, аккуратной, никогда не ссорилась и даже не спорила, при этом не позволяла ущемлять себя. К тому же к ней потянулись мальчишки из института. Они роились на этаже и в их комнате в разрешенные часы. Некрасивая носатая соседка была рада хороводу парней. После первой сессии Лены она уехала жить к одному из тех, кто захаживал в их комнату. Позже они поженились, но Лена потеряла их пару из виду.

Лена никогда и никому не рассказывала, как после отъезда соседки ее понесло. И дело было не в алкоголе, желание злоупотреблять им напрочь отбило пьянство матери, а в мужчинах. За первый год ее одинокой жизни в комнатке побывало огромное количество парней. Лена запретила себе считать после десятого, потому что было стыдно перед самой собой. После одиннадцати вечера посетители должны были покинуть общагу, и Лена использовала это правило, чтобы избавиться от слишком очарованных ею любовников. С теми, кто постарше, встречалась на их территории и в гостиницах. Ее интересовало мужское устройство с чисто биологической точки зрения. Ко всем она испытывала симпатию и влечение, но никого не любила и никем не увлеклась за это время. Всегда аккуратно предохранялась и подбадривала, если любовник испытывал неудачу. С институтскими она старалась не встречаться, чтобы не заработать дурную славу в своем маленьком вузе, разве что переспала с одним молодым преподавателем. Он был женат, Лене было интересно, как это бывает с женатыми. В процессе преподавателю было хорошо, но Лена постоянно думала о его жене, поэтому с женатыми больше не спала. Это был еще один минус в ее воображаемом рейтинге матери. Весной она устроилась на работу официанткой в дорогой ресторан недалеко от общаги. Туда брали только с опытом, но администратору понравились манеры Лены и ее правильная речь. Она приходила на наплыв посетителей вечерами и по выходным, и после смены ее почти всегда на улице ждал очередной подопытный.

Через год Лена поняла, что промискуитет ей надоел, и покончила с ним. Сделать это было несложно – ни с кем из подопытных она не встречалась больше двух раз, длительных связей из веселой карусели не образовывалось. «Завязала» за один день – проще, чем бросить курить. Весь следующий год искала настоящую любовь, не находила, прилипла к одному, потом к другому безразличным к ней парням. Один был институтский, со вторым познакомилась на дне рождения подруги. Она липла, требовала, скандалила, но ни один из них не был влюблен в нее, чтобы все это терпеть, – Лена понимала, но не могла остановиться. С несостоявшейся любовью тоже резко, за один день, завязала. Больно, но боль была быстрая и короткая, как выдернуть зуб. Она даже стала подозревать в себе психопатку – настолько безразличен ей был хоровод половых партнеров. Но, размышляла Лена, ведь есть же друзья, которых она любит и которые совершенно точно любят ее, есть институтские приятели, в конце концов, Лена любит животных и подкармливает общажных кошек.

Опасениями о своей возможной психопатии она по пьяни поделилась с подругой – компания отмечала чей-то день рождения в общем холле. Подружка сперва не поняла, а потом начала истерически смеяться. И заверила, что Лена совсем не психопатка, просто не встретила своего человека. О хороводе любовников Лена ей не рассказала, ограничилась обтекаемым «ну, примерно десять», на что подруга махнула рукой – «подумаешь». Лена попросила совета, как найти «своего человека», подруга была в прочных отношениях еще со школы. В ответ собеседница снова махнула рукой – «не париться, и само придет». Такие разговоры для сохранения бодрого состояния духа повторялись периодически. К «экватору» Лена вступила в агитбригаду института, они ездили по Ленобласти, выступали с музыкальной программой в клубах, библиотеках и домах культуры, а потом раздавали листовки, рекламирующие институт. За это не платили, но Лене нравились выезды, хотя воспоминания о кочевом детстве вызывали у нее раздражение.

Иногда она думала о матери и каждый раз с удивлением понимала, что редко о ней вспоминает, не грустит и ни о чем не жалеет. Через пять лет со дня пропажи мать официально должны были признать умершей. «Экватор» в институте отмерял середину этого срока. Лена размышляла, будет ли она делать свидетельство о смерти без вести пропавшей, и приходила к выводу, что не будет.

Мать тогда и потом навсегда осталась яркой картинкой из первомайской демонстрации: яркое солнце, синее небо и женщина, уверенная в своем очаровании, молодая искательница счастья.

В самом начале четвертого курса подруга затеяла у себя дома встречу одноклассников. Вечеринка была студенческая – много выпивки, мало закуски. Соседи дважды вызывали милицию. Собрали деньги на третью партию алкоголя. К ночи пришел «старенький» новенький Миша. Извинился за опоздание, сел в углу с пивом, которое принес сам. Лена подсела к нему – пить больше не хотелось, от диких танцев устала. Слово за слово, через год они поженились.

Лена встала пораньше, чтобы успеть помыть голову и спокойно накраситься. Девочки кричали из прихожей «пока», но Лене не хотелось выходить и прощаться, целоваться, желать хорошего дня.

«Сегодня все в силе?» – спросил Костя.

«Конечно, мы же договорились», – ответила Лена.

В ответ Костя прислал смайл.

По тону его сообщений у Лены закралась мысль, что он хочет не просто дружеской встречи, хотя, возможно, это принятая в Германии вежливость. Он уточнил второй раз за последние сутки, несколько раз неумело пофлиртовал, задавал вопросы о муже и детях. Лена вздыхала, закатывала глаза и игнорировала его неуклюжие псевдоигривые вопросы. Выглядела переписка скучно. Лена никогда не знакомилась и не флиртовала по интернету, ни в соцсетях, ни до них, ей всегда казалось тоскливым поочередное перекидывание фразами. Так и было. Пока она чистила зубы и прислушивалась к тому, как муж собирает и уводит детей, Костя снова написал.

«В отеле замечательный завтрак. Думаю, обед à la carte будет также отличный!»

«Слушай, не до тебя сейчас», – начала набирать Лена, но потом стерла и написала другое: «Не могу сейчас говорить. Много дел».

Она закрыла приложение и пообещала себе не открывать его до встречи. Они договорились увидеться в ресторане его отеля. Ей нужно было расспросить Костика об их с отцом поездке в Петербург. Она пока не знала, станет ли рассказывать о нем красавчику-следователю, хотела сначала встретиться с Костей.

– Разберусь с тобой и твоим папашей, – сказала она своему отражению в зеркале туалетного столика.

Лена накрасилась сильнее обычного, чтобы макияж держался целый день, уложила волосы. Одежда тоже наряднее, но без перебора. Лена с усмешкой посмотрела на себя в зеркало. Как ни крути, яркая внешность, привычка следить за собой и красиво одеваться – от матери.

Следователь встретил ее приветливо, указал на стул и предложил воды. Он украдкой разглядывал ее, и Лена догадалась, что он подумал, будто она нарядилась из-за встречи с ним. Сильный контраст с тем, как она выглядела вчера.

– Много времени займет наш разговор? В три у меня концерт в Доме творчества, – соврала она, чтобы Скрынников не думал, что она наряжалась для него.

– Нет, – поспешно сказал Скрынников, и по его интонации Лена поняла, что ее подозрение было верным. – Максимум час. Я, кстати, нашел дело вашей мамы в архиве. – Он взял с подоконника картонную папку с номером и протянул Лене.

Лена, помедлив, взяла ее и раскрыла. Из папки на нее с фото смотрела мать.

– Надо же, – сказала она. – Сохранилось. Я тоже принесла парочку.

– Можете забрать себе фотографии, если хотите, – сказал Игорь Вячеславович. – Такие старые дела никто не проверяет. Если что, совру, что фото не было.

Больше всего Лене хотелось захлопнуть папку, но она видела, что Скрынников за ней наблюдает, и взяла обе фотографии: мамино фото крупным планом с первомайской демонстрации и фото с выпускного Лены. Между ними была заметна огромная разница, хотя Лена привыкла думать, что мать в последние годы почти не менялась. Она положила обе фотографии перед собой на стол. Дальше шло заявление, написанное Лениной рукой. Тетрадный лист, чернила поблекли от времени, бумага истончилась. Лена закрыла папку и вернула ее следователю.

– Спасибо.

Разговор занял два часа и сильно утомил. Казалось, они ходят по кругу и никак не приближаются к выходу. Лена злилась. Образ жизни матери, отношения с Иваном Вадимовичем, отношения с соседями по их коммуналке в Коломне и по коммуналке на 5-й Советской. Следователь заметил ее раздражение.

– Я задаю вопросы с разных ракурсов, чтобы картина была полнее, – мягко сказал он.

Добрались и до вопроса, чем занималась Лена в день исчезновения матери. Потом последовал рассказ о поисках, визитах к Ивану Вадимовичу, не выглядел ли он подозрительным или взволнованным, не встречала ли в те два раза Лена кого-то из жильцов.

– Не выглядел он подозрительно, обычный алкаш, – мрачно сказала Лена.

Других жильцов коммуналки она помнила слабо, описала, как могла, без имен. Воспоминания на удивление не волновали, она пересказывала события механически, будто описывала картинку.

– Вы не подавали заявление на признание умершей? – спросил Скрынников.

– Нет, какой смысл, – пожала плечами Лена.

Следователь посмотрел на нее, как будто знал, что она чего-то недоговаривает. Лена думала, не рассказать ли о визите Николая, но промолчала. Рассказывать еще об одном любовнике матери было стыдно. С момента, как она вошла в кабинет, Лена испытывала жгучий стыд за мать, за себя, за то, что Миша оказался рядом с историей спивающейся женщины, вокруг которой до смерти водили хороводы любовники. История была мерзкая, как испорченная еда, забытая в холодильнике.

Телефон Скрынникова, лежащий экраном вверх, зазвонил.

– Ваш супруг звонит. Алло, Михаил, – сказал он в трубку.

Он замолчал и слушал, что скажет муж, и по его лицу было видно, что ничего хорошего Миша не говорит.

– Вызывайте скорую и полицию через 102. Это формальности. Скорая зафиксирует смерть, а участковый задокументирует. Я сейчас подъеду, двадцать минут.

Он сбросил звонок. Лена смотрела на него.

– Иван Вадимович умер.

– Как?

– Пока непонятно. Придется договорить в следующий раз, – ответил следователь, поднимаясь со стула. – Я вам позвоню завтра утром.

– Да-да, конечно, спасибо, – ответила Лена.

Они вышли из кабинета, Игорь Вячеславович коротко попрощался и ушел. Лена присела на стул для посетителей и позвонила мужу.

– Зашел к нему в комнату, а он мертвый, вот и вся история, – ответил Миша на ее вопрос.

– Его убили? – нервничала Лена.

– Не похоже. Как будто во сне умер. Вчера пьяный был. Сердце, наверное, не выдержало.

– Следы борьбы есть?

– Ну ты даешь, – рассмеялся муж.

– Ответь, а?

– Он жил в мусорной свалке.

– Ты как вообще? – сменила тему Лена.

– Нормально. Трясет немного. И жалко его.

Лене захотелось стукнуть мужа за его вечную симпатию ко всем людям на свете.

– Что ты там делал? – спросила Лена. – Говорил, что у тебя встреча в агентстве.

– Заскочил, чтобы вернуть документы, которые вчера забрал. Не вскрывали бы эти полы… Ой, извини, это же твоя мама.

– Не извиняйся. Если честно, я тоже не хотела вспоминать. И если это моя мать, то пусть бы и оставалась в перекрытиях, – ответила Лена.

– Ох, Лена… – начал Миша, но на его стороне раздался дверной звонок, шаги и звук открывающейся двери. – К нам скорая приехала.

– Ладно, давай. Звони, как освободишься, – сказала Лена и нажала на отбой.

Первым порывом ее было заказать такси и поехать в квартиру на 5-й Советской, но она пересилила себя и пошла на работу, хотя отпросилась и на этот день тоже.

В кабинете, который она делила с методисткой и заведующей Домом творчества, Лена просмотрела сценарий к Новому году и решила вычеркнуть червя, потому что у него было всего две реплики, а костюм слишком трудозатратный, могут не успеть. Потом подобрала музыку для танца друзей Деда Мороза, ориентируясь одновременно на свой вкус и на просьбу заведующей не выбирать «совсем уж всякое такое». Просьба сопровождалась активной жестикуляцией. Лена работала в Доме творчества десять лет, и этой информации ей было достаточно. Например, Шнура и «Рамштайн» было нельзя, а «Пси», МакSим и Басту – можно. Сложно объяснить, если не знаешь. Лена давно изучила правила игры и спокойно их принимала.

Переделав все дела, она взглянула на часы – час дня. Время сегодня тянулось медленно. Она сообщением спросила мужа, как дела, но он не ответил и не прочитал. Нарушив данное себе обещание, Лена зашла в переписку с Костей, но и тут ее сообщение было последним. Она перешла на его страницу и стала снова просматривать его фото, фото родителей, квартиры, машины. От картинок веяло мещанской тоской.

Лена вернула в сценарий червя, а в документе для реквизита сделала пометку, что актеру нужно надеть облегающую шапку, очки и игровой тоннель (заметка: принести из дома накануне). Она подкрасила губы, припудрилась, чтобы убрать жирный блеск. Костик-красавчик смотрел на нее с экрана телефона. Самое удачное фото из всех: вид снизу, загорелый, на фоне пальм. Она поняла, что волнуется, как будто идет на свидание.

Костик ждал ее в фойе прямо у раздвижных дверей. Дорогой отель. Охранник поздоровался с ней и оглядел с ног до головы.

– Лена!

Костя приобнял ее и клюнул в обе щеки.

– Почти не изменилась, я надеюсь? – спросила Лена.

– Очень похожа на маму, – сказал Костя, и от его слов Лену накрыла ненависть.

В этот момент Костя отвернулся, чтобы показать ей ресторан, поэтому ничего не заметил.

– Вот ресторан. Одежду можно оставить в гардеробе.

– Говоришь совсем без акцента, хотя уехал маленьким, – заметила Лена, отдавая пальто.

– Дома общались только на русском, и соседи тоже русские немцы. Родители не смогли ассимилироваться, – ответил Костя.

Лене дали номерок, и они вошли в ресторан. Администратор усадил их за столик у окна, Лена украдкой разглядывала Костю. Да, фото в «Одноклассниках» сделаны в лучшие дни. С тех пор он заметно пополнел, а когда шел впереди нее к столику, Лена заметила на его затылке проплешину, прикрытую зачесанными волосами. Черты лица расплылись из-за лишнего веса, но все еще красавчик. Рыжие волосы на висках смешиваются с благородной сединой. Одет со вкусом, но с отставанием от моды лет на десять. Сев напротив, Лена увидела, что и он стал походить на своего отца, каким она запомнила его в двухтысячном.

Лена выжидала удобный момент, чтобы расспросить о визите отца в Петербург, но они заказали шампанское, выпили за встречу, и после бокала Лена, не умеющая пить много, размякла. Болтали о жизни в Германии и в России. Вспомнили родителей и детство в Казахстане. Поговорили о семьях. Он был в разводе – не сложился брак с такой же, как он, русской немкой, ровесницей. Сыну было четырнадцать. Работал в банке. Разговор был самый обычный, как у старых друзей, и Лена подумала, что, наверное, ошиблась в намерениях своей первой любви – ни намека на флирт. Им принесли комплимент от шеф-повара.

– Мне пора за дочкой, – сказала Лена в половине четвертого. – Забрать из школы и отвести в секцию. Извини.

Ей жаль было прерывать приятный разговор.

– А как насчет завтра? Покажешь город? – спросил Костя.

Лене стало неловко, она опустила глаза. Но сейчас не хотелось все портить грубыми вопросами о поездке его отца в Петербург, сама собой беседа в эту сторону не пошла.

– Давай.

– В это же время? – спросил Костя.

– На перекрестке Восстания и Жуковского, идет? – предложила она.

Лена быстро накинула пальто и вышла, потому что Соня уже забросала все мессенджеры вопросами, когда мать за ней придет, жаловалась, что она сидит и парится одетая в раздевалке.

– Ну почему прямо не спросила, – прошептала Лена сама себе, когда уже ехала в такси.

Встреча, о которой она не говорила мужу, да еще в момент, когда муж сидел в квартире с трупом, казалась ей пошлой.

Скрынников велел ничего не трогать и никого не пускать в комнату Ивана Вадимовича, пока стоял в пробке на Невском. Любопытные соседи задавали вопросы и заглядывали в дверь. Скорая примчалась быстро, следом пришел участковый, чтобы засвидетельствовать смерть. Приехавший следователь велел всем разойтись по комнатам и не уходить.

– Роман Петрович где? – спросил он.

– С утра не было, – ответил Михаил.

– Звонили?

– Звонил, телефон отключен. У него часто так. Бухает. Проспится – и перезвонит.

Скрынников поджал губы. Нателла Валерьевна слушала их разговор, чуть приоткрыв дверь.

– Порешили засранца, – прошелестела она.

– К тому все и шло, – прошелестела в ответ Валентина Афанасьевна, тоже подслушивавшая из-за приоткрытой двери.

– Закройте двери. Идут следственные действия, – сказал Скрынников. Обе двери закрылись. – Михаил Сергеевич, придется вам и в этот раз быть свидетелем, – обратился к нему следователь. – Подождите, пока сделаю осмотр с экспертами.

Михаил болтался без дела, ходил туда-обратно по квартире. Скрынников сегодня захватил маску с клапанами, белый клюв на нем выглядел комично. Через пару часов Скрынников вошел в кухню, на ходу снимая маску. Он открыл окно нараспашку и минуту глубоко вдыхал свежий воздух.

– Убили? – спросил Миша, понижая голос.

– Ждем, что скажут эксперты. Налейте воды, пожалуйста, вы тут ориентируетесь.

Миша достал из шкафчика логопеда чашку, которой обычно пользовался, и налил в нее воды из кувшина-фильтра. Скрынников поморщился, глядя на фильтр, но взял и выпил всю воду.

– Сейчас приедут эксперты и фотограф. У меня просьба – сможете дождаться, когда его заберут в морг? И проследить, чтобы никто не расходился. Будем с коллегами записывать показания на камеру. Я съезжу за всем необходимым и вернусь.

Михаил кивнул, все равно день насмарку. Скрынников вымыл руки средством для мытья посуды, огляделся и вытер их о штаны.

– Просмотрел я. Второй труп, – сказал он.

Михаил не знал, что ответить. Да, выходит, они со следователем чего-то не заметили.

– Кстати, важная информация. Нож, который нашли на первом трупе, – не орудие убийства.

– Это как? – не понял Михаил.

– Входное отверстие от ножа уже, чем должно быть. Благодаря мумификации эксперты определили, что нож был, скорее всего, обычный кухонный. А этот подкинули, чтобы кого-то подставить. И если бы мы знали, чей он, то отвели бы подозрение от этого жильца. Может, он и заговорил бы. Кстати, вы нашли для меня список собственников на начало двухтысячного года?

– Да-да, – засуетился Михаил. – Только он в агентстве, я коллегу просил. Попрошу сфотографировать и прислать, так можно?

– Без проблем, – ответил следователь. – Вы говорили, что вчера вечером заподозрили инсульт у Ивана Вадимовича?

– Было похоже. Бессвязный разговор, какой-то странный.

– Он же пьяный был? – уточнил следователь.

– Да, но я видел его пьяным много раз. Такого не было.

Игорь Вячеславович внимательно дослушал Михаила, потом достал телефон и набрал номер.

– Скрынников, – сказал он в трубку. – На 5-й Советской возьмите бутылки на анализ.

– Что-то подсыпали ему?

– Подсыпали, задушили, сердце не выдержало – все что угодно.

Следователь попрощался и ушел. Михаил двинулся за ним и в прихожей плотно закрыл дверь в комнату Ивана Вадимыча, чтоб в квартиру не несло запахи и чтобы любопытные соседи не пришли посмотреть на труп. Соседи, услышав возню в коридоре, вышли. Самые активные – программист, сумасшедшая и нормальная старушки, логопед. Вернулась Варя и застыла, оглядывая соседей. Ей немедленно сообщили о происшествии.

– Я что, никогда не избавлюсь от этой комнаты и от вот этого всего? – спросила в пространство Варя и ушла к себе.

– Не бойтесь. Игорь Вячеславович все расследует, – сказал им Михаил.

– Кошмар какой, – прошептала Михаилу Анна. – Убили его?

– Пока неизвестно, – попытался успокоить ее Михаил. – Может, сердце.

– Что тут непонятного? Криминалисты на сердечный приступ не выезжают, – ответила логопед.

– А нам-то лучше, – с достоинством прошептала Нателла Валерьевна и внезапно перешла на визг: – что сдохла эта вонючка!

На нее зашикали.

– Ната, перестань! Человек умер! – сказала Валентина Афанасьевна.

– Да какой это человек, какой человек-то? Там от человека – тьфу! Без него давно бы уже расселили.

– Нателла Валерьевна, перестаньте, в самом деле, – попросил Паша.

– Михаил Сергеевич, как мы сейчас с продажей? – спросила его Валентина Афанасьевна. – Все отменим?

Обитатели коммуналки навострили уши и уставились на агента. Ему было неловко обсуждать продажу комнаты, в которой остывало тело Ивана Вадимовича. Но жильцы смотрели на него с надеждой, как дочки смотрели, когда хотели утешения. Он по-отечески их понимал.

– Ничего не отменяется. Будем искать наследников, а если не найдем, то через полгода комната отойдет в собственность города, и мы найдем способ, как ее выкупить.

– Сестра у него была! – сказала Валентина Афанасьевна.

– Имя знаете? – спросил Михаил.

Валентина Афанасьевна отрицательно помотала головой.

В дверь позвонили. Это пришли эксперты и фотограф. Жильцы мгновенно исчезли из прихожей. Миша показал коллегам Скрынникова, что и как устроено в квартире, и они зашуршали, защелкали. Скоро вернулся Игорь Вячеславович с еще двумя коллегами. Они начали опрашивать жильцов.

Целый день Михаил хоть и чувствовал себя отвратительно, но, слоняясь по коридору, позвонил нескольким юристам, коллегам и директору своего агентства, узнал нужную информацию, упорядочил ее в голове. Затем последовал звонок агенту покупателя, который обещал быть неприятным. Но агент внезапно проявил сочувствие, которого раньше Миша за ним не замечал. Он заверил, что клиент подождет, тем более что ремонт квартиры хотел начинать через год-два. Миша позвонил агентам собственников по девяти встречным покупкам, и пять из них заверили его, что их клиенты подождут, остальные сомневались. Но это было не страшно, однушки в спальных районах не переведутся никогда. Тем более был шанс найти наследников и побыстрее оформить документы. Последним Миша позвонил по квартире, которая предназначалась Ивану Вадимовичу. Собеседник расстроился – для их неблагополучного жилья Иван Вадимович был вполне себе вариантом. Эти сроки и цифры – полгода, год, два, пять, четыре, один – складывались в голове Миши как детали тетриса, выстраивая идеальную стену.

– Клиент никуда не торопится, с его агентом уже все обговорили, – сказал Михаил Паше, когда тот вышел в прихожую. – Сделка откладывается, но не отменяется. Будем надеяться, что найдутся наследники, тогда не придется ждать полгода.

– Сколько тогда будем ждать? – спросил программист.

Михаил не знал ответа на этот вопрос, потому что ни разу не сталкивался с такими случаями, но ответил стандартной фразой о месяце-двух, которая окончательно успокоила жильцов. Зазвонил домофон.

– Наверное, это из морга, – сказал Михаил.

Жильцы прилипли к своим дверям и наблюдали, как двое крепких мужчин, один из которых держал плотный черный пакет, входят в квартиру, здороваются, спрашивают, где находится тело, а Миша показывает им на дверь.

– Вам лучше надеть маски, если есть, – посоветовал санитарам программист.

– Тело с признаками разложения? Нам не сообщали, – удивился санитар.

– Душонка у него разложилась, – сказала Нателла Валерьевна.

– Ясно, – не смутившись, ответил санитар. Он достал визитку и поискал глазами, кому ее передать. Никто не протянул руки. – Это контакты нашего агентства. Когда закончат судмедэксперты, можете связаться по поводу похорон.

– Нам что, еще и хоронить его за свой счет? – возмутилась Анна-логопед.

– У усопшего нет родственников?

– Мы пока не знаем, – ответил Михаил.

– Тогда похороны за счет государства, – ответил санитар.

Валентина Афанасьевна потянулась за визиткой.

– Не смей! – прошипела на нее Нателла Валерьевна. Она шагнула вперед и попыталась перехватить визитку, но Валентина Афанасьевна забрала ее и спрятала в рукаве. – Не хватало еще его хоронить!

– Он же человек, сколько лет рядом жили, – возразила Валентина Афанасьевна.

– В самом деле, Валентина Афанасьевна, если вы рассчитываете, что мы скинемся, то я пас, – сказал программист.

– Я дам денег, – сказал Михаил.

– Да ни за что! От него житья не было! – воскликнула Варя.

Санитары с интересом наблюдали за диалогом. Оба они достали из карманов маски с клапанами, привычными движениями надели их и превратились в гусей. Пока жильцы спорили, специалисты вошли в комнату, пошуршали и уже через минуту вышли с черным мешком, в котором лежал Иван Вадимович. Жильцы замолчали, расступились и смотрели, как выносят тело. Программист распахнул двери и придерживал, пока санитары не ушли. Раздались удаляющиеся шаги по лестнице и тихий хруст пакета. Жильцы несколько секунд переглядывались, а потом подошли к открытой двери комнаты Ивана Вадимовича и заглянули в нее.

Полиция и эксперты немного расчистили завалы, мешавшие пройти к дивану, отодвинули темную штору, раньше прикрывавшую окно. От этого комната стала больше и светлей. Запах был как будто слабее.

– Кажется, воняет не так сильно, – подтвердил его мысли Паша-программист. – Михаил Сергеевич, а мы можем это все выбросить? – обратился он к агенту. – Чтобы в квартире не пахло?

– Не знаю, – пожал плечами Михаил. – Давайте спросим у следователя.

Он ушел на кухню.

– Игорь Вячеславович, можно мы выбросим все из комнаты Ивана Вадимовича?

Скрынников удивился:

– Быстро вы.

– Запах невыносимый, – сказал Михаил.

– А-а-а, – понимающе протянул Игорь. – В принципе, криминалисты уже отработали. Сейчас ребята сделают пару фото, и можете выбрасывать.

Он дал знак своим коллегам – молодым женщине и мужчине. «Ребята» ушли в комнату Ивана Вадимовича.

– Михаил, запишем вас, чтобы отпустить домой, – предложил следователь.

Михаил оглядел кухню. Уже был выставлен светильник для записи видео, круглый на треноге, как у блогеров. Тут же на треноге стояла камера.

Скрынников открыл окно. Они убрали грязную посуду со стола, принесли стулья. Из прихожей раздавались возня и грохот. Миша пошел посмотреть и увидел, как жильцы, кто в перчатках, кто без, радостно упаковывают хлам в комнате умершего соседа в мусорные пакеты. В прихожей была уже целая гора. В комнате Паша-программист дергал окно, пытаясь открыть створки настежь. С улицы вошла Анна-логопед в сопровождении двух узбеков в оранжевых жилетах.

– Ребята помогут вынести диван и шкафы, – провозгласила она.

«Уходит эпоха», – подумал Михаил.

– За сколько? – придирчиво спросил Паша.

– Тысячу возьмем, – ответил узбек.

– Нормально, – сказал Паша.

Он поддел низ створки стамеской, и она поддалась. На пару с Нателлой Валерьевной они открыли вторую створку и принялись за внешние. Узбеки оглядели комнату и неловко затоптались на пороге – диван и шкафы были плотно прижаты мусором.

– Подождите немного, мы сейчас это уберем, не уходите, – попросила логопед.

Дворники отошли, присели на тумбы, принадлежащие Валентине Афанасьевне, и тихо заговорили на родном языке. В это время Нателла Валерьевна и Паша победили вторые створки и распахнули окно. Раздалось одобрительное аханье. В комнату повалил ветер со снегом. Сначала он принес с собой запахи жилья Ивана Вадимовича, но с каждой секундой запах становился слабее, и через минуту он не чувствовался почти совсем. Михаил вспомнил, что на кухне его ждет Скрынников, повернулся, чтобы идти, но оказалось, что следователь стоит за ним.

– Не удивлюсь, если они сегодня шампанского выпьют, – сказал Игорь Вячеславович.

– Вы, наверное, никогда не жили по соседству с таким человеком, – кивнул Михаил на комнату Ивана Вадимовича.

Они двинулись на кухню.

– Что сказали криминалисты? – спросил Михаил.

– Предварительно – отравление техническим спиртом.

– Спиртом? – удивился Михаил.

– В одной из бутылок на полу. Бутылка из-под коньяка, так что, вероятнее всего, подлили. Вопрос – кто и где его взял.

– У Паши несколько бутылок, – сказал Михаил. – Скрынников поднял на него удивленный взгляд. – Он же свои фигурки протирает после принтера.

Последние слова Миша произнес замедляясь. Он вспомнил шаги по коридору, жену, возникшую в проеме в кухне, и то, как она обувалась при свете открытой комнаты Ивана Вадимовича. Миша замер и уставился в кухонный стол и чашки на нем. Ноги становились мягкими, бескостными.

– Покажите, – попросил следователь.

Михаил помедлил и на непослушных ногах провел его по коридору и постучал к Паше. Дверь была приоткрыта.

– Войдите, – ответил Паша.

Они вошли и застали Пашу надевающим футболку.

– Переодеваюсь после уборки, – сказал он следователю и агенту.

– Вот Пашин спирт, – сказал Михаил, указывая на бутылки на полу. Мысли у него метались. Жена не могла взять этот спирт, поскольку о нем не знала. Принесла с собой? Бред. Нет, не совсем. Подозревала Ивана Вадимовича в убийстве матери или уверена, что это он.

Скрынников присел на корточки.

– Это технический? – уточнил он у Паши.

– Да, а что? Это для фигурок.

– Бутылки не пропадали? – спросил следователь.

– Э-э-э, вроде нет, но я за ними не слежу, – ответил Паша. – Почему спрашиваете?

– Возможно, вашим спиртом отравили Ивана Вадимовича. Кто знал, что у вас в комнате технический спирт?

– Я не скрывал, – ответил Паша.

– Ладно, – сказал Скрынников. – Не трогайте тут ничего, сейчас придут эксперты, заберут бутылки и снимут отпечатки.

Они вернулись на кухню. Возвращаясь, Михаил отсчитал время прохода по коридору. Получалось, что на обратном пути Лена не успела бы занести бутылку в комнату, потому что он сразу пошел за ней. Оставалось время до захода на кухню. Михаил почувствовал себя очень-очень несчастным. Двое коллег Скрынникова устроились за столами, заваленными листами бумаги. Следователь показал Михаилу на стул напротив камеры. Сам он сел рядом с камерой, и получалось, что можно было смотреть и в объектив, и в лицо Игоря. Неуютно.

– Ребята, начинаем? – спросил он у коллег.

– Да, мы готовы, – ответила женщина.

Скрынников включил камеру.

– Сегодня двадцать шестое ноября две тысячи двадцать четвертого года. Проводим опрос свидетелей по делу об убийстве Иванова Ивана Вадимовича. Время: семнадцать тридцать шесть. Представьтесь, пожалуйста.

– Михаил Сергеевич Земляков.

– Дата рождения?

– Одиннадцатое мая восемьдесят третьего.

– Место рождения?

Шаблонные вопросы успокаивали. Миша рассказал в подробностях о том, как пришел сегодня утром и как обнаружил труп. Когда он сбивался, следователь задавал наводящие вопросы. Давать показания было даже интересно. Скрынников спросил, показалось ли что-то Михаилу странным этим утром. Нет, все как обычно. О визите Лены следователь не вспомнил. Но если бы вспомнил, Михаил успел сочинить алиби для нее – закрытую дверь в комнату Ивана Вадимовича и встречу Лены с Нателлой Валерьевной при входе, которая состоялась якобы по словам Лены. Нателла Валерьевна, возможно, не вспомнит или будет отрицать, но доверия ей не много.

Наступила пауза, в которой Михаил взглянул на часы. Три часа дня. Он понял, что все время сидел с напряженной спиной, и от осознания спина заныла между лопаток и в пояснице.

– Скоро закончим, – почувствовав его настроение, сказал следователь.

По коридору затопали, и в кухне появились обе старушки с широчайшими улыбками на лицах. Впервые Михаил видел, что Нателла Валерьевна испытывает синхронную эмоцию с кем-то другим.

– Закончили! – провозгласила она.

– Выбросили, все чисто! – добавила Валентина Афанасьевна.

Их обеих распирало от радости.

– Поздравляю вас, – сказал Миша.

Скрынников указал им на камеру, они зашептались и увели друг друга.

Следователь задал еще несколько вопросов и отключил камеру. Михаил выдохнул, и с выдохом словно закончились силы. Он встал и размялся. Ноги затекли, спина ныла. «Стареешь», – сказал он себе голосом жены. На мыслях о жене сердце ухнуло и сильно забилось.

– Романа Петровича поискать? – спросил Миша у следователя. Он ежеминутно боялся, что тот вспомнит о визите Лены. Или вспомнил и не задает наводящих вопросов, чтобы Миша не выкрутился.

– Позовите Нателлу Валерьевну следующей, пожалуйста, – попросил тот, и Михаил мысленно выдохнул.

Михаил шел по коридору и включал свет, потому что Нателла выключила его на обратном пути. Очередной проход по длинному коридору успокоил его. Какая глупость, в самом деле, подумать, что Лена подкинула спирт алкоголику. Или могла? Нет, совершенно точно, нет, полная ерунда. Он взял телефон, чтобы позвонить жене и задать прямой вопрос, но не решился и положил телефон обратно в карман.

В комнате Ивана Вадимовича было пусто. Из распахнутого окна сквозняк неторопливо влетал в помещение, прогуливался по стенам, ударялся об пол и, ослабленный, улетал в прихожую. На радостях жильцы вынесли все и даже подмели пол – на нем после веника остались дорожки пыли. Лишь в углу у батареи валялся фантик от «Мишки на Севере». Даже с порога было видно, какой он тщательно разглаженный и выцветший. Наверное, съев конфету, Иван Вадимович разглаживал фантик и вспоминал былые хорошие дни, детство и двор. Миша не спрашивал у Ивана Вадимовича о его детстве и сейчас подумал, что было бы интересно узнать, но спросить не у кого. Мысли о фантике и детстве навели его на мысли о родственниках, наследстве и телефоне, который был у следователя.

Михаил постучал в дверь Нателлы Валерьевны и сказал, что ее ждет Скрынников. Получив ответ, что пусть подождет еще пять минут, пиздоглот поганый, он отправился обратно на кухню и там попросил телефон Ивана Вадимовича. Скрынников достал из портфеля Nokia 3310, завернутый в прозрачный пакет. Телефон был заряжен и даже казался чистым, но Михаил не стал доставать его из пакета, и нажимал кнопки через полиэтилен. При каждом нажатии телефон пикал, напоминая Мише его первый сотовый телефон той же модели. В списке контактов было всего двадцать имен: Катя, Дуся, Серега и им подобные, нашлись контакты «Тетя Тася» и «Ромка».

Михаил переписал все номера из телефона Ивана Вадимовича себе в блокнот. В кухню вплыла Нателла Валерьевна – нарядная, подкрашенная. Скрынников едва заметно вздохнул и указал ей на стул. Нателла Валерьевна села, позируя на камеру.

– Смотреть на вас или в камеру? – спросила она с интонацией уставшей от съемок телезвезды.

Коллеги Игоря опустили голову в бумаги, их плечи задергались. Да, точно. Если подозрение падет на Лену, пусть скажет, что ей встретилась Нателла.

– Камера пока выключена, – сказал Скрынников. – Сначала надо подписать несколько документов.

Нателла немного сдулась и стала рассматривать ногти.

– Без него дышать легче, – неожиданно сказала она.

– Нателла Валерьевна, – с укором произнес Михаил.

– Что? Попробовал бы сам жить с этим козлом вонючим.

Следователи одарили ее удивленными взглядами, а уже привыкший к ругани Скрынников спокойно остановил ее:

– Предупреждаю вас, Нателла Валерьевна, будете сквернословить – поедете на пятнадцать суток в отделение.

Старуха открыла рот, чтобы обматерить его, но опомнилась, села поудобнее и замолчала, стиснув руки на коленях. Михаилу хотелось услышать, что скажет Нателла, но он отдал телефон Скрынникову и быстро ушел, чтобы не застрять.

В прихожей он снова заглянул в комнату Ивана Вадимовича. Ничего не говорило о том, что двенадцать часов назад здесь была свалка, в которой спал еще живой человек. Запаха не было. Выцветший фантик лежал под батареей, и можно было подумать, что здесь жила старушка, любительница чаепитий по-ленинградски. Алкоголик Второй уже испарялся из головы Михаила. Раздумывая, почему он так быстро привык к факту смерти, Михаил сделал несколько звонков по работе. Позвонил в агентство и попросил перекинуть его объекты на других агентов. Поговорил с несколькими клиентами и, описав ситуацию, попросил подождать несколько дней. Потом поболтал с женой: они обменялись бытовыми фразами и стандартными словами поддержки, но после разговора он почувствовал, как под ноги возвращается твердая земля. Так как его рабочее место на кухне было занято, Михаил пристроился на стуле в прихожей и принялся звонить по скромной телефонной книге Ивана Вадимовича.

Первые три номера из списка «Саня», «Люда» и «Витя» числились незарегистрированными в сети, видимо, номера были старые, как и сам старый, но неубиваемый телефон. Следующим номером была «Кристина», и она подняла трубку и сонным голосом попросила, чтобы подождали. Судя по звукам, она с большим трудом вставала с кровати, но причину Михаил не понял – то ли болезнь, то ли похмелье. Михаил не успел сразу сказать причину звонка и прожил очень неприятную минуту ожидания, ему еще не приходилось сообщать родственникам о смерти. Так уж сложилось, что его довольно многочисленная родня – дяди, тетки, дедушки и бабушки с обеих сторон были живы и даже здоровы.

Кристина, судя по голосу, пожилая женщина, долго пыталась понять, кто ей звонит, говорила, что не собирается никуда переезжать из своей комнаты до самой смерти и что никакие агенты ей не нужны. Михаилу едва удалось прорваться через бесконечный монолог и поток вопросов, на которые он не успевал ответить. Узнав, что Иван Вадимович мертв, Кристина замолчала, а потом как-то с облегчением сказала, что, значит, все, отмучился, закончил свой путь. Она не спросила, как он умер, вообще больше ничего не спрашивала, словно факт того, что ее друг «отмучился», отменял важность прочих обстоятельств. От Кристины Михаил узнал, что у Ваньки была сестра, но, может, брат, точно она не помнила, потому что они «разосрались» еще до того, как Кристина познакомилась с Ванькой, но кто-то точно был.

Обнадеженный Михаил поблагодарил и положил трубку. Он с удивлением вспомнил, что вчера ему не пришло в голову поискать в вещах Ивана Вадимовича бумажную записную или телефонную книжку, где могли быть контакты родственников. Впрочем, вряд ли бы он стал копаться в свалке. Михаил мгновенно вспомнил связанную в тугие узлы одежду, консервные банки, окаменевшие яблочные огрызки, мебель, осколки посуды, продавленный диван. Пока Михаил работал с ним, он принимал комнату и хозяина такими, как есть, но сейчас на него накатило отвращение и сразу за ним – облегчение, что в комнате наконец пусто.

Михаил переварил последнюю мысль, а потом вернулся к звонкам. Следующим был контакт «Слава Пш». Слава взял трубку сразу, и первой его фразой после новости о смерти друга было сожаление, что пятьсот рублей тот не вернет. Михаил выдержал паузу, прослушав монолог полностью. Слава Пш поинтересовался, как умер Иван Вадимович. Михаил не хотел растягивать разговор, поэтому сказал, что умер во сне, и перешел к вопросу о родственниках. Слава Пш никого не знал. Михаил положил трубку. Испитые голоса друзей Ивана Вадимовича вносили дисгармонию в образ старика, который в голове у Михаила оброс защитным коконом симпатии и сожаления. С каждым звонком сожаление и симпатия таяли. Растаяли и подозрения, что убийство совершила Лена. Охватившая его несколько часов назад лихорадка отпустила и казалась глупостью.

Следующей была «Вероника». Она говорила трезвым голосом благополучной пожилой дамы. Выслушав Михаила, Вероника расплакалась. Она была сестрой Ивана Вадимовича.

Лена нервничала все время после встречи с Костиком и винила себя за тупость. Но после разговора с мужем успокоилась и сообразила, что нужно делать. Наиболее вероятный подозреваемый в смерти матери сам теперь мертв, размышляла она, прочищая забившийся пылесос. Но она должна убедиться, что это не Николай. Может, он проследил за мамой до квартиры на 5-й Советской. Может, за ней проследил сам Костя, который понял, зачем отец приехал в Петербург. Мысль о том, что Костя может быть замешан, будоражила Лену.

Бесконечно бренькал телеграмм, куда они с Костей перешли. Он предлагал встретиться у Казанского, Исаакия, у входа в Летний, а потом сходить в мясной, итальянский или японский ресторан или пирожковую. Лена написала, что через полчаса освободится и может встретиться с ним на Восстания. Костик ответил восторженными смайликами.

– Дети, собирайтесь к бабушке! – крикнула она в детскую.

Дочки радостно заверещали.

– Отставить радость, – приказала Лена. – Уроки и прописи берем с собой.

Раздались возмущенные возгласы. Через пятнадцать минут Лена с дочками уже спускалась по лестнице. Еще через пятнадцать выбегала из парадной свекрови и на ходу писала Косте, что задержится и чтобы он подождал.

Костя ждал ее у метро «Площадь Восстания». Слушал уличного музыканта, игравшего на саксофоне. Он был в шапке и пуховике, на шею намотан шарф. Предусмотрительный, захватил с собой теплую одежду. Он раскинул руки и обнял Лену, когда она подошла ближе. Она неловко похлопала его по спине и отстранилась.

– Ну что, идем? – спросил Костик, заглядывая Лене в глаза.

Она поспешно отвела взгляд. Костик взял ее за руку и потянул в сторону Исаакия. Лена аккуратно высвободилась.

– Я взял билеты в сам собор и на колоннаду, – говорил Костя, пока они ждали зеленого на переходе улицы Восстания. – Потом забронировал ресторан с видом на собор. Столик у окна. Вечером можно сходить послушать джаз. Ты как, любишь джаз? – Он взглянул на Лену, и в его взгляде читалось, как он доволен собой и какой вообще молодец. Мнению Лены, ее жизни в его планах было отведено место молчаливого статиста. Ко второму «недосвиданию» от Костиковой легкости не осталось и следа. Стало ясно – он приехал, чтобы решить проблему отсутствующей жены. Костик мнил себя принцем, вниманию которого будет рада любая женщина. Мужья и дети не были преградой. Он не говорил ничего в лоб, но то, как он смотрел на Лену, не скрывало его цели.

«Какая прелесть, – злорадно думала Лена. – Вот почему у тебя с личной жизнью не складывается».

Она пережила краткое, но сильное разочарование, пока они переходили улицу Восстания. От того, каким на самом деле оказался заграничный принц из детства. Десять шагов – и она окончательно стала мыслить трезво, максимально рационально.

Но вот Костик взял Лену под руку и сообщил, что до Исаакия им лучше прогуляться пешком. Заодно Лена могла бы рассказать о городе, ведь она почти местная, правда? От пешей прогулки Лена отболталась тем, что она на каблуках, хотя могла ходить на них сколько угодно долго. Они дошли до автобусной остановки и спросили, на каком автобусе можно доехать до Исаакия. Потом встали под крышей, потому что пошел мокрый снег.

– Давай сразу в ресторан? – сказала Лена. – Погода для колоннады не очень.

Костик немедленно согласился. Стоявшие на остановке люди украдкой их рассматривали, а некоторые откровенно пялились. Лена с досадой подумала, что сглупила. Ее могли увидеть знакомые Миши, и тогда придется врать, с каким мужиком она ждала автобуса. С другой стороны, не в постели же их застали. И почему бы не рассказать Мише все как есть, если их увидят. Не расчленяет же она людей. Лена посмотрела на Костика, который в тот момент рассказывал о своей квартире во Франкфурте-на-Одере. Ее первая любовь наслаждалась собой. Захотелось взять его за плечи и потрясти.

«Дура, – снова обозвала она себя в автобусе. – Надо было спросить сразу и не разводить вот это вот все». Автобус застрял в пробке, поэтому вышли раньше и до ресторана добрели пешком. Снова устроились за столиком у окна.

– Ты впервые в Петербурге? – спросила Лена после того, как официант принял заказ.

– Нет, второй. Я не рассказывал? – удивился Костя. – Мы с папой были здесь, оформляли документы. В двухтысячном.

– Жаль, что не встретились, – сказала Лена, мечтательно глядя в окно.

Его реакцию, к своей досаде, она увидеть не успела, потому что к ним сунулся официант, закрыв лицо Кости меню.

– Извините, у нас больше не осталось паштета. Могу предложить другую закуску?

Костя задумчиво смотрел меню, и Лене показалось, что он думает, как бы ловчее соврать.

– Давайте карпаччо, – сказал он.

Официант кивнул и ушел, прихватив меню.

Костя поднял на Лену взгляд.

– А почему мы должны были встретиться?

– Я же говорила вчера, – спокойно объясняла Лена, продолжая наблюдать за реакцией собеседника. – Мы здесь с девяносто девятого.

– С мамой? – тупо переспросил Костя.

– Конечно с мамой, с кем же еще.

Костик задумался на несколько секунд. Он выглядел растерянным. Лене показалось, что он не играет, но она продолжала наблюдать.

– Мы приезжали летом в двухтысячном, жили здесь почти месяц. Не знали, что вы тоже здесь, – сказал он.

– Надо же, – протянула Лена, чувствуя фальшь в голосе. – Мы тут жили уже год, я поступала в универ. В квартире рядом, кстати. Минут десять отсюда.

Взгляд Костика растерянно блуждал по Лене, Исаакию, ресторану. Официант принес шампанское.

– За Питер, – сказала Лена, поднимая бокал за тонкую ножку.

Они чокнулись, и стекло зазвенело.

– За встречу, – сказал Костик.

– Может, если бы увиделись с тобой тогда, все было бы по-другому, – сказала Лена, выпив половину своего бокала.

– Да уж, – скупо ответил Костя.

– Наверное, вы за месяц много чего здесь посмотрели? Почему Исаакий не успели?

– Мы особо нигде не были. Папа решал какие-то дела с документами. – Лену умилило, как мягко Костик произнес «папа». – Сначала поехали в Казахстан, в Чаглинку. Документы на дедушку искали.

– О, ты и там был с ним?

– Да. Родители, я говорил, не смогли интегрироваться. Папа ездил посмотреть, как оно, на родине. Потом предложил съездить в Москву и Петербург. В Москве мы были три дня, а в Питере решили задержаться. Папа искал работу, но с его советским конторским опытом нигде не был нужен.

К концу монолога речь Костика замедлилась, запнулась. Он наморщил нос и стал некрасивым, рыжим, с неприятными морщинами у глаз. Лена делала вид, что не понимает. Официант принес закуски. Лена уткнулась в свои артишоки, с сочувствием видя отчаяние Кости оттого, что ему открылась истинная причина их месячных каникул в Петербурге. Наверняка скверно узнать, что отец снова изменял матери. Лена ела артишоки и смотрела в окно. Они снова выпили, на этот раз за красивый город. Когда печаль в глазах Костика немного притупилась, Лена снова принялась за расспросы.

– И чем ты занимался в тот месяц?

Костик дернул плечом.

– Ничем. Папа снял квартиру в обычном районе. Он уходил на… – глаза Костика заметались, – на собеседования, а я сидел дома и смотрел телик, что там парню может быть интересно. Денег у нас было немного, так, погулять по городу.

– Ты разве не поступал в вуз в тот год? – спросила Лена.

– Нет, в Германии учатся на класс дольше, – ответил Костя. – Мы с папой только один раз прогулялись по Невскому. Мать потом орала, что он не показал ребенку Ленинград. – Он внимательно посмотрел на Лену. – И правда, жаль, что не встретились.

– Не говори, что вспоминал детсадовские дела, – усмехнулась Лена. Шампанское уже гуляло весельем в голове.

– Ну, не скажу, что не вспоминал, – подумав, ответил Костя. – Такой настойчивой девушки мне больше не попадалось.

Он говорил искренне.

– Как мило, – съязвила она.

– Я хорошо запомнил то лето. И как мы с мамой к вам приходили – тоже помню.

– Твоя мать, наверное, нас ненавидела? – спросила Лена.

– До сих пор отцу припоминает. Видимо, не зря, – он грустно посмотрел на Лену.

Она опустила глаза. Официант забрал пустые тарелки. Костя подлил еще шампанского. Они молча чокнулись и выпили. Костя выпил залпом весь бокал, и Лена подумала, что, пожалуй, пора закругляться.

– Когда вы уехали? – спросила она.

– Вроде в конце августа.

– Точно не помнишь? – поднажала Лена.

Костик задумался.

– Нет, не помню.

– Если ты еще учился в школе, может, к первому сентября улетели?

– Нет, – Костя отрицательно помотал головой. – В Германии такого нет. Там плавающее начало учебного года. Зависит то ли от земли, то ли от школы. Тебе зачем это?

Официант принес горячее. Лена уткнулась в свиные щечки с пюре. Костя забыл о своем вопросе и снова начал рассказывать о квартире. Его рассказ сыпал подробностями, как обычно делают эмигранты: широкоформатный телевизор, теплые полы, голосовое управление светом.

– У вас есть голосовое управление светом? – неожиданно спросил он.

– Нет, по старинке щелкаем, – ответила она.

Лена попыталась вспомнить, о чем спрашивал ее Костя до этого момента, и вышло, что это был первый личный вопрос, кроме того, что она желает выпить и съесть и не холодно ли ей. Костик тосковал из-за предательства отца, но по-прежнему присваивал Лену. Он не спросил, когда ей нужно домой, не задал вопрос о муже и дочках, хотя знал об их существовании.

Костя не услышал ответа Лены и уже рассказывал о районе, в котором находилась квартира. «Не найти тебе невесты, чувак», – подумала Лена. Она отвлеклась от разговора и улетела мыслями к потенциальной жене Кости. Его странности могла бы не замечать женщина попроще, но, увы, по манере общения Лена угадала, что Костя не пойдет на снижение ставок. В Костином пиджаке, который он повесил на спинку стула, заиграл телефон. Он достал его, посмотрел, кто звонит, и положил экраном вниз. Пришел официант забрать пустые тарелки. Лена и Костя синхронно убрали со стола руки.

– Видишь, действуем как команда, – подмигнул Костя.

Лена криво улыбнулась в ответ, и ее взгляд перехватил уходивший с тарелками официант. Она отвернулась к Исаакию и закатила глаза. Когда она снова посмотрела на Костю, он перевернул телефон, и там загорелся экран разблокировки. Лена пристально следила за его руками. Костя нарисовал на экране символ, который мгновенно исчез, и телефон засветился.

«97639 – прошептала про себя Лена и повторила еще несколько раз: – 97639, 97639, 97639, 97639, 97639».

Костя заказал еще шампанского, потом извинился, встал и отошел к барной стойке. Лена слышала, как он вполголоса спросил у бармена, где находится туалет, а потом направился в сторону, в которую указал бармен. Не дожидаясь, пока Костя исчезнет из виду, Лена схватила его телефон и, краем глаза видя, как за ней наблюдает их официант, разблокировала и принялась копаться в книге контактов. Контакт «Папа» она нашла сразу же по поиску, он был написан на русском. Большинство имен, даже немецких, тоже были вбиты на русском. Костя тоже так себе интегрировался. Она сфотографировала номер отца и положила телефон Кости на место экраном вниз. Потом торопливо протянула руку, выключила телефон и уткнулась в свой как раз в момент, когда Костя вышел из туалета. Он сел на свое место и положил руку на руку Лены. Краем глаза Лена заметила, как наблюдавший за ней официант отвернулся, прикрывая рот. Будет что рассказать коллегам сегодня.

Костя переставил пластинку в начало мелодии и заговорил о районе, в котором находится его квартира. Лена кивала и расспрашивала, куда можно сходить в городе и чем он занимается помимо работы. Было любопытно достроить полный портрет. Помимо работы Костик ходил в спортзал и играл на приставке. Через полчаса она попрощалась и быстро ушла, сославшись на то, что пора забирать дочек. Дочек и правда пора было забирать, потому что свекровь уже написала два сообщения. Костя c нескрываемой досадой и недоумением помог ей надеть пальто и проводил до выхода.

Но по дороге Лена передумала. Написала мужу, чтобы он забрал девочек, а сама направилась домой. Закрыв за собой дверь квартиры, набрала номер Николая Майера. Он долго не брал трубку, и она успела приземлиться на диван в гостиной. Рука с телефоном дрожала. Николай поднял трубку на двенадцатом гудке.

– Да?

– Здравствуйте, Николай. Это Лена, дочка Любы Афанасьевой.

Он помолчал.

– Здравствуй, Леночка.

Голос у него был старческий, усталый, больной. В трубке был слышен шум улицы, ветер, голоса и проезжающие машины. Хорошо, скорее всего, вездесущей жены нет рядом.

– Николай, скажите, мама с вами, в Германии? – спросила Лена.

В такси ей впервые пришла в голову дикая мысль, что мать с ним, что он уговорил ее тогда уехать с собой, как-то помог деньгами и визой. Может, мать жила в Германии в качестве любовницы. Может, она до сих пор там, осталась нелегально и сейчас ведет жизнь бедной пенсионерки.

– Ну что ты, Леночка, – ответил он, – что ты.

– Я знаю, что вы приезжали в двухтысячном. И что встречались с ней.

– А что случилось? Где мама? – спросил он.

Лена смешалась от его вопроса, в ее понимании все знали, что случилось.

– Она пропала без вести в конце августа того года, – сказала она. – Вы не знали?

Он молчал и дышал в трубку несколько секунд. Лене очень хотелось увидеть его лицо.

– Надо же, как все вышло. Я был в Казахстане в пятнадцатом. Заходил к твоей тете…

– Она к тому времени уехала, – закончила фразу Лена.

– Из деревни тоже все разъехались, – продолжал Николай. – Даже спросить было не у кого.

– Если вам было интересно, почему не приехали в Петербург? – спросила Лена.

– Потому что твоя мать сказала больше не приезжать, – откровенно ответил Николай.

Лена внутренне вспыхнула, потому что именно так, такими словами, мама и разговаривала. Точно, без подтекста, без двойного смысла. В голове прозвучал голос матери:

– Больше не приезжай.

«Больше» – низко, тон постепенно повышается к концу фразы. Слова не дают надежды, что можно возразить или оспорить их. Можно только выполнить сказанное.

– Зачем вы вообще приезжали? – спросила Лена.

– Ну как… Увидеться. Я тогда думал вернуться. В Казахстан возвращаться было некуда. Узнал от твоей тети, что Люба в Петербурге, приехал сюда, встретился с ней, искал работу.

– Костя сказал, не нашли?

– Не нашел. Потом закончились деньги. Я хотел вернуться в Германию, поднакопить и приехать снова.

Лена поняла, что чувствовала мать. С ее характером, ее прямотой и откровенностью она могла ожидать, что ее давний возлюбленный останется с ней здесь и сейчас, не вернется и не станет жить с женой, чтобы поднакопить деньжат и вернуться в статусе вечного любовника.

– Смелости вам не хватило, да? – спросила Лена собеседника.

– Ты по голосу – вылитая мама, – улыбнулся в трубку Николай Алексеевич. Лена снова внутренне вспыхнула, на этот раз от протеста. «Быть похожей на мать – никогда и ни за что!» – Есть такое, – признался он. – Надо было еще в Казахстане разводиться с женой. Прожил жизнь не с той женщиной.

Его слова показались Лене нарочитыми и поэтому – фальшивыми.

– Что ж в двухтысячном не остались? – спросила Лена.

– Размазня, – снова поразительно точно признался Николай. – Надо было оставаться, оставлять Костю, устраиваться, куда брали.

Лена напряженно думала. Николай, казалось, не врет, но за много лет он мог сам себе проговорить эту историю тысячу раз и сам же в нее поверить.

– Что она вам сказала? Где вы виделись в последний раз? – спросила она.

– Я пришел к ней на работу, – ответил Николай.

– Странно. Мне никто не говорил, что кто-то приходил к ней на работу, хотя мы много раз говорили с ее коллегами.

– Нас никто не видел. Она завела меня в какую-то каморку. Я сказал, что поеду в Германию и вернусь через полгода-год.

– А она?

– Люба ответила, чтобы не приезжал. Вот и все.

– И вы ушли?

– Что мне оставалось? Я, правда, тогда думал, что она размякнет, если я вернусь, согласится…

– Что вы ей предлагали-то? – насмешливо спросила Лена.

– Ну… – протянул Николай Алексеевич.

В его протяжном нуканье слышалось море неопределенности. Можно себе представить, как в конце месячных каникул эта его нерешительность бесила маму. Тут впору прибить его самого, а не наоборот. В целом все было понятно и с Николаем, и с его сынком – заграничным принцем и разочарованием в одном лице.

– Сказала, чтобы не приезжал, велела уходить, потому что с посторонними в театре строго. И я ушел.

– Когда вы улетели? – спросила Лена.

– На следующий день. Прямой перелет.

– Число помните? – допытывалась она.

– Число? – удивленно переспросил он. – Зачем тебе?

– Просто интересно, – ответила она.

– Подожди, дай вспомнить, – попросил он и замолчал.

«Взял паузу, чтобы соврать о дате или правда вспоминает?» – спросила себя Лена.

– Двадцать пятого августа, – наконец ответил Николай Алексеевич.

– Прям так запомнили? – съязвила Лена.

– Да, запомнил, – спокойно сказал он. – Это были единственные билеты на ближайшие дни, кто-то сдал, и мы сразу перекупили. День рождения Кати, моей жены.

Связь прервалась на последнем слове. Лена раздраженно отняла от уха трубку. Пришло смс, что закончились деньги, и Лена испытала давно забытое ощущение, как это бывает. С новыми тарифами и мессенджерами этого не случалось лет десять. Как только пришло сообщение, что деньги зачислены на счет, перезвонила. Николай взял трубку после первого гудка.

– Какой компанией летели? – без предисловий продолжала допрос Лена.

– «Аэрофлотом», – удивленно ответил Николай Алексеевич. – Зачем тебе это?

– На следующий день мама ушла на работу и больше не вернулась, – сказала Лена.

В разговоре снова наступила пауза.

– Как так? – тупо спросил Николай.

– Вот так.

– В милицию обращались?

– Конечно обращались. Ничего не нашли.

– Ох, Люба. – Лене показалось, что Николай Алексеевич всхлипнул. Она не сочувствовала ему, испытывала лишь тупое злорадство.

– Что она вам говорила? Как себя вела? Она говорила, что хочет… уйти? – решилась задать Лена мучающий ее вопрос.

Николай снова задумался и тяжело задышал.

– Ничего такого. Как всегда – веселая, насмешливая.

Лена телепортировалась на двадцать пять лет назад и смотрела, как мама дрожащими руками подливает себе портвейна в захватанную рюмку.

– Вы даже не заметили, что она спивалась?

Снова молчание и сопение.

– Разве? Но она же… улыбалась. Говорила, что ты поступила в институт.

– Так и было.

– И работа у нее тоже была.

– Не самый вы наблюдательный мужчина, короче. Как и ваш сынок, – перебила его Лена.

– Так Костя к тебе приехал? – изумился Николай Алексеевич.

Изумление его было вполне искренним, но говорить Лена больше не могла. Она сбросила звонок и несколько минут сидела на диване, глядя в свое отражение в телевизоре. В нем отражался ее силуэт, диван и три репродукции Ротко на противоположной стене. Лена по очереди рассмотрела их отражение в телевизоре, и, как завещал художник, ей захотелось плакать, но не из-за самих картин. Она набрала номер Скрынникова и, когда он ответил, коротко и четко рассказала ему все, что узнала.

– У вас есть подозрения, что Николай Алексеевич убил вашу маму?

– Нет, – ответила Лена, подумав. – Но он был здесь, когда она ушла и не вернулась. Вернее, сказал, что уехал днем накануне.

– Вы видели вашу маму именно утром двадцать шестого, верно я помню?

– Верно, – ответила Лена, удивившись памяти следователя. – Можно проверить, на самом ли деле он улетел двадцать пятого самолетом «Аэрофлота» прямым рейсом в Германию?

– Даже не знаю, впервые с таким сталкиваюсь. Очень много лет прошло. Авиакомпании обязаны хранить информацию год. Но сделаю запрос, посмотрим, может, в Пулково хранятся документы. Он не говорил, в какой город был перелет?

– Нет, я не спросила, – досадуя на себя, ответила Лена.

– Ничего, вряд ли в Германию было много рейсов. Если остались документы – найдем. Спасибо, что сообщили.

Он не спросил, почему Лена не рассказала раньше и как обо всем узнала. Просто поблагодарил и попросил прислать полное имя Майера и его номер телефона. Закончив разговор, Лена выслала то и другое.

Вероника Вадимовна приехала вместе с сыном. Жили они в Пушкине. «Приличная семья», – с облегчением подумал Михаил, когда их машина парковалась у парадной. Вероника была на десять лет младше брата, ясно и быстро мыслила и, по всей видимости, искренне скорбела о смерти брата. Они долго поднимались по лестнице, потому что у женщины были больные колени. Сын, который поначалу показался Михаилу внуком, поддерживал ее за руку.

– На старости лет родила помощника, – сказала Вероника Вадимовна, кивая на сына.

Оказалось, дядю он никогда не видел, потому что брат с сестрой разругались еще до его рождения. Пока они поднимались в квартиру, Вероника Вадимовна рассказывала историю отношений с братом, а Михаил украдкой ее разглядывал. Она выглядела, говорила и была одета как состоятельная пенсионерка, у которой жизнь сложилась хорошо: муж, четверо детей. До пенсии работала завучем в школе. Такой типаж женщин умирал в окружении близких, искренне оплакиваемый. Но потом дети ожесточенно делили наследство. Михаил видел, как уже блестели глаза у младшего сына.

Вероника перестала общаться с братом по его инициативе. Лет пятнадцать назад она приходила с предложением помириться, тогда они обменялись телефонами, но общение не задалось. О наличии внебрачных детей Вероника не знала, но думала, что их нет, брат любил детей и рассказал бы о племянниках, если бы они появились.

В прихожей было многолюдно – снова Скрынников, Валентина Афанасьевна, Нателла Валерьевна, оба коллеги следователя. Когда Михаил, Вероника Вадимовна и ее сын появились в прихожей, шла борьба за выключатель. Нателла пыталась выключить свет, а остальные, кто голосом, кто руками, пытались ей помешать.

– Добрый день, – поприветствовал всех Михаил. – Это Вероника Вадимовна, сестра Ивана Вадимовича и наследница.

Пользуясь тем, что от нее отвлеклись, Нателла добралась до выключателя, он щелкнул, и в прихожей стало темно.

– Нателла Валерьевна! – воскликнул в темноте Скрынников, и в его голосе Михаил услышал истеричные нотки. Безумная соседка уже вывела его из равновесия.

Через секунду глаза Михаила привыкли к темноте, тем более что она была не кромешной, в тусклом свете из открытой комнаты умершего соседа Михаил нащупал выключатель, и снова стало светло.

– Прекратите немедленно! – рявкнул на Нателлу Скрынников. – Сейчас проходим на кухню, там у вас возьмут отпечатки пальцев.

– Я не давала согласия на отпечатки! – с достоинством ответила Нателла.

– Вашего согласия не требуется, это обязательная часть следствия, – отрезал Скрынников.

– У вас тут что-то произошло? – спросила Вероника Вадимовна.

И Михаил понял, что не сказал главного: брата Вероники Вадимовны убили.

– Я, понимаете… – замялся Михаил.

Обе пожилые женщины и коллеги следователя с интересом наблюдали, как агент выкрутится. Но Скрынников пришел ему на выручку.

– Перерыв полчаса, – сказал он, пронзительно глядя на старушек, и те развернулись и пошли в свои комнаты. – Можно перекусить, – сказал он коллегам, и те послушно направились к вешалке с вещами.

Вероника Вадимовна разувалась, но Миша остановил ее. Вместе с сыном они усадили ее на стул и надели бахилы, которые достал из кармана Михаил. Агент провел их в комнату Ивана Вадимовича. Войдя, оба немедленно закрыли нос и рот рукой.

– Ох, что это за запах? – спросила сестра.

Михаил принюхался и учуял старый запах, но по сравнению со вчерашним он был едва уловим.

– Почему в комнате пусто? – спросил племянник.

Михаил глубоко вдохнул, соображая, с чего лучше начать. Картинка: рука жены ставит на пол бутылку со смертельным напитком. Он заставил картинку исчезнуть. Об убийстве должен был сказать Скрынников, но Михаил решил пока не лезть к нему. Поэтому он принес из прихожей стул, усадил на него Веронику Вадимовну, присел рядом на корточки и начал с того, как он нашел мертвое тело ее брата, потом аккуратно сообщил об убийстве. Сестра отреагировала адекватно, без истерики и даже без слез. Она только удивилась, кто мог убить такого безобидного человека, как Иван Вадимович. Потом Михаил аккуратно перешел к состоянию комнаты, которое было еще вчера. Он рассказывал сдержанно, но по глазам Вероники Вадимовны видел, что она понимает. Потом приступил к рассказу о состоянии Ивана Вадимовича перед смертью. Он подбирал слова еще более аккуратно. По большому счету сестре было незачем знать и расстраиваться от того, как жил брат последние годы. Но Михаил быстро сообразил, что слухи до нее в любом случае долетят от соседей или от Скрынникова, который непременно захочет с ней поговорить. Поэтому он обходился общими фразами, причем с каждым словом осознавал, насколько были ужасны последние дни Ивана Вадимовича и обитателей коммуналки из-за соседства с ним.

– Да что ты крутишься, как сука хитрая! – рявкнули сзади. Михаил вздрогнул и обернулся. На пороге стояла Нателла Валерьевна. Она, видимо, слушала давно и была не согласна, потому что покраснела от злости. – Расскажи лучше, как этот нечистотник квартиру завонял! Жизни от него не было!

Она замолчала и дышала, с ненавистью глядя на сестру-наследницу и ее сына. Из своей комнаты на шум выбежала Валентина Афанасьевна. Она протянула руки, чтобы оттащить Нателлу от двери, но остановилась и переводила взгляд с одной женщины на другую.

– Вы – Наталья, насколько я помню? – спокойно спросила Вероника Вадимовна.

– Для тебя – Нателла Валерьевна! – отрезала та и, оттолкнув плечом соседку, ушла к себе и хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась известка.

– Извините ее, – сказала Валентина Афанасьевна. Она понизила голос и продолжила: – Видите, она не совсем в себе.

– Все к тому и шло, – кивнула Вероника Вадимовна.

– Вы знакомы? – удивился Михаил.

– Да, конечно. Я иногда жила у Вани в девяностых, когда приезжала на сессии. Получала дополнительное высшее.

– А меня помните? – спросила Валентина Афанасьевна.

– И вас помню. У меня хорошая память на лица и имена, это профессиональное, – обратилась Вероника Вадимовна к Михаилу.

– Я бы хотела поговорить о похоронах, – сказала Валентина Афанасьевна, осторожно оглядывая сестру и племянника. – Нам дали визитку санитары, но там стоимость приличная. Мы собирались скинуться.

– Нет-нет, что вы. Брата моего, каким бы он ни был, слава богу, есть кому похоронить. Саша, займись, – сказала она, не глядя на сына.

Молодой человек подошел к Валентине Афанасьевне, легко развернул ее за локоть и попросил дать визитку, дальнейшего разговора Михаил не услышал. Он думал об убийстве в двухтысячном году.

– Скажите, а в двухтысячном вы, случайно, не жили у брата?

– Жила, – мгновенно ответила она. – Почему вы спрашиваете?

– Видите ли, какое у нас тут дело… – протянул Михаил, не зная, как деликатнее ей сказать о трупе в полиэтилене. И начал издалека. – Эта квартира готовилась к расселению. Мы уже подобрали всем встречки.

– И Ване? – удивилась Вероника Вадимовна.

– Да, и ему тоже. На Гражданке, – ответил Миша.

– Ничего себе. Не думала, что он когда-нибудь переедет, – сказала Вероника Вадимовна. – Он такой любитель центра. Был… Ну, знаете, бывают любители Васьки или Сенной. Вот он Пески любит. Любил, – поправилась она. – Непривычно говорить в прошедшем времени. И вообще, не верится, что он умер. – Она подняла глаза на Мишу, и у него побежали мурашки от горя в ее взгляде. – Мне его покажут?

Мысли Михаила заметались. Он откашлялся.

– Наверное, это возможно, нужно позвонить агентству, куда его забрали. Не знаю точно, никогда не сталкивался.

– Вы счастливый, – улыбнулась Вероника Вадимовна.

– Извините, что даю непрошеный совет, но я бы рекомендовал вам смотреть на брата после того, как с ним поработают в ритуальном агентстве, – тщательно подбирая слова, сказал он.

– Спасибо, я поняла, – твердо ответила сестра.

В комнату вернулся Саша. Он замер рядом со стулом матери. Все время встречи, и сейчас тоже, Саша цепко осматривал комнату, квартиру, дом и парадную. Глаза у него были умные, и вместе с манерой поведения Михаил отнес его к типажу, который называл «решателем проблем». Из таких парней и девушек получались отличные работники и коллеги – все замечают, все держат в уме, оценивают без эмоций. Поэтому все, что говорил, Михаил адресовал в первую очередь Саше, предполагая, что именно с ним как с посредником и будет иметь дело.

– Продолжу рассказ о продаже, это важно. Извините, что обсуждаю это с вами в такой день, но ничего не поделаешь. Здесь еще девять жильцов, которые ждут расселения. И десять продавцов других квартир. Сделка застопорилась вот почему. В день, когда мы должны были идти к нотариусу, покупатель решил проверить перекрытия, и мы нашли в полах труп.

– Так, – сказала Вероника Вадимовна. – Значит, еще один?

Михаил коротко рассказал о расследовании.

– Игорь Вячеславович – следователь, ведет оба дела. И поскольку вы бывали здесь в тот год, когда убили женщину в полиэтилене, он захочет поговорить.

– Давайте, мне несложно, только что я могу рассказать?

– Может быть, вы помните женщину, с которой встречался ваш брат? Любовь Афанасьеву.

– Любу? Конечно помню.

– Мы подозреваем, что это она была в перекрытиях, – сказал Михаил и тут же сам на себя подосадовал. Вдруг он подумал, что Вероника Вадимовна вполне может быть убийцей. Мало ли, отваживала пьющую подругу от брата.

Вероника Вадимовна ошарашенно смотрела на него.

– Конец августа двухтысячного, – сказал Михаил, все больше ощущая, что залезает не в свое дело.

– Я уехала в середине июля.

– Мам, ты так хорошо запомнила? – удивился Саша.

– Да, потому что была защита диплома, ее несколько раз переносили, я поэтому хорошо запомнила. – Она осмотрела пол. – А где же вскрывали?

– В комнате Нателлы Валерьевны, там и нашли тело, – ответил Миша, наблюдая, как у Вероники Вадимовны вытягивается лицо.

– У Наташи… – растерянно пробормотала она.

Из коридора раздался звук шагов, и в комнату заглянул Скрынников.

– Михаил Сергеевич, вы скоро закончите? – спросил он. – Мне бы поговорить с родней.

– Да-да, уже все, – засуетился Михаил, поднимаясь с корточек. Колени мгновенно заныли, и по ногам вверх и вниз побежали противные, болезненные мурашки, и он снова невольно опустился на корточки. – Ох, – вырвалось у него.

– Помассируйте, – посоветовала Вероника Вадимовна.

– Икры и бедра сзади, – добавил Саша.

Он участливо наклонился к Мише и помог ему встать. Скрынников хмыкнул и удалился.

Через минуту, когда щипать стало меньше, Миша указал матери и сыну в сторону кухни.

– Очень много информации, понимаю, но нам нужно начать оформлять наследство, чтобы не тянуть со сделкой. Сейчас придется подписать кое-какие бумаги, потом я расскажу, что делать.

Мать протянула руку, и Саша подставил ей свою, на которую она оперлась и встала.

– Идемте, все документы на кухне, я покажу, – сказал Михаил.

– Я помню, где кухня, – улыбнулась Вероника Вадимовна и вышла первой.

«Отличная свидетельница», – подумал Михаил. С Сашей они задержались в комнате.

– Скажите, сколько здесь квадратов? – спросил Саша.

– Восемнадцать, – ответил Михаил.

Саша присвистнул.

– Приличная.

– Вы уже говорили с матерью по поводу того, что с ней делать? – спросил агент.

– Пока нет. Родители как раз дают мне взнос под ипотеку. Деньги не будут лишними.

– Если добавите деньги от этой комнаты, можете обойтись и без ипотеки, – предположил Михаил.

Саша рассмеялся.

– Нас в семье четверо, родители все делят поровну.

– Ну, если не будет встречки, тем лучше, – ответил Михаил. Он уже просчитывал в голове сроки, новые даты у нотариуса. Нужно написать агенту по встречке, что они отказываются от покупки. Конечно, такой молодой человек, как Саша, да еще и с поддержкой семьи, не станет покупать квартиру, которую должен был приобрести его дядя.

Они шли по коридору.

– Помнится, Наталья везде выключала свет, – сказала Вероника Вадимовна.

– Так и сейчас, просто пока не добралась, – заверил ее Михаил.

Скрынников сидел на подоконнике и строчил сообщение в телефоне. Оба его коллеги успели вернуться и тихо переговаривались. На столе собирал вещи усатый мужичок.

– Отпечатки будут готовы к вечеру, – сказал он Игорю, и тот кивнул в ответ.

– Закончили? – спросил Скрынников, вставая с подоконника.

– Еще немного, – засуетился Михаил. – Сейчас покажу документы.

Он неловко завозился в общей папке собственников, потом в своем портфеле, доставая нужные бумаги.

– Можете присесть вот сюда, – указал он Веронике Вадимовне на «свой» стул.

– Давайте сразу Сашу, – ответила она. – Все равно ему заниматься. Доверенность нужна?

– Позже, сейчас просто расскажу, что делать дальше, – сказал Михаил.

Саша сел за стол.

– Михаил Сергеевич рассказал мне, что Ванечку убили, – сказала Вероника Вадимовна Скрынникову.

– Примите соболезнования, – ответил Скрынников.

– Спасибо, – с достоинством кивнула она.

– Вероника Вадимовна была здесь в августе двухтысячного и все хорошо помнит, – сказал Михаил следователю.

– Ах вот как, – ответил следователь. – Это хорошо. Иван Вадимович мог пролить свет на то давнее дело, но умер.

Затем Михаил принялся объяснять Саше, какие документы и куда следует подать, что нужно собрать и куда записаться. Давал рекомендации, номера телефонов и сайты. Саша записывал все в телефон. Говорил Михаил вполголоса, пытаясь слушать, что обсуждают следователь с сестрой Ивана Вадимовича, но получалось плохо. Саша захотел посмотреть еще документы по подобранной встречке, поэтому они закончили одновременно с тем, как закончили Скрынников и Вероника Вадимовна.

– Спасибо, это очень ценная информация, – услышал Михаил от Скрынникова. – Готовы будете дать показания под запись?

– Конечно, если надо.

Михаил почувствовал гордость за то, что достал ценного свидетеля. Игорь, ему показалось, с благодарностью на него посмотрел.

– Сейчас мы можем идти? – спросила Вероника Вадимовна.

– Минутку. Может быть, вспомните вот этот нож? – спросил Скрынников. Он достал и положил перед Вероникой Вадимовной фото ножа, найденного вместе с телом безымянной женщины.

– Помню. Такой набор был у Наташи. Вернее, у ее мужа, Толи. Он охотой по молодости увлекался, – сказала Вероника Вадимовна. – Я иногда просила у нее разделать мясо. Штук десять разного размера.

Скрынников замер, глядя на нее. Вероника переводила взгляд со следователя на его коллег и на Михаила.

– Что это за нож? С места преступления, да?

– Он был найден с женщиной в перекрытиях, – ответил Михаил.

– Наташа – убийца? – спросила Вероника Васильевна.

– Нет. Нож подкинули, чтобы подозревали ее. Только мы не могли выяснить, чей он. Ладно, давайте на этом закончим. Спасибо вам. Нам бы записать вас. Если вам сложно, я сам могу приехать к вам в Пушкин, – предложил Скрынников.

– Мне завтра в город, так что смогу привезти маму к вам, – сказал Саша.

Пока они договаривались, складывая один на троих временной пазл, Михаил убрал документы. Еще вчера казавшиеся бесполезными залежи снова стали твердыней, фундаментом для будущей сделки, на которой висели девять квартир для расселявшихся обитателей коммуналки и пачка денег для Саши и его матери. Это было приятно.

Саша и Вероника Вадимовна попрощались и ушли.

– Игорь Вячеславович, я ведь могу возобновить сделку и продавать квартиру? – спросил Михаил.

– Угу, – ответил следователь. – Думаю, к тому моменту мы все закончим. – Он казался усталым. Ясно – отпуск утекает. – Когда будут готовы результаты ДНК-теста вашей жены?

– Послезавтра, – ответил Михаил.

Скрынников поскучнел лицом.

– А что у вас? – спросил Михаил.

– Сложно расколоть здешний змеюшник, – признался Игорь. – Но справимся.

– Может, это не наши? – предположил Михаил. – Дверь забыли закрыть, например.

– Это кто-то из наших. Сначала был уверен, что этот ваш второй…

– Роман Петрович?

– Да. Но сейчас уже, – он развел руками, показывая, что не уверен. – Старожилы ваши не колются. Ребята, давайте по домам, завтра продолжим, – сказал Скрынников коллегам.

Михаил попрощался и ушел к жильцам. По очереди стучался в двери и сообщал, что наследники найдены, что скоро сделка будет закрыта. Те счастливо благодарили его и говорили, как им повезло с агентом. Настроение Михаила значительно улучшилось. Он попросил Нателлу Валерьевну не материться при следователе, и она согласилась. Михаил заглянул к ней в комнату – квадратный вырез в полу был закрыт ковриком. Скоро о смертях забудут и заживут прежней жизнью.

Жильцы высыпали в прихожую и стали расспрашивать агента, что за наследники нашлись и как скоро они смогут переехать в новые квартиры. Михаил привычно, как детям, объяснял все детали, успокаивая и не давая сроков.

Дверь открылась, и в квартиру вошел трезвый Роман Петрович.

– Явился, забулдыжник козлиный, – приветствовала его Нателла Валерьевна.

– Что за сбор? – поинтересовался Роман Петрович.

– Ивана Вадимовича убили, – ответила Валентина Афанасьевна.

Алкоголик замер.

– Я же его вчера видел, – удивился он.

Михаил взял его под руку, они вместе вошли в комнату Ивана Вадимыча.

– Где вы были? Вас уже подозревать начали, – сказал он вполголоса.

– Да я это… Ванька шумел, вот я и ушел.

– Вы не с ним пили?

– Не, поругались мы че-то.

– Ну и хорошо. Его отравили.

Роман Петрович хлопал на агента глазами.

– А я, – забормотал он, – а я сидел, слушал. Шумно было. Ванька весь вечер буянил, Натка материлась, Валька бегала туда-обратно, Анька с ним тоже собачилась. Вот собрался и ушел.

– Где были-то?

– У друга, недалеко тут…

– Сидите дома, следователь заберет вас, чтобы поговорить.

Михаил снова сбегал на кухню и сообщил Скрынникову, что Алкоголик Первый явился. Попрощался со следователем и вышел из квартиры в задумчивости – даже остановился в пролете у окна, пытаясь поймать основную мысль. Он смотрел во двор-колодец и думал, что интуиция его замолчала. Он мог поверить, что женщину в полиэтилене убил и Иван Вадимович, и Роман Петрович, и обе старушки. Они вчетвером вполне могли пудрить мозги и Михаилу, и следователю, и даже действовать в сговоре – кто их подловит на лжи столько лет спустя? Лена в роли убийцы настойчиво лезла к нему в голову. В этом змеином клубке никто не станет ее подозревать.

Миша зашел за девочками к матери и, выслушав порцию наставлений, написал жене, что они с дочками идут пешком домой. Лена ответила, что готовит ужин, потому что перепутала дни доставки.

Дома было нервно. Дочки отказались есть приготовленное, и Лене пришлось выпить успокоительное. К десяти Миша уже лежал на полу в детской, зажатый дочерями с обеих сторон, читал им «Опасное лето».

Ему доставалось больше дочерней любви, потому что в семье он был добрым полицейским, а Лена – злым. Правда, это означало, кроме обожания, что дочки чаще его дергали, чаще висели на шее и почти не слушались. Лена была не против такого расклада.

– Какой-то ты зеленый, – сказала Лена мужу, когда начались их сорок минут на личную жизнь.

Она тоже выглядела вымотанной.

– Меня сегодня допросили по-настоящему, на камеру, – сказал Миша.

– Понравилось? – спросила Лена.

– Есть в этом что-то торжественное.

Они достали из холодильника водку, стоявшую там года три. Лена делала бутерброды.

– Кому нужно убивать Ивана Вадимовича? – спросила Лена.

К этому моменту Миша окончательно убедил себя, что жена не может быть убийцей, и сейчас затосковал, глядя на спину жены, резавшей колбасу.

– Не знаем. Скрынников обмолвился, что он, скорее всего, не убийца той женщины в перекрытиях, а свидетель. Бесится, что просмотрел убийство.

– Как его убили?

Михаил сглотнул.

– Отравили техническим спиртом из комнаты Паши. Представляешь, сегодня, только вынесли его тело, жильцы собрались и выбросили все, что было у него в комнате. Вот прям тут же, как только за ним закрылась дверь. Не удивлюсь, что его укокошили вообще не из-за тела, а из-за комнаты, потому что вчера он опять отказывался продавать ее.

– Я бы тоже радовалась. Или сама удавила. Жить рядом с таким невыносимо.

Миша, онемев, смотрел на нее. Жена ответила ему меланхоличным взглядом.

– Что? Ты знаешь, как с ними работать, но не знаешь, каково жить.

– Только следователю об этом не говори, – попросил Михаил.

Перед сном Миша думал о жене. Ее нескрываемое безразличие к смерти матери и вечернее признание напугали его больше, чем показалось сначала. Он попытался восстановить в памяти ее рассказ о матери и жизни с ней. При повторном знакомстве в студенчестве его поразило, что она не сказала, что мать пропала без вести. Потом, десять лет спустя, его поразила история Лениного детства и юности. В его понимании из такого детства путь был только в алкоголь, деструктивную семью, в общем, в любые неблагополучные сценарии. Но жена избежала всего этого. В голове крутилась мысль, что Лена могла убить и собственную мать.

Рано утром, еще до будильника, позвонил Скрынников.

– Михаил, нужна помощь с документами из нулевых. Пытался вчера разобраться, фото прислали скверные, да и в них, честно говоря, я мало понимаю.

– Давайте я заскочу в офис и привезу копии, – предложил Михаил. – Встретимся на 5-й Советской?

– Я уже здесь, – ответил следователь.

Миша ушел в душ, по дороге разбудил девчонок. Вернувшись, застал жену задумчивой и отстраненной.

– Лен, что опять?

– Ничего, все хорошо, – улыбнулась она. – Яичницу будешь?

Придя в квартиру на 5-й Советской, Михаил нашел следователя на кухне за телефонным разговором. Скрынников поприветствовал его кивком головы и сделал знак подождать.

– Ну смотрите, как я говорил, данные по перелетам в авиакомпаниях хранятся год, но коллеги из МВД нашли архивы того периода, потому что отслеживали рейсы за границу, следили за одним… неважно, – рассказывал Игорь в трубку. – Двадцать пятого августа был рейс Москва – Берлин, на который зарегистрировались Николай Майер и Константин Майер.

Он помолчал, слушал собеседника.

– Они вылетели в двадцать два тридцать. Вы говорили о двадцать шестом числе, верно я запомнил? Значит, не он.

Он снова замолчал.

– В общем, будьте спокойны, это не ваши знакомые. До свидания.

Он сбросил звонок. Михаил разложил на столе документы бывших владельцев коммуналки.

– На всех бутылках с техническим спиртом отпечатки только Паши, а на одной – Анны.

– Не может быть?! – показательно удивился Михаил. – Им зачем его убивать?

– Может, из-за расселения? Вы же говорили, Иван Вадимович в последнюю ночь порывался уничтожить документы?

– Было такое. Но не убивать же. И про отпечатки сейчас даже ребенок знает. Всем известно, что нужно работать в перчатках, – говорил Михаил, мысленно приказывая себе заткнуться.

– Никак не складывается вечер отравления Ивана Вадимовича. Слишком много людей в квартире.

– Суетились они знатно в тот день. Даже Роман Петрович сбежал. Сказал, что сбежал из-за ссор и шума. И Валентина Афанасьевна участвовала, и Анна, хотя обычно не ввязывается.

– Ясно, – вздохнул Скрынников.

– Давайте посмотрим собственность на двухтысячный, – предложил Михаил. – Что именно смотреть?

– По всем нашим старожилам – кто собственник. Кроме Нателлы. Хотя и ее давайте на всякий случай.

Они быстро прошлись по всем старичкам. Анна единолично владела комнатой, аналогично – Роман Петрович и Иван Вадимыч. Нателла делила собственность с мужем.

– Такое бывает, он умер раньше, но документы не меняли, – пояснил Михаил.

Комнатой Валентины Афанасьевны владел ее муж и другая женщина с такой же фамилией и отчеством, по всей видимости, его сестра.

– Как Валентина Афанасьевна получила комнату в собственность? – спросил Скрынников.

– Вроде от мужа, – сказал Михаил. – Я могу посмотреть, тут есть все копии.

Миша придвинул к себе коробки, отошедшие на задний план после начала расследования. В них нашлась папка с номером помещения и именем. Михаил разложил перед собой листы.

– Мы всегда проверяем, как была приобретена собственность, у текущего владельца.

Он нашел нужные бумаги.

– Так… в 2006 году ее муж получил долю сестры в наследство.

– Если не ошибаюсь, он сам умер тоже в 2006-м? – спросил Скрынников.

– Да, – подтвердил Миша.

– Вот и нашли мы ее, – сказал Скрынников.

Он встал и пошел по коридору, Михаил несся за ним, пытаясь понять, зачем Валентине Афанасьевне убивать его тещу. Впрочем, все мысли и чувства затмевало облегчение оттого, что убила ее не Лена. Остальное казалось мелочью.

Они наткнулись на Романа Петровича, выходящего из туалета.

Скрынников притормозил возле него.

– Роман Петрович, как вела себя Валентина Афанасьевна в вечер смерти вашего соседа?

Дед опешил от неожиданности, но ответил быстро:

– Ничего такого, просто туалет заняла, зараза, мне к друзьям идти пришлось.

– Цистит у нее был, – прошелестела из-за угла Нателла Валерьевна. – Вот и бегала.

– И часто он у нее? – поинтересовался Скрынников.

– Не было раньше. Простудилась, бывает, – сказала Нателла.

На звуки голосов выглянул Паша.

– Павел, вы закрываете дверь, когда находитесь в квартире? – спросил Скрынников.

– Нет, никогда, – ответил тот.

Скрынников пошел дальше по коридору к комнатам. Похоже, его осенило. Он скрылся за поворотом, и когда Михаил зарулил в прихожую, стоял у двери Валентины Афанасьевны, и в этот момент она открывала им дверь.

– Валентина Афанасьевна, позвольте посмотреть ваши полы, – сказал Скрынников и вошел в комнату, заставив хозяйку отступить.

– Зачем вам мои полы? – спросила старушка.

– Вы знаете зачем, – ответил Скрынников.

Паша и Роман Петрович вошли в комнату, Михаил за ними. Миша внимательно осмотрел пол – потрепанный, но чистый ковролин, у дивана и под обеденным столом – коврики. Что тут искал Скрынников?

А тот не спускал глаз с Валентины Афанасьевны.

– Где? – спросил он. – Все равно найдем, вы же понимаете.

Валентина Афанасьевна села на диван и сложила руки на коленях.

– У окна, – наконец сказала она.

В комнату вплыла Нателла Валерьевна.

– Что ж вы, Нателла Валерьевна, не признались, что нож вашего мужа? – спросил Скрынников.

– Тебе, хуезвону, говорить, что ли? Заметете в ментовку, и ниче вам не докажешь, сукам сраным, – с достоинством ответила Нателла.

– Эх, Нателла Валерьевна, человека убили, пока вы молчали.

Она растерялась и молча смотрела на собравшуюся компанию.

– Подождите, – осенило ее. – Валька, ты, что ли?

– У вас найдется хороший нож? – обратился следователь к хозяйке комнаты.

Валентина Афанасьевна отвернулась к окну.

– Вам зачем? – спросила Нателла Валерьевна.

– Подрезать ковролин, – ответил следователь.

– Есть нож для картона.

– Несите, подойдет.

Нателла ушла и шустро вернулась, с любопытством оглядывая комнату.

– Нателла Валерьевна, Михаил Сергеевич, побудете понятыми, – сказал им Скрынников.

Миша по-прежнему не понимал, что хочет найти Скрынников. Ответ, очевидно, был очень прост, и Миша ощущал себя тупым. Игорь подошел к окну, наклонился, воткнул нож в ковролин и разрезал его вдоль подоконника. Так он вырезал квадрат, размером похожий на тот, что они подняли в комнате Нателлы. От поднятого ковролина поднялся запах старого дерева, прелости. Под батарею метнулась пара тараканов. Скрынников наклонился над освободившимся пространством. В нем был паркет, такой же, как в нескольких других комнатах.

– Нателла Валерьевна, Михаил Сергеевич, прошу посмотреть.

Агент и сумасшедшая старушка подошли и наклонились над вырезом. Сначала Михаил ничего не понимал, а потом увидел неокрашенное деревянное покрытие, а только под батареей – светлую кайму. По ней Миша понял, что в вырезе – большое темное пятно, уходящее за границы квадрата. Они с Нателлой переглянулись и отступили от края, потом еще. Неизвестно, как велика была лужа крови, ведь, по мнению судмедэксперта, женщина в перекрытиях умерла от кровопотери. Михаил отступил еще и еще. Стало неуютно от осознания, что он топчется по крови мертвой тещи и что она, возможно еще живая, умирала здесь, истекая кровью.

– Валька, ну ты даешь! – воскликнула Нателла.

– Это не я, – спокойно ответила Валентина Афанасьевна.

– А кто, Федька? – спросила Нателла.

Валентина Афанасьевна кивнула. По ее глазам было видно, что врет. Скрынников достал из кармана телефон, набрал номер и коротко сказал в трубку:

– Срочно на 5-ю Советскую. И снова экспертов.

– Ваньку тоже ты? – с восхищением спросила Нателла.

– Сестра мужа? – спросил Скрынников хозяйку комнаты. – В перекрытиях.

– Да, – мрачно ответила та.

– Комнату не поделили? – спросил следователь.

– Да. Жила на Севере, а тут заявилась и потребовала долю, – коротко ответила Валентина Афанасьевна.

Михаил разозлился на себя, что подозревал жену.

– Не выходите из квартиры. Скоро приедут судмедэксперты. Через полчаса позову вас на кухню, поговорим.

Валентина Афанасьевна промолчала. Все, кроме нее, вышли из комнаты. Скрынников прикрыл за собой дверь. Миша кинул взгляд в закрывающийся зазор: Валентина Афанасьевна по-прежнему сидела на диване и смотрела в окно.

– Объясните, Игорь Вячеславович! – попросил Михаил.

Следователь отошел к зеркалу и стал стряхивать с себя налипшие шерстинки.

– Срастил слова всех свидетелей плюс ваши документы. Заметили, что доля в комнате перешла Валентине Афанасьевне в собственность от мужа? Это было в две тысячи шестом, а в двухтысячном муж Валентины Афанасьевны в самом деле спрашивал у Ивана Вадимовича, как спрятать труп под полом. А когда труп обнаружили, Иван об этом вспомнил. По всей видимости, он помнил что-то, что указывало, что убийца сама Валентина, а не ее муж. Но мы об этом уже не узнаем, а сама она ни за что не признается.

И потом, нож. Почему Нателла не сказала сразу, понятно. А вот почему о ноже не сказала Валентина – это вопрос, так? Слишком подозрительно было бы, если бы она помнила, что нож принадлежал Нателле. Если она ни при чем, то сказала бы сразу, как ей показали фото орудия убийства, а еще ее подозрительный цистит в день, когда отравили Ивана Вадимовича.

Он убрал последние шерстинки, пригладил волосы, обернулся к агенту.

– Ох и утомили меня ваши подопечные.

Миша соображал и никак не мог поймать самый важный вопрос, который нужно было задать. Точно ли женщина в перекрытиях – не мать Лены? Что теперь будет с Валентиной Афанасьевной?

– Я буду опрашивать ее через полчаса. Если хотите, оставайтесь, – внезапно предложил следователь.

– Мне сообщить Лене, что это не ее мать? – спросил Михаил.

Следователь на секунду задумался.

– Я бы подождал результатов ДНК или как минимум поговорил бы сначала с подозреваемой. Когда подтвердим личность женщины. Чтобы не волновать вашу жену лишний раз.

Мишу растрогало, как следователь заботился о Лене. Тем временем Скрынников развернулся и ушел на кухню.

Мише хотелось с кем-то поговорить, он толкнул дверь комнаты Романа Петровича, она была не заперта. Роман Петрович сидел в обычной позе за импровизированным столом-табуретом и пил чай. На табурете стоял пакет с печеньем.

– Садись, Мишань, – позвал его Роман Петрович. – Помянем друга нашего.

Миша шагнул в комнату и прошелся до окна, взял дешевое печенье из пакета, вернулся обратно к двери, осматривая комнату.

– Жаль, что так получилось, – сказал он Роману Петровичу и вышел из комнаты.

Миша двинулся на кухню и, пока шел по коридору, заметил, что свет не выключен. На кухне он сложил документы в ящики.

– Не убирайте далеко, мне понадобятся, – попросил Скрынников.

Он взял треногу с камерой и велел Михаилу взять треногу со светом.

– Идем делать запись признания. Если признается, конечно, – сказал следователь.

От очередного прохода по коридору у Миши закружилась голова. Казалось, весь последний год он только и делает, что ходит туда-обратно по этому коридору. Ощущения были тошнотворные. Впервые за все время ему захотелось поскорее выйти и вообще забыть этот объект. Слишком он оказался сложным, и слишком долгим был путь к его продаже.

Валентина Афанасьевна выглядела нормально и наливала себе чаю, когда они со следователем без стука вошли в ее комнату. Скрынников не попросил разрешения войти, молча взял стул и приставил его к столу. Михаил искоса взглянул на него. Следователь выглядел вымотанным. Должно быть, на самом деле его достала тупая коммунальная бытовуха. Пьянки, любовники, убитые сестры, разборки. Скоро долгожданный отпуск, а он сидит в этом клоповнике. Михаил обозвал квартиру клоповником, чего с ним раньше не бывало. Вырезанный кусок ковролина лежал грязной стороной вверх. Интересно, куда делись обитавшие под ним тараканы. Наверное, отсиживаются под батареей, чтобы ночью занять более выгодные жилые места. От этих мыслей зачесались руки, потом лицо и голова. Он украдкой почесался.

– Валентина Афанасьевна, можете считать, что мы беседуем сейчас как знакомые. Записи я пока не веду, протокола не составляю. Расскажите, пожалуйста, как так вышло, что ваш муж убил свою сестру. И как с этим связан Иван Вадимович?

Валентина Афанасьевна пожевала губами и с ненавистью посмотрела на Михаила.

– Этот что тут делает? – резко спросила она.

Михаила поразил ее тон. Самая приветливая жительница коммуналки вела себя, словно они были не знакомы.

– Я попросил Михаила помочь мне, – мягко сказал следователь.

– Пусть уйдет, не буду при нем говорить, – отрезала Валентина Афанасьевна.

Скрынников и Михаил переглянулись, затем агент встал и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Он не удержался и оставил щель миллиметров пять, чтобы подслушать, что хозяйка расскажет следователю, но с другой стороны раздались шаги, и дверь хлопнула, отрезав все звуки.

В домофон позвонили. Это приехали эксперты. Михаил открыл им дверь, оделся и ушел.

Миша испытывал невероятное облегчение, поднимаясь по лестнице в последний раз. Он немного притормозил в пролете между вторым и третьим этажами и задумался. Точно, чуть больше месяца назад он поднимался в коммуналку с похожим настроением.

– Пап, пошли, – потянула его за руку Маша.

– Какая-то парадная ободранная, – брезгливо морщилась Соня.

Миша в последнее время замечал в ней неприятную манерность, которой не было ни у жены, ни у его матери. Наверное, нахваталась в школе. Надо бы поговорить.

– Папа, сколько звонков! – восхитилась Маша, когда он замешкался у двери, доставая ключ.

– Да, и видишь, каждый подписан! – сказал Миша.

Он поднял дочку, и она потрогала пальчиками табличку с фамилией «Захаровы».

В прихожей их встретила темнота и перепалка, в которой Михаил без труда и прямо-таки с любовью узнал Нателлу Валерьевну и другой – мужской и молодой голос. Ссора была, конечно, по поводу выключенной лампочки.

– Привыкли жировать, подмурыжки, а у меня каждая копейка на счету.

– Включите немедленно, Михаил пришел!

Пока Миша, натыкаясь на коробки, искал выключатель, он понял, что голос принадлежит Саше, наследнику Ивана Вадимовича.

– Сучата, подсоски и порножоры, – зашипела Нателла.

– Нателла Валерьевна, я с детьми! – рявкнул Михаил.

Он наконец нащупал выключатель и увидел, что вся прихожая заставлена вещами, готовыми к погрузке. Месяц назад такого не было. Значит, тогда чувствовали, что сделка не состоится. Маша и Соня с интересом рассматривали прихожую и персонажей в ней.

– Какие милые девочки, – тонким голоском внезапно запела Нателла Валерьевна. – Как вас зовут?

Опешивший от неожиданной смены настроения собственницы, Михаил смотрел, как она, воркует с девочками, как ловко помогает им снять куртки и заводит в свою комнату. Девочки разулись на пороге и шагнули внутрь, оглядываясь с любопытством.

– Смотрите, кто у меня живет, – говорила Нателла Валерьевна, показывая на морскую свинку, которая оставалась неподвижной все это время. – Ее зовут Марфа.

– Можно погладить? – спросила Соня.

– Конечно, – ответила Нателла, окончательно изумляя Михаила.

– Приобщаете дочек к работе? – спросил Саша.

– Да не то чтобы, – ответил Михаил. – Просто у жены концерт.

– Она выступает? – вежливо поинтересовался Саша.

– Нет, она режиссер.

В других комнатах зашевелились, услышав голос агента. Выглянул голый по пояс Роман Петрович, громко поздоровался и исчез за дверью – одеваться. Вышли логопед Анна с сыновьями, узбек Сухроб, студентка Варя, вахтовик Василий и остальные.

– Идите на кухню, чтобы не толпиться, – велел им агент.

Они послушно двинулись, куда им сказали, оживленно переговариваясь. Миша неторопливо надел тапочки, опираясь на коробки, наслаждаясь последними минутами в этой странной квартире. Конечно, ему придется снова здесь появиться. Проверить, что все выехали, забрать ключи, чтобы передать их новому владельцу. Но это будет уже после сделки. Сделка, как широкий проспект, разделяет два состояния объекта недвижимости. Он заглянул в комнату Валентины Афанасьевны и обнаружил в ней все тот же порядок и милый уют, что раньше. Перед отъездом она положила на место вырезанный кусок ковролина, и ничего не напоминало об убийстве. После он заглянул в комнату Ивана Вадимовича. Запах окончательно выветрился. Теперь здесь пахло старым жильем, безлико и безобидно. Миша подумал, что Ивану Вадимовичу, наверное, на том свете лучше, чем было здесь.

Он заглянул и в комнату Нателлы Валерьевны. Соня сидела на полу и держала на руках Марфу. Марфа вышла из своего вечного оцепенения, моргнула и стала обнюхивать Соню, шевеля усами. Маша сидела рядом на корточках и гладила свинку.

– Нателла Валерьевна, пора, – сказал Михаил.

– Посмотри за детками, – попросила Нателла племянницу и вышла к Михаилу. Девочка оторвалась от монитора и повернулась к Соне и Маше.

– А что она кушает? – спросила у нее Маша, показывая на свинку.

Нателла закрыла дверь, и рацион свинки остался для Миши тайной. По пути на кухню он шел впереди, но привычного щелканья выключателями не раздавалось. Постучал в дверь Паши-программиста, и оттуда раздалось:

– Иду!

Весь прошедший месяц Михаила мотало как на качелях. Убийца Ивана Вадимовича был найден, но пропавшая без вести теща не давала покоя. Поговорить с Леной напрямую он так и не решился, потому что боялся, что его подозрения окажутся правдой. Он задавал ей наводящие вопросы, но она ничего толком не сказала, при этом каждый раз косвенно или прямо давая понять, как тяжело ей было с матерью и как до сих пор откликается в ней бесконечная дорога под «вояж-вояж». Миша заставил себя перестать задавать вопросы и ворошить прошлое жены.

На кухне все собственники заговорили громко и одновременно, и Михаил с тоской заметил отсутствие Ивана и Валентины. Валентина обычно садилась перед ним и тщательно все записывала, а Иван, если приходил, становился у выхода, чтобы не раздражать своим присутствием соседей, в трезвом состоянии он осознавал, как его ненавидели. Миша глубоко вдохнул и, дождавшись, когда жильцы выпустят все накопившиеся слова, повторил порядок, в котором завтра будет проходить сделка. Раздал всем написанный от руки адрес нотариуса со временем, к которому следовало явиться.

– Пешком отсюда – ровно семь минут, – предугадал он вопросы жильцов.

– Михаил Сергеевич, расскажите, как все было, – внезапно попросила Варя. – Нам ничего не сказали.

– Да, расскажите, – заголосили владельцы в один голос.

Миша задумался, пытался вспомнить, просил ли его Скрынников хранить тайну результатов расследования, и не вспомнил. Выходит, он может рассказать обо всем соседям Ивана Вадимовича. Он собрал сюжет двух убийств в кучу и, к удивлению для самого себя, выдал историю кратко, как в газетной сводке, хотя событий на первый взгляд было на целый роман.

– Ну, смотрите. К мужу Валентины Афанасьевны в двухтысячном приехала сестра и потребовала разделить комнату, которая досталась им от матери. Валентина Афанасьевна утверждает, что убил ее муж, но Игорь Вячеславович думает, что она сама. Потом они расспросили Ивана Вадимовича, как спрятать труп в полиэтилене, чтобы не было запаха.

– А Ивану Вадимовичу откуда знать? – удивился Паша.

– Учителем химии он был, – ответил за Мишу Роман Петрович. – До того, как спился.

Раздались удивленные возгласы.

– Труп обложили квасцами и солью, замотали в полиэтилен и спрятали под полом в комнате Нателлы Валерьевны, сами заделали пол. Это было несложно, потому что у Валентины был ключ от комнаты Нателлы. Подкинули нож самой Нателлы Валерьевны, чтобы, если обнаружат, подозревали ее.

– Почему не вывезли? – спросил Сухроб. – Тогда камер не было.

– Как труп-то везти, на такси? У них и машины не было, – возразила Нателла Валерьевна.

– Они сами объявили сестру пропавшей без вести, а когда вышел пятилетний срок, получили свидетельство о смерти и оформили долю на единственного наследника, мужа Валентины Афанасьевны. А после его смерти комната полностью перешла к ней.

– Так она и мужа своего, может, того? – Паша резанул себе ладонью по горлу.

– Может быть! – согласился Михаил. – Он умер во сне, вскрытие не проводили.

– Зачем убивать Ивана Вадимовича? – спросила Варя.

– Когда труп нашли, он понял, кто убийца, – продолжил Михаил.

– Чего не сказал-то?! Пожил бы еще, – с заметным сожалением вздохнула Анна-логопед.

– Он думал, что мертвая женщина – его тогдашняя подруга, и не сказал, чтобы не обвинили его. Но это оказалась другая женщина, – ответил агент. – Может быть, он говорил об этом с Валентиной Афанасьевной. И она устранила единственного свидетеля с помощью технического спирта, которым Паша протирает свои фигурки. Помните день накануне смерти Ивана Вадимовича? И мнимый цистит. Ей нужно было незаметно взять спирт у Паши, перелить в бутылку и вернуть на место.

– А моя комната у туалета, поэтому она и устроила в нем наблюдательный пункт, – добавил Паша.

– Но оказалось, что накануне спирт брала Анна, чтобы оттереть брызги старой краски со своего шкафа, поэтому на бутылке были ее отпечатки. И отпечатки Паши, – продолжил Михаил.

– Так и как узнали-то, что это Валентина Афанасьевна? – спросила Варя.

– Скрынников догадался по выпискам владельцев на двухтысячный. В ходе допроса она созналась, потом следственный эксперимент, – сказал Михаил. – У милиции такие вопросы, где-нибудь да посыплешься. В первом убийстве она признала пособничество в сокрытии, но там уже вышел срок давности.

– Хоть за дядю сядет, – сказал Саша.

– Следователь сказал, что много ей не дадут. Еще выйдет и на воле поживет.

– Боже упаси! – воскликнула логопед.

Все замолчали, обдумывая скорое освобождение убийцы своей золовки и соседа.

– Все-таки пидараска она, эта Валька, – проскрипела Нателла Валерьевна.

Сашу это насмешило, и он загоготал, в то время как остальные шикали на соседку.

– Она что, завтра будет на сделке? – спросил Сухроб.

– Нет, не беспокойтесь, – ответил Миша. – Мы с нотариусом выедем к ней в СИЗО и там все оформим.

– Она даже новую квартиру сможет купить? – изумилась Варя.

– Да. И заедет в нее, когда освободится, – подтвердил Михаил.

– Михал Сергеич, я смогу в квартире еще пару недель пожить? В новой надо обои переклеить, – сменила тему Варя.

И они снова погрузились в сроки, ремонты, передачу собственности, в общем, долгожданный разъезд. Закончили быстро и на веселой ноте. Варя предложила выпить шампанского, но старшая часть жильцов отказалась, мотивируя тем, что преждевременным празднованием можно сглазить сделку. Они ушли из кухни, оставив молодежь, к которой себя причислил и Михаил. Отличное настроение прямо-таки бурлило в нем.

– А я бы выпил! – сказал он.

Варя убежала к себе за шампанским. Паша засуетился в поисках посуды. Кроме них и Миши, выпить остались Саша, Сухроб и его скромная жена.

Через полчаса, когда они, выпив по бокалу (а все еще беременная Зухра только понюхала шампанское), собрались расходиться, Мише позвонил Скрынников.

– Михаил, вы, случайно, не на 5-й Советской? – спросил он.

– Да, здесь, – ответил Михаил.

Скоро звук шагов Скрынникова раздался в коридоре. Он появился в кухне – счастливый, одетый в зеленый спортивный костюм с дутой жилеткой поверх. Лицо и руки загорели до коричневого цвета.

– О, Игорь Вячеславович, вы сегодня не по форме! – воскликнула пьяненьким голосом Варя.

– Не совсем, – весело ответил Скрынников.

Он повернулся к ним спиной и продемонстрировал надпись на жилетке: «Следственный комитет».

– Павел Антонович, я к вам. – Игорь достал из ниоткуда свою черную папку и открыл замок. – На одной бумаженции подпись забыли поставить. Мне надо бумаги коллегам передать.

Он достал нужный бланк, ручку, положил бланк поверх папки на стол и протянул ручку Паше. Паша склонился над бумагой.

– Что тут? – спросил он.

– Не торопитесь, почитайте, есть несколько минут, – ответил Скрынников.

– А вы в отпуск успели, да? – кокетничала Варя.

– Да! Видите, какой загар. С аквалангом научился погружаться.

Он посмотрел на Михаила, словно хотел что-то сказать.

– Как там Валентина Афанасьевна? – подала голос Зухра.

– О, у нее все прекрасно! Пользуется полнейшим сочувствием сокамерниц и адвоката. Отмазалась от первого убийства. Не удивлюсь, если получит пятерку, а потом досрочное. Ну да ладно.

Паша протянул Скрынникову подписанную бумагу, тот спрятал ее в папку.

– Спасибо за сотрудничество, – сказал Скрынников. Он пожал руки по очереди всем мужчинам. – Михаил, можно вас на минуту?

– Конечно, – ответил Миша.

В прихожей следователь снова ловко открыл свою папку и вынул оттуда почтовый конверт.

– Вот. – Он протянул конверт Мише. – Ваша жена забыла фотографии своей мамы у меня в кабинете. Она говорила, что у нее почти ничего не сохранилось. Расследовать уже никто не будет, так что передаю их вам.

– Спасибо, – сказал Михаил.

– И лично вас еще раз благодарю за помощь, – сказал следователь.

Миша смешался, но ситуацию спасли дочки, услышавшие голос отца. Они вышли из комнаты Нателлы. Маша держала на руках Марфу.

– Папа, давай заведем такую дома! – сказала она.

– Взяли с собой на работу? – спросил Скрынников.

– Да. Соня и Маша, – ответил Михаил.

– Здравствуйте, – сказала Соня.

Скрынников склонился над девочками с высоты своего роста и сказал им что-то смешное, девчонки хихикали.

– Спасибо вам, – сказал Михаил на прощание.

На улице снова шел снег, не таял. Похоже, наступила настоящая зима. Миша позвонил жене, но Лена не взяла трубку.

– Мама еще на концерте, – сказал он дочкам. – На площадку пойдем?

Предложение было принято с энтузиазмом. Они бодро шагали до площадки, и к Михаилу возвращалось потерянное за последние дни чувство равновесия, правильности, приятной предсказуемости мира.

После концерта Лена решила прогуляться до дома пешком. Она проводила детей, попрощалась с их родителями и подкрашивалась у зеркала в кабинете. Лена разглядывала себя – нет привычных мешков под глазами, кожа натянутая и светится, румянец трогает переносицу. Так всегда после спектакля или концерта, которые она ставила. Душевный подъем и радость. Значит, она на своем месте. Попеременно с волнением в груди колыхалась серыми волнами тревога – из-за результата теста, из-за того, что постоянно в последний месяц в ее памяти возникала мать. Она виделась короткими вспышками – поворот головы, ее рука ставит пустую рюмку на стол, мама наклоняется и смотрит под помост на Первое мая, ищет Лену. От флешбэков перехватывало дыхание. Тест она носила с собой в сумке. Выбросить его не поднималась рука.

Лена села за свой стол и достала конверт с результатом. Вынула лист, прочитала. Она проделывала это по нескольку раз в день. Экспертное заключение… Информационный ДНК-тест… Возможность родства невозможна… невозможна… невозможна… невозможна…

Одним движением Лена смяла бумагу и конверт, потом распрямила и разорвала на несколько частей. Выбросила все в мусорный контейнер в коридоре, чтобы не было соблазна достать из своего ведра под столом. Она вернулась к зеркалу и продолжила подкрашиваться. Хотела выглядеть перед дочками красиво. К тяжелым мыслям о матери добавлялись будничные, простые и понятные, которые разбавляли и волнение, и тяжесть, лезли из всех щелей, мелкие, как муравьи. Зимние сапоги девочкам, замена плитки в ванной, заскочить за сывороткой в «Стокманн». Лена пыталась сосредоточиться на более важных темах, но мысли через минуту слетали на сапоги, плитку, вытяжки, выезд на экотропу, пока не лег снег. И Мише, кстати, тоже нужны зимние ботинки.

Мысли о муже приземлили Лену. Она услышала, как тикают часы и шумят машины за окном. За стеной шел урок игры на гитаре. Скучная реальность без любовников и «вояж-вояжей». В это время позвонил сам Миша. На экране возникло его фото: улыбается на фоне пальмы, растущей из головы. И от вида его улыбки (муж строил глупую гримасу в камеру), от щетины и едва заметного мокрого ворота футболки Лена окончательно вернулась в реальность. Она смотрела на его фото, пока телефон не перестал звонить. Перезванивать не стала – если нужно, муж напишет сообщение.

На улице было холодно и людно. Лена направилась в Некрасовский сад. На площади перед БКЗ монтировали елку. В грузовике подвезли искусственные елочные лапы и железный ствол. Пошел снег. Лена словно примерзла к асфальту и наблюдала за рабочими, монтирующими первую ступень ствола. Рабочие заметили ее и оглядывались. Лена двинулась мимо них к парку. Она достала телефон и набрала тетю.

– Леночка, привет. Как вы там? Чего не перезванивала? – раздался ее встревоженный голос в трубке. В трубке раздавался звук телевизора и голос дяди, который задавал тот же самый вопрос.

– Теть Свет, все нормально.

В трубке послышался сдержанный выдох.

Лена коротко рассказала о событиях последнего месяца.

– Ах ты моя бедная, – ответила на ее монолог тетя. – Когда будут результаты анализов?

– Они уже давно у меня. Отрицательные.

– Значит, точно не она, – подытожила тетя.

– Я даже думала, что это дядя Коля, представляешь, – сказала Лена.

– Куда ему, он бы не решился, – просто ответила тетя.

Лена подставила руку, и на нее падали и таяли снежинки.

– Как думаешь, что с ней случилось? – спросила Лена. Звук телевизора стал тише – тетя ушла в другую комнату. – Она что-то говорила тебе тогда? Никогда не звонила?

– Ну, ее я не слышала, но была пара звонков, тебе не рассказывала, уж извини. Первый под Новый год в нулевом, потом еще через год. Молчали в трубку. И я, знаешь, думаю, это была она. Рассказала ей, что ты устроилась и что все хорошо.

– А она?

– Ничего не ответили. Но, наверное, никто другой не стал бы слушать, как у тебя дела.

– Она в своем «вояж-вояже», – сказала Лена.

– Где? – не поняла тетя.

– Она любила эту песню, помнишь, «вояж-вояж». На пластинке.

– А, да. Ты называла певицу «щеточкой», – поняла тетя.

У Лены замерзла рука, и она засунула ее в карман. К ней подбежала любопытная молодая такса и обнюхала ее ноги. Лена потянулась, чтобы погладить ее, но собаку позвала хозяйка.

– Такая уж она была, с детства. Чего-то хотела, а чего – сама не знала. Не злись на нее, – сказала тетя.

– Она меня любила? – спросила Лена.

– Конечно любила, – мгновенно ответила тетя Света, но Лена услышала, как едва заметно дрогнул ее голос. Лена постаралась сосредоточиться на слове «любила», но заминка в голосе тети мешала ей. Тут же она почувствовала, как замерзли у нее ноги и как озябла рука без перчатки, державшая телефон. Она встала со скамейки и стала подниматься и опускаться на цыпочках, чтобы согреться.

Они обменялись стандартными новостями: кто чем болел, какие оценки у Сони и какие успехи у Маши, о планах Лены на Новый год.

– Приезжайте к нам, – позвала тетя. – Девчонки обещали быть.

– У вас же мало места, – улыбнулась в трубку Лена.

– Разместимся как-нибудь. Забыла, как на шубе под столом спала? – спросила тетя.

И тут же принялась планировать, кого и как положит спать в ее маленьком трехкомнатном доме, рассказала, какие горки делают каждый год на центральной площади и какой каток уже залили.

– Девчонки-то твои кататься умеют? – спросила она.

– Нет, не дошли до коньков, – призналась Лена.

– Как так? Помнишь, мы тебя совсем маленькую учили?

Лена вспомнила руку старшей двоюродной сестры, залитый водой маленький стадион и ощущение собственного счастья, неуверенности от неустойчивости и неловкости тела. Сердитые окрики сестры, велевшие выпрямить спину и перестать цепляться за ее руку, а потом – как она оттолкнулась и покатилась по неровному льду. От воспоминания и голоса тети в тело вернулось тепло, пронеслось от телефона вниз, к озябшим ногам.

Тетя принялась планировать, что она приготовит двоюродным внучкам, потому что Лена, поди, дома готовить не разбежится, и девки едят всякую покупную гадость. Договорились, что Лена посмотрит билеты и скажет тетке даты и когда их нужно будет встретить с самолета. Закончив разговор, Лена приземлилась обратно на скамейку и расплакалась. Певица со щеточкой на голове манила в волшебный «вояж-вояж» без страданий и без боли, в несуществующую страну, в которой добровольно исчезла мама. В неописуемо прекрасном далеке, в котором не было места самой Лене.

Она удалила из телефона номера Кости и его отца, чтобы закончить историю матери. Косте она все объяснила при встрече, зачем согласилась увидеться и что сделала. Он скорее расстроился, чем разозлился, и его обиженное лицо возникало в памяти вместе с фотографическими воспоминаниями о матери.

Позвонил Миша.

– Вижу тебя в Некрасовском.

– Ага, иду домой.

– Девчонки просятся в кафе. Давай мы выдвинемся в Некрасовский, ты к нам по 5-й Советской?

– Угу, – согласилась Лена.

Она дошла Суворовского, но Миши и детей нигде не было. Миша снова позвонил ей.

– Советские перепутала? – спросил он.

Лена посмотрела на адрес дома.

– Я на четвертой, – ответила она.

– Мы на пятой! – возмутился Миша.

– Мама опять заблудилась? – пропищала в трубке Соня.

– Идем обратно тебе навстречу.

– Ладно.

Лена отключила телефон и шла вдоль проспекта, предвкушая, как поцелует в щеку мужа и как девочки одновременно обнимут ее. В груди серым комком висела тяжесть от событий последнего месяца. От отрицательного результата теста. От вновь возникшей неопределенности по поводу матери. Лена старалась думать о прекрасном «вояж-вояже», но образ матери возникал рядом со словами забвения, нищей одинокой старости. Впрочем, ее жизнь могла сложиться по-другому. Вероятно, у нее был план. Может, был и третий мужчина, с которым она до сих пор счастлива на солнечном морском берегу.

Лена взглянула на свое мелькающее в витринах отражение. Да, похожа и очень. Но только внешне. Потому что ее любовь оберегает, а не разрушает. Лена набрала воздуха и медленно выдохнула серую тяжесть из груди. Почувствовав свободу, она почти бегом добежала до угла, повернула и увидела далекие силуэты мужа и обеих дочек.

Из стихотворения Василия Лебедева-Кумача «Весенняя».

Из стихотворения Владимира Маяковского «1-е мая» (Мы! Коллектив! Человечество…).