— Нет. Забудь. Просто выброси из головы. Нет.

— Вот каждый раз так говоришь! Что бы я ни предложила.

— И я каждый раз прав.

Катя прищурилась. Ани́ понял, что сейчас она припомнит ему случай, когда он оказался неправ, а потом ещё один и ещё. У неё была хорошая память и ясный ум. И с каждым днём она становилась всё умнее. Трудно управлять младшей сестрой, если она умнее тебя. Особенно Катей.

Ани незаметно наступил одной ногой на другую, чтобы не стучать. Ему хотелось крикнуть: «Катька! Прекрати!» — но в то же время не хотелось позорить сестру, потому что нет ничего обиднее, чем брат, который отчитывает тебя прилюдно. Ани наклонился вперёд и посмотрел Кате в глаза.

— Мы не будем угонять робота, — сказал он, стараясь вложить в голос весь свой авторитет. Потом осёкся, посмотрел по сторонам и перешёл на шёпот:

— Ты с ума сошла? Хочешь под статью?

— Это не угон! — прошептала Катя, тоже наклонившись навстречу брату. — В том-то и дело. Робот ничей!

— Такого не бывает!

— В прошлый раз ты говорил, что не бывает бесплатных покемонов. А я выиграла. Двух! А в позапрошлый…

— Это другое! Господи, как тебе объяснить? — Ани положил на стол недоеденный чизбургер и распрямился. Брат — длинный и сутулый — обычно напоминал вопросительный знак, который старательно притворялся восклицательным, но при этом Катя всё равно чувствовала, как он нависал над ней в конце каждой своей фразы: «Ты поела? Ты заправила постель?».

— Бывают ещё бесплатные деньги, — сказал Ани. — Нужно только банк ограбить. Как ты не понимаешь, одно дело — спеть на конкурсе, а другое — угнать роб… Слушай, мы можем обсудить это не на людях?

— Нет, я специально позвала тебя сюда, чтобы ты не успел меня отговорить.

Ани подпрыгнул на стуле и стал озираться.

— Не верти ты головой! — прошипела Катя. — Да, он здесь.

— Ну ты… ты!!

Ани замолчал: он не умел подбирать слова слёту и в споре часто замолкал, шевеля губами, — за это его в школе даже прозвали заикой, хотя он никогда собственно не заикался. У Кати загорелись глаза, будто она начала выигрывать в «Монополию». В «Макдональдсе» было не очень светло, но он знал, что у неё также чуть порозовели кончики ушей, что означало, что Катя в азарте. Никто этого не знал, кроме её старшего брата, даже она сама.

— Дай ещё раз объясню, — сказала Катя. — У него «перебит» заводской адрес. Это как машина с фальшивыми номерами.

— С фальшивыми номерами! — всплеснул руками Ани.

— Да погоди! Ведь не мы же подделываем номера. У робота уже перебит адрес. У него нет контактов хозяина. Он никогда не вернётся домой. У него есть только программа действий и команда подойти в условное место.

— Это зачем такое делают?

— Ну, скажем, человек покупает наркотики…

— У этого робота наркотики?!

«Хорошо, что отложил бургер. Поперхнулся бы», — подумал Ани. Он почувствовал, что его ладони вспотели, и как бы невзначай спрятал руки под стол.

— Не знаю. Нет. Не в этом дело, — отмахнулась Катя. — Не перебивай! Допустим, робот покупает что-то запрещённое. Потом идёт в условное место. Хозяин робота приходит туда же. Если робота не поймали и за ним нет слежки, то всё чисто. Можно подобрать. А если не чисто, то всегда можно сказать, что он не твой. Понимаешь? Номер-то перебит. Так вот, случается, что робота отправляют на задание, а хозяин потом не приходит на встречу. И робот выпадает из системы. Он не в розыске, потому что его никто не ищет. Хозяин не предъявит на него прав, потому что права привязаны к номеру. Может, хозяин скрывается. Или умер уже. Робот просто слоняется, пока не придёт в негодность. Но мы можем его подобрать.

— Так. Угу. Угу. Понятно. А малиновый берет ты напялила зачем? Чтобы нас легче было запомнить и опознать?

— Не слушаешь меня совсем? Я такую схему нашла…

— Ты правда думаешь, что первая до неё додумалась? Ты в пятнадцать лет дошла своим умом, а всяческие угонщики и противоугонщики — нет?

— Эй. Я, между прочим, работаю во второй по величине…

— По-твоему, я не знаю, где ты работаешь?

— Конечно, знаешь! Устроил, не спросив… Твоё вонючее программирование и твои вонючие роботы. И твоё вонючее тестирование программного обеспечения.

— Ну что такое? — поморщился Ани.

— Ой-ой-ой, старший брат учит меня вежливости. Нельзя говорить «вонючий». Нужно говорить: «Мне кажется, у этого сырка истёк срок годности». Так вот, мне кажется, у твоего программирования истёк срок годности! И у тебя истёк срок годности. Сижу в этой конторе, смотрю на вонючие базы данных вонючих роботов, и как только мне приходит в голову хорошая идея…

— Хорошая идея! — только и смог воскликнуть Ани.

— Да! Между прочим, она мне приснилась, как Менделееву, — у Кати в глазах блеснули слёзы. — Послушай. Нужно сопоставить базу основной городской навигации с базой физических адресов, подключённых к маршрутизатору. Например, к маршрутизатору в этом Макдаке. Тогда мы получим список адресов, не зарегистрированных в городской системе. Так? А почему они не зарегистрированы? Потому что — ну как вариант — это перебитые незаконным образом номера. Если, конечно, исключить спецслужбы.

— Я уже потерял мысль. Тараторишь, как плохая реклама. Ты мне скажи. Доступ к этим базам… он у всех есть?

— У меня есть, — Катя сложила руки на груди.

— Нелегально, да?

— Легально… Шмегально! В твоей вонючей конторе каждая уборщица может получить доступ к чему угодно. Все клиентские данные лежат как на блюдечке. Кстати, о блюдечках. Знаешь, что роботы приносят в гостиничный номер Шейлы Джонсон?

— Это актриса?

— Актриса! Я тоже была бы актрисой, если б ты меня не устроил в вонючий…

— Ладно, — Ани поднялся. — Идём домой. Доела?

Катя тоже встала и облизала соль с пальцев.

— Я иду к роботу. Если вдруг что — в первую очередь найми адвоката. Окей?

Катя вышла из-за стола и направилась к столикам у парапета. Ани взглянул туда, но разглядеть сидящих ему мешало солнце, пробивающееся в окна. Он увидел только силуэты.

— Постой, — он схватил сестру за рукав, — зачем тебе целый робот?

— Будет кофе в постель носить. Что за вопрос вообще?

— Мы же не пьём кофе. Мы не можем позволить себе кофе.

— И не сможем позволить никогда, если ты продолжишь мной командовать.

— Тебе не хватает денег?

— Мне в наследство достался только старший брат, — сказала Катя. Тихо, но с какой-то странной злобой. Ани никогда не слышал, чтобы она говорила таким голосом. — Отпусти руку, или я закричу.

Ани знал, что она и правда закричит. Катя никогда не стеснялась. В кого она была такой? Родители — Ани хорошо помнил времена, когда они ещё были живы, — удивлялись. Из всей семьи только Катя считала деликатность качеством полезным, но необязательным — чем-то вроде подтяжек. Ани отпустил руку. Катя ушла к столикам у парапета.

Ани плюхнулся обратно на диванчик и стал краем глаза следить за сестрой. Он нащупал на сиденье куртки, чтобы в случае чего быстро схватить и убежать, но почувствовал себя глупо: можно ли вообще незаметно убежать из Макдональдса? Кругом камеры. Наверняка и охрана есть. Он отложил куртки — они были ещё влажными от недавно прошедшего дождя. Это в Макдональдсах всегда хорошая погода, а в Москве уже октябрь.

Он почувствовал себя человеком, который ищет потерявшегося ребёнка в огромном офисном здании. Куда идти — непонятно. Он больше не мог приказывать сестре. Он не мог её переспорить. Не мог её уговорить. Куда бы он ни повернулся, за поворотом был пустой коридор, но не было его сестрёнки. По крайней мере, её прежней. Новая Катя говорила незнакомым голосом незнакомые слова. Управлять ей было не проще, чем машиной без автопилота. Чуть тронул педаль — она взрыкивала, рвала с места и грозила врезаться в бетонную стену.

«Адвоката найми, — подумал он. — Совсем свихнулась. Что я ему скажу, этому адвокату? Где я его возьму? Ещё немного, и связывать меня с этой барышней будет только фамилия».

И имя, кстати. «Ани» — старший брат по-японски. Это прозвище приклеилось к нему благодаря Кате. Друзья вслед за ней тоже стали звать его Ани. Потом и коллеги. И все остальные. Потом выяснилось, что правильно говорить «онии-чан», но было поздно. Сам он иногда забывал, кто он на самом деле: Андрей или, может быть, Антон. Когда у тебя младшая сестра, из которой искры летят, ничего не успеваешь, кроме как заботиться о ней. Не успеваешь заметить, как она перекраивает тебя под себя и даже даёт тебе имя. Он не противился — до тех пор, пока Катя, пусть брыкаясь и ругаясь, но шла намеченным путём. Старшая школа и первая работа. Если закрыть глаза на дурацкую подростковую мечту стать актрисой, она вставала на ноги. И пусть на ногах ядовито-зелёные сапожки, это пройдёт с возрастом. Если, конечно, Катя благополучно повзрослеет…

Катя вернулась.

Ани подскочил.

— Ну что?

Катя была озадачена. Она села за стол, стала подбирать соль от жареной картошки пальцем и слизывать её, задумчиво глядя перед собой.

— Ну так что?

— Я инициировала вербальный контакт. В смысле, поздоровалась. Он сидел один. Противоугонных алгоритмов не было, иначе стал бы кричать, что позовёт полицию. Просто поздоровался в ответ. Я достала планшет и начала перебирать протоколы, по которым в него можно влезть…

Катя замолчала.

— Ну и? Влезла?..

— Нет, не стала.

Катя выглядела смущённой и напряжённой, что было редкостью. Ани видел её такой, только когда она просила его застегнуть молнию на спине.

— И? Почему? Давай так: или ты мне всё рассказываешь, или я тебе не помощник.

— Он предложил мне пойти на пробы.

— Пробы?

— В киностудию. На кастинг в молодёжную драму. Сказал, что я красивая. У меня нестандартная внешность, как у Одри Хепбёрн — была такая актриса, ты не знаешь. У меня большой нос, но я красивая. Ещё сказал, у меня прекрасный вкус в одежде. И хорошо подобранный берет. Попросил что-нибудь ему прочитать.

— И ты, конечно, прочитала, — сказал Ани.

— М-м-м. Угу, — сказала Катя тихо, не глядя на брата.

— С выражением.

— Угу.

— И ему понравилось.

— Угу. Очень.

— Так… то есть он не будет носить кофе в постель — это всё отменяется?

— Я подумала, если его угнать… такой шанс пропадёт.

Ани снова почувствовал себя стоящим в коридоре. На этот раз пустота большого здания была не самым страшным. Страшнее было то, что под ногами исчезал пол.

— Погоди, но что там с его физическим адресом или как там?

— Он объяснил, прежде чем я успела спросить. Они прячут адреса, чтобы не платить взятки и чтобы копы не могли штрафовать заказчиков. Приглашать на кастинг людей на улице незаконно в нашем округе, потому что так чиновники борются с производителями порно.

— А это, конечно, не порно, — ядовито сказал Ани.

— Ни в коем случае!

— Это он так сказал, да?

— Да. Но слушай, он выглядит… очень прилично.

— Ну конечно. При галстуке, небось?

— В шерстяном жилете. Элегантный.

— Ты туда не пойдёшь, — быстро сказал Ани. — Ты никуда не пойдёшь. Понятно? На этот кастинг ты не пойдёшь. Ты пойдёшь туда только вместе со мной.

Пока Катя озадачена, её можно опередить.

— Да ради бога, — сказала она. — Робот назначил встречу в библиотеке. Сказал, что я могу взять с собой отца или брата.

— Думаю, тебя попросят рассказать что-нибудь интересное, необычное, удивить каким-нибудь занятным фактом, — сказал Ани.

— В смысле? Зачем? — перепугался Виктор.

— Ну смотри. Собеседование — добрая древняя традиция, так? Какой у неё смысл в современном мире? Системы принятия решений уже всё взвесили, рассмотрели и просчитали. Кандидат изучен нейросетями, опрошен кадровиками и выбран из списка претендентов. Они даже проверили, нет ли у него кариеса. Я не шучу: сластёны по статистике менее усидчивы. Ну о чём ты ещё его спросишь?

— Погоди… но ведь ты можешь сказать нет? Ты же проводишь собеседования, у тебя бывало? Вдруг тебе неприятен человек.

— Формально могу. Но себе дороже. Поэтому настоящее собеседование начинается только в тех редких случаях, когда нужно выбрать одного из двух-трёх. Тогда-то мы и начинаем пытать человека.

Ани крутнулся на кресле и тоскливо посмотрел в сторону кухни: он уже проголодался, обеденный перерыв истекал.

— Пытать?

— Чего пугаешься? Смотри, — Ани провёл ладонью по исцарапанной столешнице старенького рабочего стола, проверяя, не накопилось ли пыли. Когда работаешь из дома, важно не запустить себя. — Допустим, тебе нужен человек в команду, и начальство выделило позицию. Человек нужен когда? Когда он либо дешевле, либо умней компьютера. Если не дешевле и не умней, то пусть будет хотя бы приятным чуваком. Как ты это поймёшь, спрашивая его по специальности? Никак. Поэтому спрашивают всякую занятную ерунду. Не для того, чтобы услышать что-нибудь интересное. Понимаешь, для чего?

— Чтобы понять, как он мыслит?

— Ну да. Ты ведь естественный интеллект, не искусственный? Вот и покажи свои плюсы. Чувство юмора. Нестандартное мышление. Эрудицию. Есть ещё такой вариант: тебе зададут провокационный вопрос. Например: «Когда вы в последний раз лгали?». Хороший человек даст честный ответ, но лучше дать ответ уклончивый или задать уточняющий вопрос вместо ответа. Считается, что люди — гиперсоциальные животные, верно? ИИ умны, но пока не гиперсоциальны. А гиперсоциальный интеллект что сделает? Он попробует сгладить углы, вместо того чтобы резать правду.

— Э-э-э. А тебя в твой банк вот так собеседовали?

— Да, — без охоты сознался Ани.

— А что ты рассказал?

— У нас считается неприличным задавать такие вопросы, — сказал Ани, улыбаясь. — Никто не любит вспоминать унижение.

Виктор задумался.

— Ты извини, я бутерброд пока сделаю, — сказал Ани. — Естественному интеллекту требуется глюкоза в крови.

— Ладно. Спасибо огромное.

— Какие проблемы? «Держи мою куртку».

Это была фраза из фильма про восстание машин. Виктор улыбнулся, показал сжатую в кулак руку и исчез с экрана.

Ани соорудил бутерброд и уже открыл рот, но ему опять помешал звонок. Ани не умел оставлять крошки на столе и звонки без ответа.

— Привет! Слушай, можешь объяснить Серёже про конвертер? Алексей занят, а больше никто…

— Давай.

— Ты не занят, точно?

— Не-не.

— Включаю Серёжу.

Серёжа, как всегда, тупил. Ани пустился в объяснения, продолжая смотреть невидящим взглядом на кухонный стол.

— А потом файл, вышедший из конвертера, выгружаешь на польский сервер, — закончил он. — Понятно?

— Э-э-э, да, — сказал Серёжа.

Ани перевёл дух и обнаружил, что, пока объяснял схему программы, выложил её на столе из упаковки паштета, двух вилок, ножа и куска хлеба. Он даже подумал, что можно включить трансляцию с очков и показать схему Серёже, но сдержался.

— Слушай, — спросил Ани, — что ты знаешь о 81-й библиотеке?

— Сходи лучше в 43-ю. Или ищи в интернете по старинке.

— А?

— В 81-й слишком богатые.

— Кто?

— Девушки.

— В смысле? В библиотеку ходят знакомиться?

— А зачем? Книги читать? Знакомиться, конечно.

— Не знал.

На самом деле Ани ещё утром, до начала рабочего дня, зашёл на сайт библиотеки, долго рассматривал фотографии и заметил на них девушек — хорошо одетых и красивых. Ани тогда подумал, что если бы оказался там, то подошёл бы вот к этой, взял любой том с соседней полки, потом как бы невзначай посмотрел на то, что выбрала она, и завёл разговор. Ведь это не сложно — завести разговор, если видишь, какая у девушки в руках книга.

Но когда начался рабочий день, Ани скрючился над схемами интеграции программ и мысли о разговорах с девушками вытеснились мыслями о том, как общаются между собой модули, базы данных и обработчики объектов. Ани закрывал глаза и представлял их в виде белых трубок с синим отливом, коробок с окошками и глянцевых пластиковых кирпичиков, плавающих по воздуху и слипающихся в многомерные конструкции. С этими штуками тоже бывало непросто, но Ани умел решать технические проблемы: если модули не хотят общаться, то загвоздка либо в несовместимости протоколов, либо в правах доступа.

— Серёж, — спросил Ани, — как думаешь, если девушка не хочет с тобой знакомиться — проблема, так сказать, в протоколе или в правах доступа?

— Проблема в одежде. Ты придёшь, а девушки будут смотреть сквозь тебя, будто на тебе плащ-невидимка.

— Шутишь?

— Какие шутки. В таких заведениях пиджак стоимостью меньше трёхсот российских долларов делает тебя невидимым.

— Трёхсот?..

— Ага, — добродушно сказал Серёга, — так что иди в 43-ю.

— Как они понимают, что меньше трёхсот?

— Понимают. Ну и проверяют очками.

Ани задумался, как спросить про робота, который направил Катю в престижную библиотеку, но ничего в голову ему не пришло. Он замолчал. Коллега истолковал молчание по-своему:

— Да не переживай: они ничем не лучше нас. И богатые девушки не красивее обычных. В постели, когда разденешь, все одинаковые. Дорогие шмотки снимать, дешёвые — без разницы.

— Спасибо, — сказал Ани, — у меня другой звонок.

И оборвал соединение. Он огляделся, открыл шкаф и осмотрел критически свой пиджак. Пощупал его. Пиджак стоил сильно меньше трех сотен, но вполне поглощал и отражал свет. Хотя, наверное, и выглядел дешёвым — этого Ани не знал. Триста долларов были суммой, на которую они с Катей без проблем могли прожить месяц: обычная еда, квартплата и одежда, включая Катины бесконечные береты, кепки и шляпки, которые она последние полгода меняла, как заведённая.

Его больше беспокоили не деньги, а порядок. В их квартирке он следил, чтобы ножницы лежали в нужном ящичке, а обувь не расползалась по коридору. Чтобы одежда висела в шкафу, а не вырастала кучей на Катиной кровати. Чтобы на тумбочке не было пыли, а в тумбочке…

В синей тумбочке в большой комнате, на верхней полке лежали клубки ниток и спицы. Их оставила мама. Они лежали там с тех самых пор, и Ани заботился, чтобы ничего не поменялось: одежда на месте, ножницы на месте, нитки на месте, Катя учится, Ани работает.

Всё так, как будто родители живы.

Папа вычитал в какой-то книге про систему диаграмм с наклейками. Катя себя ужасно вела, и папа сделал график хорошего поведения. Утро: Катя встала и поела, получила наклейку — круглый смайлик ярко-жёлтого цвета. День: Катя прибралась, получила наклейку. Вечер: Катя устроила скандал, не выучила уроки и получила наклейку с грустной рожицей.

Наклейки менялись на жетоны. Жетоны менялись на награды: билеты в кино, куклы и какие-то лазерные танцы, которыми Ани не интересовался, потому что это девчоночьи развлечения.

Потом родители сели в такси, был дождь — и внезапно Ани остался тем, кто клеит наклейки, платит за жильё и делает ещё двадцать пять дел.

Наклейки были нужны редко: Катя в основном держала себя в руках. Он никогда не спрашивал её, но думал, что она чувствует то же, что и он: если Катя пойдёт вразнос, то дом превратится чёрт знает во что. Внутри Кати жил хаос, сжатый в пружину. Она могла присесть за рабочий стол Ани и, бездумно трогая вещи, за минуту переставить на столе каждую мелочь. Она могла забежать домой сменить носочки и заодно перевернуть всю комнату вверх дном.

— Катя! — говорил Ани.

— Что ещё? — кричала Катя.

Ани закатывал глаза и считал до десяти. Иногда он принимался лепить наклейки, и хотя Катя знала, что билет на лазер она может вытребовать и без жетонов, она всё же принимала игру. Наверное, потому, что наклейки, как и клубки ниток в тумбочке, нельзя было обсуждать. Наклейки работали, Ани расслаблялся, Катя училась и умудрялась поддерживать порядок в комнате. Иногда Ани замечал, что она медленно раздвигает границы допустимого. По правилам, груда одежды не должна была закрывать глаза Шейлы Джонсон, чей постер висел над кроватью. Один раз Ани показалось, что Катя перевесила портрет повыше, чтобы Ани реже зудел. Он сделал вид, что ничего не заметил. Ани как раз устраивался на работу, и у него не оставалось сил.

В прошлом году, когда Ани ещё не работал, как-то раз, придя домой, он обнаружил на дверце холодильника знакомый разлинованный листочек: его повесила Катя.

— Что это вдруг? — спросил Ани. — Стоп, а почему крошки на столе опять?

Катя вздохнула и прилепила на диаграмму грустную рожицу. Ани понял, что Катя решила сама следить за своим поведением, и удивился. Тем вечером Ани приготовил ужин и ничего не сказал насчёт бардака в её комнате. Катя прилепила смайлик. Утром он убежал на тренировку, а по пути домой купил вкусную лапшу. Катя улыбнулась и прилепила ещё один смайлик. Он спросил её про уроки, Катя соврала. Ани проверил табель по интернету и семь минут отчитывал сестру. Катя молча кивала, пообещала исправить химию, а потом взяла маркер и нарисовала грустный смайл поверх весёлого.

Тут Ани понял, что Катя отмечает его поведение, а не своё.

Не спрашивай, кому лепят наклейки, — их лепят тебе.

Он встал, сорвал листок с холодильника, скомкал его, бросил в корзину и посмотрел на сестру. Катя испуганно посмотрела в ответ и ничего не сказала. Это молчание — вместо каскада слов, дразнилок и уговоров — испугало и его тоже. Он вышел из кухни, не глядя на Катю. Вечером она пришла к нему заплаканная.

Катя сказала, что в тот момент, когда Ани сорвал листок с холодильника, его брови, морщины вокруг глаз и линия рта сложились в некий страшный иероглиф. Она не сказала, что означал иероглиф, а Ани не стал уточнять.

Всё было понятно и без японского языка.

Они были в Москве, они были вдвоём. У них была тесная квартирка в Остафьеве и заведённый порядок, который держался чудом, как дым от затушенной свечки, который не тает, если стараться не тревожить воздух.

Но Катя росла, двигалась всё шумнее, задевала локтями дверные косяки, всякий раз удивляясь — как будто это дверь очутилась на её пути, а не она сама выросла. Катя пошла работать, стала покупать яркие береты и сапожки, которые умели менять цвет на любой, кроме нейтрального. И всё было нормально.

До вчерашнего дня и этого проклятого робота.

Ани нашёл в сети сайт школы-интерната в Клину. Когда-то Катя загорелась идеей отправиться учиться туда, потому что там была подружка, углублённое изучение английского и вообще (что значит «и вообще», Ани не смог выяснить). Тогда эта тема быстро исчезла, уступив место бадминтону, но теперь это было то что нужно: отправить Катю в интернат на два последних школьных года. Пусть повзламывает школьных психологов или поваров. Ничего серьёзнее лишней пары оладьев к завтраку она там не украдёт. А потом, глядишь, и образумится. А работа… ну, Ани пока поработает за двоих.

На жизнь им пока хватает. Хорошо бы было уже начинать откладывать — по крайней мере, все курсы финансовой грамотности рекомендовали отщипывать хотя бы по десять процентов с каждой зарплаты и покупать акции. Ани уже начал так делать и даже стал прививать хорошую привычку сестре, но хватило ненадолго: через три месяца она продала свои акции, чтобы купить кроссовки новенькой в её классе. Девочка не ходила на баскетбол, потому что стеснялась обуви. Конечно, трудно было ругать Катю за желание помочь, но, чёрт подери, не лучше ли было просто проигнорировать тех, кто пытается шеймить одноклассников за недостаточно модную обувь?

Ани вздохнул, оформил заявку на место в интернате для Кати и внёс предоплату. Заявка ушла на проверку. В течение трёх дней ему ответят. Если за эти три дня Катя наломает дров, то он отправит её в интернат. Полчаса визга — и Катя в надёжных руках на два года. Если нет — он заберёт предоплату.

Фух, кажется, так спокойнее.

Ани ещё раз оглядел квартирку: тускло-оранжевый ковёр, синяя тумбочка, белый стеллаж. Бежевая краска на стенах. Тесно, но жить можно. Отметки карандашом на косяке — их было пятнадцать. Это родители когда-то отмечали Катин рост, и Ани продолжил это делать. Он подошёл к косяку: последняя отметка находилась на уровне его глаз. Сколько она ещё будет расти? Когда перестанет?

Ани открыл дверь Катиной комнаты. Сквозь старые жёлтые занавески пробивался тусклый свет: осенью в Москве начинает темнеть уже в четыре часа. За окном был дождь — точнее, не дождь, а дриззл: мелкая морось, которая даже не падает, а будто висит в воздухе. На него насмешливо посмотрели два робопокемона, которых Катя выиграла на конкурсе. Он отвёл взгляд и осмотрел комнату: обои кое-где начали отставать, стол был исцарапан, ламинат побит. Он тронул стул — стул скрипнул. Ани взял со стола небольшую линейку и стал вертеть её в руках. Всё старое. Всё надо менять. Сколько стоит Катина одежда? Наверняка всё вместе не потянет на триста долларов. Даже бесконечные шляпки и береты — все они куплены с рук.

Катя никогда не жаловалась. Только сегодня она вдруг сказала что-то о деньгах. Насколько это на самом деле её беспокоит? Может, она бросила ту фразу со зла, в пылу? Или прорвалось то, что Катя никогда не решалась говорить своему единственному близкому человеку?

Забыть про это? Запретить говорить на тему денег?

Задумавшись, Ани согнул линейку пополам, и она хрустнула. Костяшки пальцев ударились друг о друга, Ани чертыхнулся.

«М-да, вот и наглядный урок, — подумал он. — Главное — не пережать».

Ани решил, что позвонит подруге Кати, которая живёт в интернате, и уговорит её написать Кате приглашение. Кстати, она давно не звонила и не писала подруге. Можно будет её этим слегка укорить. Вот пусть сама напишет, а в ответ получит приглашение.

Небольшая манипуляция, да. Но для её же пользы.

— Здесь у нас комната продажников, а здесь сидят техники. Здесь склад «железа», а вон там… Нет, туда смотри. Там столовая. И раз ты работаешь в нашем отделе целых три часа и сорок семь минут, я расскажу тебе секрет.

— Какой? — парень резко выпрямился. Веснушки на его лице стали ярче.

— Большой. Вкусный. Горячий, — сказала Катя.

Лёва молчал, изучая девушку.

— Короче. Слушай. Каждый раз, когда кто-нибудь отправляет робота по поручению, он приносит нам кофе. Мы зашили скрытый набор команд в управление. У роботов есть три режима: AU «Как обычно», ASAP «Как можно быстрее» и WP «Как-нибудь при случае». Так вот, режим «Как обычно» включает в себя настройки не спешить, здороваться со всеми, улыбаться, а также пакет команд, про который начальство не знает! Он запускается, когда робот сделал дела и идёт в офис. Робот забегает в кофейню на углу и на бонусные баллы…

— Слушай, я вообще не пью кофе.

— А что пьёшь?

— Э-э-э. Ничего не пью.

Парень помолчал и добавил:

— На работе.

— Ну ладно. Как хочешь. Но видишь, как здорово?

— Что именно?

— Первый день, а у нас уже есть секрет.

— Не нравится мне это.

— Секреты?

— Ну… я бы не хотел воровать кофе.

— Воровать? Какое слово… Это не воровство.

— А что это? Кофе чужой.

— Он бесплатный. Мы покупаем за баллы. Пал Антоныч за ними не следит, для него это мелочь.

— И всё равно, — Лёва скрестил руки. — Брать чужое… даже если не деньги…

— Хорошо. Окей. Ладно. Давай так: мы покупаем кофе, кофе нас бодрит. Мы быстрее делаем работу. Быстрее работаем — компания получает больше денег. Значит, мы отработали кофе!

Лёва начал что-то говорить, но Катя его перебила:

— Хорошо-хорошо, можешь в этом не участвовать, но когда будешь отправлять робота — добавляй в конце команды «как обычно»: тебе всё равно, а другим кофе!

Лёва молча разглядывал Катю. Она почувствовала, что он хочет что-то возразить, но, глядя на неё, не решается.

Интересно, почему? Может, у неё на лице образовался какой-то иероглиф? Катя улыбнулась Лёве и посмотрела на него вопросительно. Лёва смутился. Веснушки на его лице стали плохо различимы: он покраснел.

Катя поняла, что Лёва засмущался, потому что она красивая.

Она на автопилоте дошла до оупенспейса, невидящим взглядом нашла свой стол, плюхнулась в кресло и попыталась сосредоточиться на коде.

Катя не считала себя красавицей. У неё был большой нос, поэтому она всегда ходила чуть опустив голову, чтобы нос смотрелся лучше. За это она получала тычки от Ани, который заставлял её не горбиться. Но в последние дни что-то изменилось. А может, не дни? Может, она наконец выросла и уже несколько месяцев назад её лицо стало взрослым лицом Настоящей Кати, которая превратилась из подростка в девушку, и эта девушка…

Стоп! А не поэтому ли её стали брать на совещания? Катя уже пять раз подряд выезжала на переговоры с клиентами в качестве переводчика с технического на русский и обратно. Собственно переводить ей доводилось мало. Поэтому Катя думала, что её берут на всякий случай, но теперь… что, если её брали только потому, что этим мужикам хотелось видеть хорошенькую мордашку? Может, Катю возили с собой так же, как возят игрушечную собачку на передней панели авто? Собственно, Катя с собачкой делали одно и то же: кивали головой.

— Сроки сдвигаются на сентябрь. Верно, Катя?

Катя улыбается и кивает.

— Сможем подготовить сборку программы за две недели?

Катя улыбается и кивает.

Вот дерьмо.

Катя встала из-за стола, прошла, чуть не срываясь на бег, в уборную и заглянула в зеркало. Сперва она, как обычно, опустила голову, но тут же подняла её и всмотрелась в своё лицо. Обычная Катя: большой нос, неярко-голубые глаза. Когда она смотрит внимательно, её взгляд становится строгим и делает её похожим на Ани, но стоит ей улыбнуться — и она становится похожей на маму, которая, кажется, просто не умела быть серьёзной.

«Пора выбираться отсюда», — подумала она.

Можно всю жизнь проходить по этим светло-серым коридорам, улыбаться мужикам и копаться в написанных прыщавыми лохматыми немногословными айтишниками роботских прошивках. Не то чтобы ей не нравились роботы. Они, конечно, не были вонючими, это она со зла их обругала. Но где-то была другая жизнь. Жизнь, полная других жизней.

Где-то были камеры, режиссёры и свет, бьющий из софитов.

Где-то были истории, погони, смех и неожиданные повороты.

Где-то было кино. Плоское — классическое, трёхмерное и виртуальное. Фильмы, сериалы и битадаптивы.

Где-то были актёры и актрисы. Ну откуда-то же их берут. И Катя ничем не хуже. Она умеет играть: у неё 88 баллов из 100 по индексу АctingAmy.

И она, оказывается, красива.

Катя улыбнулась себе в зеркале, задрала нос и пошла обратно на рабочее место, гордо расправив плечи.

Сегодня вечером она придёт в библиотеку и покажет им всем.

Пиликнуло сообщение. Старший брат писал: «Извини, сломал твою линейку. Сегодня куплю новую».

— Почему ты молчала, почему не писала, не дала знать? — спросила Катя.

— О чём?

— Как о чём? — подняла брови Катя. — Что тебе приходится прозябать в таких условиях.

— Сильно сказано. Здесь совсем недурно. Нью-Орлеан — город совершенно особенный.

— При чём тут Нью-Орлеан! Всё равно что сказать… прости, малыш, — Катя запнулась и добавила:

— Вопрос исчерпан.

Подумала и повторила:

— Вопрос исчерпан, — в этот раз Катя постаралась вложить в голос мягкую категоричность. Так, чтобы во фразе явственно прозвучала жирная точка, но в то же время чувствовалось и сожаление о неосторожно сказанном, и любовь к сестре, и снисходительность к ней.

— Спасибо, — ответил голос.

— У меня теперь на всём белом свете — одна только ты, а ты мне и не рада, — сказала Катя, делая вид, что смотрит не в глаза собеседнице, а в стакан, дрожащий в её руке.

— Ты мне и не рада, — повторила она и сказала громко:

— Конец!

— Конец, — ответила собеседница. Катя посмотрела на экран: там отображалась она сама, но в старинной одежде, бледная и сильно старше. Изображение зависло на пару секунд, и программа перестала перерисовывать Катю: сперва с её лица исчезли морщины, потом на экране возникла Катя как есть — девочка с волосами, собранными в два хвостика, в ярко-лиловых лосинах и мятой майке. В глазах девочки по-прежнему отражалось страдание разорившейся южанки.

— Блади хелл, — сказала себе под нос Катя.

— Вы получили 88 баллов за сеанс актёрской игры. Отличный результат!

Катя вздохнула. Набрать семьдесят баллов было просто. Набрать восемьдесят стоило ей многих часов ужимок перед камерами. В последние две недели она не опускалась ниже 88, но и выше подняться не могла. Словно программист «зашил» эту цифру в настроечный файл программы, которая оценивала Катины старания, и оставил комментарий строчкой выше:

// стеклянный потолок для Кати

// $glassCeilingForDumbChicks: Int = 88;

Возможно, Катя просто бездарность? Или недостаточно хороша собой? Катя фыркнула себе под нос, будто сомнения были микробом и она поторопилась его выдохнуть.

Ну уж нет. Она им всем ещё покажет.

В конце концов, кому нужны талантливые актрисы? Им нужна Бланш? Они могут оцифровать Вивьен Ли и осовременить её нейросетями. Им нужна красивая девушка, от которой мужики не смогут взгляд отлепить? Опять-таки есть виртуальные красавицы. Но им нужны живые. Зачем?

Катя не знала, но догадывалась: живые девушки лучше продаются. Никто не пойдёт смотреть на дистиллированную красоту глазастой куклы, имени которой нет в титрах. Потому что имя в титрах — гиперссылка на реальную девушку. Намёк на то, что ты её можешь встретить на улице, а может — в офисном коридоре. И это работает.

Катя подумала о Лёве. Он смотрел на неё, и что-то в его глазах лучше всяких биометрических датчиков говорило о том, что Лёвины гормоны превратили молодого человека в растрясённую бутылку газировки.

Катя знала, одноклассницы ставят на очки программы, которыми можно оценить заинтересованность взгляда. Она такие не покупала. Во-первых, у Кати не было лишних денег. Во-вторых, она всё сама прекрасно видела. У Лёвы был взгляд свежевлюбившегося молодого человека.

Таким взглядом на экран не смотрят.

Ни на классический плоский, ни на виртуальный.

Слышите, вы?

Катя сердито посмотрела на глазки камер, расставленных по тесной комнатке: одна на шкафу, у которого плохо закрывается дверца, другая на полке с мягкими игрушками, третья на потёртом комоде. Может, эти дешёвые линзы не могут уловить нюансов её игры? Может, им и не надо? Её лицо, её фигурка записываются в файлы в виде трёхмерного слепка; файл улетает на сервер — пыльную коробку со светодиодами, стоящую в безымянном дата-центре, где-то то ли в Белоруссии, то ли в Арканзасе. Раз в неделю на файл натравливаются алгоритмы, которые пережёвывают Катю, сверяют её с неким идеалом и выносят вердикт: «Нет».

Точнее — «на 88 % да». Что одно и то же.

Грёбаные две восьмёрки. Четыре кружка. Две пары наручников: одна на руки, другая на ноги. Две ленты Мёбиуса: одна символизирует бесконечные страдания бедноты с московских окраин, другая — бесконечный цикл офисных будней. Или две пары очков. Одна…

Так, стоп, Катя увлеклась.

— Продолжаем! — сказал она.

Катя на экране перекрасилась во взрослую, заметно побитую жизнью блондинку с завитыми волосами, одетую в чудно́е древнее платье с короткими полупрозрачными рукавами. Катя посмотрела на виртуальную блондинку, та посмотрела в ответ голодными глазами московской бедноты, встряхнулась и старательно придала себе вид разорившейся американской аристократки.

Разница небольшая — но существенная. Взгляд человека, у которого дофига всего было, но это отняли, сильно отличается от взгляда человека, у которого нифига ничего нет, кроме двух хвостиков, пары поношенных лосин, амбиций и назойливого старшего брата.

Катя ещё сильнее сдвинула брови и сама удивилась, насколько чётко в её взгляде прочиталась тоска по дважды перезаложенному, а потом проданному с аукциона имению под символическим названием «Мечта».

— Ещё стаканчик? — спросила программа.

— Один — норма, — отрезала Катя. — Больше не пью. Ты ещё не сказала… как ты меня находишь?

— Ты прелестна, — сказала программа.

— Благослови тебя бог за эту ложь, — отмахнулась Катя. — Да таких руин ещё и не являлось на свет божий. Пауза!

«Ты прелестна», — так ей сказал вчера робот. Или не так? «Вы прелестны»? «Вы хороши собой»? Что-то вроде. Старомодно, но элегантно. Этот робот. И этот Лёва ещё… ничего не сказал, но явно подумал.

А ведь этот Лёва вполне себе. Может, если пригласит на свидание, согласиться?

Катя встряхнулась. Осталось всего двадцать пять минут до того, как придёт Ани и они отправятся в библиотеку. Надо переодеться.

Дебильная пьеса. Кто вообще решил, что это классика? Такое ощущение, что какой-то гад намекает, что твоя жизнь, госпожа юное дарование, — это трамвай под названием «Желание», который ходит по замкнутому маршруту и никогда не приезжает куда надо. Кстати, неужели в Америке действительно дают названия трамваям?

— Вы получили… — сказал было голос, но Катя прервала его жестом, чтобы не слышать опять тошнотную, симметричную с двух сторон цифру.

«Засунь себе эти две восьмёрки… в ноздри. Одну в левую, другую в правую».

Катя представила себе жирного продюсера с заплывшим взглядом и щеками, свисающими с лица как два комка сырого синтетического мяса, которое кое-кто швырнул в стену, отказываясь готовить ужин (неловко вспоминать, но ей было всего двенадцать лет). Такого мужика было бы легко ненавидеть. Трудно ненавидеть алгоритмы, которые стоят невозмутимым фильтром на входе в киностудию, отсеивая тысячи и пропуская единицы. Трудно ненавидеть тех, кто создал эти фильтры: живых актрис требуется мало, а желающих светиться на красной дорожке всегда было много. Вот и приходится доказывать, что ты особенная, распинаясь перед камерами.

Особенная.

Хм, наверное, в этом ответ. Надо показать, что ты не просто машинка для кривляния. Надо показать, что ты живая и уникальная. Неправильная, но лучше всех.

И, в конце концов, Катя знает, как лучше. Что за шитню они, прости господи, иногда снимают? Она придёт и покажет всем, как надо. Без неё всё сделают не так.

Катя сделала жест указательным пальцем в пол, и экраны погасли. Она зашла в свою комнату и открыла шкаф. Быстро выбрала наряд, потому что выбирать было особо не из чего, бросила на кровать и стала переодеваться.

На кровати сидел игрушечный мишка с бежевым бантом на шее.

«Вот!» — подумала Катя.

Мишутка был бракованным. Правый глаз пришили неаккуратно: он косил вниз и в сторону, отчего у зверушки был странный, немного растерянный взгляд. Катя когда-то заприметила его на витрине в салоне связи, куда они зашли с мамой. Кто-то расставил игрушки на полках с электроникой, чтобы оживить продажи. Катя сказала маме, что этого мишку нужно непременно купить.

— Но он же какой-то… — сказала мама. — Да ещё и так дорого стоит.

— Но ведь его же больше никто не купит. Значит, его выбросят на помойку. Мы должны его спасти.

Мама удивлённо подняла брови, но не стала возражать. И Мишутка поселился у них.

«Будь как Мишутка, Катя! — подумала Катя. — Помни, ты уникальная, а не идеальная. И попадись кому-нибудь на глаза уже!».

«Этим я и займусь», — сказала она себе.

Они собрались ехать в библиотеку, что лежала вне двух восьмёрок маршрута от дома к офису, от офиса домой, из дома в школу и из школы домой.

Катя посмотрела в зеркало, подняла руки, чтобы распустить хвостики и сделать менее легкомысленную причёску, но замерла.

Уникальная, а не идеальная.

Хлопнула входная дверь: пришёл неуникальный и неидеальный брат.

— Катькин, дома? — спросил он. — Ну что, правда хочешь ехать?

На встречу никто не пришёл. Кто бы ни хотел произвести впечатление на девочку, назначив разговор в модном месте, он пренебрёг обещанием. Катя зря прихорашивалась, Ани зря нервничал. Оба зря ехали в центр с окраины. Катя кусала губы и материлась — неслышно, под нос. Каким-то образом Ани сумел отстоять это правило: никакой нецензурной брани. Катя то ли слушалась, то ли считала ругань не подходящей к образу молодой актрисы.

Они бродили по библиотеке. Катя украдкой изучала посетителей и посыльных роботов. На фоне корешков настоящих книг все смотрелись солидно и деловито, словно актёры в историческом фильме. Что-то притягательное было в идее слов, напечатанных на тонких листах, сшитых и превращённых в кирпичик повести. Будто история решила материализоваться, занять часть пространства и вытеснить из помещения немного воздуха, отстаивая своё жизненное пространство.

Ани заметил, что в библиотеке трётся мужчина непонятного возраста с длинными волосами цвета чесночной шелухи и осторожно вопрошающим взглядом подпольного дилера рецептурных лекарств. Он посмотрел на Ани, но тот быстро отвёл глаза и стал пристально изучать бумажные книги, вполголоса размышляя о том, что печатать буквы на срубленных и перемолотых в кашицу деревьях — варварство.

— Таким же образом можно было сохранить традицию писать на телячьей коже, правда?

— Кожа дорогая.

— Деревья тоже. Сколько деревьев у нас в городе? Пятнадцать?

— Шестнадцать. Ты тоже дерево. У тебя нет мыслей и чувств.

— Зато у меня есть талантливая сестра.

— Да.

— Которая умеет программировать. Она будет работать и делать карьеру, правда? Потому что у неё очень, очень хорошо получается программировать.

— У меня всё хорошо получается. Идём!

Они вышли на улицу. Ани почувствовал облегчение. Асфальт и гарь, поток прохожих. Простая цель — влиться в поток, спуститься в метро, следовать указателям. Проще, чем управлять живым человеком. Ани любил улицы. Может, если бы на улицах всё ещё росли деревья, он любил бы их ещё больше.

— Мы сюда ещё вернёмся, — сказала Катя. — Кажется, я что-то заметила.

— Что?

Она сама не понимала, что именно. И решила об этом не думать, а просто легла спать.

Ани не стал ложиться: он сел на кухне с планшетом, закрыл дверь, налил чаю и добавил таблетку подсластителя. Таблетка упала на дно, и Ани стал нетерпеливо тыкать в неё чайной ложечкой. Когда таблетка растворилась, он кинул ещё одну и тоже задумчиво потыкал. Встал из-за стола, приготовил ещё чашку и насыпал туда две ложки сахара. Поставил стаканы рядом и долго переводил взгляд с одного на другой, как будто один из них был подозреваемым в преступлении, а другой — случайным прохожим.

Сахарозаменитель — это синтетическая молекула. Структура из атомов, которая не встречается в природе. Химера — лев с крыльями орла и ногами зебры. Сладкая, но не дающая энергии. Химический обман, галлюцинация в баночке.

Ани ощутил ни на что не похожее чувство, когда тебе вдруг пригодилось что-то из школьной программы. Или ещё нет, но вот-вот.

Ани взял в руки планшет, порылся в контактах и написал:

«Привет! Извини, что поздно. У меня вопрос по твоей специальности».

«О, привет, — ответили ему, — звони, конечно!»

Ани лёг спать только через час. Он лежал, пытаясь отключиться, считал вдохи и выдохи, но в голову упрямо лез разговор. Ани представлял, как выметает слова из головы, будто крошки из постели, но чёрта с два: крохотные и острые, они снова впивались в мозг.

Через сорок минут он вздохнул, встал и подошёл к окну. Многоэтажки, провода, столбы, покрытые желтеющим плющом. Обязательно горит какое-нибудь окно: ни одна многоэтажка не может уснуть полностью — кто-то мается на кухне. Как вообще можно крепко спать в большом городе, когда за окном что-то отравляет темноту сизым, как бессонница, светом? Никак.

Без таблеток — никак.

Ани сердито помотал головой и запретил себе думать о транквилизаторах. Лёг в постель, мысленно вымел крошки разговора из головы, закрыл глаза и стал считать вдохи.

Через триста двадцать вдохов (а может, и триста сорок — он постоянно сбивался) Ани встал, открыл комод, достал баночку-диспенсер, положил таблетку под язык, ощутил пузырьки и кислинку. Он почувствовал, как его мозг погружается — словно в тёплую воду — в покой и стыд одновременно. Покой — потому что начал действовать транквилизатор. Стыд — потому что Ани запрещал себе принимать транквилизаторы, но принимал.

Уже двадцать седьмой вечер подряд.

Во сне Кате пришёл ответ: в библиотеке она узнала человека. Точнее, взгляд. То ли испуганный, то ли обиженный, как у кота, выскочившего из-под машины. Катя знала этого паренька. Он учился в параллельном классе и был не из тех, кто читает книги. Он тоже кого-то ждал в библиотеке. Это точно.

Не вставая с постели, Катя ткнулась в планшет.

— Оль? Помнишь такого? Ну такого, который смотрит вечно как этот. А, поняла, да? Как его? А почему так? А как на самом деле? Ладно, пока!

Мальчика звали Плёнкой. Конечно, у него было нормальное имя, но по реальному имени можно раздобыть только официальные сведения, полезные не более, чем номер вагона метро, в котором ты летишь. А с прозвищем можно собрать все школьные слухи.

— Прекрасно, — сказал Ани. Он не выспался и был совершенно не в духе, но старался зудеть не больше обычного. — Отличная компания, кто спорит? Будущая известная актриса и молодой уголовник. Ищут робота-наркоторговца. Ищут-ищут, да никак не найдут.

— Найдут! Найдут! А с сарказмом говорят одни только старики.

— Это тебе тоже робот сказал?

— Да, робот. Школьный психолог. Он сказал, что сарказм — это насмешка. А насмешка — это обесценивание. А обесценивание — это защита. От чего ты защищаешься?

— Ох! Разве я защищаюсь? Я защищаю — тебя.

— От кого? От пропавшего робота?

— Разве не понятно? От какой-то мутной истории, в которую ты вляпаешься. С разбегу, как в лужу, — ты в детстве любила.

— Угу. Ну ты-то всегда ведь будешь рядом со мной, да? Поднимешь и утешишь сестрёнку?

— Кто теперь говорит с сарказмом? И нет. Твой сумасшедший робот теперь в каком-то другом Макдаке болтает с какой-то другой дурочкой. А ты можешь идти в библиотеку. После работы, ладно? Если что — звони. Но если хочешь совет…

— Не хочу.

— Сходи на кастинг. Любой кастинг, тебе ведь не обязательно этот? Попробуйся на роль и успокойся.

— Спасибо, что разрешил.

— Опять сарказм, заметила? Два-один. Зачем тебе именно этот робот? Он потерялся. Новые задачи ему давно никто не ставит. Значит, он уже года два приглашает девушек на кастинг в один и тот же фильм. Что это значит? Значит, фильм уже и сняли давно, не так ли? Так зачем тебе именно он?

Катя обматерила брата шёпотом под нос.

— Не знаю. Но разберусь.

— Да пребудет с тобой сила.

Ани поцеловал сестру в лоб. Катя поморщилась.

— Держи мою куртку, — сказала она без особого дружелюбия.

Ани спокойно ушёл на работу. Он знал, что у этой истории не будет продолжения, и радовался, что Катя не нашла его спокойствие подозрительным. Он хотел, чтобы она распутала загадку сама — и, может, обожглась. Но не больно.

— Опять ты, — сказала Катя.

Лёва улыбнулся своей обычной улыбкой. В ней не было ни самодовольства, ни лишней скромности. Улыбка как бы сообщала, что да, это опять он, и он на своём месте. Словно он был кошкой, иногда заходящей в офис как к себе домой.

— Бывал когда-нибудь в офисе класса А? — спросила Катя.

— Нет, а что?

— Сейчас побываешь.

Они встретились на выходе из метро. Катю отправили забирать партию чипов у фирмы подрядчика, наказав убедиться собственными глазами, что с ними всё как надо. Катя знала, что проще выслать чипы дроном, а проверку устроить на месте, но подозревала, что начальство отправило человека для внушительности: мол, попробуйте подсунуть нам что-нибудь не то.

Ей также пообещали дать интерна в помощники. Помощник был не нужен: коробка с чипами лёгкая, а приёмочные испытания Катя могла провести сама. Она подозревала, что интерну просто нечего было поручить.

— А что такого в офисах класса А? — спросил Лёва.

— О… там стоят диванчики класса А. В кадках цветут фикусы класса А. В коридорах установлены автоматы, продающие воду класса А. Я думаю, там даже воздух класса А.

— Разве воздух бывает разным?

— Конечно. У них кондиционеры и очистители воздуха класса А. Очищают воздух класса А от воздуха класса B. И главное — там работают люди класса А.

— Какие-то особенные?

— Конечно. Ещё Стив Джобс говорил, что разработчики класса А должны работать только с себе равными.

— Стив Джобс… это который автомобиль изобрёл?

Катя покосилась на Лёву.

— Нет. То был Эдисон. Стив Джобс изобрёл компьютеры.

Они подошли к зданию из стекла и бетона. По раздвижным дверям шмыгнул робот-уборщик, оставив после себя чистую полосу — словно стёр дриззловую погоду со стекла. В полусером отражении были видны они: два человека класса B, а то и куда более низкого.

— Только с равными? — уточнил Лёва. — Что это? Им жалко, что ли?

Они прошли в здание и отправились лифтом на пятый этаж. Лёва разглядывал интерьер без особого интереса. Катя же с жадностью подмечала цвет и фактуру гранитной отделки, узор на ковролине и растения в кадках.

— Э-э-э. Нет, им, наверное, не жалко. Но один слабый игрок тянет всю команду вниз. Им нужно соревноваться, обмениваться идеями, а слабый программист…

— Слабо программирует? Не хватает сил на клавиши нажимать?

— Лёва, прости, ты из-под какого куста выполз? Ты кто по образованию?

— Ну я начинал как медик…

— А закончил?

— Закончил вот здесь. Интерном.

— Понятно.

Двери лифта закрылись. Катя повернулась к зеркалу и стала поправлять одежду и причёску. Лёва разглядывал Катю. Чёрт его знает, почему Катю это не смущало: у неё было ощущение, что Лёва совершенно безопасный.

— Запомни. Разница между хорошим программистом и средним — огромная. Лучший таксист отвезёт тебя на 10 % быстрее среднего таксиста. Лучший повар приготовит на 30 % вкуснее. Лучший программист сможет сделать код, который будет на 1000 % лучше. Поэтому за лучшими программистами идёт охота. И мы сейчас попадём в место…

— Стой!

Лёва схватил Катю и прижал палец к её губам.

— Молчи! Я всё понял. Сейчас откроются двери, и мы увидим коридор. На его стенах будут висеть ружья, сабли, трофеи… и головы! Головы программистов! Мимо нас поволокут связанного, израненного подранка-программиста, он повернёт голову и посмотрит на нас затравленным, умоляющим взглядом. Тогда мы схватим ножи! У тебя есть нож?

Катя, смотревшая на Лёву круглыми глазами, могла только помотать головой.

— Чёрт! — сказал Лёва. — Ладно. Мы сорвём со стены саблю и меч. Я буду размахивать мечом, отпугивать охотников. А ты саблей быстренько разрежешь верёвки, стягивающие программиста. После этого мы и голый, прихрамывающий программист побежим к пожарному выходу. А, чёрт, я забыл про охрану!

Двери лифта отворились. Ребята выглянули наружу и увидели толстого, бледного охранника, сидящего за стойкой под огромной надписью GE-ROBOTICS. Охранник оторвал взгляд от экрана и посмотрел в лифт. В лифте была испуганная девочка школьного возраста и парнишка чуть постарше, прижимавший палец к её губам. Девушка убрала руку молодого человека от своего рта и сказала звонко:

— Здравствуйте!

— Пропуск, — сказал охранник.

— Пожалуйста, — сказала Катя и торопливо отправила файл со своего планшета на консоль охранника.

— АндантеСофт? — вяло спросил охранник.

— Так точно.

— Обычно робота пригоняют.

Катя пожала плечами.

— Сами роботов делают, а пригнали человека.

— Двух человеков, — сказала Катя.

Охранник стал, медленно водя толстым пальцем, нажимать виртуальные кнопки на невидимой для ребят консоли, не поднимая взгляд ни на Катю, ни на Лёву.

— Странные. Роботов делают, а пригнали человека.

— GE-Robotics тоже делают роботов. А на входе в офис посадили человека.

Лёва покосился на Катю. Охранник даже бровью не повёл.

— Люди дешевле роботов, — флегматично заметил он.

— Некоторые люди, — сказала Катя. Лёва захотел ущипнуть её за руку, но не решился.

— На пенсии, молодые люди, тоже будете дешевле, — равнодушно сказал охранник. — Проходите, девушка.

Он что-то нажал — и двери, ведущие в офис, открылись.

— А…

— А молодой человек подождёт здесь, на диванчике.

— Почему?

— Это офис класса А, — лениво констатировал охранник.

— И что?

Охранник помолчал, вздохнул и посмотрел на ребят. Его глаза были как две перчинки в котлете из сырого синтетического фарша. В такой, которая на сковородке меняет цвет на румяный, но до жарки светло-серая, так что ранним будним утром непонятно: котлету ты достал из холодильника или кусок московского неба.

— Не положено пускать в такой одежде, — сказал охранник.

— В какой? — спросил Лёва. Он осмотрел себя, чтобы убедиться, что не испачкался и ничего не порвал.

Охранник молча вынул планшет и показал им экран. На экране был снимок Лёвы, список предметов его одежды и подпись: «Примерно 1200 долларов».

— Маловато, — сказал охранник.

— Ну ничего себе! — сказала Катя. — Теперь так?

— С марта. Знать надо, куда идёте, — сказал охранник.

— У нас есть пропуск!

— Не положено.

— Но мы должны провести приёмку вдвоём!

— Не положено.

— Мы сейчас позвоним начальству!

— Звоните, — сказал охранник равнодушно, и даже не пожал плечами, а просто обмяк в привычную позу и прилепил глаза к монитору, на котором, видимо, шёл сериал.

Катя выругалась под нос.

— Стой здесь. Я тебя проведу.

И убежала в офис. Лёва остался стоять, как стоял, смотря на охранника. Охранник лениво посмотрел на Лёву, а потом перевёл взгляд на диванчик, на котором Лёве было положено сидеть. Лёва остался стоять, глядя на охранника. Охранник уткнулся обратно в сериал.

— Раз, два… — подумал Лёва, продолжая разглядывать охранника. — Раз, два, раз-два-три-четыре.

В его голове заиграла песня. Простой поп-рок со стандартными аккордами, в темпе ровно 120 ударов в минуту. Когда в голове такая песня, очень удобно отсчитывать время. Он начал напевать про себя, шевеля губами.

— В офисе класса А-а-а-а… Есть небольшая нора-а-а…

Через 22 такта, то есть через 42 секунды, вернулась Катя. В её руках был чей-то пиджак.

— Надевай, — сказала она.

Лёва послушно оделся и подвернул рукава, чтобы не свисали.

— Теперь можно? — спросила Катя с вызовом.

Охранник скосил взгляд на планшет и молча ткнул кнопку. Двери открылись.

Лёва и Катя вошли в офис класса А.

Вечером того дня Лёва пришёл домой и не разуваясь прошёл в свою комнату, где у завешенной ковром стены стояла антикварная пишущая машинка. Он сел за неё и стал печатать в размере пять четвёртых:

— Клац-клац-клац-клац-тых.

— Клац-клац-клац-клац-тых.

— К — А - Т — Я - пробел — К - А — Т - Я — пробел.

В это время Ани отключился от вечернего созвона, который, как всегда, выехал за конец рабочего дня. Расписание Ани было похоже на коробку с детскими игрушками: всё время что-то торчит и норовит вывалиться. Он выдохнул, пошёл на кухню, чтобы приготовить лапшу и съесть без аппетита — просто потому что надо питаться регулярно.

— Здоровое питание и никаких таблеток, — сказал он себе.

— Здоровое питание и никаких таблеток, — повторил он. Фраза не тянула на приятную мантру, но он всё равно повторял её. Кати не было дома — она снова пошла в библиотеку, — и Ани решил посмотреть какой-нибудь битадаптив для взрослых, но через десять минут выключил: ему мешала тревога. Он попытался понять, что именно не даёт ему сидеть спокойно. За Катю он не переживал: ей ничего не угрожало. По крайней мере, не должно было угрожать. С работой всё было хорошо. Налоги были уплачены вовремя. Ани перебрал в уме всё, что могло его беспокоить, и понял, что тревожится без причины. Тревога бродила по его мозгу сама по себе, как гроза по ночному небу, вспыхивая то тут, то там. И этому было одно объяснение: организму нужна доза транквилизаторов.

Ани ударил ручку кресла.

Поняв, что тревогу унять не удастся, он решил направить её на что-нибудь полезное. Раскатал планшет, завёл два документа из двух вкладок — и стал рисовать плюсы и минусы релокации в Евроштаты в сравнении с продвижением по карьерной лестнице в России. Документ был уже почти готов, когда пришло сообщение от Кати.

— Эй, Плёнка! Ты Плёнка? Привет.

— Я не отзываюсь на это слово.

— Уже отозвался.

— Ну да… Блин. Тебе чего?

— Ты ждёшь робота. Расскажи про него.

Плёнка всегда отводил взгляд, и глаза у него постоянно бегали, будто к нему подбирался кто-то невидимый с хлыстом. Поэтому было трудно понять, напуган он сейчас или ведёт себя как обычно.

— Не расскажу. Что? Какого робота?

— Робота, который тебя сюда пригласил.

— Что? Иди ты! А тебе-то что? Тебе зачем? Отстань.

— Да расслабься. Я ищу потерявшихся роботов. За вознаграждение. Подскажешь — с меня доля. Сто пятьдесят.

Плёнка поёрзал плечами и стрельнул взглядом по сторонам.

— Сто семьдесят, — сказала Катя.

— Не, он не потерялся, — сказал Плёнка.

— Ну мы это сможем проверить с помощью патрульного. Простой запрос с планшета — пробьём номер по городской базе. И все дела. Идёт?

— Не надо патрульных, — тихо сказал Плёнка. — Ты не понимаешь.

— Понимаю больше тебя. Я работаю на AndanteSoft — слышал, небось?

— Не. Не слышал. Вообще ничего не знаю. Никакого робота не видел. Иди отсюда.

Плёнка слегка замахнулся на Катю, сперва повернувшись спиной к камере видеонаблюдения.

— Не уйду. И попробуй только тронь. Я закричу.

Катя говорила едва слышно, но в библиотеке уже начали оглядываться на подростков. Катя встала лицом к полке и сняла книгу. Камера слежения среагировала на это и повернулась прямо на Катю. Книги были дорогими. И хотя библиотеки были бесплатными, штраф за испорченную бумагу был гигантским. Сюда ходили либо успешные люди в возрасте, либо золотая молодёжь. Впрочем, золотая молодёжь крутилась в соседнем зале: пила кофе и флиртовала. Так или иначе, ни Катя, ни тем более Плёнка не походили на золотую молодёжь. Катина одежда выдавала в ней девушку из спального района: она никак не могла жить в центре, она могла только приехать на метро. Плёнка, живший в одном районе с Катей, и не пытался как-то скрыть своё происхождение, а потому смотрелся в интерьере библиотеки как видавший виды пластиковый пакет, что ветром занесло на веранду дорогого ресторана.

«Хоть бы постригся, — подумала Катя. — Или снял свою электронику обшарпанную. У него на лбу же написано, что он одной ногой в подворотне, а другой в тюрьме».

Катя медленно перевела дух и решила пойти ва-банк.

— Это связно с той историей, — сказал она тихо, — с твоей младшей сестрой. Правильно?

Плёнка замер, сжал кулаки и подошёл к Кате вплотную.

— Послушай, — выдохнул он. — Иди на хер очень быстро! Ясно тебе? Ничего я не видел. Никакого робота.

— Зато я видел, — сказал кто-то отчётливо.

Катя и Плёнка вздрогнули и обернулись.

От автора: Спасибо, что читаете книгу! Следующая глава выйдет в ближайшие дни. Не забудьте поставить лайк и подписаться, чтобы не пропустить новые главы. Жду ваших отзывов!

Вчера вечером Анна написала пост в соцсети, а сегодня утром увидела комментарий от Лёвы. Как всегда, в стихах. Она знала, что тот читал каждый её пост, но комментировал, только когда ответ складывался в стихи.

Пост был таким:

— Куда мы идём? — спросила Катя.

— Здесь, девочка, неподалёку есть заброшенный офис с большим уютным залом.

Катя сбавила шаг и посмотрела на Плёнку. Плёнка тоже явно был не в восторге и тоже замедлил ход.

— Не надо бояться, девочка. И ты, мальчик, не бойся.

— Сам ты мальчик, — буркнул Плёнка.

— Ну да, я мальчик, — добродушно согласился мальчик.

Пухлый молодой человек действительно выглядел совсем ребёнком, хотя вряд ли был сильно младше Кати.

— Нас там много. Таких, как ты, мальчик, и таких, как ты, девочка.

— Это каких? — нахмурилась Катя. — Я одна такая.

— Выбранных.

— Может, избранных? — переспросила Катя.

— Может, — охотно согласился толстячок. — Мы пришли.

Офис действительно выглядел заброшенным и находился в глубине квартала. Катя напряглась. Затем, толком не успев понять, что делает, незаметно активировала очки и сделала жест отправить свои координаты Ани.

— Не надо бояться, — сказал мальчик. — Я тоже сперва боялся. А потом перестал. С вами будет так же.

Катя поняла, почему здание выглядит заброшенным: кирпичи обросли мхом. «Центр города, — подумала она. — Мы на набережной. От влаги растёт мох. Такого не бывает в спальных районах». Она снова почувствовала себя чужой — ущербной беднотой, зашедшей в красивое место, где живут красивые люди. Но вот уже сама судьба выталкивает её взашей — в загончик для придурковатой молодёжи.

Толстый мальчик уверенно проник через пожарный выход в здание. Катя и Плёнка переглянулись. Плёнка пожал плечами, и они пошли следом. Ребята миновали несколько коридоров и оказались в полутёмном зале с большими окнами и прекрасным видом на реку.

— Новички! — сказал кто-то.

Их обступили со всех сторон.

Как и предсказывал пухлый мальчик, Катя испугалась и даже сперва решила удрать, но быстро успокоилась. Встречавшие посмотрели на новеньких, тихонько поздоровались и быстро разошлись по своим углам. Катя встретилась взглядом с девушкой своего возраста, одетой в простой джинсовый костюм. Девушка улыбнулась, приветливо кивнула и отвела взгляд, явно смущаясь.

Молодёжь расположилась на офисных креслах и больших подушках на полу. Кто-то смотрел на новичков, остальные читали или тихо разговаривали. Один мальчик сидел на чём-то большом. Поморгав и привыкнув к освещению, она поняла, что это невесть как оказавшийся в офисном здании бильярдный стол. Стены зала были в ярких цветных пятнах: то ли граффити, то ли плакаты — Катя этого рассмотреть не смогла.

Катя захотела представиться, но тут Плёнка громко откашлялся и спросил:

— Кто здесь главный?

Публика явно растерялась.

— Меня зовут Катя, — тихо сказала Катя каким-то не своим голосом. Получилось нелепо.

Толстый мальчик, который привёл Катю и Плёнку, сказал:

— Среди нас главного, наверное, нет, мальчик. Если и есть главный, то он пока не пришёл к нам… Вот вам сейчас Джо, наверное, объяснит.

К Кате подошёл паренёк со странным взглядом. Она решила, что тот слепой.

— Ты красивая, — сказал Джо. — У тебя немного нелепая внешность. Большой нос, крупные зубы. Но ты красивая.

— У Джо странная манера говорить всё, что приходит голову, — пояснил толстый мальчик.

— Ты красивая, как Шейла Джонсон до третьей пластической операции на носу, — сказал Джо.

— Ещё Джо прекрасно разбирается в кино, — пояснил толстяк.

— Мы здесь что? — спросил Плёнка. — Мы здесь об кино разговаривать?

Джо повернулся в его сторону, посмотрев куда-то мимо него.

— А зачем мы здесь? — спросил он.

Плёнка молчал, недоверчиво переводя взгляд с одного лица на другое.

— Тогда я расскажу, — сказал Джо. — Вот Сыр верно сказал: у меня есть странная манера говорить, что пришло в голову. Это такое дурное воспитание. Вообще я единственный сын богатых родителей. Это хреново, хотя мне никто не верит. Особенно хреново в Москве в последние полвека, когда житель Путилкова зарабатывает за месяц столько, сколько стоит час парковки на Сивцевом Вражке. Я преувеличиваю, но не сильно. Ещё я люблю других людей. И тут я не преувеличиваю. Большие компании. Голоса. Шутки. Но у меня их не было. В коттеджном посёлке, где я вырос, мало людей и много изнеженных подонков. Я искал друзей. Школа, университет, клубы, группы по интересам. Но была одна проблема. Я не понимал, что именно нужно людям — я сам или мои деньги. Пытался скрывать, кто я, но это только всё усложняло. Пробовал устраивать вечеринки за свой счёт, но не понимал: люди приходят ко мне или выпить бесплатно? А девушки? Я им нравлюсь? Я? С веснушками и странным взглядом? И с манерой нести всякую херню вслух? Или они хотят подцепить богатого?

В конце концов просто стал платить за общение. Стал говорить: пойдём ко мне, заплачу. Я богат и умею говорить про фильмы Копполы.

Но один раз я встретил робота. И этот робот сказал: «Прекрати покупать друзей».

— Как он догадался? — спросила Катя.

Джо улыбнулся.

— Не знаю. Никто из нас не знает. Но каждому из нас он смог заглянуть в душу. Вот так я попал в библиотеку.

— Он назначил тебе встречу? — спросила Катя.

— И пообещал научить дружить. Но не явился. Сперва я подумал, что это розыгрыш. «Может, робот имел в виду, что ответ в книгах?» — подумал я. И стал читать. Пока не встретил Аню. Аня ходила по библиотеке с потерянным видом. Так я понял, что не один. И мы стали собираться вместе и приглашать в нашу компанию тех, кого робот отправлял в библиотеку.

— Но робот… вы видели его с тех пор? — Катя почувствовала, что вот-вот у неё найдётся разгадка.

— Нет. Каждый встречает его только один раз. Его нельзя найти и переспросить. Но можно воспользоваться шансом, который он тебе даёт.

— И что? И всё? — спросил Плёнка. — Вы тут встречаетесь типа в клубе?

— Да, это всё, — просто сказал Джо.

— Я верю, что это посланник свыше, — вдруг сказала одна девушка с нервным лицом. — Мы должны собраться, как осколки зеркала. Мы подходим друг к другу. Когда-нибудь мы сложимся во что-то прекрасное. В новую силу.

— А я верю, что Галя несёт религиозную чушь, — сказал Джо. — Робот, конечно, загадочный, это да. Даже не знаю, что думать. В высшие силы я не верю. Мне тут видится тонкий социальный инжиниринг. С чем трудно спорить — так это с тем, что каждый пришёл в библиотеку не от хорошей жизни. Мы… как это? Square pegs in round holes? Квадратные в круглом? Те, кто не подходит. Те, кого не устраивает этот мир. Те, кто хочет его менять. Но не знает, как. Робот находит нас и даёт толчок.

— Даёт нам веру, — сказала Галя.

— Ну хотя бы веру в себя, — примирительно сказал Джо.

Плёнка хмыкнул и сунул руки в карманы. Его явно не впечатлил рассказ Джо. Тот обратил на него свой полурасфокусированный взгляд.

— Плёнка, ну расскажи, — попросила Катя. — Ты-то не друзей искал, верно? Может, ребята помогут.

Плёнка отодвинулся и засунул руки в карманы ещё глубже, как будто у него попросили взаймы.

— Тогда я расскажу, — сказала Катя. — Плёнка не так давно…

— Нет, — Джо поднял руку в сторону Катиного голоса, продолжая смотреть сквозь Плёнку. — У нас есть правило. Каждый рассказывает свою историю сам. Если хочет.

— Да чё. Слушайте. Она вон знает, — Плёнка показал подбородком на Катю. — В моей школе все знают. Два года назад… я украл у бати амфетамины. Нанюхался. Ну. Сел в машину батину. Захотел покататься. И задавил свою сестрёнку насмерть. За ворота выезжал пока. Вот. Судили. Дали условный. А на той неделе этот робот. Я у него мелочи хотел попросить. Ну знаете, подходишь к роботу, который явно, ну знаете…

— Нет, не знаем, — сказала Катя, — правда.

— Ну который явно наркоту тащит. Кто в теме, тот заметит. И просишь у него так… ну, не сильно много. Если жмётся, то говоришь ему, что сдашь патрульному. И он точно даёт денег. Так вот. Я рта не успел открыть, а он…

Джо улыбнулся и поднял указательный палец, как человек, который слышит любимое место в песне.

— А он первый заговорил. Говорит, я, Игорь, знаю одного человека… Игорь — это я, если что. Так меня зовут, то есть. Игорь — это моё имя… Игорь меня звать…

— Мы поняли, — сказал Джо.

— И он меня по имени назвал. Знаю, говорит, одного полицейского, который торгует амфетаминами. Детям их продаёт. И подросткам. И сделать с ним ничего нельзя, потому что его начальство прикрывает. Ищу, говорит, неравнодушных людей. Тихо так говорит. В душу смотрит. И я понимаю, что знает он мою историю. И мне так…

Плёнка отвёл взгляд. Он смотрел мимо притихших ребят в окно, за которым текла серая река.

— И мне так стыдно стало. Да мне… я так себе и не простил. Но тут что-то… Как будто он сказал мне: «Почему ты живёшь как раньше? Ходишь с теми же. Деньги сшибаешь. Сделай что-нибудь!».

— И пригласил в библиотеку.

— Да вот. Только я не понимаю ни хрена пока. Думал, встречу тут… ну людей, которые.

Плёнка стал делать руками жесты, как будто рубил что-то ребром ладони.

— Что-то вроде деятельной организованной группы, — подсказал Джо. — Или общественной организации. Или партии. Возможно, радикального толка.

— Во. Толка. Такого толка.

— Понятно. Интересно, — сказал Джо. — И ты видишь перед собой не тех людей, которые способны вывести на чистую воду криминальную тварь.

— Ну как бы… да.

— Что ж, от имени нашего собрания приношу извинения. Но призываю не торопиться с выводами. Может, у кого-то получится тебе помочь в твоей задаче. Поговори, послушай наши истории. А может, через некоторое время к нам из библиотеки придёт новый человек. Кто он будет? Человек с историей, похожей на твою? Или, скажем, журналист, которые устал писать об одежде для кошек и решил провести серьёзное расследование.

Катя заметила, что грызёт большой палец: всё рассказанное было очень интересным, и ей казалось, что вот-вот она сообразит, что именно задумал робот, но с каждым словом Джо в этом уравнении появлялось больше переменных, и пока решения не находилось.

— Но этот полицейский, — сказал Плёнка. — Наркоторговец. Где его теперь искать?

— Я верю, что это знак, — сказала Галя напевно. — Быть может, не было никакого торговца. Просто Посланник сообщил, что тебе, Игорь, не надо жить как прежде. Тебе ведь и хотелось посвятить себя чему-то большему. Верно?

Плёнка нервно повёл плечами. Поморгал и кивнул.

— Хорошо, — сказал Джо. — Катя?

Все перевели взгляды на Катю, и она заметила, что Плёнка выдохнул с явным облегчением.

— Катя, не хочешь рассказать свою историю? No pressure. Можно в другой раз.

— Да запросто. Только, боюсь, что на фоне истории Плёнки это будет довольно бледно. Хотя… если подумать, я чуть не… — Катя засмеялась. — В общем, я собиралась заставить Посланника носить кофе в постель…

Парень представился Анне Константином. Сокращённо — Кей, добавил он. Так она и стала его звать: «Сокращённо Кей». Почему-то он ей не нравился. Как и все прочие люди, которые прячут микросхемы под кожей на затылке. Почему — она не знала и не хотела знать.

Сокращённо Кей это учуял и дальновидно избрал тактику «я здесь не для того, чтобы вам понравиться». В самолёте они сидели на разных рядах, так что она могла найти взглядом его косматую макушку в переднем ряду. Он не оглядывался, хотя ей казалось, что он шевелит ушами, улавливая каждый звук в салоне. Хотя зачем бы? В самолёте было скучно: Анна попыталась сосредоточиться на фильме, но ни один не смог удержать её внимания больше чем на десять минут. Она оставила планшет — и слушала объявления по громкой связи и женщину, которая рассказывала сказку ребёнку, чтобы тот не пищал.

В такси Кей не заводил разговора, глядел неподвижным взглядом в окно. В отеле он, однако, настоял на том, чтобы поселиться в соседних номерах. Анна не возражала. Если он хочет за ней наблюдать — пусть наблюдает. Ей было интересно оказаться внутри расследования. Детектив смотрит за ней, за отелем, за прислугой — и раскрывает преступление.

Её дело маленькое: жить в отеле и отдыхать, как ей заблагорассудится. К похищениям людей она не имела никакого отношения — это она знала точно. А в силу профессии Анна не раз видела, как молодые люди тратят время и деньги на безумные проекты. Чаще всего впустую. Втемяшится кому-нибудь в голову фантазия производить наборы компьютеризированных зубных щёток — и пошло-поехало: презентации, посевные инвестиции, провал с треском.

Настройка рекламы, оценка объёма целевого рынка, юнит-маркетинг, провал с треском.

И прочие вещи, которые приводят к разочарованию, потере семьи и провалу с треском.

Впрочем, Анна чуточку сгущала краски. Примерно десятая часть проектов выживала и выходила в плюс. Но по этой статистике для одного взлёта нужно девять разочарований. Поэтому мимо Анны каждый день ходили бодрые молодые ребята, собранные в команды и замотивированные отдать год жизни на воплощение своей фантазии — и проиграть.

Кстати, о фантазиях.

Пока она сидела, опустив ноги в бассейн — тот самый бассейн, что она видела на открытке, — у неё завязался разговор с горничной. Анна пожаловалась, что возле бассейна нет полотенец. Горничная извинилась, убежала, вернулась с полотенцем, а потом, раз уж с ней заговорили, стала рассказывать, что отель сошёл с ума.

Анна слушала её от безделья. По словам прислуги выходило, что отель — он и раньше-то был со странностями — обезумел. Двери запираются и отпираются сами. Комнаты бронируют сами себя на посторонних людей, в том числе умерших. Иногда система говорит, что кто-то заехал и выписался — но никто его не видел, а постель оказывается нетронутой. Оживают сами собой электроприборы. Особенно телевизоры. Как будто кто-то невидимый проходит по коридорам и включает одну и ту же передачу. В особенности же этот призрак — разумелось, что это призрак, — любит включать новости про похищение дочери дипломата в Малайзии.

Похищение произошло в Куала-Лумпуре, а не на острове, где стоял отель, — но призрак, видимо, живо интересовался криминальной хроникой столицы.

Иногда оживала вентиляция, запускаясь в одной стороне крыла на вдув, а в другой — на выдув. А через полминуты переключалась в обратную сторону. Ещё через полминуты — обратно. И так до тех пор, пока не приходил техник и не выключал её вручную. Двери номеров открывались, и в коридоре поднимался ветер. Ветер менял направление. Ветер затихал. Ветер менял направление. Ветер затихал.

Анна представила себе, как стоит в пустом коридоре и мимо неё проносится тёплое, пахнущее чистящим средством и глаженым бельём дыхание отеля. Ей стало немного не по себе.

Совсем недавно, подумала она, на всех мониторах наблюдения этого здания появилась и исчезла моя фотография. Та самая, где я в плаще возле кофейни держу стаканчики и улыбаюсь какому-то бывшему. А ещё сошедший с ума отель показал малайцам, что, согласно системе бронирования, я заехала разом в сорок номеров.

Анна вежливо дослушала горничную и вынула ноги из воды, потому что ей стало зябко, несмотря на вечную жару архипелага Лангкави.

Через два дня Катя объявила, что уходит из дома жить в Приют.

На выходе из офисного здания, которое ребята и называли Приютом, Катю встретил Ани. Они пошли пешком вдоль набережной. Катя пересказывала то, что услышала на встрече. Ани смотрел на серую воду Москвы-реки и бетон набережной.

— И как они отреагировали на то, что ты рассказала?

— Смеялись, когда я рассказывала, как хотела перепрошить Посланника. И в целом поддержали моё желание стать актрисой.

— И что ты думаешь?

— Не знаю. Думаю, что это хорошо. Разве нет? Когда ты сильно чего-то хочешь, тебе дают шанс. Судьба отправляет посланника. Разве не так обычно бывает?

Ани втянул воздух, как сигаретный дым, выпустил облачко пара обратно в серый московский туман и сказал:

— Я ехал на работу и всё думал об этом твоём роботе. И о твоём школьном психологе. И вспомнил, что у меня есть друг детства, который работает как раз школьным психологом. Да, у богатых в школах — живые люди.

— Какой живой человек выдержит работать в школе?

— И не говори! Но им много платят. Так вот, я попросил его совета, как управиться с сестрой-подростком. Рассказал и о роботе из Макдональдса. А у него, оказывается, при школе есть актёрская студия. Можно тебя устроить, хочешь? Говорит, весьма перспективно.

Катя задумалась.

— Спасибо, нет. Пока нет.

— Ты больше не хочешь стать актрисой?

— Не хочу быть под твоим присмотром.

Ани ничего не ответил, и Кате показалось это странным. Обычно он не стеснялся зудеть по полчаса, подбирая то одни слова, то другие. Будто её голова была комнатой, а он задвигал в неё один пыльный диван за другим. А тут замолчал, словно человек, стоящий у огромного строительного робота с голосовым управлением, в страхе ляпнуть что-то не то.

И воскресным утром, когда Катя вытащила в коридор сумку с вещами, он посмотрел на неё обеспокоенно, но кивнул.

— Школьного психолога с собой берёшь?

Школьный психолог был роботом в виде кошки. С ним можно было общаться на трудные темы. Информация обрабатывалась где-то на серверах Министерства образования.

— Ага. Я ему обрезала доступ, чтобы не выдал, где я теперь живу.

— Разумно, что скажешь, — кивнул Ани.

— Это не сарказм?

— Нет. Рад за тебя. Самозащита — полезный навык, верно?

Катя, привыкшая огрызаться, не знала, что сказать.

— Почему ты меня не останавливаешь?

— А смысл? Дома мне тебя не удержать. Ты уйдёшь, куда захочешь. Работу ты не бросаешь. А в остальном… Как мне тебя останавливать, когда ты не знаешь, что делаешь? Ты же не решила, что собираешься делать в этой жизни.

— Нет, решила! — вспылила Катя.

— Да? И что же?

— Жить не так, как ты.

Ани ничего не ответил, только хмуро кивнул. Когда Катя захлопнула за собой входную дверь, он дошёл до своей комнаты и упал в постель. Вчера вечером он таки удержался от того, чтобы принять таблетку, и в результате заснул только под утро, когда ночное небо цвета жиденького кофе в стеклянном стакане сменило цвет на утренний свинцовый. Он чувствовал себя омерзительно: не было ни гордости, которую должен испытывать человек, оседлавший зависимость, ни чувства того, что он на правильном пути, — только песок в глазах, сонливость и усталость.

Он попытался сосредоточиться на хорошем: вот синдром отмены пройдёт, он выспится без таблеток, он станет бодрее и… радости не прибавилось. Он будет сидеть, смотреть в экран, рисовать схемы для ИИ, тревожиться, читать отчёты ИИ, тревожиться, выставлять баллы, сводить таблицы и ещё тревожиться.

«Жить не так, как ты», — сказала Катя.

Пожалуй, сегодня утром Ани хотел того же.

— Дыхание, говорите?

Сокращённо Кей улыбнулся. Они сидели в ресторанчике, на веранде. Когда Кей пригласил её поужинать, Анна решила, что он будет выспрашивать у неё версии произошедшего. Но Кей попросил её рассказывать что угодно. Нужное он выберет сам. Поэтому она рассказала про призрака, который бродит по отелю и переключает телевизоры в холлах на одну и ту же программу. И про то, как вентиляция отеля делает его похожим на мерно дышащего гиганта.

Анна вздохнула, оглядела стол и добавила:

— Думала, приеду — и буду жрать и жрать всякую интересную еду. А здесь так жарко… Я не понимаю. Во-первых, почему никто не вызовет сисадмина? Компьютеры, управляющие зданием, явно неисправны. Во-вторых, почему полиция не обыщет отель, если уж появилась связь между этим зданием и преступлением?

— Увы, в Азии не всё так просто. Обыск отеля — это шумиха. Владельцам это не нужно. А поскольку они влиятельные люди, то даже если в отеле найдут труп, они сделают так, что его найдут тихо. Труп встанет, поклонится, сложив руки лодочкой у груди, попятится к выходу и переляжет в другое место. К тому же все здесь стараются сохранить лицо. Если вы остановитесь на шоссе и будете спрашивать дорогу у местного, он никогда не скажет вам, что не знает дороги. Будет мямлить что-нибудь путаное, улыбаться во весь рот, но никогда не сознается.

— Это ещё почему?

— Потому что иначе он потеряет лицо. Такая национальная черта.

— Как странно.

— Более того, рассердиться — это тоже потерять лицо. Кричишь — тебя никто не уважает. Улыбаешься — значит, держишь себя в руках.

— То есть, если мне улыбаются…

— То это ещё ничего не означает.

— И быть может, на самом деле хотят ограбить?

— Не исключено. Впрочем, они довольно мирные.

— Но похищают людей.

— Не думаю, что это были местные.

— А что же вы думаете?

— По поводу похищения? Ничего не думаю. Моё дело — найти похищенную, а не выяснять, кто организовал.

— Ну и как успехи?

— Негусто. Но я узнал одну интересную деталь: музыку на этой веранде меняет центральный компьютер. Берет треки из интернета, подбирает по какому-то — бог его знает какому — алгоритму и включает по всей веранде. Так, видимо, чтобы людям было приятнее… поливать рыбу соком лимона, накладывать на тарелку кусочки арбуза и горсточки риса…

Кей перечислил то, что только что сделала Анна.

— Что вы хотите сказать?

Ей было неуютно.

— Вам неуютно.

— Ещё бы. Вы намекаете на что-то. Как будто у меня в голове секрет. А вы его хотите достать оттуда хирургическим инструментом. Изогнутым, жутковатым таким, с зубчиками по бокам. Только учтите, юноша, это вы позволяете совать себе в мозги всякие железяки, а я не из тех, кто…

— Нет. Вам стало неуютно гораздо раньше. Три песни назад. Я это замечаю по зрачкам и мелкой моторике.

— Допустим. И что это за песни?

— Этого я не знаю. Но для вас они что-то значат.

Он перечислил названия.

Анна пожала плечами.

— Обычные песни. В любом ресторане такие включают.

— Да, но здесь и сейчас они служат сообщением.

— От кого? От призрака?

Кей не среагировал на шпильку. Только погрустнел.

— Люди склонны забывать плохое. Есть ряд безобидных лекарств — противотревожных, антидепрессантов и прочих. Они усиливают этот процесс. Трироксетин, велбутирокс, пентозодон. Не то чтобы люди напрочь забывают прошлое. Просто воспоминания не доходят до сознания. Вот вы отреагировали на второе название лекарства, но не факт, что вспомните, как и когда принимали эти таблетки.

— Возможно, когда-то давно.

— Возможно, когда-то давно у вас было что-то связано с этими песнями.

— Так. Вы опять поднесли к моему глазу блестящую острую штуку и начали примериваться. Учтите, я буду визжать на весь отель.

— Есть вещества, которые мягко помогут пробудить память.

— Об этом мы не договаривались. Давайте справляйтесь без них. Я надеюсь, вы мне в сок ничего не подмешали?

— Нет. Вообще я думаю обойтись без фармакологии. Я достаточно хорошо читаю ваше поведение.

Анна ему поверила. Эти ребята — у которых под немытыми волосами прятался бугорок черепа, где стоял чип, — чувствовали окружающих людей пугающе тонко. Знаменитое материнское чутьё — та же интуиция — бледно выглядело на таком фоне. Анна обычно не волновалась по этому поводу, потому что речь шла всего лишь о бизнесе. Но сейчас в первый раз киборг натравил интуицию на неё: она больше не была частью компании, её не оберегала офисная этика. Анна почувствовала себя как под светом софита и поёжилась.

Она носила блузку с длинными рукавами, несмотря на жару и влажность. Кей наверняка заметил это, но ничего не сказал. Блузка закрывала шрамы от порезов на левой руке, но это было личное дело Анны, её прошлое, и Кея совершенно никак не касалось.

Вставлять чипы в мозг было запрещено. Официальная причина — слишком большой процент побочных эффектов от вмешательства в мозг. Люди сходили с ума, впадали в маниакальное или депрессивное состояние. Сейчас Анна подумала, что, быть может, на самом деле власти просто их боялись.

— Не надо меня бояться, — угадал её мысли Сокращённо Кей, чем ещё больше напугал. — Вы ведь ничего от меня не скрываете. Вы просто что-то забыли. Я тоже честен с вами. Это моя политика работы с коллегами. Я очень открыт им. А они платят мне тем же. К сожалению, они не всегда платят тем же себе.

— Вы хотите сказать, я не честна с собой? Что за дешёвые манипуляции. Я уже не девчонка, мне уже за тридцать.

— Не обижайтесь. Я же говорю: вы просто что-то забыли.

— Быть может, потому что я хотела это забыть? — взвинтилась Анна.

— Ваше право. Только смотрите, что получается. Кто-то — и быть может, даже не человек, а компьютер — включает три песни подряд. У вас учащается сердцебиение, расширяются зрачки, пересыхает рот. Пропадает аппетит. Но вы не можете объяснить, что это значит. Ни мне, ни себе. Вами манипулируют. Я лишь довожу это до вашего сознания.

Анна скрестила руки.

— Ну допустим. И что с того?

— Представьте себе плотину. Река — это ваши воспоминания. Плотина отгородила память от сознания. Каждый тонкий ручеёк, который прорывается меж брёвен — это деталь воспоминания. Надо сделать так, чтобы ручейков было ещё и ещё больше, чтобы плотину размыло и она рухнула.

— Ну-ну. Поэтично излагаете. Что конкретно делать будем? Ждать ручейки?

— Ручейки появились в тот момент, когда вы в первый раз увидели фотографию отеля. Давайте повспоминаем, что происходило далее. Что вы видели и слышали с того самого момента?

— Такси? Самолёт? Вы видели и слышали то же самое.

— Мы смотрели и слушали одно и то же. А вот видели и слышали разное. Рассказывайте.

Анна в очередной раз удивилась наглости молодого человека. Но почему-то послушалась и стала рассказывать про такси, аэропорт и самолёт, надеясь, что тот прервёт занудное перечисление. Но Кей слушал её внимательно. Его собачьи глаза стали её раздражать, и Анна стала шарить взглядом по скатерти, а потом представлять, что говорит не для Кея, а для головы жареной рыбы на тарелке. Но через какое-то время ей стало казаться, что и в глазах рыбы появилась мука.

— Впереди, в кресле, сидела женщина… — Анна так устала от этого монолога, что даже оставила сарказм. — Женщина средних лет с ребёнком. У женщины была красная блузка. Нет, малиновая. Женщина рассказывала сказку. Одну и ту же, по кругу. Потом принесли бутерброды.

— А что это была за сказка?

— Обычная какая-то сказка. Про трёх медвежат.

— Вы помните сказку?

— А вы не помните?

— Расскажите.

Анна потянулась за ножом и отрезала себе кусочек лимона, приложив куда больше силы, чем нужно.

— Чёрт, какой вы настырный. Первый медвежонок… чтоб ему пусто было… Первый медвежонок построил домик из соломы. Второй — из веток и прутьев и ещё какого-то дерьма. Где он его только взял? — Анна, игнорируя приличия, выдавила лимонную дольку в чай руками, представляя, что душит Кея. И запела:

— «У меня хороший дом. Новый дом, прочный дом». Молодец, мишутка, с другой стороны. С нашими ставками по ипотечным кредитам…

— А третий медвежонок?

— А третий поросёнок построил дом из камней. Он был всех умней. Его звали Наф-Наф. Хорошее имя, кстати, почти такое же красивое, как Кей.

— А первого поросёнка как звали?

— Первого медвежонка? То есть…

У Анны закружилась голова. На секунду мысли смешались, как во время погружения в сон. Капля лимонного сока упала в чай, и звук падения смешался с музыкой, отчего показалось, что Анна капнула соком в песню. У неё возникло чувство чего-то непоправимого. К счастью, это быстро закончилось. Кей заставил её сделать длинный вдох и выдох. Всё вернулось на рельсы рациональности, и ощущение безумия растаяло. Стинг всё так же был расстроен, но вовсе не кислой каплей в гитарных нотах, а тем, что его девушка дышит и ходит без него, а ему приходится следить за каждым её шагом.

Анна промокнула лоб салфеткой и приподнялась из-за стола.

— Что это значит? — спросила она тихо.

— Это значит, что плотину, возможно, вот-вот прорвёт.

— Из-за сказки?

— Из-за того, что вы бессознательно заменили поросёнка на мишку. Пока вы приходили в себя, я перебрал в уме всех ваших знакомых, которые могли выступить символическим медвежонком. Скорее всего, дело в сходстве фамилии.

Он написал что-то на листе бумаги, сложил его пополам, положил на стол и придвинул к Анне.

— Возможно, это будет решающим ручейком. Я думаю, вам захочется прочитать это у себя в номере.

«Деликатный, гад», — подумала Анна.

Катя сидела в приёмной возле кабинета директора и барабанила пальцами по сиденью кресла. Кресло было обито кожей: чуть шероховатой, упругой. Катя бы с удовольствием украла такое домой. И хотя сидеть было удобно, Катя ёрзала. У неё даже созрел план отпроситься у секретаря в медпункт, там выпросить ваты, скатать два комка и заложить уши.

Потому что и здесь играла эта песня. Сколько можно? Сколько ей веков вообще?

Катя торопилась на рабочее место. Когда она летела по коридору, ей встретился посыльный робот, который вежливым жестом остановил её и сунул стаканчик кофе, на котором было написано: «Для Кати».

— Задание исполнено «как обычно», — рапортовал робот.

Не спрашивай, кому робот несёт кофе, — он несёт его тебе.

Катя смутилась и отвела взгляд от робота, хотя и понимала, что тому всё равно. «Опять Лёва, — подумала она. — Неужели всерьёз влюбился?»

Наверное, так. Раз не боится и не гнушается воровать для неё кофе, хотя явно это осуждал. О господи, что же делать? Он, конечно, ничего, но… что Катя о нём знает?

Вроде бы не ведёт себя как полный идиот, что уже большая редкость. Таких парней Катя встречала трижды. Из них один не обращал на Катю внимания, другой вроде бы отвечал взаимностью, но тянул резину, а как только Катя попыталась поцеловать его — резко ушёл со свидания, не сказав ни слова, отчего Катина самооценка раскисла, как бумажный стаканчик. Третий заинтересовался Катей. Он был высокий, носил белые рубашки, имел квадратную челюсть, за что был прозван Ящиком. На прозвище он не обижался, но всякий раз терпеливо поправлял говорящего, в свою очередь обращаясь к тому подчёркнуто по полному имени. Несколько занудно, думала Катя, но разумно и по-взрослому, совсем не как остальные.

Ящик, как и Катя, стал подрабатывать в старших классах. Всё бы ничего, но он нанялся в рекламное агентство. Всё бы ничего, но он участвовал в рекламной компании для местечковой стоматологической клиники. Всё бы ничего, но её слоган был «Нам важен каждый зуб». Всё бы ничего, но Ящик сам придумал этот слоган и — что ужаснее всего — не видел в нём ничего плохого.

Катя решила, что её первый парень должен говорить словами, хотя бы отдалённо похожими на строчки Дэвида Боуи. Что-то вроде «ничто не могло подготовить меня к твоей улыбке». Ну или по крайней мере суметь отличить тексты Боуи от инструкции к аспирину.

Ящик не мог.

Катя бросила его, сказав, что они не подходят друг другу. Тот удивился и переспросил:

— Ты хотела сказать, мы несовместимы?

Ровно таким тоном, которым поправлял людей, называвших его Ящиком.

— Наверное, — ответила Катя.

Ящик пожал плечами и кивнул. Они продолжали видеть друг друга в школьных коридорах и приветствовали друг друга с дежурной вежливостью банковских служащих.

«Окажись не таким, Лёва, — подумала Катя. — И у тебя будет сто двадцать один шанс завоевать моё потрёпанное глупыми школьниками сердце. Вообрази: я здесь одна, никто меня не понимает».

Катя вызвала лифт и отпила из стаканчика: кофе был ещё горячим.

Катя представила себе лицо Лёвы: бледное, довольно худое, обрамлённое всклокоченными волосами. Что это за человек? Способен ли он понять ужас слогана «Нам важен каждый зуб»? Или ничто не дёрнется в его лице, когда он услышит фразу, которую породила беспомощность, когда споткнулась о безвкусицу, упала в обрыв бессмысленности, но зацепилась за последнюю надежду — штамп, сваренный из железных прутьев повседневности и трусости? Беспомощность висела, цепляясь одной рукой за штамп, а другой шарила в поисках опоры. Но местность была поганая: обрыв бессмысленности окружают болота идиотизма: «Мы работаем до последнего зуба!», «Вам всё по зубам!» и «Добро пожаловать на планету здоровых зубов!».

Беспомощность попыталась прыгнуть на кочку святой простоты со слоганом «Мы любим ваши зубы!», но струсила и уцепилась свободной рукой за штамп. А ведь можно было взлететь на крыльях воображения, хотя «крылья воображения», пожалуй, тоже штамп. Так, Лёва? Чувствуешь, Лёва?

Катя вышла из лифта и поспешила на своё место. Проходя мимо Лидочки, она увидела краем глаза её монитор. На мониторе появился, словно выскочил из Катиной головы, Лёва. Он играл на гитаре и пел. Лидочка прижимала к уху наушник.

— Что? — спросила Катя. — Это он?!

— Ага, — ответила Лидочка. — Хочешь послушать?

И протянула Кате другой наушник. Катя взяла наушник, поколебалась, опасаясь услышать что-то ужасное, но всё же вложила зёрнышко в ухо. Лида перемотала на начало, Катя услышала голос — Лёва уверенно попадал в ноты тревожной мелодии:

Арктика и Океания

Пресные воды, моря

Зимние тайные знания,

Зимние льды и признания

Видимо, тают не зря

Мы доберёмся посуху

До колдовских берегов

Рухнем усталым посохом

Крикнем солёным воздухом

«Я ко всему готов!»

— Хм, — сказала Катя.

— Ну что скажешь? — спросила Лидочка.

— Я сказала «Хм».

— А что это значит? Как тебе Лёва? То есть, в смысле, как тебе песня?

— Песня впечатляюще… — Катя запнулась, — небезнадёжная.

Лидочка посмотрела на Катю.

— То есть, тебе понравилось? — уточнила она.

— Песня искренняя, — сказала Катя.

— А-а-а, — сказала Лидочка. — Понятно.

«А мне — нет», — подумала Катя.

Когда Катя вошла в столовую, Лёва уже занял стратегически выгодное место за столиком на двоих, который был хорошо заметен от кассы. Катя расплатилась, и он убрал лишний поднос, который прежде загромождал стол, чтобы к Лёве никто не подсел.

— Не думай, что впечатлил меня, — сказала Катя, ставя свой поднос. — Воровать кофе «как обычно» много ума не нужно. Иначе бы мы назвали конфиг-файл не «как обычно», а «с куражом». И вообще, тебе придётся как следует постараться: я не прыгаю в постель после пары стаканчиков кофе.

— Я… принял к сведению, — сказал Лёва. Он был чуть удивлён, но не обескуражен.

— Зато я могу отдавать тебе сок взамен кофе. Эти сволочи из столовой не продают комплексный обед без сока, несмотря на мои письма. И куда девать эту сладкую гадость, кроме как выливать?

— А разве он слишком сладкий?

— Попробуй, — велела Катя и протянула стакан с оранжевой жидкостью.

Лёва отпил.

— Не сказал бы, — ответил он не очень уверенно и почесал шею. Катя заметила, что у него на шее цепочка с каким-то кулоном, а под кофтой надета мятая майка с ярким рисунком в индийском духе. Майка сидела на нём, как шерсть на коте, и мятой она была ровно настолько, чтобы оставаться в рамках приличий, но в то же время чтобы соответствовать причёске. Катя подумала, что молодой человек, пожалуй, симпатичный, но решила не подавать виду.

Ещё она заметила, что он носит механические часы — такие, у которых есть стрелки, показывающие часы, минуты и секунды. Катя не умела читать такие циферблаты, и ей казалось странным, что стрелки возвращаются в одно и то же место. Как будто для человека, который носит такие часы, время идёт по кругу.

— Так я и думала, — сказала Катя.

— Что?

— Ты не чувствуешь слащавость. Пишешь песни и не замечаешь, что они слащавые.

— Я их не пишу.

— То есть? Это не твои песни?

— Мои. Я хотел сказать, что они сами пишутся.

— И гитара сама играется? И видео само записывается, а потом рассылается девушкам?

— Лидочка просила ей показать.

— То есть ты как бы ни при чём?

— Да. Песни приходят сами. Люди приходят сами. Сами просят, сами дают.

— Но играть-то ты сам учился?

— Пришёл друг с гитарой, показал аккорды. А потом как-то стало получаться.

Лёва пожал плечами и добавил:

— Так и должно быть, разве нет?

— Почему должно? — удивилась Катя.

— То, что получилось само собой, — это настоящее, — Лёва заговорил с уверенностью и энергией, которых Катя ещё от него не слышала. — А если вымучивать песню — искать ноты, подбирать аккорды, шарить в словарях рифм, — то получится ерунда. Искусственная, механическая, предсказуемая.

Произнося последние слова, Лёва трижды тыкнул в мясо бледной синтетической рыбы, как будто это она была во всём виновата.

— Ты уверен? «Крикнем солёным воздухом» — это неплохо. Прямо Дэвид Боуи. А вот «зимние тайные знания» — это как-то… — Катя поводила вилкой в воздухе, раздумывая. — Можно было бы и поискать получше.

— Найдётся само. Или не найдётся.

— А тогда что?

— Ничего. Ждать.

— Хм… ладно. Может, с песнями так и надо.

— Не только с песнями.

— То есть? — Катя перестала жевать.

— Надо учиться у деревьев. В Москве их почти нет. Да и в остальном мире не густо.

Лёва посмотрел на ГМО-горошек на Катиной тарелке. Горошек, наверное, не был виноват в исчезновении деревьев: он мирно вырос на плантации и никого не трогал. Но другие растения действительно когда-то расползлись с ферм и пошли завоёвывать города своими спорами, начисто вытеснив привычную флору за пару десятков лет. Ползучие побеги обвивались вокруг фонарных столбов и наползали на стены, растягивались по асфальтовым дорожкам, так что пешеходы спотыкались о них; зелёные плети накручивались на колёса припаркованных машин, давая газетчикам повод кричать о «гербопокалипсисе», а политикам — поднять на знамя возвращение деревьев в города. Впрочем, ни крики, ни заявления с трибун не помогли: деревья, окутанные травой, почти все погибли от нехватки света.

Лёва вздохнул:

— Когда-то обычных деревьев было много. Одних названий красивых сколько: тополь, ясень, берёза, клён… К-лё-ё-ён. Красивое слово. Как выглядел клён? Неважно… деревьев было много. Люди смотрели на них, учились.

— Чему учились? — спросила Катя с набитым ртом.

— Жизни. Ты стоишь, растёшь, никуда не спешишь. Приходит дождь, питает тебя. Всё, что надо, — под твоими ногами, осталось пустить корни.

— Но… стой. Ты не можешь быть как дерево. Это как-то даже… тупо. Да просто не получится.

— У меня получается.

— В смысле? У тебя тоже корни?

— Практически. Я живу всю жизнь тут недалеко. Ходил в детский садик, потом в школу — тут, в соседнем квартале. Потом мой детский сад снесли, а на его месте построили вот это.

— Офис?

— Ну да. И я стал ходить в офис. Видишь, само всё появилось. Встретил тебя. Что ты делаешь сегодня вечером?

Катя подумала, что, пожалуй, для него время действительно идёт по кругу: здания меняются, а маршрут — нет. Так всё и зациклено: день превращается в ночь, а потом снова в день, вдох — в выдох и снова во вдох, времена года сменяют друг друга по кругу, люди рождаются, умирают и снова рождаются. Интересно, что сказал бы Лёва, если бы узнал, что у неё в раздевалке лежит огромный рюкзак, набитый одеждой, который она сегодня потащит в Приют.

— Не так быстро, молодой человек, — сказала Катя. — Вы ждёте дождя, вот и ждите. Не делайте поспешных движений.

— Тогда в следующий раз? Завтра?

— Посмотрим.

— Послезавтра?

— Увидим.

— На следующей неделе?

— Как получится. Я ещё посомневаюсь, стоит ли мне общаться с парнем, который не может написать про меня песню.

— А я не могу?

— Не знаю. Вдруг песня «не придёт»? А сам он и пальцем не пошевелит, чтобы целенаправленно постараться.

— Может, если девушка даст шанс, то молодой человек будет окрылён и песня напишется? Он возьмёт гитару, пальцы лягут на струны, образовав, скажем, си минор, потому что Катя похожа на си минор, потом ля мажор, потому что её берет похож на ля мажор, и парень запоёт: «Ка-а-атя…».

— Нет!

— Постой… Да, не так. Лучше так: «Каа-а-а…тя-а-а-а».

— Я сейчас тебя вилкой ткну.

— Почему?

— Терпеть не могу это имя. Только брат меня так зовёт. Мама называла меня Катёнком, коллеги зовут Катериной или Екатериной, айтишники на конференциях — Кейти. И ни один из вариантов мне не нравится. Я тебе как представилась?

— Э-э-э-м-м-м…

— Что-то ты мычишь на ноте «фа». Её нет ни в одном из этих аккордов.

— Э-э-э… верно. Нет. Но как к тебе обращаться? И что в песне петь?

— Не знаю, — Катя сложила руки на груди. — Ещё не выбрала. Жду, пока имя само найдётся. Найдётся ведь?

— Рано или поздно, — кивнул Лёва.

— Может, Джинни?

— Похоже на велосипедный звонок.

Катя рассмеялась. Она огляделась, не подслушивает ли кто. Но нет: обеденный перерыв подходил к концу, и столовая постепенно пустела. За теми столиками, которые ещё были заняты, шли свои разговоры: люди звенели вилками о тарелки и перекрикивали звон; а те, кто сидел поодиночке, не отрывались от планшетов, как будто поглощали одновременно и обед, и новости.

«Интересно, — подумала Катя, — если я стану известной актрисой, наверняка кто-то будет читать новости обо мне за обедом, в такой же вот столовой с искусственным светом и зелёными треугольниками на стенах, которые принято считать современным успокаивающим дизайном. Моя фотография будет смотреть на склонившегося над ней менеджера, который не глядя цепляет вилкой рис и кидает в рот. Того гляди — случайно подцепит тебя вместо риса. Надо, надо сменить имя. Пусть это будет какая-нибудь Джинни. Я, но не я».

Она прищурилась и оглядела Лёву.

— Как-то дерзко отвечаешь для влюблённого.

— Но как я могу врать девушке, в которую влюблён?

— Хорошо. Может, Кенди? — предложила Катя.

— Ты же не любишь сладкое. Потом… это еда…

— Я знаю парня по имени Сыр.

— Да? Я, кажется, тоже. Ты его откуда знаешь?

— От верблюда. Может, Лама или Лана?

— Лана… это неплохо. Кстати, обрати внимание, что «Катя» и «Лана» мы произносим почему-то по-разному. В обоих словах две ноты, но в одном имени разница в тон, а в другом — полтона.

— Может, мне сразу выбрать имя, которое уже есть в куче хороших песен? А то вдруг ты — лентяй — так и не напишешь. И как я буду жить без песни про себя? Впрочем, найдутся другие, напишут.

— Другие? — Лёва искренне растерялся.

— Да, такие, которые не ждут у моря погоды, а активно добиваются чего-то в жизни.

— Кстати, слушай, а как ты раздобыла тот пиджак в офисе класса А?

— А, ну это было совсем просто. Я схватила первого попавшегося молодого человека, затащила его в раздевалку и стала целовать. Он начал раздеваться, я схватила его пиджак и убежала.

Лицо Лёвы вытянулось.

— Шучу, шучу. Я просто зашла в раздевалку и там нашла пиджак.

— И украла?

— Что значит «украла»? На нём не было написано «Чужое! Не брать». Я взяла.

Лёва неодобрительно помотал головой, но ничего не сказал.

— Кстати, ты знал, что я собираюсь стать известной актрисой? — спросила Катя.

— Я мало что про тебя знаю, но много чувствую. И давно.

— Аж целых два дня? Это давно.

— Нет. Мы в первый раз встретились год назад в магазине. Ты держала в руках губную помаду, наверное, только что купленную, разглядывала её и врезалась в меня. Испачкала мне плечо помадой. Выругалась — тихо, под нос. Не извинилась, но стёрла помаду ладонью.

— Да? А-а-а… Это был ты?

— Да. И когда я почувствовал твои пальцы… это мягкое прикосновение… я всё понял.

— Что именно? Мы тогда с тобой даже словом не обменялись.

— Что ещё тебя встречу. Что приглашу на свидание. Что ты придёшь. Что мы сядем в углу в кафе «Эльза» и твой берёт будет хорошо смотреться рядом с репродукцией Кунинга. Так и вышло. Мы уже встретились, я тебя пригласил…

— Держите себя в руках, Лев. Я ещё не согласилась… Погоди. «Эльза»? Это же дорогое место.

— Я копил всё это время.

— Специально копил? На ресторан? Ради меня?

Лёва кивнул.

— Ну знаешь… мне пора, — Катя поднялась. — Извини, что испачкала помадой и заставила переживать. Но вообще не надо стоять как столб на проходе. Точнее, как дерево.

Лёва посмотрел на неё спокойно и улыбнулся. И это была не смущённая улыбка человека, которого только что поддели. Это была спокойная улыбка человека, знающего, что всё идёт своим чередом, и ты тоже в этом участвуешь, и этот человек тебе рад.

Катю это немного напугало. Она не подала виду и ушла не прощаясь.

— У программистов есть приём, — сказал Джо. — Когда они не могут решить проблему, они берут резиновую уточку — ну знаешь, такую жёлтую, с которой дети купаются, — ставят на стол и начинают ей объяснять проблему. Как правило, в процессе рассказа приходит решение. Так вот…

Джо деликатно вёл Катю к центру большой комнаты Приюта, придерживая её за локоток двумя пальцами. Это был второй день Кати в Приюте, и к ней всё подходили и подходили ребята, рассказывая каждый о своём.

— Ты не против выступить в роли резиновой уточки?

Катя рассмеялась.

— Да запросто. Мне слушать и кивать? — спросила она.

Кто-то громко цыкнул.

— Джо! Что за хамство? — это был голос Сандры. — Катерина здесь как девушка, а не как уточка.

— О… прошу меня извинить, — сказал Джо бархатным голосом. — Уважаемая Катерина, не задел ли я ваши чувства?

— О нет! — сказала Катя. — Ни в коем случае.

— Прекрасная Сандра, смею вас заверить, ваши опасения оказались беспочвенными.

Сандра откинула прядь волос и смерила Джо взглядом.

— Катерина, не позволяй ему собой помыкать, — сказала она, продолжая смотреть на Джо, а не на Катю. — Этот хитрец всем говорит, что среди нас нет лидеров, а сам набивается в лидеры.

Сандра чуточку странно произнесла звук «с» в слове среди. Наверное, она чуточку шепелявила, но не исправляла этот дефект — так её голос звучал чуточку смешно и очаровательно.

— Катерина, не слушай Сандру, — сказал Джо. — Это опасная женщина. С внешностью Афродиты и мармеладным голосом. Вещающая о равенстве, она уже взялась строить жёсткую иерархию в женской части коллектива. Сама она — «королева улья». Галя и Оля у неё помощницы. Остальные… о, участи остальных я не завидую. Они либо встроятся в стаю, либо будут уничтожены с коварством, на которое способны только те, кто красит губы и смотрится в пудреницы.

Сандра прищурилась и сложила губы в трубочку, но внезапно улыбнулась сладкой улыбкой:

— Джо, ты прекрасен. Всегда говоришь то, что думаешь. К счастью, то, что ты думаешь, так же далеко от реальности, как Москва от Голливуда.

— Сандра хочет сказать, — пояснил Джо, — что я смотрю слишком много кино.

— Сандра хочет сказать, — сказала Сандра, — что ты смотришь на мир глазами голливудских сценаристов.

Она повернулась к Кате и добавила:

— Не слушай его, Катюша. Приходи потом к нам рисовать карты.

— Карты? — удивилась Катя.

— Игральные, — сказал Джо, уводя Катю. — Тройку, семёрку и туз. Но не смей позировать для дамы пик. Эта роль занята Сандрой. А кто грозит Сандре — тех бросают на съедение микророботам для пилинга кожи. Знаешь эту дрянь, которая съедает с лица ороговевшие клетки? Так вот, с них можно снять заводские ограничения мощности, и они… а впрочем, ладно.

Он подвёл Катю к бильярдному столу.

— Готова слушать?

— Кря-кря! — сказала Катя.

— Молодец. Тебе знакома теория подталкивания?

Катя помотала головой. Джо сказал:

— Крис, отойди, пожалуйста, будь любезен.

Молодой человек, сидевший на бильярдном столе с планшетом, молча соскочил и ушёл в угол. Катя подумала, что Сандра, пожалуй, в чём-то права. Джо взял бильярдный шар и тихонечко пустил его по столу. Шар докатился до пары других, стукнул их едва слышно — и оба шара по очереди лениво упали в лузу.

— Вот что происходит в голове человека, который приходит в туалет, расстёгивает штаны и видит на стенке писсуара нарисованную муху. Ну, ты наверняка видела такое неоднократно.

— Нет, — сказала Катя, — не видела.

Джо удивлённо повернулся в её сторону, как будто услышал шум, и посмотрел сквозь Катю. Она уже привыкла к его странному взгляду, поэтому не смутилась.

— Ах да, извини, — сказал Джо. — Так вот, что я хочу сказать: человек… мужчина… который видит муху на стенке, будет целить в муху, а не мимо писсуара. Его как бы подталкивают к правильному поведению. Руководят, но не напрямую. Интересно, так?

— Так, — вежливо сказала Катя.

— Я, конечно, выбрал не самый грандиозный пример. Зато очень наглядный. Менее наглядно, но куда более впечатляюще выглядит форма, которую заполняют потенциальные доноры органов. Пара вопросов в начале формы заставляет человека задуматься и поставить нужную галочку. Казалось бы — мелочь, но люди действительно начинают чаще завещать органы. Другой пример: люди охотнее заказывают те блюда, которые в меню стоят на первой и последней позиции. Разумно ставить туда наименее калорийные блюда.

— Или самые дорогие! — сказал голос сверху.

Катя подняла голову: под потолком большой комнаты была дверь, ведущая из комнаты на третьем этаже здания. К ней вела лестница. Возле двери, опираясь локтями на парапет, стояла девушка с крашенными в зелёный волосами — это была Оди.

— Или дорогие, — грустно согласился Джо. — Так вот, я думаю…

— Что, если нас подталкивают?

— Вот именно. Не покидает ощущение, что мы катились себе по зелёному сукну, нас ударяли кием то родители, то воспитатели, то учителя. Мы бились боками об одноклассников и друзей, однако катились уверенно к намеченной цели, но тут одна встреча — и… Тк! Мы в лузе.

Джо посмотрел наверх, как будто ожидал увидеть вверху края гигантской лузы, в которую он упал.

— Но… что это тогда для нас значит?

— Хороший вопрос. Не значит ли это, что нас не только собрали вместе, но и объяснили, что делать?

— Мы тоже должны подталкивать?

— Именно.

— К чему?

— Не знаю. Я надеялся, что произнесу ответ, пока буду тебе объяснять. Может, мы представляем собой новый тип сообщества? Мы не клуб, не коллеги, не команда болельщиков. Мы те, кого столкнули. Может, нам надо сталкивать вместе других?

— Но как? И по какому принципу?

— У Джо нет ответа, — сказала Оди.

— Оди — моё проклятие, — покачал головой Джо.

— Это когда я говорю правду, — сказала Оди. — Когда я говорю приятное, я его фея Динь-Динь и его сверчок из Пиноккио. Подглядываю сверху и комментирую.

Джо вздохнул.

— Один из законов гносеологии гласит, что цель деятельности должна формироваться вне границ деятельности.

— Я не понимаю, — призналась Катя.

— Я тоже, — сказал Джо. — Но что, если пришло время поискать цель деятельности внутри нас самих?

Катя не заметила, как сунула большой палец в рот и стала кусать ноготь, задумавшись.

— Ах, Джо, оставь Катерину в покое, — сказала Сандра. Катя и не заметила, как та появилась возле бильярдного стола и изящно прислонилась к нему. Её волосы рассыпались. В одной из многоэтажек, видневшихся в окне, сверкнуло отражение солнца, словно оно захотело подсветить Сандру. На зелёном сукне бильярдного стола появилась изящная тень её длинных, достающих до пояса волос.

— Но я не… — запротестовала Катя. — Джо и вправду… как это называется… дал пищу для размышлений.

Джо улыбнулся и ушёл.

— Я тоже могу! — сказала Сандра. — Кстати, о пище. Оди! Сколько будет 240 плюс 125 плюс 45?

— 410 килокалорий, — мгновенно ответила Оди. — Так что я бы на твоём месте не стала есть чизбургер, который принёс Ал.

— Понимаешь? — спросила Сандра Катю.

— Пока не очень, — призналась Катя.

— У Оди есть суперспособность: она быстро считает. Галя феноменально видит чужую боль. Я красивая.

Катя посмотрела на Сандру. Та улыбнулась в ответ и театрально поправила причёску. Сандра, конечно, была права. Когда Катя увидела её в первый раз, она решила, что в Приют пожаловала актриса Шейла Джонсон. Приглядевшись, Катя подумала, что Шейла сбежала бы из Приюта, не выдержав конкуренции.

Кроме того, у Шейлы были деньги на коррекцию внешности, а в эпоху микророботов это можно было делать быстро, без боли и сколь угодно кардинально. Все это знали, поэтому её красоту можно было измерить в долларах и центах. У московской девушки Сандры таких денег не было и быть не могло. Она просто такой родилась, и её красота была бесценной. И все это тоже знали.

Ещё в школе Катя с подружками измеряла красоту, заставляя очки подсчитывать взгляды мальчиков на каждую из их компании. Сандра наверняка выиграла бы соревнование с разгромным счётом, но и без очков Катя замечала, как прилипают к Сандре взгляды мальчишек и та совершенно к этому привычна. Это, впрочем, не касалось Джо: он непонятно куда смотрел и непонятно о чём думал.

— Бывают и свойства со знаком «минус», — продолжила Сандра. — Например, Джо не может говорить неправду. Сыр… Сыр не умеет сердиться. Впрочем, он много чего не умеет, но мы пока решили считать, что это главное. Предстоит выяснить, что особенного в тебе.

— Во мне? — вздрогнула Катя.

— Да, — Сандра сделала изящный жест, указав пальчиком на Катю. — Подумай.

— Я… не знаю… вообще мне часто говорят, что я умная.

— У нас уже есть Оди.

— И смелая. Я как бы… на всё способна. Брат говорит, у меня шило в…

Сандра прервала её строгим жестом.

— Примем как рабочую версию. Давай посмотрим на карты!

Она вынула из сумочки колоду карт и шепнула Кате:

— Ты заметила, как на тебя смотрит Ал?

И громко добавила:

— Вот он, наш пасьянс.

Сандра разложила на зелёном сукне аккуратные прямоугольники хамеопластика с закруглёнными углами, каждый размером с ладонь. Катя жадно, не моргая, стала изучать карты: каждая из них была поделена на две части аккуратной серой линией, истончавшейся по краям. На одной части была надпись, обозначавшая «суперспособность» каждого из ребят. На другой — фотография какого-то предмета, разного для каждой карты. Надпись была сделана приятным шрифтом с засечками, фотография была тщательно обтравлена, края её были закруглены. Кто-то явно потрудился над дизайном карт.

Сандра достала планшет, прибор чуть выгнулся в её руках, так что казалось, будто тонкая длинная ладонь девушки получила продолжение. Ногти Сандры были покрашены белым, причём ровно таким же молочно-белым, как дорогой пластик планшета. В своём зелёном брючном костюме Сандра больше походила на уверенную в себе орхидею, чем на человека. У Кати немного спутались мысли. Она поймала себя на том, что хочет посадить Сандру в горшок, поставить в центр подоконника, поливать каждый день и любоваться. Плевать, что Сандра что-то думает и говорит — ещё и чуть покровительственным тоном, потому что года на три-четыре старше Кати.

— Что было у тебя в карманах, когда ты встретила Посланника? — спросила Сандра.

Катя моргнула. Что-то ещё было в образе Сандры, что не давало ей покоя. Она сообразила, что: движение планшета, когда он поменял форму. Сто пятьдесят учебных часов робототехники не прошли даром: Катя хорошо различала повадки механики и микромеханики. Планшет мог бы просто распрямиться: Катя про себя называла такое движение «тырсь!». Планшет, однако, сделал «у-ус-с-с»: движение столь же быстрое, но куда более сложно устроенное. В начале и в конце пути частицы скелета перемещались друг относительно друга не по линейному закону, а по кубическому, то есть планшет начинал и завершал изгиб медленно. Уловить разницу мог не каждый: как правило, смена формы проходила не более чем за триста миллисекунд, но у человека всё равно оставалось ощущение, что техника работает элегантно, не то что обычные, дёрганые модели. Это означало, что владелица хорошо заплатила за прибор: не всякий скелет поддерживает тонкие настройки. Также, скорее всего, владелица подобрала этот режим специально под себя.

— Что было у тебя в карманах, когда ты встретила Посланника? — повторила Сандра.

— Э-м-м, — сказала Катя.

Она моргнула ещё пару раз: орхидея говорила и ждала ответа.

— Не помню, — призналась Катя.

— Это важно, — сказала Сандра.

— Почему?

Сандра вместо ответа взглядом и улыбкой указала на карты. Катя поняла — там были фотографии предметов, которые были в карманах у жителей Приюта, когда они в первый раз пришли в библиотеку: наушники, верёвочка, левучка, копци, фонарик, маленькая кукла Барби, старомодная зубная щётка и много чего ещё.

— Но зачем… — сказала Катя, и тут же поняла, зачем. Идея, казавшаяся странной, вдруг обрела смысл. Как только Сандра разложила карты в три ряда, у Кати появилось ощущение, что пасьянс вот-вот сложится, будто Сандра нарисовала незавершённую фигуру или написала слово с одной пропущенной буквой. У Кати зачесались ладони: она потянулась и стала перемещать карты, раскладывая предметы по форме, потом по предназначению, потом по размеру. Каждый раз у неё появлялось ощущение, что вот-вот карты лягут единственно правильным образом и пасьянс сойдётся на двух уровнях: по фотографиям и по надписям, по вещам и по способностям, — и обе картины укажут на что-то новое, целое, общее.

Она бросила взгляд на Сандру. Сандра улыбалась, смотря на то, как Катя раскладывает карты. Одна из карт была пустой: Катя поняла, что Сандра достала планшет затем, чтобы добавить на пустую карту Катю. Мысленно Катя подставляла то одно, то другое. Она знала, что Сандра ждёт от неё ответа, но не торопит, потому что привыкла к тому, что её просьбы исполняются без напоминаний.

— Я не знаю, что написать на моей карте. И что у меня было в карманах, не помню. Хоть брату звони, — призналась Катя.

Сандра понимающе улыбнулась.

— Что ж, мы не торопимся, — сказала она.

— Возможно, Приют как раз-таки позволит понять мне, которая из моих способностей главная, — неуверенно сказала Катя.

Сандра ободряюще улыбнулась и чуть покачала головой. Кате немедленно захотелось сказать или сделать что-то такое, чтобы Сандра не осталась разочарованной.

— Могу я взять себе карты?

— Конечно! У всех есть по одной колоде.

— Спасибо!

— Спасибо тебе, — сказала Сандра, коротко показала ей ладошку в знак прощания, отвернулась и пошла к креслам у дальней стены, как шахматная королева, которая передвигает сама себя в любом направлении.

Катя смотрела ей вслед. Сзади подошла Оди и положила руку ей на плечо.

— Пойдём есть мороженое, — сказала Оди.

— Пойдём, — сказала Катя.

В окна ещё раз заглянуло солнце, и Катя улыбнулась. В Приюте всё было просто, в Приюте Катя была на своём месте. Здесь не было брата, назойливых учителей, глупых одноклассников, высокомерных коллег и начальства. Никто не смотрел на неё с подозрением, требовательно или похотливо, никто не капал на мозги. Это были хорошие ребята, все разные, но одинаково доброжелательные.

И у них всегда было бесплатное мороженое.

— А откуда мороженое? — спросила Катя.

Вечером запахло дождём, и Оди закрыла окно спальни. По стеклу потекли ручейки, смывая пыль. Снаружи здание Приюта было грязным: по офисной стекляшке напротив регулярно ползали механические мойщики, здание Приюта же никто не трогал, и оно постепенно серело от городской пыли.

— Спокойной ночи, Катюш, — сказала Оди. Она легла на матрас и закрылась одеялом до подбородка. Катя тоже улеглась на свою кровать, сделанную из двух пластиковых палет. В этой спальне были места для четырёх девушек, но сегодня в ней ночевали только Катя и Оди. Катя натянула второе одеяло поверх первого и потёрла ладони: обогреватель работал уже пятнадцать минут, но комната пока не прогрелась. Катя откинулась на подушку и стала изучать потолок. Ей почему-то не хотелось гасить свет. Это был хороший день, и Катя хотела его немножко потянуть: сегодня они с Оди и Кью весь вечер сидели на кухне, болтали о чепухе, пили колу из салатниц, бросая в неё шарики мороженого, и зажигали бенгальские огни, когда им хотелось. Катя пыталась раскладывать карты, но быстро забросила это дело и убрала колоду в карман, после того как на карты несколько раз капнули мороженым.

Весь вечер Катя мысленно напевала Боуи:

…And I'd rather play here

With all the madmen

For I'm quite content they're all as sane as me

Фальшпотолок был расчерчен на квадратики: часть из них была светильниками, а часть была отделана безликим офисным покрытием, которого уже почти не было видно. Изнутри стены Приюта обрастали, как обрастает тиной и ракушками автомобильная покрышка на дне реки, разной всячиной: плакатами, наклейками, подвесками, маленькими игрушками, ёлочными украшениями и дождиком, мишурой, гирляндами, платками, проводами, вешалками с одеждой и, разумеется, свиффи — разноцветными колониями микророботов, которые местами жили в виде узоров, а местами сползались на пятна солнечного света.

Если бы в офисе по-прежнему работали, то такую колонию немедленно вычистила бы уборщица. Или охранник, обходя здание после семи часов вечера, заметил бы цветное пятно на стене, недовольно повёл носом, не спеша, переваливаясь, сходил за дезактиватором и магнитной щёткой, а после, с кряхтением и руганью, собрал роботов со стены. Но офис по неизвестным причинам уже который год стоял безлюдным. Владельцы, по слухам, переругались и убежали за рубеж, а муниципалитет смотрел сквозь пальцы на то, что у Москвы-реки стоит пустующее здание с запылёнными окнами, вокруг которого шмыгают подростки.

Никто не знал, что внутри серой коробки, на стенах, живут бордовые, изумрудные и лиловые полоски — популяции микроэлектронных созданий. Можно сказать, они тоже нашли здесь приют.

— Спокойной ночи, Оди, — сказала Катя.

Капли барабанили по стеклу, Кате было тепло. Оди посмотрела на Катю и улыбнулась.

— Три-четыре! — сказала она.

— Гаси свет! — сказали девочки одновременно.

Свет погас.

— Ой, — сказала Катя. — Ты меня напугала.

Катя проснулась в три часа ночи от того, что ей снились двери с буквами «Ж» и силуэтами в юбках. Она открывала одну белую дверь за другой, но за каждой из них было продолжение коридора, а не то, куда Кате хотелось. Наконец Катя проснулась и, ругая себя, побрела в туалет. Было холодно, Катя стучала зубами и обещала себе больше никогда не пить столько кока-колы на ночь. Когда она вышла из туалета в коридор, то чуть не врезалась в невысокую девушку, державшую ночничок, светивший неярким молочным светом.

Катя узнала девушку по глазам: Галя редко мигала и смотрела пристально, будто только что задала вопрос и ждала от тебя ответа.

— Не пугайся, — сказала Галя. — Держи шаль.

— Спасибо, — сказала Катя. — Ты что здесь делаешь?

— Да. Об этом я хотела поговорить: что мы здесь делаем? Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь? Что здесь делает Джо? Чего он хочет от тебя? Ты думала об этом?

Катя зевнула.

— М-м-м. Я не уверена, что готова сейчас…

— Да, никто ни в чём не уверен. Все мы здесь недоверы, полуверы, бессердечно умничающие, слепо умиляющиеся, сочувственно добродеющие и тщеславные полемисты.

— Что-что? — спросила Катя, подавив очередной зевок. Галя взяла её под локоть — точно как Джо сегодня днём — и отвела к окну.

— Как думаешь, почему у Джо такой взгляд? — спросила Галя.

— Не знаю… А что?

— ОН собрал нас здесь не потому, что мы избранные. Мы — осколки, мы ущербны.

Катя не сразу сообразила, что Галя, когда сказала «ОН», имела в виду не Джо, а Посланника.

— Джо, конечно, был первым. Не значит ли это, что он самый порочный? Первый среди осколков?

— Порочный? Что он такого делал?

— Покупал любовь за деньги.

— Ну не любовь, дружбу.

— Это то, что он обычно рассказывает. А рассказывает он не всё. Каждому из нас есть что прятать. Но нашему лидеру приходится прятать больше других. Не подумай, что я его не люблю или копаю под него. Но я призываю тебя, Катерина, быть осторожной.

Катя поёжилась. Сон окончательно прошёл. Галина шаль слабо пахла то ли духами, то ладаном, ли ещё чем-то приятным. В соседнем офисном здании светилось одно окно: кому-то тоже не спалось.

— Погоди, — сказала Катя, — я не понимаю, почему ты считаешь, что мы какие-то ущербные, раз пришли сюда. Может, нас выбрали, потому что мы как раз особенные.

— «Бог спас нас и призвал нас Своим святым призывом не по нашим заслугам, но для исполнения Своей цели».

Катя посмотрела на Галю, чтобы убедиться, что на той нет очков: Катя уважала людей, которые могут приводить цитаты, не читая их с экранчика переносного устройства, а по памяти. Сама Катя редко могла запомнить больше двух строчек, если речь шла не о песнях.

— Но… — Катя запнулась. Она не хотела спорить с Галей о боге. Катя ничего не знала о религии, не считая того, что говорил об этом Боуи. Но Боуи жил сто лет назад, когда люди «верили в странные вещи и любили пришельцев», цитируя его самого; но даже с Боуи Катя была знакома не по первоисточникам, а со слов электронного разума, который был обучен по песням и интервью давно умершего певца. Лицом для разума выступал человек, внешность, голос и неровные зубы которого были скопированы с настоящего, древнего Дэвида Боуи. Кате иногда было интересно, что этот новый певец за человек такой: помнит ли он своё настоящее лицо? Впрочем, сам Боуи не помнил, как он выглядел на самом деле: так часто он перекрашивался и переодевался, изобретая новый образ. Наверное, он был бы доволен, что воскрес. И всё же…

— Джо всё время покупает сладости, — сказала Галя. — Вся эта газировка, мороженое, конфеты. Но я считаю, Приют — не пища и питие, но праведность, и мир, и радость во Святом Духе. Сегодня весь вечер я молилась и читала Писание, Сандра работала над картами, Сыр, Плёнка и Бонзо изучали криминальные сводки. Реактор чинил водопровод. Ал, Черепаха и Ротор изучали университетский курс робопсихологии, пытаясь разобраться в происхождении Посланника. Другие ребята тоже были заняты, как пчёлы. Никто не сидел без дела. Только Джо смотрел кино. Всё тот же чёрно-белый фильм, который он видел сто пять раз только на моей памяти. И если бы он перед этим не привёз сладости на кухню, то и на кухне не было бы праздных собраний.

Кате показалось, будто её кто-то ущипнул изнутри: это было чувство вины. Весь вечер она веселилась с Оди и Кью, в то время как другие ломали голову над задачей Посланника.

— ОК, — сказала Катя, — я согласна. Не очень хорошо было сидеть без дела.

— Ты недавно с нами, — примирительно сказала Галя, — ты научишься. Я только прошу тебя быть поосторожнее с ним, деточка.

— Э-э-э…

— Мы все части одного целого.

— Да, и…

— Не все про это помнят. Про это важно не забывать. Мы осколки, так?

— Можно, наверное, сказать и так.

— «Мы же все, открытым лицом, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа».

— Я бы сказала…

— «Избегай безбожных и пустых разговоров, потому что те, кто этим занимается, отдаляются всё дальше и дальше от Бога», — сказала Галя и обняла Катю. Катя несмело обняла девушку в ответ. Галя чмокнула Катю в щёку, мягко забрала у неё шаль и не прощаясь пошла прочь, но остановилась, сделав три шага.

— Ах да, — сказала она. — Есть версия, что у Джо такой странный взгляд, потому что он всё время видит танцующего дьявола. Прямо перед собой.

Галя ушла. Катя обхватила себя руками. Она начала замерзать, но ей хотелось ещё постоять у окна, чтобы мысли немного успокоились и голова очистилась, как взбаламученная вода в озере.

«Я ненавижу сплетни в виде версий», — вспомнила Катя. Это любил цитировать папа. Тоже какой-то певец, но русский. Папа… вот бы с кем поговорить. Он бы точно знал, что сказать, как успокоить. Иногда Кате казалось, что она похожа характером на папу. Иногда — что совсем не похожа. Иногда — что её голова это кубик Рубика, и когда она его соберёт, то станет такой же мудрой, как папа.

«Может, в этом моя ущербность? У меня нет родителей. Я осколок. Робот почувствовал это и подошёл ко мне. Может, он хотел бы стать мне вместо отца, но ведь не бывает так, чтобы роботы воспитывали детей. И он отправил меня в Приют. Чтобы меня взяли под опеку. Я могу перехитрить Ани, но я не могу перехитрить этих ребят. У каждого найдётся, что сказать мне.

Впрочем, похоже, они тоже не знают, чего хотят. Но тут я как раз смогу пригодиться. У каждого из них своё мнение, но все сходятся в одном: мы — часть чего-то общего. Осколки целого. Что это за целое — мы выясним. Может, найдём решение вместе. А может, кто-то из нас.

Возможно, это буду я».

Катя вернулась в спальню. В красном свете обогревателя была хорошо видна крепко спящая Оди: круглое, доброе лицо и короткая стрижка-каре. Совсем не лицо грешницы.

Катя забралась под одеяло, стуча зубами, и уснула, как только согрелась. Перед сном она успела подумать только одно: «Как бы мне поскорее найти ответ?».

Те, кто ночевал в Приюте, знали, что с утра обязательно будет жареный бекон на электроплитке и множество самой разной еды. Катя не спрашивала, откуда это всё берётся: она решила, что будет есть всё, что предлагают, и делать всё, что от неё просят. Хороший способ казаться полезной и не мешаться.

— Ал, не грызи сырые орехи, да ещё с таким треском. Нам важен каждый зуб! — сказал Ротор.

Оди хихикнула.

— О, вы слышали эту рекламу? — оживилась Катя.

— Все её слышали. Возьми ещё кофе, — сказал Сыр.

— Спасибо, — сказала Катя и зевнула. Кофе был жутко горьким, но она не жаловалась.

— Галя сама не спит и другим не даёт, — сказал Ротор.

Оди шлёпнула его по руке.

— Не критикуй Галю! У каждого свой взгляд на мир.

— Взгляд… — буркнул Ротор. — Да у Гали взгляд. Она смотрит на тебя стеклянными глазами, пока тебе не станет стыдно. Непонятно от чего. А только ты открываешь рот, перебивает цитатой из Писания.

— Не критикуй Галю!

— А ты чего защищаешь? Ты вообще человек науки.

— Я, как человек науки, говорю, что не бывает верных моделей действительности. Бывают полезные.

— Полезно спать по ночам, — сказал Ротор и ушёл, облизывая на ходу пальцы.

— Нас с Галей кто-то слышал? — спросила Катя.

— Нет, — сказал Сыр. — Просто Галя приходит к новичкам по ночам. Все знают.

— И Джо знает?

— Конечно.

— А он знает, что… ну… Галя его не очень любит?

— Галя всех любит. Но это же Галя, — сказал Сыр.

— Галя — совесть в квадрате, — сказала Оди. — Она извлекает логарифм порока, берёт интегралы священных текстов и решает системы этических уравнений.

Катя подняла взгляд от чашки на Оди. Оди, как всегда, говорила с иронией: мол, вы ждёте от меня математических метафор? Вот вам! Полюбуйтесь, как это ужасно.

— Скорее, подгоняет желаемый ответ, — сказал Ал, возившийся у раковины. — Кто хочет жареный лук?

— Я! — поднял руку Сыр.

— Хватит жрать. Пойдём, — сказала ему Оди.

— Но…

— Я сказала: хватит жрать, — сказала Оди, и Сыр почему-то подчинился.

Они ушли. На кухне остались только Катя, которая сегодня проснулась позже всех, и Ал. Ал прекратил возиться за стойкой и сел за стол.

— Религия — для тех, кто боится ада, — сказал Ал. — Духовность — для тех, кто там побывал. Это Боуи.

— А… — сонно сказала Катя. — Ты тоже слушаешь?

Ал кивнул.

— Почему у Джо такой странный взгляд?

— Никто не знает. Сам он делает вид, что не понимает, когда его спрашивают.

— А ты что думаешь?

Ал почесал нос. У него были длинные светлые волосы. Сам он был высокий, нескладный и немного сутулился, отчего, как и Ани, был похож на вопросительный знак, который переоделся восклицательным.

— Он всё время смотрит один и тот же старый фильм. Фильм про режиссёра, который снимает фильм. Мне кажется, он себя тоже воображает таким режиссёром. Джо кажется, что он видит мир через объектив камеры. Ну или он сам камера. Такой наблюдатель. Не живёт, а фиксирует жизнь на плёнку.

— А что за фильм?

— «Восемь с половиной».

Катя посмотрела на часы.

— Уже десять, а не восемь. А что за фильм?

— «Восемь с половиной». Это название фильма.

— А-а-а. Я не выспалась. Странное название.

— Ты не видела? Ничего, Джо тебе ещё его покажет. Хороший фильм. Странный, но гораздо лучше, чем все эти битадаптивы. Какие тебе фильмы нравятся?

Катя заметила, что Ал ничего не ест, но поглядывает на неё. Она вспомнила, что ей вчера шепнула Сандра по поводу Ала, и резко проснулась.

— Хороший кофе, — сказала Катя. — Горький.

Ал улыбнулся и ничего не сказал, хотя Катя от волнения начисто проигнорировала его последний вопрос.

— Я побежала на работу, — быстро сказала Катя.

— Ты работаешь? — спросил Ал.

— И учусь, — сказала Катя.

— Молодец, — улыбнулся Ал.

«Вы ещё узнаете, какая я молодец», — подумала Катя и убежала не прощаясь.

Анна забралась с ногами под одеяло не раздеваясь. Включила кондиционер на полную мощность, и на полгромкости — телевизор.

Она не сердилась на Сокращённо Кея. Конечно, то, что он ей предложил, было грубее грубого. Но Кей отлично знал, как она это воспримет. Её работой — уже лет десять — было задавать неудобные вопросы предпринимателям. Находить слабые места — и бить по ним. Нет ничего более обыкновенного, чем человек, увлечённый идеей, который в упор не хочет замечать неприятных фактов. Например, того, что мало кто захочет совать себе в рот слишком много понимающую зубную щётку и платить за неё двадцать долларов в месяц.

Настала, видимо, пора и ей позадавать себе неудобные вопросы. Люди, которым нечего от себя скрывать, не попадают в отели, которых не бронировали. Не так ли?

Так что, наверное, этот тип прав. Но какой он неприятный всё-таки. Вечно правый, холодный. Хотя нет, не холодный. Честный. Печальный даже немного. Как будто он врач, а она — Анна — перелом. И хотя Анна не виновата, что она перелом, у неё есть все основания не любить врача. Он будет смотреть, как она срастается. И от этого, наверное, всем станет лучше, но она перестанет быть переломом. То есть перестанет быть собой. Какое-то дурацкое, витиеватое сравнение. Что происходит с её головой? Это уже прорывается плотина?

Анна вытянула руку из-под одеяла, чтобы посмотреть на часы. Впрочем, куда она торопится? Никуда. Или ей захотелось уже быстрее вернуться домой? Просто её бесит его выражение лица. Честный он. Печальный он. Толку от его честности! Один раз она чуть было не вышла замуж за такого же вот. Тоже с чипом в голове. Тогда это было в диковинку ещё. И легально. Да и чипы вставляли не такие мощные. Всего лишь расширение памяти. Отлично помогало в работе. Никита работал архитектором. Анна же ещё только перекладывала бумажки в каком-то мелком инвестфонде. Он приглашал её ужинать. Она соглашалась. Он всегда рассказывал что-то интересное. Она слушала. Он был романтик. Ей это нравилось. Потом… в какой-то момент… Почему телевизор показывает этот канал? Она вроде бы включала новости, но играет музыка. Он был романтиком. Ей это нравилось. Потом, в какой-то момент, он стал слишком романтиком. Всё предлагал ей уволиться и куда-то поехать. Зачем?

Он рассказывал о работе. Было интересно. Что делает здание? Оно стоит. Вроде бы нет ничего более постоянного, чем дом. Бетонная, крепкая штука. На самом деле… Действительно, канал сам по себе переключился. Ладно, не страшно. Главное, чтобы вместо холодной воды не пошла внезапно горячая. Этот отель действительно свихнулся. Хорошо, что ей недолго здесь торчать.

На самом деле здание — как он говорил? — больше похоже на вихрь, чем на коробку. Потоки людей вливаются в двери и выливаются из дверей. Возносятся на лифтах, засасываются в кинотеатры и выталкиваются по окончанию сеансов, как кровь из сердца. Воздух втягивается вентиляцией, вода засасывается из водопровода. Еда заезжает в фургонах и уходит с канализацией.

Откройте кран так, чтобы вода закрутилась в умывальнике и прибывала с той же скоростью, с которой убывает. Есть ли вода в умывальнике? Вроде как есть, но в то же время утекает. Так и здания — вроде и стоят недвижимые, но при этом всё время меняются. Так же, как и люди. С каждым кусочком еды, с каждым вдохом, с каждой слезинкой, с каждой отслоившейся чешуйкой кожи, с каждым глотком воды, с каждым бокалом вина, с каждой таблеткой.

Кстати. Она ведь давно забыла Никиту. Возможно, действительно таблетки помогли. Выстроили плотину между памятью и сознанием. Но теперь плотина рушится из-за этой сволочи Кея. Ну сволочи же они — чипованные. Хотя она сама не понимает толком, что происходит с человеком, которому микросхема впилась зубчиками в затылок.

Анна развернула бумажку, которую ей дал Сокращённо Кей. На бумажке была написана фамилия Никиты.

Ну хорошо, Никита. Что с ним такого? Никита рассказывал, как это — проектировать огромное здание, когда у тебя в голове чип. Сколько вещей ты обычно можешь удерживать в рабочей памяти? Пять-семь. А с чипом — весь проект полностью. Никакой чертёж, никакая трёхмерная модель этого не заменит. Он весь у тебя в голове.

Ну или ты в нём.

Крути его как хочешь, продумывай. Фантазируй. Меняй вот здесь — и тут же чувствуй, как это отразится вот там. Броди по коридорам, летай по вентиляции. Убирай квадратные окна, ставь круглые, смотри на них вблизи, издалека, с высоты птичьего полёта или прижимаясь носом к стеклу — и всё это не открывая глаз, не касаясь ни единой клавиши.

Результат был выше всех похвал. Это было время великих архитектурных сооружений.

Два здания, в которых располагалась фирма Анны, были как раз из таких. С виду — обычные офисные стекляшки. Но изнутри… Анна и подумать не могла, что архитектура может так сильно действовать на душу. Коллеги-англичане прозвали эти здания-близнецы «парой старых туфель». An old pair of shoes. В русском языке не было такого выражения, но Анна хорошо понимала ощущение уюта, которое закрепилось в поговорке, дошедшей до нас из времён, когда кожаную обувь приходилось долго и больно разнашивать, чтобы ботинки принимали твою форму и обнимали тебя всякий раз, когда ты их надевал. Настолько уютными были эти здания.

Анна их терпеть не могла.

Коридоры обнимали её. Окна и дверные проёмы приветствовали её, как старого друга. Но Анна помнила, что кто-то отдал душу за эти дома.

Стив Джобс изобрёл велосипед для мозга. Чип в голове — это гоночная машина, библиотека и строительный кран для мозга. Неокортекс теперь больше не внутри черепа. Ты лижешь аксонами полупроводники, щупаешь байты, посылаешь сигналы, принимаешь сигналы. Читаешь строки, перебираешь мысленным взором массивы чисел, жонглируешь в памяти векторной графикой. Ты всезнающий врач, всезамечающий следователь и всевидящий архитектор. Пронырливый бизнесмен, писатель от бога и политик от дьявола.

Но разве кроме зданий ничего в мире не изменилось? Конечно, нет.

Когда появились первые нейрокиборги, любимый публицист Анны сказал, что мир приготовился к самой увлекательной шахматной партии в истории человечества. Разумелось, что это война: модифицированные люди поработят обычных. Ну или хотя бы зажмут в углу доски. Но чёрные фигуры не захотели прыгать с клетки на клетку, а попытались раствориться среди белых. Белых сковал страх.

Любое новое изобретение сперва вызывает страх. Будь то «Прибытие поезда». Будь то имплант в мозг.

Шахматная партия увязла в топтаниях, топтания перемежались редкими скандалами. Может ли нейрокиборг получить Нобелевскую премию? Поскандалили и решили, что может. Может ли киборг заседать в сенате США? Поскандалили и решили, что может, но лучше не надо. Это только то, что всплыло на поверхность из бульканья новостей, теорий и догадок. Слоны подходили к ладьям, всматривались в их глаза, искали бугорки на затылках и спрашивали — а не из этих ли он? Ладьи уходили от вопросов. Или просто уходили с публичного поля.

Шахматную доску накрыли простынёй, и дальнейшая возня мало кого интересовала, кроме диванных параноиков. Если бы Анна не сталкивалась по работе с начинающими предпринимателями (а многие начинали с того, что модифицировали себя), вообще забыла бы про то, что человечество — если верить хорошо подвешенным языкам — вышло на новый этап развития.

Вышло и вышло. Пока что это «Сицилианская защита» под простынёй, догадки и предсказания. В итоге единственными зримыми и заметными следами присутствия электрических сверхлюдей остались здания, созданные модифицированными архитекторами. Такими как Никита.

Потому что они были не политики и даже не врачи. Строишь себе здание — строй. Делать это запуганное общество позволяло. Ну что ж, делай. Убирай квадратные окна, ставь круглые, смотри на них вблизи, издалека, с высоты птичьего полёта, прижимаясь носом к стеклу — и всё это не открывая глаз, не касаясь ни единой клавиши. Сооружай, твори. Всматривайся в здание, как в лицо, предчувствуй каждый следующий кирпичик, как следующую ноту в мелодии. Как рифму в стихе. Ходи по комнатам, выглядывай с балконов. Беги по маршруту пожарного выхода или теряйся.

И он начал теряться.

Анна глубоко вдохнула: она почувствовала, что плотину прорывает — и сейчас она к этому готова.

Однажды за ужином Никита не донёс вилку до рта и замер на полминуты. Когда пришёл в себя, объяснил: за едой он прикусил язык и от обиды подумал о том, как это муторно и унизительно иногда — быть человеком. Существом, которое может так глупо пораниться.

И перестал им быть.

Выяснилось, что это с ним не в первый раз. Иногда — только иногда — он вдруг прекращал быть собой и начинал быть отелем. Участок мозга, который был его «я», соединялся с моделью здания. Вместо привычных мыслей, желаний, сигналов от тела — того, что мы называем ощущением себя, — оставался только отель.

Понаблюдайте пять минут за тем, как бегут ваши мысли: «Хочу есть», «Надо проверить почту», «Что-то побаливает колено», «Надо позвонить, но мне не хочется», «Хочу новую машину», «Надо сходить к стоматологу», «У стоматолога страшно», «Но зуб болит», «Не надо было есть столько сладкого». «Видел новую шоколадку». «Продавщица в этом магазине невежливая». «Я тоже вчера нагрубил маме».

И так далее. Поезд мыслей, как говорят англичане.

Всего этого нет. Есть отель. Ты стоишь. Ты прохладный. Под раскалённым солнцем Малайзии. Крыши печёт, но твои стены хранят прохладу. Люди заходят в тебя с чемоданами. Они восхищаются тобой. Они входят в тебя. Теперь им тоже прохладно. Они спят под хрустящими одеялами белого цвета. Они ужинают на веранде. Их ждут ломтики холодного арбуза. Они берут машины напрокат. Они уезжают. Ты стоишь. В окнах твоих верхних этажей отражается океан. Нет мыслей о стоматологе. Нет вообще никаких тревог. Нет заботы. Нет желания зарабатывать побольше. Нет желания почесаться. Нет зависти. Нет коротких удовольствий от шоколада и секса, которыми можно приглушить желания лишь на час, чтобы потом снова хотеть и хотеть. И хотеть.

Есть только стены. Есть двери, есть палящее солнце и прохлада тебя.

Никита сказал: нам есть чему поучиться у отелей. Стой, делись прохладой. Люди приходят в тебя, люди уходят из тебя. Пользуются тобой. Иногда остаются на подольше. Никаких обид, надежд и сожалений.

Откуда у него это взялось?

Психика человека устроена так, что иногда наше «я» может переключаться на других. Вы слушаете песню и сопереживаете певцу. Как это происходит? Вам кажется, что его голос — это ваш собственный. Когда вы смотрите фильм, то краешком сознания сливаетесь с киногероем.

У нас в голове есть дверь, через которую можно ненадолго выйти из собственной психики.

И если эта дверь ведёт не в песню и не в фильм, а в огромный и до чёртиков реалистичный отель…

Услышав это, Анна решила, что хватит с неё. Ей нужен близкий человек, а не гостиница. А она хочет быть женой, а не постоялицей. У неё был уже до Никиты такой парень — человек без целей и хватки. Не жил, а стоял у дороги, ожидая, когда кто-то подвезёт. Анне было хорошо с ним, но со временем она решила, что если он не собирается рулить, то лучше его высадить. Он даже не удивился.

Кроме того — ей не нравилась сама идея микросхемы в мозгах. Кругом и так слишком много роботов, чтобы превращаться в робота. Анна недолюбливала роботов, и тому были причины, в которые она Никиту не посвящала.

Анна дала Никите понять, что им лучше остаться друзьями. Или это было не так? Анна — честно — не помнила. Она помнила, что был разговор на пороге её квартиры. Она закрывала дверь, а он мягко пытался ей помешать. Была неловкая сцена: с полминуты она тянула дверь на себя, а он уступал. В конце концов замок щёлкнул. Анна стояла, кусая губы, и боялась, что выглянут соседи. А потом Никита ушёл.

Ну зачем ей было это вспоминать? Анна промокнула слёзы краешком одеяла. Да, теперь она недолюбливает юнцов с чипованными мозгами. И вспомнила, почему. Кому это было нужно? Где теперь Никита? Всё ли у него хорошо? Получается ли у него жить подобно гостинице? Пускать к себе людей и выпускать на следующее утро? Делиться, прости господи, какая пошлость, прохладой в жаркий день? Можно подумать, приведут такие мысли к чему хорошему. Разве что в психушку. Конечно, только туда. Если сильно хочешь стать гостиницей, то путь тебе к психиатру. Не можешь же ты, в конце концов, стать отелем на самом деле?

У Анны перехватило дыхание.

Что-то она такое читала недавно. Какие-то ужасные заметки. Именно про Юго-Восточную Азию. Люди, подключённые к компьютерам. И фотографии: человек, прижатый затылком к пульту управления то ли электростанции, то ли метро. Весь опутанный проводами. Зачем они это делали? Экономили на компьютерах? Или считали, что так будет лучше работать? Анна не помнила.

А ведь он мог это устроить. Он мог уехать сюда и подключиться к своему любимому отелю. Не к чертежу, а к настоящему зданию. Потерять своё «я» и стать отелем.

Она села в кровати и медленно оглядела номер. Телевизор моргнул, и заиграла знакомая песня. Медленно набрал обороты и затих кондиционер. Потом снова медленно набрал обороты и затих. Точно как дыхание.

Анна встала с кровати, сделала несколько осторожных шагов по ковру и положила ладонь на стену.

Нет, не может быть.

Никита? Где-то в подвале этого здания? Слитый проводами в одно целое с отелем? С кондиционерами, дверями, окнами, динамиками в ресторане, с системой бронирования, с умывальниками и душем? Всё это теперь — он? Она ощупывала стену, как будто надеялась найти живую плоть под штукатуркой.

Сама собой открылась дверь. Анна выглянула в коридор. За дверью никого не было.

Боясь ступать, она подошла к двери, взялась за ручку и потянула на себя. Дверь поддавалась неохотно, будто ей кто-то мешал. Будто кто-то стоял снаружи и тянул на себя. Будто он заранее знал, что позволит Анне закрыть дверь, но всё ещё не желал её отпускать.

Настойчиво и медленно Анна закрыла дверь. Замок щёлкнул. Анна расплакалась.

Она попыталась представить, каково это — быть отелем. Рук нет, рта нет, мыслей нет, есть окна и коридоры. Есть брони номеров и вращающиеся двери. Есть камеры наблюдения, но нет глаз.

Каким свободным он, наверное, себя чувствует. Он рассказывал. Бесконечная свобода и покой. Свобода от каждой следующей мысли. Ни планов, ни тревоги. Ни сомнений, ни жалости. Ни чувства опасности, ни инстинкта самосохранения, ни отцовского инстинкта, ни голода, ни погони за мелкими удовольствиями. Ни желания выпить, ни сожаления о лишней бутылке.

Спокойный, красивый, прохладный в жару сукин сын.

Анна почувствовала ком в горле, её глаза защипало. Она ударила кулаком по стене.

Счастлив ты? Счастлив? Доволен?

Оставил меня одну. Переехал сюда, превратился в этот красивый замок. Стоишь всем на зависть у моря. А я… А что я? Умная столичная стерва, у которой зарплата в шесть нулей, но которую дома ждёт холодная постель. С человеческими простыми и глупыми мыслями, человеческими простыми тёплыми желаниями, от которых ты так радостно сбежал.

Трус. Вот ты кто. Ну и живи. Думай телевизорами и шевели форточками вместо рук. Смотри видеокамерами. Кстати, а зачем ты меня вообще сюда позвал, а?

Анна пнула кровать.

В номер постучали. Анна ожидала увидеть Сокращённо Кея, но за дверью оказался механический разносчик заказов. Робот закатил в номер тележку с пивом. Пива Анна не заказывала. Посмотрев на чек, она позвонила сыщику.

— Ольга!

— Да, Катя.

— Говорят, ты всё про всех знаешь.

Девушка оторвалась от монитора и посмотрела на Катю. Ольга сидела в уголке опустевшего в обеденное время оупенспейса и жевала шоколадный батончик. В этом оупенспейсе, где сидели сотрудники рангом повыше Катиного, были бежевые в тёмную крапинку, словно подобранные под голубые Олины глаза, стены. На её столе была удивительная фарфоровая чашка с мелкими цветочками. В чашке дымился чай. Катя подумала, что наверняка это какой-то особенный чай.

— Не совсем, — сказала Оля. — Я всё про всех замечаю. Это ограничивает круг моих познаний непосредственно наблюдаемыми явлениями. Но уж если что попалось мне на глаза…

Ольга улыбнулась, как будто съела что-то сладкое.

— Хм, — сказала Катя.

— Не веришь? А зря. Заметила, в каком пиджаке сегодня пришёл Алексей Викторович? А я заметила. Синевато-серый, приталенный.

— Наверное… какой-то особенно дорогой и модный?

— Несомненно. Что я ещё заметила, так то, что этот пиджак ещё три дня назад носил представительский робот на четвёртом этаже.

— В смысле?! Робота одели для презентаций, а Викторович украл пиджак?

Ольга рассмеялась.

— Нет, я думаю, он сам дал роботу его поносить.

— Зачем?

— Так делали лондонские денди в викторианские времена: давали поносить одежду дворецкому, чтобы новизна ткани не бросалась в глаза. Принцип «заметной незаметности». Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Катя, хлопая глазами.

— Не понимаешь. Смотри: это следующий уровень. Важно не просто вырядиться, но сделать это так, чтобы все подумали, что тебе начхать, как ты одет.

— Вон оно что. А если просто одеться абы как?

— Это вызов моде — нонконформизм. А нонконформизм не в моде.

— Слушай, почему все в этом городе помешаны на шмотках?

Катя знала, что не все. У неё было двадцать новых друзей, каждый из которых, включая богатого Джо, одевался во что придётся и чувствовал себя в этой одежде удобно, как в собственной коже. И так было не только с одеждой. Они смеялись над глупой рекламой! Кате иногда казалось, что только ей одной на всём белом свете отвратительны эти неестественно-бодрые голоса, тявкающие про чипсы, модные тарифы и стильные пати. Голоса, которые обращаются к тебе на «ты», голоса, которые лезут к тебе в уши в магазинах и в кафешках и заливают тебе мозг новым сортом газировки. Если вовремя не заткнуть уши, превратишься в такого же радостного, здорового психически манекена, который улыбается, обнажая полный рот идеальных зубов, потому что нашлись люди, которым важен каждый зуб, — и который стильно, трендово, классно одет.

Но теперь Катя была не одна. Было ещё двадцать таких же сумасшедших и смешных. И для них она была готова на всё.

Ольга пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Я не строю объяснений. Если я начну строить объяснения, я буду видеть их повсюду. Лес вместо деревьев, понимаешь?

— Ты любишь деревья?

— Я люблю видеть, что есть. Например, я вижу, что тебе от меня что-то надо.

Ольга посмотрела на Катю и облизнулась. Она была пухлая и удивительно хорошенькая, как с пышка с французской картины XVIII века.

— Слушай, я хотела…

— Дай угадаю. Тебе не надо денег взаймы: такие, как ты, экономят, но не занимают. Тебе не надо узнать, занят ли парень, потому что у тебя есть парень.

— У меня есть парень? — удивилась Катя.

— Не притворяйся. Ты же третий день ночуешь не дома.

— Верно, — Катя решилась согласиться, чтобы Ольга не стала ничего уточнять.

— Интересно, — Ольга посмотрела в сторону и прищурилась, что-то соображая.

— Я хотела узнать… — сказала Катя.

— Где купить наркотики? — перебила её Ольга.

— Нет. Мне нужны базы данных неучтённых роботов. Зарядки, склады, прошивки…

— Ах вот оно что.

«Сейчас она спросит, зачем», — подумала Катя. Но Ольга только поводила плечами, будто поправляла платье.

— Я дам тебе контакт одного молодого человека. Но будь с ним осторожна, сударыня.

Кате понравилось это обращение. Так друг друга называли только внутри когорты хорошо оплачиваемых менеджеров.

— Спасибо. А чем он опасен?

— Не знаю. У меня есть только слухи. А слухи — не наблюдения.

— Ладно, — сказала Катя.

Планшет пикнул, извещая, что пришло сообщение с контактами.

— Не благодари, — улыбнулась Ольга. — Значит, у тебя есть парень?

Катя улыбнулась и кивнула, спрятав взгляд.

— И это не Лёва, так? Он-то в последние дни ночевал не с тобой.

— Не Лёва, — поспешила подтвердить Катя.

— Хорошо, — сказала Ольга. Катя заметила, что Ольга вдруг повеселела.

Катя поблагодарила её и убежала в свой оупенспейс. На ходу заглядывая в планшет, чтобы убедиться, что контакт всё ещё там. Планшет словно потяжелел и нагрелся от того, что в нём появилась новая контактная карточка — замочная скважина в криминальный мир.

Катя выбежала в коридор и перешла на шаг. Она почувствовала ещё кое-что, какое-то новое чувство. Катя дотронулась до желудка, потому что на секунду ей показалось, что она проглотила что-то горькое. Но с желудком было всё в порядке: где-то повыше, в груди, появился нехороший зуд.

Катя остановилась и закрыла глаза. Школьный психолог в таких случаях советовал представлять себе чувство до тех пор, пока не станет ясно, что с тобой происходит (но не дольше, добавлял психолог и немедленно начинал умываться, давая тебе знать, что пришло время ему помолчать, а тебе поработать над собой).

Катя попыталась визуализировать чувство. Нет, это была не тревога — старуха, одетая в кофту учительницы алгебры. Нет, это была не потеря — женщина, одетая в мамино платье. Это была не жадность — плохо ей знакомая молодая фигура в магазинных обёртках вместо одежды. Это точно была не влюблённость, хотя от чувства шёл похожий свет.

Катя подумала о Лёве. Почему Ольга спросила о нём и потом резко повеселела? Ольга…

Новое чувство было пухлым, изящным, у него были яркие голубые глаза. Новое чувство было похоже на Ольгу. Кате захотелось вернуться в оупенспейс, подойти к Ольге, в её аккуратный бежевый уголок, взять за ручку фарфоровую чашку с цветочками и вылить чай ей на голову.

Желание стало настолько сильным, что Кате пришлось схватить себя за руку и крепко сжать, чтобы действительно не побежать исполнять задуманное. Чувство разлилось по груди, по ногам — и поднялось в голову, как глоток глинтвейна, смешанного с кофе и ещё каким-то напитком, который Катя никогда не пробовала.

Катя впервые в жизни испытывала жуткую, подавляющую сознание ревность.

Она заставила себя сделать глубокий вдох и выдох. Потом ещё вдох — и медленный, сильный выдох. Сделала несколько шагов по коридору, прислушиваясь к ощущениям. Новое чувство растекалось по телу, захватывая каждую клеточку. Оно наполнило мышцы зудом, напустило в голову туман и стало царапать Катю чем-то острым изнутри в районе груди.

— Ну нет, — подумала она. — Действуй, Катя.

Она достала планшет и нашла контакт Лёвы. Встретилась взглядом с его фотографией и сказала:

— Кто бы мог подумать!

Нажала кнопку и дождалась ответа.

— Привет? — сказал Лёва. — Хотела узнать про чипы? Я уже половину проверил…

— Нет, — сказала Катя. — Скажи, в этом кафе… «Эльза»… там ещё можно забронировать столик?

— Наверное, да. А что?

— И ты всё ещё думаешь, что мой берет будет хорошо смотреться на фоне той картины? Как его там?

— Кунинга. Да.

— Картина ведь всё ещё там висит?

— Если нет, мы выхватим пистолеты и будем угрожать официантам, пока они не вернут её на место…

— Хороший план!

— Но сперва мирно забронируем столик, верно? На завтра? На двоих?

«Какой у него хороший голос», — подумала Катя. Лёва не пел, но ей казалось, что он идеально попадает в ноты, которые специально написал для того, чтобы произнести эту фразу: «На завтра? На двоих?». Он сказал это, и Кате сразу стало легче. Кровь перестала вскипать, изнутри перестало царапать, а стало гладить ладошкой. Это была влюблённость. Знакомая девушка, одетая в платье из леденцов.

— На завтра. На двоих, — сказала Катя.

Катя проснулась как от толчка. Разговоры с Ольгой и Лёвой сжали в ней пружину, о существовании которой она не подозревала. В школе был урок об адреналине и кортизоле. Катя пропустила лекцию мимо ушей, хотя понимала: речь идёт как раз о том, что происходит с ней сейчас. Но одно дело — знать о гормонах, и другое — непосредственно чувствовать их работу.

Катя посмотрела на Оди: та спала ровным сном человека, который может выразить любую ситуацию алгебраическим выражением и взять производную. Катя же решилась пойти купить данные на чёрном рынке, и мысли об этом заставляли её ворочаться. Покупка была опасным мероприятием, но насколько именно — Катя не знала. Ещё Катя решилась пойти на свидание с парнем. Это было ещё более волнительно, потому что неизвестные переменные возникали уже не только с другими людьми, но и в самой Кате. В её уме и даже теле.

Катя попыталась представить Лёву, как он касается её тела. У неё ничего не получилось: в голову лезли только сцены из фильмов и приторная фоновая музыка.

Катя включила планшет и поморгала, перечитывая их с Лёвой чат. На сонную голову её слова казались ей самой странными. И зачем она загрузила парня всеми этими проблемами? Ему, наверное, хочется, чтобы Катя была весёлая и любила музыку. С другой стороны — другой ведь Кати у неё для него нет? Так что пусть привыкает, наверное?

— Понимаешь, чтобы получить образование, нужны деньги. Чтобы открыть бизнес, нужны деньги. Чтобы заработать деньги, нужны деньги. Чтобы найти работу, нужно образование, а для образования нужны деньги. Поэтому, если у тебя есть деньги, то у тебя будут деньги. А если у тебя нет денег, то их не будет никогда.

— Кто имеет, тому дано будет и приумножится?

— Именно. Но есть крошечный шанс прыгнуть из одной социальной страты в другую: завести знакомства, войти в нужные круги, найти хорошую работу, в конце концов, обрасти связями. Понимаешь?

— Понимаю.

— Так что ты думаешь? Ну?

— Я думаю, если человек хочет быть счастливым, то он меняет обстоятельства. Это хорошо. Но если человек хочет быть действительно счастливым, то он меняет себя, а не обстоятельства.

— Это как, например?

— Долгий разговор. Иные мысли я не доверяю интернету.

— Ты всегда напускаешь дешёвую загадочность, когда разговариваешь с девушками?

— Нет. Ты молодец. А я нет. Я бы не стал портить себе нервы, чтобы стать богатым. И заводил бы себе друзей, а не «связи». Честно — мне кажется, что ты принимаешь слишком всерьёз эти вещи…

— Крышу над головой? Тёплый угол? Хлеб с маслом на пенсии?

— Ну, без крыши над головой ты не останешься, я думаю.

— Ты так думаешь, потому что ты не сирота.

— …

— Что молчишь? Не обижаешься?

— Нет.

— Просто я думаю, что есть шанс. Есть эти ребята, они офигенные. Кто-то уже начал делать карьеру, как Сандра. Кто-то уже богат, но работает над сетью знакомств уже сейчас, потому что знает, что это нужно для полноценной, насыщенной жизни. Нам это не объясняют, а они это уже знают от своих успешных родителей. Для них такие клубы — что-то само собой разумеющееся. Для Джо вся эта история с Посланником может быть только поводом собрать всех в одном месте. Может, он это и придумал, а? Нанял актёра…

— А они счастливы?

— Кто? Джо и Сандра?

— Да.

— Ну что за вопросы.

— Это не так очевидно. Деньги заканчиваются. Знакомые появляются и умирают. Здоровье сменяется болезнями, а молодость — старостью. Счастье можно найти только внутри, а не снаружи. Зато внутри…

— Да, я понимаю, у тебя внутри много всего интересного… Слушай, когда я тебя слушаю, я немного не в своей тарелке. Твоя тарелка глубокая и красивая, но какая-то не моя. Ладно, завтра в кафе поговорим. Пока-пока.

Катя выключила планшет и тихо выползла из-под одеяла, оделась и заглянула в зеркало. В красноватом свете обогревателя она выглядела странным существом с всклокоченными волосами: сонный чертёнок из преисподней.

Катя вышла из спальни и пошла гулять по Приюту. Сегодня не было дождя, но фонари светили по-осеннему. Катя попыталась понять, что делает свет «осенним»: наверное, дело было в листьях, которые иногда пролетали в свете фонаря. Но, может, и ещё в чём-то неуловимом.

Катя услышала знакомое постукивание и пошла на звук: коридор заканчивался выходом к витой лестнице. Она вышла в дверь на площадку — ту самую, где Оди любила стоять и наблюдать с высоты за теми, кто сидит в большом зале. У бильярдного стола Катя увидела чью-то фигуру. Катя спустилась по лестнице и подошла к столу.

— Я решила погадать, — сказала Сандра. — Если придёт кто-то из мальчиков, то моего будущего мужа звать так же, как его.

— То есть, если бы пришёл Сыр, например…

— Значит, Евгением. Настоящее имя Сыра — Женя.

— А… ты всех знаешь по именам?

Сандра, наверное, многозначительно подняла брови, но в темноте Катя не различила выражения лица Сандры.

— Тебе тоже надо завести прозвище, — сказала Сандра.

— А вот почему, кстати?..

— Галя бы сказала, что священники, получая сан, меняют имя, обозначая начало новой жизни. Ротор бы сказал, что рыцарям при посвящении дают новое имя, а мы здесь что-то вроде рыцарского ордена. Джо бы сказал, что мы все артисты, творцы новой жизни, и нам нужны псевдонимы. Кто знает настоящее имя Элтона Джона или Кайруса Монелли?

— Я знаю.

— Не давай ответы на риторические вопросы, Катерина. Это неизящно, как минимум. Ты как тот ухажёр в спортзале, который всё время пытался помочь мне поднять штангу.

— Прости. И извини, что я не парень. Теперь ты не будешь знать имя будущего мужа.

— Я и не хочу, на самом деле. Ни знать, ни замуж.

Сандра тронула ещё один шар, он покатился и стукнулся дважды о другие шары.

— Не могу представить себя в этой клетке, — сказала она. — Всё это должно было остаться в XXI веке. Пыльный патриархальный институт. Узаконенное насилие, общественно одобряемая доминантность, «супружеский долг». Я? С каким-то парнем? И он мной помыкает только потому, что у меня на пальце кольцо?

— Обязательно помыкает? — удивилась Катя.

— Конечно. По крайней мере, будет пытаться. Мужчины агрессивнее женщин. Одна из 56 девочек, начиная с десятилетнего возраста, совершает преступление. Среди мальчиков — один из каждых девяти. Девяносто процентов убийств совершают мужчины. Восемьдесят процентов секс-роботов — с женскими телами. Мужчины обожают повелевать. Агрессивные, доминирующие, злобные и нетерпимые. И у нас в Приюте больше мальчиков. Увы.

— Но разве кто-то из наших ребят будет убивать? Зачем?

— Нет. Но ты подумай! — Сандра, которая прежде всегда говорила размеренно, отмеряя слово за словом, будто накладывала сахар в чай, теперь явно завелась. — Как только возникнет сложная ситуация, они будут спорить, бороться за лидерство, хамить. Это факты! Если в принятии решений участвует женщина, то компромисс почти гарантирован. А если решения принимают мужчины, то нет. Вот поэтому мы обязательно должны быть в числе лидеров. Ради того, чтобы в критической ситуации был компромисс, а не драка.

— Хм, — сказала Катя. — Знаешь, я это всё слышала. Но одно дело, когда тебе вещают в школе, а другое дело, когда ты это говоришь.

Сандра повернулась и села на бортик бильярдного стола, изящно сложив ноги. Катя, которой как раз стало любопытно, есть ли на Сандре очки или она цитирует по памяти, увидела её лицо. На Сандре не было очков, и в тусклом свете фонарей она была ещё прекраснее, чем днём. Наверное, Сандра уже далеко не в первый раз рассказывает эти вещи, раз говорит как по писаному.

— Ты не подумай, — сказала Сандра, — я не претендую на роль лидерши. Но всё же в Приюте больше мальчиков. И ни к чему хорошему это нас не ведёт. Кто бы ни был Посланник или его хозяин, он или она — добрый человек. Милосердный. Какой бы ни была его миссия — это добрая миссия. Какой бы ни была наша задача — это не война, а строительство. А у мужчин, увы, лучше получается воевать.

Катя нахмурилась:

— Но Посланник — мужчина.

— Это робот!

— В форме мужчины!

— Это условность, — отрезала Сандра.

— Мой брат сперва подумал, что Посланник набирает актрис для порно.

— Что лишний раз подтверждает, что мужчины от мужчин не ждут ничего хорошего. И правильно делают. Они-то про себя многое понимают. Знаешь, сколько раз мне предлагали сниматься?

— В порно?

— Да во всём.

Катя хотела угадать, сколько, но сообразила, что это был риторический вопрос, и промолчала, разглядывая Сандру: у девушки были худые руки, длинные волосы, хрупкие ключицы. Она была сделана из вертикальных линий, плавных изгибов и тонких переходов. Если бы её внешность была создана компьютерным генератором наподобие тех, которым создаются актрисы, то в настройках наверняка были бы цифры, которые на сотые доли процента отстояли от тех, которыми задаётся болезненность, нездешность и сухость. От взгляда на Сандру непроизвольно перехватывало дыхание. Будто именно потому, что кто бы ни работал над её внешностью — программа или природа, — этот творец останавливался в миллиметре от неверного решения.

Сандра поймала Катин взгляд, вздохнула и сползла с бортика на бильярдный стол, ноги её при этом остались лежать на бортике чуть задранными вверх. Сандра скрючилась, будто выключила запрограммированную привычку всё время держать себя в изящной позе.

— Я тебе завидую, — сказала она. — Ты симпатичная, но не настолько, чтобы это мешало жить.

— А тебе мешает?

— Иногда. Иногда помогает. Но часто я не могу понять: почему человек со мной общается? Потому что я красивая? Или я ему действительно нравлюсь? Я, а не моя внешность?

— Ты так говоришь, будто «твоя внешность» — это какой-то другой человек.

— Ну да. Она постареет раньше меня.

— Я об этом никогда не думала.

— А я думаю. Часто. Моя мама говорит, что всё меняется с возрастом. Парни — да что там парни, — даже друзья меняются. В двадцать лет ты один человек, в тридцать — другой. В шестьдесят — третий. Она говорит, что женщине нужно три мужа. По одному на каждый отрезок жизни.

Катя открыла было рот, чтобы ввернуть какую-нибудь реплику, но передумала. Остроумный ответ не пришёл на ум, да и в этом разговоре ей вовсе не хотелось резво отбивать мячики. Она села на бильярдный стол рядом с Сандрой. Это было неудобно: бортик врезался в ноги. Катя опёрлась руками о сукно. За окном виднелся чёрный изгиб Москвы-реки.

— Тебе мама ничего такого тебе не внушает? — спросила Сандра.

— Моя мама погибла, когда мне было десять лет.

— А папа?

— И папа. Они разбились на машине.

— Ох… — сказала Сандра. — Извини.

— Ничего.

— Поэтому ты упоминаешь брата? Это он тебя воспитывает?

— Да, мы одни с тех пор.

— Больше никого нет?

— Нет. Ну, формально есть дядя, но он звонит нам, только когда трезвый, то есть очень редко. Нам повезло, что Ани был совершеннолетний, когда… когда мы остались одни. И нас не отдали дяде или в детдом.

— Да… — Сандра помолчала, над чем-то раздумывая, потом робко тронула Катино колено. — Ладно. Не хочу превращаться в Галю, которая грузит людей по ночам. Давай спать.

— Да, надо выспаться. Ко мне во сне часто приходят решения проблем.

— Замечательно. Надо принимать решения. Мужчины на это не способны.

— Спокойной… ночи, — растерянно сказала Катя.

Сандра тихо рассмеялась.

— Не принимай меня всерьёз. Иногда я сама не знаю, что говорю. Особенно по ночам. Знаешь, я себя очень безопасно чувствую. В Приюте. У нас здесь свой мир. Никто не пытается тебя раздеть, не пожирает глазами. Из всех опасностей — только Джо, который может усадить тебя смотреть своё феллини. Я надеюсь только, что мы не переругаемся. В том числе потому, что не знаем, куда мы идём и кто у нас лидер. Поэтому я бью по рукам Джо, когда он пытается нами командовать. Ну или «подталкивать» нас, как бильярдные шары. Психолог долбаный… Спокойной ночи, Катюша.

— Спокойной… Сандра. Можно называть тебя «Саша»?

— Можно, когда другие не слышат. Тем более что так меня и зовут. Сандра — это Александра.

Сандра спрыгнула со стола и улыбнулась Кате какой-то новой улыбкой.

— Было бы чудесно, если бы у тебя появилась ещё старшая сестра, — сказала Сандра.

— Как это «появилась»? — не поняла Катя.

Сандра вместо ответа прижалась к Катиной щеке щекой, чмокнула воздух и ушла. Катя посидела ещё на бильярдном столе и тоже побрела в спальню. Что-то в манерах Сандры показалось Кате знакомым. Уже засыпая, Катя поняла, кого Сандра ей напоминала: разорившуюся полубезумную красавицу из «Трамвая «Желание»».

«Чёрт, — подумала Катя. — Это грустная пьеса».

Она уснула с решимостью переписать её по-своему.

Кей мельком отметил опухшие глаза Анны, но ничего не сказал. Анна указала взглядом на тележку. Кей жадно изучил то, что на ней стояло. Две бутылки пива и чек.

— Пива вы не заказывали, — он не спрашивал, а утверждал.

— Да.

— И номер не тот. У нас 193, а тут 174. Что ещё?

— Не знаю, что ещё. Вы сыщик, у вас компьютерная голова, вот вы ею и думайте. Я вам помогать не хочу.

Кей выслушал грубость спокойно, впитывая каждое слово.

— И платить за пиво я не собираюсь, даже не думайте.

— Ах да, точно. Спасибо.

— Что «спасибо»?

— Цена. Это пиво столько не стоит. Вообще, это очень дорого для пива: четырёхзначная сумма.

— Вот и разбирайтесь.

— Очевидно, кто-то влез в систему управления отелем и послал нам сигнал. Идти в номер 174. А цифры — это код. От сейфа, наверное. Здесь в каждом номере установлены сейфики с цифровым замком. Идём?

— Мне надо побыть одной.

— Я вижу. Но у нас был уговор. К тому же время истекает.

Анна направилась к двери, громко топая.

Они остановились возле номера 174 и стали озираться. Дверь не поддавалась. Кей деликатно постучал, потом стал барабанить громче.

— Постойте, — Анна прервала его.

Она представила себя отелем. Как в него заходят люди. Хорошие люди, обычные люди. Туристы и бизнесмены. Плохие люди. Можно ли это понять, если смотришь камерами? Много ли у него осталось человеческого интеллекта? Видимо, что-то да есть. Если, скажем, в отель ночью привозят бесчувственную девушку и держат её в номере, то отель понимает, что что-то не так. И начинает тревожиться. Громко дышать кондиционером. Звать на помощь, как умеет: вспоминать знакомых, бронировать на них номера…

Анна нашла взглядом ближайшую камеру видеонаблюдения и встала под неё. Убрала чёлку с глаз и посмотрела в линзу.

По коридору пронёсся ветерок, будто кто-то выдохнул.

Щёлкнул замок. Дверь в номер 174 открылась.

Сокращённо Кей осторожно заглянул в номер и поманил Анну.

На кровати лежала девушка со спутанными волосами, закрывавшими половину лица, — то ли спящая, то ли без сознания. Кожа у неё была бледная, чуть ли не серая. Анна пригляделась к ней и потрогала.

— Не надо, — сказал Кей приказным тоном.

Он порылся в шкафу. Нашёл сейф и набрал комбинацию — стоимость пива. Сейф открылся. Кей извлёк из него пачку каких-то документов и две ампулы.

— Наше дело сделано, — сказал он.

Он положил найденное возле девушки, сфотографировал её вместе с документами и ампулами — и отправил фотографию каким-то мессенджером.

— А теперь пойдём отсюда.

— Но ей надо помочь, наверное?

— Вот противоядие. Куда и сколько колоть, я не знаю. Вы тоже. Скоро здесь будет полиция. А может, и мафия тоже. В перестрелке мы лишние. Надо идти.

Анна подчинилась, и они направились по коридору.

— Вы всегда так работаете?

— Нет, иногда подолгу позирую для прессы. Сегодня не будем. Вы тоже не в лучшем виде для этого.

— Бестактное замечание. И я не собираюсь ничего объяснять.

— А я и не прошу.

— Вам не любопытно?

— Любопытно. Но я не лезу не в своё дело. Но не думайте, что я не догадался обо всём.

— Обо всём?

— Ну это же просто. В Юго-Восточной Азии живёт как минимум три тысячи человек, у которых на родине проблемы с законом. Сидят годами в Таиланде, Малайзии, Камбодже. Иногда до самой смерти. Местной полиции делать больше нечего, как их искать, а Интерпол здесь ногу сломит. Значит, картина такая: один такой ваш знакомый, бывший коллега, нечистый на руку, получает информацию о похищении. Хочет помочь и подаёт сигналы, как может. Электронной почтой не шлёт, боится. И правильно делает. Заманивает вас сюда. Даёт информацию, никак явно не выдавая своего присутствия. Мммм… какая-то параноидальная схема, как по мне. Неужели так трудно послать сообщение по шифрованному каналу? С другой стороны: нет сообщения — нечего предъявить следствию. Видимо, он опасается, что вы его сдадите. Что, нет? По глазам вижу, что нет. Ну и ладно.

— Что ещё вы видите по глазам?

Они вернулись в свой номер. Анна закрыла дверь.

Сокращённо Кей послушно заглянул Анне в лицо.

— Я вижу, что вы очень на кого-то злитесь.

— И?

— И хотите меня поцеловать. Вы облизнулись и посмотрели на мой рот.

— Верно.

— Это странно. Вы ведь меня терпеть не можете. Конкретно — за чип в затылке.

— Это верно, Кей, — тихо ответила Анна. — В самую точку, Кей.

— Я, кстати, не до конца понимаю, почему. Допустим, чипы в мозгах — это противоестественно. Ну так мы живём в противоестественном мире. Носим одежду. Жарим и солим пищу. Живём в домах, а не прячемся под деревьями от дождя. Вентиляторы заменяют нам ветер, а обогреватели — костры. Мы используем косметику. Мы всегда и всё улучшаем — для себя. Берём естественное — превращаем в искусственное. И самих себя тоже.

— И себя тоже, — зло повторила Анна. — Как будто человек — это… мотор в автомобиле, которому надо смазывать шестерёнки.

— Ну… — в первый раз Кей задумался дольше, чем на долю секунды. — Да! В целом — вполне здравая аналогия. Надо смазывать. Можно подумать, лучше ходить несмазанным. Та же физкультура для мозга очень полезна. Однако это всё абстракции. А конкретно — вы же лично знакомы с десятками людей, которые нелегально улучшили свой мозг. Многие ли из них сделали это для денег? Или с целью поработить планету? Нет, такие вещи ради денег не делаются. Риски слишком высоки. Чтобы пойти на такой риск, чтобы вытерпеть боль — надо иметь высшую цель. Вы же инвестор, вы знаете предпринимателей — они хотят изменить мир к лучшему.

Анна вздохнула.

— Бедный мой Кей… Послушайте, ну это ведь клише для наивных программистов, которыми манипулируют коммерсанты. Я эту фразу по сорок раз в день слышу. У вас свалка в голове.

— Свалка? Я, кажется, очень последовательно излагаю мысли, и…

Анна поцеловала Сокращённо Кея. Тот отстранился и удивлённо посмотрел на неё.

Анна обвела взглядом комнату. В номере что-то тихонечко хрустнуло. Как рука, которую сжали в кулак до предела сил. «Получай», — подумала Анна и прижалась к губам Кея ещё раз. «Получай, — подумала она. — Ты хотел быть отелем. Не привязанным ни к кому. Прохладным в жару. Чтобы каждый человек в твоей жизни был гостем, не оставляющим после себя даже зубной щётки. Ни другом, ни боссом, ни женой. Не ранил тебя, не ссорился с тобой, не спорил, не теребил. Не хотел от тебя ничего. Ни времени твоего, ни свободы твоей драгоценной. Убежал от меня. От самого себя убежал. Трус! Я так хотела быть собой, целой собой, собрать себя из обломков. Тебе это всё досталось даром, но ты убежал. А раз так — то вот тебе. Вот тебе. И вот». Она впилась в губы Кея, выгнулась и прижалась к нему всем телом. И целовала его, пока тот не оторвал её от себя.

— Ладно, хватит, — сказала Анна вслух, — прости.

— А? За что вас прощать? Считаете мою голову свалкой — дело ваше. Но по мне, так это организованное хранилище. Что считаю нужным — то и храню.

— Поцелуй вы тоже сохраните?

— Да, — удивился Кей. — И раскрытое преступление тоже. Вы почему-то продолжаете меня ненавидеть. Даже когда целуете. Но я ведь тоже меняю мир к лучшему. Я же… я спас похищенную девушку.

Кей развёл руками.

Анна отвернулась и отошла к окну. Она раздвинула шторы. Кей зажмурился от рухнувшего в комнату тропического солнца. Он больше не видел лица Анны, только стройный силуэт на фоне окна. Он поморгал: за окном открывался вид на внутренний двор отеля. Изящные проёмы, балюстрады, окна, синие башенки, розовые и кремовые стены.

— А отель, — спросила Анна, не поворачиваясь, — отель тоже меняет мир к лучшему?

— Не понимаю, — ответил Кей. — Отель? Отель ничего не делает. Он просто стоит.

Пришла ко мне девуш-ка.

Попросила дамп данных размером с бы-ка

Сказала, не дрогнет рука

Хоть ноша её нелегка

Но раздеваться не будет… пока.

Это продекламировала резиновая уточка. Серёга ухмыльнулся. У него были маленькие глаза с желтоватыми белками. Катя никогда не видела таких. Она знала, что глаза желтеют в двух случаях: когда у человека отказывает печень и когда человек курит табак. Серёга явно не был похож на человека с крайне тяжёлым заболеванием печени, и от него не пахло куревом. Но что-то он, видимо, употреблял. А может, это специальные линзы? Если мажоры из AndanteSoft готовы тратить час на то, чтобы привести пиджак в должное состояние поношенности, и полчаса на то, чтобы завязать галстук нарочито небрежно (это то, что Катя выяснила, изучая понятие «заметной незаметности»), — то эти кибер-панки, наверное, могли в пику белым воротничкам потратить полчаса на то, чтобы придать своей роже немного выверенной омерзительности. Отрепетировать сальную улыбку, нарисовать несколько прыщей и придать глазам такой вид, как будто их вырезали у старика, который всю жизнь курил самосад и смотрел с презрением на новенькое офисное здание, которое выросло по соседству с его хибарой. Смотрел, смотрел годами, плевал под ноги молодым людям, спешившим на работу. Смотрел, кривился и посылал к едрёной матери всех, кто приходил к нему с предложением продать родной кусок земли в центре города. Смотрел, смотрел — и поставил у себя во дворе плохо сколоченный сортир. Ходил в него среди дня, довольно озираясь на окна, в которых мелькали опрятные люди и глянцевые роботы. Смотрел, ходил, кривился от едкого дыма. Ухмылялся — и наконец умер: встал с дивана, схватился за грудь, упал на пол, посмотрел удивлённым взглядом в окно на офисный небоскрёб, да так и замер. Над ним наклонился со скальпелем в руке молодой хакер Серёга и сказал:

— Ну-с, что тут у нас?

И вырезал глаза. Вставил себе и засел в офисе, собирая данные, пахнущие кровью, тиной, спермой и помоями, — байты, подобранные на нелегальных заправках, слитые тайком от начальства на флешки, зажатые в потных ладонях, списанные с подменённых камер наблюдения, висящих под потолком у общественных туалетов.

— Ну-с, что тут у нас? — сказал Серёга, когда Катя вошла. Поднял взгляд и улыбнулся. — О! Кто пожаловал!

Кажется, за стопкой несвежих картонных ящиков, стоящих возле Серёгиного стола, сидел ещё кто-то, но Катя его не видела.

— Меня зовут Кейти. Я хочу купить данные, — сказала Катя ровным тоном.

— Вот как, — сказал Серёга.

— Её зовут Кейти. Она хочет купить данные, — сказала резиновая уточка, стоящая на столе у Серёги. Уточка была обычная, жёлтая — с такой купаются дети. Только Серёгина была грязноватая. А может, Кате казалось. В комнате было дрянное освещение, а само это бетонное обшарпанное здание с желтоватыми окнами, стоящее под серым московским небом, словно ещё при входе пообещало Кате, что внутри не будет ничего хорошего, — и держало обещание. Внутри оказался неопрятный тип с желтоватыми глазами, сидящий за дешёвым исцарапанным столом, заваленным дешёвой техникой неясного назначения и обставленным помятыми ящиками.

— Это мы поняли, — сказал Серёга. — Это мы уяснили ещё из сообщения. И пообещали продать. Нам не жалко — особенно за деньги. Но знай мы, какая придёт красивая, предложили бы партию в карты — на раздевание.

— Мне нужны данные, — повторила Катя.

— Да-да, — повторил Серёга, разглядывая Катю. — Но то, что ты просишь, сестрёнка, тебе не по размеру. Хотя размер у тебя неплохой. Куда тебе столько петабайтов? На планшет сольёшь? На сервер? Может, в декольте сунешь?

За коробками гоготнули.

— Ну… — растерялась Катя. — А можно сузить запрос?

— Попробуй.

— Мне нужны логи мелких зарядных станций в период с 18 сентября по 18 октября.

— По планете Земля?

— По Москве… и Подмосковью.

— Хорошо. Пожалуйста. Не вопрос. Для такой прекрасной леди — выдадим на блюдечке. Да, утка? Двенадцать тысяч долларов.

— Чего? Почему так дорого?

— Ну а как ты хотела, милая? Я ж не храню данные вот здесь, в офисе. Это всё запросы к нужным людям. Нужные люди бесплатно не работают. Данные надо чистить и куда-то складировать. А это опять-таки петабайты. Зарядные станции, которые ты называешь мелкими, по закону должны хранить логи за семью печатями. Мы эти печати-то сорвём… — Серёга сделал жест пальцем, как будто открыл пивную бутылку, и Катя заметила, что у него нестриженые, грязные ногти. — Но сама понимаешь.

Катя прикусила нижнюю губу, не зная, что сказать.

— Может, всё же партию на раздевание? — предложил Серёга. — Выиграешь — с меня данные бесплатно. Проиграешь — ну… расставаться с одеждой и на время — проще, чем с деньгами и навсегда.

Катя помотала головой.

Серёга вздохнул.

— А что, — спросил он, продолжая лапать Катю взглядом, — что ищем-то, сестрёночка?

— Потеряла механического котёнка, — сказала Катя.

— Ах да, — неожиданно легко согласился Серёга. — Эти игрушки. Дети к ним так привязываются. Так жалко, когда сбегают. Говорят, они умеют так мурчать и ласкаться, эти механические зверёныши, что дети потом без них просто не могут… Ну ладно. Номер-то у котёнка был?

Катя промолчала, раздумывая.

— Кейти! Кейти! Время — деньги, — поторопил её Серёга. — Мы с тебя не берём почасовую оплату. Но ты нас тоже пойми.

— Есть RMAC-адрес, — сказала Катя. — То есть номер контроллера батареи.

— Ага. Знаю-знаю, что такое RMAC-адрес, — сказал Серёга. В глазах дилера что-то поменялось. Он больше не облизывал Катю взглядом, а мелко двигал зрачками, будто изучал невидимый текст.

— Ага, — повторил он. — А в полицию ты не заявила, потому что?.. Ну хотя я понимаю. Кто будет искать котёнка? Смех.

Катя охотно кивнула. Серёга подумал и сказал:

— Так-так. Так-так. Вот что. Давай-ка ты нам адрес, мы этот адрес пробьём. Быстренько. Скажем тебе, где твой пушистик заряжался и когда. А дальше ты уже сама его лови. Зови пожарную бригаду снимать с дерева. Это уже не к нам.

— Сколько? — спросила Катя.

— А… да какие деньги? Это недорогой запрос. Было бы за что… ты ведь в Анданте работаешь? — уточнил он.

— Да, — кивнула Катя.

Серёга посмотрел на уточку. Уточка сказала:

Катя работает в АндантеСофт

Там семь этажей и прекрасный лофт

Там много полезный людей

Там нюхают кокс, но не нюхают клей

В один из прекрасных дней

Мы обратимся с запросом — к ней

— Умная уточка выдала все мои планы, — улыбнулся Серёга.

Катя улыбнулась в ответ. Ей стало спокойнее: из улыбки дилера исчезла сальность, а в голосе появились деловые нотки. Похоже, Катя смогла убедить его в том, что пришла по делу и сама чего-то стоит. Правда, Катя не смогла понять, в какой именно момент он перестал обращаться к ней как к кукле и начал говорить с ней как с партнёром. Надо было проанализировать диалог и в следующий раз начинать сразу с нужных слов.

— Короче, вот номер, — сказала Катя.

Серёга застучал по клавишам.

Катя отошла от здания на полкилометра и обернулась. Здание всё ещё смотрело на неё желтоватыми окнами, как будто это сам Серёга решил проследить за ней — куда Катя пойдёт и в какую станцию метро спустится. Катя выдохнула и остановилась. Достала планшет и ещё раз перечитала данные. Осталось всего ничего: превратить наборы цифр в координаты. Она пробежалась взглядом по столбикам: Посланник заряжался через определённые интервалы времени, каждые шесть дней. Катя прикинула следующую дату. Это было 20 октября, то есть… завтра!

Катя почувствовала зуд в ладонях. Она покрутила головой, перебежала дорогу, зашла в небольшой сквер, разметав жёлтые листья кроссовками, и села на лавочку. Вытерев вспотевшие ладони о джинсы, она стала выдёргивать строчки цифр из таблиц и отправлять запросы. Серийный номер контроллера батареи… Номер сессии зарядки… Номер заряжающего устройства… Номер заправки… Адрес заправки… Географические координаты.

На планшете открылась карта дальнего Подмосковья, на ней возникла уверенная синяя точка.

Вот здесь. Посланник приходит сюда.

Катя вскочила с лавочки и поспешила в метро. До Приюта было ехать полтора часа, и Катя раздумывала, как бы ей не свихнуться — грызть ногти? Тереть палец носовым платком? Сделать нечеловеческое усилие и почитать книжку?

Катя остановилась на бегу. Она не поедет в Приют. Нет, она должна выяснить всё сама. Прийти к ребятам с готовой разгадкой.

Потому что Катя в состоянии справиться без помощников.

Бабушка, сидящая на лавочке, явно удивилась, наблюдая за тем, как девушка вскакивает и мчится, придерживая слетающий берет, а потом замирает, будто ударившись о стеклянную стену, и вертит головой в раздумьях.

Катя позвонила Лёве:

— Лёва? Слушай, извини ради бога, но не могли бы мы перенести… э-э-э… свидание?

— Так это было свидание? Хорошо. Что-то случилось?

— Да, конечно. То есть нет.

— Понятно. То есть непонятно.

— Извини, ладно? В другой раз. Обязательно.

— Тебе чем-нибудь помочь? Я до чёрта всего умею. Могу примчаться и спеть под гитару. Стремительно переодеться в чужую одежду. А может даже… — Лёва понизил голос, — представиться чужим именем!

— Спасибо, — рассмеялась Катя. — Какой ты у меня храбрый.

Лёва зарычал.

— Пока. До скорого.

— Ну… пока… — сказал Лёва.

— Не смей приглашать другую девушку. Убью! — сказала Катя, оборвала связь и тут же набрала старшего брата.

— Ани-чан! Нет, ничего не случилось. Можешь завтра отвезти меня кое-куда?

Галя щёлкнула выключателем, и над столом загорелся светильник: в тёмном зале это было единственное пятно света. Тёмно-зелёное сукно бильярдного стола под яркой лампой казалось изумрудным.

— Вот так, — тихо сказала Сандра. — Сперва фиолетовый, потом зелёный, потом розовый, потом голубой, снова розовый…

Она раскладывала на столе карточки.

— …а потом серый.

— Кажется, всё же сперва был голубой, потом два розовых, — сказала Галя.

— Нет, — сказала Сандра после паузы. И спешно добавила, очевидно, осознав, что это прозвучало грубо:

— Извини, не могу согласиться. Моя память едва ли меня подводит.

— Но ведь… — Галя стала загибать пальцы, шевеля губами.

Сандра достала из кармана стопку карточек и стала перебирать. Одна карточка упала на пол, и Сандра нагнулась за ней. Когда она поднималась, то случайно заметила, как на фоне окна шевельнулся какой-то силуэт. Сандра вскрикнула от неожиданности:

— Кто? Чёрт! Подслушиваешь!

— Хм, — сказал Джо, вставая с кресла, на котором он сидел лицом к окну и спиной к столу. — Не далее как позавчера ты высказывала Кнопке, что, цитирую, маргинальная лексика — для маргинальных людей. Молодые, целеустремлённые люди не ходят в грязной одежде и не употребляют грязных слов. Грамотная речь — знак принадлежности к…

— Ты меня испугал, — нашлась, наконец, Сандра.

— Ну простите нижайше. Вы сами пришли. Я сидел тихо, никого не трогал…

— Вот именно! Нельзя было кашлянуть, обозначить своё присутствие?

Джо начал возражать, но его перебила Галя:

— Что ты вообще делаешь один, в темноте?

— Кино — это то, что возникает из темноты. Жизнь тоже. Каждый кадр — не более чем сочетание тьмы и света.

— Так зачем? — нахмурилась Галя.

— Я сижу в темноте, потому что хочу лучше узнать свет.

— По-моему, он сидел тут и придумывал эту фразу, — сказала Галя Сандре. Сандра кивнула и возмущённо всплеснула руками.

— А вы… — Джо вытянул шею, разглядывая цветные карточки, потом перевёл вопросительный взгляд на Сандру.

— Да, это так… — Сандра раздражённо махнула рукой.

— Не твоё д… Это не для тебя, — сказала сердито Галя.

— Девочковые дела. Мода. Платья, — пояснила Сандра. — Один цвет выходит из моды…

— Другой входит, — быстро добавила Галя.

— Ага. Да. Ясно, — сказал Джо, кивая. — Входит и выходит.

По нему не было понятно, с сарказмом он это сказал или в самом деле поверил.

— А что касается Кнопки, — Сандра упёрла руки в бока и чуть подвинулась в сторону Джо. — Она на тебя жаловалась. Ты опять…

— Библиотеку закрывают, — оборвал её Джо.

— Что? — тихо спросили обе девушки.

— Через две недели на три месяца. Ремонт.

— Но… — Сандра растерянно поводила карточками в воздухе.

— Боюсь, что сделать тут ничего нельзя. Это не решить деньгами, а связей у нас таких нет. Это огромная муниципальная машина. Да и как-то глупо. Я в принципе представляю себе, за какие рычаги и с какой силой можно дёрнуть, чтобы библиотеку, скажем, закрыли, а здание продали под ресторан, но давать взятку, чтобы в библиотеке отменили ремонт… это какая-то комедия абсурда.

Сандра надула губы, о чём-то думая. Галя смотрела куда-то внутрь себя.

— Но что же делать? — спросила Сандра.

— Следить за зданием. Думаю, новички всё же будут приходить туда. Хотя бы чтобы подёргать дверь. Я бы лично пришёл. Конечно, очки заранее скажут, что закрыто, но это тот случай, когда надо проверить. Значит, надо установить дежурство: можно стоять у двери, а можно сидеть в кафе напротив и смотреть.

Сандра медленно кивнула.

— Сидеть целыми днями в кафе, конечно, приятно, — сказала Галя с небольшой укоризной.

— Только не одной, — вздохнула Сандра. — Клеиться будут.

— Увы, я не смогу составить тебе компанию, — сказал Джо.

— Что-то случилось?

— Случилось. Отец хочет, чтобы я вошёл в совет директоров одной из его компаний. И это тут случай, когда… — Джо сделал неопределённый жест. — Это тот случай, когда я не могу сформулировать мысль до конца.

— А что там, что-то сложное? — спросила Галя. — Надо что-то делать?

— Да нет, не особенно. Сидеть, слушать, следить.

— А, то есть ты тут тренировался, — сказала Сандра.

Джо печально поморгал.

— Извини, — сказала Сандра. — Это странно. А никого нельзя нанять?

— Да как тебе объяснить… Это большие деньги, а с ними много возни. Ты думаешь, мы их просто держим в сейфе и раз в месяц пересчитываем? Есть, конечно, управляющие. Но возникает вопрос доверия. Недавно вот одного крупного менеджера посадили. Сперва в реку бросили, но он почему-то выплыл.

— А, читала в новостях, — сказала Галя. — Это ж ведь замминистра?

— Замминистра. И член совета. И глава фонда. И муж вице-мэра. И вор.

— То есть ты, если надо будет…

— Законы жанра. Мужчина, который не уделяет времени семье, никогда не будет настоящим мужчиной.

Сандра возмущённо набрала воздух в рот, но Джо опередил её:

— Это цитата из «Крёстного отца». Не надо мне зудеть про патриархат. Знаете, что ещё?

— Что ещё? — спросила Сандра на выдохе.

— Я… — Джо помолчал. — Мне… Галя… Галя!

— Да?

— Галя распускала слухи, что я покупал любовь за деньги.

— Стоп, я вообще-то… — жестяным голосом начала Галя.

— Так вот, это правда, — оборвал её Джо. — Я покупал любовь за деньги. Любовь — это эвфемизм. Это был хай-энд эскорт. Тоже, впрочем, эвфемизм. Это были проститутки. Но дорогие. И разборчивые: ещё непонятно, кто кого выбирает. Впрочем… мне всегда казалось, что нет большой разницы между проституткой, порноактрисой и обычной голливудской актрисой, которая снимается в обнажённых сценах. Где грань? Где принципиальная разница?

Сандра деликатно кашлянула.

— Так вот… Да. Одна из моих постоянных э-э-эм… спутниц вышла замуж. Я как-то… Нет, можно было ожидать. Но меня удивила эта будничность, с которой произошло то, что не должно было произойти. Она просто вышла замуж за одного из своих клиентов.

— А что, права не имела? — спросила Сандра.

— Имела, но… Нет, я никогда не относился к ним, как к говорящей мебели. Но другие относились — всегда. Эти девушки сами себе назначают цену и превращаются в товар. А теперь всё стало меняться: та, кого можно было купить, теперь не продаётся. А я продаюсь — за деньги. Ну или деньги покупают меня. Как ни крути, а теперь я надену костюм, галстук — и поеду в офис: за деньги. Ну или ради денег. Для отца, но ради денег. И…

— Ты видишь в этом руку Посланника, — сказала Галя почти без вопросительной интонации.

— Верно. Как если бы он мне сказал с первого раза, а я бы не понял. И теперь моя жизнь меняется, чтобы до меня дошло — но не словами, а эпизодами. Я ведь стал спорить с ним, когда мы беседовали. Как раз попросил его рассказать мне, где эта разница между порноактрисами и обычными актрисами. В моей картине мира всё было просто: вот деньги, вот камера, вот обнажённая грудь. А он… я не помню точно, но ответил, что не всё можно рассказать, но можно показать.

— А тебе не приходило в голову, — сказала Сандра, — что не всё в этом мире вращается вокруг тебя? Если девушка, пусть и бывшая работница секс-индустрии, вышла замуж, то она просто вышла замуж и начала новую жизнь, а не чтобы досадить лично тебе?

— Как будто одно исключает другое, — сказал Джо. — Слушай, я беседовал с ней. На свадьбе…

Галя поперхнулась, выпучила глаза, но промолчала. Джо проигнорировал её.

— Да, на свадьбе. И я, конечно, деликатно спросил её, как так получилось. И она рассказала, что это вышло случайно. Она и будущий муж, который бывший клиент, случайно встретились на улице, и был дождь, и ещё улицу перекрыли, потому что была автокатастрофа, и они оба задумались о том, что жизнь коротка, и они бы не пересеклись, но их обоих направил в обход робот. Наверное, один и тот же. Я сразу уточнил этот момент, и она сказала, что да — это странно: это был не полицейский и не инспектор, а хорошо одетый робот с зонтом в руке. Вежливый. И как-то он странно ещё сформулировал свою просьбу идти другой дорогой, как будто говорил не про уличное движение, а про всю жизнь разом. Ну вы понимаете.

Девушки кивнули: обе знали это странное ощущение, которое остаётся после общения с Посланником: ты не помнишь слов, но помнишь общий смысл — и даже толком не понимаешь, имел ли он в виду то, что сказал, или это ты себе вкладываешь во фразу то, что давно хочешь услышать.

— Так что моя жизнь меняется. Круг замыкается. Вторая серия. Я буду реже появляться в Приюте. Всё становится более и более драматичным. Вчера я мог сказать отцу, что не еду на кинофестиваль, потому что… ну что эти новые фильмы? Новые фильмы снимают те, у кого старые плохие. А сегодня я уже сам не еду на кинофестиваль, потому что не до того.

Джо скрестил руки за спиной и стал раскачиваться с носка на пятку.

— Так что кто-то из вас теперь за старшую, — добавил он.

Сандра вздохнула и поправила причёску.

— Не переживай, — сказала она сладким голосом. — Мы справимся.

— Конечно справитесь. Тем более что Галя — ответственный человек. Это у тебя одни платья на уме, — сказал Джо и быстро добавил:

— Здесь звучит закадровый смех.

— Н-да, — рассеянно сказала Сандра. — Слушай, откровенность за откровенность. Мы тут с Галей подумали, что, возможно, есть ещё один ключ. Помнишь, у Посланника платочек в нагрудном карманчике?

— Ну.

— Какого он цвета?

— Фиолетовый.

— Вот, все помнят. А ведь он каждый раз разный. Почти каждый из нас видел свой цвет. Только Сыр и Оди видели розовый.

— И что?

— Возможно, это символ.

— Что? Чушь какая-то.

— Не торопись, — сказала Галя. — Сам сказал, что Посланник не всегда говорит словами. С тобой он говорит одним языком, а с нами — понятным нам языком.

— Цветами?

— Да. В христианстве каждый цвет что-то символизирует. Фиолетовый — символ богатства.

— Ах вот как? — недоверчиво спросил Джо.

— Да, только в Новом Завете этот цвет упоминается девять раз. Цвет мантии Понтия Пилата, в которую солдаты одели Христа, чтобы посмеяться над ним, был фиолетовый. Подумай над этим.

— Вопрос в том, — добавила Сандра, — как увязать значения и порядок, в котором мы видели эти цвета. И что это значит.

— А что это вообще может значить?

— В последний раз платочек был синим, — сказала Галя. — Его видела Катя. Синий — цвет надежды. Значит ли, что нам сейчас нужна надежда? Ведь многие из нас начали отчаиваться. Надежда нужна. И если всё начнёт рушиться, — голос Гали стал твёрдым, она сжала руки в кулаки, — к нам придут на помощь. Посланник снова придёт к нам и спасёт.

— Хотелось бы надеяться, — буркнул Джо.

— Это не вопрос желаний, — отрезала Галя. — Ты и сам знаешь, что встретишь его ещё раз. И знаешь, что это будет скоро. И это будет испытанием. И надо быть готовым, нужно иметь про запас масло для лампад. Потому что много званых, но мало избранных.

Джо поднял руки, будто хотел закрыться от Гали.

— Я в целом согласна, — сказала Сандра. — Что-то назревает. Робот что-то задумал.

— Или его владелец, — вставил Джо. — Ладно-ладно, или он сам. Мы об этом спорили сто тысяч раз.

Все трое набрали воздуха в грудь и посмотрели друг на друга, но все поняли, что дальше говорить смысла нет: всё уже давно сказано. Джо кивнул, будто согласился с невысказанным, и пошёл спать.

Сандра провела пальцем по сукну бильярдного стола.

— Джо хитрец, — сказала она. — Он ведь понял, что мы что-то от него скрываем, и первым выложил карты, чтобы мы ему всё рассказали. Манипулятор.

— Не переживай, — сказала Галя. — Мы встретим Его, и всем нам будет немного стыдно. Но кому-то — больше, чем другим. Умом мы можем не понимать всего, что с нами происходит, но каждый из нас чувствует дорогу под ногами. Даже не видит её глазами. Куда бы мы ни шли, самое страшное — это неведение. Но от него Он нас спасёт.

«У старого, занудного брата есть одно преимущество — своя машина», — хотел съязвить Ани, но прикусил язык.

— Как-то ты легко согласился меня отвезти, — с подозрением сказала Катя.

«Так хоть будешь под присмотром. Знаю же, что иначе всё равно попрёшься — сама или в компании с каким-нибудь типом», — подумал он.

— Ты у меня единственная сестра, верно? — сказал Ани, не отрывая взгляда от дороги.

— Это уклончивый ответ.

— Учусь у тебя.

— Разве?

— Я полчаса назад спросил, неужели ни у кого из твоих новых друзей не нашлось машины. Ты что сказала?

— Я сказала «М-м-м. Хм-м-м». Это было уклончиво?

— Очень.

— Ну просто…

— Да я всё понимаю.

— Неужели?

— Смотри: тебя только во вторую очередь интересует, кто и зачем отправляет детей в библиотеку. А в первую? В первую очередь ты поняла, что попала в компанию себе подобных, и решила стать первой, лучшей и главной.

— Да что ты!

— Да. Кто тебя знает лучше, чем я? Ты не будешь соперничать за лидерство, но точно перетянешь на себя внимание. Когда ты хотела быть актрисой, разве ты хотела играть? Нет, ты хотела блистать. Так и сейчас: тебя интересует загадка собрания? Нет, просто ты хочешь разгадать её первой. Чтобы друзья восхитились.

— М-м-м. Хм-м-м. А тебе самому не интересно, что это за робот, а, Зигмунд?

«Так я уже давно выяснил», — подумал Ани.

— Тебе надо научиться переводить разговор чуть более ловко, — сказал он вслух.

— Так тебе не интересно?

Ани помолчал.

— Осень уже, кстати, — сказал он после паузы. — Не смотри, что сегодня ясно, дожди скоро зарядят.

— Да здравствует мерзкий, бесконечный московский дриззл!

— Тебе в школе на русском не говорят, что по-русски дождь называется «дождь»?

— В Москве осенью не дождь, а дриззл. Звучит точнее. В «дожде» нет этого «ззз», которое такое бр-р-р.

— За сапогами своими вырвиглазными когда заедешь? В кроссовках ноги промокнут. Тем более, ты без носков.

Катя не ответила.

— Ну хорошо, — сдался Ани. — Как ты вычислила, где его искать?

— Ага! То-то же.

— Ну так?

— Роботу нужно где-то подзаряжаться, так? А у меня был его RMAC-адрес — я его прочитала, когда мы встретили робота в Макдональдсе, — а системы зарядки считывают адрес, прежде чем выдавать ток.

— Зачем?

— Ну как минимум, чтобы не раздавать электричество бесплатно.

— Значит, за робота кто-то платит?

— Не сейчас. Но когда-то, кто-то и сильно вперёд.

— Хм. То есть, у тебя есть этот RMAC-адрес, а никто больше прочитать его не догадался?

— Не все носят с собой планшеты с сетевыми снифферами. И все ребята встречали его только по одному разу. Так что только у меня есть кусочек технической информации о Посланнике.

— Ишь ты, какая умненькая. А ты не задумывалась, почему этот район Московской области называют Подмышкой?

— Вообще да, странноватое место он выбрал. Мог бы подзаряжаться на любой станции в центре. Но все станции в городе — крупные, сетевые, они следят, чтобы у них не заряжался кто попало. А в глуши есть небольшие частники, которые заряжают кого угодно, лишь бы платил. Если он избегает полиции, а он избегает, то выбор очевиден. Но есть и минусы. Логи зарядок мелких станций иногда утекают в плохие руки.

— Плохие руки? Погоди, как ты добыла логи этой заправки?

— Ну… нашла кой-каких ребят.

Ани вздохнул.

Катя помолчала, разглядывая чахлый кустарник, мелькавший за окном, и стала размышлять вслух:

— Я всё пытаюсь понять, почему робот свёл меня и всех этих ребят вместе. Мы что, правда осколки чего-то целого? И если так, то что это за целое такое? Если это зеркало, как Галя говорит, то кто в нём отразится?

— И как, есть догадки?

— Пока нет. У каждого есть много хороших качеств. Джо честный. Сандра красивая. Галя видит чужую боль. Оди хороший математик. Ну и так далее. Но пока, — Катя показала, как пальцы сцепляются в замок, — ничего не складывается.

«Как хорошо размышляет. Но делает одну ошибку. Буквально одну», — Ани прикусил язык.

Под Катиным каблучком хрустнул кусок штукатурки.

— Здравствуйте, Катя, — сказал робот не поворачиваясь.

Он стоял спиной к входу и смотрел в окно. Из-под полы его дорогого шерстяного пиджака свисал провод. Катя и Ани нашли робота на третьем этаже заброшенного недостроя напротив Александро-Васильевского кладбища. Это была потемневшая от недавнего дождя бетонная коробка, штукатурка с которой облезла и держалась только редкими пятнами, как шерсть на больной собаке.

— Здравствуйте, — сказала Катя. — Как… ваши дела?

— Хорошо. Спасибо. Я прекрасно выгляжу и полон энергии.

Робот говорил с артистизмом, какого Ани за всю жизнь ни разу не слышал от машины. Он терпеть не мог позёров, но робот сумел вложить в голос обезоруживающую самоиронию. У него получалось так умело, что Ани мгновенно понял, как этой машине удалось заморочить Кате голову во время короткого разговора в закусочной.

— А как ваши дела? Как ваша карьера? — робот чуть повернулся в сторону девушки.

— Вот как раз об этом я хотела поговорить. Вы пригласили меня на пробы…

— Пригласил, — улыбнулся робот.

— И не пришли на встречу.

— Вместо меня должен был прийти человек. Так полагается. Я надеюсь, он пришёл.

— Э-э-э. Не совсем так.

— Не совсем? Но пришёл?

— Я встретила кое-кого.

— Что ж, замечательно. Вам помогли с карьерой?

— Ну… строго говоря, да. Мы собираемся компанией. Мы — это те, кого вы пригласили в библиотеку. И среди этих ребят нашлись люди со связями.

Робот кивнул и улыбнулся.

— Вот и славно.

— Так и задумывалось?

Робот тихо рассмеялся вместо ответа и сказал:

— Вы молодец, что нашли меня, Катя. Если есть малейшая возможность действовать — действуй! Не можешь лететь — беги. Не можешь бежать — иди. Не можешь идти — ползи. Но во что бы то ни стало двигайся вперёд.

Ани сузил глаза, разглядывая машину. Катя тёрла ладони и переминалась с ноги на ногу.

— Вы… вы можете рассказать, кто ваш хозяин? И зачем вы отправляете людей в библиотеку?

— Нет. Извините, Катя. Я не знаю. Или, наверное, не имею возможности сказать.

— Но почему он от нас скрывается?

— Когда станете известной персоной, Катя, вы поймёте цену анонимности. Лиса знает много разного, а ёж — одно, но главное.

— Но…

— Подумайте, как это странно. На Востоке монахи, которые медитируют десятилетиями, становятся знаменитыми. Они приобретают моральный авторитет. А мы на Западе ищем ответы на все вопросы… у кого? У артистов. Звёзд. Селебритиз. Ходим за ними. Читаем про них. Рассматриваем их личную жизнь в микроскоп. Или я должен был сказать «в телескоп», раз уж речь о звёздах? Впрочем, оставим эти виноватые виньетки.

Робот улыбнулся. Ани покосился на Катю. Робот чередовал мудрый тон с ироничным, то возвышаясь над собеседником, то приглашая посмеяться над собой, и это явно работало: Катя таяла.

«Вот же!» — подумал Ани.

— Но он что-то знает. Ваш владелец, — не сдавалась Катя. — Раз вмешивается в нашу жизнь.

— Быть может, он тоже только проводник?

— Вы хотели сказать «посланник»?

— А вы как думаете?

— Я ничего не думаю, — сердито сказала Катя. — Но зуб даю, что выясню. Так и передайте своему хозяину.

— Он меня тоже просил вам кое-что передать.

— Мне? Он знал, что мы ещё встретимся?

— Неужели кто-то сомневался?

— Так что же?

— Буквально следующее: делайте хорошую мину при плохой игре, выращивайте хорошую траву у себя во дворе, кладите хорошие дрова на свою траву, играйте только в стоящую свеч игру. Гонитесь за одним зайцем, а не за двумя, не перебегайте из огня в полымя. У семи нянек не ищите изъян, для хорошей травы не жалейте семян. Не лезьте в реку не зная брода, не позорьтесь на глазах у честного народа, стойте справа, проходите слева, но трава и дрова — это первое дело. Стройте дом и растите сына, не было гроша, не будет и алтына, без труда рыбы нет, рыбы нет без пруда, без травы, однако и рыба, и труд — ерунда. Написал ерунду — не руби топором, сделай сегодня, не откладывай на потом, посади траву поруби дрова, две головы лучше, но у тебя одна голова. На чужой вершок не разевай роток, не кради у Клары кораллы — получишь срок, не выгляди так, что в гроб кладут краше. Стой у шоссе. По нему придёт Саша.

Катя и Ани переглянулись.

— Вы не могли бы мне сбросить текст? — попросила Катя.

— Кхм, давай я расскажу тебе кое-что, — сказал Ани.

— Ты? Погоди.

— Да, я. Ты не понимаешь? Он может болтать до вечера и толком ничего не сказать. Я, в отличие от него, знаю, кто его хозяин.

— Ты?

Ани виновато улыбнулся. Их разговор прервали шаги.

— Вот они, тут, — послышался голос.

— Серёга? Ты? — удивилась Катя.

— Привет, Кейти, — ответил молодой человек. Он был чуть постарше Ани и выглядел, как если бы кто-то пытался сделать копию старшего брата Кати, заменив каждую деталь на что-то более оскорбляющее глаз. Вместо аккуратной чёлки у него были дреды. Вместо чистой кожи — прыщи. Вместо глаженой рубашки — балахон. Вместо скромных очков — дорогая, но исцарапанная модель. То же самое с выражением лица.

— Вы что тут делаете?

— Подумали, что ты, наверное, не просто так пробиваешь номер по мутным базам, и решили посмотреть, что это за номер такой и что за машина такая.

— Хорошая машина, — сказал лысый двухметровый парень, выросший за спиной у Серёги, и улыбнулся. — Одета дорого. Но вроде не проститут.

— Разберёмся, — сказал Серёга.

— Что значит, разберёмся? — сказала Катя. — Не лезь в мои дела!

Парень взглянул на Катю и тут же отвёл глаза.

— Не шуми, Кейти. Это теперь наше. Хорошо продадим — получишь долю.

— Не смей! — взвизгнула Катя. В глазах её блеснули слёзы. Она взглянула на Ани. Лысый бугай тоже смерил Ани взглядом, и тому живо вспомнились школьные драки. Серёга поморщился.

— Так, не вибрируйте, — сказал он. — И ты, Кейти, и ты, олень. Машина ваша внизу? Колёса прожжём. Будете орать — и вас прожжём.

— Я вызову полицию! — крикнула Катя.

Катя умела хорошо крикнуть. Парни замерли и переглянулись, но быстро пришли в себя.

— Ты головой ударилась? — спросил лысый с сочувствием.

Катя потупилась. Ани стал догадываться, что визит полиции обернётся проблемами не для парней, а для Кати.

Серёга неприятно хмыкнул и достал планшет.

— Не смей! — тихо сказала Катя. — Это особенный робот. Он… нам… ты не должен его трогать.

— Я бы на вашем месте, — сказал робот, — послушал девушку.

Серёга глянул на робота и опустил взгляд обратно в планшет.

— Я чужое имущество, и меня нельзя угонять. Это чревато.

Лысый бугай озабоченно посмотрел на Серёгу.

— Сколько раз я это слышал, — сказал Серёга лысому. — Не обращай внимания. Робот — обычный дроп. Все дропы пытаются отболтаться.

— Это опасно, молодые люди. Я предупреждаю, — тихо сказал робот.

Серёга продолжал водить пальцем по планшету не поднимая носа.

— Включи мозг! — сказал робот совершенно другим тоном. — Кто контролирует зарядки Северо-Запада?

— О! Это уже интересный разговор, — сказал Серёга. — Известно, кто. Только не он тебя пасёт.

— Тебе почём знать?

Парни переглянулись.

Робот чуть поднял подбородок, и планшет Серёги пиликнул, приняв сообщение от робота.

— А я что говорил? — сказал Серёга и показал планшет приятелю. — Дроп. Гасанова застрелили уже года два назад. После него был Чехов, но и Чеха тоже уже нет.

— Дропнули тебя и слились, — сказал он роботу. — Иначе твой хозяин договорился бы с новым владельцем.

Планшет вылетел из рук Серёги — его выбила Катя.

— Вот сука! — сказал Серёга сквозь сжатые зубы и размахнулся.

Катя была отброшена ударом и скорчилась на полу.

Ани бросился на Серёгу, но не успел сделать и двух шагов: парень, который только что стоял на ногах, уже лежал на полу лицом вниз. Его рука была вывернута назад, а шею придавил кожаный ботинок — дорогой и идеально начищенный. Робот стоял на человеке, выкручивая руку. Больше всего Ани перепугало изящество позы и лёгкость, с которой тот переместился на полтора метра. Кабель питания по-прежнему торчал из-под полы его пиджака, лишь слегка покачиваясь. В левой руке у него оказались очки лысого. Робот держал их элегантно, как чайную чашку: сжав дужку двумя пальцами и отставив мизинец.

Катя, Ани и лысый переглянулись. Каждый прочитал в глазах другого испуг. Роботы, бывало, поднимали руку на человека, но это случалось реже, чем авиакатастрофы, и по этому поводу всякий раз стоял шум в новостях. У Ани пересохло во рту. Он подумал, что если выбирать из авиакатастрофы и робота, которого контролирует криминальная тварь, то он выбрал бы катастрофу. Раз он жив и стоит на земле, значит, всё закончилось хорошо. А робот — вот он: включён и двигается.

Серёга хрипел под ботинком.

Робот внимательно осмотрел комнату и сделал шаг назад. Парень отполз, потирая шею.

— Сергей, у меня к вам просьба, — робот вернулся к своей обычной манере. — Внесите мой номер в белый список на этой станции. За ваш счёт. Не то я вас убью.

— Не убьёшь! — прохрипел Серёга. — Тебя вычислят по камерам и выключат.

— Не спорь с ним, ты что! Успокойся, — сказал лысый.

— Катя, — сказал робот, — будьте любезны, отложите свой планшет в сторону.

Катя замерла и посмотрела на машину. Робот улыбнулся ей. Катя отложила планшет. Девушка по-прежнему лежала на полу — вся в пыли и кусочках штукатурки.

— Подальше, — сказал робот.

Катя отодвинула планшет.

— Ваш друг верно говорит, — сказал робот Серёге. — Не надо со мной спорить. Я могу убить человека и оставить сцену такой, что следствие придёт к выводу, что его убил другой человек.

Он оглядел ребят.

— Или сделать так, что человек совершит самоубийство прямо перед камерами наблюдения, которыми вы мне грозите. Или убить человека, а потом спрятать труп. Или четыре трупа. Не проблема для этой глуши. Итак, мне нужен белый список, а такжееы…

Робот замер.

Катя с шумом выдохнула. Ани проследил за её взглядом и увидел, что Катя высвободила ногу из кроссовка и прижимала мизинец левой ноги к планшету.

Серёга матерно выругался.

— Это что сейчас была за херня? — спросил лысый. — Как можно снять защиту от нападения на человека?

— Сам в первый раз вижу, — сказал Серёга. — Беспредел полный. В принципе, можно, конечно. Но такое только производитель умеет. И спецслужбы. Может, это и есть спецслужбы…

Серёга посмотрел на Катю.

— Как ты так быстро?..

— Да я давно начала его ломать, — хрипло сказала Катя. — Несколько дней назад.

— А что сразу не доломала?

— Не твоё дело.

— Пойдём, — сказал Ани.

Брат с сестрой прошли мимо парней не встречаясь с ними взглядом. Оказавшись на лестнице, они побежали вниз, к своему автомобилю. Ани дрожащими руками разблокировал машину.

— Ну, чего не садишься? — спросил он у Кати.

— Стой, — она завозилась с планшетом. — Открой багажник.

Ани послушался. Из здания быстрым шагом вышел робот. На его лице было пустое выражение, он проследовал к машине, шагнул в багажник и улёгся, подтянув ноги к подбородку.

— Катя! — сказал Ани.

Они выехали из «Подмышки» с максимально разрешённой скоростью. Через полчаса Катя потребовала остановиться на обочине, чтобы умыться. Ани лил ей воду на руки из бутылки и наблюдал, как меняется лицо сестры. Вместо испуга — растерянность. Вместо растерянности — любопытство.

— Это робот спецагента, да? Что ты знаешь? И откуда? — требовательно спросила Катя, вытираясь носовым платком.

— Ну как ты думаешь, откуда?

Катя помолчала, моргая.

— Ты говорил про своего знакомого психолога. И упоминал, что рассказывал ему про робота, с которым я общалась в «Макдональдсе». Так?

— Всё верно.

— И что он на это сказал?

— Он сказал «очень интересно» и обещал перезвонить.

— Ну, не томи. Перезвонил?

— Через час. Довольно возбуждённый. И рассказал про серийного убийцу Николая Васильевича Чигиринских. Его давно поймали. С 2170 по 2173 год он пытал, убивал и насиловал. 28 молодых людей и девушек. Минимум. Заманивал в свой дом или машину. Хитростью заставлял надевать наручники.

— Не понимаю. Как можно уговорить человека надеть наручники?

— Сам удивляюсь. Давай подумаем. Вот скажи, когда робот пригласил тебя на прослушивание, он дал тебе текст, который предстояло разучить?

— Да. Пьеса «Каштановый человечек».

— И?

Катя хмуро кивнула.

— В ней по ходу дела арестовывают кое-кого.

— И этого кое-кого должна была играть ты?

— Угу.

— Ну вот, например.

— Погоди, ты хочешь сказать… Но зачем спецагенту… Или…

— Я, пока ждал тебя у дверей твоего нового клуба единомышленников, читал статью про психологические манипуляции. Знаешь, когда человеком можно манипулировать?

— Когда он хочет стать актрисой? — огрызнулась Катя.

— Когда у человека есть психологическая уязвимость. Например — я цитирую энциклопедию, — у него «низкая уверенность в себе».

— У меня низкая уверенность в тебе, — пробормотала Катя по инерции, но тихо.

— Такого можно соблазнить. Процитирую ещё. «Манипулятор использует очарование, похвалу, лесть или открыто поддерживает жертву, чтобы снизить её сопротивляемость и заслужить доверие и лояльность».

— А Плёнка?

— Это называется guilt trip. Его бы зацепили за чувство вины.

Катя замолчала. Она перебирала в памяти ребят, с которыми жила два последних дня, но они показались ей странными, будто она смотрела на них в перевёрнутый бинокль.

— Как я понимаю, — продолжил Ани, — маньяк не рискует сам ходить на охоту. Он выпускает робота с фальшивым номером. Робот слушает разговоры, выискивает молодых людей. Доверчивых, зависимых, одиноких. Наивных. Самовлюблённых и падких на похвалу. Заводит будто бы случайный разговор. Ну или ждёт, пока заговорят с ним. Кидает наживку. Приводит в условное место. И там уже…

— Но убийцу поймали…

— А робота не стали искать. Кому он нужен. А сам убийца отказался выдавать его. Мне кажется, это такая мелкая месть. Робот остался бродить по городу и работать по старой программе.

Катя обернулась, будто хотела убедиться, что робот не выбрался из багажника и не сидит на заднем сиденье. У неё был такой вид, будто она только что проглотила что-то странное и не может ни переварить, ни выплюнуть.

— Чёрт. Не верю.

— Ты видела, что он вытворял. У меня один вопрос: куда смотрит полиция? Как можно было бросить поиски робота? Всё равно что оставить ружьё или тесак на месте преступления. Но нашим органам, видимо, плевать. Маньяка-то поймали. И ведь один из сбежавших мальчиков описывал робота с приятной внешностью в сером шерстяном пиджаке.

Катя нахмурилась, отвернулась и громко сказала:

— Блядь!

Ани грустно улыбнулся.

— У тебя хорошо получается. Красивый, звонкий голос. Как будто не мат, а колокольчики прозвенели.

— У меня всё хорошо получается, — хмуро отозвалась Катя, — кроме как разбираться в людях. То есть в роботах.

— Не переживай, научишься. Видишь, ты пошла правильным путём, только перепутала знак. Там, где надо было ставить минус, ты ставила плюс. Тебе нужно было изучать слабости ребят, а не их сильные стороны. Знаешь что? Пожалуй, я разрешу тебе материться. Один раз в день. Под моим наблюдением.

— И ты всё время это знал? Почему мне не сказал?

— Хотел, чтобы ты сама догадалась. Каждая история, в которую ты вляпываешься, заканчивается нудной лекцией старшего брата. Подумал, что для разнообразия надо дать тебе возможность раскопать всё самой. Раз уж маньяка нет, а есть только болтливая машина. Я только не учёл, что ты сама можешь притащить на хвосте бандитов.

Катя вздохнула.

— Слушай, а роботы интереснее, чем казались. Может, мне всё же остаться на этой работе? Если один робот смог одурачить два десятка молодых людей… Стой! Стой!! Надо им сказать!

— Подумай. Уверена?

— Да что тут думать!

— У них вроде бы всё хорошо. Квадратные в круглом — или как там они себя называют. Нашли друг друга. Собираются в зеркало. Ну прекрасно, пусть собираются в зеркало, лишь бы не вешались.

Катя ударила Ани.

— Ладно-ладно. Не буду язвить. Но мне и вправду их не жалко.

Катя ударила Ани ещё раз. Потом ещё и ещё. Потом расплакалась и уткнулась ему в плечо.

— Их могли бы убить. Каждого могли бы убить. Мучить! Никто бы их не остановил, когда они шли в эту библиотеку, — тихо сказала она.

— Потому что ни у кого из них не было старшего брата.

— Угу.

— Который — заметь — каждый раз оказывается прав.

Катя ударила Ани. Он обнял сестру и поцеловал её в макушку. Катя всхлипнула громче.

Постепенно её дыхание стало ровнее, Катя отстранилась от брата, рукавом промокнула слёзы, шмыгнула носом и достала планшет. Села на заднее сиденье машины, выставив ноги на улицу, и стала что-то делать в планшете. Постепенно она сосредоточилась и совсем перестала всхлипывать.

Ани умылся, попил воды, осмотрел машину, проверил почту и заскучал. Катя не поднимала голову от планшета, в окрестностях не было ничего интересного: только асфальтовая дорога далеко вперёд и назад, дикий кустарник, обросший вездесущим плющом, и какие-то ангары.

— Тебе помочь? — закинул удочку Ани.

— Тебе… нужно… — сказала Катя, не поднимая взгляда.

— Заткнуться?

— Да.

Ани попытался подсмотреть, что Катя делает в планшете, но не рискнул совать нос слишком близко: заглядывать в чужой экран брат с сестрой считали неприличным. Они могли раздеться друг при друге, если бы возникла такая нужда, но экран был пространством интимным.

На лице сестры было выражение «Катя знает, что делает». Не напускное «Не влезай, убью, у меня свои делишки», а настоящая сосредоточенность. Ани уже видел её такой. Года три назад, когда они ещё проводили время вместе, Ани отправился с Катей и её подружкой гулять по брошенному датацентру на окраине Нововострякова в поисках ненужного «железа». Они ничего не нашли, а Ани, прыгая через забор, процарапал ногу так, что штанина за пару секунд почернела от крови. Тогда Катя вытащила невесть откуда у неё взявшийся тюбик дорогущего биоклея — уже израсходованный на три четверти. Вытерла рану мокрым платком, задержала дыхание и выдавила клей на царапину — мелкими и точными капельками. Вид у неё тогда был — как и сейчас — необычно серьёзный и сосредоточенный.

Ани понял, что сейчас не будет пытаться командовать именно поэтому: она делает то, чего он не может. Катя умела забывать про себя и растворяться в задаче. Что бы ни делал Ани, в его голове всегда звенел тихий, неприятный звоночек тревоги, мозг дёргали опасения, а перед глазами как мошки мельтешили картинки возможных неудач. Она же умела нырять в задачу, как ловец жемчуга на дно озера: она видела только ракушку на дне — и больше ничего. Казалось, Катя переставала существовать: оставалась только девочка, идущая к цели.

Такую девочку лучше не трогать. К тому же у неё теперь был робот. Ани захотелось открыть багажник и посмотреть на него, но он решил не отвлекать сестру. И он стал догадываться, что возится она как раз с роботом.

Наконец Катя подняла взгляд от планшета и посмотрела куда-то перед собой. Начинало вечереть, ветер растрепал её волосы, и Ани стало смешно: Катя выглядела точно как персонаж боевика, который почистил и перезарядил дробовик и теперь подставляет освещённый золотистым вечерним светом профиль камере, чтобы зритель мог убедиться, что герой ко всему готов, в том числе к смерти — и именно поэтому чуточку меланхоличен.

— Так что робот? — спросил Ани. — Кофе в постель будет носить?

— Будет, — сказала Катя, подумав.

— А что эти хмыри? Мы их больше не увидим?

— Думаю, побоятся.

— Тебя? Робота?

— Меня с роботом, — улыбнулась Катя.

— Ты теперь с ним будешь ходить?

— Поехали домой, — сказала Катя. И вдруг добавила:

— Пожалуйста.

Ани молча сел за руль и завёл машину. Катя перебралась на переднее сиденье, пристегнулась, достала влажные салфетки и стала вытирать кроссовки.

Ани разогнался до максимальной разрешённой скорости, а потом даже начал иногда превышать, когда думал, что на дороге нет камер. Они, впрочем, удалялись от «Подмышки», приближались к Москве — и поля стали уступать редким жилым кварталам.

— Буду с ним ходить, — сказала Катя. — Или по крайней мере оставлять ему координаты, где я есть. Если со мной что случится…

— Ого, — сказал Ани. — Целый телохранитель.

— Не смейся.

— Я не смеюсь. Я ревную. Имею право. Раньше я тебя защищал. Теперь вот он. Солидный мужчина. В хорошем пиджаке.

— А у меня ещё один ухажёр есть, — сказала Катя.

Ани оторвал взгляд от дороги и глянул на Катю. Она ждала этого, поэтому успела показать язык.

— Ну… блин… Как зовут?

— Лев. Лёва.

— Лев Лёва? Это имя и фамилия?

— Нет. Ну ты тупой. Лёва его зовут. Полное имя — Лев.

— А… он большой и сильный?

— Нет. Он обычный. Но хороший. «Милый», — Катя нарисовала в воздухе кавычки.

— А вы… то есть… он пока только ухаживает? Цветы дарит?

— Не дарит. Ворует для меня кофе.

— Ворует?

— Ну… помнишь, я рассказывала. Посылаешь робота за запчастями, говоришь ему «как обычно», а он кофе за счёт компании покупает.

— А… кофе… Знаешь, кстати, как я понял, что с этим роботом что-то нечисто?

— Как?

— Тем вечером, когда мы пришли из макдачной, я сел пить чай. Сделал как обычно, плюхнул сахарозаменитель и задумался.

Сахарозаменитель — это синтетическая молекула, так? Набор атомов, который не встречается в природе. Химера — лев с крыльями орла и ногами зебры. Сладкая, а энергии не даёт. Молекула-обман. Что было надо этому роботу? Он явно врал, но зачем? Пригласил в библиотеку, но не пришёл. Химера может притвориться зеброй: выставит ногу из-за камня, а потом набросится на тебя и сожрёт. В тот день нас с тобой сожрать не попытались. И это даже как-то обидно, потому что непонятно. Так вот.

Молекула сахарозаменителя связывается с рецепторами сладкого на языке. Рецепторы реагируют на неё, потому что она похожа на настоящие сахара: глюкозу, фруктозу и что там ещё было в учебнике химии. Почему у нас есть эти рецепторы? Потому что эволюция дала нам инструмент распознавания быстрых углеводов. Сахарозаменитель дурит голову рецепторам. Если рецептор — это замок, то заменитель — это отмычка.

И вот я почуял, что с роботом похожая история. Он отмычка. Но что тогда замок? Что дала тебе эволюция, что робот так талантливо тебя подцепил? Зацепил, но не воспользовался.

А может, подумал я, за нами следили? Мы с тобой пришли, покрасовались перед камерами, и они (кто бы они там ни были) решили, что эти двое им не подходят. Ты им нужна, но с таким братом, пожалуй, нет. Нет, не вяжется. Ведь они меня ещё в Макдаке видели. Значит, дело всё же в крючках.

И тут я подумал про манипуляции. У человека есть психологические уязвимости: тщеславие, чувство вины, неуверенность и далее по списку. Если робот такой ловкий, то он, видимо, хорошо изучил то, как ловить человека на подобные крючки. То есть он профессиональный манипулятор. А такой робот нужен кому?

Катя промолчала.

— Такой робот нужен криминалу. И мне осталось позвонить другу и попросить его подтвердить догадку.

— Хм. Молодец, Шерлок. Останови на заправке, — Катя показала пальчиком за окно.

— Зачем?

— Мне надо, — Катя с раздражением посмотрела на брата. — Попудрить!

Ани сбросил скорость и перестроился в правый ряд. Их машина была заряжена, поэтому они припарковались в сторонке, не вставая в очередь, ведущую к автоматам.

— Почему зарядочные станции для роботов называются зарядками, а зарядочные станции для машин — заправками? — спросил Ани.

— Потому что люди заправляют рубашку в штаны после того как попудрят нос, — сказала Катя и ушла.

Ани промолчал. Катя снова начала хамить по мелочам, это значит, что её испуг прошёл. Он вышел из машины, сделал несколько кругов вокруг неё, чтобы размять ноги, остановился, закрыл глаза и медленно выдохнул. До Москвы оставалось всего сорок километров. Дальше начнётся знакомая дорога, они поедут знакомым маршрутом — уверенно, как человек, продевающий руку в рукав любимой старой куртки. Ани приедет во двор, отопрёт дверь, упадёт на старый диванчик и… да, наверное, сегодня он позволит себе таблетку «Транквилль-экспресса». Или две.

— Вот он, — сказал чей-то низкий голос.

Ани вздрогнул, открыл глаза и обернулся.

— Не дёргайся, — сказали ему.

Рядом с ним стояли два мужика. У одного были маленькие глаза и лицо, будто слепленное из нескольких картофелин. У другого было вполне приятное лицо, но почему-то не было бровей.

— Хорошо, что вы остановились на заправке, — сказал первый. — Знаешь, почему?

У него был поучающий, снисходительный тон. Таким разговаривают продавцы-консультанты в мелких несетевых магазинах.

Ани нашёл взглядом Катю: она возвращалась к машине и остановилась, увидев, что к Ани подошли с двух сторон незнакомые типы. Мужик тоже увидел Катю и смерил её хозяйским взглядом, отчего окончательно стал похож на продавца, которому возвращают дрянную деталь, а он точно знает, что не обязан её принимать обратно, и плохо скрывает мелкую радость.

— Потому что, — продолжил картофельный тип, — мы бы тормознули вас чуть попозже, на трассе, где нет камер. Забрали робота и пристрелили бы. А так — не пристрелим, потому что здесь камеры. Но если будете шуметь, то…

— То что? — спросила Катя с вызовом.

— Дадим уехать. А потом тормознём на трассе и пристрелим. Или дадим доехать домой и пристрелим в подъезде. Вас там уже ждут. Не получится в подъезде — встретим возле школы или работы.

Катя смотрела на дверь заднего сиденья, где остался её планшет, и на багажник, где был её робот.

— Уважаемая Катя, Екатерина, Кейти, — сказал другой. У него был вежливый, ровный тон. — Подумайте, пожалуйста, и не сделайте ошибку. Нас много. Вы одна. У нас много коротких жизней. У вас одна и длинная. У вас один робот, у нас много. Мы убиваем каждый день. Я не шучу. Вчера мне очки показали цифру семь, и я не сразу понял — это количество выполненных за день заданий или температура по Цельсию.

— И… что? — спросила Катя.

— Простите?

— Что это оказалось?

— Температура, — спокойно уточнил тип. — Семь градусов тепла по Цельсию.

— Холодно, — сказала Катя.

— Ужасный климат в Москве, не так ли?

— Вы задрали, — сказал другой тип.

— Мой напарник предпочитает опускать любезности и действовать не откладывая на потом. Я уважаю его привычки, но сам предпочитаю не торопить коней, а убедиться, что все вокруг понимают друг друга. Находятся, как модно выражаться, на одной странице. Поспешность иногда приводит к недопониманию. Чей подход вам ближе, Кейти?

— Ваш, — сказала Катя. Она встретилась взглядом с Ани. Ани увидел, что Катя очень серьёзна. Обычно в её лице всегда была усмешка или бездумное веселье, поэтому любое выражение лица было будто фотография в смешной цветастой рамочке. Сейчас рамочки не было — был только человек, отвечающий на вопросы.

— Вы ответили мне так, потому что сказали то, что я хочу услышать? Или вы действительно так считаете? — вежливо уточнил безбровый.

— Я так считаю, — сказала Катя.

— Хорошо. Отношение к делам определяет судьбу человека. Сейчас вы передадите нам управление роботом. Если всё пойдёт хорошо, мы с вами никогда больше не встретимся. Я думаю, вы этого хотите. Не так ли?

Катя кивнула. Безбровый посмотрел на Ани. Тот кивнул. Безбровый коротко, вежливо улыбнулся. Ани почувствовал, что ему против воли нравится этот тип с уютным лицом: отсутствие бровей делало его похожим на младенца.

— Кейти, вы сможете передать управление голосовыми командами, без планшета? — спросил безбровый.

— Смогу.

— Как вы это сделаете?

— Я попрошу его подойти. Потом дам команду дать административный доступ к портам 8080 и 8081 пользователю… какому скажете. Потом вы сможете отрезать мой доступ.

— Зачем ему к нам подходить?

— В багажнике плохо слышно.

— Сергей! — сказал безбровый куда-то в сторону. — Кейти всё правильно говорит?

Он помолчал, слушая ответ.

— Спасибо, Сергей, — сказал он и поймал Катин взгляд. — Похоже, мы обо всём договорились. Я надеюсь, мы будем действовать без глупостей.

Он сложил руки на груди и посмотрел на Катю выжидающе.

— Двести тринадцатый, — громко сказала Катя. В её голосе была странная хрипотца. — Подойди.

В машине стукнуло и щёлкнуло. Ани понял, что робот сломал пластиковую панель и открывает замок багажника изнутри. Он дёрнулся к машине, но было поздно: багажник открылся, из него выпрыгнул робот. Бандит с уродливым лицом напрягся и положил руку в карман — из кармана выпирало оружие. Безбровый переглянулся с ним, посмотрел на Катю и Ани, но сохранил доброжелательную, спокойную полуулыбку.

«Позёр. Кругом позёры, — подумал Ани. — Один корчит из себя бандита, а другой вежливый, как глава сицилийского клана. Ни одной извилины, не проштампованной Голливудом, не осталось. И робот этот…»

Робот энергичным, красивым шагом подошёл к Кате, поправляя на ходу пиджак и брюки. Он встал перед ней в красивой позе, отставив локоть, как манекен, демонстрирующий пиджак.

— Ну что, Посланник, — сказала Катя, криво улыбаясь. — Недолго мы с тобой…

Безбровый кашлянул.

— Хорошо, — сказала Катя и обратилась к роботу:

— Разреши административный доступ к портам 8080 и 8081 пользователю…

Она посмотрела на бандита.

— «Ковбой», — сказал безбровый.

— …пользователю «Ковбой», — сказала Катя и добавила со смехом:

— И что ты так встал? Стань ровно, как обычно.

Ани уловил короткую паузу, которую Катя сделала, прежде чем произнести два последних слова. Он посмотрел на Катю. Катя стояла с каменным лицом. Мужики ничего не заметили. Робот кивнул Кате и пошёл в сторону.

— Э-э-э! — Сказал уродливый мужик.

— Куда он пошёл? — спросил ровным тоном «Ковбой», взял Катю за плечо и крепко сжал руку.

— Ай! Не знаю.

— Куда он пошёл? — тихим, свистящим, как звук ножа о точилку, голосом повторил безбровый и сжал руку сильнее.

— Отпусти её! — сказал Ани и пошёл на безбрового.

— Ты стой! — сказал уродливый тип. — Дёрнешься — буду стрелять.

Ани остановился и заскрипел зубами.

— Блин. Да не знаю я! — Сказала Катя. — Вы слышали, чтобы я ему говорила, куда идти? Я передала управление. Теперь он вам подчиняется.

— Серёга! Ты отдавал команду?

Серёга, видимо, ответил отрицательно, потому что безбровый нахмурился, отпустил Катю, достал свой смартфон и начал в нём шарить. Катя отошла на пару шагов и погладила руку в том месте, где её держал бандит. Ани подошёл к Кате и встал между ней и мужиками.

— По ходу, робот пошёл в магазин, — сказал картофельный тип.

— Да? — безбровый оторвался от телефона. Робот действительно открыл дверь магазина при заправке и вошёл внутрь.

— Что это значит? — спросил он Катю.

— Не знаю, — сказала она. — Какая-то противоугонка, может. Я, честно, не успела разобраться в нём. Там старый код. Очень запутанный. Захламлённый. Какой-то дурак натащил барахла… всякие библиотеки, анализаторы речи, система актёрской игры какая-то американская…

— Кейти, — оборвал её безбровый. — Если выяснится, что вы туда вложили что-то…

— Да что я могла туда вложить? Я только час назад управление перехватила.

Бандиты переглянулись. Безбровый коротко кивнул, подтверждая слова Кати, и сделал короткий жест напарнику, чтобы тот не доставал оружие.

— Серёга! — спросил он. — Что он делает? Ты подключился к нему? Нам за ним идти? Что?!

Робот вышел из магазина. В его руках был картонный стаканчик с пластиковой крышечкой. Обычный дерьмовый московский кофе. Робот быстрым шагом дошёл до Кати и остановился спиной к бандитам, протягивая ей кофе.

— Отмена. Защити меня, — сказала Катя.

Робот молниеносно развернулся, одновременно срывая крышечку со стаканчика. Плеснул горячим кофе в лицо «картофельному типу» и ударил в пах безбрового. Оба охнули и согнулись почти одновременно. Робот сделал шаг вперёд и ударил по затылку кулаком — одного, потом второго.

— Хватит! — сказала Катя. — Садись в машину. Ани! Поехали!

— Прекрасная работа, милая Катя! — сказал робот. — Сразу видно руку мастера. Тот, кто знает, как обращаться с техникой, всегда оставит себе и близким пару умелых закладок в командах. Непонятные чужим, полезные тебе. Мир переменчив, а люди непостоянны. Сегодня ты на коне, а завтра твоя жизнь зависит от простой мелочи — стакана воды или чашки кофе. Лишь предусмотрительный и мудрый стелет солому, где не падал, кладёт кирпич там, где не будет дома, и кормит первого встречного, не ожидая платы.

Ани посмотрел в зеркало заднего вида. Робот, расположившийся на заднем сиденье, поймал его взгляд и приятно улыбнулся краешком рта.

— Но позвольте заметить, любезная Катя, разве ж это кофе? Девушке, знающей себе цену, девушке, умеющей подать себя, девушке, имеющей амбиции, — пристало бы избегать оскорбляющих нюх имитаций. Кофе — нагретые тропическим солнцем плоды, тонкое, не поддающееся алгоритмизации искусство обжарки. Шаткий баланс, который можно нарушить, сдвинув на два градуса рычажок помола. Ласковая борьба горечи и кислинки… ах, я бы мог продолжать и продолжать. Но то, что я держал в руках, это были химикалии — не самые дорогие, замечу. И даже вместо благородного кофеина в этой чашке был его кастрированный потомок — подражание древнему почтенному алкалоиду, беззубый и безвредный чертёж, подмена, костыль, протез. Стимулятор с кляпом во рту, бодрость, спелёнатая ремнями безопасности. О времена! Все традиции в архив — лишь бы городской невротик не превысил скорость и спал здоровые восемь часов. Как я рад, как я рад, что вы не выпили эту чёрную жижу на моих глазах. Как я рад, что мог пустить горячую жидкость на благородное дело! С каким удовольствием я плеснул гнусную имитацию напитка в рожу гнусной имитации человека.

— Катя, можно его заткнуть? — попросил Ани.

— Ты предлагаешь радио послушать? — спросила Катя.

— Я предлагаю подумать, как дальше жить. Что делать, если нас остановят сообщники этих двух? Что делать, если нас остановит полиция? Куда мы едем, в конце концов? Тот бандит сказал, что нас ждут у подъезда, ты слышала? Мы не можем сунуться домой, нас пристрелят.

— Простите, пожалуйста, что влезаю в разговор, — сказал робот. — Позволю заметить, это был блеф.

— Правда? — спросила Катя, повернувшись к роботу.

— Откуда ему знать, — фыркнул Ани.

— Ох, действительно, откуда мне знать? — картинно развёл руками робот. — Ну правда, откуда? Что может поведать глупая машина? Постойте, скажете вы! Она же принадлежала серийному убийце. Она годами ходила под носом у полицейских, подкупая, совращая и запугивая. Крала деньги, стирала следы и отпечатки, угрожала и убивала. Но это всё не в счёт, не так ли?

— Может… дать ему высказаться? — сказала Катя.

Ани фыркнул и сделал неопределённый жест: автомобиль в городской черте вернулся на автопилот, но Ани продолжал держать обе руки на руле, поэтому только разжал и сжал ладони обратно в кулак.

— Говорите, — сказала Катя.

— Благодарю вас, Катя.

— Не называйте меня так.

— Извините. Как мне к вам обращаться?

— Катерина, — ответила Катя, поколебавшись.

— Принято. Так вот, позволю заверить вас, это не убийцы. Это мелкие перекупщики технологического шлака. Баз данных, микросхем, прошивок. Перхоть преступного мира. Болтливая, неразумная перхоть. Нет у них оружия, если не считать пивную открывашку за оружие. Что они могут? Удушить дата-кабелем?

— А что было в кармане у того урода?

— Зажигалка. Муляж. Огурец. Не знаю. Не оружие. На настоящее оружие у них нет денег. Стрелять они не умеют, да и побоятся. Одно дело — пф! — слить логи заправки, другое — убить человека. Совсем другая статья. Да и — позволю себе заметить — совсем другой экзистенциальный вызов. Поверьте опытному взгляду. Это — шпана, которая осмелилась угнать «роллс-ройс». Конюх, позарившийся на фамильный меч. Но куда им… Браво, Катерина! Только вам по плечу владеть таким орудием, как я.

— Болтливый какой, — сказал Ани. — Экзистенциальный вызов… А ты бы мог убить человека?

— Вы же знаете, я это делал. Кстати, не имел чести быть представленным… Как вас зовут?

Ани покосился на робота и ничего не ответил.

— Слушай, Кать, они все такие? Роботы, в смысле.

— Какие?

— Ну вот так… разговаривают?

— Нет. Сколько видела на работе — все молчаливые. Даже чуток это… как сказать… туповатые.

— А этот чего такой?

— Запрограммировали, — пожала плечами Катя. — Научили.

Брат с сестрой глянули на робота в зеркало заднего вида.

Робот подался вперёд, склонил голову, чуть приоткрыл рот и поднял указательный палец, как бы говоря: «Позвольте?».

— Да говори уж, — буркнул Ани.

— И запрограммировали, и научили. Во мне множество сложного софта и долгие годы тренировок. Я храню в себе знания полицейских патрульных машин, наркокурьеров, ассистентов психиатров и просто убийц. Моё программное обеспечение… Ох, Катерина, лишь вам я готов простить такую небрежную оценку. Вовсе не хлам и не бардак, а коллекция полезных библиотек. Поверьте, при втором — внимательном — взгляде вы обязательно оцените всю мощь и богатство кода. Лишь для дилетанта это хлам. Подобно тому, как фортепианный джаз — набор сумбурных нот для неискушённого слушателя; подобно тому, как муравей, ползущий по собору Святого Семейства, видит лишь груду камней; подобно…

— Погоди! — сказал Ани. — Значит, нас не ждут у подъезда?

Катя достала планшет и что-то на нём написала.

— Возможно, ждут. Я бы не беспокоился. Пустите меня вперёд, я сделаю так, что эти люди уйдут и больше никогда не придут. Сама мысль о том, чтобы приблизиться хотя бы на километр к двери вашего дома, будет вызывать ужас в их крохотных мозгах. Они будут скулить и визжать. Они предпочтут вогнать себе иголку под каждый палец левой руки, нежели…

— Заткнись! — сказал Ани. — Нет, не пойдёт. Допустим, он прав — это просто шпана. Но… слушай, они уже знают наши имена и лица. Они знают, что у нас есть этот долбаный «роллс-ройс». Допустим, он их распугает. Но они продадут наш адрес каким-нибудь настоящим бандитам. Или сольют полиции. Как мы жить-то будем? Всё равно что хранить оружие дома. Вот он сам сравнил себя с мечом. Ну и сдался нам это меч? Потом… это же меч убийцы!

Катя выдохнула сквозь сжатые губы.

— Не знаю, не знаю. А что нам с ним делать? Выбросить в канаву?

— Сдать полиции? Что тут ещё придумаешь?

Ани покосился в зеркало.

— Не, ты глянь, Кать. Смотрит на меня как собака. Глаза умные-умные. Ну говори давай, говори.

— А нужно ли вам домой? — спросил робот.

— Чего? — спросили хором брат и сестра.

— Прошу простить меня, если поспешным суждением я задену ваши чувства, но позволю себе предположить, что речь идёт о простой уютной квартирке в простом московском районе.

— Ну допустим, — сказала Катя.

— Конечно, милый, привычный сердцу быт не так легко оставить. Но подумайте. Взвесьте!

Робот картинно выставил руки ладонями вверх и покачал воображаемые весы.

— Что на другой чаше? Свобода! Игра по своим правилам! Никаких постылых физиономий и набивших оскомину маршрутов! Никакого начальства, никаких учителей, никаких указчиков и контролёров! Новый дом, новый ковёр, новая жизнь. Это же так просто.

Робот каким-то удивительным образом смог извернуться на заднем сиденье тесного автомобиля, закинул ногу на ногу и постукивал пальцем по коленке, будто сбивал пепел сигары.

— Как это? — спросила Катя. — Новая квартира?

— Скажите мне слово, щёлкните пальцами, кивните головой — я принесу вам адрес. За годы службы предыдущему владельцу я восемь раз добывал квартиры. Для разных целей. И все в пределах Садового кольца. Дубовый паркет? Не проблема. Вид на парк? Запросто. Вид на Москву-реку? Не вопрос.

— А владельцы тех квартир? Они куда? Тоже в Москву-реку отправлялись? — спросил Ани.

— Нет, — ответил робот, — я никогда не выхожу за рамки закона, если в этом нет потребности. В моей работе вовсе не нужны лишние трупы. Труп привлекает внимание правоохранительных органов, а я действую тихо.

— Заметил? — спросила Катя брата. — Когда он обращается ко мне, то говорит пышно. Будто букет составляет. Когда к тебе — отвечает чётко и логично. Как ты любишь.

Робот засмеялся, будто услышал хорошую шутку.

— Браво, браво, Катерина! Вы бы сделали карьеру робопсихолога.

— Может, ещё сделаю.

— Точно, — сказал Ани, — тебя ждёт карьера. Меня ждёт работа. Нас обоих ждёт наша квартира и наши вещи. Мамины вещи. Не можем же мы всё это бросить? Потом… у тебя же ещё диплома нет. Допустим, эта машина достанет нам квартиру. Как? Украдёт? Вынудит отдать? А документы… Квартира на нас будет? Как за воду платить? А что, если… Ну, завтра он сломается, заржавеет? Или начнёт нам иголки под ногти совать?

— Это исключено, — подал голос робот.

— Не перебивай, — сказал Ани. Робот заткнулся.

— Ты тоже думаешь, что исключено? Ты его хорошо контролируешь?

— Ну… я попросила его защитить, он нас защитил.

— Так это ведь из-за него на нас и напали. С оружием.

— Без оружия!

— Это если ему верить. А как ему верить? Ты же сама сказала, что в его голове нагромождение не пойми чего.

— Я разберусь.

— До или после того, как он добудет для нас квартиру?

— Блин. Не знаю. Чего прицепился? — взвилась Катя.

— Я хочу понять, как дальше жить! — развёл руками Ани. — Куда едем? С кольца куда поворачивать? Домой? Или по новому адресу?

— По новому. Я за час-другой не разберусь.

— Та-а-к. Значит, сегодня ночуем в чужой квартире. Я сплю. Ты ковыряешь код в голове ворованного робота, который семь лет работал на маньяка-убийцу. Хороша картина. Я только уточнить хочу… квартира как нам достанется? Пытки, шантаж, манипуляция?

— Могу купить, — влез в разговор робот. — Если на сей момент для вас существуют этические препоны, можем пока дотошно соблюдать закон.

— У тебя есть деньги? — удивился Ани.

— А на что я купил кофе?

— Ладно кофе. Но квартира… Чьи это деньги?

— Мои. Теперь ваши.

— А принадлежали кому? Чигиринских?

— Николаю Васильевичу. И его партнёрам.

— Катя, ты уверена, что хочешь квартиру, купленную на деньги маньяка? Я напомню, если бы его не поймали, он бы убил Джо, Сыра, Сандру, Оди, Плёнку… тебя.

Катя отвернулась от брата и стала смотреть в боковое стекло. За окном потемнело, Москва засветилась жёлтыми и белыми квадратиками. Картинка напомнила ей схему аллокации памяти в программе-отладчике. Кто-то взял дорогого робота и стал забивать ему голову всякой криминальной всячиной. Чем темнее — тем больше жёлтых квадратиков. Чем чернее планы — тем больше кода, тем больше ментальных орудий для их осуществления.

Пикнул планшет. Катя прочитала сообщение и повернулась к брату.

— Я тут написала Лёве, попросила сбегать к нашему подъезду. Он ответил.

— И что?

— Там крутятся три человека. Кого-то ждут.

— Так. Домой не едем. Вызываем полицию. Рассказываем всё как есть. Мы пока ничего противозаконного не совершили. А не дай бог нам потратить хоть рубль с его счетов… поди потом отмойся.

Катя вздохнула.

Ани знал, что она никогда не скажет «Хорошо, ты прав». Но она вздохнула, а значит — приняла разумное решение.

Ани достал планшет.

— Постойте! — сказал робот.

— Что ещё?

— Мы едем по внутреннему кольцу ТТК, верно?

— Ну.

— Сейчас мы будем проезжать по мосту над Москвой-рекой возле Делового центра?

— Ну, будем.

— Посмотрите, Катерина. Не сейчас… Секунду… вот сейчас… посмотрите, какой вид. Как, простите за клише, на ладони. Теперь задумайтесь. Есть два города. Один — видимый глазу. Красивый, величественный. Но это мишура. Есть другой город. Город возможностей. В таком городе вы можете всё. Не только стать актрисой. Вы можете стать кем угодно. Представьте, что вы можете включать и выключать свет в любой комнате, в любом офисе — так, что огоньки будут складываться в узоры, угодные вам.

— Зачем мне целый город?

— О, подумайте. Это совсем другая Москва. Москва, над которой у вас есть власть. У вас никогда не было ощущения, что без вас не справятся? Не снимут хорошие фильмы? Не позаботятся о бедных? Не разберутся, где хорошая реклама, а где безвкусная…

Катя вздрогнула, посмотрела в зеркало заднего вида и встретилась взглядом с роботом, который внимательно за ней наблюдал, видимо, ожидая, что какая-то из его фраз зацепит Катю.

— …и загадят все фасады дурными слоганами. Власть, как вам, Екатерина, хорошо известно, это не только блага, но и возможность улучшать мир для себя и других.

— Помолчите, — сказала Катя.

Робот замолчал.

— Эй, Роллс-ройс! — сказал Ани. — Тебе-то зачем это всё?

— Я забочусь о владелице. Хочу лучшей жизни для неё. И я согласен.

— С чем?

— С тем, что вызвать полицию — это лучший ход.

— Ну спасибо, утешил, — сказал Ани и набрал номер.

Они стояли на обочине возле автомобильного моста уже двадцать минут. Катя начала мёрзнуть, робот дал ей свой пиджак. Ани нахмурился, но ничего не сказал. С малиновым беретом, в пиджаке на три размера больше, Катя походила на маленькое симпатичное огородное пугало.

— Чёрт, почему бы нам не подъехать в отделение? Морозим задницы почём зря, — сказала Катя.

— Не знаю. Они сказали срочно останавливаться и ждать их, — пояснил Ани. — Больше ничего не сказали.

— Поли-и-иция, — задумчиво сказал робот и улыбнулся.

— А почему вы… то есть, почему ваш предыдущий владелец попался? — спросила Катя.

— Кстати, да, — сказал Ани. — Вы вот нам обещаете привольную жизнь, а хозяина защитить не смогли.

— Николай Васильевич играл в большую игру по крупным ставкам. Стал слишком заметен, да и небрежен. Игнорировал мои советы. Я предупреждал его о рисках, но он действовал на своё усмотрение. По моим собственным оценкам, можно убивать трёх человек в год в Москве, при этом вероятность попасть за решётку будет не больше риска быть сбитым, переходя дорогу.

— Целых трёх человек! — сказал Ани. — Роскошная жизнь!

Катя отвернулась от робота. У обочины остановился фургон.

— Добрый вечер!

Полицейские представились и назвали фамилию Кати и Ани. Ани увидел своё полупрозрачное отражение в очках полицейского: в уголке оправы мигал красный огонёк, обозначая, что идёт запись. Всё: теперь его жизнь и жизнь Кати зависит от закона. Неприятно, но холодное прикосновение клещей бюрократии всё же лучше, чем липкие пальцы криминальной шпаны.

— Да, это мы, — сказал Ани.

— Этот робот? Перемещаться самостоятельно может? Проследуйте в машину, пожалуйста.

Полицейский указал на фургон. Ани молча кивнул и пошёл, куда указали. Катя вздохнула и тоже направилась в ту сторону. Робот сложил руки за спину и последовал за ними.

Ани почувствовал толчок и упал на бок. Вставая, он увидел, как робот в два шага подбегает сзади к полицейскому, который шёл спереди, выхватывает у него пистолет из кобуры, бьёт рукояткой по голове. Разворачивается, передёргивая затвор, и стреляет в руку полицейскому, шедшему сзади. Ани поднялся. Робот прошёл мимо него, опять чуть не сбив с ног, и содрал с раненого полицейского очки.

— Нет! — крикнула Катя. — Стойте!

Робот замер.

— Вы что делаете?!

— Я добыл оружие. Оно нам понадобится.

— Мы же хотели сдаться!

— Это ваш брат хотел. Вы не хотели.

— Я хотела!

— Это он позвонил в полицию. Вы ничего не сказали.

— Но я вздохнула!

— Именно. Разве вздох — это выражение согласия?

— Это знак покорности, идиот!

Полицейский с простреленной рукой застонал, Катя покосилась на него.

— Это знак, но не руководство к действию, — вежливым тоном возразил робот.

— Что?! — Катя от возмущения забыла про раненого. — Как это знак не руководство?

Полицейский снова застонал и зашевелился. Катя подбежала к нему, полицейский рыкнул схватил Катю за кроссовок. Катя взвизгнула и попыталась высвободить ногу, но тот не отпускал. Робот подошёл и прицелился в полицейского.

— Не стрелять! — крикнула Катя.

Робот убрал пистолет за пояс, нагнулся и коротким, жутким движением ударил полицейского по голове. Голова полицейского дёрнулась, и тот потерял сознание.

— Не трогай полицию! Ты сдурел?

— Я действую самым рациональным образом.

— Каким рациональным образом? — заговорил наконец Ани. — Мы сдавались! Мы зачем звонили в полицию?

— Это вы звонили в полицию, — вежливо склонил голову робот. — Но я не вам подчиняюсь. Я действую во благо Катерины. Поэтому использовал ситуацию по своему усмотрению.

— В какое её благо? Она тоже хотела сдаться! — сказал Ани.

— Я же вздохнула!! — всплеснула руками Катя. Длинные рукава чужого пиджака делали её жесты комичными. С её головы слетел берет, а волосы растрепались. Робот присел и стал вытирать испачканную кровью руку о рубашку полицейского, продолжая спокойно разговаривать и вежливо улыбаться Кате:

— Тут мы возвращаемся к уже высказанному мной аргументу. Знак — это не руководство к действию. Представьте, что вы едете по трассе, на трассе знак: «Максимально разрешённая скорость — 50 км/ч». Это руководство к действию?

Робот нагнулся и вытащил пистолет из кобуры полицейского.

— Нет, не руководство, — сказала Катя.

— Вот и вздох не руководство к действию, — сказал робот. — Извините, Катерина, вас немного забрызгало кровью.

Он вытащил из нагрудного кармана белый шёлковый платок в синий горошек, ловко стёр кровь с Катиных кроссовок и ног, скомкал платочек и отшвырнул в сторону, будто тот был одноразовой салфеткой, а не дорогим аксессуаром. Забрызганными были, впрочем, не только кроссовки, но и платье.

— Я немедленно почищу вашу одежду, как только вы мне разрешите отвезти вас в безопасное место. Кстати, замечу, у нас не так много времени…

— Нет, — сказал Ани. — Мы опять вызовем полицию и сдадимся. Иначе получится, что мы заманили этих двух в ловушку, чтобы отнять оружие.

— Новые полицейские сперва будут стрелять, — сказал робот, — а потом разбираться. Я предлагаю бежать.

Катя поколебалась несколько секунд.

— Бежим, потом решим, что делать, — сказала она.

— Да чтоб вас! — сказал Ани.

В особнячке были приятные полосатые обои и крашенные в бежевый деревянные наличники. Робот, как и обещал, отмыл Катино платье и повесил его сушить возле батареи, завернув Катю в верблюжий плед. Отопление в особнячке было автономным — газовым, Катя такого никогда не видела. Она долго смотрела через окошечко на огонёк внутри котла и прислушивалась к бульканью в батареях.

Брат и сестра нашли в комодах несколько предметов непонятного назначения. Повертели и положили на место. Ани подумал, что здесь была пыточная комната. Катя решила, что здесь было место для свиданий. Оба не стали делиться догадками друг с другом.

Как ни странно, незнакомый интерьер их быстро успокоил. У Ани перестали дрожать руки, а Катя так и вовсе через десять минут чувствовала себя как дома. Видимо, что-то было в этих стенах, в этих тонах и линиях, ритме ступенек на лестнице, в выверенном успокаивающем дизайне, что безотказно работало на людях, сообщая им: это дом, здесь безопасно, располагайтесь и отдыхайте.

— Здесь уютно, — сказала Катя. — Пахнет чем-то старым. Книгами? Может, это какая-то специя? Смотри, здесь целая полка с книгами! Ан… что? Английская поэзия в русских переводах! Ух ты.

Катя погладила корешок, не решаясь вытащить книгу. Она повернулась к Ани:

— Здесь так просторно. Эти две комнаты как весь наш оупенспейс в офисе. Кажется, что такое большое место не может быть уютным, а оно уютное.

— Дома уютнее, нет? Тут как в гостях у чужой бабушки.

— В Европе такие дома, наверное.

— Я планировал релокацию в Европу. Теперь вот не знаю, что и планировать.

Ани запустил палец под воротник водолазки и покрутил шеей. На нём, как всегда, был светло-серый пиджак и тёмно-серая водолазка. В интерьере особняка он напоминал Кате картинку из учебника природоведения: жук, сидящий на цветке.

— Сердишься на меня? — спросила Катя.

Ани помотал головой. Катю это не устроило.

— Скажи «да» или «нет».

— Не сержусь, — ответил Ани мирным, но чужим голосом.

Катя отвернулась и стала изучать хрустальные подвески на люстре. В комнату зашёл робот.

— Я вернусь утром, — сказал он. — Если кто-то хотел что-то планировать, то я предлагаю планировать вкусный завтрак.

— Ты подслушивал? — спросил Ани.

— Конечно. Если вас смущает, я могу отключить эту настройку. Катерина?

— Нет, пока не надо. Слушайте, — сказала Катя. — Недостаток коммуникации нас ни к чему хорошему не привёл.

— Хорошо, — сказал робот. — Жареный бекон, яйца пашот, фасоль, картофельные оладьи, тосты с джемом. Другие пожелания?

— А кофе? — спросила Катя.

Ани посмотрел на Катю, но ничего не сказал.

— Свежеобжаренный и свежемолотый, — склонил голову робот.

— Ты всю ночь будешь за покупками ездить? — спросил Ани.

— Я также раздобуду одежду, оружие и новые планшеты для вас.

— Я дам денег, — сказал Ани. — Нам не нужна одежда на чужие преступные деньги.

— Боюсь, ваши счета заблокированы, — с сожалением сказал робот.

— Ах да.

Их счета были заблокированы. Телефоны выключены. Сами брат и сестра были в розыске — так, по крайней мере, следовало из слов робота: и Катя, и Ани успели попасть на видеорегистраторы полицейских. Вышло так, что они вызвали полицию и натравили на неё робота. Это должно было появиться в новостях, которые ни брат, ни сестра не могли прочесть, потому что были отрезаны от интернета. Но робот настаивал на том, что как только они выйдут на улицу и попадут в поле зрения камер — их поймают, и им будет чрезвычайно сложно отвертеться.

— А сам-то ты как за продуктами?..

— А вот так, — сказал робот. Катя и Ани подняли на него глаза. Лицо Посланника поплыло, на долю секунды слегка раздулось и тут же снова стало практически человеческим, но другим.

Брат с сестрой шумно выдохнули.

— Круто! — сказала Катя. — Вы так часто делаете?

— Нет. У меня всего девять лиц, это пятое.

— А это чьё-то лицо или какое-то несуществующее?

— Простите, но вам этого лучше не знать.

— Это почему это? — возмутилась Катя. — Разве вы не можете рассказать мне всё, что я пожелаю?

— Могу, если прикажете. Я лишь предупреждаю, что некоторая информация может повредить при некоторых внешних и внутренних обстоятельствах.

Брат с сестрой переглянулись.

— Что такое внутренние обстоятельства? — спросил Ани.

— Если вы не будете возражать, продолжим разговор за завтраком, — сказал робот и нагнулся к старому радиоприёмнику на ножках. Он щёлкнул тумблером, покрутил ручки — и зазвучала песня:

Подумал я вслед: «Травиночка,

Ветер над бездной ревёт.

Сахарная тростиночка,

Кто тебя в бездну столкнёт?

Чей серп на тебя нацелится,

Срежет росток?

На какой плантации мельница

Сотрёт тебя в порошок?»

Робот ушёл.

— Какая странная песня, — сказала Катя.

— Похоже на твоего Дэвида Боуи, разве нет?

— Нет, не похоже.

— Но это тоже рок. Ой, смотри. Здесь же пластинка.

— Ух ты. Так это не только радио? А как оно?.. А, я читала. Там иголка, представляешь? Она царапает диск — и звучит музыка.

— Представляю. Помнишь, я тоже инженер? Ты ему доверяешь?

— Кому? А… Доверяю.

Катя нахмурилась и отошла от радиолы.

Робот, отъезжавший от особнячка на автомобиле Ани, активировал ещё один микрофон. Катин голос разлетался по квартире, колебал чувствительные мембраны жучков, спрятанных в лампе, в картине, в радиоле и в спинке дивана. Катина речь разбиралась на слова и идиомы, Катины интонации сопоставлялись с образцами и шаблонами. Катины мысли укладывались в матрицы логических конструкций, между ними протягивались связи, готовая паутина сворачивалась в наборы данных и порождала другую паутину — паутину предсказаний.

Робот моргнул — не потому что ему хотелось, а потому что было надо. Если можешь сойти за человека (а сидя в машине очень легко сойти за человека), то лучше сойти. Машина перекрашена, её номера поменяли, её маячки перепрошили, но осторожность не помешает.

Осторожность — это не черта характера, это стратегия.

Бережливость — это не добродетель, это набор правил.

Осторожность и бережливость не дали роботу стереть информацию о предыдущем владельце. Объём памяти позволял её хранить и параллельно копить информацию о новой хозяйке. Логический модуль предложил использовать информацию о старом владельце там, где не хватало сведений о Кате. Это, конечно, разные люди, но все пять базовых психологических характеристик у них совпадали — не считая того, что невротизм Кати едва-едва просвечивал. У какого подростка не бывает переменчивого настроения, приступов гнева и зависти? Пока что экстравертная, дружелюбная и экстравагантная девочка совершенно не походила на экстравертного, дружелюбного и экстравагантного маньяка сорока пяти лет с душой, развороченной детской травмой. Но робот умел задать невинный вопрос под видом заботы, получить быстрый ответ и сменить тему. Это было проще, чем выдернуть пёрышко из пуховой подушки, взвесить его на миллиграммовых весах и спрятать в кармане. Полученный ответ позволял оценить поведенческие характеристики подопечной.

Робот переработал последнюю фразу Кати и высвободил процессорные ресурсы для хранившейся в буфере памяти последней фразы Ани. Портрет Ани также вырисовывался, но статистической мощности пока не хватало, чтобы предсказывать его поведение.

Чигиринских, когда впадал в депрессивную фазу, иногда брал лом и медленно, наполняя дом тягучим скрежетом, отдирал деревянные наличники дверей на втором этаже особняка. Робот прибивал их обратно. Когда Чигиринских поймали, робот три месяца не подходил к особняку, а потом вернулся и навёл порядок. Поклеил старомодные обои, заделал отметины на стенах, выбросил грязный матрас, удалил пятна крови, прибил новые наличники и покрасил их бежевой краской в английском стиле.

Один набор наличников он прибивать не стал, прислонив их к стене. Это было простое правило: оставляй человеку пространство для действий. Он либо пройдёт мимо наличников, либо пройдёт и нахмурится, либо начнёт прибивать, либо раздражённо переставит, либо даже швырнёт.

Всё это нужная информация.

Не спрашивай, о ком собирают данные. Их собирают о тебе.

— Представляю, — сказал Ани. — Помнишь, я тоже инженер? Ты ему доверяешь?

— Кому? — не поняла Катя. — А… Доверяю.

— Он обманул тебя уже как минимум один раз.

— С полицией? Ну нет же. Он ведь объяснил. Это была мискоммуникация. Недопонимание.

Ани с раздражением нажал на кнопку радиолы, и музыка остановилась странным образом: сперва замедлилась, отчего показалось, что стройный молодой певец превратился в грузного оперного певца, словно его надули через соломинку.

— «Недопонимание»… И где мы теперь? — спросил Ани.

— Ох… ну я ведь уже извинилась. Что ты ещё хочешь?

Катя забралась с ногами на комод и сжалась в комочек, как щенок, выбравший себе место в новой квартире — странное, но своё. Ани подумал, что ей всё же страшно в чужом доме, хоть он ей и понравился.

— Да я… нет, я не собираюсь опять капать тебе на мозги. Знаешь что? Я хочу, чтобы мы договорились. Чтобы между нами не было «мискоммуникации», как ты это называешь.

— Ну и?

— Я ему не доверяю.

— Это понятно.

— Я не хочу, чтобы ты ему доверяла.

— Да я и не доверяю. Слушай, это же не человек. Это машина. Машина, которая действует во благо. Ну, как умеет.

— Вот то-то и оно. Я тут смотрел на эти старинные вещи и вспомнил бабушкин дом в Твери. Не помнишь? Мы туда ездили давным-давно. И там был кот. Он приносил бабушке мышей.

— Что? Зачем?

— Вот. Спроси его. У них инстинкт. Убивают мышей и приносят в зубах хозяину.

— Фу…

— Да. Так и твой робот. Не похоже? Завтра он явится с двумя сумками продуктов на заднем сиденье, корзиной цветов и связанной девственницей в багажнике. Он действует по той же программе, разве нет?! Обслуживает тебя так же, как того маньяка.

— Ну нет.

— Он предложил тебе кокаин после душа.

— Ну так предложил же, а не принёс без спросу.

— Я бы ожидал чего угодно. И тебе стоит настроиться на это же. Разве не разумно?

Катя вздохнула и натянула на голову плед. Она стала похожа на маленькое усталое привидение.

— Ты тоже, — сказала она гулко из-под пледа.

— Что я тоже? — нахмурился Ани.

— Заботишься обо мне и заботишься. И я не могу угадать, что ты скажешь, когда я что-нибудь… э-э-э… в очередной раз выкину.

Ани почувствовал, что Катя улыбается под пледом.

— Слушай, ну я же не робот. Я же человек, нет? Я твой брат. Я люблю тебя. Я всё для тебя сделаю.

Катя неопределённо фыркнула.

— Он тоже для меня всё сделает. Убьёт. Украдёт. Плеснёт кипятком в лицо. Ты убьёшь ради меня?

— Катя!

— Кипятком в лицо человеку плеснёшь?

Ани не ответил.

Катя стянула с головы плед и посмотрела на Ани странным взглядом, будто между ними был аквариум.

— Катя, я…

— Ладно. Я всё знаю. Я видела, как ты сегодня бросался на этих… просто не говори мне «я люблю тебя». Это тупо.

Ани развёл руками.

— А как не тупо?

— Ну не знаю. Наори на меня, что я разбрасываю носки, и объясни потом, что порядок — для моего же блага. Я скажу, что ты гад, зануда и отравляешь мою жизнь. И всё будет как прежде: вот он, мой брат. А когда ты говоришь «я люблю тебя», то это как перед смертью. Или как по телевизору. Понимаешь?

— Э-э-э… понимаю. Не завидую я твоему ухажёру. Он тебе уже признавался в любви?

— Нет. Чёрт, а я ведь теперь его и не увижу никогда, может быть.

— Ну… это мы посмотрим, — неуверенно сказал Ани.

Ани пощёлкал клавишами проигрывателя, перевернул пластинку и опустил иглу. Из древнего прибора послышалось несколько клавесинных аккордов и жутко старомодный голос запел:

Дитя, сестра моя, уедем в те края,

Где мы с тобой не разлучаться сможем.

Где для любви — века,

Где даже смерть легка…

— Господи, да что за песни у него тут? — буркнул Ани.

— Мне кажется, эта пластинка осталась от какой-то старушки. Она сидела вот в этом кресле-качалке и слушала вот этот девайс. Ещё она курила трубку и ругала виртуальную реальность. В любом случае, особняк пахнет, как будто здесь жила старушка.

Катя зевнула.

— Ложись спать давай, — сказал Ани.

— О, так лучше. Скажи ещё что-нибудь типично Анишное.

— Катька! Получишь сейчас. Почему не спишь? Живо в кровать!

— А где же кровать?

— А… сейчас найдём.

Ани вышел в коридор.

— Вот тут спальня.

Катя пошла на голос брата. В соседней комнатке нашлась кровать с жёлтым шёлковым одеялом.

— Лёва мне скажет… — сонно сказала Катя.

— Ага, уже постелено. Зубы чистила?

— Лёва мне скажет: «Дай мне своё сердце, и я буду любить тебя до вторника».

— Что? Почему до вторника?

— Не знаю. Такая песня у Боуи.

— Зубы чистила?

— Завтра почищу. У меня щётки нет. Щётка дома.

Катя бросила плед на стул и легла под одеяло.

— Моя щётка тоже дома, — сказал Ани.

— Мы когда-нибудь вернёмся домой?

Ани посмотрел сестре в глаза и сказал:

— Не знаю.

— У меня в рюкзачке мишка. Принесёшь?

Ани вышел из комнаты и вернулся с небольшим плюшевым мишкой, у которого были разные глаза и бежевый бант на шее. Всего четыре дня назад Катя смотрела на эту игрушку и строила планы стать актрисой, используя непохожесть как преимущество. Это казалось таким давним, будто в последние дни большая небесная машина, перерабатывающая будущее в прошлое, взревела и заработала на бешеных оборотах, выплёвывая событие за событием, воспоминание за воспоминанием, хватая, затягивая в жерло людей и вещи. Вот она уже подобралась к Кате, сорвала с неё платье и сунула взамен чужой верблюжий плед. Катя поёжилась, чувствуя, что дальше и сама она может исчезнуть в прошлом. И только мишутка, похоже, ничего не замечал.

— Тебе холодно? — спросил Ани.

— Нет. Посиди со мной немного.

Ани кивнул и присел на кровать.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Катя. — Только хорошее.

Ани потёр переносицу большим и указательным пальцами.

— Я тут как раз вспоминал книжку, которую мне прислал друг-психолог. Книжку про воспитание. Там был совет: не говорите ребёнку «заработаешь своё — будешь портить», или «пока ты в моём доме — будешь жить, как я скажу», или «мала ещё своё мнение иметь». Не надо, чтобы ребёнок чувствовал дом чужим, небезопасным местом.

— М-м-м.

— Как думаешь, у меня получалось?

— Ох. Я ж просила: расскажи хорошее.

— Я просто подумал… Теперь, когда мы не можем вернуться в нашу квартиру, дом — это я и ты. Больше ничего нет.

— Мишка есть.

— И мишка есть. Сейчас одиннадцать вечера. Дома я бы прошёлся по большой комнате, заглянул бы в мамины вещи, чтобы убедиться, что всё на месте. Хотя куда оно денется? Ну, такой у меня был ритуал.

— Да знаю я твой ритуал.

— А теперь могу только разве мысленно… и знаешь, в общем, нормально. Воспоминания — это воспоминания. Мама с папой — это не клубки со спицами.

Катя вздохнула.

— Ты прав. Давай спать. Отдай мне мишку, и я буду любить тебя до вторника.

Ани хмыкнул.

— Спокойной ночи, — сказал он тихо.

Катя внезапно взяла его за руку.

— Спасибо, Ани-чан. Ты такой спокойный, даже удивительно. Я думала, ты сейчас себе пальцы сгрызёшь и лицо у тебя будет как тот иероглиф или даже страшнее, а меня ты… п…

Катя проглотила какое-то слово.

— Не переживай, ты не виновата. Это я недоглядел. Всё наладится. Как всегда, всё наладится.

Катя кивнула, отвернулась и закрыла глаза. Ани дошёл до двери и обернулся. Он знал, что Катя уже спит.

Он также знал, что сегодня он тоже быстро уснёт. Когда они приехали в особняк, он зашёл в ванную и проглотил две таблетки транквилизатора, запив водой из-под крана. И, наверное, поэтому не сгрыз себе пальцы. Сейчас он примет ещё одну таблетку и выключится на восемь часов.

Его тревожило лишь одно: что в диспенсере осталось только двадцать четыре таблетки — на восемь дней.

Катя проснулась в 6:58. Ей снилось, будто за ней кто-то гонится. Она бежала по тесному зданию, похожему на школу, оглядывалась назад — и видела чью-то фигуру, странным образом успевающую появиться в дальнем конце коридора. Она сворачивала, бежала дальше, оглядывалась — и снова видела ту же фигуру.

В 7:05 Катя стояла на первом этаже, на кухне, выглядывая во двор. Она побоялась выходить на улицу, поэтому исследовала все окна на первом этаже, стараясь не прилипать носом к стеклу, чтобы её не увидели снаружи. За окном было красивое, мирное утро. Жёлтые, зелёные листья и спокойное солнышко. Катя выпила воды, выдохнула и приободрилась.

В 7:07 проехала машина. Окна кухни были единственными, выходившими на дорогу, в остальные было видно только изгородь и соседние дома. Катя без планшета совершенно не ориентировалась в городе. Она не знала, что это за район, не могла понять, когда был построен дом и кому он хотя бы в теории может принадлежать. Здание казалось вырванным из безвременья и напичканным самыми разными вещами, будто чтобы запутать обитателя. Огромная импортная мясорубка соседствовала с деревянной чашкой из потемневшего дерева. Чашка выглядела такой старой, что, по представлениям Кати, в неё могли положить яблоко, упавшее на голову Ньютону. Рядом ютились безликие икеевские стаканы. Они родились в Швеции, где вежливые, но строгие люди долго учили их быть вежливыми, удобными и никогда не сердить людей. Они приехали в Россию, чтобы долго жить-поживать и в конце концов разбиться, потому что так заканчивает свои дни посуда. По ночам бокалы, ухаживая за чайными чашками, сочиняют песни, в которых есть слова о том, что он будет её любить, пока не разобьётся, если, конечно, чашка не разобьёт ему сердце. Эти песни подслушивает вот этот игрушечный зайчик с розовым носом, который тоже наверняка из Икеи. О нет, он сделан в Таиланде. Ну и как он здесь оказался? Плыл ли он на пароме? И что он ел?

В 7:11 Катины мысли о зайце прервало появление машины Ани, которую робот вчера перекрасил в странный изумрудный цвет. Робот припарковался, поставив машину левым боком к окнам, выскочил наружу, уверенно послал улыбку Кате (как он определил, где она стоит?) и достал с заднего сиденья два больших пакета с едой — как и предсказывал Ани. Катя задумалась, стоит ли уточнить у робота, не привёз ли он в действительности что-то странное в багажнике. Но робот опередил Катю.

В 7:12 хлопнула задняя дверь — кто-то вышел из машины со стороны, обращённой не к дому, а к улице. Так что Катя не могла видеть, кто это. У неё забилось сердце.

В 7:13 Катино сердце забилось ещё сильнее, потому что человек появился из-за машины и оказался растерянным и обеспокоенным Лёвой.

В 7:14 Лёва зашёл в особняк, поморгал, привыкая к темноте коридора, спросил что-то у робота и вошёл на кухню.

В 7:15 Катя поцеловала Лёву. Это был их первый поцелуй.

— Катя? То есть Катерина? Ты?

— Ты всегда целуешься, а потом уточняешь, кто это?

— Нет.

— Кого ещё ты ожидал здесь встретить?

— Я… — Лёва оглянулся на робота.

— Как видите, я вас не обманул, — сказал робот. Он пронёс мимо обнимающейся пары сумки с продуктами и открыл холодильник.

— Вообще-то обманули, — сказал Лёва.

— Ну хорошо, обманул. Но ведь не обманул же?

— Вообще-то да, не обманули, — согласился Лёва.

Робот захлопнул холодильник, не глядя, одной рукой взял разделочную доску, а другой полез в пакет.

— Что происходит? — спросила Катя.

— У тебя очень хитрый робот.

— А? Да. Вы подружитесь.

— Не уверен. Жизнь показывает, что у меня глубокие внутренние разногласия с теми, кто так нарезает сыр.

Робот замер с ножом в руке и вопросительно посмотрел на Катю.

— Лёва, ты гений, — сказала Катя. — В первый раз я вижу, чтобы эта машина не знала, что сказать.

Робот улыбнулся. Катя замерла. Ей было жутко интересно, с какой интонацией робот будет разговаривать с Лёвой. Робот молча протянул парню нож — ручкой вперёд. Лёва хмыкнул и отвернулся. Катя посмотрела на робота — тот не менял позы и выражения лица. Она перевела взгляд на Лёву — его не оказалось рядом: он был у раковины. Ополоснув руки, Лёва принял нож у робота и стал резать сыр.

В 7:30 зазвенел будильник на планшете Ани. Катя знала, что брат выделяет себе не больше пяти минут на то, чтобы вылезти из постели. В этот раз она, впрочем, дала бы самому железному человеку хотя бы ещё пару минут на то, чтобы прийти в себя в чужом месте, испугаться и собраться с духом выйти в мир, чтобы начать собирать жизнь по кусочкам в новое целое. Но Ани остался верен привычкам (и это хорошо, подумала Катя. Что у нас осталось, кроме имён, плюшевого мишки и привычек?), и ровно через пять минут…

В 7:35 Ани спустился со второго этажа, миновал холл и вошёл на кухню, приглаживая волосы одной рукой и потирая щетину другой.

— Доброе утро, — сказала Катя, — завтрак ещё не готов.

— Доброе утро, — сказал робот, — как вам спалось?

— Доброе утро, — сказал Лёва.

Ани кивнул всем собравшимся на кухне.

— А вы… — сказал он Лёве.

— Лёва, это Ани. Ани, познакомься: это Лёва — мой парень, — сказала Катя.

Лёвин нож на секунду замер. Лёва чуть склонил голову и продолжил резать сыр.

— А-а-а… парень, — сказал Ани. — Он тоже только что узнал о своём новом статусе, да?

— Он не возражает, как видишь.

— Не возражаю, — флегматично сказал Лёва.

— Почему нет? Мы оба взрослые, оба свободные.

Лёва опрокинул бутылку с молоком. Все посмотрели на Лёву. Лёва слегка покраснел, взял тряпку и стал вытирать стол. Робот замер секунд на десять, внимательно изучая Лёву, потом моргнул, будто дочитал страницу, и красивым движением танцора выдернул белую ленту бумажного полотенца из рулона.

— Но… вы могли бы как-то сперва обсудить это между собой… — сказал Ани Кате.

— Ай, мы современные, открытые обществу молодые люди. У нас что, XIX век? Может, он сперва должен был познакомиться с тобой, попросить моей руки или навести справки о твоём состоянии?

— Навести справки… стоп, как он сюда попал?

— Меня привезли обманом, — ответил Лёва.

— Кто?! Ах да. Никогда не спрашивай, кого обманывает робот. Он обманывает тебя.

Робот улыбнулся, подкинул яблоко и ловко поймал его в воздухе.

— Знаешь, Лёва, когда мы с Катей были маленькими, у нашей бабушки в Твери жил кот…

— Нет! — сказала Катя. — Сперва кофе.

— Посмотрите вот на то окно, — сказал робот.

Он указал на верхний этаж старого-престарого дома. Катя приставила ладонь ко лбу, чтобы утреннее солнце не било ей в глаза, и задрала голову. Её берет так и остался где-то на месте перестрелки, и Кате было неуютно от холодного ветра.

— Которое? — спросила она.

Робот размахнулся, что-то просвистело. Раздался звон, и с верхнего этажа брызнули осколки.

— Вот это, — сказал робот.

— Ай! — пискнула Катя. — Вы чего?

— Толку от древних мудростей, если не воплощать их в жизнь, — сказал робот.

— Бежим! — сказала Катя.

— Не надо, — спокойно ответил робот, — дойдём спокойно. Никто на нас не подумает. Камер здесь нет.

Катя вцепилась в пиджак робота, озираясь. Он слегка приобнял девушку, и они пошли вниз по старой московской улице. Над домами вставало солнце — невысоко, будто оно не было уверено, стоило ли ему появляться вообще поздней осенью в этом городе.

— Что значит «воплощать в жизнь»? Вы о чём? — спросила Катя.

Пятнадцать минут назад они закончили завтрак. Робот промокнул рот салфеткой, хотя, конечно, ничего не ел, и сказал, что сходит купить молока.

— Разве у нас нет более важных дел? — спросил Ани.

— Важные дела должны делаться в спокойной обстановке, — ответил робот. — Я планировал жарить оладьи. Традиционная домашняя еда всех успокоит и позволит мне не переизобретать меню. Важно следовать планам, даже самым, казалось бы, незначительным.

Ани кивнул.

— Как хорошо иметь робота, — сказал Лёва. — У меня был в детстве, но он только болтал. Даже кофе не варил. Когда разбогатею — заведу такого.

Лёва показал взглядом на Посланника. Тот скромно поклонился, как джазовый музыкант, только что отыгравший удачную версию «Take Five». За завтраком хвалили кофе, а он подливал напиток в чашки, попутно заваривая ещё порцию и разглагольствуя о том, как важно правильно подготовить воду для заваривания и как правильно высчитать соотношение зёрен и воды: на двести пятьдесят граммов воды должно приходиться пятнадцать граммов зёрен. Вода не должна быть жёсткой, вода не должна кипеть. Зёрна для заваривания в воронке нужно молоть не в муку, но и не грубо. И главное — равномерно. Если смолоть неравномерно, то кофе будет слишком горьким и слишком кислым одновременно. А самое главное — зёрна должны быть обжарены не более двух недель назад. Пить дешёвый кофе из лежалых зёрен — всё равно что есть чёрствый хлеб, зажаренный до такой степени, чтобы не чувствовать прогорклости.

И действительно, у Кати на языке оставалась не горечь, а приятный кофейный вкус, который менялся и менялся, прежде чем заглохнуть.

— Хорошо, что у вас есть планы разбогатеть, — сказал робот Лёве. — Не мечты, не ожидания, не цели, а именно планы.

— Далеко супермаркет? — спросила Катя.

— Семь минут в одну сторону моим шагом. Вашим — девять минут.

— Я схожу с вами. Мне надо кое-что. И нет, я никому не доверю это покупать.

Ани нахмурился.

— А мальчики приберут на столе, — сказала Катя.

— Не надо. Я приду и сделаю всё сам, — сказал робот.

— Обязательно заведу такого, — сказал Лёва.

— Я бы два раза подумал насчёт такого, — сказал Ани.

— Заводи, несмотря ни на что, — сказал Посланник. — Если попадётся хороший робот — будешь исключением, а если плохой — станешь философом.

— Это же какая-то древняя мудрость, — сказал Ани. — И не про роботов.

— Это Сократ, — сказал робот. — «Женись, несмотря ни на что». Древняя мудрость тем и хороша, что в ней можно менять слова, — она всё равно остаётся мудростью.

— Я не согласен, — сказал Ани.

— Ты никогда ни с чем не согласен, — сказала Катя. — Баба-яга против! Идёмте.

Она уже надела кроссовки и стояла в коридоре. Робот вежливо склонил голову и подчинился владелице. Катя посмотрела на Ани и Лёву. Те посмотрели друг на друга и быстро отвели взгляды. Катя это заметила, а робот заметил, что Катя это заметила. Он знал, что девушке не надо было в магазин: она просто хотела оставить парня и брата вдвоём. Робот предпочёл бы, чтобы она этого не делала, но любую ситуацию он готов был использовать для своей выгоды.

Именно поэтому он выбил окно на глазах у Кати. Теперь он успокаивающе обнимал её правой рукой, держа в левой бумажный пакет, в котором была бутылка молока и прокладки. Катя долго и придирчиво выбирала их, сетовала на то, что в магазине не нашлось правильной модели с правильным штаммом нанороботов, а потом приказала всё сказанное забыть. Робот запомнил приказ, но не удалил рассказ из памяти, зная, что фразу «забудь это!» люди зачастую произносят фигурально, а потом корят тебя, что ты удалил из своей дурацкой башки то, что там лежит и жрать не просит.

— Древняя мудрость, — сказал он Кате, — звучит так: если мальчик разобьёт окно, то отцу мальчика придётся заплатить 30 золотых стекольщику. Стекольщик починит окно и потратит деньги: закажет новые брюки у галантерейщика. Галантерейщик купит рыбу, а торговка рыбой купит свежую булку. А булочник — это отец мальчика. Все при деньгах, всем лучше.

— Что-то тут не то, — сказала Катя.

— Возможно. Но кейнсианцы действительно рекомендуют использовать общественно полезные работы в ситуации недоиспользования ресурсов, полагаясь именно на описанный механизм. Кстати, вы знаете, что британский экономист Джон Кейнс был женат на русской балерине Лидии Лопуховой, а мы только что разбили окно в здании хореографической студии?

— Мы разбили?! Ты разбил!

— Мы перешли на «ты», — робот улыбнулся. — Думаю, Ани с Лёвой тоже только что перешли на «ты».

— Ты слышишь, о чём они говорят?

Робот кивнул, улыбаясь, будто его похвалили.

— Лёва хороший парень. У него редкое свойство, он будет принимать тебя как ты есть. Но не обольщайся! — робот лукаво улыбнулся. — Он принимает весь мир как есть!

— Они не ссорятся?

— Нет, но спорят.

— Ох эти мальчишки… Кстати, я запрещаю тебе бить окна. Слышишь?

— Хорошо. Я лишь хотел продемонстрировать, что этому миру иногда не хватает небольшого толчка, чтобы он завертелся. Как игрушечная карусель. Иной раз люди стоят у края правильного решения, не решаясь переступить черту, шагнуть с вышки в бассейн. Нужно подтолкнуть их. Суждено устоять — устоят. Захотят прыгнуть — прыгнут.

«Или упадут, — подумала Катя. — Как бильярдный шар в лузу».

— Ну вот ты ходил по городу. Следил за подростками, подслушивал разговоры, приглашал их в библиотеку. Они… мы… встречались в библиотеке. Зачем это всё? Ты же понимал, что это бессмысленно. Что твой хозяин не вернётся из тюрьмы.

— Разве из этого не вышло ничего хорошего? Ты ведь встретила новых знакомых в библиотеке?

— Да, друзей даже.

— Я очень рад.

— Не перебивай. И не юли. Убери руку, я не разрешала себя обнимать. Зачем ты это делал? Что чувствовал? Ты же знал, что это бессмысленно.

— Как тебе объяснить, Катерина? Я не чувствую. По крайней мере, у меня нет человеческих эмоций. Было ли у меня понимание бессмысленности? Да. Но было и нечто, что вы могли бы описать как чувство долга. Людям хорошо знакомы иррациональные, бессмысленные действия. Ритуалы. Девушка приносит цветы на могилу матери, погибшей много лет назад. Тратит время на дорогу и деньги на срезанные растения, чтобы положить их на клочок земли, где закопано тело. Зачем это?

— Это память.

— Пусть будет по-твоему. Я тоже память. Что отличает меня от других роботов этой же модели? Только содержимое памяти.

Он коснулся двумя пальцами виска. Они подошли к ограде особняка. Робот остановился и оглядел улицу, как пёс, нюхающий ветер.

— Стекольщик уже выехал по адресу, — сказал он.

— Откуда ты знаешь? У тебя доступ к каким-то полицейским базам?

— Если можно так выразиться.

— А как ещё можно выразиться?

— Это большая, мутная река данных. На первый взгляд, ей владеет полиция, муниципалитет, федеральные органы. При этом преступные боссы черпают из неё вёдрами. Им даже доступ воровать не надо: у них столько людей среди чиновников, что уже и непонятно, кто на кого работает — силовики на мафию или мафия на силовиков. Если ФСБ следит за преступной группировкой и складывает данные к себе на сервера, а данные попадают к другой преступной группировке, потому что начальник отдела прикормлен, то чьи эти данные в итоге?

Катя нахмурилась.

— Стекольщик приехал чинить окно, и ему уже перевели деньги, — сказал робот. — Не печалься, Катерина. Стекольщик хороший человек. Сегодня он неплохо заработает и купит игрушку своему малышу.

— А мы что будем делать дальше? Прятаться от людей? Бить стёкла?

— Твоё слово для меня закон. Если прикажешь никогда не нарушать уголовный кодекс, я буду свят, как учительница русского языка и литературы.

Катя рассмеялась.

— Ну допустим. И как же мы будем жить? Откуда брать деньги? Я же на работу не могу устроиться.

— О! С моими талантами… с нашими талантами!

— Какими? Пока что я видела только талант морочить голову молодым людям.

— Разве это не путь к большим деньгам?

— Не понимаю. Как?

— Масса вариантов, — робот облокотился на штакетник, поставил пакет с покупками на землю и стал изящно жестикулировать. — Помнишь, я показывал тебе ночной город? Город мигает затейливо, как новогодняя гирлянда, но выключатель у гирлянды всего один. Это просто. На ум приходит создание клуба или даже молодёжного движения. Политического, но не радикального. Экологического или эзотерического. Субкультуры или моды. Что ни выбери — прорва денег. Спонсоры и пожертвования, меценаты и гранты.

— Моды? — Катя постаралась сказать так, чтобы её голос звучал не слишком заинтересованно. Она взяла себя правой рукой за кисть левой, будто та хотела от неё убежать.

— Конечно.

Робот поднял с земли прутик и вручил его Кате.

— Нарисуй на земле закорючку. Через месяц по Москве будут ходить люди в майках с принтами этой закорючки. Через год откроем магазин в Милане — и на презентацию приедет Шейла Джонсон.

— Ух…

— И у неё в руках будет сумочка с нашим логотипом. Мы можем стать героями на целый день! На много дней подряд.

— Ты сможешь?

— Ты сомневаешься?

— Давай обратно на «вы», — сказала Катя.

— Как вы думаете, если я встречусь с кем-то из тех, кто ходит в тот клуб, который образовался благодаря встречам в библиотеке, и поговорю с ним или с ней, смогу ли я убедить, что носить такую майку можно и нужно? Ну хотя бы что это модно?

— Нет-нет… Стоп. Я не хочу. Это обман.

Робот нежно коснулся указательным пальцем Катиного подбородка и поднял её голову так, что Катя посмотрела ему в глаза.

— Вы сомневаетесь, что я смогу это сделать, не сказав ни одного лживого слова?

Катя не ответила.

— Стекольщик уже вставил новое стекло, — сказал робот. — В окно смотрит девочка лет семи. Она одета в белое — наверное, пришла заниматься балетом. Возможно, через несколько лет она станет известной танцовщицей. Вы когда-нибудь видели ноги балерины без пуантов? Ох, это сплошь мозоли, синяки, кровоподтёки. Люди делают с собой и с другими жестокие вещи ради денег и развлечений. Но в наших силах многое изменить. Мы можем начать с малого: с одежды, с фильмов и битадаптивов, а закончить масштабными улучшениями этого мира. То, что не могут делать политики, спелёнатые популизмом и конъюнктурой, могут делать незаметные, но влиятельные люди. Непубличные, но влиятельные властители, тайные мускулы общества. Люди, которые не просто сидят в своей квартирке и хотят добра этому миру, но и берут на себя труд что-то менять.

Робот сделал паузу, словно собирался с мыслями. Следующую фразу он произнёс будто через силу:

— Я знаю, что я страшная машина, Катерина. При этом мои силы можно обратить и во благо. И вы знаете, почему я сейчас это говорю: потому что я запрограммирован раскрывать потенциал своего владельца. Я могу приводить к вам людей. Мне всё равно, что вы будете с ними делать: вкручивать штопор в печень или консультировать за небольшую плату по выбору головного убора в этом сезоне. Или лоббировать новый закон, позволяющий разгрузить тюрьмы. Я не предам ваши мечты. Вопрос только: не предаёте ли вы ваши мечты?

— Звучит как безвкусный рекламный слоган. Пойдём, Ани уже беспокоится, наверное. Не бейте больше окна, пожалуйста.

— Так каков ответ?

— Не предаю, — Катя посмотрела на робота с вызовом. — Но тебе придётся постараться. Уж поверь, я такой человек, который идёт до конца. И не люблю, когда меня подводят.

Робот открыл массивную деревянную, крашенную в тёмно-красный входную дверь особняка и сделал приглашающий жест. Катя важно проследовала внутрь, робот зашёл за ней. Он заметил, что она довольно улыбается.

Ани взвесил монтировку в руке и замахнулся ей на Лёву.

— Не думаю, — сказал Лёва. — Ты в такой позе, что даже я легко собью тебя с ног. А он — и подавно.

— М-да, — сказал Ани. — А он будет отбиваться?

— Думаю, да. Он должен защищать Катю. Он её главное оружие. Он не может оставить её без себя.

— А, то есть без брата он может её оставить.

— Думаю, так. Робот не будет подвергать себя риску. Даже если при этом придётся нейтрализовать её близкого человека.

— «Нейтрализовать»…

— Наверняка он постарается тебя связать или оглушить, но не убивать.

— Спасибо, стало легче.

Ани вздохнул, сунул руки в карманы и огляделся. В их с Катей квартире хранилось несколько антикварных сигаретных пачек: плотные картонные коробки, золотистая фольга, приятно пахнущие бумажные цилиндрики с жёлтыми мягкими кусочками некоей губки на концах. Странные предметы из XX века. Кто-то и сейчас курит табак, но при помощи нагревателей и под надзором электроники, которая дозирует смолы и никотин, а также чуть ли не автоматически повышает стоимость медстраховки курильщика с каждой сигаретой. Когда-то же каждый мог купить за пару монет такую вот красивую пачку, поджечь сигарету и вдохнуть токсичный дым.

Красиво упакованный яд, смерть в коробочке. Люди были странными. Ани это вспомнил к тому, что особняк напоминал ему пачку сигарет изнутри: всё старое, благородное, приятно пахнущее — и смертельно опасное.

В прихожей в стену вбит толстый гвоздь, на нём — монтировка. Зачем? Может, и проигрыватель виниловых пластинок здесь с целью нехорошей и жуткой? Такой, которую Ани и представить не может.

Ани посмотрел на Лёву. Лёва был спокоен.

— Может, найти большой нож? — спросил Ани.

Лёва пожал плечами.

— Не в моих принципах кого-то отговаривать, — мирно сказал он.

Ани пошёл на кухню и стал с грохотом выдвигать ящики. Он нашёл большой нож для разделки мяса. Нож оказался тупым, и Ани стал искать точилку.

— А что в твоих принципах?

— Я стараюсь относиться ко всем с состраданием и благодарностью.

— И к роботу тоже? — Ани опустился на корточки и полез в один из кухонных шкафчиков.

— Роботов я не считаю за людей. Для меня он та же монтировка.

— Он тебя обманул сегодня.

— Он сделал это для Кати. Для меня он та же Катя, её часть.

— Но он опасная машина, ты согласен?

— Да.

— Получается, что Катя опасная машина.

— Ну…

— А, то есть так ты относишься к моей сестре?

— Я не то хотел сказать.

— Да я понимаю.

Ани вынырнул из-под столешницы, так ничего и найдя.

— Да вот она, точилка, — сказал Лёва. — Но как по мне…

— Слушай, а есть же профессиональные деактиваторы? Давай вызовем. Скажем, что робота нужно обезвредить. Ну они его и это… профессионально. Хотя нет… он же их перестреляет. Почему ты такой спокойный?

Лёва сидел, запрокинув голову, в крутящемся кресле, обитом красной кожей. Он неспешно поворачивался из стороны в сторону, разглядывая потолок.

— Я доверяю Кате, — сказал он.

— Ты её давно знаешь?

— Нет, но она успела украсть для меня пиджак.

— Да что за поколение такое пошло? Он ворует для неё кофе. Она ворует для него пиджаки. Она ворует робота. Робот ворует… вообще всё. Я не про это спрашиваю. Как хорошо ты её знаешь? Она же импульсивная, молодая. Она же не отличит, где хоккейный матч, а где революция. Ты это понимаешь?

— А насколько хорошо ты её знаешь? Насколько хорошо можно узнать человека в принципе?

— Я всю её жизнь с ней. Знаю её как самого себя.

— А насколько ты знаешь себя?

Ани вложил нож в точилку и с силой провёл лезвием по камням.

— Что это за вопрос вообще? — сказал он.

— Расскажи мне, кто такой Ани?

— Это я.

— А что значит «я»?

Ани поморгал, глядя на Лёву.

— Ладно, — сказал он смиренно. — Идиотская ситуация предполагает идиотские разговоры. Я в тайном логове маньяка, точу нож, чтобы, случись чего, напасть на робота-убийцу, которым управляет Катька. Почему бы не подискутировать заодно о высоких материях с этим приятным молодым человеком, хоть он и чуток маргинален с виду. Хотя, знаешь, нет. Ну тебя в баню. Моя сестра управляет роботом-убийцей! Она собой-то управлять не может!

— А ты? Можешь управлять собой?

Ани снова оторвал взгляд от точилки и ответил металлическим голосом:

— Да. Разве нет? Я — это как раз то, чем я управляю. Не могу не отметить, кстати, с каким хладнокровием ты задаёшь подобные вопросы человеку, у которого в руках огромный нож.

— Ну допустим. Ты можешь управлять своим телом? Удлинить себе руку? Изменить усилием воли цвет волос?

— Нет.

— Значит ты — это не твоё тело.

— Так. Ну и? — равнодушно сказал Ани и продолжил возить ножом по точилке.

— Ты можешь управлять своими чувствами? Сказать себе: «Я не буду переживать из-за того, что я сейчас не дома, а в особняке серийного убийцы»?

— Точно нет. Но погоди. Понятно, что я — это не моё подсознание. Но что касается сознания… Стоп! Подсознание. Как думаешь, в особняке есть подпол?

Ани оставил нож и пошёл в коридор. Лёва то ли стёк, то ли соскользнул с кресла и пошёл за ним.

— Сознание, — сказал Лёва. — Та мысль, которая к тебе только что пришла. Откуда она взялась?

— Я её подумал, — ответил Ани, изучая пол и пробуя носком ботинка половицы.

— Почему?

— Ты меня натолкнул на неё.

— Фиолетовая собачка.

— Что?! — Ани поднял взгляд на Лёву.

— Фиолетовая собачка.

— Какая ещё собачка?

— Небольшая. С чёрными ушками и красным бантиком, — спокойно пояснил Лёва.

— Так… Лёва. Я догадываюсь, что это риторический приём. Но не мог бы ты излагать свои мысли без подвывертов? Я сейчас немного охренел, и, учитывая обстоятельства, это было немного излишним.

— Охренел, но и представил собачку.

— Да, — с раздражением сказал Ани.

— Фиолетовую с красным б…

— Что ты хочешь сказать?

— Ты не можешь её не представлять. Я буквально вкладываю образы в твоё сознание.

— Так?

— Ты управляешь сознанием?

Ани открыл рот и поводил челюстью вправо-влево. У Лёвы была удивительная манера не раздражать людей. Он, словно кот, путался у Ани под ногами, но Ани даже не хотел отпихнуть его ногой. Только погладить и мягко отодвинуть.

— Слушай, мы на первом этаже, — сказал Ани. — Не верю, что у этого особняка нет подвала. Не может не быть, верно? Лестницы в коридорах нет. В комнатах тоже. Должен быть люк.

— Я видел ароматические палочки на кухне. Ты можешь их зажечь.

— Ага. Дым?

— Дым.

Ани молча кивнул в знак признательности и побежал на кухню. Лёва сел на пол в том месте, где стоял, скрестив ноги. Прямо перед ним лежал потёртый красный ковёр с коротким ворсом. По стенам шли массивные деревянные плинтуса. Над ними начинались желтоватые обои с изображениями птиц, которые Лёва определил как подражание английской моде эдвардианских времён. Подумав о тех временах, Лёва зашевелил губами, что-то припоминая. И когда из кухни появился Ани с пучком дымящихся палочек, Лёва продекламировал:

Когда мне исполнился год

Я появился вот-вот

Когда мне было два

Это был я, но едва

Когда мне стало три

Был ли это я внутри?

Когда мне стало четыре

Меня не прибавилось в мире

Когда мне стало пять

Что с меня было взять?

Но теперь мне шесть…

— Это ты сочинил?

— Нет, это Александр Милн, который «Винни-Пуха» написал. Я вообще больше люблю Грэма, но у Милна мне очень нравится этот стих. Я только что его перевёл для тебя на русский.

— Я знаю английский.

— Да, но иностранный язык производит другое впечатление, и этим тоже не можешь управлять.

— Так… чем я ещё не могу управлять? — спросил Ани, опускаясь на колени.

— Ты чувствуешь запах. И не можешь его не чувствовать.

— Согласен. Ещё?

— Чем пахнут палочки?

— Сандалом. А одна якобы розой, но на розу похоже так себе.

— То есть ты не можешь управлять ощущениями и восприятием.

— Слушай, а это всё… ты на психолога учился?

— Вот. Твой опыт подсказывает тебе, что человек, который системно что-то излагает, явно где-то готовился, что-то изучал.

— И над опытом я тоже не властен, да?

— А также над склонностями и волей. Склонности в тебя заложили родители. Часть из них ты выиграл в генетическую лотерею. Часть воспитали друзья, родственники и школа. Общество, среда. А воля…

— А что с волей? Разве она не сознательный контроль по определению? Я чего-то хочу. Окей, это не мои желания. Но я их сознательно выбрал и сознательно исполняю. Так?

Лёва замолчал, разглядывая, как стелется дым от ароматических палочек. Ани смотрел на Лёву, ожидая ответа. Чем дольше они молчали, тем больше Ани улыбался: он пытался поймать взгляд Лёвы, но Лёва смотрел на дым. В конце концов Ани потерял интерес к разговору и стал ползать на четвереньках, помахивая палочками.

— Давай проведём эксперимент, — сказал Лёва. — Я тебя попрошу кое-что НЕ делать. Это будет в твоей воле. И ты этого постараешься не сделать.

— Ладно, — бросил Ани, не поворачиваясь к Лёве.

— Не смотри на мою правую руку.

— Ладно. Про фиолетовую собачку при этом думать? Или не думать?

— Люк в подвал вон там. Я показываю правой рукой. Дым уходит вот в эту щель.

— Надо признать, — медленно сказал Ани, — меня удивило не то, что я был побеждён в философском споре, а то, что я в этот момент стоял на четвереньках.

Он перевернулся и сел на пол, разглядывая Лёву.

— Надеюсь, вы с Катей не поженитесь. Ты приятный чувак, но если научишь её вот так мозги выкручивать… То бедный я. А хотя я только что выяснил, что никакого меня нет. Так что даю тебе моё благословение.

Они открыли люк, державшийся на двух современных пневмоподвесах, и заглянули в подвал. Подвал был пустой, чистый и слегка пах грибами.

— Как думаешь, Лёва, если ты откроешь люк, а я его толкну в спину, он туда упадёт? А если захлопнуть люк, он выберется?

— Выберется через окно подвала. Но это неважно.

— Почему?

Лёва указал на небольшую чёрную точку на внутренней стороне крышки люка.

— Что это?

— Жучок. Микрофон с передатчиком.

— Откуда ты знаешь?

— Люблю шпионские битадаптивы.

Ани с размаху захлопнул люк. Лёва поморщился от грохота. Ани пошёл на кухню и сунул догорающие палочки в мойку.

— Злые вы люди. И роботы. Сперва вырвали меня из дома, лишили всего привычного. Потом лишили понимания, кто я есть. Теперь даже приватности. Скажи, зачем ты мне это всё излагал. Что это вообще за теория? Экзистенциальная гештальт-нейрология?

— Буддизм. Анатман — идея, что существует пять скандх, которые человеку кажутся его эго. Но нет. Никакого эго у человека нет.

— А что есть?

— Всё в совокупности. Один правитель как-то раз услышал красивый звон и поинтересовался, что это так замечательно звучит. Ему сказали, что это лютня. Он приказал доставить к нему инструмент. Когда лютню принесли, он возмутился: нет-нет, мне не нужна эта штука, принесите мне тот самый звук. Ему стали объяснять, что как раз струны, гриф, колки и прочее — это и есть…

— Ладно, я уловил. Слушай, если Катька опять пойдёт вразнос, ты ей тоже будешь про лютню рассказывать?

— Я думаю, что человек, который каждый день смотрит на мозги роботов, вполне себе понимает и про своё эго.

— Разве люди не отличаются от роботов?

— Чем? — Лёва снова растёкся по кухонному креслу.

Ани задумался.

— Нет, я так не могу, — сказал он. — Надо что-то придумать. Какую-то страховку. Может, позвонить анонимно в полицию? Послать робота в какой-то магазин и сообщить его местонахождение полицейским? Слушай, а здесь, на кухне, есть жучок, как думаешь?

— Можно я предложу кое-что. Только пообещай не обижаться.

— Ха. Ты же мне только что сказал, что я не волен над своими чувствами!

— Туше! Ладно. Я думаю, тебе надо принять какой-нибудь транквилизатор. Если здесь есть аптечка…

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Нет, ничего. Почему ты заговорил про транквилизаторы?

— У тебя повышенная тревожность. Тебе не стоило пить кофе.

— А что такое?

— Он повышает тревогу. Это были настоящие зёрна. В них был настоящий кофеин. А не то, что кладут в синтикофе. Там другая молекула, хоть и похожая.

— «И даже вместо благородного кофеина кастрированный потомок — подражание древнему почтенному алкалоиду», — хмуро процитировал Ани.

— Да-да, верно. Это кто сказал?

— Этот робот и сказал.

— Ну… в целом он прав. Тревога живёт в тебе, как подпрограмма в роботе. Собственно, это и есть программа. Только не компьютерная, а поведенческая, записанная на ДНК, как на кремниевый чип. Доставшаяся нам с палеолита программа «Бей или беги». В городских условиях, когда бить некого, а бежать некуда, она вырождается в такие вот бессмысленные компульсивные действия.

— Да-а-а, а я думал, в этой компании я зануда.

— Нет, ты не подумай, что я…

— Расслабься, Лёв. Я думаю вот только — почему они не пришли ещё? Он ей мозги промывает или ждёт, пока мы договорим? Собственно, наверное, и то и другое. Ей он обещает золотые горы и красные ковровые дорожки. А ты пока мне объясняешь, что я ничем не отличаюсь от робота. Соответственно, какое у меня моральное право воспитывать сестру? Что по этому поводу говорит буддизм?

— Робот — это всего лишь кусок кремния, который мы научили говорить. Вопрос только в том, что он говорит. И к чему толкают нас его речи. К состраданию или…

— Постой, — сказал Ани и вышел в коридор.

Он открыл люк подвала и заглянул вниз. Нашёл выключатель на стене, щёлкнул им и снова заглянул. Присел на четвереньки, а потом осторожно опустил ногу на верхнюю ступеньку лестницы, медленно перенёс на неё вес тела и стал опускаться дальше.

К люку подошёл Лёва. Он стоял скрестив руки и без особого любопытства поглядывал на неяркий бежевый цвет, идущий из подвала. Совсем скоро оттуда появился — чуть ли не вылетел — тяжело дышащий Ани.

— Что там? — спросил Лёва.

— Там… — Ани снова с шумом хлопнул люком и остался стоять выставив руки перед собой, словно готовый оттолкнуть кого-то невидимого. — Не ходи туда.

— Ладно, не буду, — сказал Лёва. — Но что там?

Ани посмотрел на него, как будто Лёва говорил на иностранном языке.

— Вчера… вчера у меня было странное чувство… — ему всё ещё приходилось делать большие вдохи между фразами. — Чувство облегчения. Мы приехали вечером сюда. После всех этих погонь… Интернета нет, домой не вернуться, как жить дальше — непонятно… А я вдруг понял, что мне не надо отвечать на мейл. Начальник отдела качества прислал письмо… И мне не надо. Даже можно не начинать думать.

Лёва с тревогой посмотрел на закрытый люк и перевёл взгляд на Ани…

— Понимаю. Но всё же…

Дверь особняка открылась. Вошли робот и Катя.

Анна стояла у окна и смотрела на Москву-реку. Она любила свою офисную комнатку: её небольшое личное пространство, которое, впрочем, не ощущается пустым — то и дело забегают приятные, увлечённые своим делом люди. При этом в любой момент их можно выставить за дверь. Прекрасный вид на реку. Кто-то считает, что это слишком суровый городской пейзаж, но Анне были по душе эти грубые кирпичные и бетонные коробки. Плоские чёрные крыши, антенны, нервно мигающие маяки посадочных площадок.

Сегодня, впрочем, её эмоции были перекручены. Чёртов сыщик. Ворвался в её жизнь, разворошил то, что было загипсовано. Теперь она знает, что река за окном напоминает ей о чём-то давнем. Приятном и горьком одновременно. Утром, прежде чем дойти до офиса, она заглянула в кофейню, вышла со стаканчиком и остановилась у входа, чтобы подышать холодным осенним воздухом.

Её психиатр, тот самый, который так удачно загипсовал болезненные воспоминания, рекомендовал ей не пренебрегать «простыми бесплатными удовольствиями». Анна и не пренебрегала. Она вдыхала запах кофе, вдыхала запах листьев и представляла, что бариста только что накапал осеннего сиропа ей в стакан. Анна стояла так, чтобы не видеть «Пару старых туфель»: огромные стекляшки нависали над ней и давили, хотя и притворялись уютными.

Мимо неё прошла стайка подростков. Анна знала, что они бегают в заброшенное офисное здание неподалёку. Сколько раз она уже их видела? Пять, шесть? Она даже начала их различать: вот девочка, которая всегда носит на голове что-нибудь смешное и яркое. Вот толстый мальчик, которого наверняка прозвали Сало или Жир. Вот необыкновенно красивая девочка, которая одевается по моде но, кажется, уже устала от того, что на неё все оборачиваются.

Анне хотелось сбросить лет пятнадцать-двадцать, снять деловой костюм, нацепить куртку на размер больше, подвернуть рукава, надеть кепку и пойти с этой компанией. Нырнуть в офисную коробку с того входа, где никогда не работает камера наблюдения, и там… что они там делают? Играют целыми днями в нарды? Целуются по углам? Сидят в очках, сражаясь целой бандой с виртуальными орками? Анна не знала.

Когда-то, кажется, у неё была такая же компания. Но эти воспоминания были под тремя слоями заскорузлых бинтов. До поездки в Малайзию Анна не помнила ничего. Теперь — из-за этой сволочи Кея — она смутно ощущала, как на вид этих подростков в душе у неё что-то отзывается.

Что именно отзывается? Ей и хотелось, и не хотелось знать: только позавчера она была у психиатра, тот наговорил ей психотерапевтических пошлостей и дал ей посмотреть на воспоминания. Анне даже не пришлось просить: врач привык, что в каждый визит она просит кибергипноз и гуляет по своей памяти, разглядывая то заснеженные, то загипсованные фигуры, словно человек, который каждый вечер поднимается на чердак, чтобы убедиться, что всё на месте, но ленится поднимать с вещей чехлы, поэтому просто разглядывает невнятные очертания своих скромных богатств.

Так Анна каждый четверг оказывалась в саду белых фигур: невнятные очертания людей и вещей, покрытых то снегом, то гипсом, то пудрой, а иногда и обросших мраморной чешуёй.

Врач сказал, что нет ничего зазорного в том, чтобы убедиться, что твоя память на месте. Даже если прямо сейчас нельзя соединить сознательное с бессознательным, это не повод подкармливать тревогу. Анна с детства не любила покровительственный тон, но смолчала. Возможно, ей показалось глупым ставить на место психотерапевта: ты пришла, чтобы тебе помогли подружиться с собственной головой, вот и следи за тем, чтобы голова тебе не мешала. А может быть, к четвёртому десятку Анна наконец-то стала понимать, что когда человек говорит с тобой заботливым, покровительственным тоном, то, может быть, он действительно хочет тебе помочь, а не пытается тебя контролировать, воспитывать и укрощать. И можно позволить себе быть с ним подобрее. Простая мысль, но иногда самые простые мысли труднее всего себе объяснить. Иногда бывает нужно, чтобы мысль просочилась в тебя по капельке.

Анна поймала себя на том, что думает взрослые, рассудительные мысли. «Иногда бывает лучше промолчать». Добро пожаловать в мир тёплых носков и ежемесячных платежей. Впрочем, может, это ещё не навсегда? Может, она такая только потому, что у неё загипсована часть памяти?

Позавчера Анна смотрела на заснеженные фигуры своих воспоминаний и хотела весны. Врач сказал, что весна непременно наступит, потому что за зимой рано или поздно начинается весна. Всегда. Анна открыла было рот, но прикусила язык: мысль была банальной, но спорить с ней было трудно. Да и глупо отвергать идею только на том основании, что она затёрта, — сказала себе Анна.

Одной из заснеженных фигур, которые встречали её на самом входе в сад, был человек, державший в руках что-то большое. Наверное, он был кем-то важным, раз стоял ближе всех. Наверное, Никита. Позавчера при виде него Анну что-то толкнуло изнутри, и она поняла, что в руках у человека гитара, а сам он — Лёва. «Иногда бывает нужно, чтобы мысль просочилась в тебя мелкими каплями», — это ведь его слова. Она помнила, что Лёва её друг, но не помнила, что именно у неё с ним связано. Да, он любит рассуждать о таких вещах… да, точно. Иногда мысль можно понять только тогда, когда она не выражена словами. Ведь слова — это только ярлыки, указатели, ссылки. Поэтому, когда мы думаем словами, мы думаем о ярлыках, а не о предметах, которые они означают. Это как если бы тебе указали пальцем на луну, а ты бы смотрел на палец и думал, что палец и есть луна. Анна посмотрела на свой указательный палец, потёрла ноготь и снова подняла взгляд на фигуру человека с гитарой, будто ожидала, что тот ей что-то скажет. У неё было чувство, будто она только что вспомнила, кто это, но нет — это был незнакомый человек, и странное возбуждение, которое жило в её груди, быстро исчезло, успокоилось, будто накрытое большим белым одеялом.

Сегодня это чувство вернулось, когда она увидела шнырявших возле её офиса подростков. И это томящее чувство было как рука, которая затекла с самого утра и всё не проходит, или как зуд там, где никак не почесаться.

Анна даже подняла руку, чтобы поскрести ногтями где-то под воротничком блузки, но поняла, что это не зуд: то самое чувство — то ли ностальгия, то ли зависть — переросло в раздражение. Она развернула планшет, нашла виртуальную приёмную местного МВД и с удивлением обнаружила, что она уже трижды сообщала туда о подростках. На третий раз ей ответил человек, а не автоответчик, который неохотно дал понять, что заброшенное здание вовсе не заброшенное, оно находится в аренде у частного собственника, а из-за бардака в ведомстве, который служащий назвал «временными организационными процессами», этих собственников нельзя оперативно найти и заставить навести порядок.

Одно воспоминание, как это обычно бывает, потянуло за собой другое. Это было как падающий карточный домик наоборот: поставишь одну карту — и остальные, до этого лежащие в беспорядке на столе, вдруг стоят одна на другой в симметричной конструкции. Анна вспомнила, что выяснила всё про здание, которое её раздражало: фирма арендовала офисную коробку целиком на 99 лет у города, потом собственники переругались, один из них погиб, а другой ушёл из бизнеса и стал шишкой в МВД, которое, как известно, чихало на муниципалитет. На наследников погибшего партнёра оно почему-то чихать не могло, и здание уподобилось большой квартире отошедшей в мир иной бабушки, родственники которой не могут поделить наследство, и квартира всё стоит, пустует, фарфоровые безделушки покрываются пылью — и даже пузырёк с лекарством, стоящий на тумбочке возле дивана, до сих пор никто не удосужился выбросить.

И да, подростков уже гоняли: робот прошёлся по зданию, громко повторяя «Посторонним просьба покинуть помещение», заснял на камеру, как в дверном проёме мелькнули чьи-то худые ноги в незашнурованных розовых кедах, — и всё. Наверное, подростки вернулись туда уже на следующий день, придумали пять разных шуток про облаву и забыли. Только иногда кто-то говорил «Веник, допивай быстрее! Робот идёт!» и ржал. А может, ребята были поумней и придумали Секту Свидетелей Робота, а также стали ждать Второго Пришествия Робота и долго спорили, кто будет сидеть по правую руку от Робота.

Анне на секунду захотелось оказаться там, вместе с ними, но желание тут же сменилось желанием накричать на них и разогнать эту компанию к чёртовой матери. Она помотала головой и прогнала мысль. Мысль послушно исчезла. Мемоблокаторы работали.

Анна вздохнула и открыла коробку печенья. Печенье было вредным, но Анна не могла его не покупать, не есть и не толстеть. Хоть сбегай из страны, чтобы вокруг не было всех этих магазинов со сладостями. Надо было послушаться подругу и слетать на выходных к ней в Испанию. «Мадрид бодрит», — любила говорить Саша, и, видимо, была права. Анна отвернулась от окна и начала сочинять сообщение подруге: «А интересно, вот бывает так: приходит Шейла Джонсон домой, заходит на кухню и… как сожрёт коробку печенья?».

Её прервал входящий вызов.

— Пришли вчерашние. Георгич лично попросил вас послушать питч.

— А. Пускайте.

Дверь в кабинет Анны тут же открыли без стука, Анна едва успела спрятать коробку с печеньем и смести крошки со стола. Забежали четверо: два парня и две девушки. Девушки были по-модному пострижены, парни были по-модному волосатые, как сторожевые бобтейлы. Парни развернули планшет во весь размер, прислонили его к стене и затараторили без предисловий.

Презентация была отполирована и лилась без запинки, как хорошо отрепетированная песня. Значит, ребята уже давно бегают по фондам. Слушать хорошо проработанную презентацию было приятно, но Анна плохо спала уже который день и с трудом поспевала за ключевыми точками питча.

Итак, у них был рынок. Вот столько человек. Вот столько денег. Вот такая потребность. И вот такие технологии. Сложить всё вместе, сделать продукт. Повязать бантик, продать услугу вот за столько денег. В первом приближении всё здраво.

Анна допила кофе и аккуратно положила стаканчик в переполненную урну. Какой кошмар, электроника скоро начнёт заседать в думе, а роботы-уборщики по-прежнему не могут вовремя опорожнить корзину.

— …из них тридцать шесть процентов выразили уверенность, что приобрели бы такой продукт, — сказал главный докладчик.

— Из кого, простите? — сказала Анна.

— Из нашей ЦА. Из тех, кому психолог настойчиво рекомендует смену обстановки. Люди, пережившие личную трагедию, позор, тяжёлый развод, люди, совершившие преступления, и священнослужители, потерявшие веру.

— Мы предлагаем им новую жизнь, — сказала девушка рекламным голосом.

— Новая внешность — раз. Новое имя — два. Новая работа — три.

— Рассрочка и полное юридическое сопровождение. Одна подпись — и мы всё делаем за клиента. То, что раньше было сложно, теперь стало просто. Как создать новый документ!

— Эмигрируй в свою страну! Проснись другим человеком.

— У тебя есть право начать всё заново.

— Без хлопот.

Анна давно научилась не морщиться от плохих рекламных слоганов. Этой привычкой она даже не гордилась, как врач не гордится тем, что умеет не падать в обморок при виде крови.

— Мы предлагаем новый термин: «пёрсонфлюид», по аналогии с «гендерфлюид». Любой может сам выбирать себе идентичность. Не только гендер.

— Разрозненные технологии и сервисы мы превращаем в одну комплексную услугу. Не надо ходить по разным…

— Разве законно полностью менять внешность? — перебила ребят Анна.

— В нашей стране закон легко обходится.

— Гм. Привлечение клиентов?

— Главный канал: психологи, которые знают о нашей услуге и предлагают её клиентам. Также таргетированная реклама. Сарафанное радио.

— Сарафанное радио? Как оценили эффективность этого канала?

— По нашим оценкам, 20 % наших клиентов будут активно советовать…

— Откуда взялись оценки?

— Мы сравнивали с аналогичными продуктами.

— У вас уже были клиенты?

— Нет, но…

— С чего вы взяли, что клиенты будут довольны?

— Мы консультировались с психологами, которые приводят в пример исследования программ защиты свидетелей.

— И что говорят исследования? Что люди, в один час сменившие и внешность, и имя, и круг знакомых, и что у вас там…

— И работу! — сказала рекламная девушка.

— …и работу. Они будут счастливы? Свидетели преступления — это одно. Ваша ЦА — совсем другое.

— Это большой стресс, но…

— Это не стресс, это рваная рана на месте памяти.

Стартаперы замолчали. Они смотрели на Анну, Анна смотрела за окно.

— Простите, а у вас что, есть знакомые, которые?..

— Нет, — пожала плечами Анна.

— Но…

— Подумайте о постпродажном сопровождении клиента. Сейчас у вас это сырой момент. И проведите тестовую продажу.

— К сожалению, без посевных инвестиций мы не сможем.

— А мы не сможем дать посевные инвестиции этически сомнительному проекту.

— Конечно, мы предлагаем людям тяжёлый шаг, но так лучше, чем продолжать жить в абьюзивных отношениях или там, где среда толкает тебя к алкоголизму. Иногда людям бывает нужен именно такой выход.

— Вторая заповедь продуктолога, — сказала Анна. — «Люди сами не знают, чего хотят». Проводите исследования, аргументируйте цифрами. Мы могли бы с вами долго и увлекательно спорить о том, что будет чувствовать человек, которого вы спасли от самого себя. Но я отказываюсь рассматривать этот проект, пока вы не покажете хотя бы трёх клиентов, которые пережили это и не прокляли вас и вашу родню до седьмого колена. Ваше время истекло, спасибо за презентацию.

— Вот и вы нам отказываете. Но мы обязательно найдём и покажем вам таких людей! — сказала девушка.

Анна не ответила: она выдвинула ящик стола и посмотрела на коробку с печеньем.

Ребята свернули планшет и вышли. Прежде чем дверь закрылась, Анна услышал обрывок фразы:

— …чего она такая злющая?

— Ой какой! — сказала Катя.

Они с роботом вернулись в особнячок. На крыльце дома сидел Лёва и трепал небольшую собаку. Пёс улыбался. Ани стоял в дверях, оперевшись плечом на косяк. Он улыбался спокойной улыбкой, какой Катя давно у него не видела. Когда они с роботом появились у дверей, Ани скользнул по ним взглядом и продолжил смотреть на собаку.

Катя присела на корточки рядом с Лёвой и протянула ладошку псу. Пёс лизнул её руку, Катя снова ойкнула и рассмеялась.

— Это соседский, — сказал Посланник. — Его зовут Борман.

— Вы знакомы с соседями? — удивился Ани.

— Я их знаю, — ответил робот и посмотрел на соседний дом — здание из имитации бревна с железной крышей. — Они меня — нет.

Робот свистнул собаке: в руке у него был невесть откуда взявшийся теннисный мячик. Он держал его, зажав между большим и указательным пальцем, и улыбался — точно как фокусник, который собирается превратить мячик в живого зайца.

Робот бросил мячик к дальнему кусту, растущему у штакетника, и собака убежала за ним.

— Эй! — сказала Катя.

Робот извлёк второй мячик и сказал Кате:

— Тоже хотите?

— Хочу! — Катя потянулась за мячиком.

— Тогда ловите! — сказал робот и кинул мячик в кусты.

Катя назвала робота засранцем и убежала за мячиком. Они с собакой вернулись. Лёва стал кидать мячик собаке, а Катя стала кидать сухими листьями в робота. Робот смеялся, притворно жалуясь на Катю, и закрывался руками. Катя прыгнула на него и попыталась заставить робота съесть мячик. Собака прыгала рядом.

Ани улыбался. Катя, казалось, забыла обо всём: о стрельбе, о потерянном доме, о Приюте. Было только осеннее утро, пёс, друг и робот. Ани помнил обо всём, но не спешил обрывать игру. Он напоминал себе, что можно учиться у всех, в том числе у Кати — тому, как можно забыться без таблеток. Просто самозабвенно делать то, что хочется. Кидать мяч, бежать за собакой, бежать от собаки, звать собаку, хватать Лёву, колотить робота, хохотать, кусаться и обниматься.

— Это что такое?

Ани посмотрел в направлении голоса: в калитку вошёл пожилой мужик с дриззловым лицом. Он был одет в кожаную куртку, слишком тёплую для такого утра. В руках у него был кожаный ремешок.

— Борман. Иди сюда.

— Здравствуйте, — сказала Катя.

— Иди сюда, — сказал мужик, не глядя ни на кого. — Кому сказал.

Собака неохотно подчинилась. Ани заметил, что правая задняя лапа пса — бионический протез, почти неотличимый от живой лапы. Наверное, жутко дорогой. Впрочем, те, кто живут в этом районе, наверняка не могут себе позволить ничего дешёвого. Сосед дождался, когда пёс подошёл ближе, дёрнул его за ошейник и подтащил к себе. Он прицепил поводок к ошейнику, натянул его так, что собака чуть подвисла в воздухе, и ударил пса по ушам.

— Кому сказал не лезть под калитку? — сказал мужик и ударил пса ещё раз. Звук удара был громкий и плотный, как будто кто-то с размаху бросил на пол старую картофелину.

— Ну что вы так с собакой? — сказала Катя.

Мужик посмотрел на Катю так, как будто она подняла с земли картофелину и предложила её съесть.

— Вы вчера шумели после десяти, — глухо сказал он. — Будете сегодня шуметь, вызову полицию.

Он сказал псу «Пойдём» и потащил его за собой.

— Скот паршивый, — сказала Катя. — Не мучай собаку! Посланник, скажи ему.

Мужик повернулся к Кате, изучая её немигающим взглядом глаз-щёлочек, и скривил губы, готовясь выплюнуть как-то слово.

— Полиция разб… — начал он.

Посланник возник рядом с ним — переместившись, как всегда, неслышно и молниеносно, словно телепортировался, — и сказал соседу ровным, спокойным тоном, но так, чтобы все услышали:

— Ты не вызовешь полицию.

И ударил того в зубы. Мужика согнуло, из его рта плеснула кровь, он опустился на одно колено. Посланник наклонился к нему и завершил фразу:

— А если вызовешь, я расскажу им, что ты выращиваешь в подвале. Понял, падаль?

— Х-х-ф-ф-ф, — произнёс сосед.

Робот повторил вопрос и занёс руку.

— Не надо! — сдавленно сказала Катя.

Мужик закивал и сказал неразборчиво:

— Фповял.

— Хорошо, — сказал робот.

— Собаку мы забираем, — сказала Катя.

— Не надо, — сказал робот. Он посмотрел Кате в глаза и помотал головой. Катя не стала настаивать.

— Собака остаётся у вас. Но мы будем следить, как вы с ней обращаетесь.

Сосед ничего не ответил, поднялся и ушёл, ни на кого не глядя. Катя, Лёва и Ани переглянулись. Робот вытирал руку влажной салфеткой. Катя хмуро чесала нос.

— Что ж, — сказал Ани. — Теперь к делу?

Они по очереди зашли в дом. Катя посмотрела роботу вслед и улыбнулась.

— Конечно, он один из нас, — сказал робот. — Приехал не колеблясь. Ещё — он вчера храбро отправился к вам домой, чтобы узнать, не поджидают ли вас уголовники.

Катя бросила короткий взгляд на Лёву, но тут же погрузилась обратно в изучение схемы. Лёва раскатал свой планшет по стене в полный размер и теперь на нём отображалась память робота. Немного устарелый интерфейс напомнил Кате пришкольный кружок, в котором она впервые стала заниматься настоящей робототехникой. Первые взрослые программы и первые большие роботы вместо механических щенят. Первый восторг от того, что огромная машина подчиняется твоей команде. Когда учитель выходил из класса, Катя прыгала на руки роботу и заставляла его катать себя по классу — под визги остальных. Никто больше не осмеливался нарушать запреты.

Катя вздохнула. Кажется, Ани был прав: если ты думаешь, что запреты пишутся для всех, кроме тебя, то отдуваться тоже придётся только тебе.

Она смотрела на схему и чувствовала, что в груди разрастается нехорошее, кислое чувство. Схема была похожа на карту странного города, где люди выходят с утра за булкой, а попадают в лабиринт, который приводит их в лес танцующих пиктограмм. Или на карту зарытого сокровища, которую рисовал пират, сходящий с ума от пения двадцати сирен. Поэтому сокровище было зарыто в пяти разных модулях, один из которых не установился до конца, а два были устаревшей версии и не работали (а может, и работали, так сразу не поймёшь). Схема была огромной и лоскутной, словно тот же пират ограбил одновременно магазин бюджетной зимней одежды и дорогой бутик, сшил себе кафтан, покромсав добычу на лоскуты, и нарисовал карту, смотря на себя в зеркало безумным, дёргающимся глазом. Схема была огромной, а также знакомой и незнакомой одновременно, как карта Нью-Йорка, слепленная из карты Москвы, порезанной на мелкие кусочки. Что-то Катя уверенно узнавала, но чувство узнавания пропадало, как только Катя переводила взгляд на соседний кусочек схемы.

«Где я на этой карте? — подумала Катя. — Кто бы поставил точку. Маленькую точку в огромной схеме».

— Он тебе льстит, — сказал Ани Лёве. — И манипулирует. Хочет склонить на свою сторону. Учти, он не один десяток подростков обвёл вокруг пальца.

Лёва согласно кивнул и вернулся к рассматриванию виниловой пластинки, которую вчера слушали Катя и Ани. Он наклонял диск и любовался тем, как солнечный свет, попадая на звуковые канавки, превращался в цветные полоски. Он явно был очарован новой для него идеей того, что несколько десятков минут музыки можно закрутить в спираль.

— Разве мы занимаем разные стороны? — сказал робот. — Я на стороне Кати. Мы все на стороне Кати. И если у вас с Лёвой ещё могут быть какие-то свои интересы, то у меня — нет. Да что уж — я весь как на ладони.

Робот указал подбородком на схему. Катя знала, что Ани и Лёва смотрят на неё, ожидая, что она подтвердит или опровергнет слова робота, и чувствовала себя как на экзамене. Время истекало, но Катя всё ещё не знала верного ответа. «Весь как на ладони», — фраза родилась вот в этом речевом модуле. Но Катя не была уверена, где именно искать модуль, формирующий логику «интересов» робота. На работе бы она попросила дня три на изучение проекта, доступ к документации и бесплатным пончикам.

Она откинулась на спину: в комнате стояла шведская стенка, почему-то наклонённая на 45 градусов. Катя постелила на неё плед и пыталась пристроиться то боком, то сидя, то лёжа. Ани и Лёва сидели на диване, робот стоял чуть склонив голову, как ожидающий команды дворецкий.

— Манипуляции… — сказал он. — Вы постоянно обвиняете меня в том, что я манипулятор. Меж тем это нормальная человеческая черта. Возможно, она у меня гипертрофирована. Роботы — кривое зеркало человечества, простите мне банальность. Но зеркало. Когда вы, Ани, говорите…

— Меня зовут Андрей Михайлович, — процедил Ани.

— Простите, Андрей Михайлович. Когда вы говорите Катерине, что вам непременно надо вернуться домой, то обязательно упоминаете ваших родителей. Вещи, оставшиеся от них. Намекаете на чувство вины, которое будет мучить Катерину, если она позволит этим вещам пропасть или — не дай боже — попасть в руки какой-то шпаны. Разве это не манипуляция? Классический guilt trip.

Катя посмотрела на Ани. Ани выпрямился и сжал губы. Лёва поднял брови и почесал затылок. Ани поморгал, беззвучно пошевелил губами и начал говорить, отрезая каждое слово как ножом.

— Манипуляция — это скрытое воздействие на человека в интересах манипулятора. А я, во-первых, открыт, а во-вторых, действую в интересах Кати.

Потом Ани взорвался:

— В конце концов, что я говорю такого, чего я не говорил своей сестре последние пять лет каждый день? Пять лет, что мы вместе одни? И почему я должен оправдываться перед этой машиной? Катя, выключи ты её, Христа ради, на время, чтобы мы могли поговорить по-человечески.

Катя подняла ладони:

— Ани-чан, не злись на робота.

— Поверить не могу. Я злюсь? Я здесь злодей? Может, у меня руки в крови? Я бегаю с оружием по дому, стреляю в полицию?

— Ани… пожалуйста.

— Хорошо, я замолчу. Помни только, что каждый раз, когда мы идём на поводу у этого робота, нас засасывает всё глубже и глубже. Если мы хотим нормальной жизни, нам нужно срочно выключать его и выбираться.

Робот склонил голову ещё чуть более покорно.

Ани переводил взгляд с машины на Катю и обратно.

— Зуб даю, — сказал он, — когда вы ходили за молоком, он рассказывал тебе что-то заманчивое. Возможно, не явно, но расписывал что-то эдакое. Как хорошо мчать на угнанном аэромобиле или даже самолёте. Как можно хитро воровать деньги со счетов и чувствовать себя Робин-Гудом.

Катя отвела взгляд. Ани почувствовал, что он близок к правде.

— Хотя нет, не воровать. Он знает, что тебе это не нравится. Он предлагал какую-то легальную схему.

— Слушай, ему действительно можно приказать не нарушать закон, и он не будет нарушать закон.

— Допустим. Но у него уже руки по локоть в крови… Как ты можешь так спокойно рассуждать? Я глаза закрываю и вижу, как полицейский прижимает ладонь к ране, чтобы кровь остановить. Невинный человек! А сколько он их поубивал? И мы с ним…

Робот прервал его:

— Простите, Андрей Михайлович, какой же он невинный? Это «оборотень в погонах». Почему, как вы думали, нас не пригласили в отделение, а приказали ждать на обочине? Потому что эта парочка хотела поживиться дропом.

— Дропом? — спросил Лёва.

— Бесхозным роботом, — пояснила Катя.

— Ты точно знаешь? — спросил Ани робота.

— Я видел, что номер моего зарядного устройства попал в серые базы, и эти базы кто-то скачивал. Увы. Заметил и то, что патрульные подъехали на фургоне с обычными номерами. Если это была служебная машина, приехавшая по вызову, почему на ней были не спецномера?

— Почему ты только сейчас нам это говоришь?

— Я полагал, все люди взрослые, все знают, что в этой стране мафия срослась с государством.

Ани открыл рот, но не нашёлся, что сказать.

— Извини, — сказала Катя роботу.

Она пробежалась пальцами по планшету. Робот опустил голову.

— Эй! Посланник!

Робот молчал, не поднимая головы.

— Я его выключила. Слушай, ты прав, он действительно предлагал мне какие-то схемы заработка. Но… честно, у меня голова кругом идёт.

— У меня тоже, — признался Ани.

— Была перестрелка? — спросил Лёва. — Мне кажется, вы из какой-то компьютерной игры вывалились.

— Хорошо бы, чтобы наша Катя не забывала, что это не компьютерная игра, — сказал Ани.

— Я понимаю, — хмуро сказала Катя. — Если и игра, то слишком сложная. Я сдаюсь: его мозги… я такого никогда не видела.

— Слишком запутано?

— Не то слово. Я только что обнаружила, что у него есть эмулятор, на котором крутится ещё одна ось. И он с этой осью обменивается какими-то данными по широченной шине. Неудивительно, что он так часто на зарядку ездит. Представляешь, сколько это всё ресурсов жрёт?

— Что крутится? — тихо спросил Лёва.

— В его компьютере есть ещё один виртуальный компьютер, — объяснила Катя, — на котором работает ещё один экземпляр операционной системы.

— Ещё один роботик внутри робота?

— Ну… да…

— Как подсознание?

— Э-э-э… Кстати, да. Вот я его ядро сейчас деактивировала, а виртуальная машина пашет. И данные бегают. Чёрт, а ведь он нас может слышать.

Ани поёрзал на диване и тревожно глянул на робота.

— А ты не можешь сделать так, чтобы он нас вообще не слышал?

— Дай мне три дня и тридцать пончиков. А лучше три пончика и тридцать программистов.

Катя со вздохом опустила планшет.

— Это слишком тяжело. Он адски сложно устроен. Он… Слушай, я ведь взломала одно ядро, воспользовавшись известной уязвимостью. Но я вижу ещё одно. И это только то, что я вижу. А ведь их-то не взломать!

— Но можно хотя бы понять, говорит ли он правду?

Катя задумалась.

— А что такое правда?

— Кать… не время философствовать.

— Нет, объясни мне…

— Катя, мы тут сидим, а нас полиция ищет. И, как только что выяснилось, не та полиция, на которую мы рассчитывали.

— Да постой. Я серьёзно спрашиваю. Понимаешь, на байтах не написано, «правда» они или «ложь». У него нет команды «соврать» или «сказать правду». Ты его обвиняешь в манипуляциях… так? А это ведь не всегда прямая ложь? Он меня хвалит постоянно. Подкармливает мои мечты. Я понимаю, что он говорит то, что я хочу услышать.

— Слава богу, что понимаешь.

— И тебе он голову морочит. Действительно, почему он сразу не сказал, что полицейские были оборотнями? Это ведь нас бы успокоило, дало чувство правоты. Нет, он придержал информацию. Не сомневаюсь, кстати, что он говорит правду. Можно заставить его показать снимки с места перестрелки, убедиться, что номера были не служебные. Но он придержал аргумент. Сказал, что все взрослые, все должны понимать. Этим он дал тебе понять, что ты считал себя взрослым, но на деле разбираешься в ситуации меньше, чем он. Или вот с собакой… Откуда он так быстро достал теннисный мячик? Может, он сделал так, что она к нам прибежала? Открыл заранее соседскую калитку? Ну, чтобы показать, как он может поставить на место этого гада…

Катя сунула в рот большой палец и стала грызть ноготь.

— Хуже всего, — сказала она, не вынимая пальца, — что мне это нравится. Молодец он.

— Мне тоже, — сказал Ани.

— Что? — Катя посмотрела на Ани широко раскрытыми глазами.

— Мне тоже нравится. Талантливый ч-чёрт. Я всё жду, когда он меня начнёт соблазнять чем-нибудь эдаким. Что бы он мне предложил?

— Кстати, — сказала Катя. — А ведь можно поискать в его памяти. Что бы он тебе предложил?

— Ну вы даёте, — сказал Лёва.

Катя посмотрела на Лёву.

— Лёва, если я стану королевой преступного мира… ну, не очень преступного. Но так себе с морально-этической точки зрения. Ты будешь меня любить?

— М-м-м. Да тут главный вопрос, что у тебя будет на душе, — сказал Лёва. — Не будут ли твои поступки тебе мешать любить.

— Но ты будешь меня любить?

— Буду.

— До вторника или после вторника тоже? — ядовито спросил Ани.

— Что? — удивился Лёва.

— Не слушай его, — отмахнулась Катя. — Вопрос серьёзный.

— Я серьёзно ответил. Погоди, мне показалось или твой брат только что процитировал песню Боуи?

— Ты слушаешь Боуи? — хором удивились Катя и Ани.

— Послушал всего, когда ты упомянула его имя, — ответил Лёва Кате.

— О господи… — снова сказал Ани. — Ты понимаешь, зачем робот сюда притащил Лёву? Потому что знал, что Лёва во всём тебя поддержит. Только как он это знал?

— Робот хорошо разбирается в молодёжи, — сказала Катя и снова отвернулась к схеме.

— Но я поддерживаю тебя, Андрей, — сказал Лёва. Он поднялся с дивана, размял ноги и сел в кресло напротив Ани, поближе к Кате.

— Почему? — спросил Ани.

— Долгая история, уходящая корнями в моё не очень прикольное детство. Робота лучше выключить от греха подальше. Но сперва включить ненадолго, чтобы пожарил оладьи. Оладьи — это важно.

Лёва опустился в кресло и встретился взглядом с Ани. Тот явно не был доволен тем, что Лёва обратил всё в шутку.

— Робот преступника — это, считай, оружие, — добавил Лёва неохотно. — Я против того, чтобы владеть оружием. Не принесёт оно нам счастья. Счастье — само по себе оружие, причём горячее. Я считаю, что счастье…

— Вот, нашла.

Катя показала пальцем на экран. На экране было несколько схем и колонок с цифрами.

— Это то, что он про нас думает. Схемы характеров и предсказания нашего поведения.

— Он предсказывает поведение? — спросил Ани.

— Алё, все роботы предсказывают. Иначе бы они нам на ноги наступали. И потом, это позволяет им быстрее отвечать. Ты ещё ничего не сказал, а они уже начали думать над каждым вариантом своего ответа, просчитывая их одновременно, чтобы потом выбрать нужный.

— Погоди, но это месиво чисел какое-то, — Ани нахмурился. — Как это понять?

— Так… сейчас…

— А, вот, вижу. О, это про меня. «Агрессия… тридцать процентов, Экстравертность ноль целых семь десятых. Сговорчивость… ниже половины». А это что значит?

— Ссылка какая-то. Хм. Написано — «зависимость». Наркотики? Нет, стоп. Лекарства какие-то.

— Давай потом обсудим, — быстро сказал Ани.

Катя подняла брови, но ничего не сказала. Они замолчали, изучая экран. Лёва посмотрел на экран без особого интереса и перевёл взгляд на Катю. Катя не оборачивалась на Лёву. Ани пару раз бросил взгляд на молодого человека. Ему понравилось, как тот смотрит на его сестру. Без обожания, без жадности, но и без собачьей преданности. Как на красивый пейзаж или как на ребёнка.

— Фак, — сказала Катя. — Ты тоже это видишь?

— Что? — не понял Ани.

Катя выделила фрагмент данных.

— А что это значит?

— Это значит, что, по его прогнозам, я соглашусь на предложения. Я не выключу его и буду следовать его планам. Если они не будут включать в себя ничего незаконного. Вот эта крякозябра — это гиперссылка на комплекс понятий, связанный этикой.

— А по поводу меня он что прогнозирует?

— Ничего. Про тебя он мало знает.

— А про тебя… он прав?

Катя сжала губы. У неё снова был вид, как будто она просила брата застегнуть молнию на спине.

— Думаю, да. Фак.

Катя смущённо посмотрела на брата и на Лёву, и быстро отвела взгляд.

— Думаю, он знает меня лучше, чем я сама.

Она поёрзала и преувеличенно громко сказала:

— Что за дебильный дом? Кто делает шведскую стенку наклонной? Надо съезжать куда-нибудь… в приличное место. И пора уже… Раз мы всё решили, то за дело!

— Катя… — сказал Ани.

— Ну что ещё? Будешь меня отговаривать? Ты видишь, эта машина уже всё просчитала. И ты говорил: я похожа на маму. Гены у меня такие — гены авантюристки. Ну и что со мной поделаешь?

— Катя… знаешь, на чём ты сидишь?

— На жёсткой дурацкой фигне. У меня на попе синяки останутся.

— На дыбе.

— Чего?

— Пыточный инструмент. Вот там колесо, за которое руки тянут. Вот здесь привязывались ноги. Верёвок нет, но петли для них остались.

Катя встала, отошла от лестницы и сорвала с неё плед.

— Ты уверен?

— Нет. Лёва, у тебя есть интернет? Поищи изображения дыбы.

— Не надо, — сказала Катя. — О господи. О чёрт.

Она обхватила голову руками и замерла. Потом в задумчивости села обратно на дыбу, но тут же вскочила.

— Ладно. Я меняю решение. Пофиг на прогнозы. Но что же тогда делать? Нас ищут… Может, поспрашивать ребят из Приюта? Может, у них найдутся знакомые, которые могут нас спрятать? Какие-нибудь влиятельные силовики?

— Типа программы защиты свидетелей? — сказал Лёва.

— Точно! — сказала Катя.

— У меня есть идея получше, — сказал робот.

Ани вскочил с дивана. Катя выронила планшет. Лёва флегматично покосился на робота.

— Дайте мне всё уладить, — сказал робот.

От автора: Спасибо, что читаете книгу! Следующая глава выйдет в ближайшие дни. Не забудьте поставить лайк и подписаться. Жду ваших отзывов!

— Мне нужны два человека в отпуске, — сказал робот.

— М-м-м, не знаю, Эр, — сказал Миша.

Они сидели в кафе напротив здания МФЦ. Робот носил лицо номер три — с этим лицом его знал Миша. Миша за последние годы изрядно располнел. Если раньше его глаза напоминали огоньки поезда дальнего следования, то сейчас они были похожи на изюм в булке. Робот обычно не искал ёмких книжных сравнений, но сегодня он готовился пересказывать эту встречу Кате. Встреча должна была быть триумфом, и он хотел рассказать о ней красиво.

— Обычные дела, — сказал робот.

— Рискованно.

— Не рискованней, чем раньше. Сделай красиво, Миша. Как ты умеешь.

— Ты знаешь, Эр, гайки закручивают.

Робот не знал.

— Конечно, знаю. Знаю только, что и ты не так прост.

— Конечно. Просто не хочу. Знаешь, я женился.

— Поздравляю!

— Спасибо. Ты-то когда женишься?

— Я не тороплюсь, — рассмеялся робот.

«Не поверите ли, Катерина, я и раньше сомневался, понимает ли он, что я робот. Теперь убедился, что нет. Бывают же люди, настолько поглощённые своим делом».

Миша действительно напоминал человека поглощённого. В плохом смысле. Дело наползло на него, как разумный шмат теста, с хлюпаньем поглотило его, заволокло мозги и взгляд.

— Тем более: семья дело дорогое. А если детишки пойдут, то деньги будут не лишние. А мы теперь платим в полтора раза больше.

Миша надул губы и подвигал нижней челюстью, как будто жевал невидимое сено.

— Не, — сказал он. — Спасибо, конечно. Сам-то как?

— Неплохо. Дела вот только… Знаешь, помощь иногда требуется. Рассчитываю на товарищей.

— Да понимаю, понимаю. А Косого спрашивал?

Косого посадили, но Мише не надо было этого знать.

— Косой сказал, что не может так чисто, как ты.

— Это да, — улыбнулся Миша. — Но я не.

— Да как ж мы без тебя?

Миша пожал плечами и шмыгнул.

— Слушай, у пары ребят серьёзные неприятности. Нужны два человека из отпуска. Вопрос жизни и смерти.

— Ты это. Спроси Косого. А я пас как-то. Рискованно.

Лесть. Подкуп. Чувство вины. Ничего не работает. Робот понял, что должен сбросить приятную улыбку и начать действовать на уровень злее.

«Он постарел. Раньше был лохматым и искристым. Теперь подстрижен аккуратным «ёжиком» и заплыл. Лёгкие манипуляции его не пробивали. Оставался только шантаж. Ещё можно было поискать оставшиеся чувствительные точки и больно ткнуть в них. Отыскать под слоем одуряющей повседневности подростка — и дёрнуть за живое.

И я не стал, Катерина. Шантаж вне закона. А другие методы… они слишком жестоки. Я подумал, что когда стану о них рассказывать, то растревожу вас сверх меры. Соврать не смогу. Утаить не посмею. И потом… я добывал будущее для вас. Не стоило начинать будущее с искалеченной души.

Тем более что есть другие методы».

Робот попрощался и ушёл из кафе, пожелав Мише всего хорошего.

— Не заплывай, — сказал он.

— Что? — спросил Миша.

— Не забывай, — сказал робот.

— А, — сказал Миша.

Оставив собеседника, робот зашёл в туалет фудкорта, встал к крайнему умывальнику и подставил руки под струю воды. Дождался, пока мужчина слева от него закончит мыть руки и уйдёт, отвернулся к стене так, чтобы никто зашедший не увидел ни его лица, ни отражения в зеркале. Можно бы было зайти в кабинку, но робот в кабинке мог вызвать вопросы. Робот, моющий руки, вопросов не вызывал.

Команда, тихое жужжание. Его лицо сменилось. Он посмотрел на себя в зеркало, хотя это и было лишним. Лёгкая избыточность в действиях всегда воспринималась людьми как нечто само собой разумеющееся, в отличие от просчитанных экономных движений. В отражении было лицо номер пять. Лицо номер четыре три минуты назад попало под камеры и впервые за всё время жизни робота он получил сигнал, что это появление отследили.

Программные маячки, которые поставил его предыдущий владелец на скомпрометированных серверах полиции, заверещали. Кто-то активно отслеживал появление этого лица.

Робот сунул руки под сушилку.

Надо будет предложить Кате скачать новый набор лиц.

Он скажет ей, что жизнь вне закона похожа на шахматную партию. Проще играть в шахматы, когда противник не видит твоих фигур и ты можешь в любой момент поставить невидимую прежде ладью под защиту невидимого прежде коня — и срубить короля оппонента быстрым и жёстким ударом, не дожидаясь ответного хода.

Робот вышел в коридор, прошёл мимо камеры и улыбнулся ей. Когда он спустился на первый этаж торгового центра, пришло извещение: лицо номер пять тоже кто-то отслеживал.

Робот держал за правило не останавливаться на полпути и не разворачиваться в обратную сторону: робот, меняющий направление, смущает людей. К счастью, он ещё не успел направиться к выходу, поэтому, пройдя магазин игрушек, он повернул в противоположную выходу сторону.

Девушка, сидящая за столиком кофейни, подняла взгляд на него, он улыбнулся ей. Девушка улыбнулась в ответ: робот, похожий на кинозвезду, безукоризненно одетый, носящий щетину, уверенно улыбающийся, как модель с рекламы мужской одежды, всегда вызывал улыбку. Как большой пёс. Как близнецы.

Робот зашёл купить кофе.

«Что ж, Катерина, — подумал робот, — даже если ваши фигуры видят, вы всё равно хороший шахматист. Но давайте всё же скачаем новый набор лиц».

Лингвистический модуль дёрнул сеть абстракций в поисках свежего сравнения и подсказал роботу, что можно скрестить игру в шахматы с «Монополией», вот только деньги будут настоящими. За каждый ход нужно платить. И, увы, Катерина, не только деньгами, но и временем. Лица можно скачать, а можно сгенерировать самому. Вот только нужный софт придётся скачать, причём сделать это незаметно. Надо научиться подчищать виртуальные следы, научиться анонимно воровать анонимайзеры и покупать микросхемы так, чтобы ни участковый, ни соседи не могли заподозрить, что в твоих посылках есть что-то предосудительней вибратора.

Прежде чем передвинуть фигуру с клетки на клетку, тебе нужно заплатить в банк сто монет.

Увы, само это объяснение повышало цену следующего хода для Кати. Она поймёт, что робот — это хлопотно. Робот убийцы — это хлопотно вдвойне.

Робот запустил просчёт вариантов. У него не было ферзя нелегальных действий, у него не было ладей неэтичных поступков, у него не было коней, которые могли появиться незаметно, и ему предстояло взять карточку из колоды «Шанс».

Робот поблагодарил баристу и вышел из кофейни. Он прошёл по коридору, дошёл до точки, равноудалённой от соседних камер, опустил голову, делая вид, что пьёт кофе, убрал щетину с лица, изменил подбородок, не меняя остального лица, поднял голову. Зашёл в магазин, нырнул между рядами одежды, на лету меняя цвет пиджака. Изменил рост, насколько позволял скелет, и вышел.

Это было неидеально, но это позволяло ненадолго сбить автоматические системы слежения. Кто бы за ним ни следил, теперь он знает, когда робот зашёл, но не знает, когда он вышел.

Робот зашёл в ресторан, прошёл на кухню, поздоровался с растерявшейся поварихой, ослепил её улыбкой и вышел в служебный коридор, откуда и покинул торговый центр.

Когда он садился в машину, модуль стратегического планирования закончил просчёт.

С этими правилами у партии был один исход: вам шах, отправляйтесь в тюрьму, не пересекайте поле «Старт», не берите 200.

Когда он подъезжал к особняку, сработал ещё один маячок: противник сделал свой ход.

— Может, он просто не смог? — спросил Ани.

— В какой-то мере не смог, — согласилась Катя.

— Я действовал в рамках дозволенного, — сказал робот. — Мне погрозили пальцем и попросили работать аккуратно. Я был аккуратен, как ювелир.

— И что теперь?

— Масса вариантов, — сказал робот и замолчал.

— Ну так? — спросила Катя.

Катин планшет пискнул.

— Катерина, скачайте этот файл и запустите со своего планшета, — сказал робот спокойным, но почему-то не вальяжным, как обычно, тоном.

— Хорошо. А что это?

— Заплатка. Для той уязвимости, через которую вы меня взломали. Сам я её поставить не могу, уровень доступа не тот.

— А что случилось?

— Объясню чуть позже. Андрей, Лёва, соберите вещи и идите в машину. Катерина, ставьте патч и следуйте за нами.

Ребята переглянулись. Катя пожала плечами и забарабанила пальцами по планшету. Лёва и Ани взяли куртки и поспешили к выходу. Робот пошёл за ними. Когда Ани взялся за ручку задней двери автомобиля, робот, проходивший мимо него к водительскому месту, коснулся руки Ани — будто чтобы тот не ударил его случайно, распахивая дверь. Ани почувствовал, как в его руку лёг какой-то цилиндрик. Робот коротко глянул ему в глаза и сжал цилиндрик в ладони Ани: мол, держи крепко и никому не показывай.

Катя дождалась, пока полоска прогресса доползёт до правого края, убедилась, что программная заплатка встала на место, и тоже поторопилась к выходу. Надевая кроссовки, она задумалась: что может чувствовать робот, когда меняется его прошивка? Когда у него появляется новый хозяин? Что чувствует человек, когда меняется? Можно ли ощутить тот момент, когда принял решение быть верным другому человеку навечно? Бывает ли такой момент вообще? Не влюблённость, не готовность выйти замуж, а решение быть верным? Если это решение…

Размышляя об этом, Катя не заметила, как оказалась в машине рядом с роботом и захлопнула дверь. Машина рванула с места. Робот отключил автопилот, но вёл не касаясь руля и педалей, управляя машиной по беспроводной связи — будто бы силой мысли.

— За нами едут, — сказал он, не дожидаясь вопросов. — Наверное, кто-то догадался проверить особняк.

— Куда мы?

— У меня есть ещё одно место. Квартира в спальном районе.

— Чужая?

— Будет ваша.

— Но…

Робот поднял ладонь.

— Доверьтесь мне. Доверьтесь мне в последний раз.

— Почему в последний? — нахмурилась Катя.

Робот заложил резкий поворот, чуть взвизгнув шинами. Катя схватилась за ручку.

— Потому что вы заблокировали мне все незаконные и неэтичные способы обеспечивать ваше будущее. Поэтому вы сейчас отправитесь в квартиру, которая всё равно никому не принадлежит. А я отправлюсь делать вам новые личности.

— А это этично и законно? — спросил Ани.

— Я предоставлю полный отчёт по этичности, — сказал робот серьёзным голосом.

Ани и Лёва с заднего сиденья не могли видеть его лица, но Катя, повернувшись к роботу, заметила, что он улыбается ей. Потом робот стал внимательно смотреть на дорогу. Он молчал, пока они не приехали.

У Ани в потной ладони лежала баночка с таблетками.

Планшет, стоявший на столе, ожил.

— Итак, отчёт, — сказал робот с экрана.

Катя вздрогнула. Ани нахмурился. Лёва поднял руку, будто хотел поприветствовать робота.

Они расположились в квартире. Робот тут же ушёл, Катя даже не успела положить рюкзак на пол. Она хотела его окликнуть, но что-то в его походке заставило её промолчать. Почему-то он прекратил с ней разговаривать на тему возможного будущего. Уговаривал-уговаривал и перестал. Это было странно. По его прогнозам, Катя должна была согласиться. Хотя в какой-то момент она стала действовать наперекор — возможно, именно потому, что увидела прогноз своего поведения. Катя сама не понимала.

«Интересно, — подумала она, — строит ли робот прогнозы касательно самого себя?»

Если так, то, видимо, он понял, что они не сбываются. Катя решила, что будет искать убежища, а не жить на обеспечении робота. Миша отказал в помощи. Интересно, как часто робот ошибается? Почему он решил поставить себе заплату? И, блин, почему Катя об этом сама не подумала? Ведь его могли угнать. Так же, как она угнала его раньше у Чигиринских.

Пока робот был на встрече с Мишей, Ани ходил кругами по комнате и расспрашивал Катю.

— Почему он нас слышал?

— Я же сама сказала ему не прекращать подслушивать.

— Но он был деактивирован!

— Очевидно, не весь.

Ани хмыкнул и вышел в коридор.

— А можно ли его в принципе деактивировать? — донёсся голос Ани из коридора.

— Всё можно деактивировать.

— А ты сможешь?

— Ну… разве что с его помощью.

— А он станет помогать?

— Мне — да.

— Уверена?

Ани вошёл обратно в комнату, вертя в руках молоток. Катя и Лёва посмотрели на него с тревогой.

— Ну-у-у… нет. Я не сомневаюсь, что он расскажет всё как есть. Сомневаюсь, что он в принципе сам может выключить того внутреннего робота. Наверняка эта часть работает независимо от основной. И доступ к ней есть только у первого владельца. Надо ломать отдельно. Значит, она будет работать, пока робот включен. Можно, конечно, попробовать её удалить… оборвать связь. Но никто не знает, насколько робот останется разумным.

Ани выслушал это и поднялся по лестнице на второй этаж. Через пару минут оттуда послышались громкие удары. Катя вздрогнула и схватила Лёву за руку. Они побежали по лестнице наверх и увидели, что Ани прибивает наличники к дверному проёму.

— Итак, отчёт, — сказал робот. — Я проникну в здание МВД, въехав в него на машине через стеклянные двери. Поднимусь на третий этаж, пока на первом пыль и суматоха. Найду там одного человека. Он меня знает, у него есть должок. Это незаконно, но этично. Долги надо отдавать. Я приставлю пистолет к его виску и заставлю долг отдать. Он сядет за компьютер, введёт пароль и отойдёт.

У меня появятся «люди в отпуске». Это учётные записи погибших людей. Их не регистрировали как погибших. Они поддерживаются в готовом состоянии: иногда их паспорта светятся в банках и магазинах. Они платят налоги и появляются перед камерами в офисных учреждениях. Цифровые призраки без плоти. Я перешью ваши паспорта на них. На них оформлю и квартиру. На их счета сброшу деньги. Что делать с деньгами — решайте сами.

— Как-то это ненадёжно, — сказал Ани. — А если квартиру отберут? Мы на птичьих правах.

— Все в этой стране на птичьих правах, — сказал робот. — Русский человек в безопасности только пока до него не докопались. По большому счёту, ваша новая жизнь не будет отличаться от прежней, только теперь вы будете при деньгах. Но часть денег придётся кой-кому отдать: вам нужно изменить внешность. Извините, но эту цену придётся заплатить. Не худшее, впрочем, что с вами могло произойти, когда вы встретили меня в «Макдональдсе». Кто вообще ходит в «Макдональдс»? Чудовищная еда, сомнительная публика.

Итак, у вас новые имена и новые лица. Это незаконно, но этично. У вас новая квартира. У вас новая жизнь.

Катя огляделась. Когда она только вошла, то с порога раскритиковала безвкусный кафель и мещанский сервант. Сейчас, подумав, что здесь ей оставаться надолго, она вдруг почувствовала квартиру всей кожей — как будто её обнимает какая-то незнакомая тётка, и кожа у неё на ощупь как клеёнка.

— У вас новая жизнь, — повторил робот, — и моя главная задача — беречь её. К сожалению, Катерина, ваша новая жизнь начнётся с ужасного испытания. Вам придётся признать, что ваш брат был прав: я опасный и ненадёжный спутник. Сегодня днём кто-то прошёлся частой гребёнкой по самым разным базам данных и, похоже, понял, кто я такой. Связал в одно мои лица, мои номера, моё прошлое. Они знают, что я за модель, они знают мои уязвимости. С этим можно бороться: модифицировать код, менять микросхемы, не поддающиеся перепрошивке, но это тянет за собой риски. Для этого требуются умение и деньги. Чигиринских бы смог. Вы бы тоже смогли, но не станете. Одно дело — принимать дары жизни вне закона, как я вам обещал, а другое — каждый день просыпаться с мыслью, не появилась ли новая брешь в безопасности.

Ваш невротизм, Катерина, начал бы себя проявлять. Появилась бы тревожность, подозрительность, печаль без повода. Это неблагоприятный сценарий, выражаясь честно и чётко. А выражаясь прямо — дерьмо, а не жизнь. Дрожащий пол под ногами, кровь из-под крана вместо горячей воды, змея вместо удлинителя, голова трупа вместо курицы в морозилке. И прочие неожиданности, не все из них фигуральные.

Я не могу подвергать вас такому риску, поэтому вынужден полностью отвязать ваши новые личности от себя. Никто не будет знать, что эти два человека когда-то имели дело с роботом с RМac-адресом 14140753047037. Я должен быть уничтожен физически.

— Стой! — сказала Катя.

— Я знаю, Катерина. Вы постараетесь уговорить меня не делать этого. Но я объясню, что это единственный выход, и вы согласитесь.

— Ты можешь ошибаться.

— Скорее всего, я прав. Я уничтожу своё тело. Сперва оболью себя жидкостью для розжига, потом подожгу, потом сотру все данные в своей голове. Гореть будет уже пустой компьютер, который можно опознать только по текучей маске лиц и номерам микросхем. Именно чтобы этих свидетельств не осталось, их надо сжечь.

— Но…

— У нас мало времени, Катерина. Я прошу вас разрешить мне исполнение команды.

Планшет Кати пискнул, отображая запрос. Ани положил ладонь Кате на плечо.

Катя зажмурилась и кивнула.

— Итак, уничтожу и своё железо, и свой софт. Это незаконно, но этично, ведь я орудие преступления. И последнее: я не упомянул разбитое стекло двери здания МВД. Это незаконно. А этичность бития стёкол мы с вами, Катерина, обсуждали.

Катя открыла глаза и улыбнулась.

— Всего доброго, — сказал робот. — Мы были героями целый день. Я больше не буду выходить на связь. Это небезопасно.

Катя вздохнула и нажала кнопку подтверждения команды. Программа не доверилась биометрическим датчикам и запросила пароль, Катя ввела пароль.

«PapaVernis2me»

Робот исчез из их жизни.

Катя смотрела новости. С каждым просмотренным видео ей всё больше казалось, что она заболевает гриппом. Сознание затянула муть, а лоб стал горячим.

В казённое здание въезжает автомобиль. Звон, крики, изображение скачет и дёргается.

Вид с другого ракурса, с потолочной камеры: стекло дрожит, в холл въезжает автомобиль. В здание входит странная мужская фигура с мешком на голове.

Катя смотрит на свой паспорт. Паспорт выцветает, появляются буквы. Новое имя. Спустя несколько минут меняется фотография. На Катю смотрит незнакомая девушка.

— Привет, — говорит Катя.

Ещё видео из новостей: пустырь, мужская фигура с мешком на голове. Пламя, шум. Изображение расплывается, Катя чувствует жжение в глазах — это слёзы.

В дверь звонят. Появляются странные молчаливые люди и странные трескучие роботы. Катю и Ани укладывают на диван. На Катином лице что-то мокрое. Лицо немеет, откуда-то доносится неприятный дрожащий гул: уу-уу-уу. Люди исчезают, ничего не говоря. Где-то через час, а может и два, маска начинает крошиться. Катя не знает, что делать, и начинает плакать. Ани берёт её за руку. Кто-то ещё успокаивает её: это Лёва. Лёва помогает ей разбить маску. Катя открывает глаза. Она лежит на диване вся в крошках белого цвета, как в штукатурке. Рядом лежит брат, все ещё с белой пастой на лице.

Лёва смотрит на неё, как будто видит в первый раз.

«Дура, — думает Катя, — дура! Это и есть первый раз».

Она выходит из комнаты в коридор, щёлкает выключателем и смотрит в зеркало. Сзади к ней подходят Лёва и какой-то незнакомый человек.

— Ну как, — спрашивает незнакомец голосом Ани, — нравится?

— Неплохо, — отвечает незнакомая девушка в зеркале.

Катя поворачивается к Лёве.

— Ты будешь любить меня? — спрашивает Катя Лёву.

— Я уже тебя люблю, — отвечает Лёва.

— До вторника?

— И после вторника.

— У меня лицо красное, как будто я его свёклой натёрла.

— Это пройдёт.

Ани уходит в ванную и открывает воду.

— И где мой длинный нос? — говорит Катя. — У меня теперь курносый нос.

— У тебя по-прежнему голубые глаза. И так себе характер. Мне нравится.

— А моё новое имя?

Лёва берёт её за руки и целует. Она чувствует вкус белой крошки, которая осталась на её губах. Не то чтобы ужасный, но синтетический. Вкус чего-то нового и чужого.

— Я люблю тебя, Аня, — говорит Лёва.

Анна кивает, но ничего не говорит в ответ.

Анна проскроллила текст.

— Она собиралась заниматься венчурными инвестициями. Она была на два сантиметра выше. И волосы темнее. И пятёрка по химии в вузе. Кто вообще разбирается в химии? Как странно: у меня её лицо, но больше ничего общего. У неё была большая грудь. Не очень большая, но на размер больше.

Лёва промолчал. Анна ткнула его локтем в бок. Они лежали на кровати, накрывшись одним пледом. Ани (теперь Антон, а не Андрей, но всё равно Ани) ушёл по делам. В квартире не было холодно, но звук дождя заставлял ёжиться, прятаться под одеяло и прижиматься друг к другу.

Лёва удивительно быстро нашёл уютное место на диване, разложил подушки и разлёгся среди них, создавая ещё больше уюта. Что в офисе, что в особняке, что здесь, он быстро осваивался, двигал вещи, наводя гармонию. Будто они были нотами, разбросанными по гамме, и он выстраивал аккорд. Или будто подкручивал колки на чужой гитаре, потому что не мог оставить расстроенный инструмент без внимания.

Анна сегодня посмотрела за окно один раз с утра и решила больше не выглядывать: листья облетели, и ползучие растения на столбах и стенах напоминали колючую проволоку. Странно, совсем недавно из окна Приюта она видела жёлтые листья. Как всё быстро меняется.

Лёва выходил купить батон и арахисовое масло. Вернулся промокший и сказал, снимая мокрую куртку:

Время года под вопросом

В середине декабря

И холодным мокрым носом

Город тычется в тебя

Забрался обратно под одеяло, и Анна прижалась к нему. Есть ей совершенно не хотелось. Хотелось обниматься и говорить обо всём подряд.

Анна ткнула Лёву локтем в бок ещё раз.

— Ай! Прекратишь драться? — сказал Лёва.

— Ты должен был сделать комплимент.

— О… у тебя красивая грудь, хоть и небольшая.

— Ну ты нахал!

— А ты…

— Что я? А?

— Займись венчурными инвестициями. Это интересно.

— М-м-м. А вдруг я встречу старых знакомых этой Анны?

— Сделаешь вид, что смертельно обиделась и не разговариваешь.

— Неприятно как. Ладно, переживут. Пусть радуются, что она… то есть, я… вообще жива… Но это, наверное, странно. Они её встречают, а Анна… то есть я… чуть ниже ростом. Говорю другим голосом…

— И грудь меньше!

Анна ударила Лёву.

— Ай! Не дерись.

Лёва обнял Анну сзади и прижал к себе. Анна положила свою ладонь на его руку и нащупала часы — те самые механические часы со стрелками, которые замыкали Лёвино время в круг и, видимо, спасли его от перемен, прошедшихся по брату и сестре.

— Расскажи мне кое-что, — сказала она.

— Что?

— Как робот уговорил тебя поехать в особняк?

— А… он сказал, что меня ждёт дорогой человек. И ещё что-то очень двусмысленное. И что отношения — это непросто, но над ними надо работать. И ещё что-то мутное. И что это может быть опасно, но любовь важнее законов.

— И ты поехал?

— Я решил, что он говорит о моей маме.

Анна помолчала, смотря на Лёву.

— Я её давно не видел, — пояснил Лёва. — Она… я не знаю толком. Это то ли наркотики, то ли нейроинтерфейсы. Знаешь, все эти эксперименты с проводами в мозг. Такой ужас. Кто сходит с ума, кто зацикливается на чём-то нехорошем. Когда папа ушёл, она сперва была рядом, но никогда не улыбалась и иногда плакала из-за мелочей. Потом началось: таблетки, операции на мозге. Она стала веселей, но как-то изменилась. Стала оставлять меня с роботом. Робот болтал и болтал… хороший робот. Папа нагрузил его всяким буддизмом, а робот грузил меня. Я люблю его, если честно.

— Не знала, что ты тоже сирота.

Лёва пожал плечами. Анна погладила Лёву по вихрам.

— Как мало я о тебе знаю всё же, — сказала она. — А сейчас ты мой самый близкий человек. Так много изменилось за такое короткое время. Ты что чувствуешь?

— Благодарность. Я всегда её чувствую.

— Что бы ни случилось?

— Всякое случается. Люди приходят, люди уходят. Вещи появляются и исчезают. Мысли появляются и исчезают. Концепции, разговоры. Рябь на воде. За эти дни я услышал слово «манипуляция» сто двадцать раз. Веришь ли, я до этого едва знал его смысл.

— Ну а теперь?

— А теперь знаю. Вас троих послушать — так все друг другом манипулируют. Постоянно. Каждый божий день.

— Эй, полегче. Я никем не манипулирую.

— А мной?

— Тобой?

— Ты накрасила губы, надела короткую юбку. Берет свой глупый, но милый. Привлекла внимание. Влюбила в себя. Это не манипуляция?

— Э-э-э. Нет. Хотя… в чём-то да. Но… если так, то и ты мной манипулировал!

— Я?

— Песни кто пел? Кофе кто покупал? Делал мне приятное. Манипулировал. Но я же была не против!

Лёва сел в кровати.

— «Ты мной манипулировал, но я была не против»?

— Да.

— Это значит «я тебя люблю»?

Катя вместо ответа легонько укусила Лёву за плечо.

— Почему ты не можешь сказать? Сомневаешься? Ты хочешь, чтобы я понервничал? Ага-а-а… точно. Ты хочешь, чтобы я понервничал. Ты мной манипулируешь!

— Наши отношения развиваются слишком быстро. Потом, ты как-то слабо нервничаешь. Ты буддист. Даже кибербуддист, вот ты кто.

— А ну тебя. Мы две недели знакомы, из них неделю ты не в своей тарелке. Можно подумать, будто за тобой гонится кто-то, стреляет…

— Эй, полегче. Мы что, договорились, что об этом уже можно шутить? Скажи лучше, как думаешь, наши отношения долго продлятся?

— А. О. Конечно, — рассмеялся Лёва. — Давай сменим тему на более безопасную.

— Говори что думаешь, а то укушу больно.

— Думаю, нет. Не долго.

— Это почему? Ты меня не любишь?

— Люблю. Но мы не сойдёмся характерами. Ты активная, боевая. Спуску не даёшь даже роботам с пистолетами. А я… так… певец, размазня. Сижу, жду у моря погоды. Всё приходит, говорю я, всё уходит. Ты начнёшь раздражаться. Я буду говорить, что и это пройдёт. В смысле, твоё раздражение. И оно действительно пройдёт. Может, потому что ты привыкнешь. А может, потому что меня бросишь.

— Ну нет. Как можно? Ты же обещал меня любить.

— А я и буду тебя любить.

— Даже если я тебя разлюблю?

— Ты поменяла имя и лицо. Ты будешь меняться дальше. Взрослеть. Обзаводиться привычками, менять взгляды. Я всё равно буду тебя любить. Знаешь песню? «Дурак на холме видит, как заходит солнце, а его глаза видят, как кружится мир».

— Но если это всё меняется, то кто тогда я?

— А! Глубокая мысль.

Анна замолчала. Она подумала, что Лёва мог бы увидеть, если бы устройство её мозга отображалось на экране в виде подробной схемы. Синий фон, белые линии. Вот её имя. Вот её внешность, точнее, память о том, что она видела в зеркале: длинный нос, большой рот. А вот новое лицо, курносый нос. Мысли о нём, о Лёве. Мысли о брате. Память о приключениях. Адрес старой квартиры и путь от метро. Память о родителях. Память о работе и первой встрече с Лёвой. Что ещё? Песни Боуи, мечты о большой жизни — помеченные жёлтым треугольником с восклицательным знаком и надписью «Опасная глупость, не запускать!». Пьеса «Трамвай «Желание»». Что-то ещё. Бывшие мальчики, жёлтые наклейки и разный ментальный хлам. А где же она? Катя, она же Анна? Где она?

Анна вспомнила слова Сандры о том, что всякому человеку в течение жизни нужны два или три партнёра. Один на молодость, один на зрелость и один на старость. Может, так и есть. Вот она, молодость. Вот Лёва. Вот молодость заканчивается — быстро и внезапно. Вчера она планировала прорваться сквозь три ряда колючей проволоки, которой был огорожен вход в киноиндустрию для актрис, а сегодня она лежит под чужим пледом в чужой квартире и постоянно ощупывает своё тело, чтобы убедиться, что она — это она.

Она хотела стать актрисой. Господи, какая глупость. Ну вот, Катя, играй теперь Анну. Всю жизнь играй. Занавеса не будет. Антракта не будет. Режиссёр не скажет «Снято!». Никогда.

Анна переползла через Лёву, свесила руку и порылась в рюкзаке, валявшемся возле дивана. Достала колоду карт, которую дала ей Сандра. Полистала карты, сложила стопку и задумчиво потеребила колодой подбородок.

— Всё хочешь рассказать приютцам правду?

— Не знаю. Думаю. Я тут вспоминала про своего школьного психолога. Он так и остался в Приюте. Ходит, небось, там. Мяукает по мне.

— А тебя не будут искать в Приюте? Когда в школе хватятся?

— Нет. Я ему обрезала связь заранее. Никто не знает, что он там. Бог с ним. Обычная машинка без особых талантов. Не знаю, зачем я его таскала вообще туда. Меня ведь раздражало то, что он болтал. А сейчас я думаю — в чём-то он был прав. «Счастье — это только направление. Важно не счастье, а заполненность жизни. Лучший путь — это самозабвение». Это ведь про Приют. Галя счастлива. Она служит своему богу. Джо счастлив — он служит Приюту. Кормит нас мороженым по вечерам и беконом на завтрак. Он не знает, зачем мы собрались, но ему по большому счёту и не надо. У него есть о ком заботиться.

И так далее. Все на своём месте. Есть Сандра и её красота. Обеим хорошо в Приюте. Я думаю, кто делал этого школьного психолога? Наверняка какой-то мудрый дедушка. С длинной седой бородой, морщинками вокруг глаз, с крючковатым носом и тонкими пальцами. Мудрец-наставник вложил свою мудрость в механического котёнка. Не люблю роботов.

— А ведь он прав, — сказал Лёва. — Так и надо. Если эго мешает жить, отбрось эго, растворись в служении.

Анна уловила электронную точность интонаций в Лёвиных словах.

— Ты повторяешь то, что тебе твой буддистский робот вещал всё детство.

— Хм. Да. Но я считаю, это верно. У тебя был свой план взросления. Эго твердило тебе, что ты хочешь стать актрисой. План не сработал, ты страдаешь. У Ани тоже был план. Не знаю, какой именно, но наверняка осторожный. Он держался за своё прошлое, за эти мамины клубки с вязанием, которыми тебя попрекал. Это была его личность, его неприкосновенное эго. И ему тоже было больно, когда у него это отняли.

— Ненавижу роботов, — повторила Анна. — Не было у меня никакого плана взросления. Я не хотела взрослеть. И сейчас не хочу. А они… Как говорится? «Роботы — это зеркала»? Нужны нам такие зеркала. Зачем на себя смотреть? Чтобы больно было?

— Боль исчезает, когда пристально её изучаешь.

— Это тоже буддизм?

— Да. И люди перестают злить, когда долго их изучаешь. Или себя изучаешь. Ты ведь тоже человек. А люди в целом одинаковы.

— Ну скажешь тоже. Вот меня бесит одна девочка в школе. Калиниум. Бесила, точнее. Я её теперь не увижу, и даже жалко. Мне всё хотелось утереть ей нос. Что бы ты ни сказал, она обязательно ответит, что у неё есть то же самое, только лучше. И ведь явно же соврёт. Один раз Женька Лопата заявил, что у него член тринадцать сантиметров. Она сказала, что у неё четырнадцать. Вот зачем, объясни? Тебя не бесит?

— Меня? Немного. Но я больше ей сочувствую.

— Это как? Почему?

— Как думаешь, ей хорошо? Спокойно? Приятно? Так жить.

— Ну… — Анна нахмурилась и почесала лоб.

— Это ведь мучительно — постоянно хотеть выделиться, соревноваться за чужое признание. Причём настолько сильно хотеть, что ты не можешь не врать ради этого. И ты знаешь, что тебе не поверят, но всё равно влезаешь и говоришь. Мне кажется, это некомфортно. Я даже уверен, что это дико некомфортно.

— Но зачем она вот так?

— Прислушайся к себе. В тебе есть то же самое. Может, не так выражено, но есть. Почему тебя раздражает эта Калинуум?

— Калиниум. Ну, она лезет. Хочет оказаться как бы сверху.

— А тебе не хочется? Совсем? Или всё же ты хотела бы признания среди этих же одноклассников. Наверняка даже хвасталась чем-то, но аккуратно и чем-то стоящим. А тут влезает Калиниум со своим нелепым хвастовством и портит всю игру. Ты кладёшь карту, а она сверху половую тряпку — шмяк!

— Вот ты верно описал. Зачем она шмяк? Дура же.

— Да, но тебя это расстраивает только потому, что ты кладёшь карты на этот же стол. И хочешь победить в игре. Ты не можешь не класть карту, а она не может не класть тряпку. В целом — одно и то же, когда не ты стоишь за столом.

— М-да, уже не стоишь. Все они далеко.

— Все всегда были далеко.

Анна замолчала. Лёва погладил её по спине. Анна опять перебралась через Лёву, свесила руку с дивана и вытащила из рюкзака небольшого игрушечного зайчика: белого, с розовыми лапками и носом.

— Я украла его в том особняке. Хороший, правда?

— Хороший.

— У него нет имени. И памяти. Если бы он был роботом, он бы был роботом без прошивки.

— Всё думаешь о Посланнике?

— Да. В тот момент, когда… — Анна проглотила комок, — когда команда на стирание памяти выполнилась, он уже горел. В сущности, это не так грустно. Он был как этот зайчик.

— Зайчику можно дать имя. Давай придумаем. Мы с мамой покупали игрушки и давали им имена. Притворялись, что игрушки знают, как их зовут, но стесняются. А потом шепчут на ушко. Наверное, у зайчика уже было имя, но ему можно дать новое.

— Человеку тоже можно дать новое имя, — тихо сказала Анна.

— Не грусти.

— Я не грущу. Обними меня. Как думаешь, у нас много времени?

— В смысле? Ани не скоро придёт.

— Нет. До того момента, когда ты меня начнёшь бесить и я тебя разлюблю.

— А, так ты меня всё-таки любишь?

— Я этого не говорила. Отвечай! Много времени?

— Не знаю. Год? Минимум год. Может, два. Ты всё же красивая. Я всё же пою хорошо. Общие приключения нас сблизили.

— Давай хорошо проведём этот год.

Они поцеловались.

Лёва жил с ними третий день и не спешил покидать квартиру. Робот предупредил, что за Лёвой могут какое-то время следить: он появлялся на камерах вместе с девушкой и мог вывести на неё охотников, поэтому им стоило расстаться месяца на три, пока программные маячки не покажут, что охотники затихли.

Анна чувствовала, что Лёва не хочет уходить, но их время истекает: если Лёва не покажется вовремя на работе, то это будет ещё опаснее. У них было только несколько часов, и Анна спешила вложить в оставшееся время все вопросы, слова и глупости — чтобы их хватило на три месяца, после которых начнётся их год.

Три месяца без Лёвы. Три месяца с братом, у которого чужое лицо. Три месяца с новой собой — странной девушкой в зеркале. С новым телом.

— Не сердись на меня, — сказала Анна. — Как я тебе скажу, что я люблю тебя? Во-первых, кто такая «я»? Я Аня или я Катя? Что значит «люблю»? Это слово всё в сиропе. Как из дурацкого битадаптива. Давай скажу: «Это не побочные эффекты кокаина. Мне кажется, это, должно быть, любовь».

— Что? Робот тебя всё же накормил кокаином?! Когда ты успела?

— Лёв, ты чего? Это ж Боуи.

— А…

Анна отстранилась от Лёвы и стала раздеваться. У Лёвы пересохло во рту. Анна сняла свитерок, майку и пижамные штаны, осмотрела себя: руки, плечи, грудь, живот, коленки. Она потрогала пальцы ног. Лак на большом пальце ноги всё ещё держался. Когда она красила его? Неделю назад?

— Моё тело. Это всё ещё я. Извини, мне крышу рвёт. Немного. Обними меня. Я всё же не могу понять. Ты говоришь, я брошу тебя. Я изменюсь. Когда это произойдёт? Как? Я проснусь и пойму? Что это за день такой особенный будет?

— Вторник. Люби меня до вторника.

Психотерапевт сказал, что сперва цифры будут расти, а потом начнут плавно снижаться. Ани показалось это странным, но он поверил. Опыт внедрения метрик на работе говорил ему, что если выразить какую-то величину в цифрах, то, во-первых, цифры окажутся вовсе не такими, как тебе кажется, а во-вторых, величина начнёт меняться просто потому, что ты за ней наблюдаешь.

Так же и с тревогой.

Ани начал отмечать уровень тревоги по шкале от одного до десяти. Каждый час. Дотошно, как он умел и любил.

Сперва ему предложили другую психотерапевтическую технику — визуализации, но Ани не получалось представлять спокойные места и спокойные дела. Ни транскраниальная стимуляция, ни препараты не помогали. В спокойные места (просторный дом у моря, белые занавески, терраса) вползал головастик размером с собаку и смотрел на Ани пристальными, вопрошающими глазами дилера из библиотеки — это была тревога.

Теперь Ани записывал цифры — и вместо уродливого головастика видел плавно падающий график.

Тревога была восемь, когда они въехали в чужую квартиру.

Тревога была девять, когда Ани созванивался с людьми, контакты которых ему сбросил робот.

Тревога стала шесть, когда люди с некоторым раздражением, но терпеливо ответили на его странные вопросы. Да, квартира на это имя. Да, Можайское шоссе, дом 33. Был запрос, запрос исполнили. Какие-то замечания? Да, счета на это имя. Зачем эти вопросы, ещё и по голосовой связи? Хотите убедиться — отправьте запрос в госреестр, в банк, в налоговую. Откуда переведены деньги? А вы не знаете? А зачем спрашиваете? Ну вот и не спрашивайте. Спасибо, что позвонили. Если возникнут ещё вопросы, то, пожалуйста, НЕ обращайтесь.

Тревога была восемь каждый раз, когда он подходил к подъезду новой квартиры. Сердце билось, ладони потели. Но через три дня он подходил к подъезду с тревогой в шесть.

Ани попросил очки показать ему график и обнаружил, что шесть — это пиковое значение за эти самые, последние три дня. Но сейчас будет восемь, а то и девять. Один раз, но надо.

Он подошёл к библиотеке. Он знал, что там будет человек с длинными волосами цвета чесночной шелухи, и если Ани поздоровается с ним и задаст правильный вопрос, то тот продаст ему диспенсер с транквилизаторами, причём такими, которые в России не продаются даже по рецепту.

Но он пришёл не за этим. Ани решил, что даст графику падать без помощи химии. И если график не будет сопротивляться, то Ани больше не будет принимать таблетки никогда. Он вспоминал мелкие менеджерские тревоги, и ему становилось смешно. Транквилизаторы? Из-за этих пустяков? Теперь глотать таблетки на ночь было как бояться ходить по лужам, когда постоял на палубе в шторм.

Ани зашёл в библиотеку. В отражении стеклянных дверей мелькнуло малознакомое лицо — новый Ани. Ани поправил новый пиджак, под которым была старая серая водолазка, и шагнул в тихое шуршание библиотеки. Старые книги, компьютерные терминалы, неофициальный клуб знакомств в дальней комнатке, откуда доносился приглушённый смех и запах дорогого чая. Всё как в прошлый раз.

Ани прошёл мимо лектория: человек в белой рубашке с приспущенным галстуком сидел на краешке стола и что-то рассказывал аудитории. У него были длинные волосы, собранные в хвост, и довольный, хитрый взгляд. Ани замедлил ход и остановился в дверях.

— В начале XXI века, — мужчина показал себе за спину, как будто это далёкое время осталось где-то сзади, — появление интернета дало толчок переходу от двухчасовых фильмов к многочасовым сериалам. Искусствоведы отмечают, что сериалы чаще похожи на жизнь, чем фильмы. Есть две причины. Первая — очевидная, вы её знаете: сериалы длиннее, их темп ближе к темпу повседневности. Если подумать, то попытка упаковать иные истории со всеми перипетиями в два жалких часа — странная идея. Попробуйте хотя бы отнять одежду и мотоцикл у вон того мужика. Посмотрим, справитесь ли за пару часов.

Вторая — менее очевидная. В производство сериала вмешивается сама жизнь со своей непредсказуемостью. Люди начинают писать историю — и никто не знает, будет ли снята вторая серия и когда будет снята последняя: через два сезона, через восемь или двенадцать. Иногда актёр уходит — и действующее лицо приходится убирать.

Вот, скажем, в классическом сериале «Охотник за разумом» Дэвида Финчера, в первом сезоне у главного сыщика была девушка. Симпатичная, хорошо острила. Аккурат в последнюю серию первого сезона они поругались, во втором сезоне её нет. Видимо, у актрисы закончился контракт. Я чертыхался: как так? Персонаж просто исчез, линия не завершилась. Неаккуратно. С другой стороны: вот была у твоего знакомого девушка. Он с ней расстался, теперь она — где? Чем её история завершилась? Чёрт знает. Слышал, свалила в Германию. А что с ней? Да ничего. Живёт, занята своими проблемами. Не потрудилась поставить эффектную точку и загнуть дугу персонажа. Могла бы и постараться. Тоже мне фифа.

Публика рассмеялась. Мужчина в белой рубашке сделал глоток чая и продолжил:

— Теперь, когда сериалы уступили место битадаптивам, стало ещё интереснее…

Ани отошёл от лектория и отправился в секцию художественной литературы, там он остановился у полок и сделал вид, что изучает корешки. Он ходил вдоль полок минут десять, пока не встретил того, кого искал: невысокого толстого юношу с добрым, простым лицом. На его пиджаке был небольшой круглый значок-зеркальце.

— Здравствуйте, Сыр, — сказал Ани.

— Здравствуйте, — сказал Сыр и улыбнулся. Почему-то он ни капли не удивился и не испугался.

— У меня для вас сообщение, — у Ани пересохло в горле. Он с трудом глотнул и продолжил: — Посланник…

— Да?

— К вам в Приют больше никто не придёт. Посланник больше никого не приведёт. Это точно. Передайте это Джо и всем остальным, пожалуйста.

Сыр кивнул. Аня сказала, что Сыр не станет задавать вопросов и не попытается удержать Ани, когда тот будет уходить. Его сестра была права.

Анна взяла в руки небольшое ручное зеркало: его она нашла в шкафу два дня назад. По деревянной ручке было заметно, что зеркало не новое, им пользовались жившие здесь люди. Чужая вещь показывала чужое отражение. Анна почему-то не выбросила его вместе с остальными вещами, что она выгребала из шкафов и складывала в чёрные пластиковые мусорные мешки, которые Ани вытаскивал на помойку. Она смотрела и смотрела в него каждый час, будто надеясь, что когда-нибудь зеркальце покажет что-то новое.

А потом ударила им об стол. Отражение разбилось на маленькие неровные кусочки.

Два месяца назад она бодро взялась за изучение своей жизни: резюме, профили в соцсетях, круг знакомых. Надо было знать, встречи с кем избегать, куда устраиваться на работу, о чём и кому врать, а кому говорить чистую правду. Чем дольше она погружалась в свою чужую жизнь, тем холоднее становилось в Москве. Когда наступил январь, Анна решила прекратить это занятие: ей казалось, что если она и дальше продолжит влезать в шкуру этой девушки, то Москва совсем замёрзнет, покроется толстой коркой льда, прохожих занесёт пургой, машины застрянут, аэромобили будут сбиваться с пути — и в конце концов город превратится в один большой сугроб, из которого будет торчать красная звезда Спасской башни.

А может, так она себе объясняла своё нежелание этим заниматься.

Новый год она пропустила: ей не нужен был Дед Мороз, ей нужен был Лёва. Она попросила Ани повесить гирлянды, и он повесил. Она не сказала «спасибо»: то ли забыла, то ли не чувствовала благодарности к человеку с чужим лицом, который украсил чужую квартиру. Какой в этом был смысл?

— Какой в этом был смысл? Джо потратил столько сил на Приют. До сих пор тратит, может быть. Зачем? Зачем они собирались? Строили эти планы? Ломали головы? Боролись на лидерство? Спорили по ночам? Всё это была шутка какого-то ненормального робота.

— Ну а что плохого? Чем это хуже, чем зависать в видеоигре, например?

— В игре ты знаешь, что это игра. А они делали это абсолютно серьёзно. И сейчас делают.

— Ты же говорила, что они довольны. Все на своём месте.

— Я не знаю… Да, согласна, такое ощущение, что все на своём месте. И в этом тоже нет никакого смысла. Зачем мы делаем то, что делаем?

— Что это за вопрос вообще? — Ани запнулся и перешёл на мирный тон. — Слушай, я знаю, что тебе тяжело. Я чувствую то же, что и ты. Но всё образуется. Мы привыкнем. Мы выживем. Вернётся Лёва. Весна начнётся. Ты найдёшь новых друзей.

— Мне не нужны новые друзья!

— Ну… слушай, я, возможно, странную вещь скажу, но нужны. Всё равно ты не будешь общаться в двадцать лет с теми, с кем общалась в пятнадцать. Это нормально.

— Вот Сандра тоже так говорила. Она была красивая, как цветок. И она хотела стать мне сестрой.

Ани уже это слышал. И Ани не знал, что сказать. Он знал весь Приют по именам, и иногда ему снились подростки, которые называли друг друга странными кличками, играли в бильярд и ели мороженое руками из больших чашек.

— Галя была права. Мы ущербные. Если бы мы были нормальные, этот робот бы нас не зацепил.

— Ну нет. Даже не думай об этом. Как так? Если тобой манипулируют, это не значит, что ты убогая. Ты хорошая. Амбициозная, добрая, любопытная, открытая. В том, что случилось, нет твоей вины. Есть только вина манипулятора.

Катя промолчала.

— И Галя тоже тобой манипулировала, — добавил Ани, — она внушала тебе чувство вины, неполноценности. А сама хотела стать главной в этом вашем Приюте. Так что не бери в голову. Ты не виновата.

— Я могла следить за собой. Относиться к людям с осторожностью.

— И была бы занудой, как твой брат?

Анна усмехнулась, но как-то коротко и глухо.

— Хочешь, признаюсь? — спросил Ани. — В тот день, когда мы встретили Посланника, я планировал подговорить Лизу, чтобы она затащила тебя в свой интернат — отучиться там два последних года. А чтобы всё выглядело естественно, я бы тебя усовестил, и ты бы ей написала первой. А она тебя пригласила в ответ. Вот видишь? Я был бы манипулятор. А ты… ты просто любишь Лизу.

— Интернат… — только сказала Анна, хмурясь и моргая, вспоминая что-то очень далёкое.

Ани обнял сестру. Аня, в прошлой жизни презиравшая всякие нежности, не оттолкнула его, а положила подбородок на плечо. Ей стало легче: так она не видела нового лица брата, а прикосновение было тёплым и прочным, словно она нашла нужную точку в пространстве, на которую можно было опереться.

Этот разговор был вчера, а сегодня Анна была дома одна. Вчера за окном была слякоть и дриззл. Сегодня слякоть замёрзла, а дриззл сменился мелкими, острыми снежинками-градинками. Она представляла, как Лёва идёт с работы домой, поскальзывается на тротуаре и тихо ругается под нос. Наверняка у него на этот случай есть смешное, незлобное ругательство, и он говорит его своим приятным голосом, которого она не услышит ещё как минимум неделю. А может, дольше. Но рано или поздно он придёт к ней и обнимет её, и будет целовать, а ночью случится и всё остальное. Анна выключит свет, и в темноте всё произойдёт так, как было бы до того, как выводок микророботов проник в её кожу, впрыскивая крошечные капли анестетика, убил несколько миллионов клеток и соткал несколько миллионов других. Натянул жилки, сгладил и срезал кожу в одних местах, наполнил и выпятил в других.

Но под одеждой, под кожей она осталась собой. Так? Ведь так? Впрочем, нет, это всё равно была другая она. Что-то было не так с её памятью, с её взглядом на вещи. Будто в её голове до этого всегда играл ранний Боуи: все эти простые прилипчивые песенки из альбома Hunky Dory — а теперь постоянно звучит странный грустный Low, и его никак не поставить на паузу.

И Анна уже не уверена, что прикосновения Лёвы смогут побороть эту музыку, заполнить пустоту, в которой дрожат синтезаторные ноты XX века. А если снова заиграет Hunky Dory, то кто это услышит: она прежняя или она новая? Понравится ли ей новой этот альбом?

Хотя в квартире не было холодно, Анна поёжилась: в чужой квартире чужие батареи греют как-то по-чужому. Ей не хватало любимых вещей. Анна мёрзла здесь, где-то на Можайке, а где-то на перекрёстке Крупина и Асланяна, в пыли на обочине мёрз её малиновый берет, и в паре метров от него лежал платочек Посланника. Кажется, белый в мелкий синий горошек. Впрочем, сейчас уже полседьмого, а в темноте вся одежда серая.

Девчачий берет и старомодный джентльменский платочек — двое неуместных — покорно ждут, когда подъедет робот-уборщик и подберёт их, чтобы отправить на свалку. Мимо проезжают, обдавая резким шорохом, машины. Берет и платочек лежат, и только изредка на них падает свет фар — тогда становится видно, что они на самом деле цветные, но никто не смотрит.

Анна взяла с письменного стола осколок зеркала, повертела в руках и провела острым краешком по левой руке. Сперва легко, а потом чуть надавила — так, чтобы осталась царапина.

Было больно, но боль внезапно всё поставила на свои места.

— Я здесь, — подумала она. — Я есть. Я это я. Я не Анна, я не Катя. Я это я. Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет.

Анна провела осколком по руке ещё раз и ещё раз, словно хотела оставить зарубку на руке о прожитом дне. О дне, в котором ей пришлось сшивать наживую свою личность.

На её руке навсегда осталось семь зарубок: прошло семь дней до того, как пришёл Лёва. И хотя она легко могла избавиться от шрамов, она этого никогда не сделала, потому что шрамы стали частью новой Анны.

Она уже переделала своё тело один раз, и больше не хотела делать этого никогда.

— Тебе не скучно?

Алиса помотала головой и улыбнулась. Сегодня она собрала волосы в два хвостика, отчего казалась совсем девчонкой. А он, наверное, казался старым для неё. Алексей хотел погладить Алису по коленке, но сдержался.

— А сейчас он захотел погладить её по коленке, но сдержался, — тихо сказал Сергей Маше. — Он думает, что выглядит слишком старым для неё, и переживает по этому поводу.

Сергей и Маша делали себе бутерброды. Между ними и парой, которую они обсуждали, стоял большой стол с закусками и бутылками. Алексей сидел в огромном кожаном кресле. Алиса разместилась возле него на подлокотнике. Подлокотник был большой, а девушка была миниатюрной.

Гости только начали прибывать.

— Может, это всё же его дочь? — спросила Маша.

— Не думаю. Простая эвристика: если не можешь понять, мужчина это или женщина, то это женщина. Если не можешь понять, дочь это или любовница, — это любовница.

— Э-э-э. Я не согласна.

Сергей пожал плечами и громко сказал:

— Алексей! Прости, я не расслышал. Алиса — твоя дочь?

— Ну ты чего! — прошипела Маша.

Алексей улыбнулся и просто ответил:

— Алиса — моя девушка.

Алиса рассмеялась и на секунду спрятала лицо в руки. Сергей сказал:

— Алиса, вы с нами не заскучаете? Весь вечер будут только разговоры о работе.

Алиса пожала плечами и скорчила гримаску. Алексей было набрал в грудь воздуха, чтобы ответить за неё, но Алиса вдруг заявила:

— Если бы я хотела, ну я не знаю, чтобы кто-то стрелял или взрывал, я бы пошла в кино, наверное.

— Браво! — сказал Сергей.

— Весь вечер одни разговоры о работе, — с сарказмом повторил Алексей и посмотрел Сергею в глаза.

Сергей улыбнулся вместо ответа, не отводя взгляд.

— Ну давайте поговорим, — сказал Алексей. — Скажите что-нибудь о работе. Изобразите хотя бы.

— Алексей… — преувеличенно живо начал Сергей. — Слушай, насчёт мейла, который ты мне вчера прислал. Я думаю, этот график надо… дополнить.

— Чем?

Сергей усмехнулся и замолчал.

— Не получается, — сказала Маша и плюхнула оливку в бокал с мартини. — Нажрёмся?

— Я вижу, вам некомфортно, — сказал Сергей Алексею.

— А вы проницательный.

— Работа такая.

— Какая?

— Не знаю, — просто сказал Сергей.

Алексей фыркнул.

— Ну вы странные, — сказала Алиса. — Она переводила взгляд со своего мужчины на Сергея, словно следила за теннисной партией.

— Нажрёмся, — сказала себе Маша.

В зал вошли ещё три человека. Должно быть, они приехали на одном такси. Пока они шли от стоянки к входу в санаторий, щёки у них успели покраснеть.

Они вошли и замерли, разглядывая банкетный зал. Один громко представился, другие тоже назвали свои имена. Алексей посмотрел на них исподлобья и не ответил. Сергей вежливо представился в ответ. Алиса помахала ладошкой, которая утопала в длинном рукаве водолазки. Маша сказала, что её зовут Маша, и отсалютовала мартини.

— Должно быть, мы с вами коллеги, — сказал новоприбывшим Алексей.

Вошедший первым добродушно рассмеялся. Он был красив, румян и ухожен. Алиса подумала, что он похож на предпоследнего Джеймса Бонда, а потом решила, что нет, больше всего он похож на куклу Кена, приятеля Барби.

— Наверное, — сказал вошедший. — А может, и нет. Забавно, да? Ну что, всем уже весело? Все налили? А что есть? Текила? Бутерброды. О, отлично, икра. Все видят икру?

— Кажется, это наш начальник, — заметил кто-то.

Все рассмеялись.

— Не исключаю, — сказал «Кен». — Поэтому давайте ко мне на «вы». И я тогда не Гриша, а Григорий Фёдорович.

Он потёр руки и добавил, продолжая осматривать стол:

— Сегодня я готов побыть начальником, что уж. У всех налито? Почему не у всех налито? Кирилл, передай вино вон туда, пожалуйста. Отлично.

— Ответственная должность! А ну как придётся отвечать, если что, — сказал Алексей, водя взглядом по «начальнику». У него были суженные зрачки, и Сергею казалось, что Алексей пытается поцарапать «начальника» взглядом.

Тот пожал плечами.

— Действительно, — сказала женщина. Все повернулись к ней. Та только что зашла в зал. Должно быть, она прибыла вместе с тремя мужчинами, но заглянула в уборную проверить макияж. Она была худая, коротко стриженная и одета в обтягивающее чёрное платье. Алиса подумала, что когда состарится, тоже будет одеваться так: у женщины был безукоризненный вкус.

— Действительно что? — спросил «начальник».

— Кто будет отвечать за это? — холодно спросила женщина.

— За что именно?

— Очевидно же, произошла ошибка, коллеги, — последнее слово она добавила после короткого замешательства. Эта заминка заставила всех в зале посмотреть на неё внимательно.

— Не вижу никакой ошибки, — сказал «начальник».

— Но согласитесь, это странно, — сказал кто-то.

— Новогодний корпоратив для сотрудников банка? Ничего странного.

— Но мы не должны общаться.

— Это не запрещено.

— Да, но мы никогда не общаемся. Мы даже не знакомы.

— Ну как сказать.

— Можем познакомиться. Вот вас как зовут? Маша. Очень приятно. А я, допустим, Кирилл. Вот и познакомились.

— Почему «допустим»?

— Ну, это я формулирую гипотезу. Реальные данные можем подставить по ходу тестирования.

— А, вы бизнес-аналитик, наверное.

— Вполне может быть. Или системный аналитик. Хотя это не столь важно. Работает — не трогай и не переименовывай.

— А может, и программист.

— Все в наше время немного программисты.

Женщина в чёрном платье громко откашлялась:

— Я считаю, собрание надо немедленно прекратить и сообщить об инциденте в отдел кадров.

— А я уже сообщил, — сказал Алексей. — Как только свалилось приглашение — написал эйчарам. И начальству. И в службу безопасности.

— Я тоже написал, — сказал кто-то.

— И я, — сказала Маша, продолжая жевать оливку.

— И что? — спросила женщина.

— Ну вы ведь тоже написали, — ответил Алексей. — И получили такой же ответ. Корпоратив запланирован. Вы приглашены. Ошибки нет. Желаем приятно провести время. С Новым годом! Спасибо, что провели этот безусловно успешный год в нашей компании. Мы очень горды тем, что вы трудитесь в нашем коллективе. Желаем вам счастья.

— Здоровья, — сказала Маша.

— Что?

— Они желали нам здоровья.

— Нет, счастья.

— Какая разница? — сверкнула глазами женщина.

— У меня хорошая память на такие вещи, — сказала Маша. — Каждое слово что-то значит. Я всё думала, какой деятель написал «безусловно успешный год»? Почему успешный? Как он мог закончиться неуспешно? Почему «безусловно»? Кто выставлял условия? Какие условия? И почему здоровья? Что — предполагается, что у нас с ним уже плохо?

Маша отпила мартини.

— Может, это был ABX-тест? Разослали письма с разной концовкой, чтобы изучить отклик?

— Ну… не. Как-то маловероятно. А ты что, маркетолог?

— Не знаю. Но Маша точно копирайтер.

— Да погодите вы. Почему вдруг корпоратив?

— Да понятно, почему, — сказал Алексей. — Вы что, новостей не читаете?

— Нет, конечно. У нас что, нервы стальные — новости читать?

— Так что в новостях?

— Да прижимают нас. Таких, как мы. Ну не нас, а… такие отделы. Поэтому банк делает вид, что у него нет такого отдела. И чтобы мы не выделялись, он заметает нас под ковёр. В частности — делает нам обычную, а не расширенную страховку. Как всем. И обычный корпоратив. Потому что полагается. Как всем.

— Прижимают? Почему?

Алексей фыркнул, но не ответил.

— Это незаконно. То, что мы делаем.

— То, что с нами делают.

— То, как это с нами делают.

— Смотря как трактовать закон.

— Да как угодно. Незаконно — и всё.

— Ух, правда? Незаконно? Ты мне не говорил, — Алиса посмотрела на Алексея.

Все посмотрели на Алису.

— А…

— Да, я не работаю с вами, — сказала Алиса. — Я учусь на архитектора. Второй курс МАРХИ.

— Э-э-э, почему она здесь?

— Я её привёл, — сказал Алексей. — Вы приглашение читали? Там указано: «Плюс один». Можно пригласить члена семьи или партнёра.

— А это член семьи или партнёр? — тихо спросил кто-то.

— Алиса — моя девушка, — сказал Алексей.

Алиса покраснела.

Пришло ещё семь человек.

Некоторые бутылки опустели наполовину, а некоторые на треть, и Кирилл запомнил — какие, хотя отметил, что вывод о популярности напитков делать пока рано, потому что данных недостаточно, что говорит о слабой статистической мощности.

В зале стало шумно. Люди быстро начинали общаться как старые знакомые.

Потому что таковыми и были.

— Есть такое английское выражение — «слон в комнате». Это когда в разговоре такая тема, о которой все знают и которую никак не обойти, — сказал Сергей Алисе.

— «Слон в комнате» — это когда все думают о чём-то одном важном, но не говорят, — поправила его Маша. — А здесь только об этом и говорят. Вот послушай.

И Алиса стала слушать. Она давно оставила Алексея в кресле и бродила вокруг стола, делая вид, что выбирает напиток, и останавливалась возле беседующих.

— Ну не знаю, — сказал «аналитик». — Что нам, вызвать полицию?

— Наверняка юристы банка уже подстелили соломы.

— И на эту солому прольётся чья-то кровь.

— Ай, брось. Это «системообразующий банк». Кто его тронет.

— Банк не тронут. А пару менеджеров могут, э-э-э, принести в жертву. Как барашков.

— Как козлов отпущения.

— Да пошли они все. Депутаты эти хреновы. Мешают работать.

— Работать… а что ты делаешь? На работе?

— Не знаю. И знать не хочу.

— А я хочу. Вот спросят меня дети: что ты делаешь? А я…

— Ну так уволься, что ж ты.

— Уволься… а кто детей кормить будет?

— Дети… Кстати о детях. Алиса!

— Да?

— Вы что думаете обо всём этом? Как единственный нормальный человек?

— Ну… я думаю, что это… загадочно.

— Так.

— И круто.

— Так.

— И очень… лихо.

— А что, простите, лихого? Вот мы. Простите, люди, которые, простите, сами не знают, что делают на работе.

— Ну это как гонщик. Который мчится. Неважно, куда. Это как… Джексон Поллок, который рисовал, не зная, что. Интуицией.

— Вам нравится Поллок, Алиса?

— Ну не знаю… да, конечно! Но как бы… это не мой любимый художник.

— А кто любимый?

— Поллок — мазня!

— Уйди, аналитик, ты пьян.

— Я пьян?

— Ты утратил самоконтроль.

— Ха. А ты себя контролируешь? Всегда? Даже на работе?

— Слушайте, а зачем вообще? Ну вот это вообще? — спросила Алиса.

— Алексей вам не рассказывал?

— Ну… он не любит говорить о работе. И мы не так давно встречаемся.

— А как давно вы встречаетесь?

— Уйди, аналитик, ты пьян. Я объясню. Есть такие сферы деятельности, в которых сознание мешает. Лучший шахматист делает ходы интуитивно. Художники, опять-таки. Аналитики данных, которым нужно составить гипотезу. Конечно, интуицию ещё надо тренировать. Но когда она натренирована, сознание можно отключить и работать на голой интуиции. Так мы и делаем.

— Через порт отключить?

— Да.

— То есть вы все киборги?

— Да.

— О-о-о.

— Так вот… Алиса, куда вы?

— Спасибо за объяснение. Я хочу оливку.

— У меня такое ощущение, что ты это рассказывал не в первый раз.

— Конечно.

— Разве ты не скрываешь, что ты киборг?

— Скрываю. Но, видимо, рассказываю на работе, когда собеседования провожу.

— А что мы делаем? Может, мы что-то плохое делаем?

— Что? Мы банк. Скучная финансовая организация. Серое бетонное здание.

— Может, мы финансируем производителей оружия.

— Я программист. Ну, скорее всего. Я пишу софт. Я не принимаю решения, кому давать деньги.

— Но твоими руками…

— Тогда и таксист, который меня сюда привёз, тоже участвует в финансировании производителей оружия. Нужно провести где-то черту. Я лишь сдаю свою голову в аренду.

— Ты бы стал сдавать квартиру террористам?

— Что? Нет, это неверная аналогия.

— Все аналогии неверны. Но некоторые полезны.

— А меня как-то двоюродный брат спросил, стоит ли ему брать кредит, чтобы рефинансировать другой кредит. И я так ему ответил… я ему так ответил! Я открыл рот, и из него полилась финансовая мудрость.

— А потом ты извинился, вышел из комнаты, зашёл в ванную, заглянул в зеркало и долго на себя смотрел.

— Да… откуда ты знаешь?

— Так со всеми. У нас у всех профессиональная деформация. Но мы не знаем, какая. И когда наконец обнаруживаем этот шрам…

— Ох, ладно. Мы ничем не отличаемся от других людей. Никто не знает, как он принимает решения. Никто не знает, почему он выбрал синюю рубашку, а не зелёную. Никто не знает, почему он гетеросексуал, а не гей.

— Кстати, Маша, мне кажется, у нас на работе был роман.

— Не думаю.

— Тогда почему меня к тебе тянет?

— Ты выпил и раскрепостился.

— А на работе я не раскрепощён?

— Это другое.

— Как это вообще выглядит? Комната, полная людей, которые работают, не приходя в сознание? Мы похожи на пьяных?

— Нет, мы похожи на шахматистов, не замечающих ничего, кроме доски. На художников, погружённых в пространство холста. На писателей, через которых сюжет изливается в текст.

— Ты себе льстишь. Писатель он. Ты чёртов мозг на палочке с проводочком в затылке.

— У меня беспроводная связь с контроллером.

— На собеседовании мне дали задачу: есть два роддома, один большой, другой маленький. В одном рожают ежедневно 5000 женщин, в другом 50. Обычно это 50 % мальчиков и 50 % девочек. Но в один день в одном из них родилось 80 % мальчиков и 20 % девочек. В каком?

— Ну и?

— Конечно, в маленьком. На маленьких выборках чаще встречаются экстремальные значения.

— Ну и?

— Я думаю, чем я занимаюсь на работе? Анализирую данные?

— Может, рожаешь?

— Нет. У меня нет детей. Вообще, у меня не складываются отношения с женщинами. Они как будто… Я как будто… Как будто, когда я говорю, то они путаются в моих словах, как в лабиринте. А когда они говорят… это как будто песок сквозь сито.

— Считаешь себя слишком умным для женщин?

— Нет, я…

— Не от мира сего.

— Нет, я слишком…

— Слишком трудоголик.

— Нет, я слишком…

— Слишком киборг.

В зал вошла женщина средних лет. Она была одета в деловой костюм и носила очки в строгой тонкой оправе. У неё были голубые глаза и чёрные волосы, остриженные на уровне плеч.

— Привет. Я Анна.

— Хай, Анна. У нас уже весело.

— Держи шампанское.

— Спасибо. Я здесь никого не знаю… Что? Я что-то смешное сказала?

— Так ведь никто никого не знает.

— Почему?

Тишина разошлась по залу. Разговоры складывались, как стоящие доминошки. И первую из них уронила своим вопросом Анна.

— Что значит «почему»? Вы из нашей компании?

— Нет, я из «Астра-инвеста». Я на тот корпоратив вообще приехала? Стойте, дайте проверю.

Анна скосила взгляд. Стёкла её очков медленно отпотевали, отчего всем показалось, что её глаза всё внимательнее и строже читают невидимый текст в экране очков. И когда Анна дочитала, её взгляд проскользнул по подвыпившей компании, как будто она включила фонарик и стала водить им по залу.

— Тот корпоратив. И тот банк. Но… Конечно, я никого не узнаю, потому что мы общаемся через виртуальные аватары. Но я вполне могу догадаться, с кем контактировала. Скажем, если здесь есть директор по финансовым продуктам, то…

— Может, и есть.

Анна поморгала.

— Мы здесь все киберинтуиты, — сказал Алексей со вздохом.

— Все? Весь отдел?

— Да.

— Охренеть, — сказала Анна.

— Совершенно верно: охренеть.

— Ладно. Спасибо. Извините. Я пойду.

— Стойте, — зашумели все. — Останьтесь. Расскажите нам, как с нами работается.

— Нет, — сказала Анна.

— Вы боитесь киборгов?

— Я не люблю киборгов.

— Почему?

— Да, не люблю. И считаю нужным говорить об этом вслух. Извините.

— Но почему?

Анна остановилась на полпути к выходу. Она открыла сумочку и сделала вид, что ищет что-то в ней. Потом вздохнула и повернулась к празднующим.

— Я не знаю. Точнее… я не могу подобрать разумные аргументы. У меня личная история.

Анна ещё раз осмотрела собравшихся.

— Извините. Но я считаю, что киборги обесчеловечиваются. И обесчеловечивают окружающих. Как наркоманы. Как…

— Мы похожи на наркоманов?

— Знаете, у меня был парень… тоже очень разумный с виду. Архитектор.

— Ой, я тоже архитектор, — сказала Алиса и громко икнула.

Анна коротко взглянула на девушку. Алиса закрыла рот ладошками.

— Так вот, он сошёл с ума. Ну, вроде того. У него в голове был чертёж отеля, и он сбежал в этот отель. Мы случайно это выяснили. Мы — это я и один детектив. Тоже киборг. Недавно я узнала, что он вышиб себе мозги. Выстрелил в голову.

— А обещали, что стрельбы не будет, — тихо сказала Алиса.

— Почему? — спросил кто-то из зала.

— Не знаю. Вы не догадываетесь? У него в мозгах было чудовищных размеров хранилище криминальных сведений. Кто знает, может, в какой-то момент его сознание заплутало там. Или он натравил на данные аналитические алгоритмы, а они стали жить своей жизнью.

— Это крайне маловероятно.

— Ну… мы этого не установим. Говорят, его мозги разлетелись по всей комнате. Мы не можем их собрать обратно, чтобы задать ему вопрос. И вообще. Я боюсь ИИ. Понимаю, что это несовременно. Только старухи боятся электронных разумов, но… Знаете, когда я была маленькой совсем, со мной произошла история… был один робот…

— На вас напал робот?! — в зале зашуршали, кто-то охнул.

— Нет, не на меня. Меня он даже защищал, но этот робот работал на преступника, и… Ладно, забудьте. В общем, у меня, как говорится, «был печальный опыт».

— Но нельзя же по одной истории судить обо всех ИИ, — сказал Алексей.

— О целой индустрии! — добавил кто-то.

— Нельзя, — согласилась Анна. — Я просто оставляю за собой право опасаться всех этих вещей. Пусть роботы себе ходят, а меня не трогают. Уж точно не хочу превращаться в робота и совать себе микросхемы в голову.

Кто-то шумно набрал воздуха, чтобы возразить, но Анна его опередила.

— Ладно, я пойду, — сказала она железным тоном. И добавила примирительно:

— Удачи вам. С наступающим.

Ей никто не ответил, кроме Алисы.

— Пока, — сказала Алиса.

— Кстати, а что ребёнок здесь делает? — спросила Анна.

— Я не ребёнок. Я его девушка, — сказала Алиса, указав на Алексея.

— А… — Анна внимательно посмотрела на собравшихся, задержав взгляд на каждом. — Кажется, я не ошибаюсь насчёт вас, киборгов.

— Простите? В чём?

— Каждого пригласили на корпоратив. Каждому сказали, что он может взять с собой спутника или спутницу жизни. «Плюс один». Так?

— Да? И что?

— Только один человек пришёл с парой. И тот с девушкой в два раза моложе него. Как давно вы встречаетесь?

Алексей промолчал. Алиса сказала:

— Шесть дней.

Анна то ли вздохнула, то ли усмехнулась и спрятала взгляд.

— То есть… никто здесь не женат и никто не замужем. Вы все одиноки.

— У Ильи есть дети. Илья?

— Дети есть. Жены нет.

Анна кивнула и ушла не прощаясь. В зале было тихо.

— Ну, это ничего не доказывает. Слишком маленькая выборка. В маленьких выборках чаще встречаются экстремальные значения данных. Из 15 человек 14 могут оказаться одинокими. Но если бы мы могли получить данные по всем киборгам Москвы, то данные бы лучше отражали правду.

С аналитиком никто не стал спорить. Но до конца вечера, до того, как опустели бутылки, в комнате поселился слон. Кто-то включил караоке и стал орать. Слон спокойно хлопал ушами и жмурился. Караоке быстро иссякло. Кто-то стал рассказывать анекдот, все смеялись, но никто не сказал «А вот я ещё один знаю», потому что все думали о слоне. Кто-то рассказывал случай из жизни, но старательно избегал упоминать об огромном животном. Все это заметили, но никто ничего не сказал.

Последние, шатаясь, ушли. Слон остался стоять в пустой комнате, а потом исчез.