Рассказ.
1.0 — создание файла yevrowl
Отделённые друг от друга круглыми невысокими холмами текли две реки. Обе они были заросшими дерзкими кислыми травами: камышом, осокой, болотником и рогозом, весной половодье вырывало целые куски глины, где корни камыша торчали, как щётка, и несло оторванные островки к слиянию двух рек.
Где-то в плесах двух соединённых рек комки камыша останавливались на лето, обрастали, делался плот, и на плоту гнездились чёрные водяные курочки. Заводь вокруг плота зарастала кувшинками и ряской, курочки бегали по кувшинкам, как по сухому, и жирели от обильной пищи.
Ближе к быстрому течению реки жили белоголовые мухоловки и тут же выводились селезни. Большие, мускулистые сероватые утки опасались белолобых курочек, и даже их сизые утки неохотно вступали в бой с мухоловками.
Но их и было немного. Много их было на Донце, в тех озёрах, которые когда-то были старицей Донца, а теперь только широтой плеч своих показывали, каким был в седую древность Донeц.
По всему Донцу водились и гуси, серая крупная порода, лебедей же не было ближе, чем в Лебяжьем озере, километров за шестьдесят от слияния двух рек, а множество их было ещё дальше — на Воронячем озере, за сто сорок километров.
Правда, весной и осенью лебедей было полно и на Большом Лимане, ведь туда залетали даже пеликаны.
Между двумя реками на круглых холмах простирался лес, он шёл рядом с ними от Среднерусской возвышенности и доходил на юг до татарских рек Орели и Самары. А на левых берегах, по пескам, по своему обыкновению росли боры. В них останавливались кочевники-вальдшнепы, путешествуя в степи Докавказья.
Хотя на двух реках не было лебедей и гусей, жизнь была полна. Разные кулики бродили по колено в болотистых местах рек. Бекасы прятались за кочками. В свеже зелёных, покрытых водой травах прятались прямолётные дупели. Вороны гнездились в водораздельном лесу. Ворона, извечная птица у воды, ходила по берегам или — вечный наблюдатель — часами сидела на ивовой ветке, высматривая яйца мухоловки и утки.
Чернушки маленькие, большие и хохлатые перекликались в глубоких озёрах вблизи рек. Круглые, светлые и чистые, они впоследствии были названы макортетами, но тогда реки стали такими неглубокими, что чернушки не могли на них жить и перешли на Донец.
В воздухе маячили белые крачки, словно лепестки облаков, только крик их был очень земной, они верещали, как крылатые альбиносы, белые с красными глазами. Бурые чайки садились трепетной сетью на подводную траву к дупелям, и дупели, как прямые стрелы, улетали прочь от назойливых пришельцев.
Стоял душный полдень. На площади никого не было, кроме конного городового в белых перчатках (пешие городовые были без перчаток, и красные, как свекла, унтер-офицерские лапы с чёрными когтями торчали прямо из чёрного рукава с красным кантом). Городовой, вытянувшись, сидел на хорошей лошади, он был неподвижен, и всё же по площади клубилась пыль.
Какие-то сквозняки, те самые, что испокон веков были ветрами в крутых глинистых оврагах, недостаточно сдерживаемые Гранд-отелем, часовней и городовым, поднимали над брусчаткой залёгшие в выбоинах облака пыли.
Запах этой пыли был кислый и крепкий. Арбузные кожуры, картофельная шелуха, слитые вместе объедки, промокшая, пропитанная табаком бумага от сигарет, пойманные и задушенные в помойном ведре дохлые крысы — всё это сбивалось в каждом дворе в высокую кучу, поливалось мыльной водой и, так-сяк отделённое от домов тремя ветхими досками, в июле высыхало.
Затем, рассыпавшись в прах под палящим степным солнцем, всё это на крыльях ветра вылетало за доски, выметалось из двора и собиралось в впадинах уложенной на песок брусчатки. Пыль пахла всей жизнью Харькова, и, вдыхая её, кашляли, чихали и хрипели прохожие.
Но прохожих в это время на площади не было. Купец Пётр Иванович Дудкин, который должен был проезжать по площади вскоре, ещё сидел дома и пил чай, а репетитор его детей, гимназист Югурта, ещё не дошел до площади святого Сергия.
Купец Дудкин был одним из старых хозяев Харькова и теперь боролся за власть с купцом Уховым и угольными магнатами. Он поддерживал своим влиянием против либералов журнал «Жало» и его редактора Гермеера. «Жало» выходило на паршивой серой бумаге, стоило пятак, редактор Гермейер, по основной профессии то ли мясник, то ли вышибала в публичном доме, не стоил Дудкину даже пятака и своими мощными кулаками сам защищался от оскорблённых «Жалом» либералов.
Гермейер не платил гонораров. У него был один штатный карикатурист из типографских мальчиков, который никогда не заботился о сходстве карикатур. Он просто рисовал пером маленькую фигурку с огромной головой, а под рисунком всегда подробно подписывалось, кого на оной изображено. Любой материал о либералах, евреях, студентах, профессорах немедленно печатали, если только в нём было достаточно сенсационной остроты.
Сам же купец Дудкин был столбовым дворянином с университетским образованием: он один из тех немногих помещиков, которые вошли в капитализм не как побеждённые, а как союзники. Уже накопив миллионы, он снова перекинулся к феодалам и был столпом харьковской «чёрной сотни».
Он одевался за ширмой. Уже на нём были лаковые штиблеты с резиновыми растяжными боками, он прятал заднее ушко штиблета под штанину синих шевиотовых брюк, когда мягко прозвенел звонок — это пришёл репетитор его детей Югурт. С дивана в соседней комнате поднялась жена Дудкина, высокая, толстая, чёрная, невероятно, чрезвычайно кудрявая дама, похожая немного на сонного барашка, и обняла Дудкина нежно: он уткнулся носом в её пухлый бюст.
— Женечка! — взволнованно сказал Дудкин. — Это тот юноша, репетитор. Зачем ты встала? Врач велел тебе лежать!
Бисерные глазки Дудкина из-под чёрных поседевших бровей нежно смотрели на жену. Она погладила его по головке и вернулась на оттоманку. Она тоже нежно любила Дудкина, деликатного, образованного, её маленького рыцаря, но в Югурте она инстинктом чувствовала что-то такое, от чего её короткие ноги вытягивались на оттоманке, а пальцы в носках туфель выпрямлялись по линии тела, но у неё легко судорожно сжимались икры. Она закрыла глаза. Дудкин, не закончив одеваться, накинул бархатный в рубчик пиджак и вышел к Югурте. Младший сын его, Жорж, вёрткий, непоседливый живчик, на лице которого виднелись только ноздри, губы и бородавки, уже сидел за столом. Он был на два года старше своего репетитора, но ниже его на два класса гимназии.
Увидев отца, Жорж иронично улыбнулся, развернул синюю тетрадь и начал нетерпеливо выстукивать по ней пальцами «Это девушки все обожают». Югурта поднял глаза.
Он удивлённо, почти с уважением смотрел на Дудкина. Очень трудно было поверить, что этот тонкий, мягкий, приветливый человек — черносотенец, мироед, миллионер, скупердяй и клоун. Югурта смутился, вспомнив, что ему говорили о Дудкине.
Дудкин почувствовал это, увидев, как пальцы репетитора шевелятся, складываясь в кресты, в кооперативные знаки от лаокооновской силы смущения.
— Сколько вы хотите в месяц, Югурта Корнелиевич? — мягко произнёс Дудкин. — Мне говорили о вас только хорошее. Надеюсь, мы не поссоримся с вами.
— О да! О да! — сказал Югурта и окончательно смутился; он темно покраснел до самых корней растрёпанных волос.
— Вот видите, — сказал Дудкин. — Садитесь, садитесь, голубчик, я тоже был студентом, я сам… — он понизил голос — …я сам социалист. Будущие поколения разделят мое богатство, сделав меня простым управляющим его, не более!
— Я не верю в социализм! — сказал Югурта.
— Неважно, неважно, голубчик. Христос тоже был первым социалистом. Он говорил…
— Я и в Христа не верю! — угрюмо перебил Югурта и испугался. Однако светлое, маленькое лицо Дудкина не нахмурилось. Он ласково похлопал Югурту по плечу, Югурта размягчился и сел.
Дудкин вышел, бесшумно ступая по ковру. Югурта косо посмотрел на Жоржа. Жорж устало зевнул и начал показывать тетради. В тетрадях совершенно мужским почерком небрежно были выписаны искажённые французские слова, гневно перечёркнутые нервной рукой учителя.
Дудкин зашёл в гараж, где стоял небольшой мерседес, перекинулся словами с шофёром Леонидом, незаметно нюхая воздух. Он проверил высоту бензина в баке, что-то вспомнил и ласково кивнул головой.
Затем он зашел в конюшню: кучер Трофим вывел гнедого метиса; метис вставал на дыбы, его распирало овсом, его надо бы прогнать несколько километров твёрдой рысью. Но подкова на правой передней ноге немного отставала, и миллионер передумал. Он приказал Трофиму три дня не давать гнедому овса и забрал с собой ключи от кладовой.
Было тепло и душно; Дудкин решил пройтись по бульварчику до Старомосковской и поехать конкой. Он шёл по бульвару: этот бульвар тоже ничего не стоил городу — его посадило общество эстетов-гимназистов Третьей гимназии на праздник, на котором Дудкин произнёс речь о значении эстетики в русской жизни. Поэтому бульвар был неважен, и к нему подходила помойная яма реки Харьков. Однако и кислый запах застоявшейся воды не раздражал Петра Ивановича: в самом зловонии он умел различать какие-то тонкие обертоны, эфирные запахи, которые были только в его городе и напоминали ему, что он — властелин. В грубой вони гнили раз в раз всплывали только для тонкого носа неожиданные ароматы. Сегодня он уловил тень фиалок, он улыбнулся, втягивая носом воздух.
Он вышел на Старомосковскую возле казарм Пензенского полка. В полосатой будке спал дневальный. Длинный деревянный тротуар был с вечера покрыт чешуйками от семечек, сухими и звонкими на июльском солнце. Вдруг запахло свежей лёгкой струйкой: это хозяйка, приоткрыв калитку, высыпала на магистральную улицу из ведра арбузные кожуры, коробки от сигарет «Кальфа»; целый выводок утопленных котят, на мгновение радугой блеснув в воздухе, упал на мостовую в кружеве мыльной пены. Калитка молниеносно закрылась и снова зазеленела, спокойная и сонная, будто не открывалась двадцать лет.
Пётр Иванович, ловко спасшись от помоев, подбежал и сел на конку. Открытый вагончик содержал восемь жёлтых садовых скамеек, с обеих сторон его были две длинные доски, оббитые по краям кованым железом, по доске ходил кондуктор и продавал билеты.
Дудкин встал на переднюю площадку. Конный кучер сидел на велосипедном седле, надетом на железную палку, длинный кнут, как лист осоки, вырастал из двух железных колец, кучер дремал, ведь места были ровные, пара лошадей бежала тяжёлой конной хромой рысью, стуча подкованными копытами по рельсам.
Вдруг с лестницы на полном ходу спрыгнул студент Лаукс, высокий красивый блондин в серой рубашке под тужуркой. Ему нужно было в шахматное кафе. Пётр Иванович начал кричать что-то о нарушении правил, но как раз подходил погонщик с парой вспомогательных лошадей, чтобы тянуть вагончик на холм к Николаевской площади, и Пётр Иванович засмотрелся на погонщика.
Погонщиком был растрёпанный, в меру пьяный парень в кафтане; вместо форменной фуражки на нём был чёрный засаленный блин, который едва прикрывал короткий затылок. В левой руке он держал валок от ремня на пару лошадей с железным крюком, который он на ходу заправил в кольцо на передке вагона; в правой у него был такой же длинный кнут, как у кучера. Он спрыгнул на ступеньку и сразу начал хлестать кнутом, кучер хлестал своим, оба кричали, и Дудкин с интересом заметил, что погонщик бил только лошадей кучера, а кучер — только лошадей погонщика. Кнуты хлопали, сплетались на лошадиных спинах, и вагончик вялой рысью выбирался на площадь.
На площади что-то оборвалось. То ли кучер чуть громче крикнул на лошадей, со скрипом накручивая железную цепь тормоза, который силой останавливал заезженных, калеченных лошадей на каждой остановке, то ли чуть громче звякнул звонок конки, то ли рельс сильнее завыл на повороте, но подпруга лошади, на которой сидел конный городовой, подалась и лопнула как раз в том месте, где седельщик неделю назад зашивал её дудкинскими нитками. Подпруга лопнула, задремавший городовой, опёршись на левое стремя, плавно перевернулся вниз головой под живот лошади. Испуганный таким манёвром начальства, расправленный овсом и люцерной конь помчался по площади. Городовой в сапогах бутылками, в острогах и белых перчатках лежал на выпуклой брусчатке.
Слезши с велосипеда, слесарь Василий Хомич Извеков остановил лошадь и привязал её к фонарю. Затем он снова сел на велосипед и поехал по каменной брусчатке дальше, в направлении парка, где должны были состояться велосипедные гонки.
Он ехал не быстро: брусчатка, словно спина гнутого крокодила, сама, без распоряжений градоначальника, не допускала быстрого движения. Эта брусчатка напоминала также обвал в кавказской реке: круглые камни торчали из нее, как орехи в шоколаде, гной собирался в её выемках; по обеим сторонам спины крокодила лежали две высохшие струи густой пыли, из которой торчали щётки и солома, занесённые туда наводнением после дождя. Извеков ехал так медленно, что Дудкин узнал его голубые глаза и синие усы. В прихожей жандармского управления он встретил помощника полицмейстера Чвирку.
Помощник полицмейстера, круглый, безволосый, безбровый, безбородый мужчина значил в городе несравненно больше, чем сам полицмейстер. Полицмейстером сейчас был Бессонов, завтра Краузе, послезавтра кто-нибудь из спящих князей Гагариных, а помощник Чвырка будет всегда и на веки вечные. Дудкин коротко переговорил с ним в приёмной жандармского полковника Вересова и вошёл к полковнику.
Тем временем Югурта уже надувал шины своего велосипеда, когда в прихожую случайно вышла преувеличенно черноволосая Женечка, тучная жена Дудкина. В квартире было пусто: Жорж ушёл в гараж к шофёру Леониду, и Женечка, остановившись в дверях, начала часто и тяжело дышать. Вдруг она с гневом заметила, что её дыхание совпадает с ритмом накачивания шины, она кашлянула, Югурта поднял глаза, и его взгляд упёрся в белый поясок из валенсийского кружева под полным бюстом Женечки.
Югурта вежливо оставил шину и выпрямился. Женечка снова начала тяжело и часто дышать, на мгновение Югурте передались какие-то нервные токи ее желаний, но он не понял их и любезно объяснил, что едет на велосипедные гонки. Он даже начал подробно рассказывать о соревнованиях, но Женечка вдруг стала холодной и величественной, как выставка кружев в бельевом магазине Альшванга. Югурта замолчал, смутился и выкатился с велосипедом в руках, загремев рулём о дверную ручку.