Далеко от него обезумевший от ужаса всадник скачет во весь опор, не чувствуя угроз, исходящих от окутанного мраком пустынного пространства.

Две марионетки, приводимые в движение таинственными нитями, мечутся по высокогорным подмосткам северного Тибета.

Между тем человек с котомкой добрался до своей цели — подножия склона, на середине которого в скальной породе горы находится пещера, временно оборудованная под скит[3].

В этом скиту обитал гуру, у которого Мунпа Дэсонг[4] вместо с несколькими другими молодыми людьми проходил духовное обучение. Но в то время как первому в виде особой милости разрешалось жить подле отшельника, чтобы его обслуживать, соученики Мунпа были вынуждены довольствоваться короткими периодами пребывания по соседству со скитом, когда подвижник по своему усмотрению созывал их для учебы.

Мунпа Дэсонг в качестве ученика-слуги обходил стойбища, собирая дань в виде продуктов, которые пастухи щедро жертвовали на пропитание гомчена[5].

Почтение, с которым местные жители относились к отшельнику, объяснялось тем, что его считали духовным преемником давней линии Учителей, сведущих в тайных пауках; все эти сменявшие друг друга подвижники брали имя своего прославленного предшественника Гьялва Одзэра[6], чей дух якобы продолжал жить и творить в их теле.

С памятью о первом из Гьялва Одзэров было связано необычное предание.

Эта легенда, слывущая изложением абсолютно достоверных событий, существовала с незапамятных времен, ибо никто из пастухов в окрестностях Цо Ньонпо[7] не был в состоянии хотя бы приблизительно сказать, когда она возникла.

Предание было настолько известным, что никто не утруждал себя его пересказом. Оно превратилось в своеобразную догму, в которую слепо и безоговорочно верят, не помышляя о том, чтобы докапываться до первоисточника предания или обсуждать, насколько оно достоверно.

Итак, в незапамятные времена, о которых повествует сказание, жил некий легендарный дубтхоб[8] один из тех чудотворцев, бледные подобия которых встречаются и поныне в лице всевозможных гомченов и налджорпа[9] перед которыми преклоняются и трепещут простолюдины Тибета.

Этого дубтхоба звали Гьялва Одзэр. Он общался с божествами и демонами, заручаясь их поддержкой или подчиняя своей воле с помощью оккультных обрядов.

Заслышав его голос, наги[10] всплывали на поверхность озер, на берегах которых он останавливался, и в знак уважения возлагали к его ногам необычные дары из сокровищниц, ревностно хранимых в хрустальных и золотых дворцах, что таятся на дне больших озер и в пучине морской.

Однако алчущий власти дух, обитавший в телесной оболочке дубтхоба, жаждал большего.

И вот настал день, когда один из владык подводных глубин, не в силах противиться магическим призывам, появился на поверхности озера и, протягивая Одзэру сложенные в виде чаши руки, произнес: «Возьми».

В его ладонях лежала большая бирюза небесно-голубого цвета, от которой исходило удивительное сияние.

— Послушай, — сказал наг. — Норбу гё дёд пун джом[11]была дана в удел обитателям божественных миров; благодаря ей все желания немедленно исполняются. Является ли обладание таким сокровищем истинным благом? Мудрецы в этом сомневаются. Боги, пожинающие в райских кущах плоды добродетельных поступков, совершенных в прежних воплощениях, редко обретали Знание, проистекающее от безупречно ясного видения сокровенной природы сущего. С тех пор их желания, порожденные слепыми инстинктами, устремляются к вещам, обладание которыми настолько изменяет составные части их сущности, что это может привести к воплощениям в более низких мирах. Помимо драгоценности, исполняющей желания, в наших сокровищницах хранятся множество других диковин, каждая из которых обладает различными свойствами. Бирюза, которую я тебе принес, это часть Норбу-Римпоче[12] бесценного драгоценного камня, наделяющего человека даром ясновидения, позволяющего проникнуть в суть любых вещей и постичь управляющие ими законы. Обладание подобным знанием даст тебе неограниченную власть. Взгляни на эту бирюзу, всплывшую вместе со мной из подводного Царства. Вся она пронизана сокровенной энергией. На нее впервые упал свет земного дня; да будет сие в последний раз! В будущем никто не должен видеть драгоценность или притрагиваться к ней. Ты положишь ее в ковчежец, тщательно зашитый в плотную ткань. Перед тем как переселиться в другой мир, ты передашь ковчежец самому достойному из своих учеников, который, не открывая его, в свою очередь, передаст реликвию самому достойному из своих. Таким образом на протяжении всей твоей духовной линии, которой суждено сохраниться надолго, твоим преемникам, как и тебе, дано носить чудесный талисман под своим монашеским облачением.

С этими словами наг скрылся в лазурных водах большого озера, а Гьялва Одзэр, оставшись в одиночестве с бирюзой в руке, вернулся в свой скит.

Оказавшись там, отшельник зашил драгоценный камень-талисман в кусок шелка и хранил его таким образом до тех пор, пока не убрал в небольшой серебряный ковчежец, изготовленный по заказу.

После этого сверхъестественные способности Гьялва Одзэра существенно возросли.

Стоило ему захотеть, как скалы перемещались из одного места в другое, горы меняли форму, реки оставляли свои русла и прокладывали себе новые либо их воды внезапно поворачивали вспять, к истокам.

Множество подобных и других чудес было совершено ближайшими преемниками первого из Гьялва Одзэров. Деяния же тех, кто пришел им на смену, стали более редкими и не столь впечатляющими. Мало-помалу подробности предания затерялись в туманной мгле… Это было так давно!

Однако духовная линия великого чудотворца по-прежнему существовала, и вера в действенную силу бирюзы-талисмана, которую преемники Гьялва Одзэра носили па своем теле, оставалась незыблемой, хотя никто никогда не видел сокровища, и оно никоим образом не давало о себе знать.

Жизнь в окрестностях большого Голубого озера, как и прежде, шла своим чередом.

Погожие и ненастные времена года сменяли друг друга, орошая высокогорные пастбища благотворным для их плодородия дождем или лишая их влаги. Стада процветали либо их косил мор. В черных палатках рождались дети, и болезни поражали некоторых из них; смерть уносила ожидавших ее стариков и молодых людей, восстававших и боровшихся с ней…

Надо ли видеть богов воочию, чтобы в них поверить?.. Вера — это дар. Коренные обитатели чантангов обладали им в полной мере.

Взойдя вверх по крутой тропе, Мунпа Дэсонг остановился перед дверью скита. Она была приоткрыта, и юноша слегка удивился; однако его Учитель порой выходил по ночам, чтобы совершать тайные обряды, которые никто не должен был видеть. Мунпа толкнул дверь и вошел.

Внутри, в тесном жилище гомчена, царила почти беспросветная тьма. Тем не менее можно было смутно разглядеть высокую угловатую фигуру гомчена, опиравшуюся на спинку сиденья для медитации[13].

Учитель погружен в глубокую тинцэдзин[14], подумал Мунпа. Он довольно часто был свидетелем подобного состояния глубокой сосредоточенности ума, во время которого Одзэр становился невосприимчивым к каким-либо внешним раздражителям. Стараясь не шуметь, ученик простерся ниц перед отшельником, положил котомку у входа в скит и сел со скрещенными ногами в позе медитации, пытаясь направить ход своих мыслей к вершинам, над которыми парил дух его неподвижного Учителя.

Снаружи, посреди бескрайних пустынных просторов, окутанных покровом тьмы, царило безмолвие. Невыразимый покой пронизывал бесстрастную землю, в высшей степени равнодушную к суете порожденных ею существ, которым суждено после недолгих бесплодных усилий вновь вернуться в ее лоно.

Вдали завыл волк… Из скита не доносилось ни звука.

И вот настала заря, ясная и вечно юная тибетская заря. Свет ее просочился внутрь пещеры сквозь щели двери, сбитой из старых, растрескавшихся, плохо пригнанных досок, коснулся лба ученика, выводя его из созерцания, начал разливаться по тесному скиту, скользя вдоль неровных поверхностей голой скалы, и, наконец, упал на застывшую фигуру гомчена.

Мунпа обратил на него свой взор. Он увидел размотанный зэн[15], переброшенный через кран сиденья для медитации, из-под которого виднелись безрукавка и голые руки Одзэра. Этот необычный беспорядок тотчас же вызвал у ученика испуг, вскочив, он в мгновение ока оказался подле Учителя.

Лицо старого отшельника было мертвенно-бледным, глаза неподвижными и неестественно широко открытыми; уже засохшая струйка крови протянулась от его виска к щеке, оставив коричневатый след на вороте безрукавки. Здесь же болтался кончик шнурка, разорвавшегося от того, что за него резко дернули.

Онемев от ужаса и с трудом осознавая, что он видит, Мунпа на миг остолбенел, словно пригвожденный к земле, и не сводил глаз с гомчена, затем резко опустился на пол возле ящика для медитации. Его высокочтимого Учителя убили!

Оторопевший и подавленный Мунпа долго оставался без движения и ни о чем не думал. Затем постепенно к нему вернулась способность рассуждать.

Гьялва Одзэра убили!.. Как такое могло произойти?.. Разве Учитель не обладал сверхъестественными способностями, разве он не повелевал демонами, богами, всеми живыми существами и неодушевленными предметами?.. Как же его могли убить?..

И кто был убийцей?.. — Разумеется, никто из окрестных пастухов. Может быть, кто-нибудь из китайских солдат-мусульман, отряды которых патрулируют чантанги? Но каким ветром занесло их в адат? С какой целью они явились? Ради грабежа?.. У Одзэра не было ничего, кроме духовных книг, трех медных лампад, которые он зажигал каждый вечер перед образом своего божества-покровителя, и… волшебной бирюзы…

Ах! Обрывок разорванного шнурка! Того самого, на котором висел ковчежец… Ковчежец…

Мипам выпрямился и засунул руку под безрукавку отшельника, а затем пошарил в складках размотавшегося зэна. Он также поискал возле тела на сиденье для медитации… Ничего! Ковчежца нигде не было.

Итак, преступление совершено с целью ограбления. Очевидно, убийцы, слонявшиеся по стойбищам, слышали разговоры пастухов о старинной дорогой бирюзе и задумали ею завладеть.

Но каким образом она, чудодейственная и всемогущая, способная творить чудеса, позволила, чтобы ее схватили и похитили?

Почему она не испепелила негодяев па месте, защищая своего хранителя, носившего ее на себе, своего законного владельца, наследника по прямой великого первого Гьялва Одзэра, получившего сокровище от нага!

Все это не иначе как фантасмагория, происки некоего демона. А что, если Учитель решил испытать Мунпа наваждением, которому суждено вскоре развеяться? Глядишь, и Гьялва Одзэр выйдет из медитации, от крови на его щеке не останется и следа, ковчежец появится у него на груди, и старый отшельник лукаво улыбнется своему ученику.

Мунпа Дэсонг снова простерся ниц перед сиденьем гомчена, а затем поднялся… Учитель не шелохнулся. Молодой человек опять увидел на щеке старика следы засохшей крови, зэн, переброшенный через край сиденья, и обрывок разорванного шнурка, болтающегося на желтой шелковой безрукавке…

Однако Мунпа все еще сомневался, несмотря на очевидность явленных ему свидетельств. Машинально, привычным жестом, выражающим глубокое почтение, он наклонился и коснулся ступней своего Учителя кончиками пальцев. И тут его рука наткнулась на какой-то твердый предмет, который он невольно схватил. Он выпрямился и посмотрел на вещь, зажатую в его руке. Это была деревянная табакерка, самый заурядный предмет, из тех, что бедные тибетцы носят в ампаге. Она не могла принадлежать Одзэру, который не нюхал табак.

Чтобы рассмотреть табакерку на свету, Мунпа подошел к двери и открыл ее. И тут у него вырвался крик изумления и ужаса. Он узнал эту вещь: она принадлежала его соученику Лобзангу. Мунпа видел ее у него в руках и посмеялся над ним, когда тот, пытаясь украсить ее резным цветком, сумел оставить на поверхности лишь уродливые зарубки.

Все сомнения Мунпа тотчас же развеялись. Мотив преступления был налицо, и убийца расписался под своим злодеянием. В то время как Лобзанг наклонился, чтобы схватить ковчежец и оборвать удерживавший его шнурок, табакерка выскользнула из ампага преступника.

Итак, следовало немедленно разыскать вероломного ученика, забрать у него ковчежец, уличить его в преступлении перед дрокпа и предоставить им возможность наказать злодея.

Казалось, разыскать Лобзанга не составляло труда. Обычно он жил со своими сородичами на земле племени, к которому они принадлежали, чьи пастбища простирались вдоль Желтой реки по направлению к Ампе Мачен. Мунпа знал, что дорога туда не займет у него много времени, но прежде он должен был отдать Учителю последний долг. Каким образом?..

Чтобы сжечь тело, требовались дрова. В чантгангах не росли деревья, и, чтобы нарубить дров и привезти их сюда издалека, требовалась помощь нескольких мужчин. Чтобы отдать тело на съедение грифам в качестве высшего подаяния, следовало сперва расчленить его, а затем, срезав мясо с костей, измельчить их, согласно обычаю, смешать полученный порошок с землей, слепить из этой массы цаца и хранить их в каком-нибудь чистом месте. Все это требовало времени и было не под силу одному человеку. А ведь Мунпа пора уходить, и он один.

Наконец, юноша решился: погребальный обряд можно было совершить после его возвращения. Ему предстояло схватить Лобзанга и передать его в руки дрокпа, а затем созвать лам, дабы останкам Гьялва Одзэра были оказаны подобающие почести.

Мунпа вернулся к трупу и усадил его в соответствии с традиционными правилами, со скрещенными в позе медитации ногами. Он привязал торс к спинке сиденья гомтаком[16], чтобы удержать его в прямом положении. Несколько кхатаков[17], висевших возле алтаря, которыми он обмотал шею и конечности трупа, помогли придать ему устойчивое положение. Мунпа уже не раз таким образом снаряжал в последний путь покойных, подле которых ему приходилось вместе с другими монахами читать священные тексты.

Закончив свой скорбный труд, Мунпа снабдил три алтарные лампады новыми фитилями, растопил масло и заполнил им светильники. Взял из принесенных припасов цампу, несколько кабзэ и горсть кураги. Затем насыпал цампу в чашу в виде остроконечной горки, разложил печенье и фрукты по блюдцам, поставил эти приношения на низком столе, стоящем перед сиденьем для медитации, и зажег между ними три лампады.

Закончив эти приготовления, Мунпа собрал себе в дорогу вдоволь еды из принесенных съестных припасов, которые уже не могли понадобиться Учителю. Он также взял немного денег, полученных от дрокпа для передачи гомчену. Эти деньги, подумал юноша, могли пригодиться ему в пути, и он решительно, без каких-либо колебаний присвоил их, чтобы наверняка покарать убийцу.

Снова повернувшись к телу отшельника, Мунпа надолго простерся ниц, а затем встал, взвалил на спину мешок с едой, вышел за порог скита, тщательно закрыл за собой дверь, припер ее большим камнем и ушел.

Отшельник-чародей Гьялва Одзэр, последний владелец чудесной бирюзы йогов, остался в пещере один, застывший на своем сиденье; казалось, он был погружен в бесконечно глубокую медитацию.

Перед ним горели три лампады.

День приближался к вечеру, и багряное солнце опускалось к горизонту, окрашивая горы в пурпурные и золотые тона. На фоне красочного зрелища короткого тибетского заката, поборник справедливости — крошечная темная точка посреди бескрайних пустынных просторов — отправился, в погоню за преступником.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда вероломный ученик толкнул дверь в скит Одзэра. У порога он простерся ниц.

То была полезная мера предосторожности, чтобы убедиться в степени отрешенности гомчена. Если бы тот заметил, что кто-то пришел, то заговорил бы с гостем либо приказал бы ему жестом остаться или уйти.

И все же, хотя Лобзанг подсознательно проявлял осмотрительность, он в то же время действовал в соответствии с глубоко укоренившейся в нем привычкой, требовавшей не раздумывая падать перед Учителем ниц. Более того, у коварного ученика сохранились чувства почтения и страха, которые он давно питал по отношению к Одзэру. Лобзанг собирался ограбить гомчепа… И все же…

Пастух был не в состоянии разобраться в сложных и противоречивых мыслях, кружившихся и сталкивавшихся в его голове.

Внутри скита было темно. Лобзанг не сразу смог разглядеть при слабом мигающем свете алтарной лампады фигуру отшельника в темно-гранатовой ризе, сидящего со скрещенными ногами в ящике для медитации.

Гьялва Одзэр никоим образом не показал, что заметил его появление. Лобзанг подошел почти вплотную к столику перед сиденьем гомчепа, на котором, как водится, стояли чаша, тяжелый медный чайник[22] и лежала коробка с цампой.

Одзэр по-прежнему оставался совершенно неподвижным, и его глаза были почти полностью закрыты.

Лобзанг снова простерся ниц и медленно поднялся, не сводя глаз с Учителя. Тот по-прежнему не двигался, и даже веки его не подрагивали, указывая на то, что он жив.

Лобзанг осторожно протиснулся в узкое пространство, отделявшее сиденье для медитации от маленького алтаря, подождал несколько мгновений, а затем, дрожа, просунул руку под ризу гомчена, ощутил под пальцами твердый предмет, дернул за шнурок, на котором висел ковчежец, и внезапно издал сдавленный крик ужаса.

Гьялва Одзэр смотрел на Лобзанга неестественно широко открытыми глазами, пылающими как раскаленные угли, и этот жуткий взгляд, устремленный на вора, пронизывал его насквозь, подобно огненным стрелам.

Молодой человек, инстинктивно пытаясь заслониться от этого испепеляющего взгляда, нащупал медный чайник; он машинально схватил его, поднял… и глаза отшельника, получившего сильный удар в висок, внезапно потухли.

Убийца ни о чем не думал.

Подобно роботу, приводимому в движение механическими пружинами, он методично совершал действия своего тщательно продуманного за предыдущие дни плана. Он разорвал шнурок, отделил от него ковчежец, спрятал его под одеждой, а затем, не оглядываясь, вышел из скита, закрыл за собой дверь и отправился туда, где спрятал мешки с едой и оставил привязанного коня, вскочил в седло и помчался во весь опор. Было уже темно.

Мунпа вернулся лишь на следующий день вечером.

Лобзанг, подгонявший своего коня, скакал всю ночь без остановки.

Холодный ветер, хлеставший беглеца в лицо, постепенно вывел его из бесчувственного состояния, в котором он пребывал, когда совершал преступление. Он снова начал думать и вместе с рассудочной деятельностью в его душу закрался страх.

Лобзанг тешил себя надеждой, что убийцу Гьялва Одзэра никогда не найдут. Кто бы мог его заподозрить? Разумеется, никто. Но был ли гомчен и вправду мертв?.. Возможно, полученный удар лишь оглушил его, но не убил. В таком случае он мог назвать имя своего обидчика, похитителя ковчежца. Вероятно, он узнал Лобзанга… К тому же разве Одзэр не был чародеем? Не обладал ли он способностями узнавать то, что оставалось для других тайной? В таком случае… если только смерть не лишила его навсегда дара речи, Одзэр был в состоянии заговорить и покарать его…

Даже будучи мертвым, гомчен оставался опасным… возможно, даже более опасным, чем при жизни… В то время как в скиту оставалось то, что казалось трупом Одзэра, Одзэра, ныне живущего в тонком теле, не преследовал ли убийцу этот призрак вместе с полчищем подвластных ему бесов?.. Не мог ли он внезапно появиться перед ним со своими жуткими, мечущими молнии глазами?..

Умственное оцепенение Лобзанга сменялось вспышкой безумия.

Бледный свет зари уже разливался над бескрайними пустынными чантангами, когда измученный преступник и его изнемогающий от усталости конь остановились между поросшими травой холмами на берегу небольшой речки.

Они провели там целый день. Лобзанг забылся тяжелым сном и спал до заката, в то время как его стреноженный конь мирно пасся по соседству.

После пробуждения страхи беглеца вновь дали о себе знать, однако многочасовой отдых унял его перевозбуждение, и он начал более трезво оценивать свое положение,

Лобзанг не встретил ни души после того, как уехал из скита, а также никого во время своей ночной скачки; никто явно не видел его, пока он спал, ибо нельзя себе представить, чтобы какой-нибудь дрокпа, заметив одинокого человека, отдыхающего в разгар дня подле своего коня, не подошел к нему спросить, кто он такой, откуда прибыл и куда направляется. Лобзанг, будучи дрокпа, прекрасно знал, как бы он сам повел себя при подобных обстоятельствах.

Итак, пока все шло как нельзя лучше, но оставалось встретиться с Пасангмой, и постараться не попадаться никому на глаза в пути.

Стало быть, ему предстояло бодрствовать и следующей ночью.

Немного успокоившись, Лобзанг смочил цампу в речной воде, слепил два шарика, съел их, запил водой и, когда темнота стала опускаться на высокогорные пастбища, снял путы с копыт своего коня, оседлал его, вновь нагрузив мешками с едой, и поехал дальше.

Покой, граничащий с забытьем, которым наслаждался Лобзанг, продолжался недолго. С наступлением ночи вновь появились призраки, преследовавшие беглеца; их злобный смех то и дело раздавался вокруг пего. Лобзанг тщетно подгонял скакуна; бесы двигались быстрее, чем лошадь, временами обгоняли ее и принимались угрожающе жестикулировать впереди. Убийца снова начал терять голову.

Когда ночь уже подходила к концу, Лобзанг наконец добрался до намеченной цели: места, расположенного вдали от людных дорог, которые он благоразумно избегал во время двух ночных переездов.

Теперь беглец находился неподалеку от излучины долины, где Пасангма обещала ждать его каждый вечер. Он не сомневался, что она окажется там. Молодая женщина рассказывала своему возлюбленному о тяжелой жизни, которую ей приходилось вести в доме старого мужа и сварливой Церингмы; она страстно желала обрести свободу. Кроме того, Пасангма любила Лобзанга — по крайней мере, он надеялся на это, не решаясь до конца поверить; Лобзанг чувствовал, что жаждет обладать ею, и только это было для него важно.

Он должен был действовать, причем действовать быстро, но могли возникнуть трудности. А что, если какое-нибудь дело задержало Пасангму в стойбище и кому-то из молодых работников Калзанга поручили пригнать стадо[23] обратно вместо Пасангмы?.. В таком случае Лобзанг не остался бы незамеченным, его стали бы расспрашивать, и намеченное похищение оказалось бы под угрозой…

Однако было бесполезно строить подобные догадки. С того места, где остановился Лобзанг, нельзя было ни следить за передвижениями обитателей стойбища, ни видеть, что происходит в долине, где пасутся бараны. Ему оставалось только рискнуть и положиться на удачу, причем незамедлительно, не дожидаясь, пока стемнеет. Если бы баранов не привели в загон сразу же после заката, слуги Калзанга забеспокоились бы и отправились бы на поиски Пасангмы. Стало быть, беглецам следовало уйти далеко, прежде чем ее отсутствие вызвало бы тревогу, ведь в темноте было бы невозможно понять, в какую сторону они держат путь.

Влюбленному предстояло просидеть в укрытии целый день. Затем, если бы ему не удалось встретиться с Пасангмой в тот же вечер или возникли бы опасения, что его заметят, ему надлежало перебраться в другое место, подальше, и снова ждать еще один день… несколько дней… Как знать, сколько?

Мысль о грядущих трудностях, завладевшая умом Лобзанга, вновь изгнала оттуда мстительных демонов, в то время как воспоминание о Пасангме, которая была где-то рядом и которую он собирался увезти, будоражило чувства влюбленного.

В тот день, несмотря на усталость, он так и не уснул.

То ли милостивые боги, то ли лукавые бесы сжалились над Лобзангом, избавив его от осложнений, которых он страшился, так или иначе ближе к вечеру молодой человек увидел Пасангму, поджидавшую своего друга в излучине долины.

За несколько недель ожидания влюбленная пастушка собрала в дорогу кое-какую еду: немного цампы, сухого сыра и маленький кусочек масла. Если бы Церингма застала младшую жену на месте преступления, Пасангма не избежала бы взбучки, но любовь и желание вырваться на волю придало молодой женщине храбрости; она гордо достала из-под камня заветный узелок со своим богатством и протянула его любовнику. Лобзанг тотчас же привязал его к передней части седла, вскочил на коня, помог Пасангме сесть сзади, и они помчались. Влюбленным было не до нежностей: каждая минута на счету, требовалось поскорее скрыться от чужих глаз.

Оба настороженно молчали, опасаясь погони. Несмотря на двойную ношу, сильная и выносливая лошадь Лобзанга скакала в хорошем темпе; когда стемнело, беглецы были уже далеко от стойбища Калзанга.

Наконец Лобзанг остановился возле какой-то очередной речушки, спрыгнул па землю и помог Пасангме сойти с лошади.

— Ты должна поесть, — сказал он, — но мы не станем мешкать. Нам следует к рассвету покинуть эти места.

Пасангма не возражала. Она была по-своему счастлива, как может быть счастлива какая-нибудь безвольная зверушка.

— Мы не будем разводить огонь, — продолжал Лобзанг. — Нам не найти джува[24] в темноте, к тому же костер виден издалека и от него остаются следы. Нельзя, чтобы кто-нибудь обнаружил, что мы были здесь. Завтра тебя начнут искать.

— Да, — робко ответила Пасангма, — меня будут искать, но не в этих краях. Калзанг решит, что я отправилась к родным. Как-то раз, когда Церингма чересчур сильно меня избила, я пригрозила ей, что вернусь к своим братьям.

Это признание успокоило Лобзанга. Стойбище, где жили мать и братья Пасангмы, находилось довольно далеко, к северу от стойбища Калзанга, а беглецы двигались в южном направлении.

Ожидания Пасангмы оправдались. Когда вечером Церингма не увидела стада в загоне, она первым делом подумала о легкомыслии младшей жены, задержавшейся из-за сбора тума[25]. Между тем становилось темно, и хозяйка спешно послала одного из слуг за припозднившейся пастушкой и стадом.

Слуга не застал Пасангму там, где ей следовало быть; он забрался на пригорок, чтобы обозреть окрестности, но никого не увидел. Бараны, которым давно уже пора было быть дома, разбрелись и жалобно блеяли. Их нельзя было оставить на ночь на пастбище — это могло привлечь волков. Дрокпа снова стал громко звать Пасангму. Никто не отозвался. Тогда мужчина собрал животных и погнал их обратно в стойбище.

Калзанг не подозревал, что его молодая жена нашла себе любовника, когда пасла баранов, но ему не приходилось сомневаться в том, что Пасангме не по нраву их с Церингмой общество — на это достаточно красноречиво указывал ее унылый вид. Разве не пригрозила она однажды, рассердившись, что вернется к своим родным? Стало быть, ему предстояло найти ее в отчем доме. Если отправиться туда верхом, то можно было бы опередить беглянку, которая шла пешком, и устроить ей хорошую взбучку, а затем увести с собой обратно в стойбище. Поползновение на независимость, проявленное тщедушной и все еще бесплодной женой, привело мужчину в ярость. Его мощные кулаки чесались от желания проучить дерзкую беглянку.

Однако Пасангмы не оказалось в родительской палатке. Она не появилась там и в последующие дни.

Мать и братья молодой женщины клялись, что они неповинны в ее бегстве, а обитавшие по соседству дрокпа утверждали, что не видели Пасангму с тех самых пор, как Калзанг увез ее после свадьбы.

Тем не менее муж потребовал от семьи беглянки возвращения денег, уплаченных за невесту. Однако мать и братья Пасангмы наотрез отказались возместить ему ущерб.

В самом деле, прежде чем обрести право предъявлять какие-либо претензии, муж беглой жены должен был доказать факт ее бегства, то есть, показать беглянку свидетелям в том месте, где она укрывалась. Иначе нельзя было выяснить, действительно ли Пасангма сбежала вопреки воле мужа. Он мог прогнать ее… или убить. Следовало увидеть обвиняемую, выслушать ее. Закон был категоричен на сей счет.

Калзанг все знал, но отказывался это признать. Скупцу было в высшей степени досадно от мысли, что он лишился скота и денег, подаренных родственникам невесты, но еще больше его удручали предстоящие насмешки Церингмы, скрепя сердце согласившейся на второй брак мужа: уж она-то не упустит случай позлорадствовать из-за его унизительной оплошности.

Поэтому Калзанг принялся пререкаться с родичами Пасангмы и потратил на это много времени; как водится в Тибете, тут же появились доброхоты, готовые уладить спорный вопрос. В подобных случаях всякий тибетец спешит предложить свои услуги, ибо каждая из сторон обязательно устраивает для добровольных судей щедрое угощение.

Стойбище Пасангмы не было в этом отношении исключением. Братья беглянки сокрушались, что им, беднякам, пришлось пожертвовать несколькими баранами своего и без того ничтожного стада, которых теперь весело уплетали ловкачи- судьи, а Калзанг злился из-за того, что на его долю выпали такие же расходы; кроме того, мысль о насмешках, которыми должна была осыпать незадачливого мужа ревнивая и мстительная Церингма, терзала его все сильнее и сильнее. Тем не менее Калзанг упорствовал, отказываясь признать себя побежденным, а милосердные судьи, продолжавшие пировать, отнюдь не торопили его умерить свои притязания.

Время шло, а Пасангму никак не могли найти. По правде сказать, за исключением Калзанга, кровно заинтересованного в исходе дела, мужчины, посланные на поиски беглянки, не проявляли особого рвения. Подобно судьям, они предпочитали держаться возле палаток, где беспрестанно ели и пили вволю.

По совету одного из дрокпа Калзанг решил посетить некоего нгагпа мопа, о котором шла громкая слава как о ясновидце. Все утверждали, что он легко отыщет место, где скрывалась Пасангма.

Мопа первым делом потребовал денег за консультацию. Он разложил свои колдовские книги, бросил игральные кости, сосчитал количество выпавших точек, сверился с соответствовавшими им рисунками и, в конце концов, заявил, что молодая женщина удаляется, причем ее ноги не касаются земли, что она уже далеко… очень далеко, но ему известно, каким образом заставить ее вернуться, и он постарается заручиться для этого помощью некоторых божеств… Однако, дабы запастись надлежащими веществами для совершения положенных ритуалов, чародею были необходимы были деньги. Калзанг опять раскошелился… Но ему не суждено было вновь увидеть Пасангму.

Прошло около месяца с тех пор, как ученик отшельника ушел из скита Гьялва Одзэра. Заходил ли туда кто-нибудь после него? Вряд ли кого-то могло удивить отсутствие гомчена, зачастую проводившего в затворничестве долгое время. Но почему же не было видно ученика Одзэра, обязанного его обслуживать, приносить еду, оберегать от незваных гостей?.. А что, если кто-либо из учеников или благодетелей отшельника, обеспокоенный этим странным положением вещей, осмелился открыть дверь скита и обнаружил то, что там находилось? Разве отсутствие Мунпа после того, как многие видели, что он возвращался к Учителю с мешком еды, не стало бы доказательством его вины? Те, кто давал ему деньги для передачи Одзэру, непременно начали бы судачить. Куда подевались эти деньги, где большая часть отборных продуктов, собранных у дрокпа? Он все это присвоил. Разумеется, из лучших побуждений, чтобы исполнить свой долг: Мунпа не в чем было себя упрекнуть, но другие стали бы смотреть на это иначе. Молодой человек рассчитывал застать Лобзанга в его родном стойбище, предъявить ему обвинение и доказать его вину. Это должно было занять всего несколько дней, но Мунпа не нашел Лобзанга и лишь потерял время. Его отъезд в Сипин мог послужить поводом для подозрений, а правосудие дрокпа не утруждает себя тщательным разбирательством: пастухи вершат расправу без суда и следствия.

Следовательно, нечего было и думать о том, чтобы вернуться в Цо Ньонпо, не схватив Лобзанга, прикарманившего реликвию, или не убедившись, что он ее продал… Неужто волшебная бирюза могла позволить себя продать?.. Пастух, чья голова была забита волшебными сказками, в этом сомневался… И все же, разве драгоценный камень из сокровищницы нагов, принесенный одним из них в наш мир, не позволил свершиться убийству своего законного владельца, святейшего, могущественнейшего Гьялва Одзэра, сведущего во всех оккультных искусствах? Эти противоречия представляли собой слишком сложную задачу для простодушного Мунпа. Оп предпочитал решить ее путем добавления еще одного чуда в длинных перечень чудес, хранившихся в его памяти: Гьялва Одзэр не умер, он притворялся умершим в силу известных ему одному причин. Стоит вернуть ему бирюзу, и он должен воскреснуть, как никогда здоровый и сильный, обогащенный бесценным знанием, приобретенным его духом[35] за время пребывания среди богов, пока его тело безжизненно покоилось на сиденье для медитации.

Затем Мунпа стал рассуждать более здраво; оп вспомнил, что принадлежит к духовенству и, значит, ему лучше обратиться за помощью к собратьям по вере. Многие трапа занимаются торговлей, некоторые из них богаты и располагают обширными коммерческими связями. Разумеется, ему не следовало говорить им всю правду о бирюзе и ее похитителе, а главное, рассказывать об убийстве гомчена, но он мог сочинить какую-нибудь небылицу и, если правильно взяться за дело, добиться своего. Мунпа не сомневался в собственной хитрости, относительно чего изрядно заблуждался.

Близость прославленного монастыря Гумбум, расположенного не далее как в сорока километрах от Сипина, облегчала замысел Мунпа. Итак, он направился в Гумбум.

Помогла ли тибетцу его пресловутая ловкость, в которую он верил, либо ему просто сопутствовала удача? Так или иначе сразу же после его прихода в монастырь некий зажиточный трапа, владевший небольшим домом в монастыре[36], предложил ему приют.

Мунпа представился хозяину как паломник, желающий поклониться месту рождения Цзонхавы н чудесному дереву с образами на листьях[37]. В то же время, по его словам, он разыскивал одного непорядочного тибетца, которому некая вдова поручила продать ожерелье из янтаря зи[38] и приобрести на вырученные деньги несколько танок и коллекцию духовных книг; она собиралась поместить их в своем лхаканге[39]. Однако этот мошенник куда-то пропал, вдова не получила ни тапок, ни книг; что касается ожерелья из янтаря и зи, она не знала, что с ним стало, и подозревала самое худшее.

История, рассказанная Мунпа, казалась вполне достоверной — подобные случаи не редкость в тибетской стороне, а сам рассказчик, посланный на поиски ожерелья и его похитителя, выглядел отзывчивым человеком; по крайней мере он не вызывал никаких подозрений. В глубине души тибетец радовался, что догадался заменить в своем вымысле бирюзу на ожерелье из янтаря и зи. В самом деле, расспрашивая открыто о дорогом колье, он мог подобраться к богатым купцам. Те из них, кто скупает бусины янтаря и зи, наверняка также интересуются бирюзой. И вот славный Мунпа успокоился и, завидев перед собой перспективу, поселился у доброго монаха в сарае, где тот держал тюки с шерстью, мешки с мукой, цампу и многие другие товары.

Путнику предоставили кров, и это уже немало, но недостаточно: надо еще чем-то питаться. Согласно обычаю, чтобы произвести хорошее впечатление и не выглядеть бедняком, Мунпа предложил хозяину часть масла, привезенного из Цо Ньонпо. Тибетец, однако, должен был беречь остатки провизии и, в особенности, свой скудный капитал, чтобы продолжить поиски Лобзанга.

Удача продолжала улыбаться пастуху: еще один трапа-коммерсант получил нескольких прекрасных лошадей, и у него не оказалось слуг, чтобы за ними ухаживать, водить на водопой и прогулки; этот человек решил, что дрокпа вполне подходит для этой работы, и предложил Мунпа кормить его в обмен на услуги. Это занятие пришлось тибетцу по душе. Гуляя с животными, он мог встречаться с людьми и, без сомнения, собирать полезные сведения. Уже па следующий день Мунпа чистил лошадей в конюшне трапа-барышника.

Мало-помалу он привыкал к монастырской жизни. Монастырь, к которому он принадлежал, состоял всего из нескольких лачуг, сосредоточенных вокруг простого строения, служившего одновременно храмом и залом для собраний. Однако ежедневная рутина роднила его куда более скромную обитель с прославленным монастырем Гумбум, насчитывавшим более трех тысяч монахов. Мунпа был вправе обратиться с просьбой принять его в братию Гумбума: подобно здешним монахам, он принадлежал к секте гэлуг-па. Это разрешение позволило бы ему находиться в зале для собраний и подучать свою долю во время устраиваемых там чаепитий. Будучи посторонним для общины, он должен был ждать на крыльце и протягивать там свою чашу после того, как монахи, закончившие раздачу внутри здания, выходили, чтобы отнести обратно на кухню чаны, на дне которых к тому времени плескались лишь остатки чая без масла.

Мунпа без труда довольствовался малым; он приносил с собой мешочек цампы, лепил из муки шарики и обмакивал их в этом жидком чае. Трапа-барышник, у которого он ухаживал за лошадьми, сытно кормил его дважды в день. Тибетец был вполне доволен жизнью и, по-прежнему не отказываясь от намерения продолжать преследовать Лобзанга и отыскать бирюзу, в то же время оставлял за собой право покинуть Гумбум по своему желанию. Хотел ли он этого?.. Быть может, дрокпа чистосердечно путал голос своей плоти с зовом долга?..

Юноша постоянно думал об убитом Учителе и каждый вечер, повернувшись в направлении скита, расположенного за большим Голубым озером, благочестиво простирался ниц и произносил мантры в честь гуру, но его телесная оболочка наслаждалась тихим уютом защищенного от ветра сарая, где он спал между тюками с шерстью, и жидкой лапшой с ломтиками мяса, которую ему подавали каждый вечер.

Однако Мунпа не прекращал расследование. Никто из богатых лам, живущих в Гумбуме, или трапа, занимающихся торговлей, не слышал, чтобы какой-нибудь дрокпа предлагал купить ожерелье из бусин янтаря и зи. Мунпа как бы между прочим начинал расспрашивать о бирюзе. Не покупали или не продавали ли ее в Гумбуме? Он задавал эти вопросы небрежным тоном. Все тибетцы обожают бирюзу, ее вставляют в драгоценности, которые надевают на статуи божеств, а также в женские украшения и ювелирные изделия. В беспредметных разговорах о бирюзе не было ничего предосудительного, к тому же Мунпа неизменно возвращался к янтарным бусинам.

И вот как-то раз некий трапа дал ему такой совет:

— Должно быть, ваш воришка уехал далеко, чтобы попытаться продать колье, и, скорее всего, опасаясь, как бы ожерелье не узнали, распустил его, чтобы продать янтарь и зи по отдельности. Вы можете попробовать поискать его следы в Ланьду[40]. Как знать, не слышал ли он, что туда приезжают богатые монголы, вельможи, покупающие драгоценные камни и украшения. Они не ценят янтарь и зи так высоко, как тибетцы, а предпочитают жемчуг, бирюзу и кораллы, но возможно, ваш знакомый отыскал какого-нибудь купца, который купил у него колье. Однако эти китайцы — хитрецы, не надейтесь, что покупатель предоставит вам какие-нибудь сведения, узнай он, что приобретенный им товар был украден.

— Я буду вести себя осторожно, — ответил Мунпа, по-прежнему убежденный в своей ловкости.

Про себя он подумал: лишь бы разыскать Лобзанга, это все, что мне нужно, уж я сумею вырвать у него признание, что он сделал с ковчежцем, в котором хранится бирюза.

Мунпа заявил приютившему его трапа и монаху, за лошадьми которого он ухаживал, что собирается отбыть в Ланьду.

— Подожди немного, — сказал последний. — Скоро я отправлю несколько лошадей в Ланьду, и ты будешь сопровождать человека, который их туда повезет.

Тибетцу поправилось это предложение. До сих пор он еще не тратил денег, взятых перед уходом из скита Одзэра, но отнюдь не был уверен в том, что ему и впредь удастся находить бесплатные ночлег и еду. Следовательно, надлежало как можно реже прикасаться к своим скромным сбережениям. Больше всего юношу раздражало то, что приходится ждать. Время шло; в какие края мог забрести Лобзанг, пока он мешкал?

В самом деле, бедный Мунпа совсем растерялся; он надеялся застать вора в его стойбище и, потерпев неудачу, оказался не в состоянии наметить толковый план действий и мог теперь действовать только вслепую.

При этом молодой человек лишь весьма приблизительно представлял себе свое положение; его вера в чудесную бирюзу, в сокрытую в ней силу, а также в могущество своего Учителя (несмотря на то, что Мунпа воочию видел труп отшельника, он продолжал считать его живым), эта вера оставалась незыблемой и временами наполняла дрокпа пылом, приводившим его в состояние мистического транса, граничившего с исступлением праведных созерцателей.

Когда Мунпа прибыл в Ланьду, восхищенное изумление, которое вызывал у него, обитателя безлюдных высокогорий, Сипин, сменилось потрясением. Разве можно сравнить людское мельтешение на улицах Сипина со столпотворением на улицах Ланьду? Разве можно сосчитать эти улицы, перерезанные площадями, перекрестками и Желтой рекой? Сколько лавок, ломящихся от товаров, сколько роскошных домов и дворцов с украшенными драконами крышами, выглядывающими из-за стен, посреди просторных дворов, очевидно, соседствующих с цветущими садами, сколько храмов, обителей множества божеств, изображения которых окутаны душистыми облаками бесчисленных благовонных палочек, горящих на алтарях! О Ланьду! Чудо из чудес! — думал наивный селянин с высокогорных пастбищ.

Спутник Мунпа поселил его в караван-сарае, где останавливались путешественники из Монголии и Туркестана с длинными вереницами мулов и верблюдов; по рекомендации этого человека хозяин заведения предложил тибетцу кров и стол в качестве платы за помощь: он должен был размещать поклажу его клиентов и ухаживать за их животными.

Удача в очередной раз улыбнулась Мунпа. Он мог не прикасаться к своим сбережениям. Конечно, это было хорошо, просто отлично, но все же он ушел из Цо Ньоипо не для того, чтобы сделаться конюхом. У него была определенная миссия, цель, неотложный долг, который следовало исполнять. Образ Учителя, застывшего на сиденье для медитации, и весьма смутный образ бирюзы, которую ученик отшельника никогда в жизни не видел, снова начали его тревожить.

Одно неприятное происшествие, приключившееся с Мунпа, вывело его из задумчивости. Бедный пастух с безлюдных просторов, чувствовавший себя потерянным в чуждом ему суетном мире, в конце концов, принялся обращаться наугад к тем из торговцев, в лавках которых, по его мнению, было больше всего дорогих товаров. Не предлагали ли им купить ожерелье или бусины янтаря и зи по отдельности? Некоторые лавочники, занятые другими делами, тут же выпроваживали посетителя; другие, плохо понимая ломаный китайский язык, на котором он изъяснялся, заблуждались относительно намерении чужестранца, принимали его за покупателя и начинали показывать янтарь и зи. Затем они осознавали свою оплошность и выставляли его за дверь, При виде такого количества янтаря и зи Мунпа приходил в уныние. Очевидно, эти товары вызывали интерес у многих продавцов и покупателей; вряд ли кто-нибудь обращал на этих людей внимание. К тому же Лобзанг украл не янтарь и не зи, а бирюзу. История с ожерельем была всего лишь глупой и бесполезной уловкой. Поскольку тибетец поначалу наводил справки о колье, теперь ему было трудно признаться, что на самом деле он разыскивает бирюзу и ее похитителя. Тем не менее он на это решился, полагая, что со временем обнаружить вора с сокровищем было бы еще сложнее, так как о них уже позабыли бы.

Однажды, когда Мунпа находился в магазине некоего видного купца, он запутался в неправдоподобных объяснениях, не желая открывать всю правду о происхождении бирюзы, которую могли попытаться продать хозяину лавки; молодой человек не заметил, что его собеседник подает одному из приказчиков какие-то знаки. Каковы же были его изумление и ужас, когда рядом с ним внезапно появились двое вооруженных солдат, обозвавших его вором и вознамерившихся увести с собой.

Сперва Мунпа как вольный сын диких просторов решил было дать им отпор. Щуплые китайские солдаты не смогли устоять под ударами его мощных кулаков. Оба отлетели в сторону, натыкаясь на магазинные прилавки и полки. Тибетец уже подходил к двери, но во время короткой схватки приказчики успели загородить выход доской. Кроме того, на их крики сбежалась толпа, толпа китайцев, в любой момент готовых собраться на каждой из многолюдных улиц. Солдаты и приказчики вопили: «Держи вора!» Десятки рук схватили бедного Мунпа и повалили его на землю. Солдаты, напустив на себя прежнюю важность, подошли, подняли лежащего пинками и повели его в тюрьму. Арестованному предстояло впоследствии объясниться с судьей, когда тому будет угодно его допросить. Позже… через день-другой.

Мунпа, у которого раскалывалась голова, а тело болело от полученных ударов, рухнул на земляной пол просторной камеры, в которую его грубо втолкнули солдаты. Примерно пятьдесят находившихся там оборванцев уставились на новичка безо всякого сочувствия, а некоторые начали задавать вопросы, на которые он был не в состоянии отвечать.

Мунпа приняли за вора! Что еще ожидало его впереди?..

В тот день ничего больше не произошло. Несчастный, обессилевший от грубого обращения и пережитого потрясения, забылся тяжелым сном.

Мунпа проснулся поздним утром, но в камере царил полумрак, так как сквозь немногочисленные узкие отверстия, проделанные в тюремных степах, туда проникало мало света; вокруг копошились сокамерники, они переговаривались или с серьезным видом выискивали вшей в швах своих лохмотьев. Некоторые не давили пойманных насекомых, а выбрасывали во двор через щели-окна или спокойно клали рядом с собой; другие, менее сердобольные, убивали их, но все без исключения уничтожали их яйца, покусывая швы и складки своего отрепья.

Тибетцы делают то же самое; это зрелище не вызвало у Мунпа интереса. Он ждал, когда принесут какую-нибудь еду. Неужели нм не дадут поесть? Увы! Нет! Китайцы не кормили заключенных[41]. Такой же экономный обычай существовал и в Тибете. И все же Мунпа ожидал большего от властей столь богатого города, как Ланьду; он был ужасно разочарован. Однако здоровый пастух из Цо Ньоппо не падает духом из-за подобных пустяков. Не бывает ситуаций, сколь бы сложными они ни были, из которых нельзя найти выход с помощью нескольких монет, подумал Мунпа. А ведь у него было при себе немного денег, и он мог ими воспользоваться, чтобы разжиться едой. Однако тибетец не собирался рисковать, демонстрируя свое богатство в сомнительном обществе, в которое его досадным образом забросила злая судьба; он решил сперва посмотреть, как сокамерники добывают себе пищу.

В проделанных в стенах отверстиях показались родственники или друзья арестантов; они начали выкликать узников одного за другим и передавать им то порцию риса, то немного жидкой лапши, то кусок хлеба. Некоторые получали в придачу горсть соленых овощей в качестве гарнира, а кое-кто, за неимением добрых душ, принимавших в них участие, оставался ни с чем. Самым удачливым из заключенных перепадали от баловней судьбы остатки супа или горбушка хлеба. Постепенно поток посетителей становился все реже, а затем и вовсе иссяк. В узких оконных проемах виднелось только высокое небо да пустой двор с вооруженными тюремщиками — дополнительная мера предосторожности на случай маловероятных побегов; у большинства узников были на ногах кандалы.

Мунпа продолжал голодать.

Во дворе послышались крикливые голова лоточников, торгующих вразнос. Заключенные оживились. Некоторые из них достали мелкие и крупные деньги из карманов своей ветхой одежды и прильнули к отверстиям в стенах. В одном из них появилась голова торговца; вскоре рядом еще один лоточник загородил свет. Те из горемык, у кого имелись наличные, подошли, и начался торг. «Почем колбаса?» — вопрошали «богачи». — «Почем миска супа?» Деньги перекочевали к торговцам, и их счастливые обладатели принялись есть.

Мунпа по-прежнему голодал. У него не было мелких денег, а лишь серебряные слитки, самый маленький из которых был слишком цепным, чтобы выставлять его напоказ — он непременно вызвал бы у сокамерников зависть. Слиток могли украсть, самого же Мунпа избить, а то и убить ночью, чтобы завладеть его богатством.

— Ты так ничего и не ел? — спросил один из заключенных, останавливаясь возле тибетца.

— Нет.

— Разве у тебя нет в Ланьду родных пли друзей, которые могли бы что-нибудь тебе принести?

— Нет.

Мунпа страшно не хотел, чтобы его работодатель узнал, что его арестовали. Дело не в том, что парня сильно огорчал факт пребывания в тюрьме. Тибетца приводило в ярость то, что он позволил китайцам себя одолеть и угодил в западню. В то время как китайцы смотрят свысока на дикарей, живущих в закопченных палатках, тибетцы относятся к ним с не меньшим презрением. Оно выражается в словах, ярко иллюстрирующих психологию дрокпа: «Все китайцы — воры», а также: «Они способны на разбой».

Тибетцы признают бесспорное превосходство джагпа, грабителя караванов и героя дерзких набегов, искусного наездника и меткого стрелка, чьи пули редко не попадают в цель, над кума, хитрым вором-пройдохой, как правило, лишенным отваги. Кума действует под покровом тьмы, а фигура джагпа, гнин то чемпо[42] окружена солнечным ореолом. Хотя Мунпа был трапа и принадлежал к духовенству, он чувствовал, что способен стать джагпа, во всяком случае хранил в одном из уголков своего сердца тайное восхищение перед этими лучшими представителями своего племени.

Отзывчивый босяк, заговоривший с Мунпа, расстроился, дважды услышав отрицательный ответ.

— Не ел… без друзей, — пробормотал он, а затем принялся утешать товарища по несчастью: — Завтра утром придет хэшан[43]. Это его день. Он будет раздавать хлеб, рнс и, может быть, что-то еще. Подойди к нему, как только он переступит порог, и поговори с ним. Это монах из монастыря, настоятель которого — влиятельный человек; судья его послушает, если он попросит тебя отпустить. Попроси хэшана замолвить за тебя слово у своего настоятеля.

Мунгпа поблагодарил заключенного за совет и пообещал им воспользоваться в урочный час; затем, по-прежнему на пустой желудок, он растянулся в одном из уголков камеры на полу и благодаря счастливой способности простых людей и животных засыпать, когда им нечего делать, вскоре уснул, позабыв о своих невзгодах.

Монаху-посланцу крупного монастыря школы чань[44] призванному раздавать подаяния, было дозволено входить в помещения, где содержались заключенные. В разгар утра один из тюремных надзирателей распахнул перед ним дверь камеры, где находился Мунпа. Тибетец, проснувшись на рассвете, ожидал прихода хэшана и собирался броситься к нему, как только тот появится, однако изумление, граничившее с оторопью, парализовало Мунпа при виде медленно шествующей группы. Хэшан с двумя мальчиками-служками по бокам, которые несли еду для раздачи, в точности являл собой комический персонаж театральных представлений, разыгрываемых тибетскими ламами.

Этот забавный персонаж напоминает о прославленном философском диспуте, состоявшемся в Тибете в эпоху правления Тисрондэцан (он родился в 641 г.) между китайским монахом, исповедовавшим учение «недеяния» и Камалашилой, индийским Учителем, приверженцем тантрического буддизма. После чтения летописей, относящихся к этому событию, можно прийти к заключению, что учение, изложенное китайцем, значительно превосходило в духовном отношении доктрину, за которую ратовал Камалашила, но оно не отвечало интересам монарха, наблюдавшего за этим спором, а также не пришлось по вкусу слушателям, и Камалашила был признан победителем. Китаец же с несколькими учениками вернулся в Китай.

Этого непонятого философа высмеивают в тибетских гомпа с незапамятных времен. Во время ежегодного театрального представления его роль исполняет актер, одетый в китайское платье золотистого цвета, в большой маске, изображающей неестественно широкое плоское желтое лицо с глуповато-благодушной улыбкой. Хэшана сопровождают полдюжины маленьких мальчиков-учеников, его миниатюрных копий; они держат в руках кадила и время от времени покачивают ими перед лицом Учителя. Эти невозмутимые маски с застывшим на них комичным выражением неизменно вызывают у зрителей безудержный смех.

Мунпа не раз оказывался в числе последних; завидев живописную группу китайцев, словно сошедших с подмостков тибетского фарса, он разразился звонким смехом.

Все заключенные воззрились на него с удивлением и недоумением. Монах же сохранял подобающее ему показное бесстрастие, еще больше усугублявшее его сходство с хэшанем, над которым потешаются тибетские простолюдины; между тем двое его юных спутников таращили на весельчака глаза, в то время как подрагивание их губ свидетельствовало о том, что они с трудом удерживаются от смеха.

Мунпа тотчас же понял, насколько неприлично его поведение, и испугался, что оскорбленный китаец лишит его подачки, на которую он рассчитывал. Проявив недюжинную находчивость, он подошел к монаху и объяснил:

— Это от радости при виде пищи. Я ничего не ел уже два дня.

Разжалобили ли монаха эти слова? Не показав вида, он налил миску супа, положил сверху большую лепешку и протянул все это Мунпа.

— У тебя нет никаких родственников или друзей в Ланьду? — спросил хэшан. — Я мог бы им сообщить, что ты здесь. Тебе принесли бы еду.

— У меня никого нет, — ответил Мунпа,

— Ты — сифань, — констатировал хошап.

В обращении сифань в устах китайцев пет ничего приятного: оно распространяется на обитателей диких мест, то бишь варваров.

— Я — тибетец, — возразил молодой человек. — Лама, — прибавил он, подразумевая под этим титулом, как водится в быту, всех представителей тибетского духовенства[45].

Слово «лама», похоже, вызвало у невозмутимого хэшана некоторый интерес.

— К какому сроку приговорил тебя судья? — спросил он.

— Я еще не видел судью и не знаю, что он решит, — ответил Мунпа.

Видя, что монах отвернулся от него и собирается раздавать подаяния, он отважился попросить:

— У меня есть небольшой слиток серебра; если бы я мог обменять его на тонгсе[46], то купил бы завтра что-нибудь съестное у лоточников, приходящих в тюремный двор.

— Давай слиток, — коротко приказал хэшан, указывая на одного из своих помощников, уже протягивавшего Мунпа руку.

Ночью, ввиду возможного обмена, тибетец отделил от своих сбережений самый маленький из слитков. Он отдал его юному монашку и громко, чтобы все слышали, заявил с жалобным вздохом:

— Это все, что у меня осталось.

— Завтра утром ты получишь еду и тонгсе, — сказал монах, вручая Мунпа дополнительную лепешку.

Затем хэшан занялся раздачей подаяний, после чего удалился с чопорным и важным видом; за ним следовали сопровождавшие его мальчишки с пустыми корзинами, стараясь шествовать столь же степенно, как он.

— Ну вот, видишь, я дал тебе дельный совет, — заметил заключенный, говоривший до этого с Мунпа. — Хэшан обещал замолвить за тебя слово перед своим настоятелем?..

— Он не сказал ничего подобного.

— Не беда; возможно, он с ним поговорит. Его монастырь Высочайшей Мудрости и Абсолютного Покоя расположен на другом берегу реки. Когда выйдешь отсюда, тебе надо будет туда сходить. Там тебе помогут, раз ты тоже что-то вроде хэшана в своих родных краях. Я слышал, как ты это сказал.

— Это так, — подтвердил Мунпа.

— Вот еще один дельный совет, который я тебе даю, — настойчиво произнес заключенный.

Мунпа понял, на что тот намекает, разломил дополнительную лепешку, полученную от монаха, и протянул половину услужливому советчику, поспешившему съесть угощение, отойдя в сторону.

Наутро один из надзирателей протянул Мунпа большую горсть тонгсе.

«Сколько же он прикарманил?» — подумал тибетец, завернув деньги в старый лоскут и сунув его в свой ампаг. Тем не менее, зная местные обычаи, он преподнес тюремщику несколько мелких монет в знак благодарности за оказанную услугу.

На этом отношения трапа с собратом по вере, китайским хэшанем, закончились. Монах снова пришел на следующей неделе, раздал милостыню и не обратил на тибетца никакого внимания, даже когда его помощник-монашек протянул тому миску супа и лепешку.

Между тем благодаря тонгсе Мунпа начал понемногу есть, что было для него подспорьем, но он плохо спал, по-прежнему опасаясь, как бы эти «хитрые китайские жулики» не украли у него сбережения, ведь все теперь знали, что он при деньгах. Этот запас тоже должен был вскоре иссякнуть: сколько же еще времени могло продлиться его заточение?..

Молодой человек попробовал мысленно обратиться к своему Учителю и попросить его о помощи. Разве не ради него, не из преданности гомчену он ушел из Цо Ньонно, отправившись па поиски бирюзы и ее похитителя, поиски, которые не принесли ему ничего, кроме неприятностей и разочаровании? Однако страстные мольбы Мунпа не встретили никакого отклика за пределами грязных тюремных стен: Гьялва Одзэр как будто исчез из подвластного нашим чувствам мира.

Наконец через три недели после ареста Мунпа хэшан объявил:

— Наш эрлуа[47] заступился за вас перед секретарем судьи. Послезавтра вы сможете отсюда выйти.

Но на следующее утро надзиратель известил заключенных о том, что они должны немедленно предстать перед судьей; их привязали одни к другому и повели в ямынь строем.

Сначала туда явились истцы с жалобами, и солдаты-полицейские начали записывать их показания. Судья слушал безо всякого интереса, небрежно приговаривая мелких преступников, стоявших на коленях перед его крестом, к тюремному заключению или битью палками. Когда настал черед Мунпа, тот попытался объяснить, что с ним приключилось, но судья, торопившийся уйти, не стал его слушать.

— Десять ударов, — коротко распорядился он, — и сифань может быть свободен.

С этими словами он покинул зал суда.

Солдаты повели сифаня во двор, где уже ждали своей участи несколько таких же бедолаг, дрожавших при виде тяжеловесных дубин, готовых обрушиться на их спины. Мунпа так и не удалось вставить хотя бы слово в свое оправдание.

Расправа оказалась короткой: с осужденного сорвали одежду, бросили его на землю ничком, и китайское «правосудие» в лице двух дюжих равнодушных палачей исполосовало ему всю спину и бедра.

Тибетца пнули в знак того, что он может встать, Мунпа, весь в крови, поднял свою одежду, валявшуюся на мощенном плиткой тротуаре, опоясывавшем двор. Солдат вытолкнул его из ямыня со словами:

— Проваливай!

Бывший заключенный оказался на улице и на воле.

Наутро Мунпа проснулся поздно. Злополучный дрокпа, протрезвевший физически и духовно, а также лишенный обезболивающих средств в виде спиртного и исступленного мистического пыла, еще сильнее, чем накануне, ощутил жгучую боль в своих ранах, растравленных соприкосновением с шершавой суконной одеждой.

Молодой человек размышлял, сидя на канге. Не могло быть и речи о том, чтобы вернуться к своему работодателю, хозяину караван-сарая. При нынешнем состоянии своей спины он не смог бы выполнять работу, ради которой хозяин постоялого двора нанял его и дал ему приют. Кроме того, если он стыдился признаться, что сидел в тюрьме, мыслимо ли было показывать, что его били?

И тут Мунна припомнил, что за день до того, как его выпустили из тюрьмы, один из надзирателей заявил, что младший управляющий монастыря Абсолютного Покоя замолвил за него слово судье, и в результате этого заступничества его должны были освободить. К несчастью, узник не сумел воспользоваться этой малостью: его повели в ямынь и приговорили к битью палками. Был ли судья, перед которым предстал Мунпа, тем самым человеком, к которому эрлуа обращался с просьбой? Вероятно, нет, но это еще не факт. Солдаты потащили его прочь из зала суда прежде, чем он успел назвать свое имя. Впрочем, все это было уже позади, и лишь вмешательство эрлуа было важно. Мунпа должен с ним встретиться и добиться, чтобы ему предоставили бесплатное временное жилье, где он мог бы спокойно ждать, пока заживут его раны. А после этого… Молодой человек не представлял себе, что делать дальше. Время покажет, незачем было думать об этом сейчас. Он чувствовал себя слишком разбитым, чтобы строить какие-либо планы.

Мунпа подозвал рикшу, с трудом забрался в коляску и попросил отвезти его в монастырь Абсолютного Покоя, расположенный за городом, на противоположном берегу Желтой реки.

Каким образом дать о себе знать? Дрокпа понимал, что управляющий крупного монастыря, будь он даже второстепенным лицом, не станет принимать человека с улицы. Путь из центра города до обители Абсолютного Покоя был долгим. Тем не менее, хотя Мунпа пребывал в раздумьях всю дорогу, он подъехал к воротам монастыря, так и не придумав, что ему надлежит сказать.

Монах-привратник нисколько не облегчил посетителю эту задачу. Он лишь вопросительно, не говоря ни слова, посмотрел на него.

Мунпа должен был решиться рассказать, хотя бы частично, об обстоятельствах, оправдывавших его поступок: один из монахов, отвечавших за раздачу подаяний заключенным, поверил в его невиновность, и он был освобожден благодаря вмешательству эрлуа. Теперь он хотел встретиться с эрлуа, чтобы его поблагодарить.

Эти факты, приукрашенные некоторой долей вымысла, звучали вполне правдоподобно, чтобы убедить привратника впустить менгце[52], обитателя диких мест, и доложить эрлуа о его прибытии.

Управляющий приказал привести к нему посетителя. Здесь Мунпа повезло больше, чем с рассеянным судьей, машинально приговорившим его к битью палками. Управляющий вспомнил, что благодетель заключенных говорил ему о каком-то сифане, называвшем себя монахом.

— Где находится твой монастырь? — спросил он. — Ты желтый или красный?[53]

— Я был посвящен в сан в монастыре Девалинг, в Ариге, — ответил Мунпа, — но я не живу в обители, а нахожусь подле моего гуру, чтобы ему служить. Это очень благочестивый гомчен, обитающий в скиту на склоне горы.

— А! — сказал управляющий, проявляя некоторый интерес. — Твой гуру занимается медитацией[54]. Какого рода медитацией?

— Я всего лишь его слуга, — смиренно ответил Мунпа. — У моего Учителя есть ученики, которых он обучает. Я же не в состоянии постичь его мудрое учение, но мне доводилось слышать от учеников, что он преподает им медитацию «великой пустоты» и «недеяния»[55].

Оба эти понятия знакомы последователям школы чань; в них не было ничего необычного для обитателей монастыря Абсолютного Покоя. Теперь эрлуа слушал гостя с подлинным интересом.

— Как ты оказался в тюрьме? — осведомился он.

Муни а некоторое время колебался, не зная, до какой степени можно было довериться управляющему и чистосердечно рассказать о причинах, которые привели его в Ланьду.

— Я был в одной лавке, — ответил он. — Хозяин решил меня прогнать. Его приказчики стали меня толкать, я ответил им тем же, потом пришли солдаты… Я их тоже толкнул.

— «Толкнул» означает, что ты с ними подрался. Но почему этот торговец решил выгнать тебя из лавки? Что ты там делал?

Мунпа растерялся. Допрос становился слишком напряженным. Следовало ли упоминать о вымышленном ожерелье из янтаря а зи?.. История с вдовой как-то не вязалась с его монашеским званием, а устремленный на него пристальный взгляд китайца явно указывал на то, что этого человека нелегко обмануть. Стоило ли говорить ему о бирюзе?..

Управляющий продолжал молча смотреть на Мунпа, и тот понял, что должен сказать правду.

— Я преследую вора, — признался он. — Я пытался выяснить, не предлагали ли этому лавочнику украденную вещь.

— Какую вещь?

— Тибетский ковчежец, — ответил Мунпа, решив умолчать о содержимом ковчежца.

— Этот ковчежец принадлежал тебе?

— Нет… Не мне.

Управляющий почувствовал, что его собеседник что-то недоговаривает, но решил, что лучше не настаивать.

— В конце концов тебя отпустили. Ты встречался с судьей?

— Я встречался с судьей, но не знаю, с тем ли, с которым вы говорили. Он ни о чем меня не спросил, не захотел меня выслушать и… — Мунпа ощущал, как нестерпимо болят под одеждой раны, уже начавшие гноиться. Неужели его собирались выставить за дверь? Он-то надеялся, что ему помогут, дадут масло или какую-нибудь мазь. — Он приказал меня избить, — пробормотал юноша со смущением и сильной досадой.

— Избить, — повторил управляющий.

Если это признание и вызвало у него сочувствие, то он никак ото не показал.

— Сколько раз тебя ударили?

— Десять, — тихо сказал Мунпа.

— Ты сильно изранен?

— Мне очень плохо, моя спина в крови, — еще тише ответил несчастный ученик Гьялва Одзэра.

— Ты служитель культа, поэтому можешь остаться здесь, о тебе позаботятся, — по-прежнему невозмутимо распорядился управляющий.

Затем по его приказу Мунпа отвели в небольшую уютную комнату и принесли туда чай. Несколько часов спустя молодого человека осмотрел врач и, не задавая никаких вопросов, смазал раны какой-то мазью. После этого он дал Мунпа чистую хлопчатобумажную одежду вместо его испачканного костюма, сообщил, что навестит его на следующий день, и ушел.

Мунпа добился своего. Теперь у него была крыша над головой, за ним ухаживали, а больше ничего ему пока не требовалось… Впрочем, нет, он был голоден и хотел есть. День был уже в разгаре, а у дрокпа с самого утра не было во рту ничего, кроме лепешки, которую он съел в коляске рикши по дороге к китайским монахам. Неужели онн вообще ничего не ели? Или же братия обеспечивала гостей только лечением и жильем, а не питанием? Мунпа надеялся на большее.

Устав от долгого напрасного ожидания, он рискнул выйти из комнаты в поисках чего-нибудь съестного.

У входа его остановил привратник.

— Куда вы направляетесь?

Изрядно смущенный Мунпа объяснил:

— Я ничего не ел с утра. Хочу поискать какой-нибудь трактир поблизости. Когда поем, вернусь.

— Вам незачем выходить; когда монахов будут кормить в трапезной, вам принесут еду. Оставайтесь в своей комнате, врач сказал, что вы должны спать.

Мунпа совсем не хотелось спать, а только есть, но ему оставалось лишь поблагодарить привратника, вернуться в келью и задумчиво сесть там на канг.

На закате к нему пришел молодой монах с подносом, на котором стояли полная миска риса и большая чашка воды, лежали кочан соленой пецай[56] и две деревянные палочки. Юноша поставил поднос на столик возле канга и удалился, не сказав ни слова.

— Гон муа калак (вечерняя трапеза), — пробормотал огорченный Мунпа. — И это обычный рацнон хэшаней монастыря Абсолютного Покоя?

Рис был чуть теплым, вкус соленых невареиых овощей пришелся не по вкусу тибетцу, привыкшему к жирным кушаньям, и небольшая порция не могла заполнить пустой желудок голодного человека.

Закатный сумрак уже просачивался во двор, в который выходила каморка Мунпа.

Из другого отдаленного двора доносились ритмичные удары по деревянным «рыбам»[57].

Мунпа вспомнил о своем жалком обветшалом монастыре, затерянном среди безлюдных просторов. Его единственный колокол, в который звонил кто-нибудь из трапа, отбивал тот же ритм. Мунпа отнюдь не был восприимчивым к красоте окружающего мира, и все же он витал в облаках.

Наутро, около пяти часов, тот же монашек, который подавал ему накануне еду, принес лепешку и чашку бесцветного чая, который так не нравился Мунпа.

Этот завтрак был милостивой поблажкой сифаню как гостю. Здешние монахи ничего не ели до полудня. Вторая трапеза была точно такой же, как первая: миска риса и соленые овощи. Во второй половине для пришел врач и вторично осмотрел спину пациента, снова смазал ее мазью и посоветовал позвать мужчину-прачку, чтобы тот выстирал его грязную заскорузлую одежду, способную повредить едва затянувшуюся кожу на ранах.

Мунпа пообещал так и сделать, хотя это предложение показалось ему очень странным. Ни один дрокпа никогда в жизни не стирает свою одежду, какой бы грязной она ни была! Однако совет врача, по мнению тибетца, был не лишен здравого смысла. В самом деле, хотя его раны зажили бы сами собой, не грех ускорить исцеление. Разве его не ждала миссия поборника справедливости, а также другое, еще более неотложное дело: возвращение бирюзы-жизни своего Учителя?

Молчаливый врач приходил на следующий день и в последующие дни. О Мунпа и вправду хорошо заботились. Благодаря его недюжинной жизненной силе, а также мази, прописанной доктором и наверняка более эффективной, чем его врачебное искусство, на ранах больного уже появилась новая кожа. Но унылый Мунпа продолжал вести полуголодное существование. В то же время к нему вернулись прежние тревоги.

Он уже не рассчитывал на то, что самолично доведет расследование до конца и в одиночку разыщет Лобзанга, по по-прежнему уповал на вмешательство сверхъестественных сил, способных оказать ему содействие. Однако предстояло подготовить почву, создать условия для этого вмешательства, благодаря чему оно могло бы проявиться. Стало быть, ему, Мунпа, предстояло продолжать поиски и не задерживаться у монахов обители Абсолютного Покоя. Ему надлежало завтра же распрощаться с приютившим его отзывчивым эрлуа.

Однако Мунпа по-прежнему было не суждено следовать намеченному плацу…

Вечером, перед скудным ужином, к нему зашел один из монахов.

— Наш духовный Учитель примет вас завтра, — сказал он гостю и удалился после этого лаконичного сообщения.

Мунпа радовался, предвкушая, что увидит знаменитого гуру, о котором говорил один из его сокамерников, по в то же время боялся допроса, которого до сих пор ему удавалось благополучно избегать.

Когда молодого человека ввели в комнату Настоятеля, он приветствовал его на тибетский манер: простерся ниц. Поднявшись, Мунпа стал ждать, когда Учитель обратится к нему. Тот долго, молча смотрел на гостя, а затем приказал ему сесть.

Дрокпа еще никогда не встречался с китайским гуру. Он мысленно дивился простоте окружающей обстановки. Комната, где он оказался, совсем не походила на парадные залы, в которых великие ламы восседают в полумраке на высоких тропах, в окружении статуй будд и божеств; здесь также не царила таинственная и слегка пугающая атмосфера, присущая горным скитам загадочных гомченов его родного края.

Настоятель расположился в кресле возле маленького столика, в светлой комнате со стенами, расписанными фресками. Все вокруг было необычайно чистым, простым, удобным, но лишенным роскоши, и свидетельствовало о полном отсутствии позерства и театральности.

Бесстрастное без морщин лицо китайца, смотревшего на юношу, не выражало ни дружелюбия, ни враждебности, ни презрения, ни интереса: оно напоминало глухую стену без единого отверстия, надежно скрывавшую хранившуюся за ней тайну. Мунпа было не по себе от этого устремленного на него тяжелого пристального взгляда. Какие вопросы собирался задать ему Настоятель? Как подобало обосновать свои поступки?

— У тебя на родине остался гуру, — наконец произнес китайский Учитель. — По твоим словам, он преподает теории «великой пустоты» и «недеяния». Эрлуа правильно тебя понял? Расскажи мне об учении твоего Наставника.

Мунпа ожидал любых вопросов, кроме этого. Он был озадачен.

— Я… я всего лишь слуга святого отшельника, — пролепетал он. — Он еще не счел меня достойным посвящения в его учение. Я только передал эрлуа то, что слышал из разговоров учеников.

Настоятель промолчал. Он по-прежнему оставался неподвижным, и теперь его глаза как бы «смотрели внутрь» — Мунца уже видел подобный странный взгляд у Гьялва Одзэра во время медитаций.

— Ты собираешься вернуться к своему Учителю? — спросил наконец китаец после долгой паузы.

Мунпа почувствовал, что не может солгать вопрошавшему его истукану.

— Мой Учитель умер, — тихо произнес он.

Но стоило юноше произнести эти слова, как он затрепетал. Что он сказал? Разве это правда? Неужели Гьялва Одзэр мертв? Конечно, нет. Он на время оставил свое тело и лишь ждал возвращения бирюзы, чтобы туда вернуться. Разве он, Мунпа, не видел отшельника своими глазами в конце первого дня пути по следам Лобзанга? Сказать, что гомчен умер, значило произнести кощунственную ложь. Мунпа спохватился и сказал:

— Он не умер… я не знаю… он жив… Он живет как-то иначе… Не знаю…

Мунпа произнес эти слова нечетко, почти неразборчиво.

Настоятель оставался по-прежнему невозмутимым. Пауза затягивалась, и эта тишина страшно тяготила Мунпа. Он привык к молчанию Одзэра, по молчание китайца было другим, иного рода. Молодой человек больше чувствовал себя «па допросе» перед этими безмолвными устами и глазами, обращенными не на него, а глядящими «внутрь», чем если бы его настойчиво осыпали вопросами.

Всякое сопротивление было бессмысленно. Мунпа, не вполне осознавая, что он говорит, вещая как бы во сне, полностью отчитался перед Настоятелем в том, что с ним приключалось: как он вернулся в скит Одзэра после сбора продуктов у дрокпа, как обнаружил убитого гомчена и табакерку, выдавшую убийцу. А также о том, как он поспешно исполнил последний долг перед Учителем, не сомневаясь, что быстро схватит убийцу и отдаст его па расправу дрокпа.

Молодой человек поведал о своем разочаровании, когда он не нашел Лобзанга в его родном стойбище, о бесплодных поисках и об их бесславном завершении в лавке некоего торговца…

И тут Мунпа замолчал. Внезапно он понял, что этот рассказ не удовлетворяет Настоятеля, подвергшего его безмолвному допросу. Очевидно, следовало растолковать ему, почему он сомневается в смерти своего Учителя. Разве он уже не говорил, что не знает, умер тот или нет, что он живет как-то иначе?.. Мунпа произнес именно эти слова я застывший в кресле китаец, «глядя внутрь», ждал, что собеседник разъяснит ему их смысл. К тому же эрлуа наверняка передал Настоятелю то, что рассказал Мунпа об украденном ковчежце… Как же быть?

Мунпа был в смятении; он чувствовал себя как птица, попавшая в ловушку и тщетно машущая крыльями, или как заблудившийся путник, угодивший в цепкие объятия зыбучих песков, грозящих его проглотить. Он готов был завыть от отчаяния. Молодой человек простерся ниц и закончил свой рассказ. Он поведал о бирюзе, некогда принесенной нагом, которая с незапамятных времен хранилась в ковчежце, передававшемся из рук в руки преемниками великого Гьялва Одзэра. Юноша сказал, что верит, будто «жизнь» его Учителя связана со сверхъестественным камнем, и убежден, что гомчен выйдет из состояния мнимой смерти, когда ему вернут бирюзу; он также заявил о своей непоколебимой решимости отыскать сокровище и вернуть его в скит, на высокогорные пастбища Цо Ньонпо. Запинаясь, Мунпа рассказал о своем видении в конце первого для пути в поисках убийцы Лобзанга. Разве он не видел отчетливо в темноте высокую фигуру Учителя, окруженную сияющим ореолом, и не ощущал прикосновение рук Одзэра, возложенных на его голову в знак благословения и одобрения? Да, его Учитель жив, но он жил иначе, и его лишенное «жизни» тело ждало своего часа в скиту, застыв на сиденье для медитации. Он, Мунпа, должен был принести туда бирюзу…

Измученный дрокпа продолжал лежать на полу у ног Настоятеля, который даже не шелохнулся на протяжении его долгого и сбивчивого рассказа.

— Вставай и возвращайся к себе, — приказал тот.

— Что мне следует делать? — робко спросил Мулла.

— Ничего, — ответил Настоятель. — Смотри на стену.

Едва уловимым, но повелительным жестом, сила которого встряхнула и подняла распростертого сифаня, китаец отпустил его.

Мунпа, шатаясь, вернулся в свою келью, куда молодой монах, воплощенная пародия на ученика хэшана из театральных представлений тибетских гомпа, принес ему лепешку и маленькую чашку бледного чая. Но у Мунпа уже не было желания потешаться над видом паренька. Он съел лепешку, выпил чай и уставился в стену перед собой.

В ту ночь юноша спал без задних ног; треволнения минувшего дня настолько измотали его, что всякая умственная деятельность в его голове прекратилась, и он даже не видел слов.

Следующий день тянулся медленно и тоскливо. Мунпа получил традиционную утреннюю лепешку, безвкусный чай и две скудные порции риса с солеными овощами.

Между тем явился врач, объявивший, что это его последний визит. Он высказал свое удовлетворение тем, как быстро заживают рапы у его пациента, и оставил Мунпа баночку мази, чтобы тот продолжал самостоятельно обрабатывать больные места.

Затем тибетец, приученный беспрекословно повиноваться распоряжениям гypy (он относился к Настоятелю как к своего рода духовному Учителю), продолжал рассматривать стену в своей келье.

Он предавался этому созерцанию день, другой, третий. Мунпа знал, хотя никогда не занимался этой практикой, что некоторые тибетские Учителя приказывают своим ученикам медитировать, глядя на какой-нибудь определенный предмет, голую поверхность скалы либо ясное безоблачное небо: он слышал, что подобный способ приводит к поразительным результатам. Порой самым усердным ученикам являются боги, происходят и другие чудеса. Однако созерцание обычных комнатных стен, по его мнению, вряд ли было способно вызвать такие последствия. На настенных фресках было изображено множество различных сцен, эпизодов повседневной жизни или вымышленных историй с участием сказочных существ. Персонажи и окружающие их предметы были крошечных размеров, и на испещренных ими стенах не оставалось пустого места. Эти густонаселенные картины создавали впечатление бурной напряженной жизни.

Как только зритель переставал воспринимать фрески как обычное пестрое сочетание цветов и начинал различать в них детали, дела и поступки маленьких человечков, порожденных фантазией художника и помещенных в композицию, приковывали его внимание и увлекали в долгое путешествие, от сцены к сцене, по беспорядочному миру карликов, обитавших на стенах.

То же самое произошло с Мунпа. После нескольких дней одинокого созерцания он стал с удовольствием взирать на позы и деяния окружавшего его миниатюрного народа. Молодой человек начал относиться к ним с участием и выбрал себе среди героев в шлемах, купцов, монахов, хорошеньких принцесс, волшебниц и чертенят несколько любимцев, вызывавших у него особое любопытство или симпатию. Он невольно принялся сочинять про них истории на основе сцен, в которых они участвовали. Такой-то путник, подвергшийся нападению разбойников, мог быть монархом-изгнанником, подыскивавшим себе новое королевство. Эти люди, хижину которых посетила знатная дама, раздававшая хлеб, могли быть членами семьи опального министра. Монах с котомкой за спиной и посохом в руке, шагавший по горам, направлялся в Индию, чтобы постичь глубочайшую мудрость Будды. Таким образом, каждая из фигур обретала смысл, и молодой человек жаждал узнать, как будут развиваться события, и чем закончатся дальнейшие приключения этих персонажей. Вот всадник, скачущий через подъемный мост, собрался въехать в какой-то замок… На этом история, написанная на стене, обрывалась, но что таилось в самом замке, лишь фасад которого был изображен на картине? Зачем пожаловал сюда всадник? Каких людей ему суждено было там встретить? Что его ожидало?

Или вот еще: кто этот молодой человек, уснувший на лужайке под деревом? Рядом лежала на траве книга, и фея спускалась к нему с неба на радуге. Кто он такой? Прилежный студент, измученный долгой дорогой, или глупый ленивый школяр, не желавший учиться и отшвырнувший учебник, чтобы выспаться всласть? Но почему к нему спускалась эта богиня? Чтобы разбудить спящего? Что она собиралась ему сказать? Увлечь его за собой? Куда? Мунпа придумывал истории про изображенных на стене людей и, случалось, отводил одну из ролей для себя самого. Обычно пассивное воображение дрокпа разыгралось от долгой изоляции и вынужденного безделья, а также, возможно, из-за изменения режима питания, этого полуголодного существования, в результате которого желудок тибетца, привыкший к обильной жирной пище, оставался наполовину пустым.

Мунпа не скучал и не отдавал себе отчета о том, сколько времени прошло. Как-то раз он заметил в углу стены сцену, до сих пор ускользавшую от его внимания: посреди горного пейзажа сидел отшельник, словцо погруженный в глубокую медитацию. Молодой человек был потрясен. Воспоминание о Гьялва Одзэре, слегка потускневшее на фойе забав, которым он предавался во время своих воображаемых путешествий, явственно и гневно заявило о себе. Какими иллюзиями он тешил себя вместо того, чтобы стремиться к намеченной цели: отыскать убийцу и вернуть бирюзу?..

Монашек, принесший затворнику ужин, прервал поток пробудившихся в нем угрызений совести, Мунпа ждала приятная неожиданность в меню. Вместо привычных соленых овощей в качестве гарнира к миске риса ему принесли фасолевый салат, приправленный финиковым уксусом.

Это новшество на некоторое время завладело вкусовыми ощущениями тибетца, а затем темнота окутала мир настенных картин, и Мунпа уснул.

Наутро юноша первым делом решил взглянуть на отшельника, сидевшего среди скал. Он направился в угол комнаты, где обнаружил этого персонажа, и… не нашел его. «Я ошибся, — подумал Мунпа. — Он был в другом углу». Он обследовал противоположный угол, но это ничего не дало, как и проверка двух оставшихся углов. «Я запамятовал, — решил Мунпа, — Может быть, я видел этого отшельника не в углу, а где-то па стене?» Он принялся рассматривать фрески, теряясь среди множества сцеп и персонажей, напрягая глаза, не желая сдаваться, десятки раз возобновляя попытки на одном и том же участке степы, среди шумной толпы человечков, которые двигались и посмеивались над ним… Бедняга провел весь день в этих бесплодных утомительных поисках.

Когда стало темно, он повалился на канг и погрузился в сон, граничивший с небытием; ему так и не удалось обнаружить отшельника.

На следующий день Мунпа, немного успокоившись благодаря крепкому сну, выпил чашку пресного чая и попытался привести в порядок свои мысли. «Наверное, отшельник мне приснился, — подумал он, — этот персонаж не нарисован на стене, но он напомнил мне о моем Учителе и долге, который следует исполнить». Однако дрокпа никак пе решался наметить определенный план. Что ему надлежало делать? Может быть, раз он рассказал свою историю Настоятелю, тот соблаговолит дать ему разумный совет? Он мог бы попросить о новой встрече с китайцем. Да, конечно, он мог бы…

В то время как Мунпа предавался этим раздумьям, он машинально, по привычке принялся рассматривать настенные фрески.

Внезапно он заметил на берегу реки, в группе, по-видимому, о чем-то спорящих всадников, человека в облачении трапа. Затворник еще не видел ни одного трапа среди персонажей картин, и не далее как накануне он довольно долго разглядывал эту группу, напомнившую ему одни эпизод из жизни Миларэпы. Он даже пересчитал всадников, и среди них точно не было никакого трапа.

Но трапа не стоял на месте: вот он принял другую позу, оказавшись лицом к зрителю, и тот узнал его… Это был он, Мунпа, собственной персоной. Не его изображение, а он сам во плоти; этот человек шел по берегу реки, и Мунпа испытывал физические ощущения, характерные для действий, которые совершал его двойник. Очередная иллюзия! В этом не было никаких сомнений. Между тем, в то время как дрокпа убеждал себя в этом, он почувствовал, как некая сила поднимает его с канга, на котором он сидел, и увлекает на стену, чтобы поместить среди обитающих там человечков. Юноша закричал от ужаса, вскочил и попытался бежать. Непреодолимая сила заставила его снова взглянуть на картину; трапа все еще виднелся среди всадников, но его фигура казалась менее четкой; он изменил положение и теперь направился вглубь пейзажа.

Все это колдовство, черная магия, подумал Мунпа, стараясь справиться со своим волнением. По-видимому, Настоятель — злой волшебник[58]. Все эти человечки на фресках, это не просто картинки, нарисованные художником, а реальные люди, которых чародей увлек в мир, существующий на стенах, куда и меня самого едва не завлекли…

Охваченный страхом Мунпа обрел твердую решимость. Он вышел из Комнаты и направился к привратнику.

— Я хочу немедленно уйти из монастыря, — заявил он.

— Я должен доложить об этом управляющему, — невозмутимо ответил монах-привратнпк.

Вскоре он вернулся и сказал:

— Эрлуа повелел, чтобы вы взяли с собой, в придачу к вашей выстиранной одежде, китайский костюм, который вам дали, а также вот это.

Он протянул молодому человеку две лепешки и крошечный серебряный слиток.

— У меня еще осталось немного денег, — ответил Мунпа и слегка взмахнул рукой, пытаясь отказаться.

Привратник перебил его тоном, не допускавшим возражений:

— Эрлуа приказал, чтобы вы это взяли.

— Поблагодарите его за все, за заботу, за гостеприимство… Ко мне здесь были очень добры.

Привратник ничего не ответил. Ни эрлуа, ни Настоятель не изъявили желания попрощаться со своим гостем и услышать от него слова признательности.

Мунпа снова оказался на улице, как в тот день, когда он пришел искать пристанище в монастыре Абсолютного Покоя, но все же он разжился китайским платьем на плотного голубого хлопка, маленьким серебряным слитком и баночкой мази.

Молодой человек испытывал чувство блаженного облегчения. Его угнетала тишина, царившая в монастыре, и призрачные видения, исходившие от здешних стен, не укладывались в его слабом уме, чуждом всему, что выходило за рамки обыденного. Если бы Настоятель сказал Мунпа: «Мир — всего лишь калейдоскоп образов, возникающих в уме и в уме исчезающих», то он не понял бы китайца. Поэтому Настоятель не стал звать своего гостя, чтобы разъяснять ему учение, связанное с созерцанием фресок, то самое учение, из-за которого дрокпа бежал, охваченный ужасом.

Наконец путники добрались до Сиду. И тут тибетец смог лично убедиться, сколь нелепыми были слухи об этом городе, распространявшиеся в стойбищах Цо Ньонпо. Сиду был таким же китайским городом, как и другие известные ему города; он значительно уступал Ланьду своими размерами, красотой и богатством. Что касается каменных изделий, дрокпа увидел чаши, кружки, миски, блюда и статуэтки, не показавшиеся ему красивыми. Этим ограничивался перечень столь хваленых диковин.

Прибыл ли Лобзанг в Сиду? Мунпа в этом сомневался. Следовало ли ему самому двигаться дальше? Никакого чуда, призванного подтвердить знак, якобы явленный ему в Ланьду, так и не произошло… Мунпа, в очередной раз обманувшийся в своих ожиданиях, вновь терзался сомнениями, давая волю противоречивым суждениям.

Купцы, которых он сопровождал, объявили, что, как они предполагали, их ожидали в Сиду слуги друзей, собиравшихся присоединиться к каравану монголов со своим обозом; работников было достаточно много, и его услуги были больше не нужны. Тибетец получил приличное вознаграждение, и после трехдневной стоянки караван продолжил путь через пески.

Стоя посреди дороги, Мунпа смотрел ему вслед: люди и мулы представляли собой одну движущуюся группу, над которой возвышались высокие силуэты верблюдов. Мало-помалу доселе четкие линии стали расплывчатыми и превратились в темную, постепенно таявшую громаду, выделявшуюся на фоне желтой земли; верблюды дольше других сохраняли свои очертания, а затем также слились в одну сплошную массу, которая, в конце концов, сделалась едва заметной точкой и исчезла вдали — ее как бы поглотил горизонт.

Озадаченный и встревоженный Мунпа впервые в жизни почувствовал себя чудовищно одиноким, затерянным в странной пугающей пустоте, совсем не похожей на безлюдье чантангов. По телу дрокпа бегали мурашки, у него начался жар. Молодой человек вернулся на постоялый двор и растянулся па канге в большой, ныне опустевшей комнате, где он жил со своими спутниками.

Во второй половине дня ему стало хуже. Мунпа дрожал от холода, в то время как голова пылала. Очевидно, тяготы пути по местам, столь непохожим на его родные края, скверная вода, которую он пил, душевные терзания — все эти причины вместе взятые подорвали его могучее здоровье. Мунпа чувствовал ужасную усталость. Мысли о том, чтобы отправиться дальше или повторить в одиночку напрасно проделанный путь, казались ему одинаково невыносимыми.

Ближе к вечеру хозяин постоялого двора, не видя своего постояльца, пришел узнать о его дальнейших планах. Собирался ли Мунпа дожидаться других путников, чтобы присоединиться к ним, и, главное, куда он намеревался отправиться? Может быть, вернуться в Ланьду?

У Мунпа не было никаких планов, он чувствовал себя больным, измученным и хотел отдохнуть.

— Это самое верное решение, — одобрил его хозяин. — Располагайтесь в маленькой комнате, где вы сможете побыть в одиночестве, и ложитесь спать. Только не мешало бы немного поесть, я прикажу, чтобы вам принесли суп.

Мунпа поблагодарил доброго малого, свернул свое одеяло и отнес его вместе с котомкой в комнатку, куда проводил его слуга. Оп попробовал съесть немного супа, но с трудом осилил полмиски и лег в постель. Молодой человек погрузился в тяжелый беспокойный сон, полный смутных путаных видений, и проснулся разбитым, с чугунной газовой, болезненно чувствительной к малейшему звуку. Хозяин снова навестил Мунпа и посоветовал ему обратиться к врачу, но тот наотрез отказался от этого предложения. Он заявил, что завтра окончательно выздоровеет. Но на следующий день ему стало еще хуже.

В тот же день прибыл большой обоз с товарами, и, как водится в подобных случаях, поднялся страшный шум. Хозяин постоялого двора, более отзывчивый, чем большинство его собратьев, был обеспокоен здоровьем больного и одинокого сифаня. Он снова пришел к нему и сказал:

— Сдается мне, вы не в состоянием немедленно отправляться в путь. Может быть, придется отдыхать целую неделю. Вам неуютно на постоялом дворе, где то и дело приезжают и уезжают люди, создавая шум. Сестра моей жены — владелица большого дома, она охотно выделит вам одну из комнат, где вы будете чувствовать себя спокойно. Она сдает их порой моим постояльцам, когда у меня нет свободных мест. Вы сможете питаться в доме, моя свояченица также занимается коммерцией, и у нее есть слуги, которые будут приносить вам еду. Коли хотите, я пошлю ее предупредить.

Мунпа поблагодарил китайца и заявил, что он в самом деле желает отдохнуть и побыть в тишине, вдали от шума, от которого у него болела голова. Он с радостью поселился бы в каком-нибудь тихом месте, коль скоро плата за жилье не превосходила бы его весьма скромные возможности.

Хозяин успокоил дрокпа, заверив, что у его родственницы ему придется платить меньше, чем па постоялом дворе.

Двумя часами позже Мунпа переехал в небольшую комнату, расположенную во дворе соседнего, с виду богатого дома в китайском стиле. Молодого человека встретили служанки, так как, по их словам, хозяйка занималась с клиентами. Мунпа было все равно, он хотел только одного: лечь и уснуть.

Возможно, больному и вправду были не нужны другие лекарства. Он провел в спячке дней десять, питаясь жидкими супами — обычным рисовым отваром, который ему подавали по распоряжению хозяйки. Славная женщина лечила его на китайский манер, то бишь совсем не так, как в Тибете: в то время как достойные тибетцы пичкают больных едой, китайцы держат их впроголодь. Мунпа, которому так не нравился скудный режим питания в монастыре Абсолютного Покоя, тем не менее без труда выдержал куда более строгую диету, прописанную ему добровольной знахаркой. Высокая температура не позволяла ему испытывать чувство голода, и в данном случае китайская терапия оказалась эффективной.

Не прошло и двух педель после того, как больной оказался у свояченицы хозяина постоялого двора, как он снова встал на ноги; дрокпа слегка похудел, но был уже здоров. Впрочем, небольшая потеря веса пошла ему на пользу. Мунпа был красивым парнем, и ухаживавшая за ним любезная лавочница это заметила. По-видимому, она не ждала так долго, чтобы убедиться в его миловидности: возможно, этим отчасти объяснялась забота, которую она проявляла об одиноком и больном путнике…

Мунпа решил, что необязательно оповещать хозяйку о своем духовном звании. Его попутчики-купцы тоже об этом не подозревали. Большинство трапа и, как утверждают злые языки, священнослужители тоже, вовсе не чувствуют себя монахами за пределами монастырей и, оказавшись вне их стен, с легким сердцем нарушают монашеский устав, в особенности запрет на употребление алкогольных напитков и обет целомудрия. Мунпа не был в этом отношении исключением и обладал некоторым опытом в любовных делах. Вероятно, он не решился бы проявить инициативу, но и не стал уклоняться от адресованных ему знаков внимания.

Нэмо[63], как иазывал ее дрокпа по обычаю своей родины, была не лишена привлекательности. Благодаря своей монгольской крови — нередкому в этой приграничной области смешению рас — хозяйка была высокорослой и широкоплечей, из-за чего она резко выделялась на фоне хрупких чистокровных китаянок. Физическая сила сочеталась в ней с силой духа: нэмо обладала деловым чутьем в делах и ловко вела торговлю в большом магазине, во главе которого она оказалась после смерти мужа, случившейся тремя годами раньше.

Когда Мунпа появился в Сиду, женщине только что исполнилось тридцать лет. До сих пор собственное одиночество не тяготило вдову. В самом деле, она была настолько поглощена коммерческими заботами, что даже не замечала его. Нэмо вовсе не была сентиментальной и старалась, чтобы чувственность не мешала ее серьезным «занятиям», относясь к ней как к своего рода забаве, способной заполнить минуты досуга, но которой не пристало отвлекать такую благоразумную женщину, как она, от единственной стоящей на свете цели: обогащения. Мысль о флирте с Мунпа отнюдь не претила нэмо и даже ей нравилась, но вскоре она присовокупила к ней другое соображение: расчет «благоразумной» женщины. Разумеется, вдове не хотелось снова выходить замуж, но, хотя она и считала себя способной держать приказчиков, состоящих у нее на службе, в узде, присутствие в доме мужчины могло оказаться полезным и, коль скоро понадобилось бы сопровождать обоз с товарами, а также присматривать за ним, Мунпа пришелся бы весьма кстати.

Итак!.. Прекрасная вдова размышляла. Женщине было противно слишком вдаваться в анализ собственных чувств, и ей нелегко было себе признаться, что пригожий дрокпа вызывает у нее желание оказаться в его объятиях. Интересно, как этот мужлан из дикого края занимается любовью?.. Нэмо не была ветреной женщиной. Она знала лишь одного мужчину: своего мужа, но он оставил ее ради мира духов; на протяжении трех лет ее тело было на голодном пайке, а ей только стукнуло тридцать…

И вот хозяйка, должным образом убедив себя в том, что руководствуется исключительно интересами дела, и сохранив благодаря этому чувство собственного достоинства, которым она дорожила как ничем другим, предложила Мунпа, раз он уже выздоровел, снова вернуться к нормальному режиму питания, есть как следует для подкрепления своих сил, а также столоваться вместе с ней, чтобы упростить прислуге задачу… Нэмо также сообщила ему, что ее зовут Розовая лилия, а дальше все пошло своим чередом…

В физическом смысле Мунпа полностью восстановил здоровье, но морально оставался подавленным. Энергия, вдохновлявшая его после ухода из скита гомчена, была растрачена на бесплодные поиски. Дрокпа был неспособен долго преследовать одну и ту же цель, проявляя настойчивость и тщательно рассчитывая собственные действия. У него не было ничего общего с полицейским, преследующим преступника, Юноша решил, что легко сумеет отыскать Лобзанга и чудесную бирюзу, но не нашел их, и, поскольку ни один знак не указывал ему путь к намеченной цели, он уже не пытался таковой обнаружить, пребывал в угнетенном состоянии духа и подолгу оставался неподвижным, ни о чем не думая.

Отношения с Розовой лилией не вызывали у него никакого интереса: любовница не внушала ему отвращения, но и не особенно привлекала его. У простого сына суровых тибетских просторов было достаточно мужских качеств, но во время интимных свиданий он вел себя рассеянно-небрежно, и это раздражало его партнершу. Кроме того, он никогда не просил ее об этих встречах, что нэмо считала для себя оскорбительным. Розовая лилия решила было, что туземцу из края варваров не хватает в китайской кухне необходимых возбуждающих средств, и стала время от времени предлагать ему тибетское меню: огромные куски сочного вареного мяса, суп с фрикадельками, четырехугольные омлеты и другие блюда во славу Страны снегов, не забывая щедро орошать каждую трапезу крепкой водкой. Мунпа никогда не ошибался на сей счет. Всякий раз, когда вместо мисок риса, окруженных множеством блюдец с острыми соусами и прочими сопутствующими приправами, на столе появлялись здоровенные части бараньей или свиной туши, он понимал, что от него требуется, и безропотно, но без подобающего воодушевления, которого ждала от него Розовая лилия, исполнял свой долг. Словом, Мунпа было скучно.

Дрокпа понимал, что хозяйка использует его для надзора за своими приказчиками, выполнения различных работ в кладовых и прочих дел, для которых он был не создан и за которые не получал никакой платы, не считая крова и еды. Неужели нэмо считала, что ласки, которые она ему расточала, являлись достойным вознаграждением?.. Разве он не отвечал ей тем же? Мы с ней квиты, думал прагматичный тибетец.

Молодой человек намеревался уйти из Сиду. Куда? С какой целью? Он еще этого не знал, но был уверен в том, что теряет здесь время. Подслушанный им разговор положил конец его колебаниям.

— Хозяйка скоро отправит обоз в Дива[64], — говорил одни из служащих лавочницы. — Сифань должен сопровождать его с двумя погонщиками верблюдов.

— Туда ему и дорога, — высокомерно ответил другой. — Пусть наглотается песка великой Гоби. Им придется двигаться по ночам, ведь днем на той дороге уже становится слишком жарко, и наверняка они будут задыхаться на постоялых дворах или в палатках. Приятное путешествие, ничего не скажешь! Я совершил его дважды, и мне этого не забыть. А погонщики верблюдов будут хоуи-хоуи[65], те, что лопочут на местном наречии. Сифань будет понимать их с трудом. То-то он повеселится!

— Хоуи-хоуи увидят, что сифаня послали за ними приглядывать, и будут смотреть на него косо. Неразумно идти через пустыню с хоуи-хоуи, которым вы мешаете. Не хотел бы я оказаться на месте сифаня. Он что, сорвет куш?

— Ну!.. Я в этом сомневаюсь. Хозяйка прижимиста. Она наверняка считает, что спать с ней — достаточно хорошая плата.

— Думаешь, она, в конце концов, выйдет за него замуж?

— Никогда в жизни! Она слишком горда для этого. Посуди сам, человек из Цинхая, можно сказать, дикарь! Он явился сюда как погонщик мулов с купцами из Кашгара, у него нет ничего, кроме лохмотьев. Покойный хозяин был богачом, сыном богатых торговцев, она получила по наследству все его добро и не собирается делиться с каким-то любовником.

— Странно, что она вообще его завела, — заметил второй приказчик. — Раньше у нее никого не было.

— Да уж!.. У женщин странные прихоти. Но сифань сифанем, а своей выгоды она ни за что не упустит, можешь мне поверить.

Двое мужчин разошлись, чтобы заняться делами.

Мунпа было достаточно того, что он слышал. Ничто в пересудах приказчиков его не удивляло. Он не верил, что внушил нэмо подлинную страсть; к тому же Мунпа не представлял себе, что значит безумная страсть. Подобные чувства скорее чужды пастухам из Цо Ньонпо. Он прекрасно понимал, что хозяйка просто забавляется с ним, и потакал ее прихотям, но не мог допустить, чтобы она его дурачила.

Значит, пора было уходить, но он не хотел убегать как презренный бродяга. Следовало вежливо сказать нэмо, что он снова собирается в путь, купить провизию — на сей раз Мунпа был готов за нее заплатить, не желая получать подачки, — и покинуть Сиду. Куда же направить стопы? Ему предстояло решить это по дороге, после того, как он избавится от влияния хозяйки.

В течение нескольких последующих дней молодого человека тревожили странные мысли; принятое решение покинуть дом Розовой лилии напомнило ему об уходе — почти бегстве — из монастыря Абсолютного Покоя. Там он также мешкал, погрязнув в ленивой беспечности и забвении лежащего на нем долга, в то время как его Учитель Гьялва Одзэр, застывший на сиденье для медитации в своем далеком пещерном скиту, затерянном среди безлюдных просторов Цинхая, ждал хранившую его «жизнь» бирюзу, чтобы воскреснуть.

Мунпа, поначалу лишь предполагавший, что в бирюзе сокрыта жизнь Одзэра, постепенно окончательно укрепился в этом убеждении. Тем более непростительным представлялось ему то, что он не прикладывал больше усилий ее отыскать.

Сколько времени утекло с тех пор, как он покинул чантанги после жуткой ночи, проведенной возле убитого Одзэра? Мунпа не отдавал себе в этом отчета. Казалось, страшное событие произошло давным-давно…

Другие мысли, вертевшиеся в усталом уме дрокпа, также не давали ему покоя. Эти фрески, которые он разглядывал у монахов, в обители Абсолютного Покоя… Эти картины, чье притяжение он чувствовал, внутри которых едва не оказался, но вырвался оттуда, ускользнул… И тут Мунпа осенила страшная догадка: a вырвался ли он оттуда па самом деле? Удалось ли ему и вправду покинуть мир с кишащими толпами, изображенными на стенах?..

Что бы он ни делал, на что бы ни смотрел после того, как убежал из монастыря Абсолютного Покоя — или только полагал, что убежал, — все это было запечатлено на фресках. Там можно было увидеть что-то покупающих и продающих торговцев; путешественников, сопровождающих обозы; караваны, состоящие из длинных верениц верблюдов. Там можно было увидеть цветущие картины природы и желтые песчаные пустыни, усеянные останками животных и умерших от жажды людей. Там можно было увидеть города, башни, стены, похожие на ту, которая, как ему сказали в пути, окружала Китай; да разве он не узрел однажды на картине самого себя, смешавшегося с группой всадников, а затем пришедшего в движение и уходившего вдаль, вглубь стены, в волшебный мир маленьких человечков? Неужто он и впрямь оказался внутри картины, и все, что с ним затем произошло: путешествие с купцами из Кашгара, болезнь на постоялом дворе, встреча с Розовой лилией — все это было лишь чередой сцен, вписавшихся в полотно либо уже фигурировавших на фреске, где он просто занял место, перевоплотившись в одного из статистов этого представления и в то же время продолжая считать прежним Мунпа со своей собственной неповторимой жизнью?

У молодого человека появилась привычка каждый день по несколько часов бродить по городу. Теперь эти прогулки все больше укрепляли его во мнении, что он движется внутри картины. Из-за этой мысли в нем появилась своеобразная отрешенность. Мунпа наслаждался созерцанием улицы и окружавших его декораций. Он уже видел это на фресках и, будучи одним из персонажей фрески, перемещался среди других персонажей. То была странная, совсем несерьезная игра, и Мунпа не оставалось ничего другого, как продолжать прогулки в стене. Очевидно, ему предстояло встретиться там с Лобзангом и отыскать бирюзу, вновь увидеть Гьялва Одзэра, похожего на отшельника, которого он заметил как-то вечером на фреске своей кельи в монастыре Абсолютного Покоя, а наутро уже не смог его отыскать. Может быть, это был сам Гьялва Одзэр, живший внутри картины… Он всегда там жил… «Мир — всего лишь фреска, написанная на холсте пустоты…» Кажется, он слышал нечто подобное от гомчена, говорившего это своим ученикам, тем, кого он считал достойными обучения.

Мунпа продолжал сочинять, и его фантазии обретали логическую последовательность.

Итак, он попал в картину. Этого нельзя было отрицать, но как он туда попал? Процесс вхождения предполагает наличие некоего отверстия, позволяющего это сделать. Можно попасть куда-либо через дверь, через окно, через расселину в скале, через пролом в стене и т. д. Дубтхобы и великие святые могут также проходить сквозь двери, сквозь стены и даже горы. Многие сказания повествуют об этих подвигах, и Мунпа не сомневался, что их действительно совершали. Однако всегда существовал некий проход. Он же не помнил, как проник в картину. Досадная забывчивость, но это отнюдь не отменяло самого факта, что он туда попал или же его туда поместили, тем не менее и в том, и в другом случае оставалась нерешенной проблема отверстия, через которое он прошел.

Мунпа, вынужденный признать, что ничего подобного не помнит, стал рассматривать другую сторону вопроса.

Каково бы ни было отверстие, через которое он прошел, оно служило для двух целей: входа и выхода. Единственная трудность заключалась в том, чтобы его отыскать. Человек преодолевал проход в бессознательном состоянии и затем не мог различить его в окружающей обстановке. Вот в чем была загвоздка. Все персонажи, двигавшиеся на картине, являлись пленниками, неспособными найти выход из своей тюрьмы. Был ли он сам на это способен?..

Перебирая в уме во время прогулок по городу эти бредовые идеи, Мунпа вглядывался в широкие порталы храмов, узкие двери бедных домов в переулках и окна с балконами; одна потрескавшаяся стена привлекла его внимание; по ту сторону, за готовой обрушиться каменной кладкой виднелись сад и поле, но не являлись ли они также фрагментами фрески, оптической иллюзией, призванным вводить в заблуждение тех из пленников, кто, как и он, мог осознать свое положение и попытаться убежать?

Мунпа пока что не пытался обследовать местность за некоторыми из дверей и отверстий. Он еще не окончательно утратил связь с реальным миром и боялся вести себя странным образом, чтобы не показаться окружающим сумасшедшим.

И вот как-то раз, когда дрокпа бродил по городу, поглощенный своими диковинными изысканиями, он наткнулся на двух прохожих в голубых облачениях необычного покроя и головных уборах, которые носят даосы. Это столкновение и странный вид обоих незнакомцев вывели Мунпа из задумчивости и навели на мысль, характерную для тибетца.

Прежде чем отправляться в путь или предпринять нечто важное, тибетцы непременно обращаются за советом к одному из мопа, который должен разъяснить им, как лучше себя вести.

Даосы слывут весьма сведущими в искусстве мо. Поэтому Мунпа решил посоветоваться с людьми, столь неожиданно оказавшимися на его пути. Эта встреча могла быть тем самым долгожданным «знаком». Мунпа, остолбенев, смотрел на двух даосов, и они тоже остановились, удивленные тем, что какой-то представительный тибетец молча таращит на них глаза.

Однако замешательство дрокпа продолжалось недолго; тибетец, внезапно вернувшись к привычному образу мыслей, попросил даосов сделать ему одолжение, указав посредством мо место, куда ему надлежит отправиться, когда он уйдет из Сиду. К странствующим даосам нередко обращаются с подобными просьбами. Сеансы гадания составляют значительную часть их доходов.

Двое незнакомцев тотчас же согласились удовлетворить желание Мунпа н предложили пойти с ними в храм, где опи могли бы расположиться, чтобы спокойно приступить к гаданию. Разумеется, нельзя было заниматься этим па улице, среди шумной толпы прохожих.

Мунпа одобрил это предложение.

Оказавшись в храме, даосы направились в часовню, где возвышалась статуя человека с длинной седой бородой, улыбавшегося с лукавым видом, который китайские художники превосходно умеют придавать своим старцам. Эта фигура излучала бесконечную доброту, и она сразу же вызвала у Мунпа симпатию; молодой человек уселся по приглашению даосов на ступенях алтаря у ног приветливого духа.

Методы прорицателей всех стран мира практически одинаковы. Мунпа доводилось видеть, как тибетские кудесники бросают фасоль или камушки на клетчатую ткань с изображенными на ней символическими рисунками, либо кидают игральные кости и считают количество выпавших точек, чтобы затем свериться с соответствующим номером из книги гаданий, где фигурирует предсказание или совет относительно гадающего. Ему также был известен другой способ узнать судьбу; по трещинам па бараньей лопатке, которую предварительно держат над огнем. Дрокпа присутствовал на многих обрядах гадания, поэтому действия даосов его не удивляли, но ему не терпелось узнать ответ на заданный вопрос: «Куда я должен отправиться после того, как уйду из Сиду?»

Даосы разыграли целое представление, чтобы отблагодарить своего клиента за щедрое вознаграждение.

Наконец один из них торжественно объявил:

— Вам надлежит следовать солнечным путем.

— Солнечным путем, — повторил Мунпа, не понимавший смысла этого предсказания.

И тут какой-то старый маленький китаец, увидев, что даосы разложили свои колдовские книги, подошел к гадающим и предложил такое объяснение:

— Солнце восходит па востоке и заходит на западе; вы должны идти на запад.

Оба даоса кивнули в знак согласия.

Старичок не дал Мунпа обдумать это предложение. Он заметал, что перед сеансом сифань положил перед даосами щедрое приношение.

— Вам стоило бы, — заявил он, — чтобы лучше прояснить интересующий вас вопрос, обратиться за ответом к Тьен цуэну[66].

С этими словами китаец указал рукой на статую седобородого старца, стоящую на алтаре.

Затем он прибавил, представившись:

— Я служитель его культа.

В то же время он протянул Мунпа сосуд с гадательными палочками, который встряхивают, чтобы узнать судьбу, получить совет и т. д.[67]

Тибетец не стал отказываться. Он положил, как подобает, немного денег на алтарь Тьен цуэна, ласковая улыбка которого, казалось, поощряла на подобные благодеяния.

Сифаню недоставало сноровки, свойственной китайцам, привычным к этому способу. Он резко встряхнул сосуд, и несколько дощечек отлетели далеко, рассыпавшись по ступеням алтаря. Старый служитель культа подобрал их, прочел надписн и объявил:

— Ответ неясен; вас окружают существа разного сорта. Вам будет нелегко выбрать благоприятное направление.

Мунпа, вошедший в храм растерянным, оказался в еще большем замешательстве после двух сеансов гадания. Он стоял, застыв на месте, и его взгляд блуждал от старого китайца к статуе Небожителя, улыбка которого как никогда выражала бесконечное сострадание к бедным людям, терзаемым массой забот.

Добрый служитель культа помог Мунпа выйти из оцепенения. Он заметил, что сифань располагает средствами и не скупится на приношения. Стало быть, надлежало поддержать его на этом благом пути.

— Я вижу, — сказал старичок, — что вы не совсем понимаете смысл предсказания. Очевидно, у вас сложный случай, требующий, чтобы его подробно исследовал весьма искушенный человек. Здесь, в саду этого храма, живет один очень праведный дао-че[68]. Если бы он соблаговолил вас принять, то дал бы разъяснения относительно всего, что может вас тревожить. Чтобы оказать вам услугу, я поговорю с ним о вас. Приходите завтра утром, я скажу, дозволено ли вам с ним встретиться…

Сказав это, китаец посмотрел на Мунпа с многозначительным поощряющим видом, понятным и без помощи переводчика. Молодой человек все понял и положил в протянутую ладонь немного денег.

Наутро он снова отправился в храм. Служитель культа уже ждал его.

— Вам повезло, — сказал он Мунпа, — дао~че согласен с вами встретиться. Главное, не давайте ему денег, он их не берет. Он предоставляет посетителям возможность выражать свою признательность мне, своему слуге. Однако вы можете преподнести ему фрукты, цветы и связку благовонных палочек. Все это я вам дам. Следуйте за мной.

Старичок отвал Мунпа в подсобное помещение храма, где он продавал верующим предметы, необходимые для приношений, наполнил маленькую изящную корзиночку фруктами, положил на фрукты цветы, а сверху — связку благовонных палочек. Мунпа расплатился, взял корзинку, а затем его проводили в сад, прилегающий к храму. В глубине сада стоял маленький домик, жилище дао-че. Служитель культа не стал туда заходить, посетителя должен был впустить слуга.

Дао-че оказался старцем, отчасти похожим на Тьен цуэна, у ног которого Мунпа тряс палочками для гадания. Молодой человек заметил это сходство, но скорее отметил нечто общее в выражении лица дао-че с настоятелем монастыря Абсолютного Покоя. Тибетцу стало не по себе. Не стоило ли ему снова опасаться колдовских чар?..

Между тем дао-че не замыкался в пугающем молчании, подобно Настоятелю, и сразу же заговорил.

— Садись, — сказал он Мунпа. — Что тебя волнует? Почему ты спрашиваешь, какую дорогу следует выбрать?.. Куда ты хочешь идти? Какова цель твоего путешествия? Ты же тибетец, что ты тут делаешь?.. Ты — торговец?..

Благодаря этим вопросам, относившимся к обычным житейским делам, Мунпа снова почувствовал себя непринужденно. Тут не было никакого колдовства. Но именно оттого, что вопросы, заданные дао-че, были простыми, естественными и прямыми, они требовали ясных и четких ответов. Надо было отвечать. Китаец ждал.

В отличие от таинственного и грозного настоятеля монастыря Абсолютного Покоя, дао-че не глядел «внутрь», а пристально, не моргая, смотрел на Мунпа пронизывающим взглядом.

Наконец молодой человек решился.

— Я преследую вора, — признался он.

— Тебя ограбили?

— Не меня, а отшельника, которому я служил.

— О! В самом деле, отшельника. И что же у него украли?

— Серебряный ковчежец.

— И этот отшельник, твой Учитель, приказал тебе гоняться за вором?

Мунпа растерялся, Он замолчал.

— Где живет этот отшельник, твой Учитель? — продолжал дао-че.

— В Цинхае, — ответил Мунпа.

— У твоего Учителя есть особые основания подозревать, что вор мог отправиться в Сиду или его окрестности? Зачем он тебя сюда послал?

Мунпа ничего не ответил.

Тогда, переменив тон, дао-че внезапно спросил:

— Ты говоришь правду?.. Сдается мне, ты все это выдумал. Для чего?.. — Старый дао-че, только что напоминавший улыбающегося Небожителя, напустил па себя суровый и даже угрожающий вид. — Я тебя сюда не звал, — сказал он, обращаясь к Мунпа. — Меня не волнуют твои дела. Ты сам просил о встрече со мной. Для чего? Чтобы рассказывать небылицы?..

— Простите меня, — пролепетал Мунпа. — Я не хотел вас обижать. Мне очень плохо… От всего этого у меня голова идет кругом… Я уже не знаю, что делать…

— Возвращайся к отшельнику, которому ты служил. Скажи ему, что тебе не удалось разыскать вора, укравшего его ковчежец. Часто случается, что вора так и не находят. Китай велик, тут достаточно места, где спрятаться.

— Мой святейший Учитель умер, — пробормотал Мунпа.

Как только он это произнес, тот же страх, что и в прошлый раз, когда он это сказал, заставил его содрогнуться с головы до йог: неужели Гьялва Одзэр и вправду умер?..

— Он умер, — повторил дао-че. — Значит, ты пустился в погоню за вором тотчас же поете его похорон? Что же сделали с телом отшельника? Вы, сифани, часто сжигаете мертвецов. Еще говорят, что вы оставляете тела покойных в горах без погребения. — Дао-че брезгливо скривился. — Варварский обычай, — заявил он.

Мунпа испытывал невыносимые муки.

— Я не видел похорон, — признался он. — Я сразу же ушел.

Дао-че немного помолчал, размышляя, а затем снова обратился к Мунпа.

— Послушай, — сказал он. — Я чувствую, что ты не хочешь рассказать мне всю правду. Неважно, это твое дело. Да будет тебе известно одно: у каждого из нас десять душ: три хуэнь высшего порядка и семь низших сущностей по. Эти десять сознаний отделяются после смерти человека; каждое из них следует своим особым путем и продолжает существовать более или менее долго, после чего растворяется в неорганизованной материи (хаосе). Некоторые весьма достойные люди, занимавшиеся сложной духовной подготовкой, достигают состояния чэнь-жэнь (человек-дух) и становятся бессмертными. Низшие сознания остаются некоторое время привязанными к телу, слоняясь вокруг своей могилы. Три хуэнь, коль скоро они не достигают состояния Бессмертных, попадают к десяти Судьям мертвых, назначающим человеку судьбу, которую он заслужил своими благими или дурными поступками, а также определяющим количество лет, отведенных покойному в следующей, предстоящей ему жизни.

Мунпа знал, что каждому из нас отмерен определенный срок жизни. Это известно всем тибетцам. Он не совсем понял объяснения дао-че, но вопрос относительно количества лет привлек его внимание.

— Возможно ли, — отважился он спросить, — чтобы срок жизни был прерван несчастным случаем, повлекшим за собой смерть?

Дао-че посмотрел на него в упор:

— Что? Отшельник, твой Учитель, умер не своей смертью, от старости или болезни?

— Его убили, — поневоле признался Мунпа.

— Убили! — воскликнул дао-че. — Ты его убил!..

— Нет! О нет, не я! — горячо возразил Мунпа, охваченный ужасом при мысли о таком злодеянии.

— Я понимаю, ты преследуешь его убийцу, — произнес дао-че, немного оправившись от потрясения, которое он испытал, решив, что убийца стоит перед ним.

— Да, — подтвердил Мунна. — Но сущности… демоны бродят вокруг меня… я уже не знаю, где я… куда должен идти… Это как кошмарный сон…

— Ты уже это говорил, теперь мне становится ясно… Наверное, твой Учитель стал чэнь-жэнем. Если это не так, то он, вероятно, будет блуждать по земле в развоплощенном состоянии до тех пор, пока не закончится предначертанный ему жизненный срок. Высшие души, как правило, доброжелательны… Низшие сущности… Спрашиваю тебя еще раз: было ли сожжено или погребено тело отшельника? Как принято в твоих краях?

— Я… я оставил тело сидящим в ящике для медитации… я разложил перед ним приношения и ушел второпях. Мой Учитель жил затворником, к нему очень редко кто-то приходил. Могло пройти один-два месяца, а то и больше, прежде чем люди узнали бы о его смерти.

— Верно! — вскричал дао-че. — Шесть низших сущностей, обитавших в теле твоего Учителя, вырвались на волю и стали гуй. Некоторые из них привязались к тебе, и эти злобные бесы пытаются причинить тебе вред, внося сумбур в твои мысли и воздвигая препятствия на твоем пути. Однако одно из высших сознаний твоего Учителя также могло последовать за тобой, чтобы милостиво оказывать тебе покровительство…

Дао-че замолчал. Мунпа ожидал продолжения речи. Что ему собирались посоветовать? Внезапно дао-че вздрогнул, как бы выходя из состояния глубокой задумчивости. Он посмотрел на Мунпа, словно видел его впервые, и резко сказал:

— Ну вот! Ты все узнал. А теперь уходи.

Старец взмахнул рукой в знак прощания; он встал и удалился в другую комнату.

Оставшись в одиночестве, ошеломленный Мунпа некоторое время стоял напротив пустого кресла дао-че, а затем вышел из домика. Слуга, впустивший молодого человека, проводил его до садовой калитки. Мунпа прошел через храм и оказался на улице, перед главным входом.

Точно так же, несколькими неделями пли месяцами раньше — Мунпа утратил всякое представление о времени — он стоял на улице, за воротами монастыря Абсолютного Покоя… Но на сей раз он находился далеко от караван-сарая, где его радушно приняли, и несчастный сифань чувствовал себя как никогда растерянным.

Ближе к вечеру Мунпа наткнулся на постоялый двор. Заведение состояло из одного лишь огороженного загона для животных, кухни, где спал хозяин, и большой комнаты с кангом во всю ее длину, на котором могли улечься, прижавшись друг другу, дюжина человек, а то и больше. В тот вечер не было ни одного проходящего каравана. Мунпа оказался одни.

— У вас есть еда? — спросил хозяин постоялого двора. — Если ничего нет, я могу вам что-нибудь приготовить.

— У меня есть еда, — ответил Мунпа. — Но я попрошу у вас горячей воды.

— Очень хорошо, — согласился хозяин и направился на кухню.

Оставшись в одиночестве, Мунпа присел па край канга и приступил к осмотру своих запасов.

Разовая лилия щедро снабдила своего гостя всем необходимым. Хотя Мунпа страдал от тяжести этой ноши, сознание того, что ему еще долго не придется заботиться о пропитании, с лихвой компенсировало его усталость.

В мешке лежали несколько толстых круглых караваев, большое количество муки, огромный кусок соленой свинины, три копченые утки, пакеты с гомен[72] и пинг[73], всевозможные приправы и специи, красный стручковый перец, грибы, чай, соль, банка с топленым свиным салом и еще одна с соевым соусом. Наконец Розовая лилия предвидела, что, возможно, в пути Мунпа придется самому готовить себе пищу и положила ему в мешок небольшую кастрюлю, кружку, эмалированную миску и пару палочек. Не мудрено, что дрокпа сгибался под этой тяжестью, но теперь, сидя на канге и разглядывая разложенное перед ним богатство, он радовался и уверенно смотрел в будущее, ибо смысл жизни тибетца заключается в том, чтобы сытно есть. Тем не менее он благоразумно решил экономно расходовать свое добро. Сначала надо было съесть караваи, способные зачерстветь за несколько дней. Затем ему предстояло печь хлеб из муки, которая у него была. Итак, Мунпа взял на кухне одни лишь кипяток, о чем он предупредил хозяина, и приготовил себе большую кружку чая. Перед тем как лечь спать, он тщательно убрал все продукты в мешок, подложил его под голову вместо подушки и, укрывшись одеялом, заснул.

Снились ли дрокпа высокогорные зеленые пастбища и озера с лазурной водой его родного края? Утром, после пробуждения Мунпа об этом не помнил; перед тем как направиться на кухню, он дошел до ворот двора и выглянул наружу; перед ним предстал тот же унылый пейзаж: желтая голая земля без единого бугорка простиралась до самого горизонта… Сущая страна демонов,

— Должно быть, очень скучно здесь жить, — сказал Мунпа хозяину, наливая кипяток для чая.

— О, конечно! Но мне тут недолго остаюсь. Скоро я перееду, как и другие.

— Какие другие?

— Те, кто здесь жил. Разве вы не видели по дороге заброшенные деревни?

— Да, по… почему?

— Песок. Идите сюда.

Хозяин повел Мунпа к воротам и показал ему на холм, возвышавшийся на небольшом расстоянии от них.

— Тут было несколько домов, — сказал он. — Жители уехали отсюда вот уже три года тому назад, и, видите, домов теперь совсем не видно, их завалило песком. А там, левее, смотрите, это ферма. Она еще стоит, но гора песка вокруг нее растет; фермеры уехали в прошлом году. Я уеду следующей зимой, когда колодец пересохнет. Песок, который ветер наносит к задней стене двора, уже почти сравнялся с ее высотой, он того и гляди посыплется внутрь.

— Это какое-то проклятие! — воскликнул Мулла. — Что натворили здешние жители, за что их так наказали?

— Не знаю. Старики рассказывают, что их отцы утверждали, будто при них тут были поля, росли деревья и трава; однажды из Пекина приехали ученые, они рыли землю и нашли развалины больших городов, а также храмов с изображениями Фо, картинами, написанными па стенах, и статуями. Но Гоби все это поглотила… Вы верите в Фо?

— Разумеется, — ответил Мунпа, — я совершаю паломничество к Тысяче будд.

— А! В Дуньхуан! Я никогда там не был, но говорят, что это очень святое место, где много-много будд под землей, столько, что никто не может их сосчитать, а если кто и пытается, то их становится все больше и больше.

— Яцен![74] — воскликнул Мунпа, преисполненный восторга и веры. — Далеко ли отсюда до этого места? — спросил он хозяина.

— Ну, — ответил тот, — путник должен чувствовать истинное расстояние, оно не измеряется в ли[75]. Слабому или усталому человеку путь кажется долгам, а сильный и выносливый путник преодолевает его незаметно. Сдается мне, вы — крепкий малый… и у вас есть чем пополнить свои силы, — прибавил он, глядя, как Мунпа налегает на ножку копченой утки, извлеченную из своего мешка. — Думаю, вы доберетесь туда дня через три-четыре.

Мунпа закончил есть, рассчитался с хозяином постоялого двора и отправился дальше.

Несмотря па воодушевление, которое испытывал наш герой при мысли о том, что ему предстоит встретиться с множеством будд, неизменно мрачный пейзаж, сопутствовавший страннику, начинал действовать на него угнетающе. Ноша казалась ему тяжелее, чем ей полагалось быть. Он медленно продвигался вперед. Вечер наступил, прежде чем Мунпа добрался до постоялого двора, о котором говорил ему вчерашний хозяин как об очередном ориентире, обозначавшем конец еще одного этапа на караванном пути. Недалеко от обочины дорога виднелась группа домов, наполовину занесенных песком. Мунпа решил там расположиться.

Погода благоприятствовала тибетцу; ему посчастливилось странствовать весной. Зимой на той же дороге одинокие усталые путники, опрометчиво засыпающие во время привала, замерзают во сне, в то время как в разгар лета некоторые из них получают солнечный удар из-за сильного зноя. Мунпа же мог прекрасно отдохнуть на мягком песчаном ложе.

Он немного поел и выпил воды из бурдюка. У воды был отвратительный вкус, и она вызвала спазмы у него в желудке.

Наутро Мунпа проснулся разбитым, его бил озноб. Неужели у него снова начался жар?.. Дрокпа был этим немало встревожен, но еще больше удивлен: до того, как оказаться в этом краю демонов, он никогда не болел. В песке, покрывавшем все вокруг саваном, было нечто сверхъестественное.

«Да что же это такое, в самом даче?» — думал обитатель зеленых просторов[76]. Происки демонов были налицо.

— О! Скорее бы выбраться из этого заколдованного места! — отчаянно воскликнул он.

Бедный сифань снова чувствовал, что его окружают враждебные тайные силы. Юноша вспомнил о мирных днях, когда ой жил подле Гьялва Одзэра, почтенного гомчена. Он всем своим существом устремился к Учителю, которому преданно и благоговейно служил. Учителю, ныне застывшему на сиденье для медитации. Своему мертвому Учителю… или он по-прежнему был жив?

Воспоминание о стихах Миларэпы, которые, как слышал Мунпа, монотонно читали ученики Одзэра, внезапно навеяло ему следующую молитву:

Мунпа воздел руки, сложив их в почтительном жесте; слезы катились из его глаз, оставляя борозды на пыльных щеках. Он простерся ниц и долго лежал, уткнувшись лицом в песок, в порыве исступленного благочестия и ожидания.

Однако ему так и не довелось ощутить ласкового прикосновения, свидетельствующего о том, что отеческая рука гуру легла на его голову. Мунпа поднялся. Перед ним по-прежнему расстилалось желтое пространство безжизненной, опустевшей земли.

Но ведь в первый вечер после ухода Мунпа из скита Гьялва Одзэр предстал перед ним, величественный, как Бог, озарив темноту своим сияющим силуэтом. Почему же теперь он отказывался ответить на зов ученика? Очевидно, Мунпа провинился. Он так и не нашел бирюзу, волшебную бирюзу, которую ждал гомчен.

Внезапно молодого человека осенила новая догадка, еще более страшная, чем мысль о собственной вине.

А что, если, пока Одзэр ждал свою жизнь-бирюзу, его жизненные силы таяли? Может быть, он был уже не в состоянии отправить свое тонкое тело туда, где слуга молил его о помощи? Неужели из-за того, что Гьялва Одзэру, чью высшую сущность не смог убить преступник, до сих нор не вернули бирюзу, он теперь и в самом деле умирал, закутанный в темно-гранатовую ризу, умирал где-то там, далеко-далеко, в наглухо закрытом скиту, где три погасшие жертвенные лампады покоились перед гомченом на том же самом столе, где все еще стоял тяжелый бронзовый чайник, ставший орудием убийства? В таком случае он, Мунпа, тоже был убийцей! Он, неспособный принести Учителю бирюзу и помочь ему, тем самым медленно убивал Одзэра…

Мунпа совсем потерял голову. Что ему оставалось делать? Лобзанг, похитивший бирюзу, не мог находиться среди этих песков и тем более продать сокровище в этой глуши. Как же быть?.. Вероятно, следовать совету оракула и ждать «знака», которому предстояло указать ему путь. Дрокпа отправился дальше с тяжелым сердцем, все сильнее страдая от лихорадки. Прошло несколько дней; ежедневные переходы путника становились все более короткими; случалось, он целый день лежал у обочины дороги между двумя песчаными бугорками. Встречая какое-нибудь жилье, Мунпа всякий раз наполнял свой бурдюк, но вода в колодцах была по-прежнему горькой и обжигала желудок.

— Чтобы добраться до Дуньхуана, вам вскоре придется свернуть с большой дороги, — сказал ему как-то вечером хозяин постоялого двора, где он остановился. — Большая дорога ведет к дверям Китая: к Нефритовым Ворогам.

Выражение «двери Китая» вызвала у Мунпа любопытство.

— К дверям Китая? — переспросил он. — Значит, если пойти в другую сторону, то можно оказаться за пределами Китая?

— Да, — рассеянно ответил хозяин.

Хотя Синьцзян, населенный мусульманами, официально числится китайской провинцией, чистокровные китайцы, живущие в центральных областях, считают его чуть ли не другой страной. Это «заграница», как и местность, отделенная от Китая поясом стен, которые я видел, тотчас же решил Мунпа.

Продолжая размышлять, тибетец оживил в памяти географические понятия, признанные в Цо Ньонпо: на свете существуют Тибет, Китай и Индия, а также очень далекая страна, где живут пилинги с белыми глазами[77]. Если выйти за пределы Китая, то вскоре можно встретить большую воду, чутэр[78]. К ней опасно приближаться; по слухам, ни одни человек никогда этого не делал. Это край света, и если подойти слишком близко к берегу, то можно упасть в воду. Это легко понять. Если. играя, поставить на стол крошечную китайскую собачку, то она начинает бегать от одного конца стола к другому. Когда собачка подбегает слишком близко к краю стала, она рискует упасть. Точно так же можно упасть с земли. Но существует тово[79], охраняющее подступы к чутэр и не позволяющее никому к ним приближаться…

Мунпа был вполне доволен своими обширными познаниями в области строения земли. Тем не менее, дабы пополнить эти сведения, он спросил:

— Большая вода очень далеко отсюда?

Выражение «большая вода» навело хозяина постоялого двора на мысль о широкой реке вроде Хуанхэ (Желтая река), протекающей в Ланьду, или о еще более крупном водоеме.

— Конечно, далеко, — ответил он. — Наверное, в краю урусов.

Хозяин постоялого двора ничего не ведал о «большой воде», опоясывающей землю, но прекрасно знал, что существует русский Туркестан, откуда привозят в Китай очень красивые кожаные сапоги. Мунпа также слышал об урусах, но не представлял точно, где находится их страна. На этом разговор закончился.

На следующий день, когда ослабевший Мунпа, все больше маявшийся лихорадкой, плелся по дороге, он заметил недалеко от обочины обширное водное пространство, похожее на озеро. Этой водой можно было освежить разгоряченные лоб и лицо, и, возможно, она не была горькой, как вода в его бурдюке…

Мунпа сошел с дороги и пошел по иссушенной земле. Странная вещь: по мере того как он продвигался вперед, озеро удалялось. Идти по неровной почве под палящим солнцем становилось трудно. У Мунпа темнело в глазах, и кружилась голова, ему пришлось остановиться и сесть на землю; он прислонился к какому-то бугорку на берегу небольшой впадины, напоминавшей русло пересохшего ручья.

И тут произошло долгожданное чудо. Маячившая вдали вода внезапно оказалась у ног путника. Водная гладь, такого же лазурного цвета, как в родных краях Мунпа, расстилалась насколько хватало глаз. Дрокпа зачарованно смотрел на нее, позабыв обо всех своих тяжких скитаниях, вдыхая кристальный воздух высокогорных лугов, наслаждаясь неизъяснимым блаженством.

И вдруг, совсем рядом с ним, вода на ровной поверхности озера забурлила, раздвинулась, и оттуда вынырнул наг. Нижняя часть его тела, погруженная в воду, являла взору тонкую линию сверкающей чешуи, а в верхней, с человеческими очертаниями, находилось лицо, доброжелательно смотревшее на юношу.

— Мунпа, — произнес наг, — твоя безграничная преданность Учителю заслуживает награды. Сейчас ты ее получишь. Вот бирюза, некогда принесенная мной со дна озера и ныне обретенная вновь. Возьми ее и отнеси почтенному Гьядва Одзэру, который ее ждет.

С этими словами наг протянул Мунпа чудесную бирюзу, равную которой тот никогда раньше не видел. То был необыкновенный камень величиной с птичье яйцо, такой же овальной формы; его голубизна быта ярче и светлее небесной синевы.

Дрожащий Мунпа, охваченный небывалым волнением, протянул руку, и на его раскрытую ладонь лег драгоценный талисман; затем, обессилев от бурных чувств, молодой человек утратил представление о том, что его окружало. Наг и озеро пропали из вида и бесследно исчезли.

Сколько времени Мунпа пребывал в этом бесчувственном состоянии?.. Когда он пришел в себя, приближался закат. Путник сидел, прислонившись к бугорку, и его ноги покоились в небольшой впадине, похожей на русло пересохшего ручья. Его рука была вытянута, и зажатые пальцы сжимали булыжник…

Вода, которую он видел, оказалась миражом, обычным для этих мест явлением; наг и бирюза были сном или видением, вызванным постоянным сосредоточением ума Мунпа на одном и том же предмете. Однако дрокпа из Цинхая усматривал в этом козни демонов. Молодой человек не сомневался в том, что получил бирюзу, ведь он ощущал ее тяжесть в своей руке. Не иначе как один из гуй, о которых ему говорил дао-че, завладел сокровищем, коварно подменив его обычным камнем.

Каким образом избавиться от преследующих его злых духов?.. Мунпа мысленно обратился с этим вопросом к Учителю, но не услышал ответа… И все же он надеялся обрести защиту и поддержку у Тысячи будд; надо было лишь поскорее добраться до Дуньхуана…

Путник уже собирался встать, решив снова выйти на большую дорогу и шагать ночью, как вдруг он услышал за своей спиной тихий смех. Какой-то человек, чьих шагов он не слышал, сказал ему:

— А! Ты тоже здесь?

Мунпа, еще не оправившийся от пережитого потрясения, не понял обращенного к нему вопроса и машинально ответил «да».

Незнакомец снова многозначительно засмеялся.

— Тебе нельзя больше мешкать, — продолжал он, — отсюда еще далеко до стен. Где тебя ждут?

— Я устал, и мне нездоровится, — пожаловался Мунпа, не улавливавший смысла слов собеседника.

— Это досадно, — посочувствовал ему китаец. — Сделай усилие, пойдем вместе. Если ты сразу не встретишь там знакомых, я попрошу своих позаботиться о твоем мешке. Вперед!

— Мы идем па запад? — осведомился встревоженный Мунпа, видя, что его спутник продолжает шагать по полю, вместо того, чтобы выбраться па большую дорогу.

— Конечно. Ведь Аньси на западе. Ты же не собирался идти туда но тракту и входить через ворота, раз я тебя здесь встретил? — насмешливо ответил китаец. — Сдается мне, ты не очень-то хорошо знаешь дорогу. Ты что, здесь в первый раз?

— Да, — сказал Мунпа.

— Вот беда! — воскликнул мужчина. — Не стоило посылать на такое дело, да еще впервые, одного новичка. Тебя же схватят. Ладно! Я тебе помогу. Пошли, просто следуй за мной.

— Вы приобретете заслуги, если поможете паломнику, — произнес Мунпа.

— Ха-ха! — расхохотался китаец, полагая, что Мунпа шутит. — Паломник, паломник, а то как же! Он еще называет это паломничеством!

Внезапно незнакомец умолк.

— А теперь, приятель, хватит болтать, нас не должны услышать, если вдруг они рыскают где-то рядом.

Мунпа не понимал ни слов, ни поведения столь неожиданно появившегося перед ним человека. Он и не пытался это понять. Его ум блуждал где-то далеко, всецело поглощенный новыми колдовскими чарами, посредством которых таинственные силы стремились то ли указать ему дорогу и помочь, то ли погубить его.

Бедный тибетец, теряясь в мучительных раздумьях, следовал за своим проводником, подобно автомату.

Что касается китайца, его голова, напротив, оставалась совершенно ясной и лихорадочно работала, придумывал хитроумный план. Этот человек собирался тайно пронести в Аньси товары, лежавшие у него в мешке. Они облагались пошлиной, которую надо было заплатить при входе в город. Уплата пошлины, естественно, сказалась бы на количестве прибыли, которую торговцу предстояло выручить от продажи товара. Китаец надеялся этого избежать, переправив мешки через крепостные стены с помощью веревок, которые должны были держать его сообщники, караулившие в определенных местах в определенные ночи, как было условлено.

Когда мошенник увидел Мунпа, сидевшего с мешком посреди поля, он принял его за такого же контрабандиста и решил, что тот направляется к стенам Аньси, стараясь не показываться на проезжей дороге. Из-за растерянности молодой тибетец не сумел распознать род занятий китайца, да и тот остался в заблуждении относительно своего попутчика, о чем, впрочем, Мунпа не подозревал.

Однако, несмотря на мнимое родство между ними, китаец вовсе не был расположен проявлять сострадание к собрату, а собирался обойтись с ним совсем по-другому, коль скоро это сулило ему больше выгоды.

«Этот человек глуп, — размышлял мошенник, — либо он пьян и присел, чтобы проспаться после попойки. Когда мы окажемся возле городских стен, я постараюсь пропустить его вперед. С некоторых пор солдаты часто совершают обходы. Если приятель явится во время одного из них, его задержат, и, пока с ним будут разбираться, я смогу подать своим друзьям знак, привязать мешок к веревкам, которые мне сбросят со стены, и они благополучно поднимут его наверх. Если никакого патруля не будет, тем лучше для дурака; похоже, он не в состоянии разыскать тех, к кому его послали, и я переправлю его мешок после своего. Завтра, когда он очухается, мы уладим это дело посредством небольшого выкупа, который он мне заплатит».

Все произошло именно так, как предвидел хитрый плут. Мунпа, продолжавший пребывать в сомнамбулическом состоянии, последовал совету своего спутника и направился к городским стенам один.

Не успел он до них дойти, как его грубо схватили чьи-то руки.

— Эй! Вот ты и попался! — говорили, посмеиваясь, те, кто на него напал. — Что у тебя там в мешке? Твои подельники, небось, собирались переправить его через стены? Знаем мы ваши уловки. Пошли, покажешь нам…

— Я — паломник, — пробормотал Мулла. — Я из Цинхая, иду поклониться Тысяче будд.

— И правда, — сказал один из солдат, рассмотрев Мунпа с помощью карманного фонарика. — Ты очень похож на менг-це. И все-таки давай посмотрим.

Не дожидаясь, когда странник добровольно отдаст им мешок, солдаты сорвали ношу со спины Мунпа и начали ее развязывать.

— В самом деле, — сказал один из солдат, — это продукты и, право слово, пара отличных сапог.

Он подал знак сослуживцам и, уверенный в их одобрении, продолжал, обращаясь к Мунпа.

— Что ж, — заявил он, — ты не контрабандист, а просто сбился с пути, городские ворота с другой стороны. Мы тебя туда проводим. В это время ворота закрыты, но рядом есть постоялый двор, ты сможешь там остановиться. Мы тебя не обижаем, не ведем в тюрьму. Надо нас отблагодарить и сделать нам небольшой подарок. Слушай! Отдай нам эти сапоги.

— Берите, — ответил Мунпа.

Он сомневался, что это были настоящие солдаты. Может быть, его снова окружали призраки, как в случае с нагом, озером и бирюзой. Они того и гляди могли раствориться в темноте, а он снова оказаться в одиночестве посреди песков…

Тем не менее тибетец завязал свой мешок, поправил одежду и последовал за солдатами. Они принялись барабанить в ворота постоялого двора и кричать хозяину:

— Открой! Открой!

Когда он открыл, солдаты сказали:

— Посели этого паломника из Цинхая, который идет поклониться Тысяче будд и сбился с пути.

Затем они ушли со смехом, радуясь нежданной добыче. Теперь можно было продать прекрасные новые сапоги и поделить деньги между собой. Ночь оказалась прибыльной. Она стала удачной и для находчивого мошенника, придумавшего ловушку, в которую угодил простодушный дрокпа. В то время как солдаты вымогали у бедного Мунпа сапоги, китаец спокойно переправил через степу свой мешок, избежав таким образом уплаты пошлины.

Высоко в небе сияли звезды, они весело перемигивались. Еще одна комедия разыгралась в мире смертных. Звезды повидали уже немало подобных сцен.

«Демоны» не навлекли больше на Мунпа никаких злоключений. Через день после его прибытия хозяин постоялого двора отправил своего постояльца в дорогу вместе с другими путниками, направлявшимися в окрестности Дуньхуана; тибетец прошел с ними часть маршрута, а затем они указали ему короткий путь, который ему предстояло проделать одному; таким образом Мунпа благополучно добрался до пещер Тысячи будд.

В ту пору, когда там оказался наш герой, место, где находится Тысяча будд, пустовало на протяжении нескольких веков. Когда-то ревностные последователи буддизма выдолбили в скале множество ходов, отверстия которых виднелись на отвесной поверхности горы, придавая ей сходство с гигантским медовым пирогом.

В то время как буддизм в различных формах процветал в Индии и Центральной Азии, его приверженцы по непонятной причине пристрастились к строительству подобных пещерных храмов, которые они, в зависимости от характера местности, выдалбливали в скалах либо оборудовали под землей. Странная идея, отнюдь не вызванная, подобно римским катакомбам, необходимостью прятаться, чтобы совершать запретные ритуалы, таким образом избегая карательных мер, предусмотренных гражданскими властями для участников подобных обрядов. Речь также не шла о том, чтобы скрываться от глаз непосвященных в таинственные мистерии: буддизм — ясное учение, лишенное туманной подоплеки и тайного смысла. Оно было доступно всем без исключения и излагалось Учителем[80] без каких-либо недомолвок; различия в уровне интеллектуального развития его слушателей послужили единственной причиной разногласий, возникших впоследствии относительно распространявшихся новых теорий. На протяжении нескольких веков после смерти Будды эти разногласия обострились. Множилось количество толкований и комментариев, доктрины различного толка были включены в буддистский канон, в результате чего буддизм превратился в малопонятное собрание тайных учений и зловещих обрядов, преобладавших сначала в Непале, а затем попавших оттуда в Тибет.

Хотя люди, строившие подземные храмы Дуньхуана, и художники, расписывавшие фресками стены пещер, руководствовались мотивами, уже весьма далекими от духа первоначального буддизма, их произведения нередко наделены глубоким смыслом, даром что облечены в форму мрачных суеверий, характерных для поздних последователей великого философа из племени шакья.

Дуньхуан пронизан светом, удивительным светом Центральной Азии. Он попадает в храмы через сотни ячеек и продолжающих их коридоров, которыми испещрена желтая поверхность скалы. Несмотря на то, что солнечные лучи, исчерпав свою силу, не могут проникнуть в дальние уголки подземных галерей, последние озарены сверхъестественным светом, исходящим от множества будд с загадочной и в то же время бесконечно сострадательной улыбкой.

Вид этой многолюдной толпы, населявшей мир фресок, ошеломил Мунпа. Тибетец инстинктивно остерегался обитавших на стенах фигур, напомнивших ему о колдовских чарах, жертвой которых он стал в монастыре Абсолютного Покоя. Однако в Дуньхуане фрески не являли собой зрелища мирской суеты. Будды, их ученики и божества представали на них неизменно спокойными, далекими от круговорота ничтожных дел, в который вовлечены люди, порожденные желанием и сутью которых является желание. Все в Дуньхуане дышало покоем.

Тем не менее Мунпа, чье душевное равновесие столь сильно пошатнулось в результате трагедии, с которой он столкнулся в скиту Гьялва Одзэра, а также после множества повторявшихся вокруг него происшествий оккультного характера, никак не удавалось приобщиться к блаженству, исходившему от этих почти одинаковых фресок, воспроизводивших на тысячах картин одну и ту же улыбку возвышенной мудрости. Даже сам этот покой и это блаженство внушали дрокпа тревогу, и его ум снова принялся вырабатывать бредовые идеи.

Мунпа, сопоставляя безмятежность обитателей фресок Дуньхуана с нападками, которым он якобы подвергался со стороны демонов, вспомнил, что, согласно тибетским верованиям, дух покойного совершает в потустороннем мире путешествие, в ходе которого ему встречаются то грозные демонические существа, то бодхисаттвы, родственные божественным буддам. Во время этого странствия дух проходит через пустынные места, видит разрушенные дома, попадает в песчаные бури, лицезрит реки с прозрачной водой, превращающиеся при его приближении в пересохшие борозды на каменистой земле. Все это Мунпа уже видел… Следовательно… не умер ли он?.. Однако он не мог припомнить ни одной подробности, связанной со своей смертью. Между тем у дрокпа сохранились весьма четкие воспоминания о кочевье, где он жил в Цо Ньонпо, о родителях и трапа своего маленького монастыря, об учениках Гьялва Одзэра и в особенности о самом гомчене. Но обстоятельства собственной смерти были от него скрыты. Мунпа не видел себя лежащим в окружении знакомых, не слышал заунывного пения лам и чтения пхова[81] у своего смертного одра. Наконец, он не мог представить своих похорон, а ведь в Тибете всякий знает, что дух покойного следует за траурной процессией, сопровождающей его останки на место кремации или в горы, где тело расчленяют и оставляют па съедение грифам. Нет, Мунпа не помнил ничего подобного. Мертвые — он также об этом знал — хранят эти воспоминания совсем недолго. Затем наступает забвение… Неужели он умер так давно?..

Между тем существовал способ, позволявший безошибочно убедиться в том, как обстоит дело; достаточно лишь взглянуть на покойного: его тонкое тело не отбрасывает тени, а ступни не обращены вперед, по ходу движения, а смотрят назад.

Это легко было проверить. И вот наш герой решил пройти это испытание под лучезарным солнцем, на берегу речушки, протекающей перед пещерами Тысячи будд. Сперва он долго ходил, высматривая на песке, впереди или позади себя, собственную тень. В это время солнце находилось в зените — Мунпа выбрал для своего опыта неблагоприятный момент. Однако он продолжал упорствовать, и его настойчивость была вознаграждена. Молодой человек увидел на песке свою тень; она была поначалу очень короткой, но постепенно удлинялась и сопровождала повсюду своего прохаживающегося хозяина. То был обнадеживающий знак, теперь оставалось лишь проверить, в какую сторону обращены ступни. Это можно было сделать с помощью отпечатков ног на влажном речном песке. Мунпа снял сапоги, сделал шаг, другой третий, еще несколько шагов, сильно налегая на подошвы и прижимая пальцы ног к земле. Затем он остановился и осмотрел следы; они смотрели вперед, по ходу движения. Мунпа возобновлял эту попытку раз десять, в то же время продолжая наблюдать за своей тенью: следовала ли она за ним по-прежпему?..

Поглощенный экспериментом дрокпа не заметил китайца, который, остановившись на берегу реки, пристально на него смотрел. Незнакомцу пришлось окликнуть Мупна, чтобы тот обратил на нет внимание.

— Что ты там делаешь, приятель? — спросил китаец ровным, совершенно спокойным голосом, в котором не слышалось ни малейшего любопытства.

Мунпа вздрогнул. Из преддверия Бардо он внезапно вернулся в мир живых людей, более или менее убедившись, что все еще к нему принадлежит. Затем молодой человек взглянул на того, кто с ним заговорил.

Это был мужчина среднего роста, одетый просто, но элегантно: на нем были красивая рубашка из серого шелка и черный жилет. Он был обут в невысокие черные сафьяновые сапоги и носил черную шелковую шапочку на старинный манер. Лицо китайца излучало доброжелательное спокойствие, то же самое выражение, которое Мунпа видел у изображений бесчисленных будд, выстроившихся в ряд вдоль фресок, украшающих подземные галереи.

Поистине, этот китаец, неподвижно стоящий у реки, казался новоявленным буддой, вновь сошедшим в наш мир. Либо — эта неуместная мысль промелькнула в голове Мунпа — он был похож на хэшана из театральных ламаистских представлений.

Китайский будда повторил свой вопрос:

— Что ты делаешь, приятель?

— О! Я… я… — начал, запинаясь, Мунпа.

Его собеседник не стал настаивать.

— Откуда ты прибыл? — осведомился он.

— Из Цинхая, — ответил Мунпа.

— Стало быть, ты тибетец? Что же ты делаешь в Дуньхуане? Ты живешь в здешних краях?

— Я лишь пришел сюда как паломник.

— Ты же не пришел прямо из Цинхая, чтобы поклониться Тысяче будд? Ты был где-то поблизости по торговому делу?

— Я не торговец, — возразил Мунпа. — Я — лама.

Подобно иностранцам, он употребил слово «лама» в широком смысле.

— О! Лама… вот как! — произнес китаец, проявляя некоторое подобие интереса. — Где же ты остановился? Рассчитываешь долго пробыть в Дуньхуане?

— Я не знаю, насколько здесь задержусь, — ответил Мунпа, у которого, в сущности, не было никаких планов. — Я поселился у сторожа храмов.

— Если угодно, ты мог бы пожить у меня в течение всего срока, который захочешь посвятить своим благочестивым занятиям. Я тоже поклоняюсь Фо.

Помолчав немного, китаец прибавил:

— Тебе будет у меня удобно, и ты не ничего не потратишь. Будешь моим гостем. Мой дом там, в тополиной роще, отсюда видна его крыша. Ты согласен? Меня зовут Ванг. Если начнешь плутать по дороге к моему дому, спроси ее у первого встречного; меня здесь все знают.

Мунпа колебался. Молодой человек не сомневался, что ему будет вольготнее у китайца, явно богатого человека, нежели в закутке амбара, где он ночевал у храмового сторожа. Он также был уверен, что у богача его будут хорошо кормить, а его съестные припасы были уже на исходе. Дрокпа еще раз посмотрел на человека, сделавшего столь великодушное предложение, и решил, что тот выглядит достаточно реально, чтобы ему можно было верить.

Он поблагодарил китайца и согласился, заявив, что принимает приглашение г-на Ванга и не заставит себя долго ждать.

Господин Ванг не хвастался, говоря, что его все знают. Господин Ванг был важной персоной на китайском северо-западе. Он родился в богатой семье, его предки были крупными землевладельцами или высокопоставленными чиновниками, в высшей степени почтенными людьми, согласно конфуцианской сословной иерархии.

Ванг Ю Шу с самого детства явно тяготел к изучению словесности и философии. Подобная склонность не могла не понравиться родителям-китайцам, и, поскольку их обеспеченному чаду не надо было готовиться к тому, чтобы зарабатывать себе на жизнь, они предоставили ему полную свободу выбора, дабы он мог следовать призванию ученого.

В течение ряда лет прилежный Ванг изучил всю классическую конфуцианскую литературу, проштудировал исторические и философские труды великих даосских мыслителей, после чего его привлекло буддистское учение в толковании отцов школы чань, школы медитации.

Занятия медитацией выработали у Ванга неизменно спокойный и бесстрастный характер. Борьба за установление справедливого правления казалась ему бесполезной. Разве существуют хорошие и дурные правители? — размышлял он по примеру даосов, видящих мудрость в «у-вэй». Все сущее движимо неотъемлемыми от своей природы свойствами, думал китаец. Мир и принадлежащие к нему люди также руководствуются собственными законами, и тот, кто надеется управлять их развитием и действиями, заблуждается, не понимая, что он тоже вовлечен в неизбежную игру элементов, из которых состоит наш мир, являясь одной из его составных частей. Мудрецу же это известно, и потому «двигаясь, он остается неподвижным; предпринимая что-либо, он бездействует».

Господину Вангу нравилось вспоминать наставления отцов даосизма, а также патриархов секты чань, выраженные в загадочных для непосвященного словах:

«Я иду по мосту, переброшенному через бурный поток, и, о чудо! не вода течет под мостом, а мост движется над водой.

Облако пыли поднимается от океана, и рокот воли раздается на суше».

Китайцу были известны все высказывания, призванные сформировать у человека восприятие, отличное от того поверхностного, к которому сводятся знания большинства людей, иными словами, научить его различать черное в белом и белое в черном или, как говорят Учителя секты чань, «узреть Полярную звезду в южном полушарии».

В этой школе прививаются сомнения относительно ценности знаний, которые мы получаем с помощью наших органов чувств. Здесь люди узнают, что понятия и верования, в корне отличные от тех, которые они считает истинными, столь же подлинны, а обратное тому, что им представляется достоверным, тоже правильно.

Это школа мирного доброжелательного скептицизма. Господни Ванг оказался хорошим учеником. Господин Ванг был мудрецом. Мудрецом по китайским меркам, то есть в высшей степени мудрым человеком.

Ванг старался ничем не выделяться. Будучи богачом от рождения, он доверил управление своим состоянием одному из родственников, который был, по его мнению, достаточно порядочным, чтобы присваивать лишь разумную долю его прибыли. Подобная честность удовлетворяла г-на Ванга, не помышлявшего о том, чтобы требовать от других исключительных достоинств. Ванг деликатно распоряжался своими значительными доходами; сам он жил просто, но не осуждал тех, кто любит роскошь. Он щедро одарял тех, кто обращался к нему за помощью, и даже тех, о чьей нужде узнавал сам. Китаец вел добропорядочный образ жизни, был чужд позерства и, главное, не клеймил распутников. Он женился на девушке из хорошей семьи, которая родила ему двух сыновей. У него также была сожительница: ее отец, бедный крестьянин, собирался выдать дочь замуж или продать, когда ее увидел Ванг. Доброхот подумал, что взять бедняжку в свой дом — благое дело, в полной мере соответствующее принципам китайского философа… и потом, девушка была хороша собой.

Господин Ванг неожиданно проявил интерес к Мунпа не потому, что этот обитатель высокогорных пастбищ, скитавшийся вдали от дома, с изрядно помраченным сознанием, о чем свидетельствовала странная пантомима на берегу реки, вызвал у него сочувствие. Китайцу была чужда сентиментальная жалость. Он творил добрые дела с неизменным невозмутимым спокойствием.

Ванг никогда никуда не ездил, но любил беседовать с чужестранцами, слушать их рассказы о правах соотечественников, описания местных пейзажей, селений, видов культуры, а также узнавать массу других подробностей. От этого тибетца, обитателя страны пастухов, вдобавок ламы, можно было почерпнуть интересные сведения. Этим объяснялось его предложение, адресованное дрокпа.

Жилище Ванга было обустроено на китайский манер, то бишь состояло из нескольких небольших особняков, разделенных дворами; вся усадьба была окружена садами, огороженными высокой стеной.

Мунпа не поселили с прислугой, а отвели ему отдельную комнату во дворе, где жили управляющий и счетовод. Дрокпа был польщен таким соседством. Что касается управляющего и счетовода, дабы не оскорблять их чувства собственного достоинства, Мунпа представили как ламу из Цинхая. Молодой человек в старой перепачканной одежде был неказист на вид. Тем не менее для ламы это было приемлемо.

В одном из изысканно отделанных и роскошно обставленных особнячков, окруженном отдельным садом, жила госпожа Ванг со своими горничными и двумя компаньонками. В домике поменьше расположилась сожительница с маленькой дочкой, ее единственным ребенком; это обстоятельство удручало бедняжку, подчеркивая ее неполноценность по сравнению с законной супругой, госпожой Ванг, матерью двух сыновей.

Наконец сам Ванг, уединившийся в самом большом из особняков, в глубине одного из садов, жил одни, как подобает истинному ученому. Его секретарь обосновался в одной из пристроек к дому хозяина, но у него были в том же дворе еще несколько комнат, где проживали его жена и маленькие дети. Все обитатели усадьбы г-на Ванга, от последнего из слуг до образованного секретаря, были семейными людьми. Морально-этический кодекс г-на Ванга вменял брак в обязанность всем, это правило не распространялось лишь на совсем молодых людей.

Этот кодекс также предписывал молодежи необходимость учиться. Сыновья Ванга, к которым, как положено, был приставлен воспитатель, жили в домике, расположенном в саду. Помимо обучения хозяйских сыновей, наставник проводил занятия для всех сыновей служащих и прислуги Ванга, прочем посещение этих занятий было обязательным. Учительница давала девочкам элементарные знания. Что касается дочери Ванга и его сожительницы, она брала у наставника индивидуальные уроки в том же домике, где жили ее сводные братья более старшего возраста, наперебой баловавшие малышку.

Мунпа не разрешалось посещать другие дома, совокупность которых составляла усадьбу китайца. Однако из бесед с управляющим и счетоводом ему удалось кое-что разузнать о здешнем житье-бытье и порядке дел. Благодаря этому он в полной мере оценил состояние и положение хозяина и недоумевал, для чего тот предложил ему у него поселиться.

Через несколько дней после прихода Мунпа секретарь Ванга навестил гостя и начал расспрашивать об образе жизни пастухов Цинхая. По мере того как тот отвечал, секретарь записывал его ответы. Эти беседы продолжались в течение нескольких недель, а затем управляющий принес Мунпа добротное новое платье из серого хлопка и заявил, что господин Ванг дарит ему эту одежду, а также, что он встретится с хозяином на следующий день.

В назначенный час гостя провели через ряд дворов и садов в жилище Ванга, который встретил его радушно.

— Вы сообщили моему секретарю очень интересные вещи, — сказал Ванг, прибегая к вежливому языку[82]. — А теперь, лама, я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о религии, которую вы исповедуете. В чем суть вашей веры?

Мунпа почувствовал себя очень неловко. Он верил во множество вещей, но его верования были обрывочными и разрозненными. У него никогда не было цельного последовательного мировоззрения.

— Я невежда, — признался дрокпа. — Разве я способен рассказать нечто такое, что могло бы заинтересовать такого ученого человека, как вы?

Ванг попробовал подступиться к вопросу иначе.

— Есть ли в Цинхае образованные ламы? Например, настоятель вашего монастыря?

Легкая улыбка и взмах рукой Мунпа исключили настоятеля гомпа в Ариге, к которому трапа формально принадлежат, из числа возможных претендентов.

— Не он, — ответил молодой человек, — но я был слугой одного святого гомчена, который был очень сведущим человеком.

— Вы говорите, что были его слугой. Неужели он вас ничему не учил?.. И почему вы сказали, что были его слугой? Разве вы больше таковым не являетесь?

Последний вопрос возвращал Мунпа к скользкой теме, которую он предпочитал обходить стороной. Являлся ли он по-прежнему слугой Гьялва Одзэра?.. Умер ли отшельник или все еще был жив?

— Как вы думаете, — резко спросил дрокпа, — все будды, нарисованные па стенах пещерных храмов, живы?

Ванг не ожидал подобного вопроса, никоим образом не связанного с тем, о чем он спросил. Он на миг задержал свой взгляд на озабоченном лице тибетца, ожидавшего ответа с таким видом, словно от этого зависела его жизнь.

«Бедняга тронулся умом», — подумал мудрый Ванг, вспомнив, как жестикулировал его гость на берегу реки.

Никогда не покидавшая китайца любознательность встрепенулась. Что послужило причиной этого душевного расстройства? Мудрец решил не торопить ход событий.

— Гм! — произнес Ванг. — Это зависит от того, что понимать подвыражением «быть живым». Существуют множество различных способов жизни.

«Он говорит мудрено, — подумал Мунпа. — Я его не понимаю, но, конечно, можно жить по-разному. Живут даже в Бардо…»

Мунпа оседлал своего конька и снова начал сомневаться собственной принадлежности к человеческому миру.

— Вы не слышали, — продолжал он, — чтобы эти будды н окружающие их люди порой завлекали в свой круг тех, кто на них смотрел?

Разговор становился более чем странным. При всем своем хладнокровии Ванг был ошеломлен. Он никогда не слышал столь бредовых речей. Был ли в словах тибетца ускользавший от него смысл? Если да, то не связан ли этот смысл с некоторыми воззрениями, бытующими в Цинхае? Было бы интересно это выяснить. А может быть, невежественный лама занимался какими-то особыми психическими упражнениями? Сие тоже заслуживало изучения.

Готовый потерять терпение хозяин продолжал осторожно расспрашивать Мунпа, стараясь ему не противоречить. Качая головой с понимающим видом, он сумел произвести впечатление на дрокпа, и тот решил, что перед ним — посвященный в тайные учения, которые ему не положено разглашать; этим объяснялось упорное нежелание Ванга прямо отвечать на вопросы, касавшиеся будд, изображенных на фресках.

Уловка Ванга удалась. Молодой человек вознамерился доказать собеседнику, что он, Мунпа, вхож в оккультный мир, о котором тот умалчивал.

— Я спрашиваю вас о буддах, нарисованных на стенах храмов, — заявил он, — потому что сам видел, как другие фигуры, изображенные на других стенах, жили и пытались завлечь меня к себе. Я с большим трудом от них вырвался… Я и вправду от них сбежал? — пробормотал он в заключение.

Ванг слушал гостя очень внимательно. Он сожалел об отсутствии секретаря, который мог бы записать слова Мунпа и не решался делать заметки сам, опасаясь смутить собеседника и невольно заставить его прервать свой причудливый рассказ. Где находилась эта фреска с живыми фигурами?.. Как тибетец оказался в том монастыре?..

Каждый осторожный ответ Мунпа вызывал у Ванга новый вопрос. Несмотря на неловкие недомолвки, дрокпа не мог утаить связанных между собой событий, вытекавших одно из другого; вернувшись к истокам, он был вынужден обмолвиться о поисках сверхъестественной бирюзы, об убийстве Гьялва Одзэра, а также о том, как незадолго до его прихода в Дуньхуан наг принес ему сокровище, и какой-то демон похитил драгоценность, подменив ее обычным камнем.

Когда Мунпа закончил свой долгий рассказ, перемежавшийся множеством пауз, во время которых его собеседник осмотрительно хранил молчание, он совершенно выдохся.

Ванг понимал, что единственный способ урезонить безумца заключается в том, чтобы притвориться, будто он признает достоверность изложенных им фактов; он предложил Мунпа пойти отдохнуть, обещав поразмышлять над его историей, которая казалась ему сложной.

В самом деле, тяжелый случай, думал Ванг, вкладывая в свое суждение совсем не то значение, которое приписывал ему Мунпа.

«Надо отослать беднягу домой, на его высокогорные пастбища», — думал китаец, решив об этом похлопотать.

Несколько дней спустя он пригласил тибетца к себе и заявил:

— Пребывание в этой стране не пошло вам на пользу, вы встретили дурных людей. Вам следует вернуться в Цинхай, вы не найдете здесь ни бирюзы, ни ее похитителя.

В глубине души Ванг очень сомневался, что бирюза и вор вообще существуют. Он сомневался даже в существовании убитого отшельника. Эта драма и все сопутствующие ей обстоятельства вполне могли, подобно ожившим фигурам фрески, включившим Мунпа в свой круг, или подобно нагу, внезапно возникшему близ Аньси, оказаться галлюцинациями, плодами вымысла безумца. Впрочем, не состоит ли мир, который мы считаем реальным, из разнообразных теней, проецируемых измышлениями нашего ума на пустой фон? — спрашивал себя мудрец Ванг, и благодаря этой мысли был не склонен судить Мунпа слишком строго.

— Вам также надо успокоиться, — продолжал он. — Враждебные существа, встретившиеся вам на пути, не существуют реально вне нашего разума. Стоит вам их оттуда устранить, и они исчезнут. Таким же образом будды заставляют исчезнуть мир, в котором мы, жертвы заблуждений и иллюзий, рождаемся, суетимся, страдаем и умираем.

— Мой Учитель разъяснял это своим ученикам, — сказал Мунпа и привел цитату из текста, который он выучил наизусть, не вполне понимая ею смысл:

«Они возникают в уме И в уме исчезают»[83]…

— Верно, именно так, — согласился Ванг. — Запомните эту истину. Ваши приключения всею лишь сон, не позволяйте им омрачать ваш покой. Прямая дорога ведет отсюда к большому цинхайскому озеру[84], но это далеко, и надо идти через безлюдные районы. Одинокому человеку не под силу подобное путешествие. Вы говорили, что у вас есть друг, хозяин постоялого двора в Ланьду, возвращайтесь к нему. Оттуда вы легко сможете добраться до родных мест по людным дорогам. Мой секретарь позаботится о том, чтобы облегчить вам обратный путь.

С этими словами господин Ванг отпустил Мунпа и больше его не приглашал. Но, как он и обещал, его секретарь проследил за сборами тибетца перед отъездом.

Господин Ванг, по своему обыкновению, проявил щедрость. Мунпа получил от него новое платье, пару сапог вместо тех, что отобрали у него солдаты, и полный мешок провизии на дорогу; кроме того, секретарь вручил гостю изрядную сумму денег. Никогда еще Мунпа не был таким богатым. Один из слуг, который вел мула, навьюченного поклажей, проводил Мунпа до постоялого двора, расположенного у ворот Аньси, где тибетец останавливался несколькими неделями раньше. Он поручил хозяину от имени г-на Ванга договориться с путешественниками, сопровождавшими в Ланьду обозы с товарами, чтобы они разрешили Мунпа за определенную плату поехать с ними, сидя на ящике в одной из повозок.

Сказано — сделано. Мунпа не пришлось идти обратно пешком тем же самым путем, который он с таким трудом проделал, «шагая на запад». Не обращая внимания на ужасную тряску и свое жесткое неудобное сиденье, молодой человек был счастлив как никогда, ощущая за пазухой тяжесть серебряных слитков, подаренных ему Вангом. Похоже, они охраняли Мунпа не хуже талисмана. Ни одни призрак не бродил вокруг дрокпа, мысль о неудаче, которую он потерпел в поисках бирюзы, его больше не преследовала, и теперь ему стало ясно, что он еще не преодолел порога Бардо. Все вокруг лишь сон, говорил господин Ванг; то же самое утверждают тибетские ламы. Мунпа не мешал этому сну идти своим чередом.

Путешественники, с которыми ехал наш герой, остановились в Сиду на том же самом постоялом дворе, принадлежавшем свояку Розовой лилии, у которой жил Мунпа. Было уже темно, когда они туда прибыли, и другие торговые обозы наводняли двор. Хозяин был очень занят; он не обратил внимания на Мунпа, и тот не старался, чтобы его узнали. Он отправился дальше еще до рассвета со своими попутчиками.

Они проделали оставшуюся до Ланьду часть пути без происшествий.

Волею случая Чао находился во дворе, когда туда прибыл Мунпа. Увидев две коляски и опрятно одетого человека, сидевшего в одной из них — Мунпа был в одном из своих новых костюмов — хозяин постоялого двора двинулся навстречу путешественнику.

Чао на миг засомневался, прежде чем убедиться, что вновь прибывший — тот самый сифань, которому он поручал чистить мулов своих постояльцев. Прошло немного времени с тех пор, как они расстались, однако теперь у дрокпа было совсем другое выражение лица.

— Здравствуй, друг Чао! — воскликнул Мунпа, не успев ступить на землю. — Не приютишь ли ты меня?

— О чем речь, — радушно отозвался хозяин. — Неси свои вещи сюда.

Он открыл дверь одной из гостевых комнат, комнаты с кангом. А прежде Мунпа ночевал на чердаке, в сене или на конюшне…

Вечером, сидя друг против друга за ужином, Мунпа и Чао беседовали.

— Откуда ты прибыл? — спросил хозяин.

— От Дверей Китая, — ответил Мунпа, полагая, что этого расплывчатого обозначения места, точного положения которого он не знал, вполне достаточно. Он твердо решил не рассказывать подробно о своих приключениях в песчаном краю; следовало также умолчать о Розовой лилии, наге, вернувшем ему бирюзу, и мудреце Ванге. Все это не касалось Чао.

— У тебя нет никаких вестей о воре, похитившем ожерелье?

В то время как Мунпа выдумывал новые небылицы, он почти совсем позабыл о той, что сочинил после приезда в Ганьсу: о янтарном ожерелье, украденном у вдовы.

— Нет, — ответил он, — никаких вестей.

— Пустые хлопоты; мошенник, наверное, уже далеко и где-то затаился; скорее всего, он продал ожерелье.

— Возможно, — согласился Мунпа.

— Чем же ты еще занимался?

— Торговлей, — ответил молодой человек с притворной скромностью, чтобы придать себе значимости.

— Ты разбогател?

— О! Разбогател! — рассмеялся Мунпа. — Я лишь накопил немного, совсем немного денег, Я не мог открыть свое дело и работал на одного купца.

— Чем ты торговал?

Мунпа приподнял одну ногу, обутую в красивый новый сапог.

— Сапогами, — сказал он.

— О! — воскликнул Чао. — Прекрасные сапоги из Синьцзяна в русском стиле! Их шьют там хоуа-хоуа. Значит, твой хозяин был одним из хоуи?..

— Да, — ответил Мунпа,

— Ты привез сапоги сюда, чтобы продать?

— Нет, мой хозяин распродал все, что привез. Он вернулся домой с другими товарами. Но у меня есть для вас небольшой подарок.

Мунпа сходил за свертком, который он оставил па скамье у входа, и положил его перед хозяином.

— Что там такое? Давай посмотрим, — предложил тот.

Подарок состоял из четырех лепешек прессованной патоки, напоминавших по форме куски туалетного мыла, и мешочка с изюмом; все это было привезено из Синьцзяна.

— А! Это показывает, откуда ты прибыл, — сказал хозяин. — Благодарю тебя. Очень мило с твоей стороны, что ты меня не забыл. Почему ты там не остался, раз твои дела шли хорошо?

— Мне не нравятся те места, — заявил Мунпа. — Слишком много песка, никакой зелени и скверная, очень скверная вода. Я там болел.

— Ясно. Ты хочешь вернуться в Цинхай?

Мунпа понял, что пора открыть карты.

— Я туда не собираюсь, — отрезал он, — по крайней мере, не сейчас. Если вам угодно, поживу здесь. Я буду вам платить за проживание и питание, — прибавил он.

— Мне приятно видеть, что ты вернулся не с пустыми рунами, — ответил хозяин, — но даже не заикайся о плате, это пустяки. У тебя будет отдельная комната, и ты будешь столоваться со мной. Через некоторое время мы обсудим, чем ты сможешь заняться, коль скоро решишь здесь обосноваться. А пока станешь оказывать мне услуги, относить в кладовую прибывающие сюда товары, заниматься теми, которые надо отправить, а во время наплыва приезжих помогать слуге, ухаживающему за животными погонщиков верблюдов. Будешь получать небольшую зарплату. Так будет до тех пор, пока пе подыщешь себе занятие получше.

Все так и было, к обоюдному удовольствию Мунпа и его хозяина. Прошло какое-то время. Чао получил партию фаянсовых чаш и тарелок. Мунпа вызвался распродать их лавочникам близлежащих селений. Оп уехал вместе с одним из слуг и тремя навьюченными мулами. Его поездка продолжалась два месяца и оказалась довольно успешной.

В дальнейшем молодой человек торговал в разных местах шляпами, сапогами, ягнячьими, лисьими, рысьими шкурами, рисом и другими товарами.

Эти поездки с сопутствовавшим им комфортом нравились Мунпа, и деловая атмосфера, окружавшая караван-сарай Чао, была ему чрезвычайно приятна. Он чувствовал себя счастливым и развивал свои коммерческие способности, сокрытые в каждом тибетце. Теперь дрокпа свободно беседовал с погонщиками верблюдов, постояльцами Чао, и слушал их рассказы об обычаях их родного края, связанных с торговлей. Он говорил с ними на равных, также не утруждая себя в разговорах с хозяином вежливыми оборотами речи, предусмотренными китайскими правилами хорошего тона при обращении к человеку, занимающему более высокое общественное положение. Чао привязался к своему работнику. Он с веселым интересом наблюдал, как «обтесывается» дикарь из глуши, становясь все больше похожим на китайца. За исключением черт лица Мунпа, выдававших его происхождение, он вполне походил на зажиточного китайца, всегда прилично одетого, хорошо обутого и причесанного. Добротная одежда придавала тибетцу уверенности. Воспоминание о досадном происшествии, приключившемся с ним в ямыне, где его били палками, ютилось где-то на задворках его сознания, так что ему пришлось бы напрячься, чтобы об этом вспомнить; среди тех, с кем общался молодой человек, никто об этом не знал и не должен был никогда узнать. То, что какого-то оборванца поколотили, было в порядке вещей, такое происходило едва ли не каждый день; подобные случал нигде не фиксируются. В благословенном Китае, где жил Мунпа, не было ни картотек криминального учета, ни актов гражданского состояния.

А время шло и шло. Сколько времени? Мунпа не отдавал себе в этом отчета. Он лишь помнил, что после его возвращения в караван-сарай они с Чао несколько раз отмечали Новый год. Сколько раз? Три, четыре? Неважно. Жизнь была тихой и спокойной. Чао вел себя как настоящий друг, он щедро делился с Мунпа прибылью, полученной во время деловых поездок, и тибетец откладывал деньги. Он уже приобрел в собственность хорошую самку мула. Животное прибыло из Монголии и слишком устало, чтобы возвращаться туда со своими хозяевами; Мунпа купил его дешево, и когда оно как следует отдохнуло, его цена возросла более чем вдвое. Кроме того, у тибетца было два шелковых костюма, причем один из них был подбит мехом.

Когда Чао выразил удивление по поводу того, что Мунпа не желает включать Цинхай в маршруты своих деловых поездок, тот объяснил, что ему как члену тамошней братии не дозволено жить в другом месте, поэтому лучше держаться подальше от монастырского начальства.

Это объяснение звучало более или менее убедительно. Чао сделал вид, что поверил, хотя у него и остались некоторые сомнения. Впрочем, личные дела Мунпа не интересовали китайца. Молодой человек устраивал его как работник, и Чао даже подумывал о том, чтобы сделать его своим компаньоном.

У Чао не было сыновей. Его дочь, единственный ребенок в семье, вышла замуж за писца из ямыня. Этот брак льстил тщеславию хозяина постоялого двора, но не представлял никакого интереса с финансовой точки зрения. Подобный зять не мог стать его преемником, а дочь корчила из себя тайтай[85]. Стало быть… Мунпа… как знать…

Мунпа не подозревал о планах, которые вынашивал относительно него хозяин. Наш герой чувствовал себя вполне довольным, все больше увлекаясь коммерческими делами.

События, в результате которых тибетец оказался в Ланьду, уже почти изгладились из его памяти и, как ни странно, когда им изредка случалось напоминать о себе, они вызывали у него чувство, похожее на раздражение, а то и злобу. Мунпа, сам того не сознавая, затаил обиду на бирюзу-талисман; он даже немного сердился на Гьялва Одзэра. Из-за них мирное течение ею жизни было нарушено, она сошла со своей кален и пошла совсем другим путем. И сокровище, и Учитель обманули ожидания Мунпа, который пламенно в них верил. Он рассчитывал, что они укажут ему путь, надеялся на какой-нибудь знак, на чудо… Ничего подобного не произошло. Теперь дрокпа ничего больше не ждал, да и произойди это чудо сейчас, разве он обратил бы на него внимание? Жизнь Мунпа изменилась, настолько изменилась, что его помыслы устремились в иные сферы.

И тут, наконец, свершилось чудо, которого дрокпа доселе тщетно ждал, но оно произошло там, где он не думал и не гадал.

Во время одной из поездок по стране Мунпа встретил на постоялом дворе некоего господина Тенга, торговца шерстью, мехами, мускусом и другими товарами, жившего в Ланьду и направлявшегося в гости к родным. Как-то вечером, перед тем как лечь на канг и уснуть, двое мужчин разговорились, пропустив несколько стопок водки. Они прониклись друг к другу симпатией, и Тенг пригласил Мунпа к себе, после того как он вернется в Ланьду.

Мунпа не забыл об этом приглашении и однажды пополудни оказался за столом с Тенгом; тут же стояла неизменная бутылка крепкой водки.

— Вы и вправду тибетец? — спросил Тенг Мунпа. — А я принял вас за монгола. Вы говорили со слугой по-монгольски, когда мы встретились.

— О! — ответил Мунпа. — Я плохо знаю монгольский язык. К господину Чао, у которого я живу, приезжает много путешественников из Монголии. Я слышал, как они говорят, и выучил несколько слов. Мой слуга, которого вы видели, монгол.

— Тибетец! Из какой же части Тибета вы родом?..

Мунпа охотно выдал бы себя за уроженца одного из крупных центральных городов: если не Лхасы, то хотя бы Шигацзе, Гянцзе, Гямда, но тут же вспомнил, что Чао и другие жители Ланьду знали о его сельском происхождении. Лучше было сказать правду.

— Я из Цинхая, — признался он.

— Из Цинхая! — воскликнул Тенг. — Какое совпадение! Моя жена тоже из Цинхая. Она будет очень рада повидать земляка, я сейчас ее позову.

Хозяин встал, прошел во двор и стал звать, глядя на галерею-балкон, опоясывающую этаж:

— Чам! Чам!

Очевидно, Тенг был любящим мужем: он почтительно обращался к своей жене, величая ее так, как называют в Тибете знатных женщин. Затем он вернулся на свое место и вскоре в комнату вошла довольно тучная, явно беременная женщина.

— Смотри, — сказал ей Тенг, — этот цонпа из твоего родного Цинхая.

— Не может быть! — вскричала женщина, глядя на Мунпа с нескрываемым удовольствием. — Из какой же части Цо Ньоппо вы родом?

— Из Арика, — признался Мунпа.

— А я из Тэбгьяй.

Славная женщина вся сияла.

— Мы оба дрокпа, — прибавила она.

— Вы оба на них не похожи, — пошутил муж, укалывая на китайский костюм Мунпа и платье жены, нарядно одетой по последней лхасской моде. — У меня дела в городе, — продолжал он, обращаясь к Мунпа, — но вам не следует из-за этого уходить. Оставайтесь. Поговорите с моей женой на вашем варварском наречии, ей будет приятно. А ведь она должна быть довольна, очень довольна, не так ли?

Тенг подмигнул гостю, довольно бестактно намекая на интересное положение своей супруги.

— Чам, скажи повару, чтобы он приготовил хороший обед на троих. Надо отметить твою встречу с земляком. Я скоро вернусь.

Тенг ушел.

В приграничных районах многие тибетки выходят замуж за китайцев. Гораздо реже — если вообще такое случается — пастухи из закопченных палаток превращаются в богатых торговцев, одним из тех, каким являлся в глазах хозяйки Мунпа.

Госпожа Тенг задала гостю первый вопрос:

— Как давно вы занимаетесь торговлей в Ланьду?

— Уже несколько лет, — неопределенно ответил Мунпа.

— Где вы живете?

— В караван-сарае Чао, я его компаньон. Ваш муж знает, где его дом. А вы, вы давно здесь замужем?

— Скоро четыре года. У меня сын, ему три года[86], — гордо объявила она.

— Скоро у вас будет еще один. Поздравляю, — вежливо сказал Мунпа. — Вам нравится в Китае?

— О! Да. Жить в таком большом городе, как Ланьду, где всегда много нового и есть на что посмотреть, гораздо приятнее, чем в палатке, где видишь только яков да баранов. И потом, господин Тенг так добр, так добр, — произнесла женщина с горячей признательностью в голосе. — Кроме того, он богат. Он дает мне все, что я ни пожелаю. Я не работаю, у меня есть служанка и двое слуг в доме, не считая тех, что работают в магазине господина Тенга, большом магазине. Господин Тенг — важный цонпа.

Глаза госпожи Тенг сверкали, она была в восторге. Она явно считала, что положение супруги господина Тенга не хуже жизни счастливых обитателей Рая Великого Блаженства.

— Великолепно! Великолепно! — согласился Мунпа. — Но как вы познакомились с господином Тенгом?

— Ужасно! Ужасно! Произошли страшные события. Цо Ньонпо — жуткий край, наводненный демонами. Я так рада, что оттуда уехала.

Мунпа не нравилось, что беседа принимает такой оборот. Ему тоже надоели демоны, и он отнюдь не жаждал, хотя бы косвенным образом, возобновлять с ними знакомство!

Однако бывшая пастушка с зачарованных безлюдных просторов продолжала щебетать; она была рада поговорить на своем родном диалекте с соотечественником, способном ее понять, о непостижимых для китайцев, даже для ее добрейшего мужа, событиях. Воспоминания теснились в ее голове, слова лились из уст потоком, и она не могла их удержать. Госпожа Тенг должна была выговориться. Она говорила и говорила.

Рассказ о девичьей жизни хозяйки в родительской палатке не вызвал у Мунпа интереса. Он знал о житье-бытье дрокпа из Цо Ньонпо, да и сам еще недавно так жил. В том, что юная девушка, которой не исполнилось пятнадцати лет, вышла замуж за старика, тоже не было ничего сверхъестественного. Мунпа слушал рассеянно.

— Я стала второй женой Калзанга, — рассказывала госпожа Тенг. — Его первая жена меня била… О! Как она меня лупила!.. Ее звали Церингма. А меня звали Пасангма.

Эти распространенные в Тибете имена ничего не говорили Мунпа,

— Старый Калзанг совсем не защищал меня, — продолжала госпожа Тенг, погрузившись в воспоминания. — У них с Церингмой не было детей, он хотел, чтобы я родила ему сына, и злился оттого, что мальчик все никак не рождался. Я бы никогда не смогла иметь от него детей.

Женщина сделала паузу, а затем сказала:

— А вот от господина Тенга я почти сразу же родила, и скоро у нас наверняка будет еще одни сын.

Госпожа Тенг ликовала с простодушным бесстыдством.

— Так вот, так вот… — продолжала она, — однажды вечером меня увидел Лобзанг… Я как раз отводила баранов в загоны возле стойбища. И тут… произошло это.

Мунпа навострил уши при имени Лобзанг, воскрешавшем былые воспоминания. Но в Тибете сотни Лобзангов. Поэтому молодой человек лишь качал головой с понимающим видом. Он прекрасно понимал, что именно произошло. Такое часто случается.

— Он пришел следующим вечером, потом еще раз вечером и предложил мне с ним убежать. Я, конечно, согласилась… Старый Калзанг мне опостылел, Церингма меня била… Лобзанг говорил, что скоро разбогатеет… К тому же он был красив.

— Как он выглядел? — спросил Мунпа.

Госпожа Тенг набросала примерный портрет своего возлюбленного. Высокий, но большинство дрокпа из Цинхая высокого роста. Широкоплечий, очень сильный: приметы, характерные для всех дрокпа. У всех дрокпа также карие глаза и черные волосы. Лобзанг, которого описывала его бывшая любовница, ничем не отличался от других местных мужчин.

— Нам следовало уехать куда-нибудь далеко, правда? И очень быстро. Нельзя было, чтобы нас отыскал Калзанг. Мы мчались галопом всю ночь. Я сидела позади Лобзанга… Его лошадь была выносливой… очень хорошая лошадь… О! Бедное животное!

— Почему бедное животное? Ваш любимый ее загнал?

— Нет, не в этом дело. Вы скоро узнаете… На следующий день и в последующие дни мы продолжали двигаться по ночам. Как только светало, мы прятались. Лобзанг объезжал дороги стороной, чтобы, как он говорил, ни с кем не встречаться. Так прошла, пожалуй, неделя. Я говорила, что мы были уже далеко от стойбища Калзанга, и незачем было так старательно прятаться. Наши следы наверняка не смогли найти. И потом Калзанг, должно быть, поехал разыскивать меня в мое родное стойбище, так как однажды, когда меня избили, я сгоряча крикнула, что вернусь туда. Однако Лобзанг меня не слушал и продолжал блуждать по своей прихоти в безлюдных местах. Куда мы направлялись? Когда я у него спрашивала, он начинал сердиться. Он вдруг стал странным… этот Кушог, и потом, за нами следовали демоны. У нас много демонов. Демоны в озерах, те, что бродят по пастбищам, те, что прячутся в расселинах скал, вам это известно, Кушог, ведь вы из тех же краев.

Мунпа это знал. Он кивнул головой в знак согласия. Ему не нравился этот разговор. Он охотно прекратил бы его, но госпожу Тенг было не остановить.

— Я не замечала этих демонов, а Лобзанг их видел и слышал. Он внезапно останавливался, смотрел куда-то вдаль с выпученными глазами, к чему-то прислушивался либо подолгу сидел, закрыв лицо руками или одеждой, чтобы ничего не видеть и не слышать. Иногда он будил меня, когда я спала, и спрашивал: «Слышишь смех позади нас?»

Или говорил: «Кто-то ходит близко, совсем рядом… подбирается к нам». Или еще: «Слышишь, как они разговаривают?.. А сейчас воют…» Это становилось невыносимо. Порой он беспричинно приходил в ярость и грубо со мной обращался. Мы все время шли и шли по бездорожью, казалось, без всякой цели. И все же как-то раз Лобзанг мне сказал, что мы направляемся в Бал-юл. Знал ли он туда путь? Лобзанг обходил стороной все встречные стойбища и деревни, и я не могла узнать, в правильном ли направлении мы следуем. Когда мы уезжали, Лобзанг захватил с собой много еды, но она закончилась. Он посылал меня на фермы, которые мы замечали вдали, чтобы я продавала там свои кольца и покупала цампу. Он не хотел продавать лошадь. Конечно, этого нельзя было делать, лошадь была нам нужна, чтобы на ней ехать. Он продолжал шагать, а я совсем обессилела; я ни за что не смогла бы идти пешком так долго или двигаться так быстро, как Лобзанг. Однако еда была еще важнее, чем лошадь. Лобзанг носил на теле ковчежец. Он висел у него на шее на шнурке, и он всегда тщательно прятал его под одеждой. Все тибетцы берут с собой в дорогу ковчежец, чтобы уберечь себя от несчастных случаев и разбойников, но их охраняет не сама коробка-ковчежец, а то, что в ней хранится: купдак[87] или дзунг[88], какой-нибудь магический предмет или обрывок одежды святого ламы. Не правда ли, Кушог!

Мунпа в очередной раз подтвердил это кивком головы.

— У нас не оставалось ни чая, ни масла, ни цампы, вообще ничего, Кушог. Мы голодали уже три дня. Я несколько раз советовала Лобзангу продать ковчежец. Даже если он не был серебряным, все же можно было бы получить за него цампу, а если бы ковчежец был сделан из серебра, мы могли бы обменять его на большое количество еды. Я сказала Лобзангу, чтобы он достал из коробки оберег. Продать пустую коробку — это не грех. Раз ему суждено разбогатеть там, куда мы шли, он мог купить новый ковчежец, чтобы положить туда кундак или дзунг. В какое же бешенство он пришел, когда я это сказала! В конце концов я стала бояться Лобзанга; я его разлюбила… Я бы с радостью от него ушла, но куда деваться одной в чантангах?.. Однако в тот вечер Лобзанга, наверное, замучил голод. Я увидела, как он достал из-за пазухи ковчежец. Ковчежец был зашит в тряпицу из памбу и, раз его так хорошо упаковали, я поняла, что он из серебра. Стало быть, мы могли поесть, стоило лишь добраться до какого-нибудь стойбища или селения, где мы могли бы его продать. Было темно, но свет благодаря джува был довольно ярким; я увидела, как Лобзанг распорол оболочку из памбу и достал оттуда ковчежец. Он весь дрожал. Почему? Он же не делал ничего плохого. Лобзанг открыл ковчежец и принялся разматывать шелковую ленту. Наверное, кундак или другой ценный предмет, как обычно обмотанный куском шелка. Мне не терпелось увидеть, что там лежит, но, главное, я успокоилась, думая о том, что Лобзанг, наконец, решился продать ковчежец и я скоро смогу поесть. Лобзанг стал разматывать длинную ленту; он разматывал ее долго и ничего не нашел в складках шелка; затем он встряхнул ковчежец, засунул палец внутрь, чтобы проверить, не осталось ли там чего-нибудь. Ковчежец и впрямь был пуст. Тогда Лобзанг вскочил с диким криком и швырнул ковчежец оземь. В тот вечер из-за волков, вой которых он вроде бы слышал, он привязал лошадь рядом с нами. Услыхав этот страшный вопль, лошадь испугалась, оборвала свою привязь и убежала в темноту. Лобзанг выругался и бросился за ней. Я была в ужасе и не решилась последовать за Лобзангом. Я подумала, что, возможно, ему удастся поймать лошадь ночью, в противном случае мы стали бы искать ее оба, как только рассветет. Я подобрала ковчежец. Должно быть, Лобзанг, пытавшийся разбить ковчежец, сошел сума. Я положила коробку в ампаг. Лобзанг так и не вернулся ночью с лошадью…

Госпожа Тепг умолкла.

Мунпа все понял. Рассказ был вполне ясным. Лобзанг — так звали вора и убийцу. Этого человека мучил страх во время его панического бегства, и он думал, что за ним гонятся демоны. А ковчежец, который он не желал продавать, и который оказался пустым… ПУСТЫМ… Возможно ли такое! Вор наверняка надеялся что-то там найти. Это что-mo было бирюзой, после продажи которой он надеялся разбогатеть в том месте, куда направлялся… Он должен разбогатеть, сказал Лобзанг любовнице… И эта ярость, когда он увидел, что ковчежец пуст… пуст… пуст, — мысленно повторял Мунпа.

Никаких сомнений: история, которую только что рассказала госпожа Тенг, относилась именно к Лобзангу. Где он теперь находился? Возможно, его бывшая подруга это знала.

Стараясь не показывать своего волнения, Мунпа спросил:

— И что же было потом, когда рассвело?

— Я осмотрела ковчежец. Он был серебряным, очень красивым, украшенным маленькими золотыми лотосами. В каждый лотос была вставлена жемчужина.

Теперь картина стала ошеломляюще очевидной. Некогда, в бытность в скиту Гьялва Одзэра, Мунпа держал ковчежец в руках, когда гомчен поручил зашить его в новый лоскут. Но почему он был пуст? Где же волшебная бирюза?..

— Что было дальше?.. — осведомился он.

— Утром я нашла Лобзанга. Стая валков напала на лошадь. Лобзанг хотел ее защитить, и волки бросились на него. Его тело и труп лошади, оба наполовину съеденные, лежали рядом.

Мунпа уцепился за стол обеими руками, чтобы женщина не заметила, что он того и гляди упадет.

— А что было с вами? — спросил он, понимая, что ему все же следует притвориться, будто его интересует окончание этой истории.

— Я не помню, что потом делала. Дрокпа говорили, что они подобрали меня, когда я валялась на земле как мертвая. Должно быть, это было довольно далеко от того места, где погиб Лобзанг. Они не видели его труп. Они ничего мне о нем не сказали. Дрокпа отвезли меня на муле в свое стойбище. Некоторое время я была не в себе. Они за мной ухаживали… Они взяли у меня ковчежец… в качестве платы. А потом, когда я поправилась, заставили работать… как у Калзанга, и там тоже один старик хотел взять меня в жены… Мимо проезжал господин Тенг со своими приказчиками и мулами; он ездил за шерстью. Пока его работники объезжали соседние стойбища, господин Тенг жил в красивой палатке. Мои хозяева посылали меня к нему с молоком и маслом. Он спросил меня о людях, с которыми я жила, не приходятся ли они мне родственниками. Я сказала, что нет… А потом произошло это… Когда господин Тенг собирался уезжать, он сказал, что если я хочу, то он увезет меня в Китай и женится на мне, так как он вдовец. Я согласилась. Так началось мое счастье.

У Мунпа хватило сил еще раз поздравить госпожу Тенг с благополучным исходом ее злоключений. Однако он думал о другом. Между тем его ожидало еще одно потрясение.

— Вы неважно выглядите, Кушог, — участливо заметила женщина. — Может быть, вас расстроила эта история с демонами? Я-то всегда считала, что эти волки, растерзавшие Лобзанга, не были настоящими зверями. Это были демоны, обернувшиеся волками. О да, я в этом уверена, демоны… Я так рада, что живу в Китае.

Она немного помолчала. Мунпа был ошеломлен.

Затем, как бы жатая смягчить неодобрительное суждение о своей родине, госпожа Тенг продолжала:

— Зато в Цо Ньонпо также есть великие дубтхобы, Кушог; вы, конечно, слышали о Гьялва Одзэре? В Цинхае всем известно его имя.

— Да, — сказал Мунпа, у которого вдруг закружилась голова.

Что еще ему предстояло услышать?

— Вы его когда-нибудь видели?

— Нет, — ответил Мунпа, не осознавая, что говорит.

— Я тоже никогда его не видела. Но в его скиту произошли удивительные вещи. Дрокпа рассказывали об этом в Сипине, и люди из Сипина мне это передали. В Цинхае только об этом и говорят.

— Я ничего не слышал, — произнес Мунпа, чтобы его молчание не показалось странным. — Я ездил торговать к ходи-ходи.

— Ясно. В таком случае я вам сейчас расскажу. Гьялва Одзэр часто уединялся, проводя много времени в цхаме[89]. Поэтому никто не пытался с ним встретиться, опасаясь его потревожить. Однако несколько учеников гомчена отправились в скит, чтобы справиться о нем у одного из своих друзей, жившего поблизости от пещеры и обслуживавшего Учителя. Ученики не нашли этого человека; тогда они вошли в скит и увидели на сиденье для медитации гомчена его платье и зэн, в стоячем положении, как будто они были на отшельнике. Но самого тела под одеждой не было. Перед сиденьем для медитации находился алтарь, и на нем горели три лампады. А на полу, у подножия сиденья дубтхоба, валялась одежда, одежда его учепика-слуги. Она была разложена во всю длину, с вытянутыми руками, словно внутри находилось тело распростертого человека. Но никакого тела не было, там было пусто, как и под одеждой гомчена. Вы когда-нибудь слыхали о таком чуде, Кушог?

— Такое случалось с Марпой и Рэчунгпа, — произнес Мунпа, которому невольно пришло на память предание об этом чуде.

Он чувствовал, что его силы на исходе, и он не мог больше здесь оставаться.

— Чам Кушог, — сказал молодой человек госпоже Тенг, — мне нездоровится, я должен вернуться домой… Наверное, это приступ лихорадки… Я подхватил лихорадку у хоуи-хоуи. Не надо готовить для меня обед и скажите вашему мужу: мне очень жаль, что я не смог его дождаться.

— Правда, вы бледный как полотно. Я прикажу позвать рикшу.

Она хлопнула в ладоши и дала распоряжение слуге, явившемуся на ее зов. Но в это время личная коляска Тенга подъехала к дому и остановилась у дверей. Вернувшийся хозяин застал Мунпа стоящим у выхода.

— В чем дело? — воскликнул он. — Мы же договорились, что вы останетесь обедать.

— Мне очень жаль, мне очень жаль, — пробормотал Мулла.

— Кушог заболел, — сочувственно произнесла госпожа Тенг. — Он подхватил лихорадку, когда ездил к хоуи-хоуи.

— В самом деле вы очень плохо выглядите, — заметил Тенг. — Вам надо лечь в постель и позвать врача. Эта синьцзянская лихорадка опасна.

— Я поеду домой, — сказал Мунпа.

И тут подъехал рикша.

— Я не оставлю вас одного, — заявил Тенг. — Кажется, вы серьезно больны. Я вас провожу.

— Верно, верно, — одобрила госпожа Тенг. — Господин Тенг вас проводит. Лечитесь хорошенько и приезжайте к нам снова, когда поправитесь.

Мунпа с трудом держался на ногах. Его посадили в коляску, а Тенг сел в свою, которая стояла у дверей дома.

— Чензе (господин) Чао! Чензе Чао! — крикнул Тенг, до того как рикши въехали во двор караван-сарая.

В его призыве слышалась такая тревога, что Чао тут же выскочил из кухни. Китаец подбежал к Тенгу, когда тот помогал Мунпа выйти из коляски, и как раз вовремя: он успел подхватить молодого человека, готового упасть в обморок.

Двое мужчин с помощью слуг Чао отнесли бесчувственного тибетца в его комнату.

Он лежал без сил до самого вечера. Сердобольный Чао и один из его слуг поочередно дежурили у постели бального. Мунпа мучила сильная лихорадка, и, по-видимому, он никого не узнавал. Он бредил, повторяя слово «пустой» применительно к разным предметам; его речь была бессвязной.

— Пустой… пустой… — бормотал Мунпа. — Пустой ковчежец… Пустая одежда… Исчез… Ничего… Пусто… Стена… Вошел в стену.

Больной метался, его лицо было красным, а взгляд блуждающим. Чао испугался. Надо было позвать врача. Какого?.. Хозяин постоялого двора, отличавшийся «передовыми» идеями, решил обратиться к одному из врачей больницы американских миссионеров, находившейся в Ланьду.

Китаец пошел в больницу, объяснил, что, очевидно, бального нельзя сейчас никуда везти, и попросил врача навестить его. Он прибавил, что они с другом в состоянии заплатить за визит и последующее лечение.

Платежеспособность — самая действенная из рекомендаций где бы то ни было и при обращение к кому бы то ни было. Один из иностранных врачей осмотрел Мунпа, нашел его в плохом состоянии, почти при смерти, поставил диагноз: воспаление мозга (Чао не понял, что это значит) и заявил, что следует отвезти пациента в больницу, где ему обеспечат постоянный уход; транспортировку мог осуществить больничный персонал. Поскольку Чао уверял, что торговец оплатит расходы на лечение, Мунпа могли бы положить в отдельную палату, и его другу было бы позволено его навещать.

Чао поблагодарил, настояв на том, чтобы заплатить часть суммы вперед, и Мунпа осторожно поместили на крытые носилки, которые сопровождала санитарка.

За молодым человеком хорошо ухаживали, и во многом благодаря его сильному организму предписания медиков оказались эффективными. Тем не менее Мунпа пролежал в больнице полтора месяца, прежде чем его сознание прояснилось до такой степени, чтобы он смог понять, что с ним произошло, и окреп настолько, чтобы гулять в больничном саду.

Сидя на скамейке под деревьями в окружении цветочных клумб, тибетец чувствовал себя так, словно родился заново, и прежний, добольничный Мунпа казался ему призрачной фигурой либо кем-то, кем он был в одном из прежних воплощений, человеком, который явно не был китайским торговцем, ныне греющимся на солнце в больнице Ланьду.

Этот другой Мунпа, Мунпа Дэсонг, умер или, точнее, его тело исчезло… Сие было очевидно. Люди видели, трогали его пустую одежду, лежавшую перед сиденьем Гьялва Одзэра, словно распростертое тело все еще находилось внутри нее. Одно из чудес гомчена. Мунпа это допускал. Он вспомнил, как приподнял тело отшельника, поправил его одежду, разложил на столике приношения и зажег лампады… те самые лампады, что продолжали гореть несколько лет спустя… да, он верил в чудо, в любые мыслимые чудеса, связанные с Одзэром. После того, как он оставил тело в ящике для медитации, после его ухода из скита могло произойти чудо. Гомчен, проявлявший лишь внешние признаки смерти, но не умерший на самом деле, сделал так, чтобы составные части его тела распались… подобно Марпе или другим дубтхобам… А что случилось с ним, Мунпа?.. Он помнил, как лежал у ног Учителя перед уходом из скита, но затем поднялся (он был в этом уверен) и ушел… Он странствовал по Китаю, наведывался к хоуи-хоуи в их песчаные края, был любовником Розовой лилии и гостем господина Ванга, похожего на Будду, дружил с Чао, Чао, приходившим накануне с ним поговорить, и в то же время оставался самим собой, Мунпа, торговцем, сидящим на лавке в саду больницы мекюо[90]. В таком случае… в таком случае… как относиться к этой пустой одежде, явно принадлежащей ему?..

А пустой ковчежец?.. Куда подевалась бирюза? Ее оттуда извлекли? Но кто?.. Не Лобзанг, это доказывал рассказ его любовницы. Одзэр?.. Нет, он верил в бирюзу и ее сверхъестественное происхождение. Об этом свидетельствовало бережное обращение гомчена с ковчежцем и почтение, с которым он относился к реликвии. Может быть, ковчежец был уже пуст, когда Одзэр получил его от своего умирающего гуру, а тот, в свою очередь, получил его пустым и так было испокон веков?.. Неужели волшебная бирюза существовала лишь в воображении лам-созерцателей и чародеев, которые передавали ее друг другу… которые верили, будто что-то передают, некую силу, заключенную в бирюзе, а на самом деле передавали лишь пустоту, нечто несуществующее?..

Тем не менее эта пустота, это небытие были действенными. Некоторые больные дрокпа выздоравливали, стоило им прикоснуться к ковчежцу или только мысленно обратиться к нему с просьбой, а во время засухи начинал идти дождь, после того как ковчежец поднимали к небу.

Из-за этой несуществующей бирюзы Лобзанг стал убийцей и слышал вопли гнавшихся за ним демонов-мстителей. Из-за нее он бежал в безлюдные просторы и был растерзан волками.

Из-за нее же он, Мунпа, ушел из родного края, отправившись на поиски Лобзанга и волшебной несуществующей бирюзы. Из-за нее Mунпа-дрокпа преобразился в китайского торговца, которому уже не суждено гонять стада яков на высокогорные пастбища.

Все участники этой истории суетились вокруг пустоты, движимые силой небытия!

Перед мысленным взором Мунпа вновь возник образ фрески из кельи монастыря Абсолютного Покоя. Марионетки, подумал он. Им не было нужды завлекать меня в свой круг, ведь я нахожусь среди них; все и вся находится среди них. «Мир — это фреска, написанная на холсте пустоты». Кто мне это сказал? Господин Ванг, дао-че из Сиду или настоятель монастыря Абсолютного Покоя?.. Уже не помню…

Mунпa устал, очень устал. И тут к нему пришла медсестра.

— Пора возвращаться, — сказала она. — Солнце зашло, вы можете снова заболеть.

Мунпа безропотно повиновался. Ему хотелось спать.

Наутро он чувствовал себя отдохнувшим и спокойным.

— Вы превосходно выглядите, — сказал ему врач, делавший обход. — Можете выписываться, когда пожелаете. Развлечения пойдут вам на пользу. Встречайтесь с друзьями, само собой с веселыми друзьями. Вероятно, вы пережили какое-то потрясение, из-за чего оказались в плохом состоянии, из которого мы вас вывели. А теперь, если какие-то события вас рассердили или расстроили, не думайте о них, смотрите в будущее. Вы еще молоды…

В самом деле, Мулла чувствовал, что он стал гораздо моложе.

На следующий день к нему пришел Чао; очевидно, китаец уже поговорил с врачом, так как он сразу предложил своему другу вернуться в караван-сарай. Мунпа тотчас же согласился.

— Тебе уже не нужно никакое лечение, только хорошее питание, — заявил приятель Мунпа. — Через несколько недель будешь таким же сильным, как раньше. Так меня уверял врач. И все же тебе было очень плохо. Поход в Гоби оказался неудачным, ты так и не разыскал вора.

— Я его нашел, — сказал Мунпа.

— Как?.. Ты же сказал мне, что нет!..

— Я нашел его потом.

— Здесь?.. Где он?

— Он умер.

— Умер? А как же ожерелье?

— Оно умерло, — повторил Мунпа.

— Как! Ожерелье умерло?

— Все умерло. Нет ничего, кроме марионеток, движимых могуществом ничто.

Чао подумал, что его друг снова заговаривается. Врач посоветовал ему не перечить Мунпа и развлекать его, поэтому он не стал требовать никаких объяснений.

— Завтра я за тобой заеду и мы поговорим уже дома, — сказал китаец.

— Отлично! — ответил Мулла.

На следующий день тибетец вернулся в караван-сарай, в свою маленькую комнатку с голыми степами, на которых не было никаких картин, смущающих покой. Дни снова пошли своим чередом, и никакие происшествия не нарушали их однообразия. Мунпа оставался молчаливым, по-видимому, втайне продолжая вести внутренний диалог; тем не менее эти разговоры с самим собой не поглощали всецело его внимания, так как он начинал все больше и больше и все более страстно интересоваться делами. Молодой человек проявлял смекалку и практичность, удивлявшие Чао. «Поистине, из этого дикаря из Цинхая может выйти ловкий и хитрый делец», — думал китаец, наблюдая за своим постояльцем…

Чао тоже стал неразговорчивым и подолгу сидел, углубившись в раздумья, но эти мысли, в отличие от тех, что одолевали Мунпа, были направлены совсем в другое русло.

Китайца известили о смерти его компаньона, заведовавшего принадлежащей ему лавкой в Урге. Покойный оставил после себя лишь малолетних детей и вдову родом из Ганьсу, которая собиралась туда вернуться, чтобы жить со своими родными. Лавка в Урге временно оказалась в руках старшего приказчика-монгола, довольно опытного в торговле человека, но Чао не решался оказать ему полное доверие, сделав своим компаньоном. Он думал о Мунпа с его несомненным деловым чутьем, который в качестве компаньона, участвующего в прибылях, должен был — Чао в этом не сомневался — зарекомендовать себя в высшей степени порядочным человеком. Кроме того, хотя Мунпа и был тибетцем, он раньше жил в Цинхае, китайской провинции, и, стало быть, в отличие от монгола, был отчасти китайцем. Это простодушное соображение было для Чао веским доводом, но, главное, он инстинктивно испытывал к Мунпа симпатию и даже полюбил его. В конце концов, китаец решился. «Я предложу Мунпа должность в Урге», — подумал он и стал ждать, когда его постоялец окончательно восстановит свои силы, подорванные болезнью.

Вскоре один случай неожиданно ускорил ход событий. К Чао прибыл монгольский караван. У заезжих торговцев оказалось несколько свободных верблюдов, и они искали какой-нибудь груз в придачу к собственным товарам, чтобы взять его в обратный путь. Чао понял, что это подходящий случай отправить в лавку в Урге разные товары, хранящиеся в здешнем магазине. Он также решил не упускать возможность послать туда Мунпа и, не мешкая, предложил ему сотрудничество, а также управление филиалом в Урге.

Мунпа не раздумывал ни минуты. Он сразу же согласился и начал собираться в дорогу.

Тибетец чувствовал себя совершенно здоровым и полным сил. Однако Чао, возможно, побоялся бы посылать Мунпа одного в такой дальний путь, но его успокаивало то, что рядом с молодым человеком будут попутчики.

— Ты отправишься с караваном, — сказал китаец своему другу, сделав ему деловое предложение. — Возьми с собой двух слуг, они будут заботиться о вещах и верблюдах, которые их повезут. Тебе же я дам двух хороших мулов, чтобы ты мог менять животных. К тому же ты со своими спутниками будешь двигаться медленно из-за верблюдов.

Монголы жили в Ланьду целый месяц, и этот месяц быстро пролетел для Мунпа, воодушевленного перспективой переезда и новой коммерческой деятельности в монгольской столице.

Настал день отъезда; длинная цепочка верблюдов, ожидавших за пределами города, двинулась в путь. Торговцы, восседавшие на выносливых животных, позволили каравану с погонщиками верблюдов уйти вперед, а сами задержались, чтобы попрощаться с Чао. Мунпа простился с ним последним.

Если Чао полюбил тибетца, то последний платил ему тем же с лихвой. Он понимал, скольким обязан хозяину-коммерсанту, который приютил его, деревенщину, явившегося из какой-то глуши, будучи во власти бредовых идей, заставлявших его стремиться к несбыточной цели.

— Спасибо за все, Чао, — сказал он своему благодетелю. — Ты был для меня как отец. Поверь, я тебя не подведу и буду блюсти в Урге твои интересы. Тебе не придется жалеть о том, что ты меня туда послал.

Друзьям больше нечего было добавить друг другу. Мунпа сел на своего мула, подстегнул его резким ударом хлыста и пустился крупной рысью догонять попутчиков.

Дул легкий резкий ветер, швырявший всаднику в лицо мелкий желтый песок, песок Гоби, края, куда он направлялся. Но Мунпа уже не боялся пустыни с ее миражами и таящимися за ними демонами. Мунпа не боялся больше ничего. Он оставил позади себя, позволив им кануть в бездну, все воспоминания прошлого, даже самое дорогое из них: образ Учителя, закутанного в монашескую ризу, которого он оставил на сиденье для медитации, Учителя, чье тело таинственным образом исчезло. Но разве тот Мунпа, считавший своим чуть ли не священным долгом вернуть жизнь Одзэру вместе с никогда не существовавшей бирюзой, разве тот Мунпа не исчез точно так же? Разве его одежду, лишенную тела, не нашли в скиту гомчена? Следовательно, он, Мунпа, направлявшийся в Ургу, не мог быть тем самым Мунпа, трапа из захудалого цинхайского гомпа, Мунпа, тщетно искавшим призрачную бирюзу.

Тени, марионетки — не так ли, как он слышал, называли мудрецы людей и вещи этого мира? Наверное, люди, которые это говорили, были правы. Он, Мунпа, не собирался ни уподобляться этим мудрецам, ни оспаривать их слова.

Он был всего лишь бледной нелепой тенью, марионеткой в образе торговца, движимого силой, исходящей от Ничто, от несуществующей бирюзы. Но эта марионетка хотела жить и доиграть свою роль призрачного торговца до конца.

Мунпа решительно взмахнул хлыстом и с легким сердцем поскакал в далекую Монголию выписывать узоры своей новой неведомой судьбы на бесцветном фоне Великой Пустоты.