Репьев заступил на дежурство в полночь. Встал сразу, как только респираторщик, которого он должен был сменить, дотронулся до него. Но когда занял обшитое дерматином, вращающееся сидение и остался один на один с тишиной, глаза его начали туманиться, а плечи — медленно обвисать.

Узел связи располагался в первой от входа комнате с широким, в полстены, выходившим на улицу окном. От общего коридора и гаража оперативных автомобилей его отделяли окрашенные белой эмалью рамы-перегородки, с комнатой отдыха связывало круглое, как иллюминатор, оконце. Репьев заглянул в него. В синем свете ночника отчетливо просматривались два ряда коек. Первая от входной двери — Манича. Отбросив одеяло, он спал в трусах и майке. Собранное мускулистое тело, казалось, готово было — лишь коснись его — тотчас прийти в движение. Репьев представил себе, как по сигналу «Тревога!» Манич натягивает брюки, сапоги, надевает китель, шапку, шинель и через тридцать секунд вылетает в гараж, успев застегнуться и подпоясаться, искренне позавидовал его ловкости и сноровке. «Да-ле-ко до него Кавунку!» — подумал, переводя взгляд на командира второго дежурного отделения. Уткнувшись в подушку носом, тот раздувал румяные обветренные щеки и, выпячивая припухшие губы, шумно выбрасывал воздух.

— Ну и пыхтун! — рассмеялся Репьев, с завистью поглядывая на свою пустовавшую койку.

Репьев облокотился на массивный трехтумбовый стол. На нем было сосредоточено все, что давало право шестнадцатиметровой комнате носить громкое название: «Узел связи». Среднюю часть стола занимал коммутатор. Слева от него, мигая красным глазком контрольной лампочки, монотонно гудела рация. Справа к нему примыкали две белые мраморные доски. На ближней перечислялись шахты, которые обслуживал взвод, на следующей — виды подземных аварий. В конце каждой строки чернела похожая на жирную точку кнопка. Между досками возвышалась шестигранная стоечка. Она заканчивалась искусно выточенным желобком, в котором лежал очиненный с двух концов химический карандаш. Пружина прижимала его к неподвижному упору, и карандаш служил изоляционной прокладкой. Никелированные и латунные, до зеркального блеска начищенные детали аппаратов и приспособлений, отражая лучи свисавшей с потолка стосвечовой лампы, слепили Репьева, и веки его смежались. Сон наваливался и наваливался на него. «Что за черт! — удивился он, двигая плечами, — такого со мной еще не случалось».

А удивляться было нечему. Весь выходной день Павел готовился к вечеринке: чистил пальто и шляпу, утюжил костюм, на туфли лоск-блеск наводил, по цветочным да кондитерским магазинам мотался. Ночь… Репьев вспомнил минувшую ночь, и веселая, еще неизведанная им легкость наполнила его тело, будто бы стало оно невесомым, но сильным, упругим, гибким. «А ты, Марина, выспалась?» — переходя на шепот, спросил он воображаемую собеседницу.

Его мысленный разговор оборвал отрывистый щелчок, похожий на далекий выстрел из мелкокалиберной винтовки. Репьев вскинул голову. Одна из латунных заслоночек коммутатора была отщелкнута и все еще подрагивала. Сигнальный огонек освещал открывшееся гнездо. Репьев вставил в него штепсель, приложил к уху трубку:

— Оперативный горноспасательный взвод. Дежурный слушает.

В трубке гудело и потрескивало. Сквозь беспорядочное нагромождение помех с трудом пробивалось:

— Спас…атель…ный! Спас…атель…ный! Алло, вызывают горнос…спас…ат…ный…

— Девушка, — повторял Репьев, соединив рот и микрофон ковшиком ладони, — говорите спокойнее, девушка…

Металлический шорох прекратился. Репьев понял: телефонистка заменила штепсель. Помехи уменьшились. Прорвался высокий женский голос:

— Шахта «Первомайская». Авария…

Репьев выдернул нацеленный на него карандаш. Пружина подбросила стоечку вверх, желобок коснулся неподвижного упора — цепь замкнулась. Взвыла сирена, грянули электрические звонки в здании взвода, на квартирах респираторщиков, командиров, водителей автомашин. Автоматически начали раздвигаться ворота гаража. Комната отдыха вздрогнула от почти одновременного толчка о пол тринадцати пар ног. Но Репьев не слышал ни горластой сирены, ни металлической дроби звонков, ни шумного пробуждения товарищей. Локтем левой руки, в которой держал телефонную трубку, он прижимал к столу книжечку путевок, задавал краткие вопросы и, вслух повторяя ответы, торопливо записывал их.

— Участок? «Гарный». Лава? «Восточная». Род аварии? Внезапный выброс.

Репьев искоса посмотрел на первую от коммутатора мраморную доску, коснулся кнопки-точки. В гараже на щите, укрепленном над воротами, вспыхнула багровая надпись: «Шахта «Первомайская». Рука переметнулась на вторую мраморную доску, и на щите зажглась вторая строка: «Внезапный выброс».

— Количество застигнутых людей? — скороговоркой спросил Репьев, наверстывая потерянную секунду, и вдруг почувствовал, что в горле пересохло, а карандаш стал непослушным, тяжелым.

Справясь с волнением, торопливо написал цифру 7, фамилию передавшей вызов, назвал ей себя и взглянул на часы. Стрелки вытянулись в одну вертикальную линию. Репьев проставил 6.00, положил телефонную трубку, выдернул штепсель, оторвал путевку, взял со стеллажа папку с надписью: «План ликвидации аварий шахты «Первомайская» — и только тогда услышал, что сирена продолжала выть, а звонки заливисто дребезжали.

Комната отдыха опустела за полминуты. На просевших матрацах валялись скомканные простыни и одеяла, беспорядочно торчали углы смятых подушек. Строй тумбочек, стоявших у изголовий кроватей, был нарушен. Репьев посмотрел сквозь остекленную перегородку. Около автобусов выстроились респираторщики дежурной смены. Водители сидели в кабинах, готовые по первому знаку дать газ и включить скорость. По перрону к нему бежал Манич. Репьев просунул в форточку план ликвидации аварий и путевку. Отделенный выхватил их из рук, на бегу скомандовал:

— По машинам!

В открытые ворота, извиваясь, вползла поземка. Обессилев, она оставила белые следы на асфальтированном полу гаража. Моторы двух автобусов резервной смены монотонно гудели.

Репьев раскрыл журнал, записал в него радиограмму, зашифровал ее. Взял микрофон. Напевно выговаривая двузначные числа, начал передавать радиограмму в штаб горноспасательных частей области.

На улице послышался топот. Он нарастал. Бежали резервная и выходная смены. Репьев торопливо назвал последние цифры. Гулко хлопнула входная дверь. Влетел респираторщик Юрнев:

— Командир взвода приказал, — выпалил он, — сдать дежурство мне и выехать с резервом.

Кивком головы Репьев указал на заполненную под копирку копию путевки, бросил: «В штаб сообщил. Аппаратура исправна». Сдернул с вешалки шинель, нахлобучил ушанку и выбежал в гараж.

В автобусе отделения Сыченко, кроме его подчиненных, находились командир взвода Гришанов и помощник командира отряда по медицинской службе Комлев. Гришанов сидел у перегородки, отделявшей салон от кабины водителя. Он трижды щелкнул укрепленной на ней кнопкой — в кабине раздались три гудка. Автобус выкатился из гаража. Сделав крутой поворот, водитель притормозил: у бордюра стоял командир отряда. Пружинисто оттолкнувшись, — снег под его подошвой звонко хрустнул, — Тригунов влетел в кабину, рывком захлопнул дверцу.

— Давай!

Шофер плавно стронул машину, включил в кабине свет, протянул путевку.

«Первомайская», — про себя прочитал Тригунов. В памяти явственно возникли близнецы-копры, быткомбинат, парк, протянувшийся от него к шахте. «Гарный», «Восточная», — вслух произнес Тригунов, и воображение перенесло его туда, на километровую глубину, где, как два огромных крыла, распростерлись две расположенные друг против друга лавы. «Выброс. Семь», — не сказал — выдохнул Тригунов и как бы увидел: в одной из тех лав, «Восточной», заклубился черный смерч. Почудился шум бьющихся о крепь пылинок угля. Потом в голове стало ясно, ясно… Подумав о том, что сильный выброс мог опрокинуть вентиляцию и загазировать западное крыло участка, Тригунов прикинул, какие силы в таком случае потребуются, и нажал клапан микрофона:

— «Редуктор», вызываю «Редуктор». Я — «Сирена». Как слышите? Прием.

— «Редуктор» слушает. Дежурный Юрнев.

— Направьте из пятого, седьмого, девятого взводов дополнительно восемь отделений. Как поняли?

— Вас понял: дополнительно восемь отделений.

Автобус набрал скорость. Дорога была покрыта ледяными наростами, и машину водило из стороны в сторону.

— Не вздумай тормознуть, — предостерег Тригунов шофера, припадая к переговорной трубке, соединявшей салон с кабиной. Побарабанил по раструбу пальцами:

— Кто старший?

— Я, товарищ командир, Гришанов.

— Почему не выехали с первой очередью?

— Роман Сергеевич, — обиженно воскликнул Гришанов, — дежурные за сорок пять секунд выпорхнули, а мне больше ста метров бежать надо было. И гололед. Сами видите…

— За сорок пять, говорите? — смягчился Тригунов. — Видимо, уже подъезжают… Уточним. «Байпас», — полетело в эфир. — Я — «Сирена». Я — «Сирена». Как меня слышите?

— «Байпас» слушает. У микрофона командир отделения Манич.

— Где находитесь?

— Под Раскатовкой. Переезд закрыт.

«Надо же… — заиграл желваками Тригунов. — Гляди, полчаса у того шлагбаума проторчать придется. Не двинуть ли на Пересыпную? Тоже не выход, великоват крюк. Позволь, да ведь в каком-то километре от «Первомайки» — горноспасатели Чермета. Целый взвод. Может, вызвать? По рации? Примчатся. А что толку? Угольную шахту лишь в кино видели. Была бы не ведомственная, а единая спасательная — черметики уже у ствола стояли бы. Горняки же попрактиковались бы мало-мало и, за милую душу, не хуже нас орудовали б».

Единая спасательная служба страны — идея, которая не дает покоя Тригунову вот уже третий год. Обычно, если что-то наводило его на мысль о единой спасательной, он, сам не замечая того, забывал решительно обо всем. Но сейчас и она, эта идея, едва мелькнув, тут же вылетела из головы. Лишь одно сейчас занимало Тригунова: попавшие под выброс шахтеры. Чтобы спасти их, надо прежде всего как можно быстрее на шахту добраться. «Сделаем так, — решил он, — Манич пусть ждет у переезда, а мы махнем на Пересыпную». Уже потянулся к микрофону, чтобы предупредить о своем решении дежурного по отряду и Манича, но тот опередил его.

— Товарищ командир, переезд миновали. Следуем по назначению.

Тригунов облегченно вздохнул:

— Вас понял. Действуйте самостоятельно.

Повернулся к переговорной трубке:

— К спуску в шахту — приготовсь!

— Есть, к спуску в шахту — приготовсь! — вскочив на ноги, повторил Гришанов.

Чудом удерживая равновесие, он сбросил шинель, шапку, китель, достал из-под сиденья сумку со спецодеждой. Сел, буквально выскользнув из форменных брюк и хромовых сапог. Надел теплое нательное белье, штаны и куртку из плотной водоотталкивающей ткани, резиновые сапоги, капроновую каску. Туго свернул снятую одежду и положил ее в ящик под сиденьем. Извлек из контейнера, наглухо привинченного к полу автобуса, респиратор, перекинул его через голову на спину, поправил плечевые ремни, продел в проушины светильника поясной ремень, подпоясался. За две минуты он сделал более сотни самых разнообразных движений и — ни одного лишнего! Наблюдая, как все еще суетятся командир отделения и его респираторщики, Гришанов нетерпеливо морщился.

— Отделение к спуску в шахту готово! — доложил Сыченко.

— К спуску в шахту готовы! — отрапортовал Гришанов.

— Хорошо, — рассеянно отозвался Тригунов. Весь он был там, на «Гарном».

Гришанов плотно закрыл ладонью устье переговорной трубки и свистящим шепотом спросил командира отделения:

— Вы сколько готовились к спуску в шахту?

— Не засек, товарищ командир.

— А я засек. Три минуты. Три! Плохо, товарищ Сыченко, о-очень плохо! Займитесь. Через неделю после аварии проверю. Ясно?

— Так точно!

Подготовка к спуску в шахту за сто восемьдесят секунд в автобусе, мчавшемся по обледенелой шишковатой дороге, заслуживала удовлетворительной оценки. Но Сыченко видел, как командир взвода подготавливался сам, и не осмелился возразить ему. В душе он соглашался, что и ему, и его ребятам надо потренироваться, и выговор Гришанова задел Сыченко за живое потому, что командир взвода распекал его при респираторщике из отделения Манича, с которым Сыченко соревнуется. Он покосился на Репьева и ему показалось, что тот едва сдерживает усмешку. Но Репьев и не собирался подсмеиваться над ним. Его респиратор и спецовка уехали с отделением, а без них он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Будете вести оперативный журнал, — сказал Гришанов, заметив растерянность Репьева.

Поднимая снежную пыль, автобус влетел в поселок. По скользким тротуарам, покуривая и перебрасываясь шутками, неторопливо шли тепло одетые люди. Услышав натужный гул взбиравшейся на подъем машины, они устанавливались. По ярко-оранжевой окраске кузова, белому кругу на дверце кабины, вписанным в него красному кресту и скрещенным темно-синим молотком шахтеры безошибочно определяли принадлежность автобуса и с тревогой посматривали ему вслед.

В окна автобуса то с одной, то с другой стороны врывался свет уличных фонарей, озаряя молчаливых горноспасателей. В касках с прожекторами светильников впереди, в шахтерках, с обтекаемыми, на всю спину, респираторами за плечами они напоминали десантников, которых срочно перебрасывали на самый опасный участок фронта.

Когда-то наряды выдавались прямо в шахте. Горный мастер (в ту пору — десятник) спускался в нее за час до гудка, осматривал работы и ожидал смену в подземной нарядной — наиболее просторной выработке, оборудованной самодельными скамьями. Каждый шахтер занимал на них свое, однажды и навсегда облюбованное место. Десятник перекличек не делал — глянет на свободные места и отметит в памятной книжке тех, кто на упряжку-смену не вышел. Ему, только что побывавшему в каждом забое, чтобы распределить задания, требовалось всего несколько минут. Для небольших шахтенок порядок этот был неплохим. И поныне шахтеры, работающие на одном участке или в соседних выработках, прежде чем разойтись по своим, как теперь принято говорить, «рабочим точкам», непременно собираются в этакой подземной нарядной. И поступают так не в силу давней привычки, не для того, чтобы воздать дань традиции: шахтер, как воин на огневом рубеже, должен знать своих соседей слева и справа.

Подземной нарядной восточного крыла «Гарного» служила часть откаточного штрека, которая находится впереди лавы и потому называется опережением. За лавой вдоль его боков тянулись сколоченные из горбылей скамьи, до блеска отполированные брезентовыми штанами. Когда лава давала уголек — мест было в обрез, а после внезапного выброса, который, считай, два месяца назад случился, вся смена на одной скамье стала вмещаться. Какая там смена! — название одно. Шесть-семь человек. Больше не пошлешь: нет фронта работ.

Грозное это явление — внезапный выброс. В Донбассе, да и в России, впервые произошел он в 1906 году на юзовской шахте «Смолянка». Гремучий газ вынес из пласта «Смоляниновский» более 300 тонн перетертого в пыль угля, запечатал им только что пройденную выработку, а в ней — тех, кто проходил ее.

Выбросоопасный пласт содержит в себе несметное количество гремучего газа — метана, как его теперь называют. Частицы метана как бы притягиваются частицами угля, вроде бы срастаются с ними. Но связь их не прочна, не устойчива. Достаточно порой ударить обушком по забою, чтобы нарушить ее. Метан обретает не ограниченную свободу. В пласте создается высокое газовое давление. Разрушая уголь, метан выносит его в свободное пространство, и горе тому, кто окажется у него на пути.

«Гарный» к числу опасных не относился, и выброс на нем был полной неожиданностью. И счастье, что тот выброс оказался не «немым», а дал предупреждение, и что начался он в уступе забойщика Варёнкина, который прежде работал на другой шахте, где внезапные выбросы случались.

Стал Варёнкин верхний куток вырубать — нишу такую, из которой отбойка угля начинается, видит: не ладно ведет себя пласт — пику отбойного молотка выталкивает и вроде бы «посаривает». Перекрыл сжатый воздух, прислушался — хруст уловил, а забой кусочками угля постреливает, будто засела в нем ватага сорванцов-мальчишек и из рогаток пуляют. «Эге! — смекнул Варёнкин, — дело керосинчиком пахнет». Выскочил из уступа, крикнул:

— Тикайте!

И — на вентиляционный, одним духом вымахал.

А за ним — вся смена. Только выскочили — пулеметная пальба в лаве пошла, потом — два орудийных залпа.

Когда волна выброшенного метана и угольной пыли вырвалась из лавы, шахтеры были уже далеко…

Позвонил Варёнкин начальнику участка Авилину, а тот и накатился на него.

— Какой еще там выброс?! Не крепил небось. Упустил уступ, поймал зяву. Ты у меня узнаешь, я тебя так брошу!..

Прав оказался Варёнкин. И вот, считай, два месяца идет восстановление «Восточной» лавы.

Раньше всех в подземную нарядную пришел Тихоничкин. Пристроился на кончике скамьи и сидит сам не свой. Комарников лишь взглянул на него, сразу догадался: у Максима опять нелады.

«Дернул же меня черт, — досадовал Максим. — И зачем только я трогал ее? И она тоже хороша, Бриллиант-Аметист мой ненаглядный. Нутро горит, места себе человек не находит, а тут: «Денег нет. Спирту? — и под самый нос кукиш. — Вот тебе, накось!» Попробуй тут удержаться…» И не удержался. По лицу бить, правда, не стал: красивое еще, жаль портить. А по ребрам все же прошелся… Так, для порядка, чтобы не забывалась…

Комарников, чтобы отвлечь Тихоничкина от невеселых мыслей, слегка, едва касаясь заскорузлой брезентовой куртки, похлопал его по плечу — ничего, мол, Максимушка, все образуется, перемелется — мука будет, так что ты особо не журись…

Егор Филиппович нетороплив в движениях, простодушен, а глаза на скуластом лице всегда внимательны, приметливы и от легкого прищура они кажутся насмешливыми, но светится в них неизменная доброта, участье. Егора Филипповича, когда он в проходческой каске, скрывающей залысины и седины, можно принять за молодого мужчину. Да ему и самому, похоже, все еще не верится, что он уже разменял шестой десяток.

Максим не таит от Комарникова ни невзгод своих, ни радостей. Хотя радостей-то у него почти и не бывает… Он и сейчас выложил бы ему все подчистую, да время и место для этого неподходящие…

Послышался частый стук каблуков.

— Марина, — уверенно сказал Комарников и навел на нее прожектор светильника.

Манукова зажмурилась, приостановилась. На ней — зеленый, с застежкой «молния» комбинезон, перехваченный в талии широким ремнем, белая, с красной полосой по окружности каска, резиновые сапоги с отвернутыми, подбитыми зеленой байкой голенищами. И тем не менее наряд этот как бы подчеркивал ее красоту.

— А, повелительница ветров! — приветствуя Марину, поднял руку Егор Филиппович.

— Здравствуйте! — нараспев отозвалась Манукова.

Ее певучий голос, улыбка, ямочки на щеках и подбородке — вся она, такая ладная, легкая, сильная, излучала счастье. «Была бы такой и наша Люба», — с тайной завистью вздохнул Егор Филиппович и испугался, что это его затаенное желание каким-то образом станет известно дочери и, чего доброго, наведет ее на мысль, что она обделана судьбой, и тогда она почувствует себя несчастной. «Чертовщина какая-то!» — тряхнул головой Егор Филиппович и нахохлился.

Не дала Любе природа жажды жизни, обделила способностью вспыхивать, загораться. Купят ей, бывало, игрушку — не обрадуется. Дадут — будет играть, заберут — и не вспомнит о ней. Сказали: «Пойдешь в детский садик» — кивнула головкой: «Хоёшо». Говорили ей, уже школьнице: «Надо готовить уроки» — готовила. Поехала в пионерский лагерь на море — ни тебе восторгов, ни разочарований. Перед окончанием школы Егор Филиппович спросил: «Кем, дочка, стать хочешь?» Пожала плечами: «Не знаю…» — «Может, в медицинский пойдешь?» — «Пойду».

Поступила, закончила, получила назначение — будто бы ничего такого в ее жизни и не произошло. Все буднично, обычно, без праздника в душе, от которого и окружающим хорошо.

После Егор Филиппович жалел, что подтолкнул ее стать медиком. Глядя на нее, часто думал: «Быть врачом человеку, не влюбленному в свое дело, — сущая трагедия. И для того, кто занимается этим делом, и особенно для тех, кто обращается к нему за советом или за помощью…»

Люба врачевала. Ее не хвалили, но и не жаловались на нее. Со временем прилип к ней парень один. Предложение сделал. Она — к матери: «Мама, что ему ответить?» «Любонька, — залилась слезами Полина Дмитриевна, — сама-то ты как думаешь? Нравится он тебе?» Смутилась: «Вроде ничего…»

Прикинула Полина Дмитриевна: девке за четверть века перевалило. Других претендентов в женихи нет. Останется одна — совсем нюни распустит. А парень вроде и вправду ничего, душевный. И посоветовала: «Выходи».

Вышла. Живут. Внучку подарили.

Егор Филиппович однажды тайком от своей Дмитриевны к видному профессору на частный прием отправился. Рассказал все, как было и есть. Выслушал профессор, спрашивает: «Водочку попивали?» «Было дело… Грешен…» «Недодали вы ей жизненных сил, — сказал профессор. — Алкоголь у вас эти силы отнял».

С той поры и поселилась в груди Егора Филипповича тупая сосущая боль.

— Что с вами? — встревожилась Марина, заметив отчужденность Комарникова.

— На тебя, повелительница ветров, загляделся, — отшутился Егор Филиппович. — Уж больно ты сегодня праздничная!

Марина и в самом деле выглядела необычно. Сразу, как проснулась, вспомнила вечеринку, сильные и такие осторожные руки Павла, его прерывистую речь, каждое слово которой она воспринимала как откровение. Марина закрыла глаза, стараясь вызвать в памяти все, что Павел говорил ей, и она уже отчетливо слышала его признания, но их заглушил встревоженный голос матери.

— Дочка, доченька, — тормошила она Марину. — Да проснись ты, гулена, на работу пора.

Когда Марина вскочила с постели, ею овладело странное, неведомое прежде ощущение: казалось, если она сейчас, вот сию минуту не разделит с кем-нибудь свою радость — задохнется. Но поделиться с мамой не успела — опаздывала на смену. Открыть душу Егору Филипповичу мешал угрюмый Тихоничкин. А тут еще подвернулся Хомутков.

— Гвардейцам «Гарного» в лице его достойного представителя Максима Тихоничкина — салют!

Разглядел Комарникова:

— А в вашем лице, Егор Филиппович, я приветствую партийное руководство нашего доблестного участка.

Ёрничество Хомуткова, его дурашливая ухмылочка приглушили радость Марины. Егор Филиппович тоже нахмурился:

— Десять лет учили тебя, Митрофанушка, и не смогли вбить в голову, над чем дозволительно скалить зубы, а над чем — нельзя.

— Извините, дядя Егор, — усмехнулся Хомутков, — я просто так, без умысла…

— Послушай, Марк, — вмешалась в разговор Манукова, стараясь отвлечь Егора Филипповича от глупой выходки Хомуткова, — зачем ты носишь такую гриву? Ведь для шахтера она просто антигигиенична.

— Все учат, учат… — огрызнулся Хомутков и снова начал скоморошничать. — Достопочтенная Марина Михайловна, — шаркнул он болтавшимся на ноге сапогом, — разрешите прочитать вам на эту тему произведение одного неизвестного виршеписца.

— Эк, понесло тебя, голубчика, — покачал головой Комарников. — А куда маршрутик этот нехоженый, который найти тебе захотелось, выведет? Не знаешь? И под ноги смотреть надо, а то влезешь в какое-нибудь дерьмо, поскользнешься и нос расквасишь.

— Караул! — скорчил гримасу Хомутков, — наставляют. — Потом захныкал: — Да знаю я все это, дядя Егор, знаю. Меня десять лет в школе умными словами набивали. С легкой руки первой учительницы, супруги вашей, Полины Дмитриевны. Надоело быть мешком, в который все суют, что им вздумается, надоело!

— Да ведь и бесполезно, — перебил его Комарников, — дырявую торбу набивать. Залатать ее сперва требуется, хорошие хозяева с этого начинают. Что ж, будем латать…

— Марка не наставлять — дурь из него выбивать надо, — вступил в разговор подошедший Матвей Чепель, редкой силы, с медвежьей хваткой проходчик. — А я по выколачиванию дури опыт имею. Прошлым летом приехал в отпуск в свои Млыны, на Полтавщину. Старики у меня там. И брательник, меньшой, с ними. Восемнадцать хлопцу стукнуло. Десятилетку закончил, а в институт, вроде нашего Хомуткова, не попал. Но у Марко, — Матвей хлопнул Хомуткова ладонью между лопаток, отчего тот клюнул носом в колени, — хотя ума хватило в насыпщики пойти, а мой единоутробный шаландает по селу с такими же лоботрясами, как сам, бренчит до рассвета на гитаре, потом спит до полудня, натрескается, гриву расчешет и опять за гитару. Терпел я, терпел…

— Приди ты, Матюша, чуть пораньше, — перебил Чепеля Комарников, — сам попросил бы тебя, чтобы поделился, как эту самую дурь выколачивать, а сейчас…

— Айда, — согласился Чепель и двинулся вслед за Тихоничкиным.

— А где ж, — Егор Филиппович посмотрел на Манукову, — твои трудяги? — Прислушался: — Кажись, идут. Двое. Ляскун, а второй… Не разберу что-то. Кто второй?

Марина промолчала. Она стыдилась признаться, что, получая от начальника задание, — дежурить на «Гарном», пока забойщики не пробьются на вентиляционный штрек, — даже не спросила, кто будет работать в разрезе. А виноват во всем был Павел, его слова, каких она прежде ни от него, ни от кого другого никогда не слыхала…

— Передай, — обратился к Марине Комарников, — Ляскуну и его напарнику: завтра в шесть открытое партийное. Приглашаются все.

— Передам. Непременно, — заверила Марина, взглядом провожая Егора Филипповича.

Он удалялся, и все окружающее, будто бы зная уже, что шаги его слышит в последний раз, чутко прислушивалось к ним.

Колыбенко примнилось, что он и Ксеня отдыхают в Кисловодске. Они — на концерте исполнительницы старинных русских романсов Нины Нестеровой. Декорации и неяркий оранжевый свет создавали впечатление, будто не сцена это вовсе, а бревенчатый крестьянский домик, и поет артистка не курортникам, а для тесного круга друзей. И рояля почти не было слышно. Он не заглушал голоса певицы, и как бы прокладывал ему русло, и по нему, этому руслу, ее голос то струился, как первый вешний ручей, то разливался широко и свободно. И вдруг он исчез. Рояль набрал силу, а голоса солистки, хотя и видно было, что она поет, Колыбенко уловить не мог.

«Ксеня, ты слышишь ее?» — с досадой спросил он жену… И открыл глаза.

Жена спала. Из гостиной доносились неторопливые звуки пианино. Они то затихали, то возникали снова.

— Что за чертовщина? — пробормотал Колыбенко, неохотно, с опаской вылезая из-под одеяла.

Ступая осторожно, на ощупь, он вышел в прихожую. Дверь в гостиную была полуоткрыта. Сверкнули два огонька. Пианино звучало робко, невнятно. Но вот оно гулко зарокотало. Колыбенко напряг зрение. Сквозь занавешенные окна скупо просачивался отраженный от снега, рассеянный свет. В нем Колыбенко разглядел прыгавшего по клавишам кота Степку. Он так увлекся игрой, что даже не заметил появления хозяина, и когда тот оказался рядом, — сопровождаемый раскатистым аккордом, сиганул под кушетку. Колыбенко тихо рассмеялся, и смутная тревога, овладевшая им, когда ему припомнилось, будто бы он утратил способность слышать человеческий голос, притухла, но вовсе не оставила его. Колыбенко остановился у настенных часов. Еще и пяти не было. Бесшумно, чтобы не разбудить Ксеню и Леночку, умылся, оделся и направился на кухню. Он уходил на работу первым, и Ксеня всегда готовила ему завтрак с вечера.

Еда привела его в хорошее расположение духа. Никаких собраний и совещаний, отнимавших так много дорогого времени, не предвиделось, и Колыбенко, пока убирал со стола, прикинул: на что употребить наступающий день? Решил заняться подъемом и подземным транспортом.

Перед уходом заглянул в детскую. Леночка спала раскрытая, одеяльце сползло на пол. Свернувшись калачиком, она посапывала. Вчера перед сном Ксения выкупала дочку, после чего ее и без того легкие, пушистые волосы стали прямо воздушными. Один завиток лежал на чуть припухшей верхней губе. При вдохе Леночка, видимо, затягивала в себя кончики волос и ей становилось щекотно. Она морщилась, готовая вот-вот чихнуть. Но при выдохе нос освобождался, и Леночка снова становилась спокойной, безмятежной. Полусогнутым мизинцем Колыбенко осторожно поддел прядку и уложил ее за ухо, укрыл дочку и вышел из квартиры, неслышно закрыв за собой дверь.

Начавшаяся еще вчера метель наконец-то улеглась. Небо вызвездело. Редкие порывы ветра сбрасывали с деревьев пышные белые хлопья, и они падали на сугробы, оставляя за собой хвосты сверкавших при лунном свете холодных искр. В конце узкой аллейки круто поднимались два террикона. Один, со срезанной вершиной, был покрыт снегом. Бока второго, действующего, чернели огромными проталинами и дымились. У его подножия возвышались два копра. На том, что стоял над людским стволом, то и дело меняя направление, быстро вращались шкивы. К зданию вентилятора, размахивая руками, бежал главный механик. Пожилой, страдавший одышкой, он часто жаловался на сердце, передвигался неторопливо, степенно, словно не шел, а отмерял шаги, опасаясь, как бы не сделать лишнего шага. Колыбенко и представить его бегущим не мог, а когда увидел — понял: случилось нечто чрезвычайное.

— Что стряслось? — Рванулся ему навстречу.

— Вам не сообщили? — задышливо выкрикнул главный механик. — Выброс!

— Где?

— На «Гарном»-востоке.

— Люди?

— Семь.

Дорожка, ведущая к административно-бытовому комбинату, через полсотни метров делала поворот под прямым углом. Срезая этот угол, Колыбенко бросился наискосок по притихшему белому парку. То тут, то там из-под снега выступали кусты. Огибая их, отталкиваясь для разгона от обледеневших деревьев, он петлял, словно спасался от преследования. Не стряхнув налипшего на него снега, влетел на второй этаж, открыл кабинет, включил свет, подбежал к встроенному в стену шкафчику, на остекленной дверце которого по диагонали рдела надпись: «План ликвидации аварий». Дернул за кольцо — дверца оказалась закрытой. Рывком выдвинул ящик письменного стола, суетно перебирая пальцами, обшарил его дно — ключа не было. Косым наотмашь ударом локтя выбил стекло, сунул в шкафчик руку, выхватил из него пухлую папку. Развязывая ее, сильнее затянул узел. Вырвал тесемки с «мясом», извлек из папки и торопливо расстелил на столе схему вентиляции, усеянную условными обозначениями и числами. Нашел на ней обведенный синей тушью кружочек. В нем стояла жирная цифра 72 — номер нужной позиции. (Номера позиций, в которых рассматривались пожары, были обведены красной, взрывы — черной, завалы — зеленой тушью.) Руки снова метнулись к папке. На столе появился объемистый машинописный том в сером картонном переплете — «Оперативная часть плана ликвидации аварий».

Содержание плана Колыбенко знал наизусть, но опыт научил его в таких случаях на память не полагаться.

«I. Вызвать горноспасательный взвод», — прочитал он и поднял трубку.

— Товарищ главный инженер, — заторопилась телефонистка, — ищу вас, ищу, побила все телефо…

— Горноспасательный вызван? — остановил ее Колыбенко.

— Сразу, как только…

— Диспетчера мне.

— Даю.

— Беда, Петр Евдокимович… — запричитал диспетчер.

— Дело говори, — оборвал его Колыбенко.

Зашелестели бумаги, снова задребезжал сорванный бас:

— Выбросом застигнуты…

— Комарников?!.

Голос, до того громкий и внятный, сразу сел, стал еле слышным. Поборов минутную слабость, Колыбенко спросил диспетчера своим прежним, громким и внятным голосом:

— Что вами предпринято?

— Дал указание главному механику обеспечить бесперебойную работу вентиляторов и беспрерывную подачу сжатого воздуха на «Гарный». Послал двух горных мастеров, чтобы усилить его проветривание. Приказал начальнику участка Авилину вывести людей с западного крыла.

Колыбенко слушал диспетчера, следя за текстом плана.

Тот продолжал:

— С «Восточной» связь прервалась. Направил на ее откаточный двух членов шахтной горноспасательной команды, проходчиков Кособокина и Зимина. Сообщений от них еще не поступало.

— А респираторы и газоопределитель они взяли? — как бы между прочим спросил Колыбенко, нисколько не сомневаясь в том, что диспетчер, так толково и уверенно действовавший до его прибытия, поинтересовался этими очень существенными подробностями.

Диспетчер замолк.

— Я спрашиваю, — повысил голос Колыбенко, полагая, что тот не расслышал его, — респираторы и газоопределитель у них есть?

Диспетчер молчал.

Колыбенко взорвался.

— Пред-д-ставляете, что вы наделали? Эти двое ведь тоже могут погибнуть! — Мысленно повторив: «Эти двое тоже могут погибнуть», вслух спросил себя: — Значит, ты считаешь, что тех семи уже нет в живых?

— Я этого не говорил… — испуганно пробормотал диспетчер.

Колыбенко бросил трубку на рычаг. Давая себе полный отчет в том, что лишние эмоции для него, как для руководителя, не только нежелательны, но и опасны, сделал над собой усилие, чтобы подавить их. Начиная успокаиваться, ниже склонился над схемой вентиляции, стал пристальнее всматриваться в ту ее часть, на которой были изображены выработки «Гарного», словно внимательность, с какой Колыбенко всматривался в них, могла помочь ему ответить на вопрос первостепенной важности: где произошел выброс? «Выбросы, — рассуждал он, — как правило, происходят при отбойке угля или проводке выработок по породе. Значит, его очаг — в лаве. В ней находились два забойщика и помощник начальника участка вентиляции. Они, конечно…» Колыбенко обхватил голову руками, закрыл глаза и словно бы забылся. Но это его состояние длилось две-три секунды. «Надо же подготовить задания горноспасателям», — спохватился он. Еще раз взвесив все, что уже было известно, и что подсказала ему интуиция, Колыбенко окончательно утвердился в том, что все силы надо бросить на откаточный штрек «Восточной» лавы.

Первым на командный пункт — им на время аварии обычно становится кабинет главного инженера — явился Манич. Высокий, жилистый, — стрункой, как говорят шахтеры, — с живым, все схватывающим на лету взглядом, он как-то сразу располагал к себе, обнадеживал — на меня, мол, можно положиться, Манич не подведет. Вслед за ним перешагнул порог Кавунок. Массивный, почти квадратный, с долгими, слегка разведенными в стороны руками, он как бы спрашивал: «А где тут авария? Счас мы ее…» В сравнении с Маничем Кавунок несколько проигрывал: его внешность открыто выражала лишь одно качество — недюжинную силу. Но вместе они, как бы воплощая в себе достоинства, какими должны обладать горноспасатели, вселяли веру, что беда, приведшая их на шахту, вовсе не беда, и стоит им опуститься туда, где она произошла, как ее не станет.

Манич хотел доложить о прибытии по всей форме, но Колыбенко нетерпеливо остановил его:

— На откаточный. Скорее! Как можно скорее! — И вручил письменное задание.

Манич бегло прочитал его, достал из нагрудного кармана путевку, наискось черканул: «Прибыли в 6.16. Следуем маршрутом 2», расписался, подсунул путевку под панку с планом, дал знак Кавунку, и оба тут же исчезли.

Колыбенко, то и дело поглядывая на дверь, ожидал командира горноспасательного отряда. За пять лет работы главным инженером он привык к тому, что каждый раз, когда на шахте происходило ЧП, — а они случались, — рядом с ним оказывался Тригунов. Его опыт, знание характера подземных аварий — нередко норовистого, злого, коварного, — профессиональная, горноспасательская прозорливость помогали ему найти выход порой из самого, казалось бы, безнадежного положения.

Тригунов вошел быстро, порывисто, правая рука взлетела к ушанке:

— Прибыл с двумя отделениями оперативного взвода и помощником по медицинской службе.

Хотя Колыбенко и ждал, что Тригунов вот-вот подъедет, тот появился как-то внезапно. Колыбенко встал, шагнул ему навстречу. Он не успел еще промолвить ни слова, но его просяще протянутая рука, удар бедром об угол столешницы, которого он не почувствовал, хруст стекла под каблуками, которого он не услышал, сказали Тригунову многое.

— Ознакомьте с обстановкой, — привычно бросил он, направляясь к длинному — для совещаний — столу. За ним последовали Гришанов, Комлев, командиры отделений Сыченко и Капырин. Репьев развернул оперативный журнал и приготовился записывать.

— Известно следующее…

Колыбенко опустил на план горных работ, которым была накрыта добрая половина стола, полусжатый кулак, а когда поднял его — на чертеже осталось расплывшееся красное пятно. Он вздрогнул от суеверного страха: «Гарный» залит кровью…

— Где-то порезались? Дайте перевяжу, — предложил рядом стоявший Сыченко.

— Стекло, когда план доставал…

Репьев склонился над журналом, и черная, с наклоном вправо вязь из чисел и букв побежала над голубыми линиями.

Отложив путевку с пометками Манича, Репьев продолжал:

За какие-нибудь полторы минуты, потребовавшиеся на то, чтобы Гришанов заменил испорченный план другим, а Сыченко наложил повязку, Репьев записал все, что уже следовало записать, и подвинулся ближе к главному инженеру.

…Как-то на одной из аварий — пожар случился — командир отряда оставил Репьева при себе.

— Пименом будете. Помните, кем Пимен работал?

Репьев замялся.

— Ну, ну, — приободрил его Тригунов. — О пушкинском Пимене, летописце говорю. И вас я летописцем назначаю, будете вести журнал горноспасательных работ — оперативный. Важный документ. Весьма! Он — наша память, а помнить надо не мало… Находятся ловкачи, которые свою вину на других перепихнуть хотят. Вот, мол, если бы горноспасатели сделали то-то и то-то, так-то и так-то, гляди, ничего бы и не было. Тут он и кстати, оперативный журнал! Ну, а если зяву схватим… В общем, надо, чтобы в этой летописи нашей каждое слово на месте стояло и имело лишь одно значение, чтобы, как теперь говорить принято, было однозначным. Особенно надо быть внимательным при описании оперативной обстановки: она определяет тактические решения и вынуждает изменять или отвергать их…

Помня это, Репьев старался не пропустить ни одного слова Колыбенко. Как пригодился ему навык, выработанный за годы учебы в техникуме! Его конспекты считались лучшими на курсе. Однокашники ценили их выше самых признанных учебников.

Колыбенко то и дело умолкал, терял мысль, повторялся. Репьев стенографировал все подряд в черновой тетради, чтобы затем, высветлив суть и отжав словесную воду, внести информацию главного инженера в журнал.

— Под «Восточную» лаву в пять двадцать, — Колыбенко придвинул к себе листок, — да, в пять двадцать была направлена партия порожняка. На откаточном заработал сигнал. Аварийный. Метана было больше трех, — склонился над листком, — три с половиной процента, пыли — дышать нечем. Машинист оказался осторожным. Мотор и свет выключать не стал — опасался искры и взрыва. Добежал до первого телефона, позвонил диспетчеру. Думаю, — заторопился Колыбенко, — произошел выброс угля и газа, его очаг — в «Восточной» лаве…

Перечислив затем работавших на восточном крыле и указав места, на которых работали и где, видимо, были застигнуты выбросом шахтеры, он с нескрываемым беспокойством назвал Кособокина и Зимина.

— Почему нас тревожит судьба членов шахтной горноспасательной команды? — спросил Тригунов, выслушав Колыбенко. — Разве им что-либо угрожает?

— Они подозрительно долго молчат…

Колыбенко хотел поделиться своими предположениями и догадками, но Тригунов уже дважды посматривал на часы, да Колыбенко и сам только о том и думал, чтобы скорее дать задания отделениям.

— Направьте на откаточный, — распорядился он.

— Всех?

— Всех.

— Но у нас останется не обследованным вентиляционный горизонт!

— В этом нет необходимости.

— Я думаю иначе, — возразил Тригунов, нависая над планом горных работ. — Сколько надо было пройти разреза, чтобы выбиться на вентиляционный штрек?

— Около четырех метров.

— Выброс, по всему видно, произошел во второй половине смены. Значит, не исключено такое: забойщики пробили пробку, стали расширять разрез и в это время начался выброс. Они, как тогда Варёнкин, выскочили на вентиляционный, включились в самоспасатели, срок действия которых, видимо, заканчивается, если уже не истек. Может оказаться, что именно на вентиляционном, как нигде, нужна наша помощь.

Колыбенко неуверенно согласился. Тригунов оторвался от плана:

— Товарищ командир взвода! — обратился он к Гришанову. Тот подтянулся. — С отделением Сыченко разведайте вентиляционный «Восточной» лавы. Вопросы?

— Есть. К главному инженеру.

— Да, да, — привстал Колыбенко.

— Сохранилась ли после первого выброса воздушная магистраль на вентиляционном и подается ли в нее сжатый воздух? — спросил Гришанов.

— Была исправной и находилась под давлением.

— Больше вопросов нет. Разрешите, товарищ командир отряда, выполнять задание?

— Выполняйте.

Тригунов повернулся к медику:

— Товарищ Комлев! С отделением Капырина спуститесь на горизонт 1030. Окажите, если потребуется, помощь Зимину, Кособокину. Организуйте подземную базу и медицинское обеспечение спасательных работ.

Комлеву уже не раз приходилось выезжать на разные аварии, а на выброс — впервые. Да и групповой несчастный случай был первым в его практике. Внимательно слушая командира отряда, он в то же время гадал: «Какой сюрприз преподнесут мне Зимин, Кособокин? А те семеро, что под выброс попали?»

Тригунов уловил встревоженность Комлева. Он хотел приободрить своего молодого помощника, сказать ему что-нибудь обыденное, житейское, но профессиональный навык пересилил. Тригунов отрывисто спросил:

— Задачу поняли? Действуйте.

И эти три слова как бы встряхнули Комлева. Проводив его долгим изучающим взглядом, Тригунов обратился к главному инженеру:

— Петр Евдокимович, а забойщики и помощник начальника участка вентиляции знали, что сжатый воздух на вентиляционный штрек подавался?

— Думаю, знали.

— Тогда тем более они должны были стремиться на него, и не исключено…

— Я стал суеверным, Роман Сергеевич.

— Хорошо, загадывать не станем, но будем иметь в виду.

Записав задания, Репьев подал оперативный журнал Колыбенко. Отметив про себя, что составлены они толково, без ошибок, тот подписал их и горько усмехнулся:

— Начинается с подписей под заданиями горноспасателям, а закончится подписью под обвинительным заключением.

Тригунов не проронил ни слова.

Ляскун шел впереди, за ним — Ермак Жур. Марина сразу же узнала его. Да и не могла не узнать. За долгие месяцы, минувшие после их размолвки, он нисколько не изменился — все такой же — атлетического сложения, сильный, высокий. И на брови, сросшиеся над переносицей в одну черную тесьму, не могла не поглядеть — уж очень они приметные у него.

Их знакомство завязалось в тот день, когда Манукова появилась на «Первомайской».

— Ожидаете нашего министра труда? — залихватски спросил тогда Жур, увидев ее у кабинета начальника отдела кадров. — Вам не повезло. В ларек «Жигулевское» подбросили, а он большой ценитель этого напитка! Пока полдюжины кружек не высосет — глаз не покажет.

Потом заговорил о «Первомайской», на которой работал уже более пяти лет. Речь его текла раскованно, весело. Шахту Ермак знал хорошо, а передать, что знает, он умеет! Но лучше всего ему удавались рассказы о людях, с которыми Марине предстояло встретиться. Об одних он говорил восторженно, с обожанием; о других — подтрунивая; о третьих — с издевкой, но в каждом из них Ермак непременно находил что-либо смешное, и Марина то и дело закатывалась смехом. Она забыла обо всем на свете, никого и ничего, кроме Ермака, не видела. Не увидела она и вернувшегося к себе начальника отдела кадров. Ермак заметил его, но сказал Марине об этом лишь после того, как они познакомились.

— Ермак Жур, забойщик, — с небрежной развязностью отрекомендовался он.

— Марина… Манукова. По направлению сюда… Техникум закончила.

После того как Марина оформилась на работу, они пошли в кино, а потом начали встречаться чуть не ежедневно.

— Смотри, девка, — предупреждали ее женщины, что все и обо всех знали. — Не одна такая, как ты, крылышки обожгла. Избалован он, Ермак-то, доступностью некоторых из нас избалован.

После каждого такого предупреждения Марина настораживалась, но боевым Ермак был только на людях, а когда они оставались вдвоем — и красноречие его пропадало, и шутки у него не получались, и весь он становился каким-то нерешительным, неуклюжим. Девичья интуиция подсказала Марине, что с Ермаком происходит то же, что и с нею, она стала ждать его объяснения.

В новогоднюю ночь, которую они провели в одной компании, Марина убедила себя, что желанное непременно совершится в следующую их встречу. И они объяснились…

Ермак пригласил Марину на танцы. Договорились встретиться в клубе. Она пришла, как обычно, минута в минуту, а его почему-то не было. Украдкой, прячась за подруг, Марина то и дело посматривала на входную дверь, но Ермак не появлялся.

В центре зала еще красовалась новогодняя елка. Лишь начинал играть оркестр, люстра гасла, и танцевали при цветных елочных огнях.

Перед очередным танцем, когда люстру выключили и зал погрузился в розово-синий сумрак, Марина не столько разглядела, как почувствовала, что Ермак, наконец, пришел. Она стала всматриваться в ту часть охватывавшего танцплощадку живого кольца, что примыкала к входной двери, и увидела его. Ермак на полголовы возвышался над всеми, а глаза Марины освоились с розовато-синим сумраком и ей легко было следить за ним. Ермак повернул в ее сторону, она рванулась было навстречу, но сдержала себя: ей хотелось понаблюдать за Ермаком со стороны, посмотреть, как он будет искать ее. Их разделяло несколько метров, когда Ермак остановился, и Марина снова не столько увидела — почувствовала, как заступила ему дорогу официантка шахтного кафе Верочка.

— С Новым годом, Ермачок! — Рассыпалась она бисером и полезла к нему целоваться.

— С Новым годом, Верочка! — Так же весело отозвался Ермак, обнимая ее.

А Верочка прижалась к нему и рассмеялась. Она смеялась всем своим выхоленным, модно одетым телом. Марину обдало огнем…

Вспыхнул свет. Верочка отлипла. Ермак нашел глазами Марину. По его неуверенной походке, по виноватой улыбке она догадалась: Ермак под градусом. Он приблизился и хотел обнять ее, но Марина ощутила, физически ощутила льнущее к нему тело Верочки. Не помня себя, она отшатнулась, размахнулась и ударила его по щеке. Зал затих. Все обернулись в их сторону. Оглушенный, ничего не понимая, Ермак подался к Марине, и она, не давая себе отчета, еще с большей силой ударила его по второй щеке. Потом, закусив нижнюю губу, ни на кого не глядя, пересекла ярко освещенный зал, захлопнула за собой дверь и бросилась в гардеробную. Еще какое-то мгновение в зале стояла почти подземная тишина, какая бывает в заброшенном забое. Затем она взорвалась. Хохот как бы сбил Ермака с ног, унизил, уничтожил его. Он ушел. Сразу.

Марина перестала бывать в клубе, а натолкнувшись на Жура в нарядной или на улице, с напускным равнодушием проходила мимо. Безразличие это давалось ей все труднее и труднее, и намекни он, что хочет помириться, — бросилась бы к нему очертя голову. Но Ермак ждал первого шага от нее. Не подвернись Павел, может, так бы оно и случилось. Войдя в ее жизнь, он помог Марине устоять, а потом и вовсе заслонил Ермака. У нее появилась уверенность, что переболела им навсегда. Но встретясь с Ермаком сейчас, Марина вдруг растерялась, у нее перехватило дыхание. Она боялась, чтобы Ермак не заговорил с ней прежде, чем ей удастся совладать с собой. Точно сквозь сон она услышала его насмешливый возглас:

— А, руководящий состав!..

— Какой она тебе «состав», — добродушно усмехнулся Ляскун. — Здравствуй, Марина!

— Здравствуйте, — ответила она, обращаясь как бы к обеим, но кивнув одному Ляскуну. — Припозднились?

— Есть маленько. Да ничего, наверстаем. Всего четыре метра осталось. За полсмены пропорем. Кстати, и Авилина нет, а он предупредил, чтобы без него не начинали. Пойду позвоню. Небось на запад завернул.

Когда Ляскун ушел к телефону, Ермак спросил:

— Как живешь, Марина?

Эти слова, даже не сами слова, а какая-то пронзительная, затаенная тоска, выплеснувшаяся вместе с ними, поразила Марину.

— Живу. А ты? — ответила она с наигранной беспечностью.

— Существую, — нехотя обронил Ермак.

И Марина готова была подойти к нему, заглянуть в глаза и спросить: «Что с тобой, Ермак?» И она, может быть, так бы и сделала, но возвратился Ляскун:

— Авилин сказал: «Лезьте. Буду». Потопали, — махнул рукой, уступая Марине дорогу.

С откаточного штрека вверх под углом шестьдесят пять градусов устремилась выработка — «печь». По высоте она пройдена на всю мощность пласта, достигавшую двух метров, имела такую же ширину. По бокам и осевой линии «печи», как по шнуру, выстроились сосновые стойки. Нижние их концы установлены в лунки, верхние подбиты под обаполы, плоская сторона которых плотно прилегает к гладкой, как черная мраморная плита, кровле. Марина ударила по стойке куском породы. Раздался гул туго натянутой басовой струны, — значит, стойка установлена надежно и уже приняла на себя горное давление. Марина ухватилась за нее двумя руками, подтянулась, поставила одну ногу на стойку, прижавшуюся к срезу пласта, другую — на ту, что была установлена на осевой линии, и полезла… Уверенные, четкие движения, плавные рывки. Сильна, ловка, не угнаться за нею ни Ляскуну, ни Журу — с отбойным молотком, пиками к нему, обушком, топором да ножовкой здорово не разбежишься.

— Тебе бы только в цирк, — пошутил Ляскун, вылезая на просек, где Марина уже поджидала их.

— Еще полгодика потренируюсь, — весело откликнулась она, — и сменю профессию.

От просека уступами поднималась вверх лава. Во втором уступе лежал, похожий на свернувшуюся гадюку, пневматический шланг. Яростное шипение вырывавшегося из него сжатого воздуха усиливало это сходство. Голова змеи то взмывала чуть ли не под кровлю, то припадала к почве, то раскачивалась из стороны в сторону.

Марина бросилась к резиновой гадюке с бесстрашием укротительницы, переломила ее пополам. Шипение прекратилось. Марина перекрыла вентиль, но змея ожила вновь: вентиль оказался неисправным. Дождалась Ляскуна и Жура. Ермак дважды перегнул конец шланга и туго замотал его вязальной проволокой. Марина делала вид, что не смотрит на него, и ловила себя на том, что все время думает лишь о нем.

И вот она снова заспешила вверх, но уйти от Жура ей не удавалось. Марина твердила: «Паша, Павлик», вспоминала последнюю встречу с ним и повторяла то, что он говорил ей, но видела перед собой не его, а Ермака. И ничто: ни быстрая ходьба, ни упорство, с каким она хотела выбросить Ермака из головы, избавиться от него, — ей не помогало.

Путь преградила стена из плотно пригнанных друг к другу стоек. Она перегораживала всю рабочую часть лавы, а за той стеной-крепью шел сплошной завал. В обход ему по углю проводилась узкая выработка — разрез, который должен был выйти на вентиляционный штрек, после чего «Восточная» стала бы снова нормально проветриваться и давать добычу. Разреза уже было десять метров, оставалось пройти четыре. Ляскун и Жур такой наряд и получили. Замеряя приборами-газоопределителями содержание метана и кислорода, Марина начала подниматься по разрезу. Метров через пять он заметно отклонился вправо. Левая его стенка на повороте была забрана досками. Забой — перемещающаяся часть выработки — тоже был перекрыт досками. На их стыках под кровлей и в средней части забоя виднелись устья шпуров. «Дренажное бурение чин чином, — удовлетворенно отметила Марина. — И газа не больше одного процента. Так что работать можно». Спустившись из разреза, она еще раз осмотрелась. Одно звено рештака — перегородки из распилов, отделявшей рабочую часть лавы от ее выработанного пространства, — было разобрано. «Так и полагается, — прикинула Марина, — в случае чего есть куда отступать». Обратить внимание на проем в рештаке ее заставил профессиональный инстинкт: придя на рабочее место, шахтер прежде всего осматривает кровлю и надежность крепи над головой, определяет газовую обстановку и состояние проветривания, проверяет, есть ли запасной выход или надежное укрытие, и только после, этого приступает к работе.

За рештаком кровля не обрушилась, лишь провисла. Судя по всему, горное давление уравновесилось и никакими неожиданностями не угрожало. Содержание метана и здесь не выходило за пределы нормы. Возвратись опять к разрезу, Марина застала около него Ляскуна и Жура. Один уже подключил к воздушной магистрали отбойный молоток, другой — метрах в трех ниже устья разреза — ремонтировал перегородку — полок. Он перекрывал поперек лаву чуть ли не на половину ее высоты и являлся спасительной преградой: если бы — случись такое — из разреза выпал забойщик, он мог бы задержаться на полке.

— Балаболка метушная начальник наш, — с досадой сказал Ермак. — Суетится, звякает языком и тут же забывает, о чем звякал.

— Затуркали мужика, — встал Ляскун на защиту Авилина. — «Восточная» почти два месяца на приколе, а план остался таким же, как на две лавы. Вот и шпыняют его в хвост и в гриву.

— Забыл, видать… Может, начнем?

— Предупредил строго: «Без меня не приступай». Да и не знаю я — то ли выпрямлять разрез, то ли вести, как повернули?

Авилин прибежал в середине смены:

— Как тут, ребятки? Раньше — не мог. «Западная» чуть не ляснула. Едва удержали. Сейчас успокоилась, уголек пошел.

Не переставая разговаривать, нырнул в разрез. Выскочил как ошпаренный:

— Партачи! Бракоделы! Загнали выработку. Выправляй, Пантелей Макарыч. Оплачу вдвойне. За счет Варёнкина. Он у меня узнает, как безобразничать!

— Варёнкин хоть и бузотер, но забойщик добрый, — вступился Ляскун за товарища, — зря от направления не отклонился бы… Слева, смотрел я, сильно уголь перемят. Может, выбиться наискосок, а потом выровняем?

— За дружка заступаешься? — зашумел Авилин. — Кто давал ему право самовольничать? Спрашиваю: кто? Я ему покажу! А ты делай, как сказано. Понял?

Повернулся к Мануковой:

— Замеры производили?

— Газовая обстановка нормальная. Завал не уплотнился и воздух через него протягивает.

— Приступайте, — подтвердил Авилин свое распоряжение. — В конце смены наведаюсь.

— Пошли… — Ляскун бросил на штабелек крепежного леса куртку с оттопыренными карманами, в одном из них лежал «тормозок», в другом — фляга с крепким чаем; сунул под нее самоспасатель, взял топор, обушок, ножовку.

— Поехали, — Жур повесил куртку и самоспасатель на стойку, проволокой прикрутил к поясному ремню шланг, по которому подавался сжатый воздух, натянул подбородный ремешок каски.

Марина, чтобы сподручнее было следить за составом воздуха, выходившего из разреза, примостилась возле его устья. Удары топора, перерубавшего затяжки, шорох струившегося по почве мелкого угля, редкий стук обушка казались ей, задумавшейся о своем, далекими-далекими, убаюкивали…

И вдруг — грохот, брань. Вскинувшись, Марина оторопело глянула вниз. Над полком висел Жур. Его удерживал обвивший грудь резиновый шланг, из которого, шипя, толчками вырывался сжатый воздух. На спину Жура падали струйки угля и оседали на ней черными пирамидками.

— Ермак! Ер-ма-ак! — бросаясь к нему, закричала Марина.

Невидящие глаза Жура были широко открыты. Обламывая ногти, Марина сгребла с него уголь, схватила под мышки, подтащила к проему в рештаке и опять кинулась к разрезу: в нем оставался Ляскун.

Пантелей Макарович видел, как с левой стороны, на повороте разреза, лопнула доска-затяжка, едва Жур прикоснулся к ней, как хлынул из-под нее уголь и сбил Ермака с ног. Пантелей Макарович хотел броситься за напарником, но удержал себя. Знал, если не заделать дыру, из которой продолжал сыпаться уголь, поток его начнет нарастать, как снежная лавина, засыплет-замурует лаву, а в ней всех их замурует: и его, и Жура, и Марину. Ляскун заводил за крепь затяжку, но черный ручеек «обыгрывал» — обходил ее, отыскивал новые пути. Или, накопив сил, выталкивал затяжку из-за стоек и вырывался на свободу снова. Поглощенный единственным желанием — во что бы то ни стало закрыть брешь, Ляскун поначалу и внимания не обратил на то, что в голове у него уже начала работать звонкоголосая кузня. Молоты выстукивали:

«Да ведь у меня мутится сознание, — с тревогой подумал он. — Шланг ушел с Ермаком, забой не проветривается. И я захлебываюсь метаном…» — Ляскун рухнул и покатился вниз.

Он задержался на полке. Чтобы вытащить его через то окно в крепи, через которое она взяла Ермака, Марине нужно было поднять Ляскуна почти на полтора метра. Поток угля отбрасывал ее на полок. Марина, втягивая голову в плечи, снова и снова карабкалась навстречу шуршащему, клубящемуся пылью потоку. Наконец ей все же удалось взвалить Ляскуна на спину, вытолкнуть его в просвет между стойками и подтащить к рештаку, где лежал Жур.

Шум падающего угля перешел в шорох. Жур толкнул Ляскуна:

— Слышишь, Макарыч? Никак, затихает… Может, разрез перекрыть попробуем?

— Погодь, не латоши.

Грянула пулеметная дробь, за ней — толчок, как при землетрясении, и — пушечный залп, гул низвергающейся лавины.

— Выброс! Включайсь в самоспасатели!.. Уходи на завал! — выкрикнула Марина, мельком взглянув на светящийся циферблат часов. Было около 5.40.

Последовал еще один толчок. За рештаком их настигло черное облако. Марине показалось, что с нее сорвало светильник, но его головка находилась у нее в руке, батарейка плотно прилегала к пояснице, и кабелек — она лихорадочно ощупала его — был цел. «Может, — подумала, — самовыключение?» И хотела покрутить пластмассовый барабанчик-выключатель. Уже было притронулась к нему и тут же отдернула руку: выключатель мог дать искру. Марина поднесла головку светильника к глазам и еле различила мутно-красное пятно: свет едва пробивался сквозь прилипшую к стеклу угольную пыль и насыщенный ею воздух. Сделав глубокий вдох, Марина выдернула изо рта мундштук самоспасателя.

— К выключателям не прикасаться. Не делайте лишних движений. Берегите кислород.

Черное облако постепенно редело. Манукова уже видела Жура и Ляскуна. Оба лежали впокат, привалясь к рештаку, и смотрели на нее, свою спасительницу, с нескрываемым удивлением и детской доверчивостью.

Марина замерила содержание кислорода. Его было три процента — «мертвая» среда. Но у Марины еще теплилась надежда, что ниже лаву полностью не перебутило и им удастся пробраться на откаточный, а если где и образовалась пробка — они разберут ее и все-таки пробьются.

Спускались по выработанному пространству, придерживаясь рештака. Показалась стена породы. Проход между нею и рештаком постепенно сужался. Прошли метров восемьдесят и — стоп! Обрыв. Под ногами зиял черный зев пропасти; слева — стена из глыб сланца, справа — забитая выброшенным углем рабочая часть лавы, забитая так, что под его напором пузом выдался рештак. Выхода вверх, на вентиляционный, не было. В самоспасателях — на полчаса кислорода. Лишь на полчаса… Марина ощутила на себе два пристальных взгляда. От нее ждали спасительного решения, но у нее такого решения не было. Крепко зажмурясь, она стояла над пропастью и прислушивалась, как в висках тяжело стучит кровь. Ее толчки напоминали удары метронома. Он отбивал: «Жить вам осталось тридцать минут… Тридцать минут…»

Если бы самый прославленный прорицатель сказал Михею Кособокину в начале смены, что во второй ее половине на него найдет сущее затмение разума и с ним случится то, что случилось, он добродушно посмеялся бы над предсказателем или вообще не обратил бы на него никакого внимания. Слишком неправдоподобным показалось бы ему самому собственное поведение.

Воспользовавшись вынужденным простоем — не успели металлокрепь доставить, — он решил позвонить Комарникову и договориться с ним о встрече после работы. Егор Филиппович остался единственным из желанных гостей, кого Кособокин еще не пригласил на предстоящее семейное торжество. А торжество намечалось не малое: родился первенец. Сын! Да еще у родителей, которым перевалило за тридцать!

Отметить это событие Михей собирался через неделю, когда Паша окончательно оправится от нелегких родов, и время, чтобы пригласить Комарникова, у него еще было, но существовала другая причина, не позволявшая ему откладывать встречу со своим первым наставником и старшим другом. Он надеялся, что Егор Филиппович поможет ему уговорить Пашу не называть их сына Архимедом. «Архимед… — горько усмехнулся Михей, — Архимед Михеевич Кособокин!.. Смешно, ей богу смешно».

Но Кособокину было не до смеха.

Профессор, у которого Паша училась, был большим почитателем древнегреческого мудреца-ученого. И студентам любовь к нему привить старался. А Пашу Светлякову, как лучшую студентку, отличал особо. Редкие книги об Архимеде ей из своей профессорской библиотеки читать давал. И сделал ее поклонницей мудрого грека…

— Знаешь, Михей, — однажды сказала Паша, почувствовав приближение родов, — давай, если будет мальчик, назовем его Архимедом.

Михею так хотелось иметь сына, что он готов был смириться с любым именем. Возражать не стал еще и потому, что принял ее слова за шутку. Но когда понял, что Паша говорит всерьез, — было уже поздно. Она свыклась с этим именем, сроднилась и непоколебимо решилась назвать первенца только так — Архимедом.

— Пойми, — горячился Кособокин, — русский человек должен иметь русское имя.

Паша тоже нервничала, а ей, как кормящей матери, эти волнения были вредны. Тогда Михей надумал призвать на помощь Комарникова. Егор Филиппович в свое время познакомил подручного Михея со строгой и вспыльчивой лебедчицей Прасковьей Светляковой, а после был посаженным отцом на их свадьбе. Егор Филиппович также убедил Пашу, с отличием закончившую вечернюю школу, поступить в университет. Превратившись из Паши в Прасковью Кондратьевну, она теперь преподавала физику. Егор Филиппович помогал ей, классному руководителю, воспитывать трудных ребят. Она уважала Егора Филипповича, верила в его житейскую мудрость и не могла — Михей был убежден в этом — не посчитаться с его мнением.

Михей уверенно направился к телефону, но его опередил встречный звонок. Около аппарата оказался горный мастер. Назвал свою должность, фамилию. И вдруг, побледнев, переспросил: «Сколько?» Торопливо заверил кого-то: «Сделаю». Осторожно вешая трубку, беспомощно посмотрел на Кособокина.

— Диспетчер звонил, — наконец, сказал он, — выброс на «Гарном». Комарников там… И еще шестеро. Приказано двух членов шахтной горноспасательной команды послать. На откаточный. Для разведки…

Слова растерявшегося горного мастера ошарашили Кособокина. Но он тут же опомнился. Окликнул попавшегося на глаза молодого проходчика Зимина, приказал ему:

— Захвати самоспасатель. За мной!

На ходу снял с рамы свой самоспасатель, перекинул его через плечо и побежал, забыв на штабельке бетонных затяжек куртку, в кармане которой лежал газоопределитель. Бежал, думая о Комарникове.

Кособокин попал к нему сразу после горнопромышленного училища. Пять лет тот натаскивал его, неопытного паренька. Сделал из него мастера проходки. Выдвинул в бригадиры. Стал соревноваться с ним. А когда ученик впервые одержал верх — радовался больше, чем сам победитель. Егор Филиппович стал для Кособокина самым близким, самым дорогим другом. И вот он угодил под выброс. Эта весть потрясла Михея.

…«Мареевский» был ближе к «Гарному», чем другие участки. Потому-то диспетчер и распорядился послать на него членов шахтной горноспасательной команды не с какого-нибудь другого, а именно с «Мареевского» участка. Завернув на откаточный «Гарного», Кособокин, сдерживаемый какой-то подсознательной силой, вдруг остановился. Привычно шоркнул рукой по боку — кармана нет: куртка осталась на штабельке затяжек. С надеждой посмотрел на Зимина, хотя и знал, что газоопределителя у того тоже нет: замер газа — обязанность бригадира, и прибор выдается лишь ему.

Кособокин помнил, как опасно заходить в выработку после выброса, не установив состава ее атмосферы. «Надо ж забыть…» — выругался он и с размаху ахнул себя костистым кулаком по лбу. «Дурак, балда, разве ты не знал, что в десяти метрах от телефона стоят контейнеры с респираторами? Может, вернуться? Или послать Зимина? Он резвый, за полчаса смотается. И газоопределитель прихватит. Да, но пройдет целых полчаса! Включимся в самоспасатели и пойдем. Правда, срок их действия пятьдесят — пятьдесят пять минут… Если придется оказывать помощь, может не хватить. А зачем включаться сейчас? Заметим: воздуху недостает — тогда и включимся».

— Укороти ремень, передвинь самоспасатель на грудь, — скомандовал Зимину. — Станет тяжело дышать — включайся. Только сразу. Ну, айда.

На разминовке ремонтировали путь и разгребли балласт по сторонам. Идти по шпалам Зимину и Кособокину было неудобно, они то и дело оступались. Перебрались на обочину. Приблизились к бугорку из щебня и породы. Его вершина достигала половины высоты штрека. Наклоняясь вперед, Кособокин начал взбираться на него. Сделал шаг, другой, третий, посунулся в бок — и рухнул.

Очнулся. С трудом приподнял чугунную голову. Осмотрелся. Увидел напарника. Тот лежал вниз лицом шагах в трех от него. Спина Зимина судорожно вздрагивала. Кособокин бросился к нему и тут же словно бы провалился в бездну. Придя в себя, долго не мог сообразить — где находится и как сюда попал? Напряг память и отчетливо вспомнил: прежде чем начал падать, вдохнул слегка холодящего, как наркоз, воздуха, и тяжелый хмель закружил голову… Перед Кособокиным с неотразимой ясностью предстало все, что произошло с ним. Метан как газ, который почти в два раза легче воздуха, держался в верхней части штрека, под кровлей. Поднимаясь по откосу бугорка, Михей хлебнул газку, скатился вниз, где кислорода больше, а когда пришел в сознание — все повторилось снова.

Вспомнив о Зимине, Кособокин рывком встал на четвереньки. И если бы удалось подняться в полный рост, он и в третий, возможно, в последний раз, захлебнулся бы метаном. Спасла случайность. Пытаясь вскочить на ноги, он оперся о корпус висевшего на шее самоспасателя. Рука привычно нащупала и рванула кольцо. Пружина отбросила крышку, выпихнула из корпуса мундштук. Поймав его зубами, Кособокин сдавил нос зажимом, жадно втянул в себя чистый, сухой кислород. Голова прояснилась. Звон в ушах стих. Тело постепенно налилось прежней силой. Появилась уверенность в движениях. И он подполз к напарнику. Положил его на спину. Включил в самоспасатель. Вскоре Зимин открыл глаза, начал ворочаться. Кособокин лежа — о том, чтобы подняться хотя бы на колени, он теперь и думать боялся — закрепил на нем самоспасатель и стал прикидывать: «Ждать горноспасателей или, как только напарник силы в себе почувствует, начать помаленьку выбираться? До свежей струи — не больше сотни метров».

— Назар, может, поползем потихоньку? — спросил на выдохе.

— Погодь, Антипыч, — еле слышно ответил Зимин.

— Ну, ну, оклемывайся, — поспешно согласился Кособокин, признавая свою вину: его горячность и опрометчивость чуть не погубила их обоих.

Потянуло свежачком. Метан по-над кровлей уходил на квершлаг, а низом к ним устремился свежий воздух. Кособокин закричал от радости:

— Мы еще поживем, Назарка! — И притих. «Прости, Филиппыч, — мысленно повинился перед бывшим своим наставником, — не сумел помочь тебе и твоим товарищам. Голову потерял. Назарку Зимина чуть на тот свет не отправил и сам едва дуба не врезал».

Почудилось Кособокину, что слышит он голос Комарникова. Большая толща пород и угля разделяла их, а все же слова его различить можно было. «Опростоволосился ты, Михей, — укорял Егор Филиппович, — дюже опростоволосился. Не помощник ты нам. Думай, как Назарку спасти да Архимеда сиротой не оставить».

Выстроившись у автобусов, респираторщики отделений Манича и Кавунка нетерпеливо ожидали своих командиров. Оснащение — в каждом отделении имелось: оживляющий аппарат, медицинская сумка, носилки, комплект высокочастотной радиосвязи, километр тонкого провода для нее на вращающейся катушке, брезентовая перемычка-«парус», связка горного инструмента, запасной респиратор, светильник с красной лампочкой — лежало на притоптанном снегу около тех, за кем оно было закреплено. Респираторщики, как и положено дежурной смене, подготовились для разведки и оказания помощи пострадавшим. Манич, получив задание следовать с двумя отделениями по одному маршруту, решил, что второй комплект связи не потребуется, а «паруса» хватит одного. На бегу он крикнул Кавунку:

— Вместо связи — еще одни носилки, второй запасной респиратор.

Своему отделению скомандовал:

— «Парус» — на место, взять самоспасатели!

Подхватил стоявший у ног правофлангового дюралевый командирский чемоданчик:

— За мной!

Людской ствол работал беспрерывно. Вырываясь из километровой глубины, клеть выталкивала клубящееся седое облако и замирала у приемной площадки. Из нее вываливались шахтеры и с несвойственной им торопливостью скрывались в галерее, ведущей в быткомбинат. Они знали: о выбросе уже известно всему руднику, и потому спешили успокоить жен, матерей, друзей. Наскоро смыв под горячим душем вязкую, как вакса, подземную грязь, въевшуюся в поры угольную пыль, забыв о еде и усталости, снова собирались в нарядных своих участков и служб — ждали вестей с «Гарного».

Выдача на-гора ночной смены была в разгаре, но стволовой, увидев горноспасателей, задержал отправку клети, предупредительно распахнул дверцы. Манич вошел в клеть последним:

— Горизонт 1030.

Подземный трамвай-электровоз и три вагончика ожидали их на разминовке. Манич прибавил шагу. Дорогу заступил испачканный машинным маслом человечек.

— Диверсия! — орал он. — Этот стрючок, эта костяная яичница… Судить таких надо, а мы с ними нюнькаемся. Судить!..

Манич схватил орущего за борта расстегнутой куртки, встряхнул его, подтянул к себе:

— Говори толком, ну!..

Человечек сразу пришел в себя. Назвался мастером движения. Но когда сказал, что в километре от околоствольного двора забурилась партия груза и проехать на «Гарный» никакой возможности нет, снова приподнялся на носки, замахал руками и перешел на крик.

— Вот что, мастер, — еще раз, для верности, встряхнул его Манич, — если путь быстро освободится — гони трамвай вдогонку. Лады?

Тот ошалело качнул головой: «Лады».

Состав сошел у заезда на пласт «Антоньевский», почти в двух с половиной километрах от «Гарного». Электровоз развернуло, поставило поперек пути, три вагонетки опрокинулись, и высыпавшийся уголь перекрыл водосточную канавку. Квершлаг подтопило. Вокруг перевернувшихся вагонеток метался начальник внутришахтного транспорта.

— Подваживай, подваживай! — покрикивал он осипшим баском на путевых рабочих, и те, мокрые, забрызганные грязью, по его сигналу дружно наваливались на пятиметровую трубу — вагу. — Подложку! — раздавалась очередная команда, и один из них, ползая на коленях, подсовывал шпалу под повисшие в воздухе колеса. — А ты домкрать! — гневно приструнивал начальник взъерошенного машиниста, поднимавшего домкратами электровоз. — Натворил, а расхлебывать — дядя?

Манич определил сразу: раньше, чем через час, открыть движение не удастся. Так же ясно для него было и то, что с полной выкладкой — на каждом респираторщике до тридцати двух килограммов — они смогут добраться до «Гарного» лишь за двадцать пять минут. Стиснул зубы: «Да за такой срок двадцать пять раз окочуриться можно! Как выиграть время? Как? А что если бросить все оборудование и — с одними респираторами?» «Что ты собираешься бросить? — тут же возразил он самому себе. — Оживляющие аппараты? Носилки? Медицинскую сумку? А на чем вынесешь пострадавшего? Как оживишь его? Чем без медикаментов выведешь из шока?» «Но если упустить время, — сверлила его беспокойная мысль, — ни оживляющие аппараты, ни медикаменты не потребуются…»

Подозвал Кавунка:

— Все оснащение, кроме комплекта связи, передаю тебе. Двинусь налегке. Придешь на базу — вызови. Немедля. — Требовательно оглядел отделение: — Не отставать!

При резких движениях кольца и карабины, соединявшие ранцы респираторов с плечевыми ремнями, глухо позвякивали. Слившись, конуса света образовали пяти-, шестиметровую молочную пробку, стремительно перемещавшуюся впереди респираторщиков. Миновав заезды на пласты «Лисичка», «Крепкий», «Мареевский», отделение остановилось у поворота на «Гарный».

— Беглую проверку… начинай!

Подав команду, Манич сунул в рот мундштук, прикусил два выступающих на его концах отростка. Поочередно пережимая большим и указательным пальцами шланги и делая частые вдохи-выдохи, убедился в исправности дыхательных клапанов. Потом, отсосав из респиратора воздух, задержал дыхание, снова попытался глубоко вдохнуть, но вдоха не получилось: аппарат был герметичен и попадание в него воздуха извне исключалось. Затем открыл вентиль баллона, проверил подачу кислорода легочным автоматом и аварийным клапаном-байпасом; удостоверился в исправности избыточного клапана, через который из дыхательного мешка выбрасывался лишний воздух; взглянул на стрелку манометра, показывавшую давление кислорода, — она замерла на цифре 200. И лишь после этого вытолкнул языком мундштук и закрыл вентиль. Выполняя отработанные до автоматизма приемы, Манич следил за тем, как проверяют свои аппараты респираторщики. Они делали это тщательно, сосредоточенно: предстояло идти в «мертвую» среду, где малейшая, казалось бы, неисправность может стоить жизни. Закончив проверку, респираторщики стали докладывать:

— Второй номер. Аппарат исправен.

— Третий — исп…

— Неисправности есть? — перебил Манич.

— Нет. — За всех ответил замыкающий.

— Второй — на базе. Отделение — за мной!

Третий номер взял катушку с проводом-волноводом, — в шахте радиоволны могут распространяться лишь по проводнику, — привязал его конец к стойке, оставил около нее аппарат высокочастотной связи и на ходу занял свое место в строю.

Невдалеке от заезда на «Гарный» раздался пронзительный свисток индикатора: содержание гремучего газа здесь уже перешло за допустимый предел. Манич нажал сигнальную грушу: «Стоп!» И подал команду:

— Включиться в респираторы!

Замыкающий повесил под кровлей аккумулятор с красной лампочкой, чтобы все, кто будет следовать по их маршруту, знали место, где «включилось» отделение. Манич написал на крепи мелом: «22.01.6.38 CH₄ — 2,5 %. К. О. Манич», что означало: «Двадцать второго января в шесть часов тридцать восемь минут на этом месте было два с половиной процента метана. Замерял командир отделения Манич». И дал три свистка: «Вперед!»

Метров через пятьдесят он сделал замер еще раз, записал в блокноте и на крепи «22.01.6.40. CH₄ — 5 %», коротким жестом показал респираторщикам на сделанную мелом запись: «Атмосфера взрывоопасна!» И снова — три резких сигнала: «Вперед!»

Воздух, насыщенный мельчайшими частицами угля, казался густым, вязким. Пыль покрывала кровлю, бока, подошву штрека. Освещая себе путь, Манич обнаружил отпечатки резиновых сапог. Следы тянулись по левой стороне только в одном направлении — к лаве. «Прошли Кособокин и Зимин», — решил Манич и зашагал проворнее. Его стремительность передалась респираторщикам. Отделение продвигалось с предельной скоростью, допустимой для людей, включенных в кислородные аппараты. Лбы и подбородки горноспасателей покрылись черным бисером пота.

Вдали замельтешило мутное пятно, похожее на подсвеченное снизу облачко пара. Оно постепенно увеличивалось, светлело, перемещалось навстречу. Манич остановился, закрыл ладонью светильник. Облачко тоже остановилось. Потом стало приближаться быстрее, быстрее… Оно как бы катилось по почве. «Ползут», — догадался Манич и облегченно вздохнул.

Фельдшер, осмотрев Зимина, доложил:

— Пульс — сто тридцать. Дыхание — поверхностное, учащенное. Самостоятельное передвижение не желательно.

Манич отстучал на базу:

«Зимин, Кособокин в трех минутах ходу. Оставляю с ними фельдшера. Сами — продолжаем разведку. Отделению Кавунка немедленно следовать за пострадавшими. Где оно? Прием».

Дежурный ответил голосом:

— Вас понял. Кавунок на подходе. Вижу огоньки.

Кособокин хотел приподняться, но фельдшер предостерегающе поднял руку: «Лежать. Только лежать!» Содержание кислорода едва достигало семнадцати процентов и любая нагрузка в такой атмосфере, даже вполне здоровым человеком, переносится плохо. Это каждый горноспасатель помнит твердо.

Манич просигналил: «Вперед!»

За поворотом стояла партия порожняка. Мотор электровоза работал. Замер показал угрожающее содержание метана. Искра — и взрыв! «Не обесточивать!» — крупно написал Манич на бортах.

На кабине электровоза ярко горел прожектор. Освещенное им пространство казалось заполненным мириадами микроскопических звездочек. Ими были запорошены крепь, рельоы, шпалы. Звездочки медленно раскачивались на поверхности непроницаемой жидкости, затопившей водосточную канаву, кружились в воздухе, то и дело сталкиваясь друг с другом. Их холодный блеск был полон зловещей таинственности. Окруженные и усыпанные ими горноспасатели с черными, испещренными струйками пота лицами, с горбами-респираторами за плечами напоминали пришельцев с других планет. Чтобы случайно не пройти мимо присыпанного выброшенным углем шахтера, они развернулись цепью, захватывая всю ширину штрека. Светивший в спины прожектор электровоза бросал под ноги их вытянувшиеся, колеблющиеся тени, и создавалось впечатление, будто на пути разверзлась бездонная пропасть. Респираторщики, как слепые, начали топтаться на месте. Манич вернулся к электровозу, взял из кабины резиновый коврик, закрыл им прожектор.

Из-под сапог гейзерами выбрасывались черные фонтаны. Ширясь и расползаясь, пыль клубилась, подобно грозовой туче. Тонкий и рыхлый слой ее, едва прикрывавший шпалы, постепенно утолщался, становился плотнее. Высота штрека уменьшалась. Каски цеплялись за крепь. Горноспасатели сперва чуть пригибались, потом больше и больше — и шли теперь, почти касаясь руками черного, тускло поблескивавшего наста. А когда крышки респираторов начали цепляться за верхняки крепи, стали пробираться на четвереньках. Но вскоре снова послышался металлический скрежет, и тогда, цепко удерживая во рту мундштуки, они сняли с плеч респираторы и, проталкивая их впереди себя, извиваясь, заскользили ползком. Высота щели все уменьшалась и уменьшалась и продвигаться дальше было уже нельзя.

Манич дал свисток: «Стой!» Расслабясь, положил щеку на нагревшийся при выбросе уголь и почувствовал свинцовую усталость. Он был весь мокрый от пота. Проникшая сквозь одежду угольная пыль въелась в кожу и вызывала нестерпимый зуд. Влажный, горячий респираторный воздух, казалось, прилипал к гортани и отдавал болотной тиной. Манич подумал: в дыхательном мешке скопился углекислый газ и раздражает легкие. Нажал на аварийный клапан-байпас. Промывка респиратора кислородом облегчения не принесла. Тело горело, словно находился он на верхней полке парной. Вытащил из нагрудного кармана электротермометр. Стрелка показывала 32 °C. Но Манич был уверен: причина не только в повышенной температуре. «Мы находимся, — рассуждал он, — в атмосфере, из которой метаном полностью вытеснен кислород. Поэтому его поступление в кровь через кожу исключено, а легкие восполнить этот источник не могут. Надо уменьшить физическую нагрузку. Если тут, в «мертвой» среде да в такой тесноте, кто-нибудь ослабеет или плохо себя почувствует, — считай, хана».

Стал рассматривать респираторщиков — кто может не выдержать? Каждого перебирал придирчиво, обстоятельно. И успокоился: никто из них по силе и выносливости ему не уступает.

Манич посветил вперед. Метрах в пяти щель перекрывали серые глыбы. Разгребая теплый бархатистый порошок, подполз к завалу. Металлические верхняки были скручены, лежавшие на них железобетонные плиты-затяжки — исковерканы. Купол обрушения уходил в сторону лавы, его границы не просматривались. Манич набросал в блокноте эскиз завала, определил место, с которого он начинался, дал два свистка — назад! И все повторилось снова, лишь в обратном порядке. Сперва, извиваясь, ползли, проталкивая респираторы впереди себя, потом, закинув их за плечи, встали на четвереньки, а затем — и на ноги. Шли, перегнувшись пополам, касаясь руками хрустящего черного наста, и, наконец, поднялись в полный рост.

Там, где из откоса выброшенного угля показались воздухопровод и противопожарная магистраль, Манич остановился, начал выстукивать условный код. Но никто не отозвался. Выйдя на квершлаг, на ходу выключился из респиратора, скомандовал отделению:

— На базу!

На стене перед телефонисткой, под небьющимся стеклом, висит длинный список должностных лиц, организаций, и учреждений, которые вызываются на шахту, если на ней произошла авария, или оповещаются об аварии. Те, кого вызывают, являются к главному инженеру и поступают в полное его распоряжение. Те же, кого оповещают, прежде чем прибыть на шахту или послать на нее своего представителя, звонят руководителю аварийными работами, требуют — выложи до самых что ни на есть подробностей: где, что, когда и почему произошло; сколько застигнуто людей, где они находятся и что им угрожает; когда начаты и скоро ли закончатся спасательные работы? Требуют — вынь да положь! — сведений, которыми руководитель еще не располагает, в которых сам нуждается в тысячу раз больше, чем те, кто их запрашивает, за которые, не раздумывая, в эти минуты он отдал бы полжизни. Выразив недовольство его неосведомленностью и нерасторопностью, оповещенные докладывают о случившемся своей вышестоящей организации, которая в свою очередь сведения, полученные ей, передает в две (область, столица республики) — три (область, столица республики, Москва) инстанции. Но каждая инстанция хочет иметь информацию не из вторых рук, а из первых. И вот из областного центра и столиц на шахту обрушивается лавина телефонных звонков.

Телефонная атака на Колыбенко разразилась именно в тот момент, когда, разгоряченные быстрой ходьбой, поодиночке и группами на командный пункт хлынули начальники участков, механики, энергетики, связисты, геологи, маркшейдеры и десятки других специалистов. Едва переступив порог, они громко называли свою должность и фамилию, еще громче объявляли: «Прибыл за получением задания!» Но требовательные, отрывистые звонки обрывали, заглушали их. Порой звонили сразу все четыре телефона.

«Для доклада министру прошу сообщить…»

«С вами говорит работник республиканского комитета профсоюза угольщиков…»

«Ответьте заведующему промышленным отделом горкома…»

Вызванные нервничали: на выполнение оперативных заданий устанавливаются короткие, порой прямо-таки слишком короткие сроки, и каждый из них надеялся, что чем быстрее он получит задание, тем больше будет иметь времени на его выполнение. Поглядывая на руководителя ликвидацией аварии, они переминались с ноги на ногу, вполголоса переговаривались между собой, беспрерывно курили. На командном пункте колыхалось сизое марево табачного дыма, стоял беспорядочный гул.

В редкие промежутки между телефонными разговорами, наверстывая упущенные минуты, Колыбенко торопливо отдавал короткие распоряжения. Получившие их, оказавшись за дверью КП, бросались к первому свободному телефону, чтобы дать указание своим подчиненным. Вместо покинувших командный пункт на нем появлялись новые, неподвластные главному инженеру люди — председатель райисполкома, городской прокурор, начальник милиции, начальник районной горнотехнической инспекции, технический инспектор теркома профсоюза…

Вскоре примчались генеральный директор производственного объединения «Синёвскуголь» Фрол Иванович Килёв, его технический директор Олег Михайлович Виктин, оказавшийся в Синёвске начальник управления горного округа. Фрол Иванович прошел к столу, взял схему вентиляции и молча погрузился в ее изучение. Суров, непроницаем, он втягивал голову в плечи, сутулился, отчего казалось, что его почти двухметровая фигура старается сжаться, уменьшиться, чтобы не привлекать к себе внимания. Технический же директор являлся полной противоположностью Килёву. Низенький, щупленький, с глубоко запавшими утомленными глазами и чуть сдвинутым вправо хрящеватым носом, он напоминал болезненного подростка. Несмотря на очевидную немощность, Виктин, напротив, был деятелен, неугомонен. Перебирая короткими ножками, расталкивая острым плечиком загородивших ему дорогу, Олег Михайлович бочком протиснулся к Колыбенко и — скрипуче, с хрипотцой заядлого курильщика — спросил:

— Что нового?

— После нашего последнего разговора — ничего…

— Как, то есть, ничего? Разве горноспасатели еще не обследовали «Гарного»?! — недоумевая и возмущаясь, воскликнул Виктин. — С этим надо разобраться! — метнул он взгляд-намек на городского прокурора.

Оставить без ответа выпад Виктина Тригунов не мог, а отповедь, какую ему хотелось бы дать техническому директору объединения, лишь усилила бы сумятицу на командном пункте. Поэтому он ограничился краткой справкой.

— До «Гарного», Олег Михайлович, три с половиной километра. Первые отделения направились на него пешком. Возможно, они уже и обследовали участок, но с восточным крылом нет связи.

Виктин резко повернулся к Тригунову. Гнев так и распирал его. Но, почуяв готовность командира отряда к отпору, дал понять, что доводы его считает убедительными, и снова подступил к Колыбенко.

— Вы, Петр Евдокимович, разве не знали, что на выбросоопасном пласте разрезку лавы и работы на штреках одновременно вести нельзя, что такое совмещение категорически запрещено? Кто же позволил вам рисковать жизнью проходчиков? Кто дал вам право, товарищ главный инженер, не выполнять моих указаний? — перешел на истерический крик Виктин.

Колыбенко оторвался от плана горных работ, медленно поднял голову, негромко, трудно, но с какой-то особой отчетливостью заговорил:

— Вы нуждаетесь в подтверждении? И именно здесь, сейчас, немедленно? Подтверждаю: ваше указание получил, читал, знаю. Что я должен засвидетельствовать еще?

Лоб, щеки, подглазья Колыбенко налились нездоровой желтизной. Пальцы лежавших на столе рук мелко задрожали. До приезда Виктина лишь в тот момент, когда подписывал задания горноспасателям, у него мелькнула мысль об ожидавшей его тяжелой ответственности. Мелькнула и исчезла, вытесненная чередой обступивших сверхсрочных дел. Он был безраздельно поглощен одним: сделать все возможное и невозможное и спасти, непременно спасти попавших в беду шахтеров. И вот технический директор объединения словно вынул из него душу. В груди Колыбенко ощутил холодную пустоту. Его охватил страх за Леночку, Ксеню, маму. «Что будет с ними, когда тебя посадят? — спрашивал он себя. — Мама вряд ли выдержит, а Ксеня…»

С тревогой наблюдая за ним, Тригунов — в который раз! — невольно задумался над вопиющим несоответствием между ролью, отводимой главному инженеру при аварии, и возможностью исполнить ее. Главный инженер, становясь руководителем работ по ликвидации аварии, получает широкие полномочия. В его подчинение поступает весь коллектив шахты, включая директора. В эту пору никто не имеет власти над ним, даже министр. Отстранить его от руководства, правда, могут. Такое право имеют генеральный директор объединения и его первый заместитель. Но заставить делать то, с чем он не согласен, не дано никому! Однако руководитель работ по ликвидации аварии до того, как стать таковым, был просто главным инженером, отвечал за безопасность, и поэтому, как не крути, является одним из главных виновников разыгравшейся трагедии. Помня об этом, он старается ни с кем не обострять отношений, не наживать себе лишних врагов и недоброжелателей, не искушать свою, порой и без того плачевную судьбу.

Тригунову не раз приходилось видеть, как какой-нибудь слабодушный, растерявшийся главный инженер превращался во время ликвидации аварии в мальчишку на побегушках, позволяя распоряжаться собой каждому, кто того пожелает, а недостатка в охотниках покомандовать, не отвечая за последствия своих распоряжений, никогда не было, и начиналось самое страшное — неразбериха. И тогда Тригунов требовал назначить руководителем работ по ликвидации аварии другого специалиста. Опасаясь, как бы не пришлось ему поступить так же в отношении Колыбенко, которого он уважал за широту технического кругозора, напористость, открытый характер, Тригунов решил оградить Петра Евдокимовича от демонстративных наскоков Виктина, и эта решимость сразу же отразилась на его лице. Когда Тригунов находился в обыкновенном для него уравновешенном состоянии, его лицо ничем особенным не выделялось. Но смех, гнев и волнение изменяли его до неузнаваемости. Если Роман Сергеевич смеялся — оно раздавалось вширь, становилось лунообразным, скуластым: нос как бы пластался по щекам, глаза превращались в щелки, а от их уголков во все стороны разбегались лучистые морщинки. Наблюдая, как он смеется, даже самый угрюмый человек начинал улыбаться. А когда Тригуновым овладевал гнев — лицо его вытягивалось и каменело, на правой скуле выступало белое пятно. Казалось, только что на нее поставили новую, из отбеленного полотна заплатку. Это пятно стало появляться после того, как Тригунов попал под вспышку метана. Случилось то более двадцати лет назад. Был командиром взвода. Вел отделение на разведку пожара — горел метан в выработанном пространстве. Подходя к очагу, уловил: в него сильно потянул воздух. Скомандовал: «Ложись!» Упал в кювет, закрыл голову руками. Раздался глухой удар, и его обдало пламенем. Оно нашло незащищенное место, лизнуло. Ожог был незначительным, скоро зажил, стал почти незаметным. Но стоило Тригунову рассердиться, а порой разволноваться — выступала белая заплатка.

Многие из находившихся на командном пункте хорошо знали Тригунова, не раз встречались с ним при таких обстоятельствах, и когда он, каменея лицом, встал между Колыбенко и Виктиным — поразились: сорвался.

— Фрол Иванович, — обратился он к генеральному директору, — руководить аварийно-спасательными работами в таких условиях невозможно. Я прошу вас помочь нам, — он кивнул головой в сторону Колыбенко, — создать рабочую обстановку.

Поднявшись, Килёв с высоты своего почти двухметрового роста окинул прокуренный, сотрясаемый невнятным гулом кабинет.

— Родные мои, да что же вы до сих пор молчали! — И решительно: — Прошу всех перейти в кабинет директора. Остаются…

— Главный инженер, командир отряда, двое, ведущих оперативную документацию, — продолжил за него Тригунов.

— И, видимо… — взгляд генерального директора объединения остановился на Виктине.

— Если потребуется консультация Олега Михайловича, мы его пригласим… — ответил Колыбенко.

Виктину показалось, что он ослышался, но озадаченность Фрола Ивановича и едва уловимая поощрительная усмешка командира отряда подтверждали: нет, не ошибся, слух его не подвел и понял он то, что услышал, правильно. Но гибкий ум Олега Михайловича все еще не мог постичь: как Колыбенко, в его положении, осмелился выставить — именно выставить! — его с командного пункта? Что он — свихнулся? От страха не помнит, что творит? Или?.. Зрачки Виктина сузились, превратились в черные точки. Он демонстративно вышел вслед за Килёвым.

Тригунов, с любопытством наблюдавший за Виктиным, сдвинул косматые с проседью брови. Колыбенко, то ли догадываясь, о чем он думает, то ли отвечая собственным мыслям, сказал:

— Хрен с ним, пусть побесится.

— Пусть, — согласился Тригунов, — сейчас не до него.

Репьев открыл форточки, распахнул дверь. Сизое марево табачного дыма всколыхнулось, слоями потекло в коридор. Инженер, ведущий оперативный журнал руководителя работ по ликвидации аварии, очистил от окурков пепельницы, привел в порядок разбросанные по столам эскизы, схемы, планы горных работ, выключил верхний свет. На командном пункте посвежело, даже стало как-то уютнее.

— Продолжим начатое? — спросил Тригунов.

— Именно?

— Надо упорядочить связь. Мне и вам должны звонить лишь исполнители наших заданий. Все другие — службе информации.

Создать и возглавить ее Колыбенко поручил своему заместителю по безопасности Глоткову.

— Выставьте, — приказал Тригунов Репьеву, — в приемной пост из шоферов. У автобусов оставьте двух-трех, остальных включите в график дежурства. Кроме горноспасателей и лиц, вызванных главным инженером, на командный пункт никого не пускать.

И наступил «этап неопределенности» — так Тригунов называл промежуток времени с момента, когда все первоначальные меры, предусмотренные планом ликвидации аварий, приняты и все распоряжения, продиктованные этим планом, отданы, до той минуты, пока не будет завершена разведка аварийной зоны и предоставится возможность разработать уже конкретный план аварийно-спасательных работ, учитывающий всю сложность фактической обстановки. «Этап неопределенности» иной раз длится несколько часов. Главный инженер и руководитель горноспасательными работами, если они недостаточно опытны и еще не могут предвидеть возможного развития событий, в течение этого срока испытывают такое ощущение, будто бы у них завязаны глаза. А затем, когда разведка закончена, оперативный план действий определился, и вдруг обнаруживается, что на шахте нет до зарезу нужных материалов, оборудования, а люди, способные выполнять сложные, порой опасные работы, не собраны, да и численность прибывших горноспасательных частей мала, такие руководители теряют голову, впопыхах принимают одно необдуманное решение за другим, и бывает так, что незначительная вначале авария, выйдя из-под контроля, принимает угрожающие размеры. В свое время, по молодости лет, Тригунов тоже допускал подобные промахи, но жизнь научила его использовать «этап неопределенности» так, чтобы вдруг наступившая определенность — она всегда наступает вдруг — не застала врасплох.

— Петр Евдокимович, — пригласил он Колыбенко к эскизу «Гарного», — давайте порассуждаем. Как вы резонно предполагаете, выброс произошел в лаве. Она запечатана, вентиляция полностью нарушена, откаточный загазирован. Как будем его проветривать?

— Вентилятором.

— Имеется?

— Распоряжусь…

— Кроме двух вентиляторов, — рабочего и резервного, — потребуется… — Тригунов приложил к эскизу масштабную линейку, — около пятисот метров железных вентиляционных труб.

— Дам указание…

— Прикажите заодно энергетику направить вместе с вентиляторами кабель и пусковую аппаратуру, подготовить схему ее подключения, проинструктировать исполнителей. Записали? Теперь давайте обсудим такую вероятность: откаточный на значительном протяжении забит углем. Как будем убирать его?

— Породопогрузочной машиной.

— Где она и как ее доставить?

«Механику — породопогрузочную», — пометил себе Колыбенко.

— При уборке угля поднимается такая пылюка!..

«Пылеподавление», — черканул Колыбенко.

— Сопряжение лавы с откаточным может не устоять…

«Сформировать бригаду проходчиков по завалу, доставить на горизонт 1030 арочную крепь, ЖБ[1], отбойные молотки, шланги».

— Откаточный закреплен металлом. Может быть, потребуется прибегнуть к огневым работам?

— Возможно, — согласился Колыбенко и записал: «Газорезчиков, аппараты, кислород».

— После выброса могло потянуть вентиляционный.

«Доставить на горизонт 930 рудстойку, тюки шлаковаты для закладки пустот».

Заполняя новые и новые листки, Колыбенко мрачнел. «Почему эти азбучные истины пришли в голову не мне, главному инженеру, а командиру отряда? Ведь они касаются прежде всего меня. Меня! Неужели я настолько напуган и растерян, что утратил способность предвидеть очевидное?»

— Пожалуй, все… — произнес Тригунов, когда Колыбенко исписал добрую половину блокнота.

Хомуткова пришла на общую кухню приготовить Марку завтрак.

— Де твий хлопець? — спросила ее суетившаяся у плиты соседка по квартире.

— А что? — насторожилась Хомуткова.

— У шахти щось трапылось… Гирнычорятувальныкы поихалы…

Хомуткова опрометью бросилась обратно в свою комнату, схватила пальто и платок, на ходу одеваясь, выскочила на улицу.

По обледеневшему, пересеченному снежными переметами тротуару бежали две женщины, вслед им, не отставая, мчал подросток, за ним — еще люди.

— Что случилось? — крикнула Хомуткова вдогонку.

Никто не ответил ей, никто не остановился.

Мальчишка свернул в проход между двумя строящимися домами и махнул через пустырь. Хомуткова последовала за ним. Забыв покрыть голову, она держалась за концы накинутого на плечи пухового платка. Ее полусогнутые, обтянутые платком руки напоминали крылья неуклюжей, разучившейся летать птицы. Крылья машут ритмично, резво — пересекает проплешину, на которой нет ни льда, ни снега; взмахи стали медленными, тяжелыми — путь преградили сугробы; одно крыло взлетело вверх, второе метнулось по диагонали вниз — провалилась в припорошенную снежком канаву. Ветер гнал впереди нее растрепавшиеся волосы. В них — белые нити. Но это не седина — снег. Седой Хомуткова станет два часа спустя.

По улицам и переулкам, по тропкам, протоптанным на задворках поселка, напрямую степью или через парк на «Первомайскую» хлынули шахтеры, работавшие в первой смене, вызванный по аварии надзор, наспех одетые домохозяйки. На подходе к административно-бытовому комбинату они сливались в один поток, врывавшийся в широкие стеклянные двери. Миновав вестибюль, этот поток делился на два рукава. Более мощный из них устремлялся в ярко освещенный зал, где разделялся на ручейки, исчезавшие за дверьми нарядных многочисленных участков и служб. Второй, — преодолевая за ступенькой ступеньку, — перемещался по серой с черными перилами лестнице вверх, туда, где находились кабинеты директора и главного инженера шахты, их заместителей, диспетчерская, счетно-вычислительный пункт, радиоузел. Административно-бытовой комбинат все больше и больше заполнялся людьми. Оставался свободным лишь закоулок, ограниченный внушительной лестницей, перегородкой первой от нее нарядной и наружной, ко двору, стеной. Этот, названный «тупичком» закоулок напоминал необитаемый полуостровок, омываемый раздвоившейся живой рекой.

Торопливое течение людей внесло Хомуткову в вестибюль.

— Товарищ, — глотая слова и слезы, заступала она дорогу каждому, кого удавалось остановить, — прошу вас. Скажите… Что случилось?.. Я мать… У меня там сын, Марком зовут.

Но ей отвечали одно и тоже: «Не знаю», «Не слышал», «Еще ничего не известно», «Простите, тороплюсь…»

Обессиленную, людской поток вытолкнул ее в «тупичок», который начали заполнять родные и близкие шахтеров.

— Твой на каком? — слышался приглушенный шепот.

— На «Антоньевском». А твой?

— На «Гарном».

— И мой.

— Мой — тоже.

Глубокий грудной голос показался Хомутковой знакомым. Она обернулась. Неподалеку от нее, окруженная женщинами, стояла Комарникова, первая учительница Марка. Полина Дмитриевна не раз, бывало, хвалила ее сына. «У Марка, Христина Владимировна, — говорила она, — способности сочетаются с прилежанием». «Да, тяжко вздохнула Хомуткова, — был отец — были и способности, и прилежание, а не стало…»

Личная жизнь у Хомутковой не сложилась. Замуж она вышла поздно. То добивалась высшего образования, то не находилось подходящего человека. Когда нашелся — ей уже подкатывало к тридцати. Девять лет жили, как говорится, душа в душу. А потом — как отрезало: разлюбил.

Сын остался единственным звеном, связывающим ее с жизнью. И она обрушила на него неисчерпаемый запас материнской нежности. Потом началось непостижимое для нее: чем большей заботой она окружала сына, тем он больше отбивался от рук… Но в эти минуты, когда Христиной Владимировной все неумолимее овладевал страх за него, ей хотелось думать о сыне только хорошо и она снова повторяла про себя слова, которые когда-то говорила о нем Полина Дмитриевна, а повторяя их, чувствовала: боль за грудиной уменьшалась, становилось легче дышать. Хомуткова подошла к учительнице. Полина Дмитриевна узнала ее.

— Марк на каком участке?

— Говорил… — Хомуткова запнулась, смутилась: лгать не умела, а сын ей ничего не говорил.

Месяца три назад Христина Владимировна побывала на шахте и узнала, что работает Марк люковым-насыпщиком на участке «Гарный». Заведующая личным столом, добрая пожилая женщина, еще пошутила: «Направили мы вашего сына не на абы какой участок, а на «Гарный»!

— Говорил, — все же решилась солгать Хомуткова, — на «Гарном».

— Тогда прибивайтесь к нашей компании.

Сначала «тупичок» был забит до отказа. Но, постояв пять — десять минут, многие из тех, кто толпился здесь, ушли на шахтный двор, поближе к стволу, по которому поднимались из шахты и опускались в нее люди, и больше не возвратились.

— Машенька, — попросила Полина Дмитриевна свою бывшую ученицу, а теперь жену проходчика Чепеля, — сбегай-ка узнай, может, наши уже выехали?

Маша была на «Первомайке» бухгалтером, где и у кого выяснить — знала.

— Твой в шахте, — сказала ей ламповщица.

— А Комарников?

— Тоже.

— Выедут Матвей и Егор Филиппович — скажи: мы здесь, ждем.

У ламповой Маша встретила знакомого крепильщика с «Гарного».

— На участке все в порядке? — спросила она, неотрывно следя за каждым его жестом.

— Порядок… — буркнул тот.

— А чего же тогда наши задержались?

Крепильщик сделал вид, что не расслышал ее.

В «тупичке» оставалось человек пятнадцать-шестнадцать: Полина Дмитриевна, Хомуткова, Маша Чепель, Мотря Ляскун, жена проходчика Тихоничкина — Бриллиантова, Мануков, девять-десять женщин, мужья которых работали на других участках. Что произошло и где — никто из них не знал, а неизбежные в таких случаях слухи носили самый разноречивый характер. Бриллиантова, заходившая в медсанчасть шахты, где она работала, утверждала:

— Завал на «Гарном». Врач сказал, а ему, — разъясняла она непосвященным, — о всех таких случаях звонят раньше, чем директору.

— Ни, такого буты не може, — возразила Мотря, женщина дородная и решительная, — мий чоловик мэни казав, що завалы бувають, колы кэпсько крепя ставлять, а на «Гарному» вси выбийныки, як мий Пантелей Макарович, и завалов воны николы не робылы.

— Кажусь, нэ на «Гарному», а на «Антоньеському…»

— Не верьте, бабоньки, я слыхала…

И тут затрещал динамик, все другие звуки исчезли, словно впитались в бетонные стены. «Внимание, внимание! Слушайте сообщение заместителя главного инженера по технике безопасности товарища Глоткова».

«Дорогие товарищи! — заговорил он после продолжительного молчания. — Сегодня, в конце третьей смены, в «Восточной» лаве участка «Гарный» произошел внезапный выброс угля и газа. На восточном крыле участка работали…»

Динамик поперхнулся и затих, словно тот, кто должен был назвать работавших там, этого сделать не осмеливался. Наконец, решился. Откашлялся:

«Комарников Егор Филиппович, бригадир проходчиков».

Хрустнули переплетенные пальцы. Полина Дмитриевна выпрямилась, все в ней было подчинено одной мысли: не расслабиться. «Расслабишься — сломаешься, — про себя твердила Полина Дмитриевна. — А ты не должна, не имеешь права…»

Если бы не выдержала жена коммуниста, партгрупорга, учительница, воспитывавшая у детей шахтеров, многие из которых сами стали шахтерами, стойкость и мужество, если бы сломилась она — как бы могли устоять остальные? И Полина Дмитриевна повторяла и повторяла: «Ты не должна, не имеешь права…» Эти несколько раз, как заклинание, мысленно произнесенные ею слова помогли ей осилить слабость, чуть не подкосившую ее.

«Чепель Матвей Артемович, проходчик», — донеслось из динамика.

— Матюшенька! — встрепенулась Маша Чепель и зашлась беззвучным плачем.

О том, что с Матвеем и Егором Филипповичем случилась беда, она заподозрила после встречи с крепильщиком, но ей хотелось верить, что, говоря: «Порядок», тот не солгал, Маша почти поверила в это и вот ее надежда пропала…

«Тихоничкин Максим Мартынович, проходчик».

Бриллиантова — высокая, все еще статная, красивая — не дрогнула, бровью не повела. В «тупичок» привела ее не тревога за судьбу мужа — не хотела давать лишнего повода для пересудов. Где-то в глубине души, в самых темных ее закоулках, сразу, как только Агния услышала об аварии на «Гарном», шевельнулось желание, в котором она не хотела себе признаваться. Но родившись, желание росло, нашептывало: «Так было бы лучше для всех…» Бриллиантова понимала: то, о чем она думает, бесчеловечно. Хотела хотя бы выдавить слезу, и не смогла. Правда, ей удалось заглушить мстительную радость, она перестала повторять про себя: «Это тебе за вчерашнее!..»

«Манукова Марина Михайловна, помощник начальника участка вентиляции», — торопливо выдохнул Глотков.

— Доченька… — глухо простонал Мануков и, сняв шапку, низко опустил голову.

«Ляскун Пантелей Макарович, забойщик».

— Це ж мий хазяин! — всплеснув руками, заголосила Мотря.

— Голубушка, — взмолилась едва стоявшая на ногах Хомуткова, — вы радио заглушаете, ничего не слышно. Я прошу вас…

«Жур Ермак Тихонович, забойщик».

В «тупичке» никто не отозвался: был Ермак холостым, родители жили в другом городе.

«Хомутков Марк Орестович, насыпщик».

— А-а-а! — жутко завопила Христина Владимировна и начала заваливаться, падать навзничь. Полина Дмитриевна едва успела подхватить ее. В «тупичке» поднялась суматоха. Бриллиантова пыталась привести Хомуткову в чувство, но, очнувшись, та снова теряла сознание. Вскоре ее забрала «скорая помощь».

«На «Гарный»-восток направлены горноспасательные части, — обрела уверенность речь Глоткова. — Приняты другие действенные меры. Руководство аварийно-спасательными работами обращается ко всем трудящимся шахты, членам их семей, к родным и близким, друзьям и знакомым застигнутых выбросом.

Дорогие товарищи!

Не приходите без надобности на шахту, не задерживайтесь после работы в служебных и технических зданиях. Не создавайте сутолоки и нервозности, не отвлекайте горноспасателей, рабочих, инженеров от исполнения ими своего первостепенного, святого долга. Информация о ходе аварийно-спасательных работ нашим радиоузлом будет передаваться в семь, четырнадцать и двадцать два часа, а в случае получения важных сведений — немедленно в любое время суток».

Глоткова сменила диктор. Она разделила его выступление на «Сообщение» и «Обращение». Еще раз прочитав первое, через каждые четверть часа стала повторять второе. Нарядная опустела. Небольшая группка людей осталась лишь в «тупичке».

Полина Дмитриевна знала шахту не по рассказам. В сорок третьем она приехала в Донбасс по комсомольской путевке. Орудуя ломом и лопатой, в стужу разбирала руины взорванной и сожженной гитлеровцами красавицы «Первомайки», построенной в канун Великой Отечественной войны. Потом очищала от ила штреки, грузила обвалившуюся породу. Восстановили шахту — осталась на подземных работах. Прежняя, наскоро восстановленная «Первомайка» была опаснее теперешней, но Поля спускалась в нее так же уверенно, как вот уже два десятка лет заходит в школьные классы. Мужу, бывшему фронтовику-разведчику, его профессия тоже не внушала страха, и он не давал Поле повода бояться за него. Правда, в первые годы их совместной жизни, когда Егорушка частенько перебирал и уходил на шахту с несвежей головой, опасения порой закрадывались в ее душу, и Поля, если работали в одной смене, выдумав причину, наведывалась в его забой, чтобы удостовериться — «отклыгал» ли? не прошибло ли с похмелья?

Но Егорушка имел завидное качество: как бы не перебрал накануне, достаточно было ему только ступить в клеть — обретал силы и ясную голову. И дурные предчувствия постепенно навсегда покинули Полину Дмитриевну. Потому ли, что мысль о внезапной гибели мужа более четверти века не закрадывалась ей в душу, или потому, что она охотнее верила в хорошее, чем в плохое, отчаяние, охватившее ее после выступления Глоткова, мало-помалу угасло, сменилось уверенностью, что все закончится благополучно. И Полина Дмитриевна уже беспокоилась о Маше Чепель, оставшейся для нее прежней хлопотуньей-школьницей, о готовой на безрассудство Мотре Ляскун. Но больше всех ее тревожила Бриллиантова. Услышав, что Максим попал под выброс, она как отошла к окну, да так и застыла около него.

А Бриллиантова, обосабливаясь, хотела одного: скрыть от других свои истинные переживания. Но когда она осталась наедине с собой, все, что, казалось, прошло мимо сознания, вдруг обступило ее, вошло ей в душу. Бросивший в озноб вопль Хомутковой, беззвучный плач Маши Чепель, громкие, навзрыд, причитания Мотри Ляскун, глухой стон Манукова как бы расплавили ожесточившееся сердце Агнии. «Как ты могла желать гибели мужу и отцу твоих детей? — допрашивала она себя. — Не ты ли сделала его таким, каким он стал? Ведь ты никогда не любила Максима и женила его на себе, опасаясь остаться в старых девах. Ты притворялась, а он верил, что любишь его, и все, что ты хотела, а он мог, делал для тебя. Потом ты начала трепать хвостом и тушить его ревность спиртом, который приносила о медпункта. Так продолжалось год, два, пять… Ты сделала его таким, каким он стал, ты, ты, ты!»

Агния закрыла лицо руками, и пальцы ее стали мокрыми. Потом безучастно смотрела в окно. Перед ней мельтешили, роились красные, синие, оранжевые, зеленые звездочки…

Тригунов еще ниже склонился над эскизом аварийного участка, продолжая наносить на него результаты разведки.

Наблюдая за мимикой и жестами Тригунова, взвешивая содержание вопросов, которые тот изредка задавал Маничу, пристально вглядываясь в условные обозначения и цифры, щедро рассыпаемые командиром отряда по ватманскому листу, Колыбенко отчетливо представил картину, какую увидели горноспасатели там, под землей, и, уверенный, что слова Тригунова мало что могут изменить в ней, не торопил его, а ждал, пока тот соберется с мыслями.

Позвонил командир взвода. И карандаш Тригунова снова забегал по шероховатой поверхности ватмана, покрывая цифрами и условными знаками уже не откаточный, а вентиляционный штрек. Но вот рука его замерла:

— Ясно, товарищ Гришанов. Оставайтесь на вентиляционном. До особого распоряжения. Записали? — обратился он к Репьеву, слушавшему разговоры командного пункта с шахтой по параллельно подключенному телефону. Получив утвердительный ответ, развернул эскиз в сторону Колыбенко.

— Откос выброшенного угля на откаточном начинается на сто десятом и заканчивается сплошным завалом на пятисотом метре в створе с лавой. На штреке находится, — Тригунов произвел несколько манипуляций счетной линейкой, — полторы тысячи тонн угля. Содержание метана в начале штрека — взрывоопасное, у завала, видимо, достигает предельной концентрации. Вентиляционный штрек полностью разрушен, нажим пород на крепь продолжается. На стук по трубам, породе, углю ответа не последовало. Считаю необходимым… — Тригунов перевел дыхание. — Первое. Установить вентилятор, проложить став железных труб, организовать отсасывающее проветривание откаточного, очистку его от угля. Второе. Принять меры по поддержанию вентиляционного штрека. Третье. После уборки угля начать проходку по завалу, имея конечной целью выход в опережение откаточного штрека, где, согласно наряду, должны находиться Комарников, Чепель, Тихоничкин. Четвертое. С той же целью одновременно приступить к очистке, а в случае его завала — к восстановлению просека. Пятое. После подкрепления вентиляционного штрека сделать попытку проникнуть с него в лаву и разведать верхнюю ее часть. Шестое. Если разведка окажется невозможной или не даст положительных результатов, приступить к выпуску угля из лавы и поискам оставшихся в ней Мануковой, Ляскуна, Жура. Седьмое. Все работы в загазованной среде выполнять силами горноспасателей. Ответственный — командир отряда. На свежей струе — силами шахты. Ответственный — главный инженер. Вот, в общих чертах, оперативный план спасательных работ. Как вы на него смотрите?

Колыбенко вздрогнул не от вопроса Тригунова, которого он не слышал, а от наступившей тишины.

— Извините, Роман Сергеевич, я отключился…

Тригунов повторил свои предложения. Колыбенко медлил.

— У вас есть возражения?

— Одно: против проходки по завалу. Непосредственная кровля на «Гарном» — песчанистый сланец средней крепости, мощностью до метра. А за ним — мыльник. Удержать его сможет лишь забивная крепь. Но применив ее, мы будем продвигаться по пятьдесят — шестьдесят сантиметров в смену. Выход я вижу…

Колыбенко подошел к приставному столу, сел рядом с командиром отряда, придвинул к себе четвертушку ватманского листа и уверенно набросал на ней схему «Гарного» — откаточный штрек и просек, короткие, соединяющие их «печи», нижнюю часть «Восточной» лавы. Откаточный Колыбенко выделил жирными линиями. Вверх от него уходила узкая выработка — «течка». По ней из лавы шел уголь. Едва заметными движениями карандаша Колыбенко изобразил глыбы породы, перекрывавшие откаточный штрек с обеих сторон от «течки».

— Выход я вижу… — повторил он начало незаконченной фразы и, после недолгой паузы, утвердительно кивнул головой, — в том, чтобы обойти завал. Есть два пути. Один из них вы уже назвали — расчистка просека. Но останавливаться только на нем — рискованно. Придется прорезать забитую выброшенным углем лаву. Удастся ли перейти ее? А если удастся — не слишком ли много времени потребует эта работа? Для надежности надо пробиваться и с другой стороны, снизу. А для этого вот здесь…

— Засечем «падающую печь», — продолжил его мысль Тригунов, — опустимся на семь-восемь метров и, параллельно откаточному, поведем подножный штрек. Разведочными шпурами установим, где кончается обрушение, собьем подножный штрек с откаточным и выйдем на него.

— Согласны?

— Целиком и полностью, — подтвердил Тригунов. — Но завал все же разбирать придется.

— Для поисков насыпщика Хомуткова?

— Да. И еще для того, чтобы подойти к «течке», восстановить люк и создать за ним тупичок для порожняка. Без этого забрать из лавы уголь не удастся.

— Пожалуй…

— Тогда давайте-ка весь этот наш разговор нарисуем на бумаге, — как бы подвел итог Тригунов и размашисто вывел:

— Время выброса не установлено? — спросил Тригунов.

— Машинист электровоза сообщил о нем без десяти шесть. Минут пять ему потребовалось, чтобы добежать до телефона и дозвониться. Хомутков требовал у диспетчера порожняка в пять двадцать. Значит, бросило не раньше пяти двадцати и не позже пяти сорока пяти. Остановимся на пяти тридцати. Уточним — исправим.

Тригунов дописал:

Ниже, с красной строки, вывел:

Когда план был подписан и Колыбенко вызвал машинистку, чтобы размножить его, та доложила:

— В приемной Осыка с бригадой.

— Почему не заходят?

— Пост не пропускает.

— Передайте: разрешаю.

Первым вошел бригадир Мурцало, за ним — семь его проходчиков и начальник участка «Лисичка» Осыка.

— Вы приказали скомплектовать бригаду для разборки завала? — не скрывая недовольства, с вызовом спросил он.

— Приказал, — неуверенно ответил Колыбенко, удивленный тоном Осыки.

Девять лет назад, после того, как портрет Колыбенко появился на аллее трудовой славы, оказавшись в той самой рамке из дюралевого уголка, в которой прежде красовалось крупноформатное фото Осыки, Никанор Фомич сделал вид, что душевно рад его успеху и предпринял попытку сблизиться. Но воображение Колыбенко еще в юности создало идеал друга, которому он остался верен и в зрелые годы. Осыка был слишком далек от этого идеала, и сближение не состоялось. Прославленный начальник участка вроде бы не заметил, что мальчишка, которого, считай, вчера никто всерьез не принимал, пренебрег его расположением, и держался с ним как с равным. Став заместителем главного инженера, Колыбенко почувствовал навязчивую почтительность Осыки, а заняв должность главного инженера, — открытое заискивание. Он собирался откровенно объясниться, но так и не собрался: то настроения не было, то недоставало времени, а то и духу не хватало. Порядком забыв за минувшие годы того Осыку, каким он был в зените славы, Колыбенко привык к иному: с убаюкивающим говорком, с выжидательной полуухмылочкой, с готовностью выполнить распоряжение старшего прежде, чем оно отдано. И потому нынешний тон Никанора Фомича здорово озадачил Колыбенко. «Какой шершень ужалил его? Может, обидело вынужденное сидение в приемной? Нет, не то. Причина в другом… А в чем же?»

— Я выполнил ваше приказание, — вызывающе напомнил Осыка.

— Можете идти, — налился краской Колыбенко. — Вы мне больше не потребуетесь. — Повторил: — Не потребуетесь! — И повернулся к стоявшим полукругом проходчикам.

Бригадир был худощав, жилист, подтянут. Он счастливо сочетал в себе быстроту реакции с хладнокровием и выдержкой, что дается годами работы в особо опасных условиях. Другие проходчики тоже дело свое знали. Колыбенко усадил их вокруг большого — для совещаний — стола, разостлал на нем эскиз «Гарного».

— Сопряжение откаточного и лавы накрылось. Требуется пройти по завалу пятнадцать метров штрека, уложить стрелку, восстановить люк, выгрузить лаву. Срок — трое суток.

— Пять метров в сутки? — крякнул Мурцало.

— Пять, — подтвердил Колыбенко.

— Метр с четвертью в смену?

— Метр с четвертью.

Бригадир заерзал.

— Ясно? — спросил Колыбенко.

— Понятно, — ответил проходчик Хлобнев.

— На месте разберемся, — поддержали его товарищи.

Бригадир молчал.

— Вам, наверно, хотелось бы познакомиться с паспортом на проходку? — поинтересовался Колыбенко.

— Оно, конешно, — запетлял Мурцало, — треба и на пашпорт подывыться, але ж и без него бачу, що работенка ця дуже смаленым тягне. Малы б хлопци за що, тоди булы б заохочены, а колы интэрес…

Колыбенко не столько понимал смысл его слов, сколько догадывался о нем, но не хотел верить своим ушам. Хлобнев закусил нижнюю губу.

— Говорите ясней, Савелий Никитич.

— Он хочет знать, — разгадал Тригунов косноязычье и недомолвки бригадира, — сколько вы заплатите? Хорошо ли дадите заработать?

— Шкура! — ударил кулаком по столу Хлобнев. — Иуда! За тридцать сребреников готов отца родного продать.

— Мы не пойдем с ним! — наотрез отказались проходчики.

— Хлопци, да вы що? Сказылысь, цы що? Чы у мене грошей нэма? Та я ж об вас, дурни, турбуюсь, — засуетился Мурцало, увещевая всегда таких покладистых ребят, безотказных работников, мастеров своего дела.

— Назначьте старшим Хлобнева! — потребовала бригада.

— Идите на свой участок, — приказал Колыбенко Мурцало.

Мурцало съежился, зашаркал подошвами, утратив вдруг легкость походки. Он медленно пересек по диагонали командный пункт и так же медленно, осторожно, надеясь, что окликнут, остановят, завернут, закрыл за собой тяжелую дверь.

Шахтером Мурцало стал не сразу. Сперва он был сельским механизатором. И неплохим. В колхозе его ценили, на заработки не обижался.

Сам по себе парень видный, веселый, Савелий нравился девчатам. И ему приглянулась пригожая Леська. «Гарненька дивчинка», — одобрили родители выбор. И Леська дала согласие. После уборки свадьбу решили сыграть, но состоялась она почти четыре года спустя и была не такой, какой задумали ее Савелий и Леська, засиживаясь августовскими ночами на берегу Псёла.

Шепнул как-то жених невесте:

— Думаю с полтонны пшенички прихватить, деньги нужны. На свадьбу их — ого! — сколько потребуется.

Промолчала Леська, и Савелий утвердился в своем намерении.

Но надо же было такому случиться, чтобы под руку подвернулась не обычная, а семенная, и не просто семенная — только что выведенная известным селекционером, засухоустойчивая, высокоурожайная пшеница, переданная их колхозу для внедрения. Известный академик якобы десять лет жизни на это положил. Те полтонны, что Мурцало украл из колхозного зернохранилища, ученый на своем опытном участке вырастил. При уборке и на минуту с делянки не отлучался, каждым зернышком дорожил. Увидит на земле колосок — поднимет, в носовой платочек завернет, отдельное зернышко найдет — и его в платочек положит.

Как узнал председатель колхоза, что Степную-ядреную украли, — весь район на ноги поднял. И Мурцало взяли с поличным, не успел и килограмма сбыть.

Дорого обошелся чудо-сорт и тому, кто вывел его, и тому, кто на него позарился: ученый инфаркт получил, а похититель — пять лет заключения.

Освободили Мурцало досрочно: «За прилежный труд и примерное поведение…» В колхоз он не вернулся: стыдно было. Уехал в Донбасс. С дружком. Спаровался с ним в лагере, тот и шахтерскому делу его научил. Поступили на «Первомайскую». Крепильщиками по ремонту. Недельки через две, подгадав, когда начальник участка один в кабинете остался, Мурцало прошмыгнул к нему…

Как-то так сложилось, что каждый раз, когда надо было «дипломатничать», Мурцало, — может, потому, что лучше знал его, — пользовался родным, украинским языком, а когда требовалось говорить прямо — переходил на русский. Дело, по которому Мурцало зашел к Осыке, неясности не терпело и поэтому он подсознательно — преднамеренно выбора языка Мурцало никогда не делал — заговорил по-русски.

— Слыхал я, товарищ начальник, — без обиняков начал он, — завалы у вас случаются. В кровле — мыльник, должны быть завалы. Имейте в виду: по разборке завалов — мастак. Экстракласса. И напарник есть подходящий. Потребуемся — кликните. И за последствия не опасайтесь. Оформляйте документики так, чтобы в случае чего, не отвечать за нас… Ну, а потом…

— Гони на бочку?

— Верно говорите, товарищ начальник, деньжата нужны.

Осыка о разговоре с Мурцало вспомнил через несколько дней, когда произошло обрушение в лаве. На наряде так, чтобы все слышали, сказал горному мастеру:

— Разборку завала запрещаю. Опасно. Пусть кровля устоится.

И в книгу нарядов это распоряжение записал, а Мурцало шепнул:

— Действуй.

— Будсде, — заверил тот.

И сделал. На вторые сутки лаву пустили.

Вкалывали Мурцало и его напарник завзято. Там, где до них по три пары крепильщиков ставить приходилось, они вдвоем справлялись. И на завалах отличались. Не будь в листке по учету кадров графы о судимости — слава от них и на шаг не отступила бы. Но честолюбием ни тот, ни другой не страдал. Дружок Мурцало даже считал, что слава испортила бы им обедню: были бы на виду — не рискнули бы за разборку завала, с которым они за каких-нибудь восемь — десять часов управлялись, заламывать по три сотни.

Намекнул как-то Мурцало Осыке: жениться хочу — сразу квартиру получил. Двухкомнатную. Леська приехала. После женитьбы взял земельный отвод. Построил дом. Насадил сад. Купил «Волгу».

Перевели Осыку с «Гарного» на «Лисичку» — и Мурцало переманил. Вместе с напарником. Но тот вскоре погиб.

Комиссия, расследовавшая несчастный случай, пришла к заключению:

Виновных в его гибели комиссия не установила.

Потеряв друга, Мурцало перешел на проходку. Работал смекалисто, резво. Стал бригадиром. Ни одного случая не упускал Савелий Никитич, чтобы лишний червонец у десятника или начальника участка выколотить. И заработки в его бригаде были самыми высокими на шахте. Мурцало был уверен, что ребята уважают его за это, в огонь и воду за ним бросятся, и вдруг… «Шкура!», «Иуда!», «Не пойдем с ним…» — звенели в ушах оглушившие его слова. Повторяя их, он еще больше распалял клокотавшую в нем злость. «Посмотрю, как без иуды обойдетесь, посмотрю… Приползете, как слепые цуценята. Скулить будете: «Савелий Никитич, возьми…» Где Мурцало — там деньги, и они, миленькие, пока требуются! Не при коммунизме живем».

Но чем беспощаднее костил он взбунтовавшихся «цуценят», тем яснее понимал: сегодняшнее шахтеры ему вряд ли простят. И муторно, ох, как муторно было Мурцало!

Давая наряд, Авилин предупредил Комарникова:

— Имей в виду, Егор Филиппович, воздуха на восток поступает мало, вентилятор включать нельзя — будет работать сам на себя, гонять один и тот же воздух. Так что ты уж посматривай там, если опережение откаточного штрека подгазовано — направляйся на западное крыло.

Миновав лаву, Комарников определил содержание метана и кислорода. Хоть и было одного больше, другого меньше, чем хотелось бы, но ни тот, ни другой из допустимых пределов не выходил, и потому никаких опасений у него не возникло. Невдалеке от забоя штрека озорничал «шипун»: на стыке труб вырвало часть уплотняющей прокладки и в образовавшуюся щель с разбойным свистом вырывался сжатый воздух. «Пусть подсвежает», — решил Егор Филиппович и приступил к осмотру крепи, отмечая мелом арки, требующие ремонта или замены. Крепь, в основном, держалась хорошо, металл и железобетонные затяжки были доставлены. Дел набиралось немного. Надеясь за смену управиться, Егор Филиппович радовался: «Ляскун пробьет разрез, мы штрек приведем в порядок и на партийном собрании можно будет сказать: «Товарищи! Восточное крыло готово дать уголь. Рассчитаться с долгом и вернуть «Гарному» его былую славу — такая задача стоит перед нами».

Начали от забоя, постепенно продвигаясь к лаве. Чепель и Тихоничкин заменяли негодную крепь, Комарников ремонтировал поврежденную. Егор Филиппович задержался перед очередной аркой. Один из ее сегментов лопнул, другой выгнулся, как седло. Рядом с поврежденной аркой Комарников подбил три стойки-ремонтины, обрушил зависшие на ней глыбы сланца, разболтил сегмент, стал вместо него прилаживать новый. Требовался помощник. Хотел позвать Чепеля или Тихоничкина — они находились метрах в десяти от него, около «шипуна», но тут подвернулся Хомутков.

— Чего околачиваешься? — остановил его Комарников.

— Порожняка не подвезли…

— И ты ищешь напарника побездельничать?

— Вроде бы…

— Подойди-ка сюда. Держи. — Комарников жестом объяснил Марку, что от него требуется.

Тот уперся плечом в сегмент. Комарников намеривался прихватить его болтом. И как раз в это время послышался глухой, как бы исходивший из глубины, удар. Из люков лавы выбросился и покатился на них черный вихрь. Сбитый им, Комарников упал. Удар выроненного Хомутковым сегмента пришелся ему по ноге. Сгоряча он было вскочил, но пронзительная боль свалила его. «Что случилось? Где?» — терялся в догадках Егор Филиппович. От быстроты и точности ответа на эти вопросы зависели его поведение и действия, жизнь товарищей и его собственная жизнь. «Что было? Обвал? Взрыв? Что?» Нервно растирая пальцами угольную пыль, на которой лежал, Егор Филиппович ощутил ее какую-то особую тонкость и сразу вспомнил, что такой же на ощупь она была и тогда, когда случился первый выброс. «Выброс!» — рывком приподнялся он и, жадно глотая густой, насыщенный, как показалось ему, горячим пеплом воздух, закричал:

— Ребята! К «шипуну» давайте! К «шипуну»!!!

И сам, отталкиваясь от крепи левой, неповрежденной ногой, пополз, ныряя с головой в теплую, как вода в прогретой дорожной луже, массу. Полз, скользя по воздухопроводу ладонью. И вдруг на кого-то натолкнулся. Пальцы торопливо пробежали по шее, острой ключице. «Хомутков», — безошибочно определил Егор Филиппович. Схватил его за ворот куртки, потащил за собой.

Откос выброшенного угля пошел вниз, оголился второй став труб. «Где же «шипун»! — забеспокоился Комарников. — Был метрах в десяти, не больше… Может, остался позади?» — Остановился, поднял голову. Потянуло холодом.

— Матвей… Максим! — позвал Егор Филиппович.

— Тут мы, — откликнулся Тихоничкин.

Комарников, напрягая последние силы, втолкнул голову Хомуткова в припахивающую компрессорным маслом, освежающую, напористую струю воздуха и почувствовал, — разглядеть было невозможно, — Чепель и Тихоничкин где-то здесь, рядом… Проваливаясь в черную пустоту, выдохнул:

— Марком займитесь…

Из забытья его вывела возобновившаяся боль в правой ноге. Черное марево постепенно редело. И в нем обозначились красные точки светильников. «Один, два, три…» — пересчитал их Егор Филиппович. Облегченно перевел дух:

— Живы?

— Только и того… — прохрипел Максим.

— Тебе этого мало? — оборвал его Чепель.

А Хомуткова выворачивало наизнанку. Комарников протянул ему термосок.

— Прополоснись, глотни чуток — поможет.

Вспомнил: в лаве — Манукова, Ляскун, его напарник. Вскочил на ноги, заскрежетал от боли зубами, опустился на левое колено, растер выступивший на лбу пот, окликнул:

— Матвей, Мартыныч…

К нему придвинулись Чепель и Тихоничкин.

— Проверьте-ка просек. Может, в нем…

— Сделаем, — с готовностью заверил его Чепель, срывая крышку с изолирующего самоспасателя.

Пыль, устилавшая штрек, поглощала звуки, делала шаги неслышными, и лишь клубящееся черное марево показывало, что Чепель и Тихоничкин идут не по воздуху, а ступают по летучей тверди. Два удалявшихся по штреку светящихся конуса исчезли, превратились в мутное пятно: проходчики завернули в «печь» и на штрек пробивались только слабые отраженные лучи. Но вот и это пятно померкло — Чепель и Тихоничкин, сделав еще один поворот, вышли на просек. Егор Филиппович привстал на прямых руках, подался вперед, замер, ждет. Снова возникло мутное пятно. Оно разрасталось, светлело, потом раздвоилось, превратилось в две наплывающие на него фары. Егор Филиппович, поддавшись бессознательному порыву, несколько раз переступил руками им навстречу. Но быстрое возвращение Чепеля и Тихоничкина погасило едва затеплившуюся в нем надежду. Он обессиленно попятился к «шипуну», лег.

— Просек засыпан под самую кровлю, — безнадежно махнул рукой Матвей.

Комарников приказал:

— Просчитайте-ка, пока самоспасатели годны, сколько рам крепи от «шипуна» до забоя, на сколько рам до лавы можно пролезть.

Первым возвратился Чепель:

— До забоя — сорок две рамы.

Тихоничкин пролез двадцать восемь рам.

Комарников начал считать вслух:

— Сорок две и двадцать восемь — семьдесят. Семьдесят на ноль семь — сорок девять метров. Все опережение — девяносто. Забито углем, если считать от лавы, сорок один метр. Столько же, а то и больше, запечатано за ней. Значит, — приподнялся на локтях Егор Филиппович, — чтобы…

Случайно взглянул на Хомуткова, поперхнулся: Марк как открыл рот с перепугу, так и застыл с отвалившейся челюстью. А потом начал икать. Вздрогнув, он откидывал назад голову, поднимал к ушам плечи и издавал звук, похожий на вскрик спросонок едва оперившегося гусенка.

— Встань! — дернул его за рукав Комарников. — Крутани кран.

Из отвода ударил фонтан.

— Пей.

Окрик и вода сделали свое дело. Егор Филиппович тоже напился и вроде бы так просто, а на самом деле преднамеренно, с расчетом, протянул:

— Водички вдоволь, выживем…

И Хомутков ожил. Да и Чепель, и Тихоничкин, и сам Егор Филиппович другими стали, приободрились. Максим громко харкал, отплевывался.

— Наглотался этой — будь она неладна! — пылюки, теперь пять лет с. . . угольком будешь.

— Есть шанс подработать, — вроде про себя, но так, чтобы все слышали, сказал Чепель.

— На чем? — подскочил Тихоничкин.

— На дерьме, — с выдержкой ответил Чепель. — Запродашь его какой-нибудь фирме — там, на Западе, энергетический кризис, — и потечет валютка!

— Кто, кто, — принял вызов Тихоничкин, — а ты, Матвей, озолотишься: твой агрегат столько этого добра производит — один такое государство, как Монако, можешь топливом обеспечить, от кризиса спасти.

«Молодцы, ребята, — повеселел Комарников, — не унывают». Превозмогая внезапно пронизавшую боль, спросил:

— А «тормозки» уцелели?

Чепель и Тихоничкин похлопали по боковым карманам курток.

Комарников подал жест, означавший: «Давайте-ка их сюда», — и два увесистых свертка, уложенных в полиэтиленовые мешочки, перешли к нему. Он приобщил к ним третий, свой, и повернулся к Хомуткову.

— Мой остался под лавой, — виновато пролепетал тот.

Егор Филиппович сложил около себя «тормозки», достал из висевшего через плечо кожаного футляра газоопределители на метан и кислород и передал их Чепелю. Тот установил рубежи безопасного пространства. Они проходили примерно в трех метрах с одной и с другой стороны от «шипуна». Между ними — островок жизни. Дальше — опасная зона. Черту, за которой содержание кислорода снижалось до семнадцати процентов, обозначили поставленными на ребро горбылями.

— За них — ни шагу, — строго предупредил Комарников. — Справлять нужду — там, — кивнул на левый дальний угол огороженного четырехугольника. — Да после — уголька не жалейте, присыпайте получше. Светильники — мне.

Поставил их у изголовья, рядом с «тормозками».

— Ложись покучней.

Возле Комарникова притулился Хомутков, за ним — Чепель и Тихоничкин. Егор Филиппович выключил свет. Накатилась густая темень. Однообразный свист «шипуна» уже не казался таким невыносимым. Но лежать с открытыми, залитыми непроглядной тьмой глазами было невмоготу. Первым не выдержал Тихоничкин.

— Недельку позагораем, — как бы размышляя от нечего делать, начал он.

— А для тебя чем дольше, тем лучше, — отозвался Чепель.

— Это почему же?

— Может, про молочко от бешеной коровки забудешь, — с неприязнью проворчал Чепель. Работящий и трезвый, он ненавидел пьяниц и лодырей, был недоволен, что Егор Филиппович взял в бригаду типа, от которого все на шахте отказались, и не скрывал своего отношения к Тихоничкину. Но Максим на него не обижался.

— Не отвыкну, — простонал он, уже томясь неотвязным желанием рассказать историю своего падения. — Не отвыкну, — еще безнадежнее повторил Тихоничкин. — Гипнотизер, что от нее, проклятой, отговорить меня пробовал, сказал: «Чтобы болезнь излечить — надо устранить ее причину». Корень моей болячки — Бриллиант-Аметист. Устрани ее, попробуй… Сама устранит кого угодно.

— Неуж она такая решительная у тебя? — подзадорил Чепель.

— Черт, а не баба, говорю! — клюнул на подначку Тихоничкин. — А когда познакомились — обходительная была, ласковая. Я только с действительной возвратился, и хотя двадцать два уже стукнуло, а по женской части сосунком еще был. Вот она и взялась меня обхаживать. Я и растворился.

Засомневавшись, — слушают ли его? — Тихоничкин сделал паузу. Комарников, чувствуя, как тому хочется облегчить душу, негромко сказал.

— Говори, Максим, говори.

И Тихоничкин продолжал.

— Поженились. Флигелек у одного индуза — индивидуального застройщика, — значит, сняли. Живем. Она на свой медпункт ходит, а я над учебниками корплю, к экзаменам готовлюсь. И домашнее хозяйство веду. Придет с работы — полный сервис! Приляжем после обеда, она и заведет: «Умный ты у меня, Максимушка, дельный. В институт поступишь, инженером станешь. Хорошо это, соколик мой, да уж больно ждать долго. Считай, шесть лет. А на что жить будем? На мои шестьдесят рублей да на твою стипендию? Лишь за эту конуру двадцать в месяц отвалить надо. А еще прохарчиться, одеться… И будем мы в лучшие наши годы нищенствовать. А разве это жизнь, когда нужда?» «Что же делать? — говорю. — Потерпим». А она, мой Бриллиант-Аметист: «Есть выход». «Какой?» — спрашиваю. «Найти хорошую работу, такую, чтоб и заработок был и на жилплощадь можно было рассчитывать». Уговорила. Пошел на «Первомайку», За первый месяц две сотни заколотил, за второй — три… Через полгода — ордер на квартиру. Отдельную. Двухкомнатную. Со всеми удобствами. И тут она… — Тихоничкин шумно вобрал воздух, задержал дыхание, прорычал. — Р-развернулась… — Помолчав, заговорил медленней, глуше. — И пошло-поехало: гарнитуры, гарнитурчики, гардины, занавесочки, ковры, дорожки… Когда квартиру забила так, что и повернуться стало негде, наряжаться принялась. А это дело такое: если начала — по доброй воле до гробовой доски не остановится. Сколько не зарабатываю — все, как в прорву. Делаю намеки: пора, мол, и честь знать — огрызается и с такой ненавистью на меня смотрит, словно я преступник какой. Потом заметил: стыдно ей перед своими знакомыми и подружками, что муж у нее простой шахтер. Встретим кого-нибудь из них, она и начинает: «Мой Максим Мартыныч покоя не дает — пойду в институт. Пойду да пойду. Уж и не знаю, чем ему не нравится быть его величеством Рабочим классом?» Поет она эдак и мне подмаргивает, мол, подыгрывай. В добрую минуту сказал ей: «А что, Агния, может, и в самом деле за учебники засесть?» Заюлила. Вижу: и хочется ей инженершей стать, и заработок мой потерять боязно. Понял: нужен я ей как добытчик. И только. Нет у нее никаких чувств ко мне и не было. Потому и фамилию мою не взяла, свою, девичью, оставила — Бриллиантова! Хотел концы рубить, да поздно: две веревочки связали нас — Сергей и Виктор. Решил ради них терпеть. Попивать начал. Дальше — больше. А с ее стороны никаких протестов и даже содействие: спирт с медпункта приносит и на цитрусовых корочках настаивает. Сперва думал: не хочет, чтоб деньги на водку транжирил. Потом люди надоумили…

Тихоничкин заворочался, посопел и затих.

— Договаривай, раз начал, — толкнул локтем Чепель.

— Да тут и скрывать нечего: налево зад заносить начала, а чтоб муж не заметил, зенки спиртом ему заливала. Узнал — во всю под откос пошел. Теперь и остановиться рад бы — тормоза не держат. И зря ты, Филиппыч, перевоспитывать меня согласился. Не перевоспитаюсь я.

— Если бы захотел, перевоспитался бы.

— А ты знал, Филиппыч, хоть одного такого, который пожелал и бросил ее, проклятую?

— Одного знаю, — неуверенно, словно гадая, продолжать разговор или нет, начал Комарников. — Хорошо знаю, — видимо, решив все же рассказать о том, известном ему человеке, оживился он. — Когда освободили Донбасс, и семнадцати ему не было. Отца гестаповцы расстреляли. За саботаж: уголек для «Великой Германии» добывать отказался. Сестру в рабство угнали. Мать с горя умерла. А его соседи сберегли. Одним жил: отомстить фашистам. — Егор Филиппович тяжело задышал. Пересилив боль, заговорил снова. — Вернулись наши — сразу к военкому. Воспользовался тем, что после оккупации никаких документов не сохранилось, прибавил два года и — на фронт. Добровольцем. Через три месяца — передовая и на ней чуть не до Дня Победы. С перерывами, конечно. На текущие и капитальные ремонты.

Нога опять напоминала о себе, и Комарников умолк. Но его не торопили, ждали.

— Парень в разведке служил, — раздумчиво, как о самом дорогом для себя, продолжал Комарников. — Все время на «передке». Кроме ста граммов законных, наркомовских, и добавка ему перепадала частенько — то шнапс трофейный, то ром. Короче, пристрастился солдат к зелью. А когда возвратился домой, поступил на шахту, — и вообще закуролесил: зарабатывал хорошо, присмотреть за ним некому было, а охотников пображничать за чужой счет всегда хватало.

— Уж это точно, Филиппыч, — подтвердил Тихоничкин, но Комарников слов его не расслышал.

— И женщины баловали… Много их в ту пору было, вдов и невест, женихов и мужей потерявших. Одни на него определенные виды имели, другие — так просто, но те и другие на водочку не скупились. Угощенья парень принимал, от обещаний воздерживался, а до чего серьезного дело вообще не доходило, пока не напал на свою…

Как-то задержался он после смены, заканчивал пай крепить. Чтобы сократить путь, решил на верхний горизонт подняться не по своей, а по соседней лаве — выше она была, в полный рост идти позволяла. Идет себе. Кругом — ни души. Одна смена снялась, другая еще до рабочих мест не дошла. Не приводилось ему в шахте в одиночку оставаться и как бы даже страшновато показалось. Хоть бы, думает, огонек где мелькнул. Глядит: впереди и в самом деле звездочка замерцала. И такой далекой она показалась, будто тысячи световых лет до нее было. Долез, крадучись, считай, до самого вентиляционного. Звездочка лампой обернулась, а в ее лучах девушка обозначилась. Взглянул на нее парень и замер, как вкопанный. Удивило его не то, что в лаве ее встретил, — в ту пору женщины даже проходчиками, крепильщиками и забойщиками работали, кувалдой, топором и отбойным молотком действовали. Красота девушки его поразила.

Залюбовался парень девушкой той — королева! Вот она взметнула на плечо глыбу, выпрямилась и понесла, как горянка кувшин с водой, ребристую громадину. Сбросила ее, — стену из породы возводила, — улаштовала, за другой глыбой направилась. Работала не спеша, но споро. Закончила свое дело, вышла на вентиляционный и, как под душем, блаженствует, воздушной струе то спину, то грудь, то бока подставляет. Подкрался парень — цап за одно место: «Почем матерьялец?» А бутчица отшатнулась и — локтем его под ложечку: «Не лапай, не купишь!» Наш герой — с катушек, в лужу, что на штреке стояла. Поднялся — ни дать ни взять свинья после грязевой процедуры. Бранится: «Соображай, дуреха, куда бить…» А она так и закатилась. «Я ж не знала, что ты такой квелый…» Короче, так вот познакомились. А вскоре и поженились.

Нельзя сказать, чтоб девушка не знала о пороке жениха. Знала, другие ее предостерегали, да и сам он не только не скрывал своего недуга — как бы даже напоказ его выставлял. Но она все-таки решилась, связала с тем парнем свою судьбу. Надеялась, видно, остепенить его, да просчиталась. Все испробовала, от просьб и ласки до укоров и угроз уйти от него, — ничего не помогло, пил пуще прежнего. Жена не только содержала этого, с позволенья сказать, шахтера, — свой заработок он проматывал до копейки, — считай, каждый вечер рыскала по закусочным да забегаловкам всяким. Случалось, находила чуть тепленького. Домой притаскивала, молоком отпаивала, укладывала в постель. Очухается — в ногах у нее валяется, прощения вымаливает, зарок дает, а через день — снова то же.

— Вот видишь, — перебил Комарникова Тихоничкин, — ведь хотел этот алкаш твой человеком стать, а не мог одолеть ее, стерву.

— Не выскакивай, — осадил его Чепель. Он догадывался, о ком ведет речь Егор Филиппович, и с нетерпением ждал развязки, чтоб убедиться в своей прозорливости.

— Потом, — шумно вздохнул Комарников, — родился у них ребенок, дочка, и превратилась жизнь молодой матери в настоящую каторгу. Вскакивала в пять: и завтрак надо приготовить, и мужа накормить, и ребенка отнести в ясли, и самой на работу успеть. А после смены дел прибавлялось вдвое: продуктов купи, дочку из яслей забери, мужа найди, домой его приведи. А он куражится, перед собутыльниками власть свою над женой показывает. Извелась, бедняга, на старуху похожей стала. Трубили ей в одну душу: «Брось ты его, прощалыгу, сколько он над тобой измываться будет? Не жалко себя — дитя пожалей». «Брошу, — отвечала, — пропадет. Как же я брошу его?» В очередное свое просветление он доверенность ей принес — отреченье от зарплаты. Уговаривать стал, чтоб получала его деньги и ни копейки ему не давала. Наотрез отказалась. «Не хочу, — отрубила, — добавлять тебе сраму. Нет большего позора для мужчины, если он зарплату домой донести не может. Да и не желаю, чтоб ты у меня каждый день трояки канючил».

Сгинул бы мужик, если б не один товарищ… Был такой… Парторг… Видный собой. Фронтовик — вся грудь в орденских планках. От парторгов, что до него были, отличался тем, что не любил на трибуне красоваться, призывы с нее, заглядывая в шпаргалку, бросать. А если выступал — страницами не шелестел, лишь изредка в записную книжечку заглядывал, где фамилии и цифры значились. И речь вроде не особо гладкой была, а слушали его хорошо: пустых слов не говорил. Не знаю, то ли рассказал ему кто о том пропащем шахтере, то ли сам приметил, поскольку никаких забегаловок не чурался, заглядывал в них запросто, вроде бы для того, чтобы бутылку пива или чашку кофе выпить, а на самом деле присматривался к завсегдатаям этих заведений. Но взяв на прицел того шахтера, не стал ни к себе его вызывать, ни прорабатывать на посменных собраниях, ни требовать привлечения к товарищескому суду, а пришел к нему сам. В День Победы. И застал дома. С дружком. Только-только бутылку те распечатали, еще и пригубить не успели. «Завернул, — говорит, — познакомиться, узнать, как живете». Обычай есть обычай: «Прошу к нашему шалашу». Не отказался. Выпил и расположился так, будто с ночевкой пожаловал. Дружок заерзал, придумал причину и смылся. Жена с дочкой ушли на прогулку. Остались хозяин и незваный гость.

День Победы был для шахтера главным его праздником и надевал он в этот день все свои боевые награды. А наград у него хватало! Полюбовался парторг самым высоким солдатским орденом и спрашивает: «За что вы его получили?» — «За разведку вражеских боевых порядков и за доставку языка, — отвечает. — Из троих — двое нас уцелело. Гитлеровского полковника со штабными документами и своего тяжело раненного товарища через передок перетащили. На моих руках и скончался». — «А хорошим парнем был тот, что погиб?» Шахтер аж подскочил: «Да как вы смеете такое спрашивать?!» — «Почему же вы предали его?» — «Как, то есть, предал?!» — «Самым натуральным образом. Что вы обещали ему перед тем, как он последний вздох сделал? В чем вы клялись?» Шахтер прикусил язык. Понял: знает парторг о последнем их, с глазу на глаз разговоре. И о той клятве, что дал он у открытой могилы боевого друга, парторгу тоже известно. Видно, проговорился по пьяному делу, душу друзьям выложил…

Комарников открыл термосок, допил оставшиеся от Хомуткова несколько глотков чаю и заговорил.

— А дело было так. На рассвете разведчики перешли вражескую линию и на ничейной земле, в ложке, в кустарнике притаились. Раненый попросил передышку сделать. Перевел он дух и говорит: «Как старший, приказываю: немедля этого фашиста, этого борова, и его канцелярию в штаб доставить, за мной вечерком вернетесь». А шахтер ему: «Ты тяжело ранен, командование разведгруппой принял на себя я». И после этого дал знак третьему разведчику, — мол, тяни эту жабу, а я останусь при раненом. Проследил, пока их третий языка через бруствер в наш окоп перекинул и сам перемахнул, и доложил о том умирающему командиру. Кивнул тот головой — молодцы, мол, спасибо, посмотрел на небо, на солнышко, что над горизонтом показалось, на жаворонка, что над нами взмыл. «Вот что, друг, — зашептал шахтеру, да так тихо, что он еле-еле слова его разбирал. — Все мне. Еще чуть-чуть и — все. Прощай и дай обещанье за себя и за меня фашиста бить, а доломаешь войну — за себя и за меня жить, работать, счастливым быть. Сказал так, и слеза, может, единственная за всю его сознательную жизнь, по щеке скатилась.

Упал шахтер на колени: «Жизнью своей, памятью расстрелянного отца, могилой матери, сестрой, угнанной в рабство, клянусь — ни твоей, ни своей чести, пока белый свет вижу, не уроню! И сам ты убедишься в этом — ведь мы с тобой поживем еще, повоюем!»

Взглянул на друга, а у того глаза остановились, на жаворонка, что высоко-высоко в небе, не мигая смотрят. Закрыл ему веки, дождался сумерок и переволок к своим…

Вспомнил шахтер боевого друга, день, который пролежал с ним, умершим, рядом, могилку его в леску, под лещиной, и вроде бы в беспамятство впал. Очнулся — нет гостя. Налил граненый стакан водки, — он только стаканом пил, — поднес ко рту, а стакан по зубам прыгает, дробь выбивает. Глотка сделать не мог. Назавтра — та же история… Зашептались собутыльники — рехнулся, мол, все ему голос какой-то чудится… А у шахтера верность дружбе солдатской заговорила, рабочая совесть, достоинство человеческое проснулось. Короче, бросил он пить. Раз и навсегда. То есть выпивает, конечно. Как все. По праздникам и по случаю. Так-то вот.

— А ты, Филиппыч, показал бы мне этого самого героя, — недоверчиво хмыкнул Тихоничкин, — может, и я его примеру последую.

Комарников включил «коногонку», направил ее лучи на себя.

— Вот он, этот шахтер, смотри!

Тихоничкин судорожно хлебнул воздуха, глаза от удивления выкатились. Чепель, довольный своей догадливостью, удовлетворенно хохотнул. Его приглушенный ладонью смех похож был на хорканье вальдшнепа. А Хомутков так и впулился в бригадира — вот, мол, какой ты, дядя Егор!

Комарников лег. Боль в ноге усилилась, Когда слушал Тихоничкина и рассказывал сам, нога как бы и докучала меньше. А тут опять разошлась, Продолжать разговор мешала усталость. «А надо бы, — думал он. — И Тихоничкин, по всему видать, о своих печалях поведал, — знает же: они для нас не новость, — чтобы не молчать, отпугнуть думки всякие. Да и я свою молодость вспомнил не только затем, чтобы Максиму на примере показать, что можно отучиться в бутылку заглядывать. Нельзя, чтобы ребята в себя ушли. А Хомутков-то как слушал! И перепуг сразу с лица сошел. Матвея бы расшевелить. Не словоохотлив. Руки разговорчивые, а язык… Хотя, если разойдется, и языком умеет работать»…

Разговор как-то сам собой иссяк. Видать, задремали ребята. А Комарников глядит в кромешную темень и всякие невеселые мысли в голову ему лезут. Он отгоняет их, а они лезут. Чтобы отвязаться от мыслей тех, стал Егор Филиппович в шум «шипуна» вслушиваться. И в этом шуме человеческие голоса различил.

«Товарищ партгрупорг, — окликнул Ляскун, — скоро нас из лавы достанут?»

«Прощайте, Егор Филиппович», — прошептала Марина.

По ее щекам медленно сбежали две красные слезинки. Потом еще две. И — покатились, покатились… Одна слезинка упала ему на ногу, пробила, будто капля расплавленного металла, голенище резинового сапога, брезентовую штанину и обожгла голень.

— Что за чертовщина такая! — резко встряхнул головой Комарников.

Бред исчез, а ощущение, что по ноге, по тому ее месту, которое горело так, будто огнем его жгли, стекает что-то горячее, липкое, — осталось. Расстегнул ремень; просунул руку под исподние трикотажные шаровары.

Ниже колена пальцы наткнулись на что-то острое, шершавое, твердое и стали клейкими. «Открытый перелом…» — ужаснулся Комарников. Хотел было позвать Чепеля, чтобы тот наложил жгут, но передумал. «Моя беда духа хлопцам не прибавит. Правда, на фронте частенько случалось, когда ранение командира приводило в такую ярость его солдат, что они сметали врага. Но тут бросаться не на кого и не святой гнев — выдержка нужна».

Комарников незаметно снял брючный ремень и сам перетянул ногу выше колена. «Хорошо бы теперь заснуть». Но едва он насильно сомкнул веки, как перед ним возник третий из оставшихся в лаве шахтеров. Забойщик, с которым обычно работал Ляскун, ушел в отпуск. Комарников не знал, с кем спаровали Пантелея Макаровича. Потому, очевидно, и облик его нового напарника то и дело менялся, становился похожим то на одного, то на другого из пятнадцати лучших забойщиков «Гарного». Потом он стал неуловимо-расплывчатым, превратился в смутную, почему-то белесую тень, говорившую тихо и вкрадчиво.

«Что ты спрашиваешь у него, Пантелей?» — шатнулась тень к Ляскуну. — Думаешь, если партгрупорг, так все и знает? Правда, он еще живой… и те, что с ним, пока живы. Но жизни их висят на волоске. Передавит волосок — и вся недолга».

Комарников вздрогнул, потер ладонями виски: «Что за чертовщина? Какой еще волосок?»

Его лоб и щеки покрыла испарина. Он уперся ладонями в трубу, барахтаясь на сыпучем, зыбком ложе, с трудом приподнялся, подставил грудь под струю сжатого воздуха. И когда Комарникова окатило бодрящей прохладой, его осенило: «Так вот же он, волосок, — сжатый Воздух! Перестанет поступать и — точка… Но теперь, пожалуй, этого опасаться нечего. Повредить воздухопровод могло при выбросе или сразу после него рухнувшей породой. Нам повезло: ничего такого не случилось. Хотя — заколебался Егор Филиппович — всякое бывает. Возьмет да и вырвет где-нибудь на стыке прокладку, и пока ее заменят… И непредвиденные остановки компрессоров нет-нет да и происходят. Выбьет напряжение, да еще ночью… Сколько времени, чтобы подать его, потребуется? Пусть четверть часа. Этого уже достаточно, чтобы воздух нам больше не понадобился. Были бы самоспасатели — тогда другой коленкор… Но самоспасателей нет: Хомутков оставил свой под лавой, Чепель и Тихоничкин — использовали. Остался лишь мой. Как же, в случае чего, им распорядиться? Воспользоваться самому? Вос-поль-зо-вать-ся са-мо-му?» — по слогам повторил Комарников эти обыденные слова, и когда до него дошел их скрытый смысл — Егору Филипповичу стало не по себе. Ему даже показалось, что рассуждал он о самоспасателе вслух, и Чепель, Тихоничкин, Хомутков — все слышали и уже презирают его. «Да, да, — поджал губы в язвительной усмешке Егор Филиппович, — этим самоспасателем должны воспользоваться именно вы, товарищ Комарников. Вы — фронтовик, отмечены боевыми правительственными наградами, знатный горняк, бригадир, удостоены многих орденов и медалей за доблестный шахтерский труд, кавалер знака «Шахтерская слава», партгрупорг крупнейшего участка. Ваша жизнь настолько ценна, что в первую очередь вы обязаны позаботиться о спасении собственной шкуры!»

Вдосталь наглумившись над собой, Комарников задумался: «А кому, в самом деле, передать этот единственный самоспасатель? Кто из нас, четверых, имеет право на спасение? Чепель? Пожалуй… Молодой, сильный, лучший проходчик. Есть и другой довод в его пользу: трое детей, двойнятам — по четыре годика. Но согласится ли он взять?! Уж больно горд, самолюбив, горяч. И стыдлив. Нет, не возьмет. А если приказать? Дисциплинированный, должен подчиниться. Должен-то должен, но и наперекор пойти может. И пойдет… Передам-ка я этот самоспасатель Тихоничкину. Вручу ему и скажу: «Дай, Максим, клятву — если выживешь, то не придется нам за тебя на том свете краснеть». Откажется… Хоть и с изъяном, а норов у него — тоже будь здоров, шахтерский. Куражиться еще начнет, — мол, трояк на выпивку возьму, а таких даров, как жизнь, не принимаю. Остается Хомутков. Девятнадцать лет, — считай, не жил. Такому умирать, наверно, страшно… А кому не страшно? Передам ему. Но сделать это надо так, чтоб окончательно не перепугать парня, — не обстрелянный, шелохливый…»

— Эй, честная компания, храпуны-сони, — с бесшабашной удалью выкрикнул Комарников. — Как спалось-почивалось, что снилось-виделось?

— Добре спочивалось, — отозвался Тихоничкин.

— Хорошо прикорнул, — громко зевнул Чепель.

— Я тоже, — солгал Хомутков.

— Э нет, спать всем сразу не годится: закатится кто-нибудь во сне за черту или спросонья за нее заползет — поминай как звали. Надо установить дежурство. Считайте, что я свою вахту отбыл. Следующий — Марк, потом ты, Матвей, а за тобой — Максим. — Передал Хомуткову светильник: — Включай, когда заподозришь что… Да, чуть не забыл. Самоспасатель мой возьми. Пользоваться-то умеешь?

— Учили.

— Рассказывай.

— Да что вы, Егор Филиппович? — обиделся Хомутков.

— Дай света.

Хомутков повернул пластмассовый барабанчик-выключатель.

— Матюша, передай ему свой, использованный. — И Хомуткову: — Уложи дыхательный мешок, закрой крышку.

Тот неохотно, но умело выполнил незатейливые операции.

— Включайсь!

Команда прозвучала внезапно. Хомутков неуверенно взмахнул руками, но тут же овладел собой, включился быстро и правильно.

— Сойдет, — одобрил Комарников, — Дрема одолевать начнет — буди сменщика.

Первым уснул Чепель. За ним — Тихоничкин. Он издавал гамму таких звуков, какими не всякий джаз мог похвастаться. Особенно раздражало Комарникова чередование бульканья и всхлипываний. «Еще на жену обижается, — с досадой думал он. — Каждую ночь эдакую музыку послушаешь, не только разлюбишь — в петлю полезешь».

Посочувствовав Бриллиантовой, вспомнил свою Полю. И как только она примнилась ему — храп Тихоничкина сразу оборвался, будто его транслировали по радио и кто-то, узнав, что Егор Филиппович не доволен передачей, перевел приемник на другую волну. Комарников вглядывался в почерневшее лицо жены, ему хотелось, чтобы и она заметила его, убедилась: жив, рассказала об этом детям, перестала изводить себя. Но взгляд Поли на нем не задержался, как бы прошел сквозь него, словно был он прозрачным или не существовал вовсе, «Поленька!» — окликнул жену Егор Филиппович.

«Егорушка! — отозвалась она. — Ты живой?»

«Живой, Поленька, живой! И Матюша, и Максим, и Хомутковой сынок, Марк, — все живы, здоровы и ничего нам не угрожает».

«Успокоить хочешь? Ради этого душой покривить решил? Не умеешь ты врать, Егорушка, и не пробуй. Выкладывай: покалечило?»

«Самую малость, Поленька. Самую малость. Ногу. Правую. А больше ничего. Так что ты не беспокойся и детей успокой. Главному, Колыбенко, передай, мол, живы. Нелегко ему, Поленька, ой нелегко! Ведь это ты знаешь, что мы, четверо, живы, а ему ничего неизвестно. Он думает, что и мы…»

Потом приснилось, будто командир приказал им, разведчикам, как следует отоспаться и предоставил в их распоряжение фашистскую землянку. Землянка оказалась добротной, с трехрядным перекрытием, с деревянными полами. Заправились они трофейным шнапсом и — впокат. Стал Комарников засыпать — под полом, под самым ухом крыса заскреблась. Так, стерва, зубами скоргочет, словно не в доску — в череп вгрызается. Затаился. И только она прогрызла половицу, вылезать стала, а он ее — цап! Поперек. Да как придавит! И слышит шепот Хомуткова: «Ой, дядечка, Егор Филиппович, отпусти… Поломаешь». Проснулся — действительно, Марк просится, чуть не плачет, а он, словно клещами, обхватил его руку между плечом и локтем и не выпускает. Чертыхнулся: «Фу, нелепица какая прибредилась!» Случайно коснулся места, где кисть Хомуткова лежала. Словно обжегся: «Тормозок!» «Э, не крыса это скреблась — Марк подкапывался, чтобы неслышно его вытянуть и тайно слопать». Брезгливо отодвинулся: «Какой же ты!..»

Хомутков трясся в беззвучных рыданиях. Его мучил голод, которого он ни разу в жизни не испытывал. Всегда, сколько помнил себя, достаточно было даже не слова — жеста, намека одного, как на столе, точно на скатерти-самобранке, появлялось и жареное, и пареное. А он еще и привередничал, жевал с таким видом, будто каждый его жевок — невесть какое одолжение всему человечеству, не то что матери.

Мать покупала для него самые лучшие продукты, упрашивала: «Сыночек, отведай ветчинки», «Сынуленька, скушай апельсинчик», «Марик, — так она его называла, — попей чайку с вареньем». Он копылил губы: «Убери, смотреть не могу…» Мать замирала: «Уж не заболел ли ты?» Марик молчал. Ему нравилось держать ее в постоянном страхе за себя. И еще ему нравилось делать все наперекор. «Учись, Марик», — умоляла мать, а он вместо школы уходил на каток. «Не попадешь в институт — будешь волтузить разнорабочим», — пугала она сына, а Марик, назло ей, в институт поступать не стал, пошел на шахту. И вот, похоже, наступило возмездие… Да, все, что произошло, Марк воспринял как суровое возмездие. «Ах, мама, мама, как же ты была права!» — повторял он слова популярной эстрадной песенки, вкладывая в них чувства, каких не знал в себе раньше, и не подозревал даже, что способен это почувствовать — нежность к матери. «Мамочка, — захлебываясь, шептал он, — если останусь живым — буду во всем, во всем тебя слушаться. Скажешь — в институт, в институт пойду. В любой. В техникум — в техникум. А с шахты — сразу, даже в контору не загляну — черт с ним, с расчетом!»

Вслушиваясь, как ворочается за его спиной, всхлипывает порой Хомутков, Комарников испытывал противоречивые чувства. Ему было по-отечески жаль Марка и в тоже время он, шахтер и бывший разведчик, который в неполные восемнадцать лет, ежеминутно рискуя жизнью, ходил в тылы гитлеровцев и на своем горбу притаскивал «языков», презирал Хомуткова. Эти противоборствующие чувства вызывали в нем тревожные мысли.

«Марку — девятнадцать, — думал Егор Филиппович, — Он учился в нашей школе, был пионером, читал книги советских писателей, смотрел наши фильмы, спектакли, телепередачи, комсомолец… А что за человек вышел? Откуда же он взялся, такой? Где-то мы маху даем, чего-то недобираем… Ох, еще как придется повозиться с тобой, Марк Орестович! Но повозимся-таки… Если, конечно, с шахты не драпанешь».

Комарников незаметно забылся, а когда очнулся — услышал перешептывание Чепеля и Тихоничкина, протяжные, похожие на стон, вздохи Хомуткова. Впервые после выброса вспомнил о часах. Включил свет, посмотрел на них. Стекло было разбито, циферблат слегка вдавлен. В окошечке, в котором появились числа месяца, стояла цифра 21. Стрелки замерли на 5,37.

— Сколько сейчас времени? — как бы самого себя спросил Комарников.

— Наверно, около двенадцати, — ответил Тихоничкин.

— У тебя часы? — удивился Чепель.

— Биологические.

— Что за марка?

— Особого устройства. Если после ночной до двенадцати не волью в себя сто пятьдесят кубиков, то конудит — места не нахожу, а уж если и до начала первого не приму зелья — тут утробу так начинает печь — похуже антонова огня.

— Сейчас-то жжет или конудит?

— Одно затихло, другое еще не началось. Так что аккурат двенадцать часиков и есть.

— В таком случае не «тормознуть» ли нам? — весело — ой, как не легко ему давалась эта веселость! — спросил Комарников.

— Идея! — одобрил Чепель.

— Дельный разговор, — поспешил согласиться и Тихоничкин.

Хомутков, затаив дыхание, ждал: Комарников расскажет, как схватил его за руку, и все они, трое, не дадут ему после этого и крошки, сами будут есть, а ему — ни-ни. Челюсти его свела судорога. Говорить Хомутков не мог. Лишь глотал слюну.

Егор Филиппович взял сверток. Тот самый, вытянутый у него из-под головы Хомутковым. Это как раз был его, Комарникова, «тормозок». Он еще не знал, что в полиэтиленовом мешочке, но чувствовал на ощупь: Поля, как всегда, не поскупилась. И правда, в нем оказался довольно объемистый, граммов на четыреста, бутерброд с бужениной и сыром, соленый огурец, два яйца, два яблока. Радуясь щедрости жены, Егор Филиппович все же пожалел, впервые за их долгую совместную жизнь, что она не положила вдвое больше.

— Договоримся о норме, — тоном, не допускающим возражений, сказал он. — На сутки — полтормозка.

— Питание трехразовое? — сострил Тихоничкин.

— Двух, — вполне серьезно ответил Комарников.

Пододвинул к себе конец горбыля, смахнул рукавом с него и с лезвия топора пыль, разрезал бутерброд надвое, положил на каждую его половину пол-огурца, яйцо, яблоко. Одну из них завернул в бумагу и положил на прежнее место, вторую разрезал на две части, одну из которых также возвратил в полиэтиленовый мешочек. Оставшуюся, четвертую, долю «тормозка», долго примериваясь и прицеливаясь, разделил на четыре пайки.

— Ешьте медленнее, — наставлял Комарников, вручая каждому его порцию. — Жуйте, не глотая, до тех пор, пока во рту ничего не останется.

— У нас мало пищи, но много времени на ее пережевывание, — копируя манеру Комарникова, неторопливо и наставительно начал Тихоничкин. — Давайте же полнее используем этот важнейший фактор сохранения жизненных сил при остром недостатке продуктов питания и даже в случае их полного отсутствия.

Чепель толкнул Максима коленом:

— Выключи рупор, Филиппычу вроде не того…

Комарникову и в самом деле становилось все хуже и хуже. Сказывалось нервное перенапряжение, потеря крови, усиливавшаяся боль, все возраставшая температура. Егора Филипповича то бросало в холодный пот, знобило, то охватывало нестерпимым жаром. «Если хорошенько выспаться, — уверял он себя, — все будет в норме». Но сон не приходил. У самого уха нудно чавкал Хомутков, оказавшийся самым ревностным последователем его совета о тщательном разжевывании пищи. Чтобы заснуть, Комарников стал считать. Дойдя до пятисот, сбился и начал медленно погружаться в узкую, словно бы забитую черной ватой яму. Сон был мучительным, беспокойным, но и его прервала болтовня Тихоничкина, не находившего себе места от «жжения в утробе».

— Где, я спрашиваю, забота об удовлетворении наших самых, самых насущных потребностей? Где? Нам было обещано двухразовое питание, но обещание осталось пустым звуком. Мой биологический хронометр показывает, что прошло уже более двенадцати часов после того, как начальник продпункта закрыл свое заведение и, в буквальном смысле слова, спит на продовольственных запасах, обрекая нас на истязание голодом.

Комарников откашлялся, почти нечеловеческим усилием воли придал своему голосу шутливую интонацию.

— Если ты, безумец, собираешься призвать голодающих к бунту и разграблению продовольственных складов — остановись! Я раздам провизию добровольно. — И Егор Филиппович вручил Максиму вмещающийся в щепотке паек.

Хрумкая доставшуюся дольку огурца, Комарников приложил ухо к воздухопроводу, и ему почудилось: там, на другом его конце, бьют по нему, вызывают на связь. Схватил топор, и обух заплясал по певучей стали. Выбив звонкую дробь, снова припал к трубе. Она по-прежнему доносила невнятный гул. Он то усиливался, то затихал, но определенной закономерности звуковые всплески не имели. «Наверное, убирают со штрека уголь, — предположил Егор Филиппович, — цепляют за трубу инструментом».

Тихоничкин вел отсчет проведенного в заточении времени, подавал сигналы о приеме пищи. Когда съели последние четыре пайки первого «тормозка», заявил:

— Отсидели мы в этом тереме двое суток. Тютелька в тютельку. А дальше сигналы точного времени пусть подаёт кто другой. Я в эту игру больше не играю.

— Биологические часы отказали? — поддел Чепель.

— Точно. Завод вышел.

— Уточни, — подключился к разговору и Комарников, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, снова начавшей досаждать ему.

— Видишь, Филиппыч, мои биологические лишь на двое суток протарированы.

— Как это?

— Приварили мне прошлым летом пятнадцать суток за попытку Бриллиант-Аметист мало-мало пополировать. Пришлось поститься. Первые сорок восемь часов в рот ее, милую, не брал и вел наблюдения: какие при этом коники мой организм выкидывает? И все запоминал. В течение двух суток по своим ощущениям могу с точностью до десяти минут сказать, сколько прошло времени с момента последнего приема водки. А на третьи сутки начала она, голубушка, ко мне поступать, — нашел такой канальчик, — и эксперимент сорвался.

— Теперь у тебя есть шанс продлить его суток до двенадцати, — сказал Чепель в тон Тихоничкину.

— Нет, Матюша, такой срок не для меня, не выдюжу, — жалобно протянул Максим. И было видно: не шутит.

— Довольно петь панихиду, — сразу посуровел Комарников.

Как медленно тянулось время! Слова «час — год» для многих первомайцев, и для директора шахты в их числе, перестали быть лишь фигуральным выражением настроения, состояния души. Долгие часы, отсчет которых Богаткин начал с того мгновения, когда телефонистка выкрикнула ему: «Выброс!..», состарили его на десять лет. И ростом он сделался ниже, и осунулся, усох, и голос подменили будто: осип, сел, чужим стал голос Богаткина. И жест не тот. И походка иная. А ухватку сберег, энергия удесятерилась. Не успеет Колыбенко поручение дать — уже закрутилось все, завертелось! Потребовались железные вентиляционные трубы. На шахте — ни метра не оказалось, а уже за смену до того, как в дело их пустить, — на месте они были, полностью. И со всех концов Донбасса запросы шли: «Может, еще подбросить?» Распорядился Колыбенко: «Кроме бригады Хлобнева, три новые бригады скомплектовать». Богаткин лишь спросил: «Первой из них когда выходить на смену?» И, как солдат: «Есть, обеспечу». На командный пункт являлся только за тем, чтобы уточнить задачу или отчитаться. Потом его видели то на стволе, то у вентилятора, то в мехмастерских. Но где бы он ни появился — сразу к телефону: «Я — на стволе», «Я — у вентилятора», «Я — в мехмастерских». Когда Колыбенко вызвал его, чтобы дать очередное задание, Богаткин положил на стол желтый бланк с наклеенной на нем телетайпной лентой:

— Главное — вот… — указал Богаткин.

Колыбенко прочитал конец телетайпограммы, вернулся к ее началу и стал переписывать состав комиссии в блокнот.

— Надо бы на аэродром мне поехать, — ненавязчиво напомнил о себе Богаткин. — Разрешишь?

— Надо, — согласился Колыбенко.

— Советую на всякий случай хорошенько познакомиться… — Богаткин передал Колыбенко личные карточки пострадавших. — Комиссия непременно поинтересуется…

Колыбенко положил карточки перед собой, собираясь заняться ими, как только уйдет Богаткин, но сразу после Богаткина вошел начальник «Гарного».

Колыбенко и Авилин были однокашниками и неразлучными друзьями. Потом оба влюбились в Ксению и стали избегать друг друга. А Ксеня растерялась, никак не могла решить: кого из них предпочесть? Если бы подруга, с которой Ксеня жила в одной комнате в общежитии, не оказалась более решительной, чем она, — видимо, остановилась бы на Авилине: его и Ксеню роднила любовь к музыке. Он играл на рояле и скрипке, хорошо пел.

После женитьбы Авилина Колыбенко, как-то незаметно для себя, помирился с ним. При распределении они добились, чтобы их направили в один комбинат, а в комбинате — попросили послать на одну шахту. Но им отказали, мест не было. Работали на соседних шахтах. Колыбенко хотя и не так часто, но бывал у Авилиных, а когда к нему приехала Ксеня — стали дружить и семьями. На семейных вечеринках Ксеня и Авилин играли в четыре руки. Она находила, что пальцы Авилина стали виртуознее, чем в студенческие годы. А вот с работой у него не заладилось — без конца перебрасывали с шахты на шахту: то ставили начальником участка, то снова переводили в помощники. Потом понизили до горного мастера, и он окончательно опустил крылья.

— Поддержать бы его, — однажды обронила Ксеня, — разуверился в себе, пить начинает.

Колыбенко, переговорив с Богаткиным, пригласил Авилина на «Первомайку» начальником участка. Стал чаще заглядывать на «Гарный», помогать советами, но вскоре заметил, что друга тяготят его заботы, что Авилин расценивает его опеку как стремление продемонстрировать свое служебное превосходство. И Колыбенко перестал бывать у него на участке и дома. Последний месяц, кажется, вообще не встречались. И вот Авилин стоял перед ним, растерянный, беспомощный, нервно перебирая тонкими длинными пальцами. «И его, такого, любила Ксеня?!» — обожгла неожиданная мысль Колыбенко. Вспомнил, что и сюда, на «Первомайку», Валерий попал не без ее участия, и ревность, от которой он, думалось, избавился тогда, на студенческой свадьбе Авилина, больно царапнула его своими острыми, с зазубринами, когтями. Но Авилин был так беззащитен, что это внезапно пронизавшее Колыбенко чувство уступило место другому — чувству жалости, щемящей человеческой жалости, сменившейся горькой, как полынь, досадой, обидой за человека, которого знал больше половины своей сознательной жизни, с которым дружил.

— Возьмите себя в руки, — впервые на «вы» обратился Колыбенко к Авилину.

— Докладываю, — откашлялся тот, — все люди с западного крыла выведены.

— Когда вы были в «Восточной?»

— Точно не помню. Где-то в середине смены.

— Что делали забойщики?

— Ожидали меня.

— Зачем?

— Получил сообщение, что забой отклонился от оси, и приказал до моего прихода к работе не приступать.

— Какое указание дали?

— Выравнять разрез.

— Почему послали крепить опережение штрека? Зачем рисковали проходчиками?

Авилин опустил голову.

— Вы знакомы с порядком отработки выбросоопасных пластов и с распоряжением по этому вопросу технического директора производственного объединения?

Авилин не шелохнулся.

«Чего ты добиваешься от него? — осадил себя Колыбенко. — Разве ты не видишь, в каком он состоянии?» — И отпустил.

— Отдыхайте, Валерий Исаич. Потребуетесь — вызову.

Нажал на кнопку громкоговорящей связи:

— Глоткова ко мне.

Тот, как обычно, зашел с эскизом аварийного участка. Колыбенко придирчиво проверил его и обнаружил, что некоторые, уже выполненные, спасательные работы на эскизе Глоткова не показаны.

— Какую вы можете дать информацию другим, если сами недостаточно осведомлены? — строго спросил Колыбенко.

Глотков стушевался.

— Перенесите на свой эскиз состояние спасательных работ, зафиксированное на моем, — взглянув на Тригунова, поправился, — на нашем эскизе. Ознакомьтесь с записями в журналах. Возьмите экземпляр оперативного плана и доложите обстановку всем, кому положено. За сведениями на командный пункт обращайтесь каждые два часа.

Вслушиваясь в краткие, четкие распоряжения Колыбенко, Тригунов с удовольствием отметил его самообладание, командирскую струнку, умение сразу схватить существо дела, безотлагательно принять решение. «Славный командир может получиться», — сделал для себя вывод, зная, что с этой минуты желание перетянуть Колыбенко в горноспасательные части будет преследовать до тех пор, пока оно не исполнится.

Репьев тоже не сводил глаз с Колыбенко: биографические данные пострадавших могли потребоваться командиру отряда как для доклада начальнику горноспасательных частей области, который должен вот-вот подъехать, так и для докладной записки о ходе горноспасательных работ, представляемой в правительственную комиссию, и Репьев выжидал, когда освободятся нужные документы. Но у Колыбенко снова и снова находились дела более неотложные. И тогда Репьев попросил у него личные карточки. Вывел в оперативном журнале: «Сведения о пострадавших» — и начал переписывать те из них, которыми почти все интересуются: возраст, профессия, семейное положение, состав семьи, количество иждивенцев…

Пять карточек он уже возвратил Колыбенко, а когда взял шестую — от нее отлепилась фотография. Репьев хотел приклеить ее, взял в руки и… отшатнулся. «Это мне померещилось…» — беззвучно пробормотал он. А кто-то другой, дерзкий, беспощадный, как бы глумясь над ним, медленно, жестко твердил: «Нет, не померещилось. Так и есть. Ведь Марина пошла в ночную смену. Она это, она!»

Когда Тригунов и Колыбенко составляли оперативный план, они, перечисляя в общей его части пострадавших, безусловно, назвали и Манукову. Но бессонная ночь, тревога, до отказа забитый людьми кабинет, пропитанный табачным дымом воздух, телефонные звонки, громкие, с внезапными срывами разговоры, напряженная сосредоточенность, которой требовала оперативная документация, — вся эта непривычная обстановка, в какой оказался он впервые, так оглушила Репьева, что все, к прямым его обязанностям неотносящееся, как бы отталкивалось от него, не достигло его сознания. Не насторожился Репьев еще и потому, что работала Марина на участке вентиляции, а не на «Гарном». И откуда было знать ему, что на смену не выйдет горный мастер и начальнику вентиляции придется вместо него послать на «Гарный» свою помощницу?! Репьев еще раз взглянул на фотографию Марины и словно бы впал в оцепенение. Потом ощутил: нечем дышать, задыхается. Встал:

— Товарищ командир, разрешите отлучиться…

Тригунов корректировал график спасательных работ. Не отрываясь от него, молча кивнул головой. Но голос Репьева насторожил Тригунова, и Репьев почувствовал это. Чтобы рассеять настороженность командира отряда, он, стиснув зубы, вышел из кабинета неторопливой, твердой походкой.

Позже пытался припомнить: что чувствовал в те минуты? о чем думал? И ничего вспомнить не мог.

Сорвав с деревьев рассыпчатый, не успевший прирасти к веткам снег, ветер, раскружив его, вдруг замирал, словно любовался, как тот почти отвесно падает на землю. Снежинки, опускавшиеся на запавшие, неправдоподобно быстро обросшие щетиной щеки и заострившийся подбородок Репьева, таяли, обращались в капли. Зависнув на щетине, они твердели и становились дымчатым бисером. Снег набивался и в чуб, он как бы высвечивал его.

Холода Репьев не чувствовал. Как не замечал он сейчас и того, что из окон быткомбината давно уже наблюдают за ним. Память увела его в прошлое.

…Ночь. Степь. Строительная площадка. Освещенный двумя прожекторами проходческий копер. Около него — паренек. Это его третья трудовая ночь в роли сменного мастера. Стволовой — в машинном здании, коротает время с лебедчицей. Бригада — в стволе. Обуривает забой. Мастер ходит вокруг копра, ждет: вот-вот по высокочастотной связи сообщат проходчики, что бурение закончено, он вызовет запальщика и спустится заряжать шпуры. Но проходчики почему-то медлят. «Может, у них что незаладилось?» Мастер пробует связаться с ними — безрезультатно. Его охватывает беспокойство. Он направляется в машинное здание: посоветоваться со стволовым — человеком опытным, переведенным на поверхность временно, по болезни. Чтобы не месить грязь, идет по воздушной магистрали — шестидюймовой стальной трубе, подающей в ствол сжатый воздух. Труба входит в холмик перемешанной с углем породы. А тот холмик взялся жаром — самовозгорание. И труба раскалена. Докрасна. Мастер будто споткнулся: «В сжатом воздухе есть пары масел. Они сгорают, а угарный газ — туда, в забой… Так вот почему молчат проходчики!» Мастер бросается назад:

— Остановить компрессор! Вентиль закрыть!

Потом к резервной бадье и — стволовому:

— Спускай!

Вылезает на последнем полке — нет воздуха. Полуметровая труба, по которой от вентилятора он поступает, раздута до отказа, такая тугая, будто не из прорезиненной ткани она — из железа, а воздуха в стволе нет. «Что за диковина?!» — удивляется мастер. Спускается по подвесной лестнице, глядит — вот в чем дело! Конец трубы загнут вверх и пережат. Струя, видать, слишком сильной была, ее напор уменьшить решили да перестарались. А смрад в забое — не продохнешь. Проходчики — вповалку. Все. Мануков, бригадир, бормочет что-то невнятное. Троих мастер усаживает в бадью. На Манукова направляет вентиляционную трубу. Свежая струя бьет ему прямо в лицо. Сам, широко расставив ноги, становится на борт бадьи, дает сигнал: «Вира!»

Мастер вытаскивает проходчиков, укладывает их покатом, приказывает стволовому:

— Расстегнуть вороты, ослабить ремни!

А сам — за Мануковым. К приезду горноспасателей — все четверо на-гора!

«Тяжелое отравление окисью углерода, — заключает врач. — Еще бы полчаса и — смертельный исход».

Командир горноспасательного отряда Тригунов жмет мастеру руку, хвалит за мужество, находчивость, приглашает к себе на работу. Начальник проходки премирует месячным окладом. А через несколько дней — статья в молодежной газете: «Комсомолец Павел Репьев». И приглашение Манукова на дружеский ужин.

…Домик Манукова. Зеленая калитка. Около нее — хозяин с хозяйкой, а за ним — еще три пары: остальные спасенные проходчики с женами.

— А вот и наш герой! — торжественно объявляет Мануков. Его жена обнимает Павла. И плечи ее начинают дрожать. Потом Павла обнимает другая женщина, за ней — третья, четвертая… А Мануков и его друзья стоят полукругом и виновато улыбаются. Но вот из калитки вылетает девушка в легком сиреневом платье.

— Марина. Дочка, — представляет Мануков.

Марина всплескивает руками:

— Что вы, в слезах утопить гостя решили?!

И берет его под руку. И ведет в сад. Под яблонями — столы, белыми скатертями накрытые. А на них — дивизию накормить можно! Девушка приглашает гостей к столу, а Павла ведет на почетное место и сама с ним рядом садится.

— Дорогие родственники и друзья! — несколько торжественно начинает хозяин. — Я предлагаю выпить за здоровье, — Мануков по-отечески глядит на Павла и Марину, — и счастье… И счастье, — увереннее повторяет Мануков, — нашего спасителя Павла Репьева!

Все встают. Марина улыбается. На щеках и подбородке обозначаются ямочки.

Ужин удался на славу. А когда одна захмелевшая молодка, вообразив, что на свадьбе она гуляет, выкрикивает: «Горько!» — Марина дает знак Павлу. Выждав удобный момент, они незаметно выбираются из-за стола, выскальзывают в калитку и уходят в притихшую, покрытую сумерками степь.

Рассвет застает их на берегу ставка. Они сидят на узенькой скамеечке, сооруженной рыбаками из двух камней и распила. В посадке надрывается соловей. В камышах стреляют щуки. Павел бросает в розовую гладь камешки и молчит.

— Пора по домам, — говорит Марина, — мне в первую…

— И мне, — отвечает Павел. — А в девять — на этом месте.

Она утвердительно кивает головой.

…И вот уже потерян счет встречам, а им все кажется, что они так редко видятся!

— Чудак этот командир отряда, — делится Павел своими впечатлениями о Тригунове. — Как только окажется в наших краях — обязательно отыщет и начнет: «Переходи в горноспасательный взвод. Поработаешь респираторщиком — в школу командного состава направлю. Станешь командиром отделения. Освоишься — командиром взвода сделаю. Условия создам, чтобы заочно горный институт закончил. Квартиру гарантирую. Для начала — однокомнатную». И другими перспективами соблазняет.

— А ты?

— Мне и на проходке не плохо.

— Командир не сказал тебе еще об одном преимуществе…

— Каком?

— Отряд — вот он, рядом. Чаще бы встречались…

Это преимущество оказалось решающим…

— Прогадали мы, Марина, — огорченно вздыхает Павел. — Мечтали чаще встречаться и — не вышло. В дежурную смену, все двадцать четыре часа, дальше служебного здания — ни шагу. По «тревоге» за сорок пять — шестьдесят секунд должен выехать. В резервную — та же история: в первой половине дня — занятия, тренировки, а после обеда хоть и свободное время, но проводить его имеешь право лишь в пределах аварийной сигнализации. И только третьи сутки — наши!

— Какой же ты бедненький! — улыбается Марина и ластится к нему, ластится…

— Но у нас есть выход, — вкрадчиво продолжает Павел, — единственный…

— Какой? — делая вид, что не догадывается, куда он клонит, спрашивает Марина.

— Поселиться в моей однокомнатной. И чем скорее, тем…

— Какая хорошая музыка! — перебивает Марина. — Давай станцуем.

Они бросаются в водоворот танцующих.

Марина довольна собой: это она упросила подругу устроить вечеринку в ее просторной, пустующей (родители на курорте) квартире. Павел увлекает Марину в свободную комнату, закрывает остекленную дверь, тянется к ней… В стекло громко барабанит Маринина подруга:

— Эй, где вы там?!

Репьев оглянулся. В окно стучала высокая статная женщина. Открыв форточку, она выкрикнула:

— Немедленно зайдите в помещение, простудитесь, обморозитесь…

Репьев передернул плечами. Уши, нос, щеки жег мороз. Павла колотил озноб. Яростно растирая руки, он начал прыгать и приседать. На лбу выступила испарина, дрожь унялась. Возвращаясь на командный пункт, он увидел сновавшего по диагонали «тупичка» Манукова.

— Пашенька! — метнулся к нему Мануков. — Зря ты спас меня, лучше бы сгинуть тогда, чем дожить до беды такой…

На знакомство с оперативной обстановкой и ходом горноспасательных работ Стеблюку потребовалось около сорока минут, столько же оставалось до совещания, которое он назначил на двенадцать.

— Может, немного отдохнете с дороги? — предложил Богаткин.

— Пожалуй, — согласился Опанас Юрьевич.

Богаткин проводил Стеблюка в комнату отдыха при своем кабинете и оставил его одного. Откинувшись на спинку кресла-дивана, Стеблюк закрыл глаза и начал равномерно, неторопливо втягивать в себя, как бы пить воздух, и еще медленнее, почти незаметно выдыхать его. Дыхательная гимнастика по системе йогов всегда помогала ему обрести форму, но на этот раз заметного облегчения не принесла и она. Опанас Юрьевич поднял набрякшие веки. Сухая, побитая крупными порами кожа его лица отсвечивала нездоровой бледностью. И бессонная ночь, и затянувшийся в связи с непогодой перелет, и возраст, бесспорно, давали знать о себе, но все это, взятое вместе, отняло у него сил меньше, чем изнуряющие мысли о внезапном выбросе на «Первомайке». У Стеблюка было такое ощущение, словно в том, что случилось на ней, есть и его личная вина…

Он родился и вырос в Донбассе. Работал лампоносом, коногоном, рубал уголь. После рабфака руководил шахтным комитетом профсоюза. Затем был направлен в Московскую горную академию. Стал горным инженером. Побывал и заведующим шахтой, и управляющим трестом, возглавлял крупнейший угольный комбинат. Потом Опанаса Юрьевича поставили на отдел в Совете Министров, а вскоре назначили заместителем председателя Совета Министров. И вот два десятилетия он занимается промышленностью республики.

Опанас Юрьевич не мог упрекнуть себя в недостаточном внимании к технике безопасности, особенно к безопасности работ в горной промышленности. Двадцать лет изо дня в день он направлял усилия тысяч и тысяч ученых, инженеров, рабочих на то, чтобы укротить красного петуха, разбойничавшего в шахтах и рудниках, приручить гремучий газ, унять коварный нрав угольной пыли. И все, что было сделано за эти годы, дало ему право, выступая на республиканском совещании горняков, заявить:

«Горная промышленность имеет надежное научно-техническое обеспечение и мы уже сегодня можем исключить подземные пожары и взрывы из числа явлений, угрожающих жизни шахтеров и сохранности горных предприятий».

Но так сказать о явлении, которое привело его на «Первомайскую», он пока что не мог. И потому, что он еще не мог сказать этого, подспудное чувство как бы личной вины саднило ему душу.

Чтобы избежать внезапных выбросов, надо «разрядить» пласт, отобрать у него избыточный метан. Ученые предложили для этого бурить короткие, по пять — семь метров, дренажные шпуры; производить сотрясательное взрывание; пронизывать пласт длинными, на всю лаву, скважинами, создавать в них высокое давление воды и тем самым разрыхлять угольный массив или смещать его, производя так называемый гидроотжим. Каждый из этих способов имеет свои преимущества и недостатки, дает хорошие результаты на той или иной шахте, но полной гарантии… Способа, который предупреждал бы выбросы наверняка, — пока нет. А порой случается и так, что работы по предупреждению внезапных выбросов сами вызывают их.

Опанас Юрьевич был недоволен результатами исследований в этой области и сейчас, откинувшись на спинку кресла-дивана, мысленно вел откровенный разговор с отдельными учеными.

«Вы сбрасываете со счетов, — обиженно оправдывались доктора и кандидаты наук, — что благодаря применению мер, предложенных нами, плотность выбросов — их число на один миллион тонн добытого угля — уменьшилось более чем в пять раз!»

«Отдавая должное вашим усилиям, нельзя уйти от неумолимого факта: выбросы все еще есть, а ни одна из предложенных вами гипотез не стала фундаментальной теорией, охватывающей всю сложность явления, позволяющей разработать на ее основе и осуществить инженерные меры, полностью исключающие внезапные выбросы».

«Согласитесь, Опанас Юрьевич: поставленная перед нами задача крайне сложна, взаимосвязана с процессами, закономерности которых науке еще неизвестны».

«Соглашаюсь. Полностью. Но и вы согласитесь, что создавать и отправлять в мировое пространство космические корабли и станции, доставлять на Луну и водить по ней луноходы, посылать на Венеру аппараты-лаборатории, проникать в тайны атома и заставлять его энергию служить человеку тоже, видимо, было нелегко и представляло немалую сложность, однако…»

Раздался бой настенных часов. Стеблюк вздрогнул, обретая бодрость, уверенно оттолкнулся от кресла-дивана и бесшумно вошел в кабинет директора шахты.

Все члены правительственной комиссии и приглашенные на ее первое заседание уже сидели вокруг длинного — чуть ли не от стены до стены — стола. Свободным оставалось лишь председательское место. Опанас Юрьевич поздоровался, неторопливо оглядел собравшихся. Слева от него расположились: заместитель министра угольной промышленности Козюренко, председатель Комитета Госгортехнадзора Окатов, секретарь обкома партии, министр гособеспечения, областной прокурор, председатель ЦК профсоюза угольщиков; справа — Килёв, Виктин, Богаткин, Колыбенко, Тригунов, начальник горноспасательных частей области Клёстик. Настроение у всех было подавленное. Стеблюк сразу заметил это и сделал над собой усилие, чтобы не выдать своего душевного состояния. Открыв заседание, он старался придать ему спокойный, деловой характер.

— Предлагается заслушать два вопроса. Первый — «Оперативный план аварийно-спасательных работ», второй — «Результаты обследования семей шахтеров, застигнутых выбросом». Какие будут дополнения? Нет? Итак, по первому вопросу…

Тригунов направился к стенду, увешанному планами горных работ, схемами, эскизами. Указка потянулась к ватману, на котором были показаны выработки горизонта 1030.

— Выброс произошел…

— Всем тут собравшимся, — остановил Тригунова Опанас Юрьевич, — уже известны место и обстоятельства выброса. С результатами разведки также, видимо, все знакомы. Начинайте с оперативного плана.

Тригунов перешел к эскизу участка «Гарный», сжато изложил порядок аварийно-спасательных работ, заключил:

— Если не возникнет непредвиденных осложнений, собственно горноспасательные работы будут завершены за пять с половиной суток.

— Вопросы? — привстал Стеблюк.

— Есть, — в полный голос отозвался Окатов, словно опасаясь, что его вопрос может задать кто-то другой. — На чертеже показано: вентиляторы, проветривающие откаточный, работают на отсасывание. Это не ошибка?

— Нет, — сказал Тригунов. — Вытяжная вентиляция — единственный в нашем случае способ избавиться от неизбежной при уборке угля запыленности.

— А вам известно, — настойчиво продолжал Окатов, — что прохождение пылевого облака по стальным трубам может привести к накоплению на них статического электричества?

— Да, — отрывисто бросил Тригунов.

— И вы знаете, — не унимался Окатов, — что его напряжение может достичь значительной величины, а разряд способен взорвать угольную пыль?

— Предусмотрено заземление, — приглушая в себе досаду, ответил командир отряда.

— Оно гарантирует безопасность? — с азартом допытывался начальник Госгортехнадзора.

— А вы что ж, — вмешался Стеблюк, — хотите предложить более совершенное техническое решение?

Окатов стушевался:

— К сожалению…

Всем стало как-то неловко. Создалось такое впечатление, будто бы председатель Комитета Госгортехнадзора республики учинил допрос Тригунову лишь затем, чтобы показать свою осведомленность в сложных физических проблемах. Но намерения щегольнуть эрудицией у Окатова не было, просто сработал профессиональный инстинкт: к любому действию применять правила безопасности и технические нормы, от которых в аварийных условиях нередко приходилось отступать. И каждый раз, когда обстоятельства вынуждали на такой шаг, в нем, помимо его воли, пробуждался дух противодействия. Так произошло и сейчас.

Наступила заминка. Ее нарушила невнятная реплика Виктина.

— Вы что-то хотели сказать, Олег Михайлович? — обратился к нему Стеблюк.

— Извините, Опанас Юрьевич, — с достоинством ответил Виктин, давая понять, что он вовсе не хотел привлекать к себе внимание заместителя председателя Совета Министров, что все, мол, как-то само собой получилось.

— Говорите, говорите, — приободрил его Стеблюк, заинтересованный не столько тем, что сказал Виктин, — он, собственно, ничего не сказал, — как тем, о чем, как показалось Опанасу Юрьевичу, тот умолчал.

— Мне хотелось только напомнить, что есть мое категорическое запрещение совмещать нарезные работы на выбросоопасных пластах с любыми другими работами. И вот…

— В какой связи находится это ваше сообщение с обсуждаемым планом? — оборвал Стеблюк технического директора, жалея, что предоставил ему слово.

— Еще раз извините…

Стеблюк уловил в голосе Виктина нотки подобострастной угодливости и отвернулся от него.

Опанас Юрьевич хорошо знал и Виктина, и Килёва, сидевших локоть к локтю за столом, но только сейчас, увидев их рядом, вдруг удивился разительной непохожести этих двух, оказавшихся в одной упряжке руководителей. Килёв был огромного роста, порывистый, басистый. Все, за что он ни брался, делал увлеченно, напористо, смело. Всюду, где он появлялся, к нему, как железные стружки к магниту, тянулись люди. Подчиненные не испытывают перед ним страха. А самые строптивые из них порой вступают с Килёвым в полемику, даже в перебранку и, войдя в раж, постукивают кулаком по столу, а покидая кабинет, демонстративно — и такое бывает — хлопают дверью. Килёв в таких случаях обычно создает видимость, что нетактичности в их поступках не заметил. Немного поостыв, они сами вспоминают о ней, своей нетактичности. И начинают выискивать причину, чтобы побыстрее попасть к Фролу Ивановичу на прием и как-то сгладить свою вину перед ним. А Килёв под разными предлогами не принимает их день, два, неделю… И такая его мера действует вернее, чем выговоры и разносы. Приказы и распоряжения Килёв подписывает всегда неохотно, да и рождаются они мучительно, десятки раз им уточняются, увязываются, согласовываются. А как подписал документ — тогда все! Тогда умри, а выполни! И каждый выполнял. И не потому, что страшно потерять работу, попасть под «сокращение штатов», — к таким приемам Килёв никогда не прибегал, — а по той простой причине, что нельзя не выполнить: не позволит контрольная служба. Она — детище и гордость Килёва.

Виктин же выглядел рядом с Килёвым не то подростком, не то болезненным юнцом. Но главное, в чем видел их отличие Опанас Юрьевич, — в методах работы одного и другого. На шахты ездить Виктин не любит, бывает на них редко, больше корпит в просторном, с кондиционированным воздухом кабинете. Поговаривают, что в верхах у него есть «рука» и потому Килёв вынужден с ним мириться. Но Опанасу Юрьевичу хорошо известно: никакой такой «руки» у Виктина нет. Есть голова на плечах, а в ней — недюжинный ум, начиненный фундаментальными знаниями горного дела и сопредельных наук. Он превосходно знает и держит в памяти сложнейшие лабиринты даже тех выработок, в которых никогда не был, изучив их по планам горных работ. Виктин рьяно следит за новинками отечественной и зарубежной отраслевой литературы, изучает опыт передовых горнодобывающих стран и с завидным рвением внедряет все стоящее на предприятиях своего объединения. Оно добилось высокой нагрузки на каждый забой, планомерной подготовки новых участков и горизонтов. Почти все шахты теперь работают ритмично, а объединение в целом имеет самые высокие по министерству технико-экономические показатели.

Опанасу Юрьевичу не раз приходилось слушать выступления Виктина. О чем бы он ни говорил — была видна эрудиция и умение преподнести ее, а его доклад «О проблемах научно-технической революции в угольной промышленности», прочитанный на республиканском совещании горняков, произвел на Стеблюка глубокое впечатление. Особое внимание Опанаса Юрьевича обратили на себя обстоятельный анализ тенденций, наметившихся в отрасли, и скрупулезный разбор положительных и отрицательных влияний НТР. Во время перерыва он подошел к Виктину, чтобы поблагодарить его за содержательный доклад, и потом нещадно бранил себя за опрометчивый поступок: Олег Михайлович начал с таким усердием расшаркиваться, так подобострастно благодарить за оказанную ему «высокую честь», что Стеблюка взяла оторопь. «Откуда у него это? И зачем оно ему? Неужели такому толковому инженеру неведомо чувство собственного достоинства?» — недоумевал тогда Опанас Юрьевич.

Стеблюк был убежден: подхалимство, лесть, угодничество — оружие бездарей, людей никчемных, слабодушных, нечистоплотных, подлых по своей натуре, которые, чтобы подняться по служебной лестнице, не гнушаются никакими приемами. Опанас Юрьевич был также убежден: одаренность, в какой бы сфере она ни проявлялась, и низменные черты характера в одном человеке несовместимы. И вот Виктин невольно поколебал это его давнее убеждение. Он как бы вступил со Стеблюком в негласный спор. «Нет, — утверждал Виктин фактом своего существования, — способные и даже одаренные люди тоже могут быть подхалимами, льстецами и угодниками». И Опанасу Юрьевичу ничего не оставалось, как согласиться с этим. И если прежде он иногда не мог наверняка сказать, во имя чего мелким бесом рассыпается Виктин, то нынешнее его поведение особой загадки для Опанаса Юрьевича не представляло. «Знает, что и ему, как техническому директору объединения, тоже отвечать придется, вот и старается заранее оправдаться», — решил Стеблюк, возвращаясь к повестке дня.

— Какие еще есть вопросы по оперативному плану? Нет? Замечания?

— Позвольте? — робко, как неуверенный в себе ученик, поднял руку Виктин.

Опанаса Юрьевича это почему-то раздосадовало, но он сдержанно, не выказывая своей неприязни, кивнул головой:

— Пожалуйста.

— Вызывает сомнение часть плана, касающаяся спасения людей, находившихся в лаве. Продвижение к ним снизу крайне рискованно. Не лучше ли начать работы с вентиляционного? Прошу, Опанас Юрьевич, великодушно извинить меня, возможно, мнение мое ошибочное и если вы находите…

Стеблюк почуял, что предостережение Виктина предназначено не Тригунову и Колыбенко, а прежде всего ему, председателю правительственной комиссии. И если он пренебрежет этим предостережением, то в случае трагического исхода операции у Виктина появится козырь против него: «А ведь я, Опанас Юрьевич, — тогда исподволь начнет он психологическое наступление, — предвидел и — помните? — предупреждал вас о возможных последствиях»… И ему, — так рассчитывал Олег Михайлович, — чтобы уберечь свой авторитет, придется во всем, что произошло на «Первомайке», личной вины его, Виктина, не усмотреть.

По губам Стеблюка заскользила едва уловимая саркастическая усмешка. Опанас Юрьевич хорошо изучил себя, знал, что означает этот предвестник, и, давая себе отчет в том, что если сейчас, немедленно он не остановит Виктина, — сорвется, обратился к Тригунову:

— Предлагаемый вариант рассматривался?

— Да. И отвергнут. На восстановление вентиляционного, — Тригунов провел по нему указкой, — которое, кстати, уже начато, уйдет шесть-семь дней. Принять вариант, предлагаемый товарищем Виктиным, хотя он и безопаснее, можно лишь в том случае, если признать, что торопиться нам некуда.

— А вы уверены в обратном? — проворчал Окатов.

— Известны десятки примеров, когда люди, оказавшиеся в подобных условиях, оставались живыми и их удавалось спасти.

— То, о чем вы говорите, — из области чуда. А опасность для тех, кто будет пытаться проникнуть в лаву снизу, — верная. Меня, — Окатов недоуменно пожал плечами, — удивляет легкость, с какой вы рискуете жизнью подчиненных…

Лицо Тригунова вытянулось, окаменело, на правой скуле отчетливо выступила белая заплатка:

— Мы не имеем морального права считать людей погибшими, полагаясь лишь на интуицию, а других доказательств на этот счет у нас нет.

— Ваше мнение? — неожиданно обратился Стеблюк к начальнику горноспасательных частей области. Клёстик стал по стойке «смирно»:

— Считаю, товарищ заместитель председателя Совета Министров, риск не обоснованным. Разделяю точку зрения технического директора производственного объединения товарища Виктина.

Стеблюк искоса посмотрел на Олега Михайловича. Навалившись на стол грудью, тот беззвучно барабанил нервными пальцами по раскрытому блокноту.

Опанас Юрьевич откашлялся, спросил Колыбенко:

— Вы не усомнились в правильности принятого решения?

Колыбенко порывисто встал. Стул с грохотом отлетел к стене. Опанас Юрьевич поморщился. Килёв втянул голову в плечи, Виктин вздрогнул — каждый по-своему отреагировал на неуклюжесть главного инженера, но никто не проронил ни слова.

— Вы не усомнились в правильности принятого решения? — повторил Стеблюк.

— Не-ет, — едва выдавил из себя Колыбенко.

— А если мы порекомендуем вам пересмотреть оперативный план с учетом высказанных предложений?

Колыбенко внезапно вспыхнул:

— Тогда… Тогда я прошу освободить меня от обязанностей руководителя работ по ликвидации аварии.

Та резкость, с какой эти слова были произнесены, насторожила Опанаса Юрьевича. Стеблюку показалось, что она вызвана не уверенностью главного инженера в своей правоте, а отчаянием.

— Почему вы, — неторопливо, как бы не замечая вызывающего тона Колыбенко, переспросил его Опанас Юрьевич, — считаете невозможным иное решение?

— Я не могу поставить крест на людях, не сделав попытки спасти их. Пусть и с явным риском.

Колыбенко проговорил это горячо, убежденно. И настороженность Стеблюка рассеялась. Ему пришлись по душе и горячность молодого инженера, и его твердость, отбрасывающая боязнь неудачи, которая, случись, непременно усугубила бы его вину и повлекла за собой более строгое наказание. Колыбенко в эти минуты не думал о том, что его ожидает, а Опанас Юрьевич невольно держал в уме и это. Он мысленно читал выдержку из будущего акта: «…Колыбенко Петра Евдокимовича с занимаемой должности снять, материалы на него передать следственным органам для привлечения к уголовной ответственности».

«К уголовной… — повторил про себя Стеблюк. — А парень, видать, дельный, энергичный и не трус. Такого вдвойне жаль».

Опанас Юрьевич потер висок, откинулся на спинку кресла:

— Полагаю, все мы получили полное представление о характере намеченных и осуществляемых аварийно-спасательных работ? Вы, товарищ Тригунов, и вы, товарищ Колыбенко, можете быть свободны. Желаю успеха.

Впрочем, останьтесь. Состояние семей пострадавших и вы должны знать. Непременно должны!..

Стеблюк снова склонился над столом.

— По второму вопросу нам доложит товарищ Козюренко.

Грузный, подвижный заместитель министра угольной промышленности республики зашелестел бумагами:

— Мной обследовано шесть семей. Забойщик Жур холост. Родные живут на другом руднике. К ним выехал работник министерства. С часу на час должен возвратиться. Мать насыпщика Хомуткова, после приступа стенокардии, лежит в кардиологическом отделении. Настаивает на выписке. Врачи считают: пребывание среди товарищей по несчастью может оказаться для нее более благотворным, чем нахождение в больнице, и склонны удовлетворить ее просьбу. По собственной инициативе над каждой семьей взяли шефство старые коммунисты, шахтеры-ветераны. Уход за малыми детьми и престарелыми приняли на себя женщины-общественницы, соседи. За семьями пострадавших закреплены три медицинских сестры и врач. Жены забойщика Ляскуна, проходчика Чепеля и некоторые другие потребовали вызвать близких родственников, которых оказалось сорок два человека. Двадцать шесть из них проживают на Украине, остальные — в Курской, Брянской, Орловской, Новосибирской, Сахалинской, Магаданской областях, в Казахстане, Грузии, Белоруссии. Я оказался в затруднительном положении и обещал дать ответ завтра.

Опанас Юрьевич насупился:

— И что же вы собираетесь сказать им завтра?

Козюренко пожал плечами:

— Хотел вот посоветоваться…

— А сами не могли этого решить?

— Они ведь настаивают… Особенно Ляскун.

— Позвольте, я слышал, будто бы вы обладаете редким даром общения с людьми. И можете убеждать их. Похоже, неправду мне говорили?

Козюренко как-то напрягся и на виске у него задергался живчик.

— Что же, давайте обсудим, — смягчился Опанас Юрьевич. — Какие будут мнения?

— Но ведь мы только что договорились, — вырвалось у Тригунова, — считать всех застигнутых выбросом живыми. Исходя из этого, собственно, и оперативный план разработан. А вызов родственников — негласное признание гибели шахтеров.

— Трудно не согласиться с вами, Роман Сергеевич, — взвешивая каждое слово, заговорил Виктин. — Если спасательные работы увенчаются полным успехом, ошибка, которую мы совершим, вызвав родственников, конечно, принесет им много напрасных треволнений. Но они окупятся радостью. И нам все простят. А что, как исход окажется печальным? Близкие погибших не успеют прибыть и не смогут проводить их в последний путь? Они нам этого не простят! Да и никто не простит. Более того, я предвижу поток жалоб в самые высокие инстанции. Жалоб, обвиняющих нас в чиновничьем равнодушии, скаредности и тысяче других пороков. Требование жен пострадавших необходимо удовлетворить. И немедленно.

— А вы не допускаете, Олег Михайлович, — обратился к Виктину Богаткин, — такого случая: получив телеграмму, чья-нибудь старенькая мать или отец не выдержат этого известия, в то время как их сын жив и невредим? Что тогда? Простит ли он нас? Не будут ли родственники писать те же гневные жалобы и в те же инстанции, о которых вы только что говорили, и требовать, чтобы нас наказали, — уже за жестокость?

Виктин пытался что-то возразить, но Опанас Юрьевич, предостерегающе подняв руку, предоставил слово Килёву.

— Я коснусь иного обстоятельства. Горноспасатели, пробиваясь к замурованным шахтерам, идут на любой риск, не щадят ни сил, ни своих жизней. Тут и чувство взаимовыручки, присущее, впрочем, каждому настоящему советскому человеку, и верность служебному долгу, принятой присяге. Они спа-са-те-ли! Они спа-са-ют! А мы морально разоружим их, горноспасателей.

— По-видимому, с вызовом родственников все же придется повременить, — согласился с ним Стеблюк.

— Я завтра соберу семьи, — встрепенулся Козюренко.

— Не завтра — немедленно. И не собирать, а самолично пойти по квартирам. Займемся этим все вместе.

«Убываю на отдых, до 7.00. Руководство аварийно-спасательными работами на время своего отсутствия возлагаю на т. Глоткова А. П.», — записал в оперативный журнал Колыбенко и, словно бы оправдываясь, обратился к Тригунову:

— Отчалю…

— Да, да, Петр Евдокимович, отдыхайте. Я прошлой ночью часика три прикорнул на диване, в вашей комнате отдыха, и теперь — ничего, можно терпеть. А вы почти двое суток… Идите, идите. Все будет в ажуре…

Колыбенко остановился у тополиной аллеи сквера. Он тянулся почти на километр, отделяя «Первомайку» от ее нового поселка. Всплеск ветра обдал Колыбенко сухим снегом. От неожиданности он вздрогнул, жадно вобрал в себя морозный воздух. Налитая чугунной тяжестью голова стала проясняться. Петр Евдокимович пересел дыхание и пристальным, неторопливым взглядом окинул шахтный двор, копры, бункера, подъездные пути, машинное здание, административно-бытовой комбинат, спешивших на смену шахтеров — все, чем безраздельно жил, что стало неотъемлемой частью его души. Он смотрел так, будто видит все это в последний раз, а когда нагляделся — медленно побрел сквозь строй заиндевелых тополей.

На «Первомайскую» Колыбенко приехал после окончания института. Его поставили горным мастером, а через три месяца — руководителем участка, самого отстающего. Назначили, не спрашивая согласия. Начальник шахты Репетун объявил приказ управляющего трестом, сказал:

— Принимай.

— Не справлюсь, — робко возразил Колыбенко.

— Не справишься — снимем! — отрезал Репетун. — Понятно? Иди.

Он пошел, но не на участок, а в трест.

— Послушайте, — забасил Килёв, едва Колыбенко переступил порог его кабинета, — мне доложили, что вы не желаете выполнять моего приказа?

— Фрол Иванович, — взмолился Колыбенко, — ведь я нигде и никогда не работал. Дайте побыть горным мастером. Хотя бы полгода. Не смогу я… Развалю участок.

Килёв горько усмехнулся.

— Этого вам сделать не удастся. «Гарный» развален. До основания. А вас я посылаю с другой целью: вывести его из прорыва. И кого же мне назначать, как не вас?! Молодой, энергичный, образованный. Комсомолец, были секретарем комитета. Видите, анкета у вас какая!

— Тут не анкета — опыт нужен… — неуверенно протянул Колыбенко.

— Опыт — дело наживное, приобретете. Не слыхали, как в жиздринских селах пацанов плавать учат? Нет? Садитесь — расскажу. — Фрол Иванович мечтательно прикрыл веки. — Хороши мои родные края! Леса кругом. О жиздринских лесах, если помните, Тургенев писал. Росли в них не ясенок или берест — сосна корабельная, дубы в три обхвата, липа вековая, остролистный клен, ель, береза. Грибов, ягоды — малины, земляники, черники, клюквы, брусники — видимо-невидимо. И зверья хватало. А сколько в наших местах озер, речек! Мое село на берегу Рассеты стоит. Славная река! В паводок другого берега не видно. Да и летом не мелела. Омуты — не каждый дна достанет. Пятипудовые сомы в них водились. Теперь, конечно, и там не то…

Фрол Иванович запнулся, потер ладонью лоб, виновато взглянул на Колыбенко:

— Склероз, брат… Запамятовал, о чем рассказать хотел…

— Как пацанов плавать учили…

— Во, во! — оживился Килёв, — об этом самом. Детей у нас с малых лет к воде приучали. Конечно, не родители — им не до того было, — а ребята возрастом постарше. Настал и мой черед. Совсем еще, помнится, мальцом был, когда соседский парень, Федька, — жених уже — как-то, собираясь на реку, сказал моему отцу: «Пора, дядя Иван, Фролке крещенье принять». Отец махнул рукой — валяй, мол. С Федькой еще двое таких, как он, было. Вывезли меня на середину омута, показали, как руками загребать и бултыхать ногами, велели раздеться и выбросили из лодки. Шлепнул я раз-другой ладошками и начал воду хлебать. «Ой, дядечка Федечка, — ору, — утоплюсь…» — «Врешь, — гогочет Федька, — жить захочешь — выплывешь». Стал бульбы пускать — схватили за волосы, втащили в лодку, сказали, чтоб два пальца в рот сунул. Едва вылил из себя воду, а меня снова — за борт. И так до трех раз. На четвертый поплыл. До сих пор плаваю. Когда на море отдыхаю — при бо-ольшой волне купаюсь. — Фрол Иванович улыбнулся: — Вот хочу я и вас по этому способу плавать научить. Правда, житейское море и глубже, и коварнее того, рассетинского омута, да ведь и вам не четыре годочка. А начнете бульбы пускать — за волосы и в лодку. Но помните: как только отклыгаете — снова за борт. И так — пока не поплывете. Идет?

— Идет, — решился Колыбенко.

Года за два до прихода Колыбенко на «Первомайскую» «Гарный», тогда отрабатывавший верхние горизонты, гремел на весь трест. План выполнял на сто тридцать — сто пятьдесят процентов. Рабочие хорошо зарабатывали. Надзор получал премии. Главную, ведущую к нарядной аллею сквера украшали портреты лучших людей участка. Открывал аллею трудовой славы его начальник Осыка. Никанор Фомич был запечатлен в светлом костюме. На груди горели трудовые ордена и медали, знак «Шахтерская слава». Всех трех степеней. О нем в ту пору часто писали газеты, у него брали интервью корреспонденты радио и телевидения. Он был непременным членом президиумов собраний и слетов. Когда в честь какой-либо знаменательной даты организовывались ДПД — дни повышенной добычи, — Репетун, собрав по этому поводу руководителей участков и служб, первым долгом обращался к нему:

— Чем порадуешь, Никанор Фомич?

— А сколько надо? — снисходительно спрашивал Осыка.

— Два плана.

— Сделаю, — великодушно соглашался Осыка, и «Гарный» выдавал на-гора два плана.

Осыка слыл хорошим организатором, и хотя имел среднее техническое образование, ему предлагали возглавить соседнюю шахту. Он отказался.

— Да его, — утверждали начальники других участков, — с «Гарного» клещами не вытащить: пласт — два метра, коллектив подобрался — будь здоров! Заработки — дай боже! От добра добра не ищут.

Но они не знали того, что знал Осыка, и потому ошибались.

О желании перейти на самый отстающий участок «Лисичка» Никанор Фомич заявил на открытом партийном собрании, вскользь намекнув, что на «Гарном», где дела налажены, потянет любой, а его, Осыки, опыт с большей пользой может быть использован именно на «Лисичке». Он выступил так, что почти никто не усомнился в искренности его порыва, и все прониклись убеждением, что возродить «Лисичку» по плечу лишь ему. Те, кто хорошо знал Никанора Фомича, терялись в догадках: в его бескорыстие они не верили.

Думку ретироваться с «Гарного» подбросил Осыке главный геолог треста. С ним Никанор Фомич поддерживал дружеские отношения, подогреваемые при случае армянскими коньяками, до которых тот был большим охотником. После одной из дегустаций, уже не послушным, но вполне профессиональным языком, доверительно, будто о чем-то не подлежащем огласке, он поделился с Осыкой еще не поступившими на шахту результатами уточняющей геологической разведки. Предупредил: «Эдак через полгодика врежешься ты в зону геологических нарушений, пласт превратится в «слоеный пирог»: два пропластка угля, а между ними — полумертвая прослойка породы». Предостерег: «Кровля станет трудноуправляемой, уголь — измятым, склонным к самовозгоранию. Начнутся обвалы, пожары, несчастные случаи, а за них, Никанор, не хитро и под суд попасть…»

Не меньше, чем предупреждение геолога, Никанора Фомича пугало состояние горного хозяйства. Несколько лет подряд чуть ли ни всех, кто должен ремонтировать крепь, перестилать пути, чистить дренажные канавки, он, ставя рекорды, бросал на добычу. И вот четыре километра выработок требуют перекрепления, а сделать это и не сорвать выполнение плана — невозможно. Осыка учел и то, что за три-четыре месяца на «Лисичке» он успеет подготовить новую лаву, а «Гарный» такой же примерно срок сможет давать угля столько же, как и при нем. «Таким образом, — рассуждал Никанор Фомич, — меня никто не упрекнет в том, что я загнал «Гарный», и каждый увидит, что вытащил из прорыва «Лисичку».

Преемник Осыки «за развал участка и полное отсутствие организаторских способностей» был снят с должности спустя восемь месяцев. Преемника того преемника — «как не обеспечившего выполнения государственного плана» — отстранили через полгода. Все последующие — до Колыбенко их было пять — и двух-трех месяцев не удерживались, уходили, как правило, «по болезни». Когда отдел кадров треста отчаялся найти очередного охотника свихнуть себе на «Гарном» шею — всплыла кандидатура Колыбенко. Он, как молодой специалист, после окончания института обязан был отработать три года там, куда пошлют, на той инженерной должности, на какую назначат.

Первый же, пусть и беглый, осмотр участка привел Колыбенко в смятение: вентиляционный штрек «Восточной» лавы требовал не ремонта, а восстановления, откаточный подтоплен выше головок рельсов; в лаве, на всем ее протяжении, — пережимы и вздутия пласта; толща разделявшей его породной прослойки — шестьдесят сантиметров; иссеченная заколами кровля обрушается без малейшего предупреждения. Западное крыло тоже не радовало.

Помощники — их было два — и горные мастера приняли Колыбенко как ягненка, обреченного на заклание. «Что можешь сделать ты, вчерашний студентик, на этом — будь он трижды проклят! — «Гарном?» — было написано на их лицах. — На нем обломали зубы жохи, каких в Донбассе — раз, два и обчелся». Положение, короче говоря, было аховым: нет добычи — нет заработков, а нет заработков — нет и рабочих. Лучших переманил к себе Осыка, неугодные ему ушли на другие участки или рассчитались. Да и те, что задержались, потеряли интерес к работе и веру в сменяющихся без конца начальников. Многие из них даже не старались запомнить его фамилии — зачем? Через три-четыре месяца будет другой. И то, что никто на участке не принял его всерьез, подействовало на Колыбенко убийственнее всего остального. Он опешил, у него окончательно опустились руки. Как не хватало ему в те дни старшего товарища — наставника, перед которым можно было бы распахнуть душу, который — сердечный и мудрый — мог бы дать дельный совет, поддержать добрым словом. Колыбенко пришел к начальнику шахты.

— А ты таких, которые тебя признавать не желают, — багровея, зарокотал Репетун, — хватай за дыхало, — вцепился пятерней себе в кадык, — и дави, дави! Заметишь, синеет — ослабь маленько, попусти, дай перевести дух и опять дави, дави!

Его короткие, с утолщенными суставами пальцы то сжимались, то расслаблялись, показывая, как надо это делать.

Но Колыбенко не принял наставлений Репетуна.

Возродить «Гарный» мог лишь удачный выбор способа управления кровлей и выемки прослойки породы. «А что, если сажать кровлю? Как на пологопадающих пластах». Колыбенко решил поговорить с помощниками, горными мастерами, опытными забойщиками, проходчиками, крепильщиками — послушать их.

— Опасно! — заявили оба помощника в один голос.

— Опасно? — насмешливо переспросил Комарников. — А разве обязательно для того, чтобы выбить крепь, посылать посадчиков? Установил на вентиляционном лебедку, завел петлю каната и за четверть часа — в лаве ни одной стойки.

Поддержка опытного шахтера, несколько месяцев назад избранного партгрупоргом участка, буквально окрылила Колыбенко. Как-то сразу у них установились добрые отношения.

Авторитету Комарникова и возглавляемых им коммунистов «Гарный» обязан был и тем, что ветераны не соблазнились ни жирным рублем, ни относительной легкостью, с какой он доставался на других участках.

Вынимать породную прослойку Колыбенко задумал комбайном. «Установлю его на специальной каретке, — размышлял он, — приспособлю отбойник, и тот будет отбрасывать породу в выработанное пространство. Ею, кстати, можно забутить нижнюю часть лавы. Получится — дадим план. И вот в таких условиях, когда лава вошла в зону геологических нарушений, выполнять будем!»

Колыбенко безраздельно отдался разработке своего замысла, сутками напролет просчитывал и сравнивал варианты, делал эскизы и чертежи, готовил пояснительную записку. Через месяц он положил перед Репетуном объемистую папку и свиток чертежей.

— Это что такое? — недоуменно спросил тот.

— Проект восстановления участка и перевода его на новый способ отработки… Даже в зоне геологических нарушений сможем давать план!..

— Твой?

— Мой.

— Докладывай, — Репетун не притронулся к папке.

Выслушал, недоверчиво покосился:

— Когда это будет?

— Через квартал, — не предвидя ничего плохого, ответил Колыбенко. — И с горячностью продолжал: — Но на эти три месяца работы по добыче надо прекратить полностью и все силы…

— А кто за тебя уголь даст? Дядя? — гаркнул, багровея, Репетун и грохнул кулаком так, что во все стороны по настольному стеклу брызнули стремительные, как лучи, трещины. — Прожекты сочиняешь, мальчишка!

Репетун зыркнул на открытое окно и потянулся к проекту.

Входя в раж, он имел привычку выбрасывать в окно любой, попавшийся ему под руку предмет. Не раз на клумбу под окном падали то пепельница, то чернильница, настольные календари, папка с тисненой золотой надписью: «На доклад начальнику шахты». Был, говорят, случай, когда он выбросил даже телефонный аппарат. Движение и взгляд Репетуна подсказали Колыбенко: на этот раз та же участь ожидает и его проект. Мигом схватил папку и чертежи и стремительно направился к двери. Крик «Вон!» догнал его уже в коридоре.

Горько и обидно было. Но теперь, после этого разговора, если бы ему и предложили уйти с «Гарного», он бы отказался. Наотрез.

Отправился в трест. Килёв встретил неприветливо: «К мамке? Поплакаться?» Понял: Репетун уже успел позвонить ему. Раздражаясь этим и вместе с тем сдерживая себя, Колыбенко как можно спокойнее возразил:

— Зачем же? Просто хотел доложить о некоторых соображениях инженерного порядка. Причем существенных, как мне кажется. У вас найдется время выслушать? Или порекомендуете адресоваться в инстанцию повыше?

— Поди ж ты, — усмехнулся Килёв, — припугнуть старика вздумал. Считай напугал. Докладывай.

Занятый своими мыслями, он, казалось, не слушал. Его безразличие больно укололо Колыбенко. Он хотел было тут же сгрести под мышку проект и хлопнуть дверью, но, начав докладывать, уже не мог остановиться. Кроме чертежей и расчетов, для него тогда ничего не существовало.

Закончив, Колыбенко поразился: перед ним был иной человек.

— Да вы, батенька мой, целая проектная контора! — восхитился Килёв. — Рассмотрим. Непременно. Сейчас же направлю ваш проект Виктину, начальнику технического отдела, — дока! Хотя… — запнулся, речь стала медленной. — Предположим, проект одобрим. Средства и оборудование изыщем. План на время реконструкции снимем — разверстаем по другим шахтам. Но где взять людей? Сколько требуется? — Килёв полистал пояснительную записку. — Сто двадцать… — Задумался, пошевелил губами: — Пожалуй, найдем. По шесть-семь человек с шахты. Временно. На полгода. Пока укомплектуешься. Ну, как говорят, ни пуха ни пера! Можешь даже к черту меня послать. Для верности.

— Да нет, Фрол Иванович, воздержусь… Теперь я хочу, как мамке, пожаловаться вам.

Раздался мелодичный звонок. Килёв поднял трубку. Словно вспомнив о чем-то, положил ее на место, щелкнул рычажком — включил динамик:

— Здравствуйте…

— Задницей кресло протираешь? Геморрой высиживаешь? — в ответ на приветствие управляющего загремел начальственный бас. — Две тысячи тонн недодал и прохлаждается в кабинетике!

— Мы проана…

— Учти, долг не покроешь — башку сниму! На шахты. Немедля. Всех чиновников своих — в забои!

Динамик захлебнулся.

— Начальник комбината, — нарушил безмолвие Килёв. — Вместе учились. И сейчас дружим. Семьями. За праздничным столом собираемся, челомкаемся. Умница. Инженер — отменнейший. Кругозор — во! Стихи любит, на скрипке играет. Но бытует среди нас, шахтеров, понятие: если горло у тебя узкое, а речь укладывается в цензурные рамки, то и работник ты — никакой. По дурной традиции старший начальник должен иметь внушительный бас и пользоваться им, не затрудняя себя выбором выражений. Вот он и следует этой традиции. Ему подражают. И те, у кого способностей, опыта и знаний поменьше, — на лексикон и горло налегают особо усердно. Хотя, впрочем, в большинстве своем — это люди надежные, делу преданные…

Колыбенко догадался, что комментарий Килёва к «фейерверку» начальника комбината предназначен ему как ответ на его несостоявшуюся жалобу. Фрол Иванович, судя по всему, этой атаки ждал, предвидел тон, характер и содержание разговора и поэтому переключился с телефона на громкоговорящую связь.

На следующий день Колыбенко пригласил Виктин.

— Рад познакомиться, — без лишних вступлений зачастил начтех. — Проект ваш проштудировал. Замысел, скажу я вам, — толковый. А вот исполнение… извините, студенческое. В доводке проекта примете участие или доверите нам.

— Доверяю.

Спустя полмесяца на шахту поступил проект. Каково же было удивление Колыбенко, когда на титульном листе после слова «составил» он прочел набранную крупным шрифтом фамилию: О. М. Виктин. В примечании к пояснительной записке, правда, указывалось: «При разработке проекта учтены предложения начальника участка, горного инженера П. Е. Колыбенко». Но одно дело — «составил», а другое — «учтены предложения». «Вот тебе и «дока»!» — горько усмехнулся Колыбенко, вспомнив разговор с Килёвым.

Но было не до обид. Работа на участке не клеилась. Не хватало металлокрепи, леса, порожняка — в первую очередь обеспечивались добычные участки. Рабочие, прибывшие с других шахт, приживались туго, и если бы не Комарников, умевший находить общий язык с любым из них, Колыбенко бы с ними не работать. Он по две смены не вылазил из шахты, месяцами не имел выходных. Ел на ходу, в буфете. Спал пять-шесть часов в сутки. Осунулся. Перестал следить за своей внешностью. Лишь убежденность в близости торжества его первой инженерной идеи поддерживала в нем силы и стойкость.

Восстановление выработок и подготовка лавы к новому способу отработки, наконец, были завершены. На смену, в которую намечалось начать выемку породного прослойка, Колыбенко шел, как на решающее свидание, — с радостью и тревогой. Радость погасла сразу, едва включили комбайн. Режущая цепь вязла в породе, заклинивалась. Натужно ныл мотор. Машинист выводил бар, менял зубки или ставил их под другим углом, и все повторялось сначала. Так продолжалось день, другой, третий… Участку уже был «спущен» план. Репетун рвал и метал. Городская газета выступила с резкой статьей, обзывая Колыбенко прожектером. Пригласили конструктора комбайна. Тот предложил изменить форму зубков и снизить скорость подачи. После четырехмесячного перерыва «Гарный» все-таки начал давать обещанный уголь, но через день случилось непредвиденное…

Комбайн в лаве висел на канате. Спуск и подъем его производился лебедкой, установленной на вентиляционном штреке. Кнопки управления располагались на пульте комбайна. Доехав до середины лавы, машинист дал «стоп», но автоматика не сработала. Барабан продолжал вращаться. Комбайн, зависший на породном уступе, сорвался с него, заскользил, стремительно набирая скорость. Рывок. Канат лопнул. Железная громада, с грохотом выбивая крепь, грозно ринулась вниз. Хорошо, хоть комбайнер увернулся…

Последствия аварии устранялись около трех суток. В лаве безотлучно находился Колыбенко. А когда он, обессиленный, но радуясь, что дело налаживается, возвращался в общежитие, над шахтным двором раздался грассирующий говорок диктора городского радиоузла.

«Начальник участка «Гарный», — упивалась диктор собственной дикцией, — горе-инженер… да, да, дорогие радиослушатели, я не оговорилась — есть горные, а есть горе-инженеры. Начальник «Гарного» Колыбенко относится именно к этой категории».

Из прожитых двадцати пяти лет эти минуты для Колыбенко были самыми горькими. Он шел, низко опустив голову…

Около ресторана ему заступил дорогу Осыка:

— Что смурый так-кой, начальник?

— Не ладится, Никанор Фомич.

— Не-не з-за-тев-вал-ся б со всяк-кими в-выд-дум-кам-ми…

— Иначе с «Гарного» уголька не возьмешь.

— Я бра-ал… и н-на «Лисичке» бер-ру…

Осыка приблизил ухмыляющуюся хмельную физиономию:

— А ты его р-руб-лик-ком… р-руб-ли-ком вык-ков-вы-ри-вай, угол-лек-то! Не жалей р-руб-лика, не с-су-т-яж-жнич-чай. Не младе-нец — инс-ти-тут, чай, зак-кон-чил, дол-жен знать, как зап-пла-тить шахтеру. Зап-лат-ти ем-му — уго-лек до-бу-дет, а еж-жел-ли нуж-жда-ишь-ся — и теб-бе под-брос-сит. Он не скуп-пой, шахтер-то, не скупной!.. Хы-хы-хы, — засмеялся, будто всхлипнул, Осыка, и в горле у него заклокотало.

С трудом преодолевая неприязнь, Колыбенко сказал:

— Честного шахтера приписки оскорбляют. Не нужны ему подачки всяческие… Да еще за счет государства.

Осыка скривился:

— А словечки-то эти не твои — Комарников… — Натянуто усмехнулся: — Н-ну, быв-вай!..

Когда Колыбенко спросил ключ, — жил он все еще в общежитии, — дежурная пропела.

— У вас гостья…

Он ожидал приезда матери и потому не обратил внимания на необычную, не служебную улыбку дежурной. Оказалось, приехала Ксеня. Она сидела в его комнате на кушетке, сложив руки на коленях. Последний раз они виделись больше полгода назад, когда у нее были каникулы. «Я не уверена, — сказала тогда Ксеня, — что наши чувства серьезны. Давай их проверим временем и разлукой». Потом были письма. Много писем! В последнем она сообщала: «Итак, учеба закончена. Предлагают остаться в консерватории, а мне больше по душе исполнительская деятельность. Хочется работать в филармонии. Но прежде, чем сделать окончательный выбор, я хочу посоветоваться с тобой». Он не успел ответить. И вот…

Колыбенко тряхнул головой, как бы отпугивая видение. Но оно не исчезло. Напротив, проворно спрыгнуло с кушетки, оправило платье, сделало шаг навстречу:

— Ты что, не узнаешь меня, Петя?

Он бросился к ней, поднял на руки, закружил по комнате. Задыхаясь, осторожно опустил на кушетку, зарылся в мягкие пахучие волосы. Ксеня выскользнула из его рук, нахмурилась, давая понять, что недовольна его медвежьими нежностями. Но строгость никак не могла прижиться на ее лице. «Петенька, — спохватилась Ксеня, — я же гостинчика тебе привезла. Растворимый кофе. Бразильский. Лучший в мире. И кое-что к нему. Только ты не мешай мне, лежи, отдыхай». И начала хлопотать-хозяйничать. Еще какое-то время он поддакивал ей, отвечал на ее шутки. Но усталость, накопившаяся в нем за его почти трехсуточное бдение под землей, предъявила свои права. И когда Ксения торжественно объявила: «Стол на две персоны сервирован!» — он уже крепко спал. Ей стало до слез обидно. «Разве так любят» — не замечая слез, спросила она себя и ответила на свой вопрос так, как только и могла ответить на него девушка, уязвленная невниманием к ней ее избранника. Потом вспомнила Авилина. «Неужели хотя бы что-то подобное могло случиться с Валерием? Каким он был предупредительным, внимательным! Как он… Да, да, Валерий любил меня, любил по-настоящему. И если бы… Ну ладно, ладно, спи, сон тебе дороже, чем я, спи, спи, — бессвязно, чтоб только не расплакаться, повторяла Ксеня, — вот посмотрю на тебя немножко и уйду, совсем уйду, навсегда уйду, слышишь? Навсегда!!!»

Но чем пристальнее всматривалась она в его заострившийся, заросший русой щетиной подбородок, запавшие, с въевшейся угольной пылью подглазья, запекшиеся, сердито шевелившиеся губы, тем острее пронизывало ее щемящее, прежде незнакомое ей чувство. Ксеня на цыпочках подошла к постели, взяла подушку, подложила ее под послушную голову, сняла с него ботинки, носки, укрыла одеялом. Спал Колыбенко беспокойно. Что-то выкрикивал, бранился. Ксеня просидела у его изголовья всю ночь. Как около больного ребенка. Когда в коридоре застучали шаги и захлопали двери, а за стеной загремели кастрюли, — вышла из комнаты. Увидев, что рядом — общая кухня и около плиты хлопочут жены таких же, как ее Петр, молодых специалистов, приготовила завтрак. Разбудила. Заставила побриться. Накормила. Сказала:

— Приехала насовсем.

Вскоре Колыбенко снова стал таким, каким знала его Ксеня, — жизнерадостным, непоседливым.

— Женушка моя, и почему ты не догадалась приехать раньше?! — любил повторять он, когда возвращался с работы в хорошем настроении, и такие дни выдавались все чаще и чаще. — Не успела появиться — мой «Гарный» выполняет план, шеф обращается ко мне исключительно на «вы» и беседы со мной не разнообразит выбрасыванием в окно подвернувшихся под руку предметов. Да что там Репетун! Даже городская печать и радио упоминают мое имя лишь после непременной увертюры: «Талантливый организатор производства». Признайся, Ксеня, ведь ты догадалась, что я талантливый? Поэтому и пошла за меня? Да? Ха-ха-ха! — закатывался Колыбенко.

Искусственное обрушение — «посадка» кровли, впервые примененная на крутом падении, превзошла все ожидания. Обвалы, даже в зоне геологических нарушений, прекратились. А комбайн не только выбирал породную прослойку, но и, обнажая вторую плоскость пласта, облегчал отбойку угля. Добыча, как говорится, «дуром поперла».

Колыбенко было чему, радоваться: план перевыполнялся, коллектив признал его вожаком. Началась цепная реакция: чем лучше шли дела, тем меньше оставалось на участке нерадивых, недобросовестных, а творческое отношение к делу каждого труженика приводило коллектив к еще большим успехам. Аллею трудовой славы снова заселили крупноформатные фотографии лучших людей «Гарного». Первыми на ней красовались портреты Колыбенко и Комарникова — начальника и партгрупорга участка. Фото Колыбенко было вставлено в рамку, из которой, каждый год обновляясь, победоносно взирало на мир изображение Никанора Фомича. Осыка осознавал, что обогнать «Гарный» и вернуть былую славу ему не удастся. Казнил себя за то, что в свое время сдрейфил и ушел на «Лисичку», что самого себя перехитрил. Он еще оставался руководителем участка, имевшего вполне удовлетворительные показатели, но его уже не выдвигали в президиумы, не выбирали на слеты, не рассказывали о нем по радио, не предлагали принять участие в посвященной передовикам телепередаче, газетчики перестали прославлять его, и Никанору Фомичу порой начинало казаться, что он уже не существует вовсе. Свои неудачи Осыка связывал с появлением на «Гарном» Колыбенко, и в нем исподволь накапливалась неприязнь к молодому инженеру, превратившаяся в конце концов в загустевшую злобу. А Колыбенко и не подозревал, что обрел в Никаноре Фомиче недоброжелателя, врага. Он наслаждался медовой порой своей трудовой жизни. В канун Дня шахтера министр наградил его знаком «Шахтерская слава», а Репетун с подчеркнутой торжественностью вручил ордер на трехкомнатную квартиру.

Нельзя сказать, чтобы жизнь Колыбенко состояла из одних радостей и восторгов. Были и производственные конфликты, и большое горе. Конфликтовать приходилось с Репетуном. Основная причина — ДПД. Колыбенко обосновал расчетом: польза, приносимая днями повышенной добычи, — величина мнимая. Фактически, нарушая производственный ритм, они наносят трудновосполнимый ущерб и приводят в конечном счете к снижению угледобычи. Репетун имел на ДПД иной взгляд и утверждал его предоставленной ему властью.

Эта и подобные ей неприятности были ничтожными по сравнению с горем, обрушившимся на него и Ксеню: их первенец родился слабеньким и вскоре умер. Ксеня тяжело заболела. Он испугался, что может потерять и ее, и опустил руки. Но «Гарный» ревниво требовал к себе повседневного внимания, не оставлял его один на один с тяжкими мыслями, и тем самым помог ему устоять. Ксеня, как примятая травинка, поднималась мучительно медленно. Время, иногда музыка, он, а еще его мама помогли ей в конце концов выпрямиться. А год спустя родилась Леночка — полнощекая, крепкая малышка, и Ксеня засветилась радостью.

А каким счастливым был Колыбенко! Когда друзья спрашивали: «Как жизнь?» — он весело отвечал: «Хороша!» Ведь у меня даже участок «Гарный», что в переводе на русский означает «Хороший!»

Потом его назначили заместителем главного инженера шахты. Повышение не обрадовало. «Заместитель, — считал Колыбенко, — исполнитель воли непосредственного начальника. Его тень. И — только…» А он не хотел быть тенью. Ничьей.

Работая начальником участка, Колыбенко вкусил плода самостоятельности и ощутил его подлинный вкус. Удивительными свойствами обладает этот фрукт: человеку безвольному, робкому, ленивому он кажется горьким, как полынь. Раз отведав, такой человек потом избегает его всю жизнь. Вяжущую и обжигающую горечь плода самостоятельности чувствует и тот, кто смел, энергичен, но еще зелен, недостаточно опытен, чтобы различить в нем и другие привлекательные качества. Но если та горечь не испугает парня — он быстро дозреет, начнет различать эти качества, по достоинству оценит их и уже не захочет с тем плодом расставаться. Так произошло и с Колыбенко.

Однако незаметно для себя он вскоре полюбил свою новую работу. Главный инженер «Первомайки» Богаткин в ту пору часто болел, и Колыбенко пришлось сразу окунуться в водоворот неотложных дол. Впервые предстало перед ним во всей своей сложности современное горное предприятие с его многотысячным коллективом, разнообразной и сложной техникой, с множеством нерешенных вопросов и проблем. Не будь рядом такого наставника, как Богаткин, они захлестнули бы его. Богаткин владел удивительным искусством отличать дела очень важные, первостепенные, от просто важных и не срочных дел. Он выстраивал их в строгий ряд, никому не позволяя ломать его. И получалось так, что главный инженер со своим аппаратом всегда занимался только самыми неотложными в данный момент делами и успевал, несмотря на сверхзанятость, завершать их в нужный срок.

Богаткин сразу же почувствовал в Колыбенко преемника, о каком мечтал, и стал все чаще и чаще передоверять ему бразды правления технической политикой шахты, решительно забирая их, едва коляска, именуемая инженерной службой, вылетала на обочину или застревала в глубокой колее. Забирая вожжи, он объяснял, какой из них и когда надо было шевельнуть, а когда, по его понятиям, следовало и принукнуть.

Когда Репетун ушел на пенсию, а Богаткина назначили директором шахты, — он порекомендовал на свое место Колыбенко. Предстояла беседа с Килёвым. Несколько месяцев назад трест был реорганизован в комбинат. Фрол Иванович стал начальником комбината, Виктин — главным инженером. Комбинат остался в здании бывшего треста, Килёв — в прежнем своем кабинете. На первый взгляд все осталось на своих местах, лишь поменялись вывески. Но за ними скрывалось новое содержание: одна управленческая ступенька (трест) исчезла, вторая (комбинат) взяла на себя прежде несвойственные ей функции.

Колыбенко не встречал Килёва с начала реорганизации. Тот сильно сдал: стал сутулиться, резче обозначились морщины. Уловив на себе вопросительный взгляд, Фрол Иванович усмехнулся:

— Высоко забрался. А чем выше, тем разряженнее атмосфера. Кислорода не хватает. Ничего, адаптируюсь… Помните, — присаживаясь рядом, круто изменил разговор, — пять лет назад я взялся научить вас плавать?

— Помню.

— И научил.

— Научили, — весело подтвердил Колыбенко.

Фрол Иванович рассмеялся:

— Оказывается, уж не такой и плохой этот наш жиздринский метод. — Закурил. Глубоко затянулся. — Тогда я сбросил вас в речной омуток. Был он хотя и глубоким, с илистым дном и водоворотами, но небольшим. А теперь есть у меня на примете водоемчик посолиднее, с донными течениями… И водичка в нем похолодней. Рискнем?

— Рискнем, — заражаясь настроением Килёва, согласился Колыбенко. После недолгого размышления добавил: — Но на прежних условиях: если начну пускать бульбы, вы меня за чуприну и — в лодку.

— Само собой разумеется!..

Идя сейчас по заснеженной аллее, Колыбенко невольно замедлил шаг, продолжая про себя тот, пятилетней давности разговор: «Нет, Фрол Иванович, из омута, в который я угодил, вы меня не вытянете. Сил не хватит». Вспомнилось и предупреждение Виктина. К нему Колыбенко зашел прямо от Килёва. «Представься, — посоветовал Фрол Иванович, — будущему шефу». Олег Михайлович держался солидно. От прежней суетливости в нем и следа не осталось. «Уверен, министерство с должным пониманием отнесется к нашему представлению и скоро вы станете главным инженером. Заранее поздравляю вас! Пользуясь случаем, советую запомнить следующее. — Виктин вышел из-за стола, заложил руки за спину, отчего стал еще ниже. Меряя кабинет короткими неторопливыми шажками, продолжал: — Людям свойственно ошибаться. Инженерам, и даже главным, — тоже. Служебные ошибки делятся на административно и уголовно наказуемые. Для горного инженера уголовно наказуемым проступком является пренебрежение правилами безопасности. За любой другой промах вас могут снять с работы, понизить в должности — не более того. За аварию с тяжелым исходом — суд, тюрьма. — Олег Михайлович остановился, в упор посмотрел на Колыбенко: — И если, не дай бог, такое случится — во мне вы найдете первого помощника не защиты, а обвинения».

Колыбенко передернул плечами. Ему помнилось, что жесткий, холодный взгляд пронзил его не тогда, пять лет назад, а сию минуту. «Не сомневаюсь, — сказал вслух, — вы свое слово сдержите…» Приостановился: «В чем, собственно, твоя вина? В чем? — как бы осел вдруг. — Да в том, что ты ведь и не бывал-то на «Гарном». Тебе, видишь ли, показалось, что твои визиты на участок неприятны его начальнику, твоему однокашнику, другу и бывшему сопернику, а ты не хотел быть в его глазах человеком, демонстрирующим свою власть. Демонстрировать ее, конечно, не следовало, а применить надо было. Обязательно надо! Разве ты не видел при посещении лавы за несколько дней до первого выброса, что посадка производится скверно, кровля зависает, давит на забой? А уж одно это, как ты знаешь, могло спровоцировать выброс. Почему же ты не наказал Авилина? Побоялся, что он воспримет это наказание как месть. И товарищам по институту расскажет — вот, мол, боком выходит мне увлечение молодости, Колыбенко поедом ест. А всего пуще остерегался ты, чтобы Ксеня не заподозрила: не преследуешь ли Валерия лишь за то, что в юности он нравился ей? Да, у тебя была и есть лишь одна любовь, а у нее — две. И первая, говорят, не забывается до последнего вздоха. Куда это понесло тебя? — встряхнул головой Колыбенко. — Есть повод в чем-нибудь упрекнуть Ксеню? Нет у тебя такого повода! Просто рыхлохарактерный ты субъект, гражданин Колыбенко. После первого выброса — первого на шахте! — побывал на «Гарном» лишь один раз. Всего один раз почти за два месяца. А почему? Авилин, оказывается, дал тебе понять, что он такой же инженер, как ты. Нет, ты не такой же. Ты — главный! Главный! И, может быть, лишь потому, что ты забыл, да, забыл свой долг и обязанности, на «Гарном» замурованы семь шахтеров».

Всех пострадавших Колыбенко знал в лицо, но чаще, чем кого-либо из них, он вспоминал Комарникова. Слишком дорог ему был этот человек. Он помог ему выстоять в тяжкие дни возрождения «Гарного», дал рекомендацию в партию. «А теперь, — зябко поежился Колыбенко, — я буду исключен из нее за то, что не уберег того, кто поручился за меня…»

За четверть часа, потребовавшихся, чтобы преодолеть расстояние от шахты до порога двухквартирного особнячка, Колыбенко прошел в мыслях через всю трудовую жизнь. Дни ее и минуты, которые еще позавчера он считал трудными, сейчас показались ему иными. Свалившаяся на него беда своей несоизмеримостью с прошлыми невзгодами придала им более светлую окраску.

Дверь точно сама по себе распахнулась, едва он ступил на веранду. Было похоже, что Ксеня ждала его в коридоре. Помогая раздеться, она старалась быть спокойной, не выдать смятения, охватившего ее, когда позвонили с шахты. Потому, как была взволнованна телефонистка, Ксеня сразу догадалась: что-то из ряда вон выходящее случилось. Но расспрашивать не стала. Потом зашла соседка, жена начальника участка вентиляции. Она уже знала о выбросе. После ее ухода Ксеня как бы окаменела. А очнувшись, лихорадочно принялась за стряпню. Готовила любимые Петины блюда, хотя знала: ни обедать, ни ужинать он не придет. Вечером, уложив Леночку, замерла у окна, чутко вслушиваясь в шаги прохожих. Так прошла ночь. На второй день, проводив дочку на улицу, засновала по комнатам. Металась до изнеможения. Леночка вернулась заплаканная. Размахивая ручонками, что-то горячо рассказывала. Ксеня слышала каждое ее слово, но их смысл не доходил до нее. А вечером снова замерла у окна. Уловив, наконец, ритм знакомых шагов, встрепенулась, выбежала в коридор. В одном халате. Не чувствуя холода, ждала, когда скрипнут половицы веранды, и, как заклинание, повторяла про себя: «Спокойствие… спокойствие… спокойствие…»

Сдерживая в себе дрожь, накрыла стол. И в этот момент по полу затопали босые ножки Леночки.

— Папа, я тоже хочу кушать…

Колыбенко усадил дочку рядом. Ксеня подала ее любимую картофельную запеканку. Леночка смотрела на отца и тыкала вилкой мимо тарелки.

— Папа, а зачем засыпали шахтеров?

— Леночка, что ты говоришь? — прикрикнула на нее Ксеня, бледнея.

Леночка недовольно сдвинула бровки:

— Это не я говорю, а Витька Замок. А еще он говорит, что папку посадят…

— Иди, доченька, спать, — Ксеня подхватила Леночку и отнесла в ее комнату, плотно прикрыв дверь.

Когда они остались одни, Ксеня бросилась Петру на грудь и заплакала. Колыбенко гладил ее волосы, плечи…

Она никогда не жаловалась на судьбу жены горняка, уверяла, что счастлива, довольна и музыкальной школой, где ее уважают ученики и коллеги, и кружком на «Первомайской», в котором есть несколько действительно талантливых ребят, приносящих ей ни с чем не сравнимую радость. Но, бывая с ней на концертах, он замечал, с какой завистью смотрит она на рояль, как хочется ей сидеть не слушательницей в зале, а на сцене, за роялем, в роли исполнительницы. И лишь Леночка да он скрашивали ее затаенную тоску по несбывшейся мечте. Колыбенко чувствовал вину перед ней. «А что станется с тобой, — подумал он, — если…» И крепко сжал ее пальцы:

— Все будет хорошо, Ксюша. Успокойся, Ксюша… Не надо…

Тригунов шел на «Гарный», как бы фотографируя взглядом каждый встреченный по пути предмет, поврежденную крепежную раму, изгиб выработки. Приобретенный с годами профессиональный навык с ходу схватывать и запоминать характерные особенности окружающей обстановки оказывал ему неоценимую услугу. Раз побывав на аварийном участке, он составлял о нем настолько исчерпывающее представление, что подчиненным, ежедневно работавшим там, где Тригунов побывал однажды, казалось, будто бы командир отряда безотлучно находился с ними. Знание дела и развитое воображение позволяли Тригунову принимать оперативные решения и руководить действиями горноспасателей, пользуясь лишь получаемой от них информацией. Но полная картина аварии, со всеми порой едва уловимыми и вместе с тем крайне важными для специалиста подробностями, возникала перед ним только после того, как он лично побывает в тех выработках, где эта авария разыгралась.

Перед заездом на откаточный штрек монотонно гудели вентиляторы. От ближнего отделился горноспасатель, козырнул:

— Респираторщик Юрнев.

— Задание?

— Обеспечить бесперебойную работу двух вентиляторов. В случае остановки или угрозы остановки хотя бы одного из них немедленно сообщить по телефону на подземную базу, доложить на командный пункт и постараться устранить неисправность.

Юрнев сделал полшага в сторону, щелкнул каблуками. Тригунов узнал в нем электрослесаря, месяца три назад зачисленного им в оперативный взвод. «Молодец!» — похвалил про себя респираторщика. Заметив, что тот намеревается сопровождать его, сказал:

— Оставайтесь на своем посту.

— Есть, оставаться на посту. Счастливого пути, товарищ командир отряда!

Юрнев круто повернулся и направился к напарнику. Тригунов, с завистью посмотрев ему вслед, вспомнил годы, когда он был таким же молодым и боевитым.

Тригунов — потомственный шахтер. Отец его работал забойщиком. А когда началась Великая Отечественная война, добровольно ушел на фронт. И Роман — к тому времени он закончил третий курс горного техникума — остался в семье за старшего. Вскоре началась эвакуация. Директор техникума знал отца Романа еще с гражданской и обещал ему в случае чего позаботиться о его семье. Он уговорил жену бывшего буденновского разведчика, чтобы та со своим меньшим тоже готовилась к эвакуации. Но в последний момент мать Романа передумала. Жаль ей стало покидать домик, сложенный из самана собственными руками, сад, только что начавший плодоносить, небольшой шахтерский городок, где она родилась, выросла, вышла замуж, обзавелась детьми. Провожая своего старшенького в Среднюю Азию, о которой не имела и малейшего представления, утешала его:

— За нас, Рома, не беспокойся, выживем. Немаки — они чай тоже люди. И у них матери есть. Кормиться с огорода будем. Севке — вон какой он у нас! — двенадцать исполнилось. Не пропадем. А может, еще и остановят его, немца-то?

Приняв молчание своего большака за укор и осуждение, стерла ладонью слезу, заторопилась:

— Пиши, сынок. Подаст отец наш весточку — адрес его вышлю. Ему почаще пиши.

Поезд уже тронулся, а она все бежала рядом с вагоном, выкрикивая:

— Почаще пиши ему, тятьке-то нашему…

После окончания техникума Романа назначили десятником по вентиляции. Смену мотался по выработкам, а потом бежал на учебный пункт. Перекинув через плечо березовую, топором вытесанную из горбыля «винтовку», маршировал в строю, по-пластунски полз к «фашистским» траншеям, с криком «ура!» бросался в рукопашную схватку. В общежитие возвращался уставшим, голодным, грязным. Но спешил не в душ, не в постель, не к тумбочке, где хранилась вечерняя доля черного, липкого пайкового хлеба, а к разделенному на ячейки ящику, хотя знал, что письма нет и не будет: родной его город гитлеровцы захватили раньше, чем Тригунов узнал свой новый адрес.

Начал обивать пороги военкомата. Военком уступил. Мобилизовал. В Джалал-Абаде подполковник, перелистав документы, сурово спросил:

— Какой дурак вас призвал?

— Майор…

Подполковник кивнул сидевшему напротив младшему лейтенанту:

— Пишите: за мобилизацию специалиста угольной промышленности горвоенкому объявить выговор. Возместить за его счет рядовому необученному Тригунову расходы на проезд в Джалал-Абад и обратно, выплатить командировочные, заработок за дни езды туда-сюда, квартирные. А вы, — скрипнув портупеей, повернулся к Тригунову подполковник, — через сорок восемь часов должны быть на прежнем месте. На своем фронте. Угольном. Сутки просрочки — дезертирство.

Тригунов возвратился на рудник. Военком встретил его едкой насмешкой:

— Навоевался? Получи вознаграждение…

Тригунов расписался в платежной ведомости, но денег не взял.

— Может, и выговор примешь на свой счет? — съязвил майор. Потом отошел. — Так мне и надо. Против мальчишки не устоял. Ну, да ладно… — Посмотрел на часы: — В пятнадцать ноль-ноль доложишь по телефону, что приступил к работе.

Но место Тригунова оказалось уже занятым. Управляющий рудником вызвал к себе заведующего отделом кадров.

— Помниться, вы докладывали, что штаб горноспасательных частей Средней Азии и Казахстана просил укрепить его подразделение специалистами, имеющими опыт подземной работы?

— Так, — подтвердил заведующий отделом.

— Вот и направьте горного техника Тригунова в горноспасательный взвод.

И стал Роман горноспасателем.

Вдыхая густой, насыщенный пылинками воздух, Тригунов споро шел по уже очищенному от угля откаточному штреку, и ему казалось, что находится он не в горной, проведенной глубоко под землей выработке, а в бескрайней степи, над которой несколько суток, не стихая, буйствовал суховей, поднял в небо тучи пыли и теперь она медленно струилась наземь. Обращенную к лаве поверхность крепи покрывала толстая кора из спрессованных, как бы спекшихся угольных крупинок. По плотности этой корки Тригунов попробовал прикинуть силу выброса и скорость перемещения по штреку пылевого облака. И то, и другое, по его умозрительному заключению, выражалось большими числами. На противоположной от лавы стороне крепи пыль лежала пышным ноздреватым налетом — осела свободно, без воздействия ударной волны. Штрек был словно бы выкрашен густым раствором сажи и даже наметанный глаз Тригунова еле различил, что бока штрека имеют два оттенка. От почвы до нечеткой, расплывчатой линии они были дегтярными, как бы покрытыми тонкой пленкой масла, выше нее — аспидными, расцвеченными тусклой искрой. До этой линии доходил откос выброшенного угля.

Тригунов шел почти неслышно — шаги глушила подушка пыли. Подземная база обосновалась в бывшей насосной камере, сейчас пустовавшей. Ее освещал подвешенный у кровли прожектор. Тригунов остановился в двух шагах от освещенного круга. Из полутьмы ему хорошо были видны респираторщики резервного отделения, разместившиеся на сколоченной из обаполов скамье. Командир отделения, положив на колено блокнот, записывал, наверное, результаты замера состава атмосферы.

Замыкающий сидел у телефона. Два респираторщика с наушниками шахтофонов на касках, видимо, следили за работающими отделениями. Фельдшер проверял надежность упаковки в полиэтиленовую пленку перевязочных материалов, медикаментов, инструментария. Рядом, на невысоком помосте, лежали оживляющие аппараты, носилки, одеяла в прозрачных чехлах, фуфайки, баллон с газированной водой, запас инструмента, разных приборов и приспособлений для поисков пострадавших и оказания им неотложной помощи.

Тригунов, щурясь, переступил черту, разделявшую свет и сумрак. Капырин вскочил, сделал шаг навстречу.

— Товарищ командир отряда, — пожалуй, слишком громко и поспешно стал докладывать он.

— Сигналов не поступало? — нетерпеливо остановил его Тригунов.

— Не отзываются, товарищ командир, — упавшим голосом, будто виноватый в том, что на все его запросы не последовало ни одного отзвука, ответил Капырин.

Тригунов задумался. Впереди мерцали огоньки — бригада Хлобнева разбирала завал у погрузочного пункта лавы. Справа, в трех шагах от командира отряда, круто вверх уходила «печь», ведущая на просек. В нем работало отделение Манича, получившее задание обойти этот завал сверху и выбиться в опережение откаточного штрека, где, как утверждала книга нарядов, должны находиться Комарников, Чепель, Тихоничкин. Немного дальше, с левой руки, зияло устье «падающей печи». Она спускалась на подножный штрек, который тот же завал обходил снизу и так же должен был вывести в опережение. Подножный проходило отделение Кавунка, усиленное членами шахтной горноспасательной команды. Там же находился Гришанов. Тригунов повернул вправо и направился вверх, к Маничу. На просек он возлагал большие надежды. «Если, — рассуждал Тригунов, — удастся прорезать лаву, то просеком в опережение откаточного мы попадем в два раза быстрее, чем подножным штреком».

Он поднимался бросками, с остановками. Тригунов, конечно, не знал, что около трех суток назад, не по какой-то соседней — именно по этой самой выработке в лаву прошли Марина, Ермак, Пантелей Макарович; что на том месте, где «печь» выходит на просек, и где встретил его Манич, Марина ожидала отставших от нее забойщиков. Но он твердо знал: они, эти трое, там, в лаве, и их надо спасти. Тяжело дыша после крутого подъема, Тригунов присел на штабелек рудничных стоек. В забое загрохотал отбойный молоток.

— Кто орудует?

— Репьев, товарищ командир, — ответил Манич.

— Старается?

— Одержимый какой-то. На пожар выезжали, на затопление, на загазирование — вроде бы ничего такого за ним не замечал. А тут — как сказился. Лезет очертя голову…

— Это поправимо. Главное — не трус.

Репьев лежал на боку, упираясь в крепь ногой. Плечом он давил на отбойный молоток, в который вместо пики был вставлен «башмак», надетый на торец «кола» — узкой обрезной доски-пятидесятки. Плотно пригнанные друг к другу «колья» образовывали надежный щит. Под его прикрытием Тригунов решил перейти забитую выброшенным углем, уходившую вверх под углом шестьдесят пять градусов лаву. Ширина ее затрамбованного углем рабочего пространства всего семь-восемь метров, и если бы удалось его, это пространство, перерезать — можно было бы выйти в продолжавшийся за ним просек и пробраться на откаточный штрек к Комарникову, Чепелю, Тихоничкину.

«Кол» изгибался и вибрировал. Тригунов опустился на корточки около Репьева и молча наблюдал за ним. Репьев забил «кол» до отказа, тут же откинулся назад, взял другой «кол», завел заостренный его конец за стойку, на тупой надел «башмак» — и снова налег на отбойный молоток.

Движения Репьева были точны, экономны, но порой в них прорывалась суетливость. Она-то и насторожила Тригунова. Он осторожно положил на плечо Репьева руку. Тот нервно стряхнул ее и еще сильнее надавил на рукоятку молотка. Тригунов пережал шланг. Молоток захлебнулся. Репьев вскочил на колени, выкрикнул: «Воздуху!..» И лишь тогда заметил, что перед ним командир отряда. Но и после этого взгляд его какое-то время оставался отрешенным. И эта отрешенность Репьева тоже не осталась не замеченной.

— Вы здоровы? — внезапно наклонился к нему Тригунов.

— А что? Чего выпытываете? — отпрянул Репьев.

Тригунов пристально посмотрел на него.

Репьев как бы очнулся, неохотно выпрямился:

— Извините, товарищ командир отряда… Случайно вырвалось, с досады…

— На кого же вы досадуете? — не сводя пристального взгляда с Репьева, спросил Тригунов.

— На медлительность нашу. Зачем бьем второй ряд «кольев»? И один бы удержал. Спешить же надо. Ведь люди там, люди!

Горячность Репьева пришлась по душе Тригунову. «Что значит свежий человек! — подумал он. — А я очерствел. Да, профессия накладывает свой отпечаток. Умом понимаю всю трагичность положения замурованных шахтеров, делаю и буду делать все, чтобы спасти их, но неотступной душевной боли, как в первые годы службы, не испытываю. Может, это не очерствение, а что-то другое? Если бы сердце хирурга каждый раз замирало от жалости к больному, оказавшемуся у него на столе и нуждающемуся в немедленной операции, — разве он смог бы ему помочь, сохранить твердость руки?» Тригунов примирительно кивнул Репьеву:

— Сейчас разберемся. Отдохните маленько, а мы тут потолкуем.

Забивной крепью Тригунов остался доволен. Все «колья» удалось заколотить на полную длину, их ребра, судя по выступающим концам, плотно прилегали друг к другу.

— Репьев, пожалуй, прав, — как бы продолжая оценивать увиденное, проговорил Тригунов и обернулся к Маничу: — Начинайте продвигаться!..

— Есть, приступить к проходке, — отчетливо, но без обычной энергии отозвался Манич, стараясь не выказывать своего недовольства. А недоволен он был прежде всего собой. «Почему, — допрашивал себя Манич, — начать проходку под прикрытием одного ряда «кольев» предложил не ты, которого считают в отряде одним из самых опытных младших командиров, а этот новичок? Выходит, респираторщик Репьев, лишь несколько месяцев назад узнавший о том, что есть на свете горноспасательное дело, лучше разбирается в нем, чем ты, отдавший этому делу половину жизни? А может, он больше думает, как спасти этих шахтеров, чем ты? Может, душа по ним сильнее болит у него? А?»

Выдвинутые против себя обвинения показались Маничу слишком суровыми, и его мысль заметалась в поисках оправданий. «И командующий наш тоже хорош, — переключился он на Тригунова. — Нет чтобы спросить: «Как вы считаете, товарищ Манич, однослойная забивная крепь выдержит?» Куда там! Сразу: «Начинайте продвигаться!..» Манич с укором посмотрел на командира отряда.

Перед уходом, в силу выработавшейся привычки, Тригунов еще раз начал осматривать рабочее место отделения. Луч светильника неторопливо поднялся до последнего, врезавшегося в кровлю «кола». В щель между верхним его ребром и размокшим сланцем медленно высовывался язык черной с голубоватым отливом пасты.

— Манич, — с тревогой окликнул командира отделения Тригунов, — посмотрите…

— «Фиалка», — прошептал Манич, словно опасался, что их могут подслушать.

«Фиалкой» шахтеры называют перемешанную с водой угольную мелочь. Почему этой во всех отношениях неприглядной и опасной смеси дали такое нежное ими — неизвестно. Может, потому, что в скупых лучах подземного света она имеет слегка синеватый оттенок; возможно, потому, что, спокойно стекая на горизонтальную плоскость и медленно расползаясь во все стороны, она как бы распускается, зацветает подобно фиалке; а может быть, назвал ее так какой-нибудь злой шутник, — мол, и в шахте есть приятные вещи: раз понюхаешь — век не забудешь. Да, «фиалку» не забудешь. Слишком памятный запах у нее — запах большой беды. Страшна, к примеру, вода над головой. Но вода — пронырлива, увертлива, быстро дает о себе знать: то начнет исподволь сквозь пласт просачиваться, то из щелей вырываться — насторожится шахтер и обезопасит себя. А «фиалка» ленива, неповоротлива, встретит на пути препятствие и начнет накапливаться, чтобы потом — как сель с горы.

«Как мне не пришло в голову поинтересоваться водообильностью?! — бранил себя Тригунов. — И Колыбенко ничего не сказал. Но его можно оправдать: раньше сталкиваться не приходилось. А я то знаю, чем этот цветок попахивает, и вот…»

— Сколько воды поступает из лавы? — тоже переходя на шепот, спросил он Манича, хотя и не ожидал, что тот даст точный ответ.

Но о шахтах, обслуживаемых его взводом, Манич знал почти все, что может потребоваться горноспасателю.

— Двадцать кубов в час, — уверенно сказал он.

— Из них с вентиляционного?

— Ничего. Весь приток дает нижняя половина лавы из трещин в почве.

— Нижняя? — переспросил Тригунов и не смог на этот раз скрыть охватившего его беспокойства. — Когда шел откаточным, воду в канавке видел. Наверно, через выработанное пространство кубов десять все же проходит. И столько же остается в лаве. Значит, за двое суток в ней набралось кубов пятьсот. Да если всю ее превратить в «фиалку», получится внушительная цифра. К тому же она беспрерывно растет. Как ты его уловишь, приток этот? Отведешь как?

Тригунову было совершенно ясно, что в случае затопления лавы надежда на спасение Мануковой, Ляскуна, Жура останется лишь надеждой. А если выброс не плотно затрамбовал просек — «фиалка» прорвется по нему и в опережение откаточного, где — Тригунов надеялся на это — находится Комарников, Чепель, Тихоничкин. «Но может произойти и самое страшное… — подумал он. — Расквасив слабый глинистый сланец почвы и кровли, «фиалка» вынесет все эти городушки, — Тригунов, точно проверяя прочность забивной крепи, постучал кулаком по размочаленным торцам «кольев», — и тогда…»

Представив себе, как черный, с синеватым отливом вал накрывает отделение Манича, выкатывается на откаточный, устремляется по «падающей печи» на подножный, в котором работают отделение Кавунка, Гришанов и шахтная горноспасательная команда, затапливает его и медленно, но неостановимо, как поток магмы, катится к базе, Тригунов зябко передернул плечами. Лицо его вытянулось, закаменело и на правой скуле выступила белая заплатка.

— Что предпримем? — хрипло спросил он Манича.

«Когда смоленым потянуло, сразу: «Что предпримем?» — мелькнуло у того где-то в подсознании, но Манич тут же подавил в себе чуждую ему мелкую обиду, которая им самим была и выдумана. И снова стал он тем прежним Маничем, каким знали его все и сам он. И Тригунов услышал уверенный в своей правоте голос:

— Надо быстрее прорезать лаву, задержать в ней «фиалку» и пробраться по просеку к проходчикам.

— Верно, Алексей Свиридович, — Тригунов перевел дыхание. — Опасность этой работы, надеюсь, представляете?

— Пред-став-ляю.

Тот, кто услышал бы, как было произнесено это слово, больше ни о чем спрашивать его не стал бы. Так поступил и Тригунов. Он лишь сказал:

— Пришлю связиста. Установит аварийную сигнализацию в подножном, у места разборки завала, на базе. Пульт — здесь. Будете дежурить около него лично. При опасности прорыва — включайте «тревогу», отходите на запасную базу. Совместно с резервом примите меры по спасению тех, кто не успеет выйти из подножного.

— Вас понял, товарищ командир.

На откаточный можно было спуститься по узкой, уже полностью восстановленной выработке — «течке». По ней, когда лава работала, в люк стекал уголь. Но командиру отряда нужен был Репьев, отдыхавший у «печи», по которой Тригунов поднялся на просек. И он пошел прежним путем. Увидев приближающийся огонек, Репьев привстал. Подойдя к нему, Тригунов остановился:

— Ваше предложение принято. Желаю успеха.

— Благодарю, товарищ командир, — неожиданно звонко выкрикнул Репьев. И его восторженный выкрик снова навел Тригунова на мысль о неуравновешенности Репьева.

— Присмотрите за ним, — шепнул он Маничу.

Уже с базы Тригунов позвонил на командный пункт, доложил обстановку Колыбенко, дал распоряжение заместителю о немедленной прокладке аварийной сигнализации и направился к Гришанову.

«Падающая печь» имела два раздела: грузовой и людской. По первому из них небольшая, с пневматическим приводом лебедка тягала скипок — сваренный из котельного железа продолговатый ящик со скошенной под острым углом лобовиной; по второму, оборудованному лестницей, проходили вентиляционная труба и провода связи. Над лебедкой возвышался проходчик Зимин. Перекинутый через блочок сигнальный трос пополз вниз: бум! Трос ослаб и натянулся снова: бум! Два удара: вира! Лебедчик включил двигатель. Скипок по настилу дополз до борта вагонетки, уперся в него лобовой кромкой, стал на «попа». Послышался сухой шорох. Над вагонеткой взметнулся черный султан пыли.

Тригунов жестами спросил у Зимина: «Можно спускаться?» Тот трижды дернул за сигнальный трос: «Принимай скип!» Опустив его, выключил лебедку и лишь после этого утвердительно махнул рукой. Привычно переставляя ноги по узким ступенькам лесенки, цепляясь то головой, то плечом за тугую, раздутую воздухом трубу из прорезиненной ткани, Тригунов слез на подножный штрек.

В забое, удалившемся от «печи» метров на пятнадцать, гулко стучали отбойные молотки. Когда один умолкал, второй, словно наверстывая его вынужденную остановку, заливался еще яростнее. На штреке, расставив ноги чуть ли не на всю его ширину, через каждые полтора-два метра стояли горноспасатели. То выбрасывая вперед угольные, с короткими черенками лопаты, то плавно подтягивая их, они, не разгибаясь, гнали по почве отбитый уголь, пропуская его между ног. Возле каждого из них находился респиратор, висевший между стойками на уровне груди. Плечевые ремни и дыхательные шланги располагались так, чтобы для надевания респиратора потребовалось сделать не более двух-трех движений. «Учел, — одобрительно отметил Тригунов предусмотрительность Гришанова, — даже то, что все мы с пионерского возраста приучены поворачиваться через левое плечо, и разместил респираторы с левой руки».

Прижимаясь к стенке штрека, чтобы не мешать отгребщику, Тригунов молча наблюдал за его размашистыми, напоминавшими качания маятника, движениями, втягиваясь в изнуряющий спор с самим собой. «Что, если прорыв «фиалки» произойдет сейчас, когда аварийной сигнализации еще нет, а передача «тревоги» по телефонам и шахтофонам растянется на несколько минут? Выскочить на откаточный никто не успеет, в том числе и ты. Надо, пока не будет аварийной сигнализации, работы остановить, людей из подножного вывести». «Но тогда будет потеряно не менее двух метров проходки!» — «А ты предпочитаешь потерять десять жизней?» — «Ведь два метра проходки — не просто метры выработки. Это — люди, ждущие спасения!» — «Решай… Решай…» — «А как бы поступил он? Как бы поступил в таком случае сам Черницын?»

Однажды Тригунову, когда он только стал горноспасателем, поручили разобрать архив, хранившийся в огромном полуразвалившемся шкафу, который занимал пятую часть красного уголка. Ему подвернулась объемистая картонная папка с надписью: «Памяти Николая Николаевича Черницына». И Тригунов не выпустил ту папку из рук до тех пор, пока не дочитал последнего из находившихся в ней документов до конца — до слов прощания, произнесенных друзьями и почитателями Николая Николаевича над его могилой. Подвижническая жизнь выдающегося организатора горноспасательной службы в дореволюционной России взволновала молодого командира отделения, собиравшегося при первой возможности переменить профессию, а свидетельства очевидцев трагической гибели Черницына глубоко потрясли его. Положив похолодевшие ладони на зеленую, с обтрепанными углами папку, он поклялся тогда: «Обещаю вам, Николай Николаевич, всегда остаться верным делу, которому вы отдали свою жизнь, обещаю беззаветно, как вы, служить ему».

Тригунов изучил многочисленные, разбросанные по горным журналам дореволюционной поры статьи Черницына, а когда возвратился в Донбасс — разыскал людей, работавших с Николаем Николаевичем на Макеевской спасательной станции. Рассказанного ими оказалось более чем достаточно, чтобы воображение дорисовало облик личности, поразившей Тригунова. Его привлекали в Черницыне не только острый аналитический ум, недюжинные организаторские способности, умение зажечь и повести за собой других, хотя и этих качеств с избытком хватило бы для того, чтобы завоевать любовь молодого человека с целеустремленным характером. Тригунова захватила беспредельная увлеченность Черницына избранным делом, безграничная, до полной самоотдачи, преданность ему.

Черницын видел высшее счастье в том, чтобы служить простым людям, не требуя взамен ни богатства, ни наград, ни почестей и славы. Именно эта черта его цельной, по-русски широкой натуры произвела на Тригунова неизгладимое впечатление. Черницын стал его незримым наставником, с которым он советовался в трудные минуты жизни.

«Как бы поступили вы, Николай Николаевич?» — мысленно повторил Тригунов. И за него ответил:

«О чем ты спрашиваешь меня? Разве заранее не знаешь, что я скажу? Опасно? Да, очень. Но ты — горноспасатель. Горноспасатель! Прежде чем стать им, ты обещал: «…не щадить ни сил, ни жизни самой для спасения погибающих». А другого способа спасти их, кроме того, который ты выбрал, — нет».

Стараясь не помешать отгребщикам, Тригунов начал пробираться к забою.

Проходку вели Гришанов и Кособокин. После допущенного Кособокиным промаха, едва не погубившего его самого и Зимина, Тригунов не хотел допускать его к участию в горноспасательных работах, но тот проявил такую настойчивость, что командир отряда не устоял, и сейчас, наблюдая за ним, не раскаивался в своей уступке. Кособокин находился в состоянии редкого подъема и единения физических и духовных сил, когда все лучшие врожденные и приобретенные качества вдруг обнаруживаются в таком удивительном сочетании, что мастер превращается в виртуоза, а обыкновенный труд — в искусство. Если бы в те минуты можно было заснять Кособокина на кинопленку и показать ее людям, не имеющим представления о шахте, они, наверно, подумали бы, что отбойный молоток невесом, пласт раскалывается при первом прикосновении к нему, а операции, выполняемые забойщиком, настолько просты и естественны, что не требуют ни усилий, ни выучки. Но Тригунов знал истинную цену легкости, с какой работал Кособокин, и наблюдал за ним с нескрываемым восхищением. И Гришанов порадовал командира отряда. Конечно, сравнивать с Кособокиным его было нельзя, но молотком орудовал тоже хорошо, а если принять в расчет, что не забойщик он — инженер, — право, молодец Гришанов!

Тригунов питал слабость к специалистам, умеющим не только рассказать, но и показать — что и как надо делать. Таких инженеров становилось все больше и больше, особенно среди тех, кто заканчивал, как Гришанов и он, вечернее или заочное отделение.

Гришанов уперся острием пики в основание ребристого выступа, налег на отбойный молоток. Пружинисто вздрогнув, пика выпрыгнула из углубления, оставляя за собой веер искр, наискось скользнула по выступу пласта. Тригунов одним прыжком приблизился к Гришанову:

— Стоп!

Гришанов и сам выключил молоток сразу, как только увидел искры. Кособокин тоже прекратил работу. Тригунов вплотную подошел к забою, осветил его. Неровный, с острыми выступами и причудливыми углублениями, он отливал тусклыми отблесками, в которых было что-то зловещее. Нижнюю часть забоя пересекала прочерченная Гришановым косая, с зигзагом посередине линия, похожая на знак, который изображают на электроподстанциях. Не хватало лишь черепа со скрещенными костями и надписи: «Не трогай — убьет!» Но и без того эта линия внушала знобящий страх. Взрыва не произошло по чистой случайности: искры были, пыли — хоть отбавляй, не оказалось запала — метана. Но ведь он мог оказаться, мог! А для затравки и требовалось-то его совсем немного, самая малость.

Участок забоя, приковавший внимание командира отряда, был испещрен ветвистыми, с бронзовым оттенком прожилками. Они, как метастазы злокачественной опухоли, пронизывали пласт во всех направлениях.

— Включения колчедана, — тихо сказал Гришанов.

— Колчедана… — повторил так же тихо и Тригунов, озадаченный очередным осложнением.

— Рекомендуется пользоваться медным инструментом.

— Что можно сделать медной пикой? — возразил Кособокин Гришанову. — Стальные, и те без конца менять приходится.

— Это верно, — подтвердил Тригунов. — А поэтому… Надо установить водоразбрызгиватель и создавать у забоя сплошную водяную завесу.

— Вас понял. — Гришанов поспешил к шахтофону, чтобы связаться с базой.

Водоразбрызгиватели превращали воду в туман. Он клубящимся облаком накатывался на забой, оставляя миллионы мельчайших капелек на плоскости пласта, на боковых породах, на крепи, на широкополых, закрывающих плечи шляпах, на поскрипывающих куртках и штанах из прорезиненной ткани, на разгоряченных лицах. Капельки сливались в капли, капли — в струйки, сбегавшие на почву подножного штрека; струйки — в ручей. Кособокин и Кавунок (Гришанова Тригунов направил к Маничу) врубались в неподатливый, пронизанный метастазами колчедана пласт. Стук молотков как бы вяз в мокром угле, захлебывался в беспрерывном монотонном шуме воды. Отколотые глыбы глухо плюхались под ноги, мелочь же подхватывала вода и тащила за собой. Пыли почти не стало, содержание метана не превышало и половины процента. Искр тоже не было. А может, они появились, но гасли так быстро, что их не удавалось и заметить. Опасность взрыва отступила, но скорость проходки упала почти вдвое. Забойщики и отгребщики, одетые во все прорезиненное, стали неповоротливыми, быстро «упревали». Их приходилось то и дело менять. А главное — скипок не справлялся с выдачей пульпы. Расплескиваясь, она вновь скатывалась вниз и постепенно подтапливала подножный штрек. «Где же выход? Где?» — выпытывался у себя Тригунов, лихорадочно отыскивая в памяти похожие на этот случаи, с которыми он сталкивался в своей практике, о которых узнал из литературы. Но горноспасательных работ в условиях, подобных тем, какие сложились на «Гарном», прежде ему проводить не приходилось, и в литературе описаний таких работ он так же не встречал. Когда, казалось, Тригунов готов был признать свое полное бессилие, его осенила мысль, которая в другой обстановке, пожалуй, никогда бы в голову ему не пришла. «А что, — подумал он, — если прекратить проветривание подножного штрека, загазировать его метаном до высоких пределов и вести проходку в такой, собственно, самой взрывобезопасной среде?!» Заколебался: «А не скажется ли это на составе воздуха в местах, где отсиживаются пострадавшие?» «Да что ты, — пристыдил себя, — дичь-то несешь!» «А вдруг?..» «Решимость проявлять надо!»

Эти чужие, внезапно прозвучавшие в нем слова напомнили Тригунову о случае, происшедшем в то далекое время, когда он был еще начинающим командиром отделения. Вызвали на соседнюю шахту: «Завал на вентиляционном». Отделение через полчаса было там, где работали ремонтники. Когда они заменяли крепь, началось перемещение пород, усилилось горное давление. Только что поставленная рама, как говорят, шахтеры, «спрыснула» — внезапно изменила положение и прижала кисть руки одного из крепильщиков к соседней раме. Освободить руку не удавалось. Нажим усиливался. С треском начали ломаться стойки. Ни предупредить уже начавшегося завала, ни высвободить зажатую между верхняками кисть крепильщика не удавалось. И Тригунов по молодости растерялся, не зная, что же делать, как быть. «Рубай!» — неожиданно закричал на него крепильщик. «Что?» — «Руку рубай!» Тригунов невольно попятился. «Да что он — сумасшедший?» Но крепильщик свободной рукой выхватил у него топор, замахнулся и, хекнув, рубанул себя по руке, зажатой между рамами.

Тригунов слышал влажный хруст, глухой стук упавшего топора. Респираторщики подхватили крепильщика, отбежали на несколько шагов. За их спиной загрохотал обвал.

С тем крепильщиком Тригунов встретился через полгода. Он работал раздатчиком на подземном складе взрывчатых веществ, а Тригунов пришел проверить противопожарную защиту склада. Вместо левой руки у раздатчика был протез. Они узнали друг друга.

— Видишь, — первым заговорил раздатчик, — живу, работаю, Ваську, Петьку и Семку ращу. Жду Дунечку — дочка вот-вот появится. А не решись я тогда — косточки давно бы истлели… — И назидательно добавил: — Спасатель — не сестра милосердия, решимость проявлять надо.

«Решимость проявлять надо!» — сказал сам себе Тригунов, направляясь к телефону: без согласия руководителя работ по ликвидации аварии он не имел права изменить совместно принятый оперативный план.

Колыбенко, выслушав Тригунова, долго молчал.

— Вы поняли меня, Петр Евдокимович? — поторопил его Тригунов.

— Понял… Но все это так неожиданно… Ведь во всей практике горного дела ничего подобного не встречалось… А что, если посоветоваться со Стеблюком?

— А не воспримет ли он это как боязнь ответственности и попытку спрятаться за его широкую спину?

— Не исключено… Но… я все же поставлю его в известность.

— А меня благославляете действовать?

В трубке — тяжелый вздох, молчание и наконец:

— Да, действуйте…

Включились в респираторы. Быстро отсоединили вентиляционную трубу, проветривавшую подножный штрек, перекрыли его парусовой перемычкой. Кольцеобразное облачко искусственного дыма, выброшенного «дымообразующей» трубкой, зависло на одном месте.

— Воздух не подвижен. Нулевая вентиляция, — доложил Кавунок Тригунову.

Через полчаса содержание метана перевалило за шесть процентов. Но Тригунова не так интересовал метан, как кислород. Все зависело от того, удастся ли достигнуть газового равновесия, при котором доля кислорода в атмосфере подножного штрека не превышала бы десяти процентов — лишь при соблюдении этого непременного условия можно было ручаться, что взрыва гремучего газа и тем более угольной пыли не произойдет. Спустя час Тригунов махнул лампой:

— Начинай!

Два отбойных молотка рассыпали звучную дробь. Когда одна из пик спотыкалась о прожилок колчедана и из-под нее вырывался веер искр, Кособокин и Кавунок, меняясь в лице, выключали молотки. Вспомнив, что искры уже никакой опасности не представляют, еще яростнее врубались в неподатливый забой. И все повторилось снова. Лишь после пяти-шести остановок им удалось побороть в себе инстинкт, заставляющий их прекращать работу каждый раз, как только начиналось искрение.

Эксперимент удался! Тригунов заспешил на последнюю рабочую точку. Его встретил Хлобнев.

— Чем порадуете? — подал руку Тригунов.

— Особенно нечем.

Но бригада работала хорошо. Восстановлены были около шести метров штрека, «течка», сделан люк.

— Разборку завала придется прекратить.

— Совсем? — удивился Хлобнев.

Тригунов рассказал о «фиалке», об аварийной сигнализации, которая у них будет установлена, о том, как ему надо действовать по сигналу «тревога». В метре от «падающей печи» приказал немедленно соорудить барьерную перемычку. Разъяснил:

— «Фиалка», если она вдруг прорвется, по «течке» хлынет сюда, и пока будет накопляться в этой ловушке — люди из подножного штрека успеют уйти.

— Возведем, — мрачно кивнул головой Хлобнев.

С базы Тригунов позвонил Гришанову. «Наладил, — сообщил тот, — наблюдение за водосточной канавкой. Сток пульсирует. Колеблется в пределах восьми — тринадцати, достигая порой величины полного притока — двадцати кубометров в час. «Фиалка» просачивается лишь под кровлей.

— Молодчина! — похвалил Тригунов Гришанова за инициативу. — Наблюдение за стоком воды продолжать.

Они сидели на трухлявой лесине. Под ними, распахнув черный зев, зияла пропасть. Она напоминала сильно вытянутый в длину наклонный шурф-колодец, из которого весь, до последнего венца, удален сруб. Ермак нечаянно столкнул обломок стойки. Колодец отозвался тупым звуком. Этот звук как бы встряхнул Марину, вывел ее из тяжелой задумчивости. «Боже мой, — вскинулась она, — сколько потеряно времени!» Наверстывая упущенные минуты, размотала рулетку, привязала к ее кольцу кусок породы и метнула его вниз. Когда он долетел до дна, натянула ленту. Отметила про себя: «Глубина — десять метров», сняла сапоги и комбинезон, разорвала льняную рубашку (стащить через голову не позволял самоспасатель), сбросила ее, как распашонку, оставшись в лифчике и трикотажных шароварах. Жур с тревогой поглядел на товарища: «Что с ней?» Ляскун приложил к виску указательный палец, сделал им вращательное движение.

А Марина, делая надрезы острым, величиной с мизинец, складным ножичком (карандаш им чинила — без карандаша ей в шахте как без рук: все записать надо — куда и сколько воздуху идет, какой его состав), неистово раздирала на широкие ленты комбинезон и рубашку. Уловив на себе встревоженный взгляд Ермака, жестами показала, для чего все это. Тот понял. «Сам ты рехнулся», — с досадой подумал о напарнике и начал вить из парусиновых и полотняных лент спасательную бечеву. Смекнув, в чем дело, к нему присоединился Ляскун. Свили. Один конец привязали к стойке. Марина прикинула — не хватало около двух метров. Сняла чулки. Как бы обыскивая себя, — что еще в дело годится? — провела по груди ладонью. Рука зацепилась за лифчик. «Выдержит? Выдержит!» Расстегнула, сдернула. Ермак заслонил ее от Ляскуна, содрал с себя тельняшку и надел на Марину. Бечеву нарастили чулками и лифчиком.

Первой хотела опуститься Марина, но Ляскун отстранил ее, сам полез. Обвил поясницу бечевой и, мало-помалу попуская ее, стал переставлять ноги. Его поза при этом напоминала позу скалолаза, но у того — небо над головой, а у Ляскуна — пласт слабого глинистого сланца. И потому бывалый забойщик опускался не боком или спиной вниз, как скалолазы, а лицом вперед: надо было глядеть-поглядывать, что перед и что над тобой. То и дело приостанавливаясь, он высматривал угрожающие места. Кровля была нарушена. От нее отслоились толстые пластины — «коржи». Кое-какие готовы были вот-вот обрушиться. Ни обушка, ни ломика у Ляскуна не было, и он «опускал» их голыми руками. Просовывал пальцы в заколы, делал толчок вниз или рывок на себя. За доли секунды, в течение которых «корж» полностью отделялся от массива, перехватываясь за бечеву, поднимался на один-два шага вверх или увертывался в сторону. Самоспасатель ограничивал маневренность, ненадежность бечевы вынуждала избегать резких движений. Они стали экономными, быстрыми и в то же время аккуратными, плавными, словно всю свою жизнь Ляскун работал не в забое, а на сборке точных механизмов. Каждый его мускул, каждый нерв были подчинены одному — увернуться от опасности и сделать все так, чтобы она и после не угрожала ни ему, ни его товарищам.

Низвергаясь, порода рождала грохот и вихри пыли. О том, что Ляскун невредим и продвигается, можно было судить лишь по тупому, постепенно удаляющемуся гулу. Но вот наступила тишина, бечева трижды ослабла и натянулась, и в клубящейся пылью пропасти скрылся Ермак. Немного погодя дошла очередь и до Марины.

Она ухватилась за скользкую, уже замусоленную бечеву и ринулась в черное жерло. Ею овладела неудержимая нетерпеливость. «Скорее, скорее!» — торопила себя Марина, широко перехватываясь руками. Бечева пружинила, как резиновая, издавала невнятные, угрожающие звуки. Но Марина не слышала их. Ей казалось, если она не будет там, внизу, сейчас же — с Ермаком и Пантелеем Макаровичем произойдет самое, самое… Потом Ляскун исчез. В мыслях остался лишь Ермак. Один-единственный… И ее движения стали еще порывистей. Бечева заметалась, забилась. Свободный конец ее то взлетал вверх, то хлестко бился о почву. И бечева не выдержала. От неожиданности Марина вскрикнула, но пролетела всего каких-нибудь полтора-два метра и лишь слегка, как ей показалось вначале, зашибла ногу, Ермак и Ляскун помогли ей подняться, усадили на широкий, как столешница, «корж». При этом Ермак был каким-то уж слишком предупредительным, а Ляскун — вялым, безразличным. Марине не нужно было заглядывать им в глаза — поняла все и так: надежда найти проход и выбраться на откаточный штрек оказалась несбыточной мечтой. Марина осмотрелась. Площадка, на которой они оказались, напоминала дно кратера, загроможденное ребристыми глыбами и «коржами», торчавшими, как торосы. Ей стало жутко. Но страх как бы подстегнул ее. «Не может быть, — стала успокаивать она себя, — чтобы нигде через выработанное пространство не просачивался воздух. А если найти зазор, по которому он проходит, — отсидимся».

Продвигаясь к рештаку — противоположной стороне колодца, — Марина через каждые полметра просовывала газоопределитель между «коржами» и глыбами сланца, и после каждого замера все ниже и ниже опускались ее плечи, неувереннее становились движения. Появилось неодолимое желание посмотреть на часы, узнать — сколько жить им еще осталось. Она отчаянно противилась этому своему желанию, а когда почувствовала, что может не совладать с собой, — с размаху ударила светящимся циферблатом часов о выпиравший из породы торец стойки. Уловила короткий хруст пластмассового стекла. Опасаясь, что часы все еще могут показывать время, так и не решилась взглянуть на них.

Возле рештака она споткнулась обо что-то пружинистое. Посветила: петля шланга. «Бог ты мой! Да это же, наверно, как раз тот самый шланг, что лежал во втором уступе?» И зашептала, хмелея от вспыхнувшей надежды: «Вот оно, наше спасение! Вот оно! Вентиль на отводе не перекрыт, и если не повреждена магистраль…»

Петля, едва Марина потянула ее, удлинилась. Обрадованная, Марина пригнулась, взбросила шланг на плечи, уперлась ногами в стойку и стала распрямляться. Шланг выходил медленно, рывками, словно разрывались одна за другой связи, удерживавшие его за рештаком. Она снова присела, натянула шланг так, чтобы он плотнее прилег к плечам, и опять выпрямилась. За несколько таких приемов длина петли увеличилась раза в четыре, но конец шланга все еще не показывался. В щель, из которой выходила петля, хлынул уголь. Бросив шланг, Марина схватила «корж» и стала торопливо заталкивать его в брешь. За ним — другой, третий… Прислушиваясь к затихающему шороху угля и частым-частым толчкам сердца, посмотрела на змеившийся у ног шланг. Решила: «Перережу…» И тут лишь вспомнила, что свой складной ножичек оставила там, наверху, где раздирала комбинезон и рубашку. Хотела побежать к Ермаку и Пантелею Макаровичу — они неподвижно сидели на том же широком, как столешница, «корже», — но знала, что никакого острого инструмента у них нет, да и времени бегать туда-сюда уже не осталось.

Облюбовала глыбу с острым углом, краем приставила к нему стекло светильника, нажала. Послышался отрывистый, сухой треск. По стеклу веером разбежались трещины. И вот в руке у нее самый большой осколок. Бережно отложила его в сторону, поставила на ребро «корж», перегнула через него шланг, зажала между пальцами свое хрупкое оружие, и оно, отбрасывая на кровлю рыжие зайчики, торопливо засновало по неподатливой резине. А в голове замельтешило: «А вдруг остановили компрессор? Или сорвало отвод? Или главный воздухопровод передавило?» Не удержалась, поднесла к глазам часы. Из покоробленного корпуса высовывалось ребро вдавленного в него механизма. Ни циферблата, ни стрелок не было. «Время еще есть! Время еще есть!» — стала упрямо втолковывать себе. Рука начала двигаться быстрее. Осколок, выскользнув из взмокших пальцев, со звоном упал в щель между двумя глыбами. Скребком-щепкой подкопалась под одну из них. Кривой, как садовый нож, резак снова в ее руке. Сжала его так, что в пальцы врезались острые грани стекла.

Не чувствуя боли, Марина пилила и пилила, перетирала ерзавший по «коржу» шланг. И вот верхняя резиновая оболочка уже перетерта. Показалась матерчатая арматура, за ней — слой резины, снова матерчатая арматура и последний, внутренний, слой резины. В начале послышался неясный звук, напоминавший слабый писк, а следом — стремительное, все нарастающее шипение. Оно чудилось Марине еще с той самой минуты, когда она споткнулась о пружинистую петлю. Но едва это шипение стало явственным — Марина отпрянула, выронила шланг, а потом, словно испугавшись, что он ускользнет, упала на колени, схватила его обеими руками и перегнула по надрезу. И тут же в лицо ей ударила напористая струя. Не помня себя от радости, Марина выбросила изо рта мундштук самоспасателя и закричала:

— Ермак! Пантелей Макарович! Сюда! Сю-ю-да-а!

Попытку найти прососы свежего воздуха после такого выброса Жур и Ляскун считали пустой и скрывали свое отношение к ней, чтобы не отнимать последней надежды у Марины. И потому ликующие выкрики ее они приняли за вопль отчаяния. Еще и потом, оказавшись рядом с нею и услышав шум сжатого воздуха, какое-то время они никак не могли поверить ни ушам, ни глазам своим.

Первым пришел в себя Ермак. С двух сторон от надреза он крепко обхватил шланг, крутанул его в разных направлениях, упираясь в грудь кулаками, сделал резкий рывок и отбросил ненужный конец. А тот, из которого яростно вырывался воздух, Ляскун нацелил на кровлю, обложил породой так, что шланг не был виден, и казалось, будто шумный поток вырывается откуда-то из невероятных земных глубин, что чуть ли ни с другого конца земли он пробился к ним. И Марина, и Ермак, и Пантелей Макарович, похоже, были только что приговорены к смертной казни, уже и к стене поставлены, и вот за какую-то долю секунды до роковой команды, за которой начинается небытие, услышали примчавшегося курьера: «Не стреляйте! Приговор отменен!»…

Ощущение, что они живы, и подсознательная уверенность, что они будут жить, возвращалась к каждому из них неторопливо, исподволь. Они как бы остерегались, что все случившееся — превратности их шахтерской судьбы. И если они так сразу, легко поверят ей — судьба, торжествуя, что ловко провела их, сыграет с ними свою последнюю, злую шутку. И они не хотели давать ей для этого повода. Но радость, переполнявшая их, искала выхода. Она становилась все неукротимей и неукротимей. Скрывать ее Марине было уже не под силу. Она подалась к улыбающемуся, тоже едва сдерживавшему свою радость Ермаку и запела:

Эту песню сложили две подружки-лебедчицы после того случая в клубе… А вскоре ее знали и распевали чуть не все девчата «Первомайки». И стала та песня для Ермака еще одной пощечиной, только более звонкой, — ее услышал весь рудник. И Ермак возненавидел ту песню и каждое слово в ней. Но сейчас, когда Марина затянула ее, он стал подпевать ей. Ляскун тоже к ним присоединился. Слов он не знал и напевал лишь мелодию. Зато Марина каждый слог выговаривала:

с придыханием прошептала она и, помахав пальцем перед носом Ермака, продолжала:

Ермак рассмеялся. И Пантелей Макарович тоже. А потом, будто вдруг заметив, что делают они что-то неуместное, оба умолкли. И, как бы спрашивая друг друга: «Чего это мы распелись? До песен ли нам?» — все трое переглянулись. И наступило неуютное молчание, которое каждому хотелось поскорее прервать, но никому не приходили на ум нужные слова. Наконец, заговорил Ляскун:

— Время, пожалуй, распрягаться да подремать мало-мало. Только вот постельку приготовить надобно. У рештака обоснуемся, безопаснее. Ну, взялись-ухватились…

Очистив облюбованное место от обломков породы, Ляскун начал выстилать лежбище. Делал это неторопливо, основательно, прилаживая один к другому плоские куски сланца. До того, как стать забойщиком, Пантелей Макарович работал мостовщиком — покрывал булыжником дороги. Было это давно, в юности, но сноровка и навык сохранились. А у Ермака, как он ни старался подражать Ляскуну, ничего путного не получалось.

— Лучше ты подноси материал, а я буду укладывать, — подсказал ему Ляскун.

Жур с готовностью согласился. Набрав у шланга полные легкие воздуха, он задержав дыхание, делал рывок к противоположной стороне колодца, притаскивал очередную ношу, переводил дух и опять кидался назад. Дело подвигалось споро. Высокий, ладный, в прилипшей к телу рубахе, Ермак, казалось, играючи взбрасывал на плечо громоздкие, тяжелые «сундуки» и «коржи», точно были они из картона. Марина, сама того не замечая, не сводила с него глаз. В ней возрождалось и росло, росло то чувство, с которым в свое время она так нещадно боролась и в конце концов поверила, что заглушила его в себе навсегда.

Вскоре обживаемая половина дна кратера превратилась в гладкую, с небольшим наклоном в сторону выработанного пространства, площадку. Закрепив на рештаке шланг с таким расчетом, чтобы воздух равномерно обдувал эту площадку, Пантелей Макарович шутливо отрапортовал:

— Опочивальня готова!

И лег на спину, поставив у изголовья погашенный светильник. Рядом расположился Ермак. Марина тоже включила аккумулятор и подумала: «Какое это счастье, если не считаешь, сколько минут тебе осталось жить!»

Как давно Марина увидела у своих ног сбитого углем и вынесенного из разреза Ермака? Ей мнилось, что случилось это не десять — двенадцать часов, не две-три смены назад, а намного больше! И все это время смертельная опасность, неотступно преследуя их, полностью владела ее сознанием. Она беспрерывно торопила и торопила Марину: «Действуй, не теряя ни секунды. Действуй умело, расчетливо, быстро. Лишь в этом ваше спасение. Слышишь? Только в этом!» И вот наступили часы, когда спешить стало некуда. Лежи, сберегай силы и жди, жди, жди! Жди, пока обнаружат горноспасатели. «А вдруг, — пронизала мысль, еще не приходившая ей в голову, — найдут они нас слишком поздно?..» По спине поползли мурашки. Чтобы отвлечь себя от мрачных мыслей, Марина зажмурилась и напрягла память, силясь вспомнить Репьева, но перед ней возникло чуть тронутое снисходительной усмешкой лицо Ермака, его сросшиеся брови. Он не хотел уступать Павлу места в ее памяти, и Марина поймала себя на том, что не возмутилась его бесцеремонностью. И не воображаемый — живой Ермак, словно чувствуя свою власть над нею, выждав, когда Пантелей Макарович начал посвистывать носом и подхрапывать, пододвинулся к ней вплотную, и Марина не оттолкнула его. Он положил свою сухую сильную руку на ее переплетенные, покоящиеся на согнутых коленях пальцы, и она не отстранилась, не сказала, чтобы Ермак убрал руку. Тогда он обнял Марину за плечи и зашептал:

— Я виноват перед тобой. Знаю: забыть обиду трудно, но простить можно. Прости меня, Марина…

Шепот становился горячее. Ее голова оказалась у него на груди. На мгновение у Марины появилось желание оттолкнуть Ермака, отодвинуться от него, сказать: «Я простила тебе обиду и почти забыла ее. Но у меня, понимаешь, есть парень… Хороший парень… Он любит меня… И я тоже его люблю». Марина только подумала так, а сказать ничего не сказала. Потом голос Ермака как бы отдалился, но она отчетливо слышала каждое его слово. «Я люблю тебя, Марина, — говорил он. — Одну тебя. И никого больше. Помнишь, ты спрашивала: «Бывает ли тебе страшно?» Я засмеялся тогда и ответил: «Мне некого и нечего бояться!» Если бы ты сейчас об этом спросила, теперь бы я ответил: «Да, бывает. Каждый раз, как подумаю, что могу потерять тебя».

Марина не могла понять: то ли все эти слова Ермака пригрезились ей, то ли он и в самом деле говорил их? Ей казалось: если напрячь слух — она снова услышит объяснения. И Марина напряглась вся, вновь вслушалась… Но ничего, кроме шипения сжатого воздуха, не уловила. Потом к нему подметались звуки, напоминавшие шлепки женщин, обмазывающих глиной стены саманной хаты, — шлеп, шлеп, шлеп… Шлепки участились, сделались гулче, сильнее, будто мазальщицы, не укладываясь в срок, стали поторапливаться. Марина включила лампу. В щель между ребром рештака и кровлей вылезала густая, как клей, паста. Собираясь в увесистый валек, она скатывалась по шероховатой поверхности рештака и плюхалась на породный настил. Вода, сочившаяся из почвы, разжижала ее. Паста становилась подвижной жидкостью. Всхлипывая, жидкость эта исчезала в зазорах между «коржами» и появлялась в углублении на противоположной стороне их обиталища.

Жур услышал шлепки одновременно с Мариной, но когда увидел, откуда они исходят, — сразу растолкал Ляскуна. Пантелей Макарович протер спросонок глаза, встревоженно, как бы спрашивая самого себя, протянул:

— «Фи-ал-ка?»

И все они подумали об одном и том же. И, не сговариваясь, поднялись. Когда лучи лампочки Пантелея Макаровича с «коржа», затопляемого «фиалкой», переместились на Ермака — тот задержал дыхание, сполз вниз и принес напарнику этот «корж». Выбирая из хаотического нагромождения «коржи» и сподручные глыбы сланца, Ермак подавал их Ляскуну, а тот, слой за слоем, укладывал и укладывал породу, все выше и выше поднимая спасительный «пьедестал». Марина светила Ермаку и направляла шланг так, чтобы, подходя с очередной ношей, он мог не только вдохнуть свежего воздуха, но и подставить под его прохладную струю разгоряченное тело. Чем выше поднимался их подземный «пьедестал», тем труднее становилось Ляскуну и Журу. Вначале «коржи» наполовину были сухими, потом уже — чуть затянутые «фиалкой», а вскоре Ермак вынужден был погружать в нее руки по локоть, до плеч. Приседая, он задирал вверх подбородок, чтобы не захлебнуться. Порой, оскользнувшись, Ермак окунался с макушкой, и Марина вся замирала, ожидала с тревогой, пока он вновь покажется над грозно взблескивавшей в свете шахтерской лампы «фиалкой».

Пантелей Макарович, подняв кладку на тридцать — сорок сантиметров, оставлял небольшой уступ — ступеньку, и начинал выкладывать следующий слой. По этим ступенькам он приспускался к Ермаку, подхватывал глыбу или «корж», вскидывал склизкую ношу на плечо, прижимал ее рукой к голове и устремлялся опять наверх. От него шел пар. И весь он был словно в мазуте.

И вот «пьедестал» поднят выше человеческого роста. На нем можно не только стоять, но и сидеть. Ляскун посигналил светом:

— Шабаш. Лезайте ко мне.

Ермак помог взобраться Марине, затем и сам покарабкался. Пот струился по его лбу, щекам, шее.

Ляскун уже возился со шлангом, закреплял его. Они уселись бок о бок, ноги — на ступеньке, колени — упираются в грудь, на них можно положить подбородок. Но сидеть было неудобно. Тогда они откинулись назад, прислонились спинами к рештаку, им удалось слегка расслабиться, и дышать стало легче.

— Затемнитесь! — приказала Марина. — И без надобности аккумуляторов не зажигать. Потребуется — посвечу. Мой без стекла, первым его и используем.

Встала, еще раз проверила, надежно ли закреплен шланг. Свернутый в кольцо, он был прижат породой к рештаку и нацелен на кровлю. Отраженные, потерявшие упругость, струи воздуха еле доходили до них, но напора этих струй было достаточно для того, чтобы оттеснить метан. «Что ж, можно жить». Марина погасила свет, умостилась на прежнее место и притихла. В навалившемся безмолвии слышалось лишь размеренное шипение воздуха, да все так же неостановимо раздавались шлепки «фиалки». Постепенно они участились и перешли в глухое клокотание, словно неведомое чудовище прополаскивало горло.

— Чуешь? — заговорил вдруг Ляскун, невольно переходя на родной, украинский язык, и это выдало его крайнюю тревогу.

— Слышу, — отозвались в один голос Марина и Ермак.

— Трэба подывыться.

Марина включила аккумулятор.

Щель между рештаком и кровлей превратилась в продолговатую дыру — расквасило и вымыло слой сланца. И вязкая «фиалка» уже непрерывно струилась по желобу, оставленному Пантелеем Макаровичем в кладке, стекала вниз.

— Кэпсько, — вздохнул Ляскун.

— Давай без паники, — толкнул его локтем Жур.

Марина тоже не разделяла беспокойства Пантелея Макаровича. Даже сооружение «пьедестала» считала неоправданным. «Перестраховались вы, Пантелей Макарович, побоялись: зальет, мол, этот чертов колодец и нас в нем. Забыли, что его противоположная сторона — выработанное пространство, а «фиалка», хоть и малоподвижная, но все-таки жидкость. Проложит себе русло и потечет на откаточный. Но за излишнюю предосторожность осуждать вас не стоит. В нашем положении лучше переборщить, чем недоборщить… Переборщить, недоборщить»… — бормотала Марина и неожиданно увидела перед собой огромную поливенную миску дымящегося украинского борща. На его зыбкой поверхности, как звездочки, покачивались крупные блестки жира. Тесня их, от середины неторопливо расплывалось белое облачко сметаны, охватывая желтоватый выступ мозговой косточки. И Марина явственно почуяла густой наваристый дух. Пробудилась от хватающей, вызывающей тошноту боли в животе. Вспомнила о приготовленном мамой свертке, который в спешке, боясь опоздать к наряду, забыла на столе в кухне. И потянуло запахом любимого с детства ржаного хлеба. К нему примешался аромат жареного мяса и лука. Зажгла свет. Ермак протягивал ей выглядывавший из оберточной бумаги, величиной со спичечный коробок, бутерброд и термос:

— Подзарядись чуток.

— А ты?

— Уже, — с небрежностью сытого человека сказал он, глотая голодную слюну.

Крошечный бутерброд лишь раздразнил аппетит. Голод рассвирепел еще пуще. Но два глотка теплого кофе приглушили боль в желудке, и на Марину снова накатилась дрема. Сквозь нее, откуда-то издалека-издалека, долетел придушенный разговор:

— Посветить бы…

— Видно и так.

— Что тебе видно.

— Что «фиалка» под задницу подпирает.

— Неуж такая посадка, что никакой утечки?

— Плотная. Когда «коржи» срывал и осаривал[3] эту нашу братскую могилу, заметил… — Помолчав немного, Пантелей Макарович закончил: — Конечно, утечка есть. Не будь ее — уже бульбы пустили б…

— Уменьшь громкость и заупокойные словечки прибереги до следующего раза.

— Твоя правда: и без них ясно.

— А значит, и шушукаться не к чему, — вступила в разговор Марина.

Она включила лампу. И все увидели, что «фиалка» хлещет из-за рештака неудержимым потоком.

— Что будем делать? — Марина поочередно взглянула на Ермака и Пантелея Макаровича.

— Ее превосходительство стихию, — отчеканил Ермак, нажимая на последнее слово, — полагается встречать стоя. Предлагаю встать.

И первым поднялся. Марина и Пантелей Макарович тоже встали.

Отношения между Тригуновым и Клёстиком не заладились еще с первого их знакомства: слишком разными людьми они были. Продвигаясь по служебной лестнице, Тригунов никогда не спешил перескочить на следующую ступеньку, обстоятельно не потоптавшись на предыдущей. И противился, если к этому его понуждали. Проработав около года в должности командира отделения, он стал помощником командира взвода, затем командиром взвода, заместителем командира отряда и, наконец, командиром отряда. И оттого в любой должности чувствовал себя уверенно с первого же дня. По личному опыту Тригунов и молодому специалисту Клёстику, когда он закончил стажировку, тоже предложил начать с должности младшего командира.

— Как? — возмутился тот. — Зачем же я в таком случае институт кончил.

— Именно потому, что имеете диплом горного инженера, и предлагаю отделение.

— Разыгрываете?

— Нисколько. Могу доказать, что и для этой должности вы еще недостаточно подготовлены.

Клёстик буквально взвился. И в сердцах выпалил:

— Вы — техник, потому и зажимаете инженеров. Опасаетесь за собственное положение…

— Не угадали, — сдерживая себя, ответил Тригунов. — Дипломный проект я защищу через три недели и бояться вашего соперничества причин у меня нет. Пугает иное… — И тут Тригунов тоже сорвался, жестко выговорил: — Боюсь, чтобы горноспасательная служба — одна из самых гуманных на земле — не оказалась в руках людей с большим самомнением. Побаиваюсь того, чтобы эта служба не превратилась в конце концов в прибежище карьеристов. Вот что меня страшит!

Клёстика перевели в соседний отряд, назначили командиром взвода, а месяца через два, после его первого выезда на шахту «Чернявинскую», где произошел взрыв метана и угольной пыли, они встретились снова…

Получив задание следовать на вентиляционный штрек «Северной» лавы, Клёстик вскоре был уже возле него, но увидев, что устье этого штрека, как кратер действующего вулкана, выбрасывает клубы черного дыма и горячего пепла, а воздух на подступах к нему взрывоопасен, — повернул на противоположное, не пораженное взрывом крыло. Осмотрев его, доложил:

— «Южная» лава и прилегающие к ней выработки обследованы. Все люди вышли, атмосфера нормальная.

— «Южная?» Что-о? Какая «Южная?» — недоуменно переспросил командир отряда. — Я направлял вас на север. Слышите? На север!

— На юг, товарищ командир, — невозмутимо возразил Клёстик.

— Что вы мне долдоните? — И вовсе вышел из себя командир отряда. — Еще раз повторяю: вы получили задание обследовать вентиляционный «Северной» лавы и оказать помощь… Вот, — зашелестел страницами, — и в оперативном журнале записано…

— И есть в нем моя подпись?

— Прочь из шахты! — загремел командир отряда. — Про-очь!..

— Есть, товарищ командир отряда, выехать из шахты, — как ни в чем не бывало ответил Клёстик, и респираторщики даже не заподозрили, что он сделал что-то не так.

Пользуясь тем, что в первый момент на командном пункте царила суматоха, неразбериха и задания давались в спешке, уверенный, что доказать его вину невозможно, Клёстик держался с завидным самообладанием, и если бы не тяжелые последствия — хитрость сошла бы ему с рук. Но на вентиляционном остались два проходчика, они погибли в двадцати метрах от свежей струи. Была назначена комиссия и ее председателю Тригунову удалось найти свидетелей, находившихся при выдаче того задания на командном пункте… От уголовной ответственности Клёстика спасла экспертиза. Она доказала: смерть проходчиков наступила раньше, чем могли подоспеть горноспасатели. Дело передали суду чести, который постановил: «Просить начальника горноспасательных частей области уволить командира взвода Клёстика за трусость, проявленную в оперативной обстановке». И тот надолго исчез с глаз и из памяти. Тригунов забыл об их тогдашней размолвке, о расследовании, о суде чести и даже фамилию обвиняемого забыл. Читая приказ министра угольной промышленности о назначении нового начальника горноспасательных частей, он остановился на ней, но где и при каких обстоятельствах слышал ее — не вспомнил. И самого Клёстика, когда тот приехал знакомиться с отрядом, сразу тоже не узнал. Да и трудно было найти что-либо общее между задиристым, ненаучившимся кукарекать петушком и ныне уже важной птицей.

Перед Тригуновым предстал упитанный, лет сорока пяти мужчина с отработанной осанкой. Одет он был в светло-серый, с иголочки, форменный костюм, увенчанный петлицами из черного бархата, с трех сторон окантованными золотой оборочкой. На петлицах горели вышитые золотые звезды, выше них — перекрещенные молотки, окаймленные венком из колосьев. Видно было, что обладатель форменного костюма больше всего ценил эти бархатные петлицы, вернее, вышитую на каждой из них пятиконечную звезду. Даже самый невнимательный наблюдатель мог также заметить, что новый начальник еще не успел привыкнуть к своим знакам отличия — нет-нет да и скашивал глаза на петлицы, точно боялся, что они сами по себе могут вдруг куда-то пропасть.

— Командир отряда, — представился Тригунов первым.

— Ваш начальник, — делая акцент на слове «начальник», подал руку Клёстик.

И лишь тогда Тригунов узнал его. Узнал по манере разговаривать. Как и в молодости, говорил он медленно, будто бы любуясь каждым произнесенным словом.

В промежутке между их последней и этой встречей вместилось двадцать лет. Двадцать! Сразу, как только Клёстика уволили, он подался в Москву, добился, чтобы его принял начальник управления. Покаялся и заверил, что ничего подобного больше не повторится. Начальник управления направил Клёстика в Восточную Сибирь. И сделал для него даже больше того, о чем тот просил: распорядился, чтобы о скандальном случае на «Чернявинской» в его личном деле не упоминалось, — будто и не было в биографии Клёстика того случая. И прикатил он в Иркутск как «изъявивший желание продолжать службу в горноспасательных частях Восточной Сибири»… А таких хорошо встречают. Назначили районным инженером. Служил с усердием. Вступил в партию. Через пять лет стал начальником технического отдела, еще через пять — главным инженером, а через десять — последовало самое желанное для него назначение. Оно так обрадовало Клёстика, что опасения каких-то там неприятных встреч и в голову ему не приходили. Встревожился он перед самым отъездом в Донбасс, когда знакомился в отделе кадров с характеристиками поступивших к нему в подчинение командиров, когда в его руках оказалось личное дело Тригунова.

Клёстик хорошо, очень хорошо помнил внешность командира отряда, его манеру держаться и разговаривать. «Удивительно, — отметил про себя, — остался таким же, как был, даже облик почти не изменился. И владеет собой отменно. Делает вид, будто мое назначение его нисколько не тревожит…»

Минувшие два десятилетия их разделяли несколько тысяч километров. Но и на таком расстоянии Тригунов напоминал о себе Клёстику. И не редко. За удачные действия при ликвидации той или иной аварии или за успехи в боевой и политической подготовке личного состава его отмечали в своих приказах то начальник горноспасательной службы министерства, то сам министр угольной промышленности. И статьи Тригунова то и дело в горных журналах появлялись. Завидуя своему бывшему командиру, Клёстик был уверен, что того вот-вот поставят начальником горноспасательных частей области или бассейна, а то, чего доброго, и во главе горноспасательной службы министерства. «Случись такое, — с опаской подумывал Клёстик, — он сразу припомнит мне «Чернявинскую»… Но такого не случилось.

Клёстик даже представить себе не мог, что есть люда, которые не стремятся или хотя бы не мечтают в тайне о том, чтобы достичь более высокого поста, а значит, и занять более заметное положение в обществе. А Тригунов был именно таким человеком. Его полностью устраивала должность командира отряда: она требовала глубоких профессиональных знаний и предоставляла возможность их совершенствовать; полностью удовлетворяла его потребность в общении с людьми и давала пищу для научных обобщений, а главное — Тригунов чувствовал, что это его место в жизни, что на нем он нужнее, чем на любом другом.

Примерно через год после того, как Клёстик уехал на Восток, Тригунова хотели назначить главным инженером горноспасательных частей бассейна. Однако он отказался. «Вы отказываетесь потому, — доказывал ему начальник управления, — что не знаете этой работы. Идите-ка потрудитесь месячишко. Не понравится — верну на прежнее место». Пошел, не понравилось, возвратился в отряд: инспекторские смотры, сочинение приказов и другая штабная работа претила Тригунову.

Один ученый из института горного дела, знакомый с его публикациями, как-то предложил: «Обобщите-ка, Роман Сергеевич, ваши статьи да представьте их как диссертационную работу. Уверен: звание кандидата вам обеспечено!»

— А что это даст?

— Вам? — удивился ученый.

— Науке, — уточнил Тригунов. — Все, что я хотел сказать, — обнародовано, стоящее — вошло в практику.

— У вас своеобразные взгляды, — вскользь заметил ученый и больше к этому разговору не возвращался.

Такой он есть, Тригунов.

А Клёстик, впервые представ перед ним с золотыми звездами на бархатных петлицах, считал его просто неудачником, одним из тех, кому в жизни не повезло. «Что стоят все эти твои благодарности, награды, статьи в журналах, если они ничего тебе, собственно, не дали?» — мысленно спрашивал он командира отряда и ему было даже немного жаль его. Но в то же время, вспоминая все, что было между ними, Клёстик распалял в себе неприязнь к Тригунову. В особенности его бесило то, что и сейчас командир отряда не испытывал перед ним, начальником, той душевной робости, какую сам он испытывает перед старшими.

Слушая информацию о вооруженности, укомплектованности личным составом и боевой подготовке отряда, Клёстик с сожалением посматривал на Тригунова. «Неужели тебе, прожившему жизнь, не ясно, что твое служебное, а значит, и вообще благополучие находится в моих руках? Неужели, — кривил он губы, — ты настолько оброс мохом в этом своем отряде, что не в состоянии понять: отныне я — твой начальник!»

Командир отряда, разумеется, не знал, о чем думает Клёстик, но когда при последующих встречах он уже не мысленно, а вслух еще и еще раз напомнил Тригунову об этом — тот однажды насмешливо заметил:

— Создается впечатление, будто вы никак не можете поверить, что стали начальником, и стараетесь убедить в этом не столько окружающих, как прежде всего себя.

Клёстик как бы напрягся, из-под безупречно чистого накрахмаленного воротничка выплеснулась кирпичная краска. Перемещаясь вверх, она залила шею, мочки и раковины ушей, растеклась по темени. Их взаимоотношения перешли в стадию едва скрываемой враждебности. На «Первомайке» они и вовсе обострились.

В тот день, когда Тригунов впервые после выброса побывал на «Гарном», Клёстик примчался на шахту буквально вслед за его выездом на-гора. Узнав от постового, что на командном пункте находится лишь руководство аварийно-спасательными работами, рывком распахнул дверь.

— Почему вы, — налетел он на Тригунова, суетливо расстегивая шинель, — не сообщили…

— Здравия желаю, товарищ начальник.

— Почему вы, — не ответил Клёстик на приветствие, — не сообщили о намерении заместителя председателя Совета Министров ознакомиться с намеченным вами оперативным планом номер два? Почему об этом я узнал от его референта, а не от него, — кивнул на Колыбенко, — или от вас?

Тригунов посмотрел на Колыбенко. Тот пожал плечами.

— О том, что товарищ Стеблюк будет сегодня на шахте, ни мне, ни руководителю работ по ликвидации аварии ничего не известно.

— Неизвестно? — с иронией переспросил Клёстик. — Если, как заявил референт, Опанас Юрьевич приедет затем, чтобы разобраться с вашим новым оперативным планом, значит, должны были предупредить вас и товарища Колыбенко.

— Председателю правительственной комиссии известно, что фактически мы находимся на командном пункте безотлучно.

Клёстик сел напротив Тригунова, прочитал только что отпечатанный оперативный план № 2. Толстые, слегка вывернутые губы, задранный кверху, как бы обрубленный под косым углом нос, полуприкрытые набрякшие веки выдавали его замешательство, которого Клёстик не хотел показывать ни Тригунову, ни Колыбенко.

— Почему не доложили, что собираетесь вести проходку в метановой среде? Почему, принимая такие ответственные решения, не советуетесь со мной?

Тригуновым завладело то состояние, в котором, сохраняя видимую уравновешенность, он терял обычную сдержанность. На правой скуле выступила белая заплатка.

— Во-первых, решение было принято во время моего нахождения в шахте и я не имел возможности проинформировать вас о нем лично. Мой заместитель, заменявший меня на командном пункте, передал по этому поводу сообщение дежурному по штабу незамедлительно. Во-вторых, свои оперативные решения, какими бы ответственными они ни были, ни с кем, кроме руководителя работ по ликвидации аварии, устав согласовывать меня не обязывает.

— Я отстраню вас от руководства горноспасательными работами!

— Примете его на себя или прикажете передать кому другому? — с готовностью отозвался Тригунов, наперед зная, что в сложившейся обстановке ни на то, ни на другое у Клёстика не хватит духу.

— Поговорим после ликвидации аварии. Окончательно поговорим! — с угрозой бросил Клёстик и заметался по командному пункту.

«В какой идиотский просак я попал, — бранил он себя. — На кой черт мне нужно было торопиться с категорическим выводом? Боже, как я упал в глазах Опанаса Юрьевича! А ведь достаточно его полунамека, — мол, у меня такое впечатление, будто начальник горноспасательных частей — не того… И — все!..»

Этому появлению Клёстика на «Первомайке» предшествовали следующие события.

Колыбенко доложил Стеблюку, что проходку подножного решено вести в метановой среде, объяснил причины, побудившие пойти на это. Стеблюк сказал своему референту, чтобы тот для участия в обсуждении нового оперативного плана вызвал на «Первомайку» начальника горноспасательных частей области, а спустя четверть часа позвонил ему сам.

— Как вы смотрите на такое техническое дерзание: вести проходку подножного, загазировав его гремучим газом?

Дежурный по штабу не успел к тому времени передать Клёстику информацию о решении, принятом командиром отряда и главным инженером. Кроме того, Клёстику показалось, что слова «техническое дерзание» Опанас Юрьевич произнес с издевкой.

— Это не техническое дерзание, а авантюристическая дерзость. Ничего подобного в мировой практике горного дела никто себе еще не позволял.

— А вот Тригунов и Колыбенко позволили. М-да… Подъезжайте-ка…

Клёстик не смог уловить оттенка, с каким было выговорено это «м-да…» Осуждал ли Опанас Юрьевич Тригунова и Колыбенко или, наоборот, восхищался их смелостью? Клёстик не сказал, как обычно, телефонистке коммутатора, чтобы водитель подал машину к подъезду, побежал в гараж сам и помчался на «Первомайку».

Вскоре приехал Стеблюк. Клёстик вскочил, сделал несколько шагов навстречу, вытянулся:

— Товарищ заместитель председателя Совета Министров!..

Стеблюк поморщился. Губы тронула горькая улыбка. Она как бы говорила: «Не досаждайте вы, ради бога, своими рапортами. Я осведомлен не хуже вас. Берегите свое и мое время».

Опанас Юрьевич поздоровался с каждым из находившихся на командном пункте в отдельности, присел к столу, на котором аккуратно были разложены эскиз «Гарного», оперативный план № 2, график накопления «фиалки» в «Восточной» лаве, кривая колебаний газового состава в подножном штреке.

— Разрешите осветить?..

Губы Стеблюка снова слегка раздвинула улыбка, но не горькая, а какая-то снисходительно-ироническая, означавшая, должно быть: «Да разве вы, товарищ Клёстик, сможете рассказать о том, что делается на аварийном участке, лучше, чем эти документы?»

Вопреки ожиданиям Клёстика внимание Опанаса Юрьевича привлекли не работы в метановой среде, а «фиалка».

— Чем угрожает ее прорыв? — Стеблюк вскинул на Тригунова массивные роговые очки.

— Последствия предвидеть трудно…

— А все же?

— Остановкой на двое-трое суток проходки подножного…

— И главное — гибелью горноспасателей, — подсказал Клёстик.

— У вас есть более безопасный план спасательных работ?

— Есть, товарищ заместитель председателя Совета Министров, — с готовностью отчеканил Клёстик. — Надо сперва выпустить и откачать «фиалку», а потом форсировать проходку подножного и вести поиски пострадавших в лаве.

— На выпуск «фиалки» уйдет много времени и потому от этого варианта пришлось отказаться, — возразил Тригунов. — Кроме всего прочего, над нами висит опасность самовозгорания выброшенного угля. Если «фиалку» удастся задержать хотя бы на двое суток, мы успеем пробиться в опережение откаточного до того, как оно начнется, и вызволим Комарникова, Чепеля, Тихоничкина. Если мы возьмемся за выпуск «фиалки» — пожара не миновать и с надеждой спасти даже этих троих придется расстаться.

Клёстик поежился: склонность углей «Гарного» к самовозгоранию он упустил из виду. Стеблюк догадался об этом и отвернулся от Клёстика. Тот понял, что Опанас Юрьевич потерял к нему интерес, и окончательно растерялся.

— Сколько человек подвергнутся непосредственной угрозе при внезапном порыве «фиалки»? — спросил Стеблюк командира отряда.

— Пятнадцать, — ответил Тригунов.

Опанас Юрьевич закрыл руками уши и долго сидел неподвижно. Потом резко бросил ладони на стол:

— Действуйте. — Цепкий взгляд задержался на Тригунове: — Хорошенько выспитесь. Вам нужна свежая голова.

— Я подменю, — вытянулся по стойке «смирно» Клёстик.

— Претворять план, с которым не согласны? Не следует. Оставьте за себя командира по своему усмотрению, — посоветовал Стеблюк, прощаясь с Тригуновым.

В оперативном журнале рукой Тригунова была сделана запись:

Это его распоряжение инженер, который вел оперативный журнал после Репьева (тот присоединился к своему отделению), объявил всем командирам.

Вызовы повторяли через каждые два-три часа. Били молотком, кувалдой — безрезультатно. Когда штрек очистили до лавы, пошли разные толки. «Видно, уже…» — намекали одни и не договаривали. Но их тон, жесты были недвусмысленны. Другие полагали, что пострадавшие отсиживаются около забоя, куда трубопроводы не доходят. Третьи же считали, что проходчики находятся хотя и в пригодной для жизни, но взрывоопасной среде, и Комарников — шахтер опытный, — опасаясь высечь искру и вызвать взрыв, металлическим предметом стучать не решается, а удары куском породы или осколком обапола — слабы и уловить их не удается. Не говорили лишь о возможном разрыве магистрали, как оно и было на самом деле. В нескольких метрах от лавы слесари-монтажники, за смену до выброса, рассоединили стык, чтобы заменить прокладку, но сделать этого не успели.

Старшие в смене командиры продолжали выстукивать условные сигналы, но многие из них, делая это без всякой надежды, напоминали людей, разуверившихся в боге и все еще соблюдавших религиозные обряды. К таким командирам принадлежал и Гришанов.

В его смену из подножного штрека вверх начали проходить выработку — «печь», которая должна была выйти на откаточный штрек. Когда эту «печь» подняли на четыре метра, Гришанов приказал командиру отделения пробурить разведочный шпур. Штанга, войдя в пласт примерно на метр, будто провалилась. А когда ее извлекли — вырвалась струя выброшенного угля. Она била и била, размывая стенки шпура. Гришанов мог бы перекрыть его и, уменьшая или увеличивая размеры выходного отверстия, регулировать выпуск угля, но опасался, что после того, как он сойдет с откаточного и там образуется пустота, — начнут обрушаться породы. Они могут вышибить оставшуюся «пробку» и накрыть оказавшихся в «печи» горноспасателей. Чтобы не рисковать людьми, он дал два свистка: «Уходи от опасности!» И последним покинул «печь». В считанные минуты вход в нее перекрыл конус текучего, как вода, выброшенного угля. После его уборки Гришанов поднялся на откаточный штрек и оказался на дне огромной черной воронки. Одна ее кромка, обращенная в сторону лавы, причудливо сопрягалась с разрушенными бетонными затяжками, с покореженным металлом, с выпиравшими глыбами сланца; другая — с хорошо сохранившейся крепью. Приказав подхватить распилами поврежденную сторону штрека, Гришанов заспешил на базу, чтобы доложить командиру отряда о выполненной работе.

Вернувшись уже на подножный, Гришанов вдруг вспомнил, что не попробовал связаться с пострадавшими с того места, на котором он только что был. Снова карабкаться вверх по «печи» не хотелось. «Скажу: запрашивал, но ответа не последовало». Оправдывая задуманную неправду, попытался успокоить себя: «Это не обман. Вызов делали. Десять минут назад. Пусть не из этой, восстающей, а от «падающей печи», но какая разница — расстояние между ними небольшое, каких-нибудь семнадцать метров». А разница, оказывается, была: между этими двумя «печами» как раз и находился тот стык, который не успели соединить монтажники.

На ложь Гришанов не решился. Он сам жестко наказывал подчиненных за одно лишь намерение солгать. В оперативной обстановке не только умышленный обман — малейшая неточность информации могла привести к непоправимому.

Гришанов взял у Кособокина пику отбойного молотка и торопливо нырнул в «печь», словно опасался: если промедлить несколько секунд — респираторщики догадаются о том, что он намеревался только что сделать, ленясь лишний раз подняться на откаточный штрек.

Опираясь широко расставленными ногами на крепь, Гришанов нащупал шестидюймовый став, замахнулся, чтобы сделать удар, но потерял равновесие и чуть не сорвался. Обругав себя за оплошность, вылез на откаточный, расположился поудобнее и начал бить по трубе. «Бам-м-м… бам-м-м…» — запела трубная сталь. Пропела и умолкла. Наступила тишина. Выждав две-три минуты, Гришанов снова взметнул над головой било, готовясь обрушить его на певучее тело трубы, но труба отозвалась, подала голос раньше. «Бам-м-м… бам-м-м… бам-м-м…» — полились протяжные звуки, напоминавшие далекий набат.

«Не Кавунок ли сигналит от «падающей печи?»

Сложив рупором ладони, Гришанов крикнул вниз, на подножный:

— Запросите по шахтофону Кавунка: он только что не сигналил? — И сам себе ответил: «Нет, не Кавунок. Вообще не горноспасатели. У наших почерк иной».

За первыми, сравнительно частыми сигналами, означавшими: «Внимание, внимание! Мы слышим вас. Отвечаем…», последовали четыре удара с интервалами в одну-две секунды; после четвертьминутной паузы — еще пять ударов с интервалами в пять — семь секунд. Гришанов продублировал сигналы, прося тем самым подтвердить, что приняты они правильно, и ему повторили: «Внимание, внимание! Нас четверо. Имеем пятьдесят метров свободного пространства».

Отстучав: «Я вас понял», Гришанов, сноровисто переставляя ноги со стойки на стойку, стремительно спустился на подножный. Ему хотелось крикнуть: «Отозвались. Их четверо! Пятьдесят метров штрека свободны!», броситься к телефону, немедленно передать эту весть на командный пункт. Но он вспомнил насмешливые слова Тригунова: «Угомоните восторги», повторяемые им всякий раз, когда при удаче кем-нибудь из подчиненных овладевала суетливая радость, и сразу взял себя в руки. Проходя мимо респираторщиков, Гришанов деловито сказал как о само собой разумеющемся:

— Отозвались. Четверо.

И доклад командиру отряда начал не с кульминации, а по порядку, с выпуска и уборки угля. Выслушав его, Тригунов долго молчал. «Угомоняет восторги», — усмехнулся Гришанов. Когда Тригунов заговорил, его голос был таким же, как всегда, — ровным и твердым.

— Форсируйте проходку. Связь — через три часа.

Сразу, как только Тригунов начал разговор с Гришановым, Колыбенко, опираясь на подлокотники кресла, рывком подался вперед. Но жесты, мимика, тон Тригунова были такими же, к каким за эти трое суток Колыбенко уже успел привыкнуть, а несколько оброненных Тригуновым горняцких терминов также ничего не проясняли. Стало необычным лишь лицо. Еще минуту назад выражавшее суровую озабоченность и усталость, пропитавшую, казалось, каждую его клеточку, оно преобразилось, стало праздничным. Морщины, испещрявшие лоб, заостренные скулы, твердый подбородок — все-все как-то потеплело, мягче сделалось и излучало радость. Колыбенко тоже охватила еще неясная, как предчувствие, радость. Едва дождавшись, когда Тригунов положит трубку, Колыбенко придвинулся к нему еще ближе. «Да говорите же вы скорее!» — кричала его изболевшаяся за эти дни душа.

Тригунов обстоятельно передал разговор с Гришановым. Долголетние наблюдения убедили его: краткий и оттого обычно суховатый пересказ любого события, каким бы желанным и исчерпывающим он ни был, всегда мало убедителен. Но достаточно о том же событии рассказать поподробнее, задерживаясь на малозначительных, порой совершенно ненужных деталях, и вам с благодарностью поверят — сразу и безоговорочно. Шутя, Тригунов это психологическое явление объяснял тем, что короткая весть слишком быстро проходит по извилинам мозга и не успевает впитаться, осесть в них.

Выслушав его, Колыбенко несколько секунд сидел неподвижно. Затем шустро, по-мальчишечьи выскочил из-за стола и засновал из угла в угол. Немного выждав, Тригунов снял и, ничего не говоря, протянул ему телефонную трубку.

— Да, да, — спохватился Колыбенко и уже своим обычным голосом сказал телефонистке:

— Вызывайте: председателя правительственной комиссии; секретаря обкома; министров угля Союза и республики, генерального директора объединения Килёва. — Нажал клапан громкоговорящей связи: — Глоткова.

Когда Колыбенко освободился, Тригунов пригласил его к рабочему эскизу. На нем отражались все изменения, происходившие на аварийном участке, и для руководителя работ по ликвидации аварии и руководителя горноспасательными работами этот лист ватманской бумаги значил не меньше, чем оперативная карта для армейского командира, осуществляющего сложную боевую операцию. Карандаш Тригунова задержался на только что набросанной им таблице. В ней он подчеркнул — сколько метров пройдено и сколько еще надо пройти подножного, длину свободного тупика откаточного штрека и еще несколько важных чисел. Колыбенко сразу оценил предусмотрительность Тригунова: цифрами, подготовленными им, непременно поинтересуется каждый, с кем ему предстоял разговор.

— Спасибо, Роман Сергеич, — искренно поблагодарил он командира отряда, все больше и больше проникаясь к нему уважением за его опытность, глубокие знания своего дела, доброжелательность, расчетливую смелость.

Потом несколько раз подряд Колыбенко повторял и повторял по телефонам сообщение, суть которого сводилась к одному: «Отозвались!» «Товарищ заместитель председателя Совета Министров, докладывает главный инженер «Первомайской». — Колыбенко старался сохранить четкость дикции. — Сегодня в девять двадцать на запрос горноспасателей отозвались четверо пострадавших, застигнутых в опережении откаточного штрека…» «Товарищ министр, отозвались пострадавшие, застигнутые…». «Товарищ секретарь обкома, отозвались…»

Тригунов ограничился шифрограммой, переданной узлом связи отряда в штаб горноспасательных частей области. Представители райисполкома, горкома партии, теркома профсоюза, облпрофсовета, горного надзора, производственного объединения, Министерства угольной промышленности, административных органов и других организаций, круглосуточно дежурившие на «Первомайке», уведомленные Глотковым, тут же бросились к телефонам. По всем каналам, ведущим от коммутатора шахты на квартиры и в кабинеты ее руководителей, в район, в область, в Киев и в Москву слово «отозвались» было передано сотни раз. И через каких-нибудь полчаса после того, как его, это слово, впервые произнес Гришанов, — на все лады оно уже повторялось и горняками «Первомайской», и жителями ее поселка.

Участки и службы шахты, кроме «Гарного», продолжали добывать уголь, проходить, поддерживать и ликвидировать выработки, прокладывать рудничные пути, откачивать воду, производили взрывные и сварочные работы и выполняли десятки других неотложных, больших и малых дел. У них возросли задания (надо погашать долг «Гарного») и увеличились трудности (все внимание руководства сосредоточено на аварийном участке). К самым пугающим последствиям аварии поверхностный наблюдатель, не знающий шахтеров, отнес бы полную утрату ими интереса к содержанию и результатам своего труда. «Обратите внимание, — сказал бы такой наблюдатель, — они перестали разговаривать между собой о добытых тоннах, пройденных метрах, хотя именно эти тонны и метры и стоят им порой нечеловеческих усилий; не жалуются на нехватку металлокрепи и порожняка, порчу механизмов, неустойчивость кровли, газо- и водообильность, хотя одни из этих помех все еще не устранены, а другие продолжают нарастать. Отсюда следует…»

Но ничего из этого не следовало. Невыполнение своего долга шахтеры считали бы предательством товарищей, оставшихся на боевом посту, с которого вот уже третьи сутки их не мог снять никакой разводящий. Комбайнеры, забойщики, проходчики, крепильщики делали свое обычное дело. На доске показателей каждое утро появлялись результаты их работы, имена передовиков, только огромный, торжественно оформленный стенд уж не привлекал к себе прежнего внимания горняков. Оно было сосредоточено на судьбах Комарникова, Чепеля, Ляскуна, Мануковой, Жура, Тихоничкина, Хомуткова. В автобусах по пути на шахту, в нарядной и в бане, в клети и в подземном трамвае, в забое и на коротком отдыхе — всюду и те, кто хорошо знал их, и те, кто впервые услышал эти фамилии, говорили только о них.

Весть «Отозвались!» всколыхнула весь рудник. Отдыхавшие после работы примчались на шахту. Закончившие смену не уезжали домой. Нарядная гудела от возбужденных голосов. Группками по пять-шесть человек горняки толпились на шахтном дворе, заполняли площадь у административно-бытового комбината, его фойе, скучивались на лестничных площадках и в коридорах. Одни из них неторопливо курили, обменивались скупыми фразами или короткими рассказами о ком-нибудь из тех, кто остался там, на «Гарном»; полунамеками, больше так, «для дела», чем за те или иные, по их мнению, промахи, поругивали руководство спасательными работами и их исполнителей, но трезво, с высоты собственного опыта, оценивая все, что случилось, лишними словами не разбрасывались. Другие жадно затягивались табачным дымом, с яростью спорили между собой, в один голос обвиняя Колыбенко, горноспасателей и вспомогателей в медлительности и граничащей с трусостью осторожности, не мешкая, выделяли из своей среды вожаков; те тут же сколачивали бригады, бравшие обязательства пробиться в опережение за две смены, и решительно устремлялись к главному инженеру, требуя немедленно направить их на проходку подножного. Тригунову, державшему последние дни в приемной лишь дневального, снова пришлось выставить усиленный пост. Глотков выступил: по радио. Он взывал:

«Дорогие товарищи! Не приходите без надобности и не задерживайтесь после работы на территории шахты, в ее служебных и технических зданиях. Не создавайте сутолоки и нервозности».

Но его призыва никто не слушал.

В «тупичок» Богаткин пришел вместе с председателем шахтного комитета. Разговор был трудным, но им все же удалось убедить родственников попавших в беду шахтеров, что все меры по их спасению уже приняты. Прощаясь, Богаткин, как бы между прочим, хотя ни на минуту не переставал думать об этом, сказал:

— Сейчас я вызову свою машину, и она…

— Не надо, — остановила его Полина Дмитриевна. — Пока наши не будут на-гора, никто из нас дома усидеть не сможет. Вы же сами знаете.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — уступчиво согласился председатель шахткома, — но в таком случае, — обратился он к директору шахты, — необходимо освободить две-три комнаты, в которых они могли бы находиться и отдыхать.

— Да мы останемся в «тупичке», — запротестовал Мануков, — нам тут привычно, на народе всегда…

Вскоре в «тупичке» появились диваны, столик с графином газированной воды и стопкой бумажных стаканов на нем, динамик. Неприметный прежде закоулок стал уютнее, вроде бы даже светлее, но его постоянные обитатели и не заметили происшедших в нем перемен. Как медленно тянулись часы выматывающего душу бдения! Иногда кто-нибудь из них отлучался домой, чтобы проведать малых и старых, и мигом возвращался: соседки и общественницы поселка присматривали за ними еще лучше, чем родные. Самыми долгими и мучительными были минуты перед очередным сообщением службы информации. Но сводки обманывали их ожидания. Сперва в них назывались метры очищенного откаточного штрека и число вагонеток нагруженного на нем угля, потом — метры проходки и восстановления выработок. «В течение первой смены двадцать третьего января подножный штрек продвинулся на четыре метра, разобрано ноль девять десятых метра завала на откаточном штреке, очищено от выброшенного угля шесть метров просека, а всего с начала аварийно-спасательных работ…» Дальше назывались цифры проходки, восстановления и очистки перечисленных выработок с того дня, как приступили к этим работам, и лишь в самом конце сводки Глотков вскользь упоминал: «Установить связь с пострадавшими пока не удалось».

На третий день, едва оправясь от приступа, вернулась в «тупичок» Хомуткова. И их снова стало шестеро.

Сводки передавались в семь, четырнадцать, двадцать два часа, а между ними тягостное ожидание очередной сводки… И каждый из них мысленно, как заклинание, твердил одно и то же: «Если б ты остался в живых…» «Если б ты остался в живых!..»

Бриллиантова и Хомуткова думали прежде всего о том, чтобы искупить свою вину — одна перед мужем, вторая — перед сыном. Христина Владимировна стала седой, когда услышала, что Марк застигнут выбросом, но ей об этом никто не говорил, а в зеркало она с того дня не смотрелась. Комарникова, Ляскун, Чепель, — каждая по-своему, — думали о том, что могут сделать своих мужей более счастливыми, чем они были до этого. Мануков же думал о том, что если не станет дочери, то он потеряет и жену, еще не успевшую оправиться после тяжелой операции, и ей этого горя не вынести, как не вынести его и ему…

В часы пересмен «тупичок» особо оживлялся. Друзья, знакомые, соседи заглядывали в него и перед спуском в шахту, и после выезда из нее. Люднее, чем около кого-либо другого, было около Комарниковой. Полину Дмитриевну, как и Егора Филипповича, знал чуть ли не весь рудник. Комарников тут родился, вырос, лишь на фронт из родного поселка и отлучался. Да и у Полины Дмитриевны здесь прошла большая половина ее жизни, а каждого, считай, пятого первомайца она в свое время учила. Впрочем, в «тупичке» никого не оставляли без внимания. А общение с людьми, знавшими их близких, которые попали сейчас в беду, в какой-то мере заменяло общение с ними самими и отчасти глушило недобрые мысли.

К Манукову в «тупичок» чаще всех наведывался Репьев. Забегал и по пути с командного пункта, где отделение получало задание, и после бани, выехав на-гора. Держал себя так, будто за жизнь Марины и ее товарищей нисколько не опасается, а беспокоит его лишь то, что не может он точно назвать дату и время их вызволения. Мануков видел, что утешитель нуждается в утешении не меньше его самого, и когда ему удавалось сделать вид, будто верит Павлу, у того тоже поднималось настроение.

Внеочередная передача застала всех обитателей «тупичка» на месте. «Внимание, внимание! — зазвенел голос диктора, в котором угадывалась радость. — Через минуту будет передано важное сообщение руководства аварийно-спасательными работами». А в девять пятьдесят выступил Глотков. «Дорогие товарищи! — бравурно начал он. — Полчаса назад горноспасатели установили сигнальную связь с четырьмя шахтерами…»

Полина Дмитриевна, Христина Владимировна, Мотря, Маша, Агния, Мануков повернулись к динамику и замерли.

Голос Глоткова раскатывался широко и торжественно: «По имеющимся данным, в их число входят…»

— Предчувствие не обмануло меня, — вздохнула Полина Дмитриевна и зажмурилась крепко-крепко.

— Марк не мог погибнуть, — захлебнулась слезами радости Хомуткова. — Это было бы жестоко и несправедливо, жестоко и несправедливо…

Маша Чепель и слова не могла вымолвить. Она, как бы чему-то удивляясь, широко вскидывала руками и хлопала себя по бедрам.

Услышав имя и фамилию мужа, Бриллиантова вздрогнула. Он предстал перед Агнией не тем двадцатидвухлетним Максимушкой, который только что примнился ей, а теперешним, небритым, обрюзгшим… «У человека нутро выгорает, а тебе, стервоза, трех рублей жалко», — ворвался в уши его хриплый голос. Она выпрямилась, хмурясь, попятилась от динамика.

— А де ж мій хазяїн? Нема його, нема… — запричитала Мотря Ляскун.

Мануков положил ей на плечо свою тяжелую, вздрагивающую руку:

— Чего ты, Матрена, прежде время мужика-то отпеваешь?

Мотря вспомнила рассказы матери: жены, преждевременно оплакивавшие ушедших на фронт мужей, нередко и вправду теряли их. И ее охватил суеверный страх.

А динамик гремел, гремел…

Ермак держался так, будто ничего не произошло, но брови, слившиеся в одну черную скобу, выдавали его истинное настроение. «За четверть часа, — подумал он, и скоба при этом собралась в гармошку, — «фиалка» поднимется до пояса… За столько же подойдет к подбородку… — левая половина скобы сломалась под острым углом, а правая взлетела вверх и застыла. Ермак посмотрел на Марину, съежившуюся, зацепеневшую, отрешенно поникшую, и продолжал прикидывать: — Марина почти на голову ниже меня, последний момент для нее наступит… Жизнь ее окажется короче моей сантиметров на двадцать… — И тут он вздрогнул. — Неужто ты допустишь это?..»

«Фиалка» продолжала прибывать. Они стояли и молчали. И это затянувшееся молчание делалось все невыносимее.

— Когда человеку перевалит за тридцать… — первым не выдержал Пантелей Макарович. Он почувствовал, как «фиалка» поползла через края голенищ. — Так вот, когда человеку за тридцать и у него дети — он перестает жить для себя. И работает так, чтобы в семье был достаток. И ведет себя так, чтобы дурного примера ненароком им не подать. — Пантелей Макарович переступил с ноги на ногу, дегтярная жижа, чавкнув, фонтанчиками выбросилась из сапог. — Авторитет, — назидательно продолжал он, — не только большому государственному деятелю, директору шахты или, скажем, бригадиру нужен. И в семье без него не обойтись… — Пантелей Макарович шумно перевел дух. Лицо его вдруг мягче стало, словно бы оттаяло. — Обормоты мои, Василь и Архипка, кроме меня, признавать никого не хотят. Не даст им ума Мотря. Авторитет наш семейный — у меня. И потому дюже не хочется помирать. Не то чтоб страшно, — это само собой, — а нельзя. Василю и Архипке я, — Пантелей Макарович провел ребром ладони по горлу, — во как нужен!

Шум «фиалки» все усиливался. Зеркало ее поднялось выше колен. Пантелей Макарович помрачнел, голос его сразу осел, и в нем пробилась хриплость.

— Эдак пойдет — попрощаться не успеем, — сказал он. — Давайте на всякий случай… — Пантелей Макарович обнял Ермака. — Хорошим учеником был ты, Ермак, — произнес с надрывом. — И забойщик что надо из тебя получился. Сто лет рубал бы с тобой на пару! Ну, а если обидел когда — извиняй. Сам видишь, дело наше какое, шахтерское… Серьезность оно любит. Промахов не терпит и не прощает.

— Спасибо тебе, Пантелей Макарович! Добрым ты наставником и товарищем был — тихо откликнулся Ермак, не в силах подавить дрожи в голосе.

— Прощай и ты, дочка, — Пантелей Макарович притянул к себе Марину и затем легонько подтолкнул ее к Ермаку. — Прощайтесь…

— Я виноват перед тобой, — зашептал ей Ермак. — Знаю: забыть обиду трудно, но простить — можно. Прости, меня, Марина.

Марина встрепенулась. Эти слова она уже слышала, лишь не уверена была: наяву ли тогда говорил их Ермак? Оцепенение, сковывающее ее, отступило.

— А еще, — как бы думал вслух Ляскун, — мечту нашу семейную сберечь хотелось. У сорванцов моих музыкальные способности находят. Оба играть учатся. Василь — на скрипке, Архипка — на пианино. Вот мы и мечтали с Матреной увидеть сынов наших музыкантами. И ребята о том же мечтают. А захлебнусь я тут — и мечта наша погибнуть может. Жалко ее, мечту-то, больше жизни жалко.

Больную струну затронул Ляскун. И у Марины, и у Ермака тоже были мечты — у каждого своя. А теперь появилась и общая. Одна на двоих. И каждому из них дорога, слишком дорога была эта мечта. Но чтобы спасти ее — надо спасти жизнь.

Ермак обнял Марину, и его охватила щемящая жалость, какой он никогда прежде не испытывал. И эта жалость сделала его, грубоватого и насмешливого, неожиданно сентиментальным и восторженным. «Марина, — кричало сейчас все его существо, — если тебе нужна моя жизнь — бери ее!» — «Эка ценность! — тут же усмехнулся он про себя, — да она, твоя жизнь, ломаного гроша не стоит… Если бы не Марина — тебя вообще уже не было бы… Значит, отдать за нее жизнь — возвратить долг, а с долгами принято рассчитываться буднично, без фейерверков». И он просто стал поддерживать ее.

А «фиалка», будто довольная тем, что напугала подземных пленников, сперва остановилась, как бы раздумывая: подниматься ей выше или податься вниз? Потом лениво, эдак степенно начала опускаться, хотя поток ее из-под рештака хлестал с прежней силой.

— Русло, должно, по завалу себе проложила и уходит в выработанное пространство. А может, и на откаточный, — предположил Ляскун.

Когда обнажилась верхняя площадка «пьедестала» — «фиалка» замерла, установилось равновесие: сколько ее поступало из-под рештака, столько и утекало неведомыми путями вниз.

— Садитесь, дорогие гости, — невесело пошутил Ляскун. — Считай, не меньше смены на ногах отмаячили.

— Постояли, зато места у нас теперь мягкие, — ответил Ермак на шутку Ляскуна, плюхаясь на расквашенный сланец.

При выбросе уголь нагрелся — и «фиалка» была как парное молоко. От нее тянуло тяжелым мокрым теплом и потому Марина, Ермак, Пантелей Макарович, хотя и были мокрыми, холода не чувствовали. Сколько уже длилось их заточение — никто из них не знал. Тормозки были доедены, кофе — допит. Клонило в дрему.

Голова Марины лежала у Ермака на груди и ему казалось, что она спит. На самом деле то был сон и не сон, нечто неопределенное, когда тебе грезятся сновидения и одновременно слышишь все, что делается вокруг, не имея сил ни для того, чтобы полностью забыться, ни для того, чтобы заставить себя бодрствовать. Марине виделся солнечный день, уютненький пионерский лагерь на берегу Донца, желтый пляж под ярким солнцем, высокие сосны на ветру. Их кроны, медленно раскачиваясь, тихо шумели. «Маринка, — окликнул ее Гаврик, когда она вылезла из воды и собиралась растянуться на горячем песке, — айда к обрыву!» Одноклассник и самый неуемный в лагере озорник, всегда находивший в ней верного соратника, не ошибся и на этот раз.

«Марина, Гаврик, — кричала им вслед воспитательница, — вернитесь! Слышите? Сейчас же вернитесь!»

Они сделали вид, будто не слышат ее. Остановились на краю обрыва. Донец в этом месте делал крутой поворот, подмывая высокий меловой берег, который часто обрушался. Вода проточила в нем глубокую щель. Пенясь и завиваясь в воронки, она устремлялась в промоину темной, почти черной, перекрашивалась в ней и становилась белой, как молоко.

— Сиганем? — озорно сверкнул Гаврик чуть-чуть косившим глазом.

— Давай лучше камни бросать, — скрывая, что прыгать ей страшно, сказала Маринка.

— Неси, — великодушно согласился Гаврик.

Она побежала к меже, разделявшей лес и пашню, где громоздилась куча голышей, а когда вернулась — Гаврика не было. Не было и кустика, у которого он стоял. Маринка, не помня себя, с криком бросилась навстречу воспитательнице…

— Жуткое девке снится, — пробормотал Ляскун.

— С радости так не кричат, — согласился Ермак.

Жажда прогнала тревожный сон. Шершавым языком Марина облизала запекшиеся губы, зажгла свет. Пригоршнями потянулась к «фиалке», все так же вытекавшей из-под рештака. Торкнулась в бечеву. В тот ее конец, на котором был лифчик. Ермак принес Марине этот обрывок, когда «пьедестал» возводили. Она повесила его на рештак, приберегла на всякий случай. И вот натолкнулась на него. Хотела отвести в сторону, чтобы не мешал, — пригоршни попали в углубление. «Так это же то что надо», — мелькнуло в голове, и Марина аж вздрогнула от радости. Стала развязывать узел. Мокрый, он не поддавался. Не смог развязать узла и Ермак. Лифчик оторвали — ведь нужны были только его полушария.

Одним из них Марина зачерпывала «фиалку» и та, просачиваясь сквозь него, хоть и не теряла аспидной черноты, приобретала подвижность и тонкой струей втекала во второе полушарие, которое держал Ермак. Пройдя сквозь него, «фиалка» становилась мутной водой без видимых примесей и попадала в флягу. С ней сидел Пантелей Макарович.

Марине казалось, что вкуснее воды она никогда не пила. Тоже говорили Ермак и Ляскун. Напившись вдосталь, опять начали подремывать. Заснуть по-настоящему не давал голод. И хорошо, что они не спали.

«Фиалка» опять заворочалась, забулькала, стала взбухать и полезла, полезла вверх, подбираясь к горлу. И Марине уже не хватало роста, чтобы подняться над нею.

Одной рукой, обхватив ее ниже пояса, Ермак поддерживал Марину, на другом его плече висел Ляскун — ростом он был ниже Ермака.

— Как погибать будем? — потерянно спросил Ляскун, словно речь шла о малозначащем, обыденном обряде, но для совершения которого ни у одного из них, как на грех, не оказалось опыта.

— Тебе что, не терпится? — с досадой оборвал его Ермак.

— Напрасно сердишься, — вмешалась Марина. — Пантелей Макарович, пожалуй, дело говорит. Ясность внести надо.

— Ну, ну…

— Отцепиться должны мы, может, ты хоть уцелеешь…

— Что-о? — Ермак осветил Марину. Потом направил светильник на Ляскуна.

Тот успокоил его:

— Никто из нас, понятно, такой ценой покупать себе жизнь не станет… Но ведь ослабнешь, уронишь ее или я не удержусь. И начнем тут барахтаться, друг друга топить…

— К чему ты это?

— А к тому, что если и суждено погибнуть, так по-шахтерски надо, с достоинством. И если у кого из нас вдруг, скажем, обнаружится слабость, — сделать так, чтобы ее вроде и не было, чтоб в последнюю минуту сами себя и друг друга уважать не перестали.

— Пожеланьице дельное…

— И вполне осуществимое, — приняла Марина сторону Пантелея Макаровича. — Переломил шланг, два-три вдоха и — все.

— Когда, Ермак, невмоготу тебе станет или сам ртом зачерпывать начнешь, тогда и действуй… — добавил Ляскун.

— По его сигналу вы, Пантелей Макарович, переломите шланг и завяжите его.

— Ты согласен, Ермак?

Тот промолчал.

И все с облегчением вздохнули.

А смерть точно в прятки с ними играла. «Фиалка» вскоре снова отхлынула. Ее уровень упал, но Марина уже настолько ослабела, что сама стоять не могла. И Ермак продолжал поддерживать ее.

Он не чувствовал ни рук, ни ног. И если бы оторвать от него Марину — рухнул бы в черное месиво и больше не встал. Ощущая ее тепло, слыша ее невнятные слова, Ермак все ниже и ниже склонялся к ней. И не заговорил — задышал ей в лицо:

— Давай, Маринка, поклянемся: час или сто лет приведется прожить — проживем их вместе, неразлучно, Обещаешь?

— Обещаю.

Почудилось, ли или Марина действительно так ответила, но свежие силы, рожденные одним этим еловом, наполнили каждую клеточку его тела. И он, как в бреду, стал твердить для нее и для себя: «Я выстою. Выстою».

А Пантелея Макаровича держала на ногах мысль о его ребятах. «Папка, — кричал ему меньшой, Василько, тоненьким голоском, — не уходи от нас, ты нам нужен, папка!» «Ты нам нужен, — мне, Василю и мамке», — вторил ему Архипка. «Пантэлэю Макаровичу, — с укором приговаривала Мотря, — чы ты чуешь, що наши хлопци кажуть? Нэ можуть воны без тэбэ. И я не можу».

Опасаясь забыться и потерять равновесие, Ермак до крови кусал губы. Боль прерывала забытье лишь на время, а чтобы продлить это время, он упрямо продолжал твердить: «Выстою! Выстою!»

Когда «фиалка» поднялась до самого подбородка, Ермак охватил голову Марины и, прижав ладони к ее ушам так, чтобы она не слышала его, повернулся к Ляскуну:

— Уговор наш не забыл?

— Может, еще часик подышим?

— Приготовсь…

Мурцало не гадал: нужно ли ему после упряжки задерживаться на шахте или нет? Выехал на-гора, услышал, что четверо продолжают откликаться, увидел, что почти вся его смена толкается в нарядной или на шахтном дворе, и сам, не рассуждая зачем да почему, тоже остался.

Остановился у проходной, в самой толчее. Закурил и долго не прятал, держал на виду пачку сигарет, — может, подойдет кто, попросит: угости. Прежде таких охотников вдосталь находилось. А теперь его не замечали, вроде и не было вовсе Мурцало. Делая вид, будто кого-то ищет, стал шмыгать между кучками шахтеров, дружков выискивать — к кому бы пристрять? Но и те, с которыми не раз по чарке опрокидывать случалось, глядели на него так, будто впервые видели. А если он заговаривал — и вовсе отворачивались. И ему приходилось ретироваться, давать задний ход. Сутулясь под презрительными взглядами, — за несколько минувших дней он научился чувствовать их даже затылком, — петляя, будто уворачиваясь от едких насмешек, Мурцало начинал ладиться, притираться к шапочным знакомым. А эти и совсем не церемонились. «Паняй, Иуда!» — отталкивали его процеженные сквозь зубы, но такие оглушающие слова. И Мурцало ничего не оставалось, как побыстрее ускользнуть, чтобы не привлекать к себе общего внимания.

Кличка Иуда прикипела к Мурцало, как клеймо. Она застряла у него в ушах с той самой минуты, когда, ударив кулаком по столу, Хлобнев бросил это слово ему в лицо. На командном пункте тогда была не вся бригада — лишь пятая часть. Однако и остальные, узнав, что там произошло, тоже стали коситься на него, отмалчиваться, когда он заговаривал с ними, а то и бросать это ненавистное ему словцо.

Мурцало поначалу хорохорился: «И без бригадирства проживу». А начальнику участка Осыке с напускной бравадой заявил: «Посылайте на любое дело — не пожалеете». «Пойдешь на ремонт», — распорядился тот, а напарника, как ни старался, так подобрать и не смог. Пришлось обращаться за помощью к парторгу. Нашли все-таки с грехом пополам одного, который работать с ним согласился. Работать-то работает, а разговаривать с Мурцало не желает. «Такого, — отрубил этот напарник парторгу, — поручения быть не может, и разговаривать с Иудой меня никакая партийная дисциплина не заставит». И этакое наваждение стало преследовать Мурцало — будто бы вокруг него пустота, а под ногами — яма, сделаешь шаг и — в нее, бездонную…

«Да что, собственно, стряслось? — спрашивал он самого себя. — Дом — личный, отобрать его никто не отберет — Конституция не позволит. И машина законно куплена. Жена как жена, бросать или чего там еще и не подумает. Дети — тоже слава богу — и здоровы, и хорошо учатся. Копейка на черный день припасена, руки-ноги целы, работаешь и на свой заработок две семьи таких, как твоя, содержать сможешь. Какого ж рожна тебе еще надо?»

Но Мурцало, как ни убеждал себя в том, что у него все есть, хорошо знал, чего ему недоставало. Он хотел, чтобы на его приветствие: «Доброго здоровья, Мотря Миколаивна» — соседка, жена забойщика Ляскуна, не кричала в ответ на всю улицу: «Чиряк тоби у печинку», а ласково так приветила: «Доброго здоровичка, Савелию Микитовичу». Ему нужно было, чтобы шахтеры, которых он знал не один год, завидев его, не поворачивались к нему спиной и глаза не отводили, а открыто подавали руку, предлагали свою «Приму» или угощались его «Столичными». Мурцало хотел, чтобы друзья Комарникова (у него их — полшахты) при встрече с ним, с Мурцало, не бросали с презрением: «Иуда Искариотович». Но больше всего ему хотелось, чтобы его Наташку и Сережку детвора в поселке не дразнила иудятами. Не бог весть чего он хотел! Малости какой-то вроде бы не хватало Мурцало, а без этой малости, оказывается, жизнь становилась невмоготу. Когда же ему еще так скверно было? Припоминал, припоминал и не смог припомнить. Ну нет, хуже, чем сейчас, Мурцало никогда не было. Даже тогда, когда «пятерку» приварили и конвоиры на выход по клубному залу повели, — и тогда ему не было хуже потому, что многие односельчане жалели его, в особенности девки и бабы. И Мурцало по сей день верил: вернись он после срока в село, работай там честно, прилежно, не покладая рук, — не оттолкнули бы, прошлым стегать по глазам не стали. И держа в памяти это возможное прощение, Мурцало обретал прежнюю уверенность в себе и уже не чувствовал ни пустоты вокруг, ни черной ямы под ногами. «Может, на другую шахту податься?» — воспрянув, начал прикидывать он. Но только подумал так, скривился, как от оскомы, и безнадежно махнул рукой. «Пустое. Худая слава раньше тебя там будет. А шахтеры народ такой: узнают, что ты с клеймом, — на километр к себе не подпустят, так и будешь блукать один, как прокаженный. Уж если срываться, то подальше: на Урал, в Кузбасс, в Восточную Сибирь, в Приморье или на остров Сахалин. А что, если взаправду? Все по боку и — к черту на кулички!» — распалял себя Мурцало, хотя ведь хорошо знал: без собственного дома, без вишен под окном ни он, ни жена и дня не проживут.

Мысль обратиться к Тригунову пришла внезапно. «Покаюсь: тявкнул, мол, не подумав, себя проклял за те недостойные слова. Направьте на спасательные работы, Доверите — оправдаю… Искуплю, мол…» Все это промелькнуло у него в голове, едва он увидел Тригунова, и заступая тому дорогу, Мурцало уже знал, что говорить.

— Товарищ командир отряда, разрешите обратиться?

Тригунов сразу узнал Мурцало и не нашелся, что ему ответить.

— Как-то неудобно тут, посередке залы… — принял Мурцало молчание Тригунова за согласие выслушать его.

Они стояли около одной из нарядных, в которой никого не было.

— Заходите, — с досадой указал Тригунов на полуоткрытую дверь.

— Курить разрешается? — заискивающе спросил Мурцало, присаживаясь на краешек стула напротив Тригунова, занявшего кресло начальника участка.

— Вы лучше моего знаете порядки на своей шахте.

Мурцало сунул сигареты в карман, привстал:

— Роман Сергеич, помогите. Сболтнул по глупости, чего не следовало… И покаран. Справедливо покаран. Дайте возможность искупить… Искуплю…

— Как я могу это сделать?

— При авариях шахтная горноспасательная команда вам подчинена, а я член ШГК. Прикажите направить на «Гарный».

Тригунов, упершись локтями в стол, ловил ускользающий взгляд Мурцало. Поймал, на секунду задержал его и отпустил: «Не раскаивается — спасается, хочет спасать, чтобы спастись…» Неприязнь к этому человеку причиняла Тригунову почти физическую боль. Он встал, хотел уйти, но Мурцало, взметнув руками, словно заслоняя собой дверь, тоже вскочил. И Тригунов, сам не зная почему, опять сел. И заставил себя разговаривать с ним.

— Искупить, говорите? О штрафбатах, штрафных ротах слышали? Из преступников комплектовались. На штурм высот их бросали, водных преград, на прорыв оборонительных рубежей — в самое пекло, чтобы вражеской и собственной кровью вину перед Родиной смыли. И смывали… — Тригунов встал, заходил от окна к двери. — Нет теперь ни рот штрафных, ни батальонов, а штрафных горняцких бригад и в годы Великой Отечественной не было. — Остановился, выпрямился, голос гулким и глубоким стал. — Спасать попавшего в беду товарища не наказание, а высокая честь. Ее заслужить надо! Удостоиться такой чести может лишь тот, кто, кроме золотых рук, еще и совесть высокой пробы имеет. Де-вя-но-сто шес-той! — подчеркнул Тригунов, чеканя каждый слог. Опустил голову, заговорил тише. — В девятьсот восьмом году на шахте № 4—4-бис взрыв был. Двести семьдесят человек погибло. Спасательная станция в ту пору имелась лишь в Дмитриевском поселке, нынешней Макеевке. Одна на весь Донбасс. Точнее, на всю Россию. За полгода до того случая открыли ее. Так что катастрофа тогдашняя явилась для нее первым боевым испытанием. Спасатели достойно выдержали его. Действовали, как писали тогда газеты, «…умело и самоотверженно, не жалея живота своего». Но их насчитывалось девять человек, вместе с начальником станции и его помощником. Они, рискуя собой, потушили пожар в динамитном складе, спасли около двенадцати шахтеров (точного учета не велось); вентиляцию настроили. Но в шахте находилось не двенадцать, а больше ста искалеченных и смертельно отравленных, двести семьдесят погибших. Всех их надо было отыскать в разрушенных гадюшниках-выработках, достать из-под завалов, вынести к стволу, на-гора выдать. Кто, по-вашему, сделал это? Их товарищи! Никого из них спасательному делу, как вас, не обучали, и защиты у них никакой не было. Шли, как были, в угарный газ. Четверо погибли. А те, что тяжелые отравления получили, — и в счет не шли. Взамен им новые добровольцы объявлялись. У начальства одна забота была: не допустить в шахту смельчаков таких больше, чем нужно для дела. И так, запомните, Мурцало, было всегда с той поры, как появились люди на земле, называемые рудокопами, углекопами, горняками, шахтерами. — Речь Тригунова стала совсем тихой, словно доносилась она из тех далеких времен, о которых он говорил. — Прадед, дед и отец мой рубали уголек без малого сто лет. Если прибавить к этому мою работу на шахте да службу в горноспасательных частях, наш родовой подземный стаж за век с четвертью перевалит. И никто в нашем роду не только не встречал, но и не слышал о таком, извините за выражение, шахтере, который торговался бы — сколько сребреников отвалят ему за душу спасенного товарища.

Тригунов приблизился к Мурцало, словно еще раз хотел удостовериться в том, что это не какое-нибудь чудище — плод его расстроенного воображения, а действительно человек, и растерянно остановился: перед ним предстал совсем другой Мурцало. И хотя на этом, уже ином человеке, была такая же, как на Мурцало, ондатровая шапка, такое же, как на нем, драповое с золотистым каракулевым воротником пальто и такой же мохеровый шарф — одинаковость одежды не стирала, а словно бы подчеркивала их разительную непохожесть. Тот, прежний Мурцало, имел гладкое, покрытое здоровым загаром худощавое лицо, оживленное слегка выпуклыми резвыми глазами. Морщины на нем были едва намечены. Они напоминали тонкие карандашные линии, нанесенные на ватман рукой искусного чертежника: прикоснись к ним мягкой резинкой, дунь и — нет их. Широко развернутые плечи венчала высоко поднятая голова. И грудь мощно выдавалась чуть ли не до самого подбородка. Лицо же иного Мурцало, по сути незнакомца, оказавшегося лишь на месте Мурцало и в его одежде, имело землисто-серый оттенок. Чертежник, наносивший сетку морщин на лоб, щеки, шею, так налегал на разведенный до предела, тупой рейсфедер, что получились не линии, а глубокие борозды. Незнакомец этот в обличье Мурцало сутулился, плечи его обвисли, и голова как бы сдвинулась к левому плечу, точно он говорил всем своим видом: «Грешен, каюсь…» Внезапное превращение пышущего здоровьем мужчины в затравленного старика ошеломило Тригунова. В нем шевельнулась щемящая жалость. Но мысль, что этот человек, у которого одновременно два несовместимых лика, хотел заработать на несчастье таких же, как он, подземных тружеников, прогнала эту непрошеную жалость.

— Шахтеры не простят вам, — твердо сказал Тригунов. — Не забудут и не простят! А я тоже шахтер… И если бы у вас были взрослые дети, они бы тоже…

— Кабы не дети! — вырвалось у Мурцало. В его возгласе было столько отчаяния, что отходчивый Тригунов заколебался. — В детях и соль, — продолжал Мурцало с надрывом. — Не будь их — не унижался бы. Что заслужил, то и мое…

— Дети за отца не ответчики.

— Это вы нашим рудничным мальчишкам скажите, которые моим пацанам проходу не дают, иудятами дразнят. Младший второй день на улицу не показывается, сегодня с боем в школу выпроводили.

Тригунов снова тяжело засновал по нарядной. И вдруг остановился перед Мурцало:

— Предупредите начальника участка и переходите в распоряжение командира отделения Манича.

Тригунов направился на противоположный конец быткомбината, в кафе, куда он шел до того, как его перехватил Мурцало. Диктор объявил: «Передаем сигналы точного времени». Было двенадцать. Тригунов махнул рукой и повернул на командный пункт, где его уже ожидали командиры, явившиеся за получением заданий.

На столе, покрытом прозрачной клеенкой, возвышались двухлитровые термосы, герметичные бачки, бутылки с минеральной водой, соками, коньяком. Вдоль него медленно продвигались шеф-повар кафе и помощник командира горноспасательного отряда по медицинской службе.

— Рисовый отвар, — объявил шеф-повар, указывая на покрытый красной эмалью термос.

— «Рисовый отвар», — прочитал Комлев этикетку на нем и поставил «птичку» в своем экземпляре списка.

— Бульон куриный, концентрированный, слабосоленый, — старательно произнес шеф-повар, постукивая пальцем по термосу коричневой окраски.

— «Бульон куриный, концентрированный, слабосоленый», — повторил помощник командира отряда, ставя очередную «галочку».

Когда «птички-галочки» появились перед строками «Котлеты куриные паровые под белым соусом», «Кофе растворимый с топленым витаминизированным молоком и глюкозой», «Сливки 10 %», «Сок из свежих яблок», «Боржоми», «Апельсиновый сок», «Коньяк армянский», Комлев расписался на списке шеф-повара, вручил ему второй перечень, в правом углу которого значились даты и время изготовления нового заказа, подозвал фельдшера, велел, показывая на строй сосудов:

— Упаковать все это в контейнеры. Сопроводить на «Гарный». Доставка поручена отделению Кавунка. Я — на командный пункт.

Начиная с третьего курса Комлев занимался в научном кружке, свободное время и выходные дни проводил в клинике, на четвертом курсе он уже ассистировал при сложных операциях. Благоволивший ему профессор Плямочкин ходатайствовал, чтобы Комлева оставили на кафедре общей хирургии, но его ходатайство было отклонено. Личные просьбы и заступничество влиятельных лиц, друживших с родителями Комлева, также не имели успеха. Их доводы «о нецелесообразности использования талантливого будущего врача, уже показавшего незаурядные способности и склонность к исследовательской деятельности, на работе, не связанной с широкой клинической практикой» Министерством здравоохранения были, отвергнуты, а ссылка на «…пагубность отрыва пытливого ума от среды, живущей в атмосфере научного поиска» не принята во внимание. Позиция министерства объяснялась просто: перед каждым распределением выпускников у медицины появлялось столько «надежд», на ее небосклоне начинало клубиться столько туманностей, из которых должны были образоваться ярчайшие «звезды» медицинской науки, а речи ходатаев раздавались так громко, что руководители, решавшие судьбу будущих «звезд» и «надежд», глохли и трудно было обвинить их в том, что в крикливом хоре небескорыстных рекламистов они не различали порой двух-трех голосов, которые следовало бы услышать.

Претенденту на диплом с отличием предоставлялось право выбора. И Комлев избрал горноспасательный отряд, хотя не имел о нем ни малейшего представления. Соблазнило его одно: Синёвск, в котором располагался отряд, находился в каких-нибудь двадцати пяти километрах от областного центра, а Комлев все еще не расстался с надеждой обосноваться в этом центре. На собеседовании он произвел на Тригунова хорошее впечатление, и тот остановился на его кандидатуре.

Прошли государственные экзамены, остались позади последние студенческие каникулы. Зачислял Комлева на службу заместитель Тригунова — тот был в командировке, и вторично они встретились в учебной шахте. Комлев отрабатывал очередное по программе стажировки упражнение, Тригунов пришел на обязательную для респираторного состава тренировку. На отдыхе присел рядом, стал выспрашивать: «Какая в камере температура? Влажность воздуха? Сколько в нем окиси углерода? Каким должен быть режим работы горноспасателей при этой температуре и влажности? Допустимые нагрузки?» Сбивчивые ответы обескуражили Тригунова.

— Стажер к упражнению не подготовлен, — отчитал он Гришанова, — Объявляю вам замечание и предупреждаю…

Гришанов и без предупреждения знал, что теперь командир отряда так возьмет его за жабры, так возьмет!..

— Понимаете, как подвели меня? — упрекнул он Комлева, когда Тригунов выехал на-гора.

— Сознаю…

— Помните, я дал вам вчера задание, литературу?

— Помню.

— Почему же не подготовились?

Комлев зябко поежился.

— Пришли-то в отряд по доброй воле? — не отступал Гришанов.

— Так.

— Я тоже. По своей собственной. И хочу работать не где-нибудь — именно здесь! Зачем же ставите меня под удар? Взаимоотношения интеллигентных людей, к числу которых, наверное, вы себя относите, должны строиться на взаимном доверии и уважении друг к другу, не так ли?

Комлев все глубже и глубже втягивал голову в плечи, словно прятал ее от неминуемого сокрушительного удара, а Гришанов настойчиво ждал ответа.

— Больше такого не будет, — с надрывом заверил Комлев.

И слово свое сдержал. К концу стажировки Гришанов в шутку называл его горноспасателем с легким медицинским уклоном. Тригунов тоже остался доволен им, и вскоре Комлев стал его помощником по медицинской службе.

Должность эта около года была вакантной, медицинская работа в отряде — порядком запущена, о чем хорошо знал Тригунов и в чем без труда убедился Комлев. Он ожидал, что командир отряда сразу после назначения вызовет его и даст указание, как ее наладить. Но вызова не последовало ни на первый, ни на второй, ни на десятый день службы. Комлев пришел к нему сам.

— Установку? — удивился Тригунов. — Положение о медицинской службе знаете? Фактическое ее состояние вам известно? Вот и сделайте так, чтобы одно соответствовало другому. Если потребуется моя конкретная помощь — прошу. У вас уже накопились вопросы и предложения, требующие моего вмешательства?

Таких вопросов и предложений у Комлева не было. И он ушел удрученный, с закипевшей в душе обидой. Слова командира отряда показались ему и насмешливыми, и высокомерными. «Установку?» — про себя передразнивал он Тригунова, уверенный, что удивление того было притворным.

Дня три спустя Тригунов вызвал Комлева. Тот подумал, что последует продолжение предыдущего разговора, но Тригунов, похоже, забыл о нем совсем.

— Нужна такая справка или заключение, что ли, — назовите, как посчитаете правильным. Не в том дело. Важно другое. Надо, чтоб документ этот ответил на два вопроса: как отражается на здоровье горноспасателя влажный, богатый кислородом воздух, который он вдыхает из респиратора? Что при этом происходит в организме?

— Срок? — неуверенно спросил Комлев, не представляя себе, где он возьмет необходимые данные.

— Желательно побыстрее.

Комлев, нервничая, суетясь, перелистывал учебники, хотя хорошо помнил, что ничего подобного прежде в них не встречал, несколько дней просидел в медицинской библиотеке, после чего пошел к институтским авторитетам, перед которыми преклонялся. Авторитеты пожали плечами: «Возможно, подобными исследованиями занимались институты, работающие на космос, но нам об этом ничего не известно».

— «Белое пятно»? — горько усмехнулся Тригунов, когда Комлев доложил ему о результатах своих поисков.

При тушении подземного пожара получил тепловой удар командир отделения Капырин. Тригунов спросил у Комлева, принимавшего участие в расследовании причин несчастного случая:

— Вы не смогли бы подготовить рекомендации по тепловой тренировке горноспасателей, повышающей их приспособляемость к высокой температуре и влажности окружающей среды?

— Попробую…

И снова: учебники, медицинская библиотека, авторитеты, их неуверенная переадресовка на специальные институты и в заключение полный горечи возглас Тригунова:

— Опять «белое пятно»?!

Затем последовало новое задание, закончившееся тем же.

Не трудно было догадаться: ставя перед ним задачи, командир отряда заранее знал, что они еще не имеют решения. «Какую цель он преследует?» — недоумевал Комлев.

А Тригунов преследовал не одну — три цели. Во-первых, хотел дать почувствовать молодому специалисту, мечтавшему о научной деятельности, что перед ним целина, ждущая своих покорителей; во-вторых — исподволь навести Комлева на самые неотложные проблемы медицинской службы горноспасательных частей и заинтересовать ими. «Как знать, — думал Тригунов, — может, именно ему удастся разрешить хотя бы одну из них», И в-третьих — напомнить гонористому начинающему врачу, что диплом с отличием — всего лишь входной билет в ту область науки, которую предстоит познать.

Освоясь, Комлев мало-помалу начал оправдывать его надежды.

В течение первого года работы он проанализировал все несчастные случаи на шахтах объединения за истекшие десять лет и пришел к выводу: многие из них имели тяжелый исход лишь потому, что медики-горноспасатели и персонал лечебных учреждений, куда поступали пострадавшие, не располагали всей полнотой сведений о них. Комлев разработал специальную карточку и доказал ее необходимость. В приказе говорилось:

По настоянию Тригунова карточке присвоили название «формуляр Комлева». Первое признание его труда окрылило Комлева, дало ему ощущение своей нужности, у него появилось рвение, желание проявить себя именно в том качестве, в каком он пребывал.

За минувшие дни Комлев уже несколько раз побыл на «Гарном». Оказывал врачебную помощь Кособокину и Зимину, организовывал подземную базу, по собственной инициативе изучил все рабочие места, определил для каждого из них режим работы горноспасателей. Нашлось у него время и на то, чтобы проштудировать формуляры, и для доверительных бесед с женами, родными, друзьями пострадавших. Тихоничкин и Хомутков не на шутку тревожили его. Психика взбалмошного, легко возбудимого, с неустоявшимся характером люкового и пораженного алкоголем Тихоничкина могла дать опасную «свечу», и Комлев обычный перечень медикаментов, находившихся в сумке врача, расширил за счет надежных успокаивающих средств.

На командном пункте, кроме его постоянного состава, были Виктин и Клёстик.

Технический директор заходил на командный пункт ежедневно. Он знакомился с ходом спасательных работ, диаграммой накопления «фиалки», результатами анализа рудничной атмосферы. Перелистывая эти документы, вроде бы прислушивался к самому себе, вроде бы выверял какие-то очень важные мысли. На самом же деле Виктин ждал, что Тригунов или Колыбенко, а то и оба сразу обратятся к нему с каким-нибудь вопросом, в котором сами они разобраться не могут, или разобрались, да не уверены в своих выводах. Но Колыбенко и Тригунов в его помощи не нуждались. Привыкший к тому, что к нему обращаются за советами, а его рекомендации безоговорочно выполняют, Виктин тяжело переживал такое непочтение, и лишь сладостная убежденность, что в свое время он сполна воздаст этому слишком забывшемуся мальчишке Колыбенко и, пожалуй, этому чересчур самоуверенному «спасаловцу» — так презрительно Виктин называл про себя Тригунова, — давала ему силы держаться с прежней самоуверенностью. Похожее переживал и Клёстик.

Появление на командном пункте технического директора объединения и начальника горноспасательной службы области сразу как-то настораживало Тригунова и Колыбенко. Оба становились строго официальными, взвешивали каждое слово. Напряженность, какую внесли они и на этот раз, смягчил порывисто влетевший Комлев.

— Здравия желаю, товарищ начальник! Разрешите обратиться к командиру отряда? — выпалил он.

Клёстик едва заметно кивнул головой — ответил на приветствие и разрешил обратиться к Тригунову.

— Прибыл за получением задания, — доложил Комлев.

— На «Гарный»? — неопределенно передернул плечами Виктин. — Но ведь на откаточном вот-вот начнутся огневые работы! Впрочем, может быть, поэтому, — Олег Михайлович многозначительно посмотрел на Комлева, — врачу сейчас и следует находиться именно там. Там… — многозначительно подчеркнул Виктин и как-то незаметно покинул командный пункт. Уходя с него, Олег Михайлович обычно направлялся в нарядную, на шахтный двор, к подъему — туда, где больше народу, где бы его видело как можно больше людей…

Клёстик сел напротив Тригунова, начал выдавливать сквозь зубы:

— Удивительный вы человек, удивительный! Вас так и тянет влезть в какую-нибудь бяку. За каким, скажите, чертом вам потребовалась огневая резка? Зачем она, я спрашиваю, когда можно обойтись более безопасным, тысячу лет известным средством?

Тригунов встал.

— Еще раз докладываю, — каким-то тугим голосом начал он, — что на вырезку куска трубы холодным способом потребуется не меньше смены, огневым — час. Ваши опасения взрыва метано-воздушной смеси в трубе не обоснованны.

Кирпичная краска выбросилась из-под воротничка Клёстика и медленно, словно бы нехотя, стала сползать вниз. Тригунов догадался, что привели ее в движение слова: «Ваши опасения… не обоснованны», но с той же выдержкой продолжал:

— Как указано в технологической карте огневых работ, на стыке труб вырублена часть прокладки, в отверстие пропущена трубка, под нашим непрерывным контролем находится атмосфера в трубе и вокруг нее. Там и там в данный момент она взрывобезопасна. Пыль с крепи и стенок выработок в радиусе десяти метров от места резки будет смыта. Я и главный инженер не видим причин, понуждающих отказаться от принятого решения.

Клёстик бросил на Тригунова свинцовый взгляд, но тот уже давал задание Комлеву:

— Гришанов ведет проходку подножного и готовится к огневым работам. Ваша задача: доставить с отделением Кавунка цепь связи и подачи питания, медикаменты, продукты и установить с пострадавшими живую связь.

— Понятно, товарищ командир, — отчеканил Комлев, стараясь заглушить в себе какую-то смутную тревогу, вызванную спором Тригунова и Клёстика, зловещим намеком Виктина. Не горняку, ему трудно было судить, кто из них прав. Он верил опыту и мудрости Тригунова, но, думал Комлев, Клёстик и Виктин тоже в этих делах кое-что смыслят. Чтобы отпугнуть все настырнее подступавшие к нему сомнения, Комлев громче, чем в первый раз, повторил:

— Понятно, товарищ командир!

— Не торопитесь. Перед началом огневых работ на «Гарном» остаются: отделение Сыченко во главе с Гришановым — для их выполнения; вы с отделением Кавунка — в горячем резерве. Все остальные отводятся на запасную базу, Необходимые указания по этому вопросу уже даны.

— Я понял вас…

— Еще не все. Резерву находиться только в камере, поддерживая непрерывную связь с резчиками. После завершения огневых работ немедленно приступить: вам — к налаживанию живой связи с пострадавшими и подаче необходимого им питания, Гришанову — к проходке подножного.

— Разрешите выполнять?

— Да.

С командного пункта Комлев вышел не таким бравым, каким зашел на него.

Когда за ним захлопнулась дверь, Клёстик громко откашлялся.

— А теперь объясните причину явного разрыва между вашей уверенностью в безопасности огневых работ и предпринятыми предосторожностями?

— Я никогда не исключал непредвиденных случайностей да и вряд ли в аварийной обстановке можно полностью исключить их.

— Например?

— В каком состоянии опережение откаточного — нам неизвестно. А его обрушение может вытолкнуть газовую смесь, способную дать пусть не взрыв — вспышку. Ее я и остерегаюсь.

Облокотясь на стол, Клёстик обмяк, начал бледнеть. «Только этого и не хватало. Уж если пыхнет — тогда… Выбросит тебя из колеи этот выброс, ей богу, выбросит! И ты будешь ждать, пока так произойдет? Будешь ждать? А не шугануть ли этого упрямого быка к чертовой бабушке, не взять ли поводья в свои руки? Записал в оперативном журнале: «Принимаю руководство горноспасательными работами на себя», расписался и — керуй. Ну?.. Что «ну»? Не пори ты горячки, товарищ начальник, не пори! — начал остепенять себя Клёстик. — Возьмешь эти самые поводья, а дальше что? Какие у тебя основания требовать изменения оперативного плана? Кроме: «Не исключена возможность…» — никаких! А главный скажет: «Не согласен!» Этот может сказать. И будешь ты делать то, что Тригунов наметил. И уж если у тебя пыхнет — труба дело. Будешь отвечать как непосредственный виновник. Конечно, если что — все равно отвечать придется: с планом знаком, на командном пункте был, а мер не принял. Но ответственность ответственности рознь. Одно дело — «непосредственный», другое — «не обеспечивший контроля». Что сделают «не обеспечившему»? Снимут с должности, понизят — не больше того. А «непосредственного»… Нет уж, лучше быть «не обеспечившим»…

Клёстик с тоской покосился на свои бархатные петлицы с вышитыми на них звездами и начал горбиться. Плечи его опустились, словно звезды обрели сверхплотность, стали непомерно тяжелыми и давили, давили… Центр их тяжести приходился на ключицы и Клёстику казалось, что от непомерной тяжести они, того и гляди, переломятся. И он отчетливо услышал Стеблюка: «Придется вас, товарищ Клёстик, освободить от них, не по плечу они вам, звезды начальника…»

Вскоре он и в самом деле услышал нечто подобное. Слова были другие, а смысл — тот же.

На подходе к запасной базе Комлева окликнул постовой:

— Товарищ помощник командира отряда, командир взвода интересовался вами, спрашивал: прошли или нет?

— Передайте: прошел.

Показалась цепочка огней. Взлетая и падая, они как бы плыли по раскачавшемуся морю.

— Откуда? — приостановился Комлев, когда огни очутились около него.

— С просека, от перемычки, — Манич был встревожен.

— Как там «фиалка»?

— Подпирает…

А навстречу снова — огни, огни… Проходчики бригады Хлобнева, члены ШГК, работавшие в подножном, и следовавшее за ним отделение Кавунка, обтекая Комлева, отходили на запасную базу. Комлев понимал: чтобы быстрее возобновить проходку подножного, отвод из опасной зоны, на время ведения огневых работ, всех, без кого можно обойтись, и самые огневые работы должны быть завершены в самые сжатые сроки. И все же поспешный отход горноспасателей вызывал у него состояние тревоги, повышенной настороженности.

Гришанов с отделением Сыченко находился на базе. Он встал:

— Подготовка к огневым работам закончена. Командир отряда просил вас доложить о прибытии.

Дежурный вызвал командный пункт. Тригунов разговаривал громче обычного.

— Напоминаю: во время огневых работ выходить из камеры запрещаю! Категорически! Передайте трубку командиру взвода.

Телефон орал, как громкоговоритель. Гришанов крепко прижал трубку к уху, но громкость не уменьшалась.

— Пыль смыли?

— Так точно, товарищ командир отряда, — на откаточном, на подножном, в «печи», на месте работ — везде. Сейчас я и командир отделения Сыченко с одним респираторщиком отправимся…

— Почему не со всем отделением?

Взгляд командира взвода скользнул по лицам подчиненных. Они сделали вид, что заняты своими делами, но Гришанов знал: ни одно его слово их ушей не минует. Он замялся.

— Вы слышите меня? — потерял терпение Тригунов.

— Считаю нецелесообразным…

Гришанов умолк. Молчал и Тригунов.

Находившимся на базе горноспасателям были, в общем-то, ясны и причина, побудившая Гришанова пойти на нарушение устава, и его желание уклониться от принародных объяснений с Тригуновым. Но, зная то и другое, каждый по-своему оценивал поступок командира.

«Не хочет при нас свои соображения выкладывать, боится: услышим, что смаленым пахнет, хвосты подожмем», — с обидой думал Кавунок.

«Добрый командир! — восхищался Гришановым Сыченко. — Смелый, строгий и людей бережет. Извивается, как вьюн на сковородке, уклоняется от прямого разговора, а зачем? Затем, чтобы балачки о взрыве без крайности на нервы не действовали ребятам».

«Наверно, — ревниво перешептывались трое респираторщиков Сыченко, оставленных на базе, — не потому не берут нас, что лишними жизнями рисковать не хотят, — считают никудышными, обузой…»

Каждый рассуждал по-своему, и все ждали последнего слова командира отряда.

— Делайте, — после короткого раздумья согласился Тригунов.

— Есть, — вытянулся Гришанов, словно от Тригунова его отделяли не три километра выработок и километровая толща пород, а четыре уставных шага. Скомандовал: — Надеть респираторы! — Перекинул через плечи свой аппарат: — За мной!

— Надеть респираторы! — повторил команду Гришанова Комлев, когда три огонька скрылись в «падающей печи». Подравнял плечевые ремни, подтянул поясной, поправил висевшую на нем батарейку светильника, поставил у правой ноги отштампованный из дюраля чемоданчик с надписью по диагонали крышки: «Медицинская сумка», с эмблемой горноспасателей в ее середине и присел у аппаратов связи — рации и шахтофона.

Стоять в «горячем резерве» — значит быть готовым мгновенно вступить в действие, имея при себе все необходимое, чтобы спасти товарищей или угомонить вышедшую из повиновения стихию. Командир отделения, фельдшер, респираторщики расположились так, что, вскочив по первому сигналу, они сразу оказались бы на своем месте в строю. Комлев исподволь наблюдал за ними. Наклоненные вперед туловища, положение ног, полусогнутые в локтях руки, готовые: правая — открыть вентиль кислородного баллона, левая — сунуть в рот мундштук, делали респираторщиков похожими на спринтеров, вышедших на стартовую черту.

«Прибыли. Приступаем к работе!» — передал радиокодом Гришанов.

— Вас поняли: прибыли, приступаете к работе, — ответил дежурный связист.

Потом послышался шорох, усиливающееся шипение и… гулкий удар. Кто-то выкрикнул:

— Взрыв!

Все вскочили. Одновременно. Начали торопливо открывать вентили баллонов, ртами ловить мундштуки. В спешке стукались крышками респираторов, цеплялись ими за крепь.

— Отставить! — решительно скомандовал Кавунок, останавливая товарищей, в считанные секунды подготовившихся исполнить свой долг. Он первым сообразил, что всполошивший их звук был не чем иным, как хлопком вспыхнувшей горелки резака, а ограниченное со всех сторон пространство — отрезок штрека, — как резонатор, усилило его.

Выключаясь из респираторов, рассаживаясь по прежним местам, горноспасатели возбужденно переговаривались, подтрунивали друг над другом, дотошно допытывались, кто выкрикнул: «Взрыв!» Комлев резко сдавил сигнальную грушу, дал свисток: «Стоп!» Намеки-подковырки, смех, въедливые вопросики, запальчивые ответы, сливаясь в общий гул, мешали ему следить за огневыми работами по радио и шахтофону. Комлев потребовал тишины еще и потому, что его беспокоило непреклонное желание респираторщиков, Кавунка, фельдшера непременно установить личность паникера, хотя он, Комлев, похоже, был и вне подозрений. В тот момент, когда Комлев выкрикнул, видимо, никто не смотрел в его сторону, а установить по голосу было трудно, потому что выкрикнул он не своим, сорвавшимся в тот миг голосом. Но это не успокоило его, а лишь изменило направление мыслей: «Что же произошло? Почему так случилось со мной?»

Комлев уже не раз выезжал на подземные пожары, в местах, где воздух погорячее, чем в парной, бывать ему приходилось; выработки с «мертвой» атмосферой обследовал, но не было еще такого, чтобы он так вот, как только что, оплошал. Шел себе, куда следует, и ни о какой угрозе для жизни не думал. «Так видимо, происходило потому, — рассуждал Комлев, — что во всех тех случаях нервная система один лишь настрой имела: выполнить задание. Во что бы то ни стало выполнить! И хотя предстоящей опасности никто не скрывал, но и специально о ней, об опасности, никто мне в голову не вдалбливал. А что произошло сегодня? Предупреждение Тригунова: «Во время резки резерву находиться только в камере»; торопливый отход на запасную базу даже отделения, дежурившего возле перемычки; прозрачный намек Виктина: «Впрочем, может быть, поэтому врачу сейчас и следует находиться именно там»; повторное предупреждение Тригунова: «…во время огневых работ выходить из камеры — запрещаю. Категорически!»; решение Гришанова вести резку не всем отделением, а только втроем, на что дал добро и командир отряда, — вот все это и внушило, что взрыв не только возможен, но и неизбежен. И в результате — срыв. А ведь я не могу считать себя слабонервным. Значит, тут дело в другом…» — уже спокойнее размышлял Комлев. Потом он достал записную книжку, развернул ее на букве «П», под заголовком «Проблемы» записал: «Психологический климат при горноспасательных работах». И добавил: «Важно! Очень важно!»

Из рации и шахтофона продолжало сочиться шипение, вырывалось фырканье. И вновь раздался хлопок, похожий на тот, принятый четверть часа назад за взрыв.

— Потушили горелку, — сказал Комлев, сказал на этот раз ровным голосом, и сказал для того, чтобы еще кто-нибудь не сорвался, как он.

В наушниках вскоре послышалось протяжное шуршание — резчик и аппарат перемещались на новое место; затем ворвалось торопливое чирканье — зажгли спичку; гулкий толчок — вспыхнула горелка; раздались свист и пофыркивание — Гришанов опять начал резку.

Комлев явственно представил себе похожее на кинжал, голубое по сторонам, рыжее в середине пламя, нацеленное на черное тело трубы. Там, где кинжал вонзался в нее, сталь становилась розовой, вишневой, ярко-красной, белой, как солнце, и текучей. Тяжелые ее капли скатывались по цилиндрическому телу трубы, отрываясь от нее, становились похожими на миниатюрные бомбочки, падали в заполненный водой противень и словно взрывались, выбрасывая из противня клубящиеся облачка пара. В трубе появилась щель. Она расширялась, распространялась по окружности в обе стороны и почти перехватила всю трубу. «Бам! бам! бам!» — вырвалось из рации и шахтофона. «Кувалдой вышибают вырезанный кусок». Снова фырканье, затем — тупой удар, удаляющийся грохот падающей тяжести и пронзительное пиканье морзянки: «Огневые работы завершены!»

Комлев вызвал командный пункт:

— Товарищ командир отряда, огневые работы завершены.

— Выполняйте свои задания, — распорядился Тригунов.

Гришанов с отделением Сыченко начали проходку подножного. Комлев и Кавунок со своими респираторщиками тем временем доставили с базы цепь связи и подачи питания, продукты и медикаменты. Затем по «печи» с подножного поднялись на откаточный штрек. Кавунок осмотрел оплавленный срез шестидюймового жерла, постучал по трубе. Пострадавшие отозвались, но бедность кода не позволяла Кавунку передать им всего, что хотел бы он сказать. «Потерпите, братки чуток, — про себя утешал их Кавунок, — вот наведем живую связь и повеселеет. Будет вам и на зуб что положить, и еще кой-чего подбросим».

Респираторщики протянули Кавунку конец цепи. Она была сделана из полуметровых звеньев толстой стальной проволоки. Прежде чем направить цепь в трубу, Кавунок положил на нее огромные, с суковатыми пальцами руки и ласково, словно уговаривая трубу сделать доброе дело, погладил ее шероховатые бока, рваное, в наплывах металла устье. И словно бы получив от трубы заверение, что она готова помочь людям, находившимся на том, противоположном ее конце, вставил в нее первое звено цепи. Оно начиналось небольшим шариком, который, казалось, имел осязание, чутко реагировавшее на малейшие встречавшиеся на пути препятствия. При каждом незначительном толчке Кавунок вздрагивал, замирал, словно боялся, что цепь воткнется не в прокладку, выпершую на стыке, а во что-то живое, ранимое. И его вздрагивания и замирания тут же передавались Комлеву, словно он и Кавунок имели общую нервную систему. А когда цепь упиралась во что-нибудь неподатливое, Кавунок осторожно выбирал, вытягивал ее назад и, вращая то влево, то вправо, звено за звеном снова досылал в трубу. Делал это Кавунок как-то деликатно, но такая деликатность стоила ему больших усилий. Спина его парила, пот стекал под мундштук респиратора и разъедал губы. Комлев тяжелой работы не выполнял — хирургу так же, как пианисту или скрипачу, нужны чуткие руки, — но нервное его напряжение было настолько велико, что и он буквально обливался потом.

И вот сосредоточенное, насупленное лицо Кавунка просветлело:

— Взяли, братки, потянули! — пробормотал он, едва удерживая в зубах мундштук.

Комлев будто бы подлетел на месте, но, совладав с собой, ловко щелкнул карабинами: подцепил к цепи низку из пяти небольших цилиндрических сосудов (в четырех из них — теплый рисовый отвар, в пятом — химический карандаш, форменный бланк-запрос). И цепь потекла в трубу, потекла, как тонкая светящаяся струйка. Комлев, хотя ключом владел неуверенно, сам отстучал на базу: «Живая связь установлена. ППП — пункт подачи питания — начал действовать».

Комарникову прибредилось, что лежал он в глубоком подземелье пыточной башни. В огромном чугунном котле неистово клокотала смола. Густая, чадная волна перекатывалась через щербатую кромку котла, устремлялась к ногам Комарникова и ударяла по ним, будто током. Испытывая нестерпимую, жгучую боль, Егор Филиппович силился отвести в сторону или хотя бы приподнять ноги, но они не повиновались. А тягучая, огненная смола уже ползла по животу, груди, обдавала жаром голову, перехлестывалась через плечи и, мгновенно остывшая, скатывалась по спине обратно к ногам. Едва она попадала в ложбинку между лопатками — Комарников содрогался: его начинал бить озноб. Собрав последние силы, Егор Филиппович сделал отчаянный рывок, чтобы уклониться от очередной, мчавшейся на него волны.

— Очнулся, Филиппыч? — донеслось до него сквозь отступавшую дрему, и он почувствовал тяжесть рук, прижимавших его к угольной постели.

— Матюша? — прошелестел Комарников, едва ворочая шершавым языком.

— Я, Филиппыч. Я. Здорово же ты напугал нас, Филиппыч. Бредил, бросался, куда попало… Придержать пришлось…

— Спасибо… Как думаешь, сколько мы тут?

— Затрудняюсь, Филиппыч…

— Сигналят?

— Перестукивались.

Сквозь монотонный шум сжатого воздуха послышалось отдаленное скрежетание, оно усиливалось. Комарников приложил ухо к шестидюймовой трубе и отчетливо услышал железный шорох, словно изнутри трубу чистили проволочным ежом.

Чепель подполз к черному жерлу трубы в тот самый момент, когда из нее показался тускло поблескивавший шарик.

— Есть! — ухватился Матвей за цепь обеими руками и стал рывками выбирать ее.

— Тише, Матюша, не латоши, Матюша, — приговаривал Егор Филиппович, едва сдерживая охватившее его возбуждение.

Следя за тем, чтобы Чепель тянул равномерно, без рывков, Комарников вдруг ощутил, как дорого ему это нехитрое, но такое нужное приспособление — цепь связи. Она соединила его и его товарищей не с Кавунком, который продолжал в это время проталкивать ее в трубу, не с горноспасателями — с самой жизнью, от которой их отторгла стихия.

Наконец, Чепель вытащил низку сосудиков. Четыре из них были теплыми, один — холодным. Вывинтив из последнего пробку, Комарников извлек записку, лист свернутой в трубочку бумаги, карандаш.

— Свети, — сказал он Хомуткову.

— Дядь Егор, — заныл Марк, — давайте откроем и остальные, там же, наверно…

— Рисовый отвар, — перебил его Комарников, успевший пробежать глазами записку.

Лицо Хомуткова передернулось жалкой гримасой:

— Мы столько дней не видели горячего…

— Разделите остатки «тормозка», пейте отвар, — скороговоркой пробормотал Егор Филиппович, разравнивая на обрезке горбыля бланк-запрос.

— А вы?

Комарников не отозвался. Карандаш, подпрыгивая на шероховатостях горбыля, порой протыкал плотную, зеленоватую бумагу. Егор Филиппович уменьшал нажим, но вскоре забывался и то же повторялось опять. «Передайте, — крупно вывел он, — кто, кроме нас, и где застигнут?» Только написав этот, не дававший ему покоя вопрос, Комарников начал всматриваться в графы бланка. Перечислив фамилии, указав место нахождения и упомянув, что водой обеспечены, а полного голодания удалось избежать, Егор Филиппович вдруг заколебался: «Сообщить о своей беде или нет? Напишешь — начнут нажимать, а в спешке… Мало ли что может произойти в спешке! Воздержусь. Авось, выдержу». И тут на него снова накатилась обжигающая смоляная волна. Став ледяной, она начала медленно сползать по спине. Вслед за нею побежал и озноб. «Может, написать?» — заметалась, забилась искушающая мысль, точно и ее знобило. Превозмогая слабость, еле вывел, снова протыкая бумагу, непослушным в дрожащих пальцах карандашом:

Опустил бланк в цилиндрик, завинтил пробку. Неохотно выпил отвар. Оба сосуда передал Чепелю. Тот включил в цепь гирлянду цилиндриков, постучал по трубе: «Тяни помалу!»

Пробежав первые слова, Комлев еще и еще раз перечитал их. Он не то, чтобы не понял вопроса или не был подготовлен к ответу на него, — не ожидал, что человек, который несколько, суток находился да, собственно, и продолжает оставаться на черте между жизнью и смертью, прежде всего спросит о судьбе товарищей. А к ответу Комлев подготовился давно, еще в институте. И для того, чтобы дать его, ему не требовалось ни с кем советоваться. Лекцию профессора Плямочкина «О лжи как целебном факторе» он помнил наизусть. «Целебная ложь, — говорил профессор, — является порой единственным и самым сильно действующим средством, облегчающим страдания больного или даже излечивающим его. Но, — предупреждал профессор, — святая ложь врача лишь тогда становится целебной, когда больной безоговорочно поверит в нее, для чего надо солгать так, чтобы он принял вашу ложь за чистейшую правду». А Комлев считал себя в данную минуту, вот сейчас, не способным к этому. И хотя хорошо понимал, что задержка ответа может заронить сомнение в его достоверности, все-таки решил не спешить. Снова направил свет на бланк-запрос, прочитал: «Сильная лихорадка. Передайте лекарство», вернулся к началу фразы: «У меня открытый перелом…» «Открытый? — Комлеву стало жарко. — Могла попасть инфекция. Наверняка так и случилось. Нужны антибиотики? А где они у тебя, антибиотики?»

В его сумке были противошоковые, кровоостанавливающие, болеутоляющие, сосудорасширяющие и сердечные средства, но антибиотиков не было. «Чем же ты думал? Как ты не догадался захватить хотя бы несколько шприц-тюбиков», — с горечью и досадой упрекал себя Комлев. Продолжая корить себя, набросал записку:

Комарников прочитал записку вслух. И боль — не та, физическая, а неотступная душевная боль отпустила его. И Чепель одухотвореннее стал. И Хомутков повеселел. И по лицу Тихоничкина тоже прошло просветление.

Бронзовые, луженные изнутри сосуды с округлыми заглушками на торцах сперва сновали туда-сюда. Туда — наполненные, обратно — порожние. Затем начали оседать на той стороне. Комлев на всякий случай отправлял и отправлял партию за партией, постепенно увеличивая число «подвижного состава» в каждой из них.

Триста кубиков рисового отвара, две куриные котлеты и полтора стакана апельсинового сока лишь раздразнили аппетит Хомуткова. Глядя на бригадира, складывавшего возле себя сверкавшие в тусклых лучах цилиндрики, начиненные, как возвещали этикетки, диетическими сосисками, сливками, тушеным картофелем, овощным пюре, он конвульсивно глотал вязкую слюну. «Докуда вы будете измываться?!» — хотелось закричать Марку, но спазмы сдавливали горло и он лишь беззвучно шевелил почернелыми губами.

Чепель принимал продукты. Его тоже мучил голод, но от мыслей о еде Матвея отвлекала работа и Тихоничкин. «Не спускай с него глаз, Матюша», — шепнул Комарников. Да Чепель и сам видел: Максим стал вроде бы ненормальный и от него можно было ожидать любой выходки. Раскачиваясь, как ванька-встанька, вперед-назад, он с подвыванием бормотал: «Жжет, выгорает нутро», «Жжет, выгорает нутро».

После приемки очередной партии продуктов Егор Филиппович выдал второй завтрак. Сочная, еще горячая сосиска, палочка пеклеванного хлеба и стакан какао хотя полностью и не притупили голода, но настроение подняли. Спокойнее стал и Тихоничкин.

«Внимание! Пойдет не стандарт», — предупреждала специальная записка.

Чепель начал выбирать цепь с особой осторожностью, так, чтобы избежать рывков, сохранить плавность движения.

Им переправили четыре бутылочных аккумулятора и запас батареек к ним; стерильные бинты, вату, шины, дополнительные лекарства, два стограммовых пузырька спирта-ректификата и настойку йода; термометр в железном футляре, карманные часы, показывающие не только время суток, но и число, и наушник шахтофона. Из наушника слышалось: «Алло, алло! Товарищ Комарников, говорит помощник командира горноспасательного отряда по медицинской службе Комлев. Слушайте меня внимательно. Слушайте меня внимательно. Вам направлено двадцать готовых к применению шприц-тюбиков с антибиотиками. Пусть один из ваших товарищей немедленно сделает вам укол. Передаю последовательность приемов: сначала — обязательно да получше! — обработайте место укола спиртом, затем надо извлечь из капсулы шприц-тюбик, только берите его не за иглу, а снизу, за тюбик, введите потом иглу под кожу не менее чем на две трети, и плавно выдавите содержимое шприц-тюбика, после его выбросьте, место укола снова протрите спиртом, а затем настойкой йода. Повторяю…»

— Ты понял? — спросил Егор Филиппович Хомуткова, поворачиваясь на живот и спуская брюки.

— Вроде бы да, — неуверенно отозвался тот.

— Тогда давай, делай. Ты всех моложе, и руки у тебя проворнее наших должны быть.

Хомутков взял пинцет, достал из контейнера тампон, свинтил с пузырька пластмассовую пробку, смочил вату спиртом — его резкий дух враз разнесся над обитаемым «пятачком». Раздался жутковатый вскрик Тихоничкина, и Хомутков едва не выронил тюбик.

— Филиппыч! — Голос был хриплый, сдавленный, в нем слышались отчаянье и угроза. — Филиппыч… — задыхаясь, уже тише простонал Тихоничкин. — Дай хоть один глоток. Подыхаю.

Чепель взял его за плечи:

— Осади, Максим, не мешай.

— Матвей, — заскрежетал зубами Тихоничкин, — не будь сволочью. Видишь, человек погибает…

— Отлей половину, — сказал Егор Филиппович Матвею. — Да минеральной разбавь.

— Не переводи добро, Филиппыч! — взмолился Тихоничкин и опрокинул в рот содержимое пузырька. Утробно выдохнув, он размяк, губы растянула довольная улыбка.

После укола Комарников передал Комлеву:

— Сделали. Что дальше?

— Шинируйте ногу. Передаю последовательность приемов…

Это сделал Чепель. Разрезав сапог и штанину, он наложил шины и повязку.

— Сообщите температуру, — потребовал затем Комлев.

— Тридцать восемь и шесть, — ответил Комарников.

— Пульс?

— Сто двадцать.

— Таблетку аспирина. Еще кордиамин, тридцать капель. И — не сдаваться!

— Постараюсь.

За полсуток температура снизилась до тридцати семи и четырех десятых, боль в голени стала тупее, а когда Егор Филиппович отвлекался разговорами — и вовсе не слышал ее. Тревога за судьбу Марины, Ляскуна и его напарника отошла, развеялась после той короткой записки Комлева. Легкое опьянение разливалось по телу веселой теплотой.

Затребовать спиртное Комарникова вынудил Тихоничкин. Первые двое суток он вел себя сносно, и Егор Филиппович тешил надежду, что постигшая их беда поможет Максиму избавиться от своего недуга. «Неделька пройдет, — прикинул он, — пока нас отроют. Тут хочешь не хочешь — придется попоститься. Вызволят — дам знать, кому следует, и, под предлогом поправки здоровья, его изолируют еще недельки на три, да так чтобы не только ни капли водки — дух ее не достигай до него. Потом, — фантазировал Егор Филиппович, — подключу Бриллиантову…» Но на третьи сутки Тихоничкин насторожил его, а когда, почуяв запах спирта, он жутко выкрикнул: «Филиппыч!» — Комарников с грустью посмеялся в душе над своим планом.

Глоток спирта возвратил Тихоничкину равновесие. Он с охотой поел, хорошо выспался. Последовавшие затем сто граммов коньяку, плотная закуска и стакан растворимого кофе с лимоном привели его даже в благодушное игривое расположение духа. «Кормилица и поилица наша, — приговаривал он, поглаживая жерло шестидюймовой трубы. — Если бы выходила из тебя шлангочка, подключенная на той стороне к дубовой бочечке, и по этой шлангочке тек Максиму в рот армянский коньячок — согласился бы Максим продлить свое пребывание в царстве Шубина вдвое, а по просьбе шахтного комитета — раз в десять!»

— Язву тебе на язык! — обозлился Чепель, уже считавший не то что часы — минуты до предстоящей встречи с женой, дочками, меньшеньким — Ильей.

— Чего ты глотку затыкаешь, помечтать человеку не даешь? — встрял Хомутков. Впервые после выброса его не мучили страх и голод. У него, сытого и слегка захмелевшего, снова появилась потребность болтать, задираться, спорить. — Тебе не нравится Максимова мечта? Хочешь, чтобы и он, как ты, бредил «Москвичом»? У одного весьма неизвестного поэта, — развязно и самодовольно продолжал Хомутков, — есть такие стихи:

— В этом произведении, — резонерствовал Хомутков, — поэт осуждает стремление нивелировать личности, подвести их под один стандарт.

— Ох и болтун же ты, Марк, — засмеялся Егор Филиппович. — Это кто же посягает на твою неповторимую личность? Кто вознамерился нивелировать ее исключительное своеобразие. Ох, и путаник…

— Вы посягаете! Вы!.. — Так и схватился Хомутков. Но, вспомнив, как бригадир схватил его за руку, когда он хотел выкрасть «тормозок», осекся, притих.

— Товарищ Комарников, — заполнил паузу Комлев, — Колыбенко запрашивает: в чем вы еще нуждаетесь?

Тихоничкин, опередив Егора Филипповича, придвинулся к шахтофону:

— Агнию, супружницу мою, передайте.

Его влажный смех, пробежав по тоненькому, натянутому в трубе проводку, отозвался на базе дружным хохотом. Шутка достигла командного пункта, за полчаса облетела всю шахту.

— Слыхал? — посмеиваясь, спрашивали шахтеры друг друга при встрече. — Максим бабу затребовал. Долго жить будет мужик!

Но Тригунова и Колыбенко юмор Тихоничкина не развеселил. Они с возраставшей тревогой думали о том, что всеобщую уверенность в безопасности и скором вызволении проходчиков в любой момент может смыть прорвавшаяся «фиалка».

Первый сигнал об угрозе прорыва особой тревоги у Тригунова не вызвал. «Капырин, — посчитал он, — у перемычки оказался впервые, как она вела себя прежде, разумеется, не знает и потому преувеличивает опасность».

Прибывший на смену Манич подтвердил опасения Капырина.

— Пахнет «фиалочкой», товарищ командир. Хорошо-о-о пахнет… — невесело пошутил он. И от этой его шутки на скуле у Тригунова выступила белая заплатка.

— Надо продержаться хотя бы десять часов… Хотя бы десять! — требовательно повторил он.

— Постараемся, товарищ командир, но…

— Еду к вам. Понюхаем вместе…

Колыбенко вскинул гудящую от недосыпания голову.

— Уже прорвало?

— Нет, — успокоил его Тригунов. — Еще нет… Но Манич говорит — запахло. И запахло крепко… Я — к нему. Технику и материалы двигайте немедленно.

Ожидая в околоствольном дворе «трамвая», Тригунов наблюдал, как с запасных путей один за другим отходили составы, загруженные мощными шламовыми насосами, пневмомоторами к ним, гофрированными высокопрочными рукавами, металлокрепью, лесом, а около диспетчерской сосредоточивались бригады, готовые по первому слову пустить в дело все эти машины и материалы. «Неужели, — поеживаясь, думал он, — не удастся продержаться хотя бы десять часов? Хотя бы десять!»

— Садитесь, — указал машинист на прицепленный к электровозу вагон. — С ветерком?

— Доставить живым.

Тригунов остался доволен и бригадой Хлобнева, восстановившей семнадцать метров откаточного штрека и углеспускную «течку», соорудившей мощную барьерную перемычку; и отделениями оперативного взвода, задержавшими в лаве тысячи кубометров «фиалки». Его замысел проникнуть в опережение откаточного штрека сверху потерпел неудачу. Рабочее пространство лавы перешли, расчистили за ним, тем пространством, восемь метров просека и на этом работы пришлось приостановить: впору было успевать укреплять да ремонтировать щит, что запер в лаве месиво из воды и выброшенного угля. Напор «фиалки» все возрастал и возрастал. Это серьезно сейчас беспокоило Тригунова. Он примчался сюда с единственной целью: сделать все возможное и невозможное и хотя бы отсрочить ее прорыв.

Тригунов постучал обушком по откосным и упорным стойкам. Они загудели, точно туго натянутые басовые струны. Крепь, удерживавшая щит, была надежной, все ее детали «работали», были нагружены, но могли выдержать натиск и куда посильнее, чем испытывали.

Мурцало все порывался сказать командиру отряда, что дело не в самом щите, — он сделан и укреплен на совесть, — а в окружающих породах, которые беспрерывно этот щит «обыгрывают». Но упреждающие жесты Манича удерживали его. «Помолчи, — говорили они, — командир отряда и без тебя разберется». Тригунов, словно догадываясь, что хотел сказать ему Мурцало, потребовал:

— Жигало.

Репьев подал трехметровую трубу, заостренную на одном и с бубликом-ручкой на другом конце. Тригунов направил острие в кровлю, и оно, словно в мыло, погрузилось в размякший сланец. Тригунов чуть отступил назад — и жигало, которым он ткнул в новое место, снова вошло почти на полметра. Тригунов прощупал почву — толща породы раскисла на целый метр! И в это время, как бы подтверждая, что, действительно, ненадежен не сам щит, а породы, окружающие его, в левом углу внезапно вывалилась глыба и обнаружилась верхняя кромка щита. Через нее тут же переплеснулась уже не густая, как тавот, а подвижная, отливавшая тусклой синевой «фиалка». Прихватив конец доски, Мурцало пополз по откосной распорке вверх. Сунув за пояс топор, туда же устремился и Репьев. Орудуя молча и согласованно, они быстро заделали брешь.

До этих дней, до этого часа Мурцало смотрел на горноспасателей свысока. «Подумаешь, тоже мне занятие! — пренебрежительно морщился он, если речь заходила об их службе. — Лежи на левом боку и жди, когда загудит сирена. И шахтеры из них — так себе. Хороший шахтер любит хорошие деньги». Но, оказавшись в отделении Манича, он понял, что если в чисто горняцкой сноровке они и уступают ему, то выдержки и хладнокровия им не занимать.

Мурцало был не из робкого десятка. Его бесстрашие опиралось на уверенность в своей сметке, ловкости, силе шахтерской, добытой опытом, интуиции, подсказывавшей ему, когда надо увернуться, отскочить, спрятаться за крепь. Если он видел, что этих качеств мало для того, чтоб уберечь себя, если опасность была похитрее его самого — так откровенно и говорил: «Рисково, братцы. Тут я не ходок». И в трусости Мурцало никто не обвинял. Но здесь — иной табак: не выработку — людей спасать надо! Попробуй-ка скажи: «Тут я не ходок». «Напросился на свою дурную голову, — костил себя Мурцало, — ишь, реабилитироваться захотел. Нахлебаешься «фиалки» — и вся тебе реабилитация. А может… Нет, нет, — противился он подмывавшему его искушению податься на попятную, — попятная в моем положении — хуже смерти».

Манич не знал, о чем думал Мурцало, и не подозревал, что творится у того на душе. Восхищаясь его ловкостью и виртуозным мастерством, сказал Тригунову:

— Спасибо, товарищ командир, за помощника, один целого отделения стоит.

Немало похвал слышал на своем веку Мурцало, но ни одна не была ему так дорога, как эта. Не приказал — намекнул, бы только Манич в ту минуту, и Савелий Мурцало грудью, как амбразуру вражеского дота, затулил бы любую брешь в забивной крепи-щите. А в награду за свой подвиг попросил бы одного — приказа генерального директора объединения, такого приказа, в котором бы черным по белому было написано примерно такое:

«Мужество и беззаветную самоотверженность проявил член ШГК Мурцало Савелий Никитович, бесстрашно преградивший путь «фиалке» и тем самым спасший от верной гибели Комарникова, Чепеля, Тихоничкина, Хомуткова, а также и пробивавшихся к ним горноспасателей».

«Носил бы я, — неожиданно размечтался Мурцало, — этот приказ Килёва в специальной обложке под целлофановой пленкой и совал бы его под нос каждому-всякому, кто еще посмеет назвать меня иудой или хотя бы косо взглянуть на меня».

Мечта показалась такой достижимой, близкой, что Мурцало даже почудился хруст лощеной бумаги, на которой был якобы напечатан тот приказ. Но то, оказывается, захрустела отслаивающаяся порода. Вслед затем раздался тупой стук и всплеск. Теперь вывал произошел в правом углу. И туда сразу бросились Манич и два респираторщика. С ходу заделать брешь им не удалось. Тогда к ним на помощь поспешили Мурцало и Репьев. В зыбком свете «коногонок» замельтешили руки, каски, замелькали тени. Шум рвущейся из прорана «фиалки» пронизывали отрывистые, как команды, фразы, брань. «Держи конец!» — «Фу, черт, прямо в морду хлестанула». — «Врешь, гадюка, не вырвешься!» — «Запихивай, запихивай!» — «Вот так! Вот так!»

Наблюдая за следовавшими друг за другом вывалами, Тригунов побаивался, что «фиалка», когда она прорвется на откаточный штрек, по куполам над завалами перебросится и туда, где отсиживаются Комарников, Чепель, Тихоничкин, Хомутков. «Да что там по куполам! Она ведь может и по трубе к ним хлынуть…» Тригунов схватил шахтофон:

— Товарищ Капырин, сообщите на подножный: угроза прорыва усилилась. Бригаду Хлобнева отвести на квершлаг. По сигналу «тревога» отделениям следовать туда же, на запасную базу. Передайте Комлеву: трубу немедля заглушить надежным чопом.

Предчувствие и долголетний опыт подсказывали Тригунову: опасность возрастает с каждой минутой; задерживая на «Гарном» горноспасателей, он рискует их жизнью. И своей — тоже. Но смутная надежда на то, что в течение семи-восьми часов «фиалка», может быть, не выйдет из повиновения, удерживали его палец, зависший над кнопкой аварийного сигнала. Мысль о том, что если он нажмет на нее, то горноспасатели все до одного отойдут, оставят участок, и семерых шахтеров на нем оставят, отзывалась в его груди ноющей болью. И он сдерживал себя.

Мембрана шахтофона беспрерывно трещала. Напоминание о надвигающейся катастрофе не только не остановило проходчиков подножного, а, наоборот, придало им рабочего азарта. Отбойные молотки застучали еще яростнее. И эта порывистая их скороговорка действовала на Тригунова успокаивающе. Да и вывалов стало меньше. Отделение успевало не только заделать промоины, но и выкраивало время, чтобы перевести дух.

Еще и еще раз обследовав щит, Тригунов помрачнел: если он переместится вниз и перекроет «течку» — «фиалка» хлынет по просеку, захлестнет их, отрежет путь отхода проходчикам подножного. «Надо, — приказал Маничу, — поставить крепь так, чтобы в случае чего щит, перегородив просек, заслонил нас, открыв «фиалке» путь в «течку».

Затишье продолжалось не больше часа. Сразу, словно по периметру щита одновременно отпалили серию шпуров, произошло несколько обрушений. Открывшиеся углубления стали быстро разрастаться, сливаться друг с другом. Образовалась большая промоина. Мурцало бросился, чтобы закрыть ее, но тут же был сбит и отброшен потоком «фиалки». Манич и Репьев еле успели выхватить его.

Тригунов, обретая внутреннюю твердость, надавил на сигнальную кнопку. В подножном штреке, на откаточном, там где разбирала завал бригада Хлобнева, на пункте подачи питания, на главной и запасной базах, тут, у щита, и на командном пункте взвыли сирены, замигали красные лампочки: «Уходи от опасности!»

Направляющим шел Манич, замыкающим — Тригунов, в середине — респираторщики, они несли Мурцало. Пригибаясь, чтобы не задевать касками верхняков, продвигались быстро. Стремление у всех было одно: успеть выскочить на откаточный. Только бы успеть! Он — широк, там — водосточные канавки. Заполняя их, растекаясь по подошве штрека, «фиалка» потеряет стремительность, и от нее можно будет все-таки уйти. Да и догонит — не сшибет.

Тригунов мысленно прослеживал ее путь. Вот она, «обыграв» и развернув щит, уже хлынула в «течку», заполнила устроенную для нее ловушку, переметнулась через барьерную перемычку и — на подножный. «Успели из него уйти или нет? Успели. А может, нет?..»

Послышались треск, тяжелый шум, будто вздох великана, затем — воздушный толчок в спину, отдаленный гул падающей неоднородной массы. «Вынесло щит, — догадался Тригунов. — А что, как не развернет его, что, как перекроет он, не дай бог, «течку» и все пойдет на нас?..» Тригунов принял несколько вправо, к стенке просека: если настигнет вал, можно будет вжаться между стойками, ухватиться за них и не дать свалить себя с ног. Условным толчком по левому борту респиратора приказал выполнить тот же маневр и впереди идущему, а тот передал эту команду следующему, и — дальше, дальше, до самого Манича.

Но расчет командира отряда оказался точным, а крепь, возведенная Маничем, Мурцало, Репьевым, сослужила именно ту службу, какую она должна была сослужить, — щит перегородил просек и направил «фиалку» в «течку».

Последним на откаточный штрек спустился Тригунов. К ним спешило резервное отделение.

— Выскочили? Все? — голос Тригунова был хриплым, прерывистым.

— До одного! — успокоил его Капырин.

Выручила барьерная перемычка. Комлев и Гришанов со своими людьми выбрались раньше, чем «фиалка» залила устроенную для нее ловушку.

Дальше Мурцало — сбитый «фиалкой», он ушиб голову и потерял сознание — несло отделение Капырина. Черная тягучая жижа продолжала прибывать. Поднялась до колен, до пояса… Тригунов не отдалялся от носилок, держался у их изголовья. Лицо Мурцало скрывала маска респиратора, но судорожная вибрация дыхательного мешка говорила о его состоянии больше, чем он сам мог бы сказать. Тригунова охватило тупое отчаяние. В голову лезло нужное и ненужное. Тригунов отчетливо услышал голос Клёстика: «Если память не подводит меня, я рекомендовал вам, товарищ командир отряда, выпустить и откачать «фиалку», а затем форсировать проходку подножного и вести поиски пострадавших в лаве? Так я советовал? Вы, насколько помнится, преимущества плана, предложенного мной, назвали сомнительными. И предпочли его своему, несомненному. Теперь вы видите, какой он, ваш несомненный! Скажите, вы уверены, «сто «фиалка» не захлестнула проходчиков? Спрашиваю: уверены? А ведь мы могли бы сток ее регулировать. Понимаете? Регулировать! А самовозгорание не по расписанию начинается, оно могло бы и задержаться. Так-то вот… Кстати, и за травму вспомогателя Мурцало с вас спросится. Вы находились там, рядом, все видели и тем не менее допустили. Да-с, допустили! Невольно напрашивается вопрос: можно ли…»

— Товарищ командир отряда, вентиляция потянула, — доложил Капырин.

Тригунов замедлил шаг, подставил разгоряченное лицо навстречу едва уловимому движению воздуха. Оно набирало силу, стало ветерком и вот по откаточному штреку хлынул прохладный упругий поток: лава свободна! Тригунов дал сигнал: «Стоп!» Определив состав атмосферы, он скомандовал: «Выключиться из респираторов!» — осторожно снял маску с Мурцало. Тот жалко улыбнулся:

— Спасибо, товарищ командир, что там… не оставили.

— Вам нельзя разговаривать, — не разобрав слов Мурцало, остановил его Тригунов и вызвал по рации Комлева. — Следуйте навстречу отделению Капырина. Окажите помощь пострадавшему Мурцало. Сопроводите в больницу. Привлеките лучшие врачебные силы. — Затем вызвал запасную базу. — Передайте на командный пункт: установилось интенсивное проветривание. Бросить все силы на откачку штрека. С отделением Манича иду в разведку.

«Фиалка» уже добралась к самому подбородку, и Жур поднял руку, чтобы дать роковой сигнал Пантелею Макаровичу. Тот приготовился выполнить его команду, но в последний миг Ермак поборол опустошавшую слабость, приподнялся на носках, и «фиалке», чтобы дотянуться до его искусанных губ, надо было еще подняться на целую четверть. И она, точно специально для этого, стала расти, расти и почти достигла последней черты, как вдруг торопливо отхлынула, поползла вниз…

«Фиалка» убегала с гулом, бульканьем, и сразу вслед за ней к ним ворвался ветер. Он был упругим, мокрым, насквозь пронизывающим. Марина, Ермак, Пантелей Макарович оказались на узеньком уступчике сланца, вот-вот готового расползтись и затянуть их туда, где все еще глухо хлюпало черное месиво.

Марина вдруг ощутила прилив сил, полностью, казалось, оставивших ее. Просунув пальцы в зазор между кровлей и верхней кромкой рештака, одной рукой она вцепилась в эту кромку, второй направила в промоину, из которой всего несколько минут назад хлестала «фиалка», единственную — одну на троих — горевшую в полнакала лампу и стала осматривать лаву. Всю крепь из нее вынесло. Размокший сланец, обрываясь, падал на размякшую почву небольшими, похожими на коровьи блины нашлепками, и они медленно сползали вниз.

— Задержимся — обвалится, — вслух подумала Марина.

— Рухнет — хана, — поддержал ее Ляскун. — На откаточный надо двигать. Раз есть вентиляция, должен быть и проход.

Ермак стукнул кулаком по обаполу — тот держался крепко. Снял сапог, взял его за голенище, размахнулся, ударил каблуком — и обапол на этот раз поддался. Сделал еще несколько ударов, отбил один, затем второй обапол.

— Пойду первым, — вызвался Ляскун и перелез в рабочую часть лавы.

Марина передала ему лампу.

Цепляясь за кромку рештака, не отрывая ног от скользкой, точно намыленной почвы, Ляскун спустился метра на три, махнул светильником.

Ермак помог Марине перелезть через рештак. Но сама она спускаться не могла — ушибленная нога распухла, стала неповоротливой, начиненной болью. Ермак обвязал Марину сохранившимся концом бечевы, чуть попустил его, и Марина медленно заскользила, пока не столкнулась с Ляскуном. Затем спустился и сам. Пантелей Макарович отступил еще метра на три, и — все повторилось.

Ниже стали попадаться отдельные стойки, но они не облегчали положение, а усугубляли его: на уцелевшей крепи образовались заторы из породы и крепежного леса. Спускаться, не устранив их, было опасно, порой — невозможно, а разборка беспорядочных нагромождений, готовых в любую минуту прийти в движение, требовала сил, которых и у Ляскуна, и у Жура оставалось все меньше и меньше. И все-таки они продвигались.

Закрепив бечеву, удерживавшую Марину, Ляскун и Жур на ощупь подбирались к затору, в полутьме находили «волосок», на котором все висело, и обрывали его. Оглушенные грохотом, отскакивали к рештаку и хватались за его кромку. Выждав некоторое время, они, едва переставляя дрожащие ноги, терпеливо и упрямо шли дальше, к жизни.

А потом им путь преградил сплошной затор. В поисках прохода Ляскун перебрался от рештака к забою. Там он обнаружил узкую щель. Упираясь спиною в пласт, Пантелей Макарович начал сползать в эту щель. Ноги ступили на насыпной уголь. Ляскун присел и огляделся. «Просек?» Да, это был просек. Через семь-восемь метров он заканчивался откосом мокрого угля. И хотя тупик, в котором оказался Ляскун, выхода не имел, бывалый шахтер сразу оценил его преимущества: в нем, не рискуя попасть под обвал или закоченеть, можно было отсидеться до прихода горноспасателей.

«Спускай Марину», — просигналил Пантелей Макарович Ермаку. Марину била дрожь, она хрипло и прерывисто дышала. И как-то безучастно следила за тем, что делали Ляскун и Жур.

Осматривая просек, Ермак внезапно ощутил, что по-над откосом слегка протягивает воздух, и позвал напарника. «Тянет, — подтвердил тот. — Может, метр-два пророем и…» Жур запустил в откос руки. Поднялась мокрая корка, под ней было сухо. Ермак сделал углубление, уложил в него Марину, обгорнул ее теплой, бархатистой пылью и, почувствовав, что больше не может даже пальцем пошевелить, лег рядом.

— Передремлем и попробуем… — как бы оправдываясь, сказал он и сразу заснул. Ляскун притулился тут же.

Услышав переливчатую дробь отбойного молотка, Ляскун вскочил на четвереньках, пополз к затору. Молоток работал рядом, в пяти-шести метрах. А когда замолкал — слышался шорох, будто кто-то скреб ногтями деревянную переборку. «Пневматическая пила», — угадал Пантелей Макарович и бросился назад, чтобы обрадовать Ермака и Марину. Но они уже проснулись, привстали, вытянули шеи.

По лаве прокатился грохот. И стало тихо, тихо…

— Есть, видать, меж нами праведная душа, — передергивая плечами, приговаривал Пантелей Макарович, — не хочет бог ее гибели. Замешкайся мы в лаве — и крышка.

— Ну и гробовщик ты… — ругнулся Ермак. — Будем рыть, авось прокопаем.

Но едва они принялись за дело, как поднялась такая пыль, что нечем стало дышать, и Марина забилась в кашле. Тогда они начали пробирать пролаз осторожно, так, чтобы не всколомучивать пыли. Ермак горнул к груди сыпучий бугорок, сдвигал его к стене просека и проталкивал мимо себя ниже, а там пыль подхватывал пригоршнями Ляскун. Чтобы не остаться без света вовсе, лампы они не зажигали, работали в темноте. Воткнув очередной раз руки в плотную порошкообразную массу, Жур ощутил, как они посунулись вслед за углем. Сомкнув кулаки, он выбросил их вперед, и они оказались в пустоте. Ермак включил светильник, направил его остывающие лучи в пробитый просвет. Откос угля уходил вниз, и, если разделать лаз еще немного, дальше уж можно будет передвигаться не по-пластунки, а хотя бы на четвереньках.

— Просек свободен! — захлебнулся Ермак от радости.

Марина не отозвалась. По самую шею зарытая в угольную пыль, она была неподвижной. «Пусть еще поспит, а мы пока лаз разделаем», — решил Ермак, прислушиваясь к ее учащенному с хрипами дыханию. Но и после того как лаз был готов, Ермак вое еще не хотел будить ее.

— Притормози маненько, — успокаивал он Ляскуна, рвавшегося на откаточный, — пусть в себя придет. Не меньше суток, считай, только в этом чертовом месиве пробарахтались. А сколько всего тут прокуковали?.. Мы вот с тобой мужики вроде, и то дошли до ручки. А ей каково?

— Давай выбираться, — не уступал Ляскун.

Ермак коснулся Марининого лба ладонью — он был сухой, горячий.

— Марина…

Она приподнялась на локте, слабо улыбнулась.

— Идите… — сказала одними губами. — Я потом… — И закрыла глаза.

Перекинув руку Марины через плечо и придерживая ее так, чтобы голова лежала у него на лопатках, Ермак осторожно потащил ее за собой. Нащупывая стойку, он упирался в нее ногой, слегка приподнимал Марину и, плавно распрямляясь, продвигался понемногу вперед. Еще. И еще. То на одном боку, то на другом, Ляскун убирал с его пути стойки, глыбы породы.

Откос угля мало-помалу снижался и в конце концов сошел на нет. Уже можно было встать и идти в полный рост. Ермак взял Марину на руки. Пантелей Макарович, прихрамывая, пошел с ним рядом. Поддерживая друг друга, они спустились в опережение откаточного штрека, В глаза ударил свет висевших на крепи аккумуляторов.

— Спасены! — задохнулся от радости Ляскун и побежал.

Ермак еще крепче обхватил Марину, словно боялся уронить, потерять ее, и, ощупывая ногами, как слепой, каждую пядь штрека, медленно приближался к пульсирующему свету.

Чуть Комарникову полегчало, и тут же обступили его повседневные заботы. «Надо ж такому случиться! — досадовал он. — Опять полетел наш «Гарный» в тартарары. Месяца два, а то и три уйдет на восстановление лавы, столько же — пока приноровимся к мероприятиям по предупреждению внезапных выбросов. Снова появятся охотники улизнуть на другой, выполняющий план участок, а то и на другую шахту. И опять придется каждому из них втолковывать, что трудности — дело временное…»

Егор Филиппович представил свой будущий разговор с забойщиком Варёнкиным, который — Комарников не сомневался в этом — навострит лыжи первым. «Что вы мне торочите: прорыв — дело временное, — забушует Варёнкин. — Жизнь — она тоже временная! Шестьдесят — шестьдесят пять стукнет — и все. Лезай, Иван, в сосновый ящик. И не временно — на постоянно. Раз так устроено — хочу я свою временную прожить, а не промучиться».

«Вот, оказывается, какой ты гусь!» — взорвался и Егор Филиппович. И так, споря, доказывая, он незаметно для себя начинал произносить слова уже не мысленно, а вслух, но речь его заглушали свист сжатого воздуха и дробь отбойных молотков. И никто, кроме него самого, не знал, с кем и о чем он там речи ведет.

Горноспасатели работали беспрерывно. Стук отбойных молотков обрывался лишь на время смены отделений, но через две-три минуты они снова начинали греметь. С каждым часом их удары становились все громче и громче. Комарников, Чепель, Тихоничкин, Хомутков уже настолько привыкли к этому нарастающему стуку, что, когда вдруг наступившая тишина продлилась больше, чем обычно, — сразу насторожились.

— Видать, пики меняют, — сказал Хомутков.

— А до этого не меняли разве? — возразил Тихоничкин.

— Шланг сорвало, — авторитетно заявил Чепель.

Комарников дотянулся до шахтофона:

— Что случилось?

— Продолжайте леченье по прежней схеме. Связь временно прекращаем, — скороговоркой выпалил Комлев. А потом шахтофон донес беспорядочное позвякиванье респираторов горноспасателей и как бы исчез, перестал существовать, — ни один звук не тревожил его мембраны.

И всем стало не по себе, жутко стало: прекращены спасательные работы! На такой шаг идут лишь при чрезвычайных обстоятельствах, когда вести их невозможно, совершенно невозможно. «Что стряслось? Что?» — спрашивали они друг друга и никто не мог ничего сказать, даже гадать не решались.

И вдруг Хомутков захлебисто заорал:

— Бригадир, — вентиляция!

Комарников подбросил на ладони горсть пыли. По ее движению определил: началось перемещение воздуха.

— Проткнулись, — вскочил Тихоничкин и пополз, пополз отыскивать место прибоя.

— Назад! — властно крикнул Комарников. И уже тише велел Чепелю: — Возьми у Марка самоспасатель, захвати газоопределитель и разведай. Смотри, снизится кислород до семнадцати — включайся.

…Неожиданно замельтешил красный огонек, послышался спотыкающийся бег и хриплое, прерывистое: «Спа-а-се-ны-ы!..»

И сбивчивый нарастающий топот, и захлебнувшееся от радости «Спа-а-се-ны-ы!..», и редкие грузные шаги, и красный огонек, в лад им метавшийся из стороны в сторону, были настолько неожиданными, что каждый из четырех подумал: чудится мне, бред… И лишь когда рядом с Комарниковым грохнулся обессилевший, задохнувшийся от бега и радости шахтер, все увидели, что перед ними не прибредившийся — настоящий Ляскун, а придя в себя окончательно — бросились навстречу красному огоньку, который и раскачивался и приближался все медленнее и медленнее. Но и тогда, когда тот огонек упал у «шипуна», Чепель и Тихоничкин все еще не могли поверить, что Марина, Ермак, Пантелей Макарович вышли из той самой «печи», по которой сразу после выброса Чепель и Тихоничкин поднимались на просек, чтобы пробраться в лаву.

Оправясь от изумления, Комарников заметил прежде всего, что Марина, Жур и Ляскун до нитки мокры, И голос Егора Филипповича стал властным:

— Матвей, белье и спецовку — Пантелею Макаровичу. — Повернулся к Тихоничкину: — Ты — Ермаку. А ты, — кивнул Хомуткову, — Марине. — Помедлив, добавил: — И помогите переодеться.

Хомутков потянулся помочь Марине, но Ермак, перехватив одежду, отстранил его.

— Сам управлюсь… — Заслонив собой Марину, переодел ее, угрюмо бросил: — Как огонь… Сгорит девка…

Комарников с нежностью и жалостью смотрел на нее. Так же, когда болела воспалением легких, металась, бредила, часто и хрипло дышала его Люба. Вспомнилось ему и то, что через каждые четыре часа ей вводили пенициллин. Он взял пластмассовую коробочку, поднес к лампе, пересчитал. В ней осталось двенадцать шприц-тюбиков. Из другой коробочки достал упаковку аспирина. Она была еще не начата. «Леченье продолжать по той же схеме». Про себя ответил Комлеву: «Схему оставим, а пациента — заменим». Сказал Ермаку:

— Клади Марину вот сюда, рядом со мной.

— Зачем?

— Укол…

— Сам сделаю.

— А сумеешь?

Украдкой наблюдая за неторопливыми, очень бережными и оттого, знать, неуверенными движениями Ермака, старавшегося закрыть Марину от посторонних взглядов, Комарников невольно улыбнулся: «Эх, стареть ты начинаешь, товарищ партгрупорг. На твоем участке такая любовь разыгралась, а ты, не случись несчастья, так бы и не узнал о ней до самой свадьбы». Потом протянул Ермаку таблетку:

— Пусть проглотит, это аспирин.

И повернулся к Чепелю.

— Матвей, подсчитай остатки и без меня — ни грамма! Мы поговеем. Все, — его взгляд задержался на Марине, Ермаке, Пантелее Макаровиче, — им. Горючее давай мне.

Тихоничкин с мольбой посмотрел на два перешедших из рук в руки бронзовых цилиндрика. Комарников сдвинул брови:

— Потерпи, Максим, их спасать надо.

Тихоничкин обхватил колени и закачался вперед-назад.

— Марк, — окликнул Егор Филиппович Хомуткова, от холода по уши закопавшегося в пыль, — выключи два аккумулятора, одним обойдемся. И вентиль закрой, «Шипун» дует, вентиляция есть — воздуху хватит.

Полусумрак и однообразный шум «шипуна» действовали усыпляюще, но Комарникову не спалось. Он был взбудоражен свершившимся. Вспомнил записку Комлева и рассмеялся. «Хитер, бестия! На мякине старого воробья провел. Начни уверять, что из лавы все, как тогда, в первый раз, Варёнкин и его товарищи, выскочили, я бы еще, может, и усомнился. А он вишь как выдумал — «и с вами, четырьмя, хлопот не оберешься». Так убаюкал, что потом, когда шахтофонную связь навели, мне и невдомек было тот вопрос повторить».

Уверенность, что самое тяжкое — позади, наполнила его умиротворенностью. Нервное напряжение, державшее Комарникова в своих руках почти шесть суток, спало, и он вдруг почувствовал глубокую усталость.

— Егор Филиппович, — тронул его за плечо Чепель, — время укол делать.

— Кому?

— Тебе.

Комарников посмотрел на часы:

— И верно, пора. Только не мне.

— Забыл, что врач наказывал?

— Помню. Но есть среди нас человек, которому уколы нужнее, — Комарников осветил Марину. Она по-прежнему дышала часто и трудно. — А ну замерь ей температуру.

Чепель отстранил тяжелую руку Ермака, укрывавшего Марину своей курткой. Тот вздрогнул, сел. Увидел градусник, раскрыл ладонь. Когда термометр возвратился к Егору Филипповичу, столбик ртути стоял на отметке 39,2.

— Антибиотик, аспирин, молоко, минеральную воду.

Комарников поймал себя на том, что, делая назначения, подсознательно подражал хирургу, лечившему его в госпитале после того, как он, за месяц до Победы, наскочил на мину.

«Хорошо отремонтировал, — с похвалой вспомнил Егор Филиппович полевого хирурга, шевеля пальцами сломанной ноги, — более тридцати лет отслужила. Если бы не этот дурацкий случай, пожалуй, еще столько же протопала бы».

— Филиппыч, — донесся до него придушенный шепот Чепеля, — уголь горячий.

— Где? — приподнялся Комарников.

— На откосе. И под нами, если копнуть поглубже. Самонагревание…

Комарников подставил лицо неторопливому воздушному потоку. Он был теплым и влажным. И потягивало запахом бензола. «Матвей прав: началось самонагревание. Нужно немедля поливать водой и лопатить, охлаждать. Лопатить? Кто будет лопатить? Некому, Да и бесполезно. Около себя охладим, но ведь уголь нагрелся и там, где завал. А струя к нам тянет через него…»

Достал газоопределитель. Огляделся — не наблюдает ли кто. Поднял руку, несколько раз нажал на мех, посмотрел на трубку с химреактивом — не посинела. Значит, угарного газа еще нет. Передал прибор Чепелю:

— Замеряй постоянно. Если появится угар — не беда: «шипун» действует, еще вентиль откроем, около них и отсидимся. Лишь бы жара не поднялась. — Потер покрывшийся испариной лоб: — Пока, Матюша, молчок. — Вымученно усмехнулся: — Это как раз тот случай, когда ношу нельзя разделить поровну — чем больше плеч подставишь под нее, тем тяжелее станет каждому.

Полину Дмитриевну насторожила дикция диктора. Последние несколько передач она была невнятной, невыразительной, будто бы диктор стремился не к тому, чтобы донести до слушателей каждый звук, а, наоборот, старался скрыть истинный смысл сообщений. И вот его голос стал таким же, как тогда, когда Полина Дмитриевна узнала, что цел ее Егорушка и друзья его невредимы. Она затаила дыхание, а когда до нее дошла суть возгласа: «Семеро!» — бросилась обнимать Мотрю и Манукова. В «тупичок» хлынули неизвестно откуда взявшиеся друзья, соседи, знакомые пострадавших, люди, не знавшие их, но за эти дни ставшие близкими им. Нарядная дрожала от гула; кто-то шумно похлопывал по спине товарища, кто-то громко, взахлеб разговаривал, кто-то смеялся. И трудно было поверить, что собравшиеся тут люди могли слышать и понимать друг друга. И они, действительно, не слышали даже себя, но понимать понимали — все! Оно, это «все», укладывалось в четыре буквы: «Живы!»

— Это точно? — после долгой паузы спросил Опанас Юрьевич. В его вопросе Колыбенко различил едва сдерживаемую радость, сомнение в достоверности услышанного, боязнь, что оно, сомнение, может подтвердиться. — Это точно? — переспросил Стеблюк, и Колыбенко уловил в еще раз повторенном вопросе его требовательную просьбу. «Я вполне допускаю, — как бы говорил он, — что в сложившейся обстановке, когда нервы у всех напряжены до предела, желаемое можно принять за действительное. Не осуждая ни вас, ни тех, кто мог явиться первопричиной заблуждения, я прошу, прошу вас, товарищ Колыбенко, уточните…»

— Совершенно точно! — уверенно и как можно спокойнее ответил Колыбенко.

— Что они передают?

— Связь лишь сигнальная. Протянутый в трубе провод, видимо, оборван, сама труба затрамбована обезвоженным углем.

— Проходку начали?

— Полным ходом идем…

Через полчаса Стеблюк был на командном пункте. Сигналы пострадавших, которые транслировались по рации с бывшего пункта подачи питания, слушал полузакрыв глаза. Так он обычно слушал любимую музыку. И улыбался. Широко, не для публики. И сразу как-то помолодел, краска в лице появилась. Тригунов и Колыбенко таким его еще не видели.

Горем и всякими житейскими неприятностями Стеблюк делиться не любит, с ними он старается справиться сам, в одиночку, да так, чтобы никто из окружающих даже не заподозрил о свалившихся на его голову большой беде или досадных недоразумениях. Так было, когда под Будапештом погиб его единственный сын. Лишь мешки под глазами да неистовство, с каким он работал (был тогда начальником комбината, восстанавливал разрушенные гитлеровцами шахты Донбасса), могли навести проницательного психолога на мысль, что большое, не любому посильное горе и неукротимая, рожденная тем горем ярость не дают ему покоя ни днем, ни ночью. А радоваться Опанас Юрьевич один не мог, радоваться он привык на людях. И сейчас ему так хотелось отвести душу с Тригуновым и Колыбенко! Но он видел сосредоточенность командира отряда, чутко улавливавшего каждый звук, каждый шорох, доносимый рацией оттуда, где горноспасатели уверенно пробивались к пострадавшим. И Опанасу Юрьевичу стоило немалых усилий заставить себя не отвлекать Тригунова, уйти с командного пункта.

В кабинете директора шахты уже сидели Козюренко, Окатов, Килёв, директор института по безопасности работ в горной промышленности, сам Богаткин. Настроение у всех было приподнятое. Сложные, щедрые на неожиданности, длящиеся седьмые сутки спасательные работы подходили, по общему мнению, к благополучному завершению, а значит, через день-два можно будет возвратиться к привычным служебным и личным делам, которых за это время у каждого накопилось предостаточно.

Вниманием собравшихся завладел Козюренко. Любитель пошутить, покаламбурить, всегда знавший самые свежие анекдоты и умевший мастерски рассказывать их, на этот раз он превзошел самого себя. Взрывы смеха нарастали. А последний был таким мощным, что, показалось, распахнулась дверь. Вошел Стеблюк:

— Здравствуйте, весельчаки!

Он улыбался, но Окатову помнилось, что слово «весельчаки» Опанас Юрьевич выговорил с осуждением, с укором. Пододвинув объемистую папку, Окатов напустил на себя серьезность.

— Кроме заключения экспертов, все материалы к акту расследования, — он придавил папку широкой ладонью, — имеются.

Стеблюк, еще находившийся под впечатлением только что прослушанного сеанса связи с пострадавшими, рассеянно спросил:

— Какого расследования?

— Счастливо закончившегося несчастного случая… — скаламбурил Козюренко, не успевший отрешиться от распиравшей его веселости.

«Счастливо закончившийся несчастный случай», — зашевелил губами Стеблюк. И по тому, как шевелились его губы, Козюренко понял, что легкость, с какой он отозвался о внезапном выбросе, который, даже после успешного завершения спасательных работ, еще долго будет помниться шахтерам «Первомайки» и всем, кого так или иначе он задел, покоробили Стеблюка. Его посуровевший взгляд остановился на чисто выбритых, розовых щеках Козюренко.

— Для вас он, этот случай, вижу, действительно уже закончился, и притом совершенно благополучно…

— Извините, Опанас Юрьевич, за опрометчивую реплику, но я не думал…

— А надо бы!.. — жестко оборвал его Стеблюк. — Посты, занимаемые нами, к тому обязывают.

Козюренко выцвел. Окатов, Килёв, Богаткин, угнув головы, примолкли. И то, что эти большие руководители притихли, как напроказившие мальчишки, притушило внезапное раздражение Опанаса Юрьевича.

— Раз уж мы сбежались, — вовсе избавился от вспышки раздражительности Стеблюк, — давайте чем-нибудь полезным займемся.

— Беспокоит меня, Опанас Юрьевич, — воспользовался случаем Килёв, — дальнейшая судьба «Гарного».

— В проекте акта комиссии, — вмешался Окатов, раскрыв набитую бумагами папку, — сказано: «До получения от института рекомендаций, гарантирующих безопасность работ, добычу угля на пласте «Гарный», как на восточном, так и на западном его крыле, запретить».

— Как запретить? — непроизвольно вскинулся Килёв. — Ведь с «Гарного» мы берем почти две тысячи тонн — третью часть добычи шахты.

— Запретить, — с азартом повторил председатель Госгортехнадзора. Наш комитет не позволит вам, товарищ генеральный директор, рисковать жизнью шахтеров. Найдите вместе с институтом безопасные, да, Фрол Иванович, — все больше распалялся Окатов, — безопасные способы и методы выемки угля и проходки выработок на этом пласте и тогда — бог вам на помощь!

Килёв вслушивался в размеренную речь Окатова, а думал об одном: «Где же взять две тысячи тонн? Две тысячи тонн суточной добычи!» О том же думал и Стеблюк, хотя для него, оперирующего масштабами республики, две тысячи тонн были уж не такой пугающей цифрой. Но Опанас Юрьевич был в свое время в шкуре генерального директора объединения и потому хорошо понимал его.

— За какой срок будут подготовлены рекомендации? — спросил он директора института.

— «Гарный», Опанас Юрьевич, еще недостаточно изучен, мы не располагаем исчерпывающими данными…

— Сколько времени потребуется институту на подготовку рекомендаций? — остановил Стеблюк уклончивого ученого.

— Два месяца.

Килёв поморщился. Его не так пугал этот срок — два месяца можно перекрутиться, — как будущие рекомендации. Килёв предвидел, что они будут такими — о добыче нечего и думать, в пору их выполнять.

Но не меньше, чем судьба «Гарного», генерального директора тревожила участь тех, кому предстояло отвечать за все, что на нем произошло. Одним из первых в ряду виновных — Килёв хорошо знал это — окажется Колыбенко, а Фролу Ивановичу не хотелось терять его. Большие надежды возлагал на главного «Первомайки» генеральный директор. Особенно с тех пор, как начало у него пошаливать сердце. Не раз, когда оно выкидывало очередной фортель, примерял он Колыбенко к креслу генерального директора, постепенно приучал (и уже вроде бы приучил) себя к мысли, что через несколько лет уступит ему это кресло. А тут такая петрушка! Килёв искал удобного случая, чтобы поговорить о Колыбенко с Опанасом Юрьевичем и с членами правительственной комиссии, с теми из них, с которыми был в добрых отношениях. И вот такой случай выдался.

Килёв откашлялся. Стеблюк стал внимательным. Ждал. Но Килёв, видать, не знал с чего начать, не мог переступить какого-то барьера. Опанас Юрьевич пошел ему навстречу.

— Что еще, Фрол Иванович, не дает вам покоя?

— Многое, Опанас Юрьевич. Ну, хотя бы… это непраздное любопытство. Как руководитель объединения, я должен знать заранее…

Стеблюк склонился над столом, пробуя угадать, о чем хочет спросить его генеральный директор. Тот обрел свою обычную форму, речь его стала плавной, гулкой.

— Скажите, — думаю, вы можете это сделать, — что ожидает Колыбенко, если, как все мы сейчас надеемся, спасательные работы завершатся благополучно?

Стеблюк откинулся на спинку кресла, поправил очки.

— Благополучно, говорите? То, что семеро шахтеров вот уже неделю почти находятся между жизнью и смертью, вы считаете благополучным? То, что матерей, отцов, жен, детей, сестер, братьев, друзей пострадавших седьмые сутки ни на секунду не отпускает страх за их жизни, вы считаете благополучным? И то, что государству нанесен ущерб на десятки тысяч рублей, вы тоже считаете благополучным?

Стеблюк налил нарзану, сделал два больших глотка, осторожно поставил перед собой стакан и заговорил тише, словно бы извиняясь за горячность, но в его голосе все еще слышались иронические нотки.

— За Колыбенко болеете? Это хорошо, Фрол Иванович, что вы сопереживать не разучились, о подчиненных радеете. Но и мы, те, что в комиссии, тоже, уверяю вас, не вурдалаки… — Взглянул на Килёва и круто изменил тон разговора: — Понимаю, понимаю… Терять такого специалиста жаль. Комиссия выслушает вашу точку зрения и учтет ее. А также примет во внимание и то, что каждый из прямых и косвенных виновников аварии внес в ликвидацию ее последствий.

Килёв нахохлился, ушел в себя. Разговор не клеился. Слишком поглощены все были ожиданием самой желанной за минувшую неделю вести. Но весть эта к ним не торопилась.

Возвращаясь в отряд после любой отлучки, Тригунов, независимо от погоды и времени суток, любил пройтись по улицам городка горноспасателей. Ему он отдал шесть лет жизни. Сколько сил и времени потребовалось лишь на то, чтобы доказать целесообразность предложенной им планировки!

Центром городка был трехэтажный, облицованный розовой — под мрамор — плиткой корпус штаба отряда и оперативного (находящегося при штабе отряда) взвода. Вокруг него, образуя улицы-кольца, располагалось жилье. На первой от этого корпуса окружности, фасадами к нему, стояли двухквартирные коттеджи командного состава, на трех следующих кольцевых улицах — двухэтажные, из белого кирпича, здания, в которых жили респираторщики и водители оперативных автомобилей, а дома, разместившиеся по внешнему обводу, занимали шоферы вспомогательного автотранспорта, слесари, механики, лаборанты — работники служб и отделов, не связанных с выездом по сигналу «тревога». Городок разрезали четыре луча-проспекта, они начинались у штаба. Вся эта планировка и заселение были подчинены главной цели: обеспечить быстрый сбор резервной и свободной смен и неотложный их выезд. Выполнение этого требования зависело не только от расстояния между служебным зданием и квартир, но и от состояния дорог и тротуаров. Потому они постоянно были в поле зрения командира отряда.

Выйдя из машины у ворот, которыми заканчивался один из четырех проспектов городка, Тригунов, проходя одну улицу-кольцо за другой, стал продвигаться к центру. Несмотря на частые снегопады, проезжая и пешеходная части улиц были очищены от снега, даже елочки были отряхнуты, обледеневшие участки асфальта посыпаны песком. Тригунов с благодарностью подумал о женах и детях респираторщиков, водителей и командиров, принявших в эти дни на себя часть повседневных обязанностей мужей и отцов.

В оперативном взводе Тригунов проверил, как выполняется его распоряжение о введении на время спасательных работ казарменного положения. Оно выполнялось. Отработав свои смены, отделения Манича, Кавунка, Капырина, Сыченко — их заменили на «Гарном» отделения других взводов отряда — отдыхали в служебном здании, готовые к немедленному выезду. В спальне было душно. Тригунов на цыпочках приблизился к окну, распахнул форточку. Проходя мимо Кавунка, остановился. Тот, как всегда, спал безмятежно, раздувая румяные, с несошедшим загаром щеки. «Ну и воздуходувка»! — добродушно усмехнулся Тригунов и ему неодолимо захотелось раздеться до трусов и так же вот, как Кавунок, впервые за минувшую неделю вольготно развалиться на чистой постели. Подстегиваемый этим желанием, он заторопился домой. Да и времени оставалось в обрез: по его подсчетам, через шесть-семь часов должны пробиться к пострадавшим, а в этот момент он обязательно хотел быть на шахте.

Около узла связи его остановил дежурный:

— Товарищ командир, вам письмо…

В синем конверте лежала почтовая карточка.

Вместе с горноспасателями-земляками, которые в начале войны были эвакуированы в Среднюю Азию, Тригунова, едва фронт покатился на Запад, направили восстанавливать угольные шахты Донбасса. В родном городке он оказался на пятый день после его освобождения. Там, где стоял его дом, Тригунов застал пепелище, на нем еще тлели, чадили головешки. За садом, в полуразрушенной землянке он отыскал старика соседа. Тот долго, не узнавая, щурил гноящиеся веки. Узнал, наконец, отвернулся:

— Неделю назад Севку схватили. Связным у партизан, говорят, был. И Митровну взяли, заодно…

Тригунов еще надеялся на какой-то счастливый случай, но вскоре его нашла женщина, которая хорошо знала маму, была вместе с ней и Севкой и чудом спаслась. После встречи с той женщиной он уже не обманывал себя напрасной надеждой: маму и Севку фашисты угнали в Сталино и там сбросили в ствол шахты № 4—4-бис.

Потом Тригунов часто бывал на этой шахте.

Осенью сорок пятого, после разгрома квантунской армии, возвратился с войны отец. Они просидели до рассвета, и за всю ночь отец не сказал Роману трех слов. Он качал сивой, изрезанной шрамами головой, и все гладил шершавыми пальцами найденную на родном пепелище пряжку от Севкиного ремешка.

Наутро они поехали в Сталино, на шахту № 4—4-бис. В ее стволы фашисты сбросили семьдесят пять тысяч человек. Одних уничтожили за то, что взялись за оружие, других — за сочувствие партизанам, а третьих лишь за то, что они были советскими людьми. Романа пугала молчаливость отца. Он как стал у ствола № 4-бис, в который сбросили маму и Севку, да так до сумерек и не сдвинулся с места.

Тогда Тригунов был холостяком, занимал комнатку при взводе. Пожив у него несколько дней, отец перебрался в Сталино, поступил на шахту, но работать не смог: открылись фронтовые раны. Каждый раз, бывая в областном центре, Тригунов заходил к нему и, не застав его на квартире, шел к той братской могиле. Отец сидел на обвитой диким виноградом скамье, смотрел на шестигранную трехметровой высоты ограду из бетонита, окружавшую ствол № 4-бис, и сворачивал за самокруткой самокрутку. А однажды, уже после женитьбы Тригунова, отец сказал ему:

— Роман, если у вас родится мальчик, назови его Всеволодом, а дочку — именем матери.

У Тригунова родились девочка и мальчик. Он назвал детей, как обещал отцу. Но тот не дождался внуков, видимо, не суждено было.

Едва Тригунов переступил порог, жена сразу почувствовала: Роман чем-то встревожен. «Неужели опять осложнения? — подумала она. — Но ведь я всего полчаса назад звонила дежурному и он заверил, что все наладилось и идет как нельзя лучше. Да и Роман, если бы что не так было, с шахты не уехал бы. Тут что-то другое…» Но Даша, как повелось у них, расспрашивать мужа ни о чем не стала. Она твердо придерживалась правила: не надоедать, ничего не выпытывать, Если любит и доверяет — расскажет сам. Не сейчас — так потом.

Сева подал отцу пижаму, домашнюю обувь и помог переодеться. Саня занялась ванной. Даша хлопотала на кухне. И хотя никто из них видимых восторгов не выражал, все были рады, что отец все-таки вырвался и несколько часов они проведут под одной крышей, В каждом слове, жесте, взгляде самых близких и дорогих ему людей Тригунов чувствовал — ее нельзя было не чувствовать — такую любовь к нему, что порой даже терялся и спрашивал себя: «А воздаю ли я той же мерой?»

Семью он называл «тылом», Если уезжал с шахты, чтобы отоспаться, говорил товарищам: «Отбываю в «тыл» на отдых». Если нужно было переодеться, заявлял: «Отправляюсь в «тыл» на переобмундирование». Но главное, что находил Тригунов в своем «тылу», — атмосфера любви и доброжелательства каждого к каждому. Ее, эту атмосферу («При моем попустительстве», — шутил Тригунов), создала Даша, и он был глубоко благодарен ей за это. Да, «тыл» у Тригунова был надежным и каждый раз после побывки в нем он ощущал в себе какую-то особую душевную устойчивость, и все его действия и поступки приобретали предельную ясность и целенаправленность. И сейчас, хотя его пребывание в «тылу» ограничилось несколькими часами, душевная боль, вызванная воспоминаниями о матери, брате, отце, отступила, ушла вглубь. Тригунов снова обрел ту форму, какая так необходима была ему, чтобы нести бремя руководителя горноспасательными работами.

Открывая дверь командного пункта, Репьев еще не знал, что скажет Тригунову, но, застав его одного, решил: надо выложить все начистоту.

— Товарищ командир отряда…

Тригунов не пошевелился.

— Товарищ командир отряда, — после показавшегося слишком долгим ожидания более громко напомнил о себе Репьев.

— Да, да, — отозвался Тригунов.

— Пострадавшая Манукова — моя невеста…

Тригунов, стараясь вникнуть в слова неожиданно оказавшегося перед ним респираторщика, повторил их про себя. И когда смысл тех слов стал ясен ему — вышел из-за стола, крепко пожал Репьеву руку. И они, два взрослых человека, два мужчины, стояли друг против друга, не зная, как им выразить свою радость. Тригунов радовался тому, что не ошибся в Репьеве, что тот оказался настоящим парнем, хорошим горноспасателем, что у него хватило силы воли, силы духа, просто сил выдержать удар судьбы, не дать сбить себя с ног. Репьев радовался предстоящей встрече с девушкой, дороже которой у него никого не было. Никого на всем белом свете! Репьев даже не подозревал, что она так дорога ему. Он понял это, когда в его руках оказалась ее отклеившаяся фотография.

— Товарищ командир, — первым нарушил молчание Репьев, — передали, что через оставшуюся угольную пробку уже разговор слышен, вот-вот выбьются, а нашему отделению аж через смену очередь…

— Согласен. Разрешаю. Примкните к отделению Сыченко. Скажите: командир направил. Ну, — ни пуха ни пера!

Тригунов сел на свое место и включил рацию.

— Идем на пробой, — сообщил Гришанов.

И Тригунов замер, ожидая той единственной вести, которая лишь и могла вознаградить его, его товарищей — горноспасателей, шахтеров, инженеров — всех, кто вел борьбу с последствиями внезапного выброса; вознаградить за напряженную, на пределе физических и духовных сил работу, за опасности, подстерегавшие их, за часы и дни тревог и сомнений. Такие вести щедро дарили Тригунову высокое наслаждение чувством исполненного долга, с лихвой возвращая все, что как непременный залог требовала от него его беспокойная служба.

Отделение Репьев догнал в околоствольном дворе. Сыченко недоверчиво выслушал его и вызвал командный пункт. Получив подтверждение, набычился. Прикомандирование Репьева он расценивал как недоверие к нему, практику. «Я хоть и практик, — в душе возмущался он, — но десять таких ученых за пояс заткну. Тоже мне фигура! Горноспасатель — без году неделя. Только и делов, что техник». Репьев догадывался о причине нескрываемой неприязни к нему Сыченко, но ни в чем разубеждать его не стал. Может, в другое время он и попробовал бы как-то успокоить командира отделения, — мол, никакого подвоха против тебя не затеваю. Но сейчас не до него было. Репьев думал о Марине. Он видел ее перед собой в платье из голубой шерсти, в том самом, в каком она была с ним у подруги на вечеринке. И туфли на ней те самые, замшевые. Она показалась ему такой реальной, близкой, что Репьев рванулся ей навстречу…

— Чего на пятки наступаешь? — выругался Сыченко. — Не терпится на мое место стать?

«Нужно мне твое командирство!» — отмахнулся Репьев.

— Притопали, — объявил Сыченко, направляясь в камеру, где обосновалась база.

Репьев огляделся. Шагах в тридцати от базы стоял санитарный поезд: электровоз, два герметичных, с красными крестами на бортах, вагончика и один — обыкновенный. Вагончики медицинской службы имели эллиптические, застекленные небьющимся стеклом, окна, были обеспечены устройствами, поддерживавшими постоянные температуру и давление. В них имелись полумягкие откидные сиденья, пружинные кронштейны, на которые можно установить носилки с пострадавшими; ингаляторы, аппараты искусственного дыхания, приборы, стимулирующие работу сердца. Внутри вагончики были окрашены белой эмалью и ярко освещены. В первом из них Репьев увидел одетых в белые халаты мужчину и женщину. Они устанавливали разборный операционный стол. «Не для Марины ли?» Павел приотстал, но тут же, подстегнутый этой неожиданной мыслью, рванулся за отделением. «Профессор Плямочкин, — почтительно кивнул фельдшер, когда Репьев поравнялся с ним. Но то, что сюда, на тысячеметровую глубину, спустился широко известный хирург, не только не успокоило Репьева, а еще больше встревожило его. Он не раз думал, что Марины и ее друзей уже нет. День ото дня, словно подготавливая его к неизбежному, мысль эта приходила в голову все чаще и чаще. И Репьев начал было свыкаться с ней. А теперь, когда Павел точно знал, что Марина жива, когда, казалось бы, ничего с ней уже не могло случиться, это еще пока неясное предчувствие новой беды, так неожиданно завладевшее им, опять разбередило в нем острую боль, только что приглушенную было радостью.

— Суши весла! — смехом встретил друга Кавунок. — Весь лавровый лист Капырин и командир взвода захватили, а нам, товарищ Сыченко, приказано сидеть туточки и прочищать носовые отверстия. — И сразу стал серьезным: — Пробились. Разбирают проход. Чтоб не терять времени, командир взвода решил пересмены не делать. Нам приказано находиться в резерве.

Репьев из камеры, где была база, незаметно вышел на откаточный, направился к «падающей печи». «Пробились. Разделывают проход», — тихо повторил он слова Кавунка и, закрыв ладонью светильник, остановился у входа в «падающую печь». Внизу вспыхнуло созвездие плавающих огоньков, послышалось шарканье резиновых сапог и вскоре вылез командир взвода. Гришанов был зол, белки глаз ходили из стороны в сторону. Опасаясь подвернуться под горячую руку, Репьев выключил свет, стал между рамами крепи. Оборачиваясь, то и дело поглядывая вниз, Гришанов выдавливал сквозь зубы невнятные слова. Репьев вслушался: тот бранил кого-то.

— Ос-сел. Ху-же ос-ла!

Приближавшийся огонек качнулся больше, чем обычно. Гришанов рванулся ему навстречу.

— Уронишь, давай помогу…

— С-сам…

Покачиваясь, на откаточный вышел высокий, плечистый шахтер, покрытый толстым слоем угольной пыли. Откинувшись назад, он бережно нес кого-то завернутого в байковое одеяло. «Она!» — подсказало Репьеву все то же предчувствие новой беды.

— Посторонись, парень! — оттер его о дороги шахтер, направляясь к поезду. Следом, едва поспевая за ним, спешил Комлев. Он был озабочен.

— Кто? — догнал его Репьев.

— Манукова.

— Что с ней? Травма?

— Простуда, — проронил Комлев, распахивая дверцу санитарного вагончика.

Вслед за Мариной туда же внесли Комарникова.

Марлевым, смоченным в спирте тампоном Комлев бережно снимал черную, из крови и угольной пыли, кору, а потом осторожно надавливал на освобожденные от нее места пальцем, и палец, не встречая противодействия, глубоко погружался в рыхлое, водянистое, с чугунным отливом тело, оставляя глубокие вмятины. Плямочкин пристально наблюдал, как они заполняются, исчезают. И чем медленнее заполнялись вмятины, тем сосредоточеннее становился профессор, Потом он отозвал Комлева в дальний угол вагончика.

— Ваше мнение, коллега?

— Ампутировать, И немедленно, — вынес окончательный приговор Комлев.

— А может, — уходя в свои мысли, заговорил Плямочкин, — ногу Комарникова пока отнимать не будем? Риск есть. Большой риск. Цена ошибки — жизнь. — Профессор стал еще сосредоточеннее. — Но ошибку надо исключить. Полностью. Верно, коллега?

Когда поезд приближался к рудничному двору, Плямочкин обнадеживающе похлопал Комлева по колену:

— Знаете, кажется, мне все-таки удастся вырвать вас, вы будете на моей кафедре!

Услышав такое, Комлеву полагалось изобразить восторг, бурно проявить безграничную признательность, горячо заверить, что он приложит все силы, и в меру своих скромных способностей… И если бы Плямочкин сказал то, что он сказал, хотя бы до этого выброса, непременно, — пусть и не такие уж пылкие, — но были бы и восторг, и признательность, и заверения. А сейчас… Комлев еще не мог объяснить, что произошло с ним за минувшие семь суток, но чувствовал: произошло!

Ему вспомнилась одна игрушка. Подарок отца. Немудреная игрушка: гладкий, ограниченный бордюром круг, на нем — металлический шарик, а в сторонке от центра круга — гнездо для него. Смысл игры заключается в том, чтобы посадить шарик в гнездо. Комлев-малец менял положение игрушки, шарик метался из стороны в сторону, описывая совершенно немыслимые траектории, то и дело ударялся о пластмассовый бордюр, отскакивал от него, останавливался, крутился на месте, снова начинал метаться по кругу. Вспомнив сейчас ту игрушку, Комлев сравнил себя с металлическим шариком, который, вдосталь намотавшись, прочно сел в свое гнездо.

Ощущение человека, нашедшего и занявшего именно ему предназначенное место в жизни не покидало Комлева с той счастливой минуты, когда он установил живую связь с Комарниковым. Кафедра, ореол которой в его глазах и до того уже начал меркнуть, вовсе перестала привлекать его, а потому слова Плямочкина не затронули Комлева. Он промолчал. Профессор посчитал, что Комлев не расслышал его, и еще раз повторил то же самое. И опять ничего не ответил Комлев — не хотел огорчать человека, которого искренно уважал. А Плямочкин винил в том колеса, стучавшие при подходе поезда к стволу особенно громко.

После отправки Комарникова и Мануковой (Жур тоже с ними уехал) вышли Хомутков, Чепель, Ляскун, Тихоничкин. У «падающей печи» их встречали Богаткин, парторг, председатель шахтного комитета. Первым вышел Марк, и самые горячие рукопожатия и поздравления достались ему. Потом его взял под свою опеку комсорг.

— На-гора, — загадочно шепнул он, — тебя девушка ожидает, Галя. С букетом. Понял?!

— Галя?! — споткнулся Марк, и чуть ли не на трусцу перешел. «Ах Галка, Галка, — забыв обо всем, приговаривал он про себя, вспоминая непоседливую одноклассницу, — какая же ты баламутка! В школе ни на одну записку не ответила, проходила, как мимо неодушевленного предмета. А узнала, что на шахту пошел, — тут тебе целое послание настрочила, а в заключение завернула: «У тебя, оказывается, есть задатки настоящего мужчины!» И вот примчалась. С цветами. «А что, Галя, если бы ты узнала… — Марк почувствовал на себе презрительный взгляд девушки и затряс головой: — Нет, нет, ты этого никогда не узнаешь…» «Узнает, — вмешалась мама, — я не пущу тебя больше на шахту…» «Ты хочешь, чтобы все презирали меня?» — спросил он и впервые с тех пор, как стал считать себя взрослым, погладил черные мамины волосы (Марк еще не знал, что мать стала седой). «Но ведь ты чуть не погиб, — заплакала мама. — Шахтер — опасная профессия». «Ты просто не знаешь статистики, мама. Самое рискованное — быть уличным зевакой и владельцем автомобиля. А в шахте, если правила соблюдать, нисколечко не опасно». — «Шахтер — вредная профессия». — «Это не совсем так, мам. Шахтеры, скажем, не болеют геморроем». — «Не скоморошничай, Марк! Я не пущу тебя на шахту даже за расчетом». — «А ты не подозреваешь, мама, что у меня могут обнаружиться задатки настоящего мужчины?»

Хомутков оступился.

— Помогите ему, — крикнул кто-то с тревогой. Комсорг бросился к Хомуткову.

— Не надо, — отстранил его Марк. — Я сам… — И поднялся в санитарный вагончик. В него уселись остальные пострадавшие и фельдшер. Отделение Капырина расположилось в третьем, обычном людском вагончике.

— Вызвать командный пункт, — приказал Гришанов дежурному связисту.

Обстоятельно доложив об отправке пострадавших и их состоянии, он сообщил и о самонагревании, которое уже перешло в горение.

— Из куполов тянет дымок, — добавил командир взвода. — Содержание окиси углерода — две тысячных. Приступаем к тушению.

Репьев ожидал, что после этого разговора Гришанов опрометью бросится тушить пожар. Но тот был полон еще не улегшихся переживаний.

— Приходилось мне и прежде первым прорываться к людям, что одной ногой на том свете побывали, — не громко, мягко так, задушевно начал он. — Крепко пронимают такие встречи, а сегодняшняя — всю душу перевернула.

Гришанов ушел в себя, будто примеряясь, как рассказать о ней, этой встрече, своим товарищам по нелегкой и опасной профессии, с которыми не раз приходилось — буквально! — в огонь и воду идти? После долгой паузы продолжал:

— Разделали лаз, выбрались на штрек я и помпомед с фельдшером, а навстречу — пострадавший Ляскун: «Ребята, спасибо! Не только жизни — мечты вы наши спасли!» Впервые слова я такие услышал. Честно скажу, всколыхнули они меня. Неожиданностью своей потрясли. Вдумался — глубокий смысл в них: не одну жизнь — мечту человека спасать! И мы делаем это! Как же не гордиться нам своей работой?!

Поймав себя на том, что говорит он, пожалуй, уж слишком восторженно, Гришанов круто, без перехода, переменил тему разговора.

— Того, что девушку вынес, видели? Силен, ничего не скажешь. Почти двадцать четыре часа в «фиалке» простоял, да еще и эту девушку, и напарника поддерживал, чтоб не захлебнулись. Вынослив, чертяка! И упрям! — Гришанов рассмеялся, как бы давая понять, что он, конечно, за это на него не в обиде, ругает его лишь для порядка, и продолжал:

— Осмотрел помпомед Манукову, сделал, что полагается. «Выносите», — дает разрешение. «Взять на носилки!» — командую Капырину. А Жур — он и на шаг не отходил от нее — раз, и заявляет тут: «Сам вынесу». Я мимо ушей слова его пропустил. «Взять на носилки!» — повторяю. Капырин — к ней, а Жур молча отодвинул его, завернул девушку в одеяло, взял на руки, как ляльку, и пошел. «Стой!» — кричу. Никакой реакции. «Задержать!» — приказываю. Но тут наш доктор вмешался. «Не травмируй, — шепнул, — психику пострадавшего. Пусть несет, этот сможет. Лишь подстраховку организуй». Пришлось подчиниться. Следую рядом. Стал на подножный спускаться. Одной рукой к себе ее прижимает, другой — со стойки на стойку перехватывается. Выхожу вперед, чтоб подстраховать. «Не путайся под ногами», — требует. И с подножного на откаточный один выпер.

— Может, чокнулся, — подал голос Сыченко.

— Тут, видать, другие дела, сердечные… — двусмысленно намекнул реснираторщик Юрнев.

Репьев не удержался, запальчиво одернул его:

— Чего мелешь-то? Тебе лишь бы языком трепать…

И этим обратил на себя внимание.

— А вы как тут оказались? — удивился Гришанов.

— Захотел посмотреть… какими люди бывают… Когда из такой вот переделки выходят… — путано объяснил Репьев. — Командир отряда разрешил.

— Турист, значит… — недовольно поморщился Гришанов. — Посмотрели? Выезжайте. И вашему отделению еще повалтузить придется. — И уже повелительно: — Надеть респираторы, взять обушки, лопаты, плотницкий инструмент!

Репьев спешил на-гора. «Вымоюсь, куплю что ни на есть лучший букет, не один-два, три букета куплю и — к ней»… И опять, как тогда, когда шел с отделением Сыченко, до осязаемости отчетливо представил себе Марину. Была она в том же голубом платье, замшевых туфлях и в голубой, под цвет платья, косынке. Подошла к нему веселая-веселая, такая веселая, какой еще ни разу не была: «Согласна переселиться…»

Репьев ждал, что последуют слова: «В твою однокомнатную», но Марина их не сказала. Тот шахтер, у которого брови в одну сплошную скобу срослись, помешал, «Посторонись, парень!» — властно выкрикнул он. Услышав его окрик впервые, Репьев не заподозрил в нем подспудного смысла. Да Жур никакого другого, кроме непосредственного, прямого, значения в него и не вкладывал. И сейчас, когда резкие те слова вторглись в разговор Репьева о Мариной, Репьев раздосадован был лишь бесцеремонностью их вторжения. Иным содержанием они наполнились позже, уже после того, как Марина немного поправилась и врач разрешил им свидание.

— Прости меня, Павел, — сказала она. — Виновата я перед тобой, знаю — виновата, но поступить иначе не могу…

И вот тогда-то в требовательном, властном окрике Жура «Посторонись, парень!» Репьев уловил другой, неожиданный для него смысл.

Но это было потом. А сейчас, пропустив его мимо ушей, Репьев разговаривал и разговаривал с Мариной — они так давно не виделись, так давно! И когда он сказал ей главное, а она ответила ему тем же, Репьев ощутил такой взлет духа, что сердце, казалось, не выдержит высоты, на какую вознесло его воображение. Репьев остановился, чтобы отдышаться, и замер, пораженный абсолютной, до звона в ушах тишиной, возможной лишь в глубокой, глубокой шахте, куда не достигают земные звуки.

Владимир Евграфович Мухин (родился в 1916 г.) очень рано, с 14 лет, начал трудиться и навсегда связал свою жизнь с горнопроходческой профессией: работал на строительстве метро, в 1940 г. окончил Московский горный институт, инженерный опыт приобрел на шахтах Киргизии, затем его послали на восстановление угольных шахт Донбасса, после чего он долгое время работал горноспасателем, совмещая эту работу с творческой деятельностью. (Его перу принадлежат поэтические сборники «Стихотворения», 1952; «Заветное желание», 1954; «Был такой случай», 1956; «Друзьям-шахтерам», 1960; «Высокое звание», 1901; «Земные звезды», 1966; «Куртка шахтера», 1969; «Не перестану удивляться», 1974; документальная повесть «Поднадзорный Черницын» и др.)

Жизненных наблюдений В. Мухину, немало испытавшему на своем веку и бед, и радостей, не занимать. Именно этим во многом объясняется богатство фактического содержания и героическая напряженность сюжета его нового произведения — романа «Внезапный выброс», премированного на конкурсе ВЦСПС и СП СССР на лучшее произведение художественной прозы о современном советском рабочем классе (1980 г.).

Роман впечатляет не только потому, что сами события, воплощенные в нем, документально достоверны. Главное — перед нами истинно художественное произведение, созданное по законам образной детализации и обобщения явлений жизни советских тружеников.

В книге Владимира Мухина ощутимо бьется напряженный пульс большого трудового коллектива, она проникнута любовью к людям, чья повседневная работа может быть приравнена к бою. Автор недаром сравнивает шахтеров, которые собираются в подземной нарядной, с воинами на огневом рубеже, проверяющими своих соседей слева и справа, а горноспасатели с прожекторами светильников впереди, с респираторами за плечами напоминают ему «десантников, которых срочно перебрасывали на самый опасный участок фронта».

Как образно сказал о них молодой донецкий поэт Андрей Медведенко в своей книге «Тюльпаны у терриконов»:

Эти слова о солнце, светящем в сердцах поистине героических советских рабочих — шахтеров и горноспасателей, — могли бы послужить эпиграфом к роману «Внезапный выброс».

В. Мухин сумел сохранить чувство эстетической меры, раскрывая подлинную драму преодоления попавшими в беду шахтерами черных сил безжалостной природной стихии. Он пишет о страданиях и стойкости этих людей без какого-либо налета натурализма или слезливой мелодраматичности — сурово и нежно, уважительно к их подвигу. Он перенес конфликт в сферу социально-нравственную, заглянул в души и прекрасных, самоотверженных людей вроде главного инженера Колыбенко или парторга шахты Комарникова, горного техника Марины Мануковой, и подлых трусов, интриганов, карьеристов — таких, как любитель червонцев Мурцало, хитрый и честолюбивый начальник участка Осыка, начальник технического отдела комбината Виктин, привыкший загребать жар чужими руками.

Наиболее полно люди проявляются в смертельно опасный для них момент, когда у человека нет уже возможности хоть что-то утаить от окружающих. Именно такой принцип проверки характеров своих героев положил автор в основу образной системы романа. Примером здесь может служить обрисовка внутреннего мира парторга шахты, бригадира проходчиков Егора Филипповича Комарникова.

В. Мухин показывает своего героя в движении, в единстве и противоборстве его чувств, мыслей и конкретных дел. Всей своей жизнью Комарников подготовлен был к тому, чтобы в час смертельного испытания сохранить честь и достоинство советского человека. Уже в начале романа наше внимание захватывает необычный портрет Комарникова, отражающий сложный жизненный путь этого обаятельного человека — труженика и общественного деятеля. Автор подчеркивает в нем те штрихи, которые выявляют его высокие духовные качества:

Эта портретная характеристика не остается статичной: она постоянно обогащается конкретными сюжетными ситуациями, теми общественно-политическими, производственными конфликтами, в которых прямо или косвенно участвует партийный руководитель.

Мы видим Комарникова в постоянном общении с рабочими, которые встречают его, обладающего большим жизненным опытом, как отца и друга. Это он воспитал и сделал мастером проходки подростка Михея Кособокина, а затем выдвинул его в бригадиры, стал соревноваться с ним, а когда ученик впервые одержал верх, радовался больше, чем сам победитель. Вот почему Егор Филиппович стал для Кособокина и его семьи самым близким, самым дорогим другом.

Образ парторга Егора Филипповича Комарникова скрепляет воедино разноплановое повествование, создавая в сердце читателя ощущение поэзии рабочего братства, благодаря которому и сохраняется мир на земле. Публицистичность романа не только не ослабляет образной системы произведения, но, напротив, укрепляет ее, придает ей крылья, объемную перспективу. Чередование объективных картин производственной жизни, где Комарников — только одно из действующих лиц, с изображением мотивов, идейно-нравственных основ его поведения придает роману убедительную завершенность. Вот в этой теснейшей связи внутреннего мира человека с его общественной деятельностью, с героикой его труда в коллективе, что отличает сегодняшний Донбасс, и заключается, на мой взгляд, главное достоинство произведения В. Мухина.

До сих пор бытует мнение, что главная задача художника — подробный анализ переживаний героя, а дело, которым он живет, может непосредственно и не изображаться. На практике же успеха достигают именно те авторы, которые проникают во внутренний мир героя не только при помощи тонкого психологического анализа, но и средствами поэтического постижения его конкретного труда.

Воспоминания Комарникова возвращают нас в его детство и юношеские годы (гестаповцы расстреляли отца, угнали в рабство сестру, умерла с горя мать), в то военное суровое время, когда он жил, вступив в армию добровольцем, с единственной мыслью — отомстить фашистам. Немного страниц посвящено писателем событиям военного времени, но они дают четкое представление о том, как верность идеалам фронтовой дружбы благотворно сказывается на нравственном облике молодого поколения, на взаимоотношениях между отцами и детьми. Рассказ Комарникова о молодом шахтере, бывшем фронтовике-разведчике, который дал клятву умирающему от раны командиру за него жить, работать, счастливым быть («Упал шахтер на колени: «Жизнью своей, памятью расстрелянного отца, могилой матери, сестрой, угнанной в рабство, клянусь — ни твоей, ни своей чести, пока белый свет вижу, не уроню!..») и в облике которого слушатели без труда узнали самого парторга, исполнен глубокого воспитательного смысла.

Несмотря на явный элемент назидательности в этом примере, который привел герой с целью излечения от алкоголизма и грубости таких выпивох, как Тихоничкин, он органично входит в сюжетную ткань романа, подобно эпизоду, в котором Комарников отказывается от спасения раньше своих товарищей. В душе читателя рождается чувство восхищения такими людьми, когда он узнает о готовности парторга отдать своему юному товарищу Хомуткову самоспасатель (Хомутков оставил свой под лавой, Чепель и Тихоничкин свои уже использовали). Ирония Комарникова по отношению к самому себе в такой реальной, хотя и исключительной, ситуации естественна, она оправдана честным, мужественным характером героя, которому даже мгновенно промелькнувшая мысль об использовании самоспасателя для себя показалась кощунственной. Кажется, только так, усмехаясь над минутной своей слабостью, и может мыслить бригадир, волею судеб призванный, как капитан на корабле, отвечать за каждого.

Это уже диалектика чувств, постигаемая автором при помощи внутреннего монолога героя, анализа его сложных переживаний. И герой действительно, проверяя и оценивая каждый свой шаг нравственными категориями, преодолевает в себе душевные противоречия и достигает в час смертельной опасности той высокой степени стойкости и мужества, благородства и самоотречения, которыми должен обладать настоящий коммунист. («Девятнадцать лет, — считай, не жил. Такому умирать, наверно, страшно… А кому не страшно? Передам ему…»)

Знакомясь с жизнью таких людей, как Комарников, мы отчетливо видим, что героическое прочно вошло в повседневную жизнь каждого советского труженика. Парторг очутился вместе со своими товарищами в завале. Казалось, выхода нет: они заживо погребены, силы покидают их. Но и в самые страшные минуты их не оставляет надежда на спасение, ибо они знают, что к ним в любом случае будут пробиваться горноспасательные команды — таков основной гуманистический закон советского товарищества. Пряча от товарищей свою боль (у него сломана нога), Комарников продолжает морально поддерживать своих друзей. И когда появилась реальная надежда на спасение, он прежде всего подумал о тех, кто еще оставался в опасности. Получив возможность связаться со спасателями, Комарников озабочен не своею судьбой.

И далее:

И больше ничего не надо объяснять. Вот она правда коммуниста, который, находясь несколько суток между жизнью и смертью, прежде всего беспокоится о судьбе товарищей!

Книга В. Мухина «Внезапный выброс», изображающая героев в активном преодолении страданий, приобретает особенную воспитательную силу, так как помогает читателю наглядно убедиться в действенности коммунистических идеалов.

Если бы автор разработал только ту сюжетную линию романа, которая связана с судьбой переживших аварию шахтеров, то и тогда его произведение представляло бы несомненный интерес. Но он поставил перед собой более широкую задачу: совместить проблему героической нравственности с освещением тех производственных коллизий, которые сегодня требуют углубленного их осмысления. Творчески осваивая и подчиняя себе новейшую технику, люди ищут пути, ведущие к возможно более полной безопасности при все возрастающем уровне производства.

Председатель правительственной комиссии по расследованию причин аварии Стеблюк, выражая общее мнение, говорит:

Соглашаясь с некоторыми доводами ученых, работающих над проблемами техники безопасности в горнопроходческом деле, Стеблюк тем не менее резко им возражает, видя в выдвигаемых ими гипотезах отсутствие широты взгляда, смелости инженерной мысли. И отнюдь не умозрительны наблюдения его над новаторским трудом исследователей космоса, преодолевших огромные трудности для того, чтобы проникнуть в тайны мирового пространства.

В свете этих научных споров приобретает исключительное значение то, что совершает горноспасательный отряд во главе с потомственным шахтером, горным техником Тригуновым, чья жизнь и деятельность связаны с постоянным риском. Образ Тригунова, решительного и одновременно творческого человека, как и его подчиненных — Манича, Репьева, Гришанова, — нарисован в романе выпукло, впечатляюще. Автор дает нам возможность прежде всего убедиться в том, что его герой обладает трезвым аналитическим умом, опирающимся на богатейшую эрудицию, позволяющую ему не только трезво оценить обстановку, но и предвидеть объем и направления деятельности по спасению попавших в беду товарищей. Обладая уникальными знаниями, огромной личной культурой, этот человек не только организует и вдохновляет своих сотрудников, он сам служит для них примером выдержки, мужества и самоотверженности.

И совершенно естественно, что на первый план повествования автор выдвигает не столько деловую характеристику Тригунова, сколько гуманистический смысл его деятельности.

Слияние общественно-производственного и нравственно-психологического конфликтов наиболее органично проявилось в судьбе главного инженера Колыбенко, неизбежно несущего ответственность за несчастный случай. «Судят» Колыбенко правительственная комиссия, администрация комбината и главка, непосредственные начальники и товарищи по работе, «судят» шахтеры и родственники оказавшихся в завале и в первую очередь судит он себя сам… Есть судьи и прокуроры, свидетели и адвокаты. Только в отличие от реального судебного процесса обвиняемый не сидит на скамье, а действует, возглавляет руководство работами по ликвидации аварии: прежде чем услышать свой приговор, он обязан спасти людей! Вот здесь-то и завязывается узел всех причин а следствий, как видимых, так и невидимых. И нужно сказать, завязался крепко. Перед глазами читателя в форме воспоминаний проходит вся жизнь героя. Упрекнуть его не в чем: только труд — честный и творческий. Все его мечты о счастье связаны были после окончания института с радостью и тревогой за осуществление собственных инженерных идей, направленных на облегчение шахтерской судьбы. И когда преуспевающий Осыка посоветовал ему однажды «рубликом выковыривать уголек», Колыбенко, преодолевая к нему неприязнь, ответил:

— Честного шахтера приписки оскорбляют. Не нужны ему подачки всяческие… Да еще за счет государства.

Но мало, по-видимому, по две смены не вылезать из шахты, месяцами не иметь выходных, спать пять-шесть часов, в сутки, мало быть изобретательным и трудолюбивым инженером — важно думать о людях, требовать от них исполнения ими трудового долга. Уступка бывшему своему однокашнику — начальнику участка «Гарный» Авилину — дорого обошлась Колыбенко, из ложного самолюбия не проверившему работу подчиненного. Может быть, чересчур казнит он себя, но его моральный ригоризм только подчеркивает искренность, благородство молодого руководителя: и здесь очень уместно звучат обращенные к нему слова:

Такая заостренность сюжета, я бы сказал, внутреннего нерва произведения, полностью себя оправдывает: она позволяет «до донышка» раскрыть душу человека. И конечно же, задолго до того, как Стеблюк, разобравшись во всем, произнесет снисходительные в его адрес слова, читатель уже поверил правде переживаний главного инженера, не за страх, а за совесть руководившего спасением людей, попавших в беду, косвенным виновником которой он был. Как видим, автор сосредоточил основное внимание на героико-драматическом аспекте деятельности донецкого рабочего класса, инженерно-технической интеллигенции. В. Мухин побеждает как художник там, где органически соединяются внутренние качества трудового человека с тем новым, что утверждается в нашем общественном бытии. Роман «Внезапный выброс», над которым автор работал, долго и упорно совершенствуя его, волнует нас прежде всего правдой изображения рабочего человека в эпоху НТР и той среды, в которой приобретает закалку его нравственная сила, сила творца, мыслителя и просто хорошего человека.

Роман «Внезапный выброс» не свободен от отдельных стилистических шероховатостей, от излишеств сугубо деловых, «производственно-технических» описаний, не всегда автор достигает полного слияния публицистики и художественной детализации, но ему нельзя отказать в правдивости изображения характера нашего современника, поэзии его героического труда. Советская индустриальная проза обогатилась еще одним интересным, содержательным произведением, которое привлечет к себе, я уверен, благодарное внимание самого широкого круга читателей.

ЖБ — железобетонные затяжки.

Поперек выработки, в которую запрещен вход, ставится крест из обаполов.

Осаривать — убирать, пропускать зависшие на крепи крутопадающей выработки или неровностях ее почвы куски угля и породы.