У меня вовсе не было оснований ожидать чего-либо необычного от поездки в некоторые американские города и университеты в ноябре 2001 года. Один из наиболее волнующих и впечатляющих аспектов моей работы для Нексус-института — международные встречи с интеллектуалами, которых мы приглашаем приехать для чтения лекции на ежегодной конференции. Нам нужно предварительно обсудить с каждым содержание его лекции или тему общей дискуссии. Тема предстоящей конференции уже была установлена: The Quest of Life. Part II. Evil [Поиски в жизни. Часть II. Зло], — так же как имена участников. Среди прочего была запланирована встреча в Нью-Йорке с литературоведом и знатоком Мелвилла Эндрью Делбэнко, я с интересом ожидал также встречи с Джоном Коутзи в Чикаго. Кроме того, я надеялся увидеть в Стэнфорде биографа Достоевского Джозефа Фрэнка, а также познакомиться с Ричардом Рорти. Участие Михаила Игнатьева, уже с самой первой конференции тесно связанного с Нексус-институтом, и Дэниела Голдхагена было прекрасным поводом еще раз посетить Гарвард. Все встречи, я знал, будут необыкновенно приятными, интересными и поучительными. Рассчитывать, что они окажутся незабываемыми, пожалуй, было бы чересчур.

К счастью, и в деловой поездке не каждое собеседование обязательно должно быть работой, и я особенно радовался обеду с Элизабет Манн-Борджезе в знаменитом Ривер-кафе вечером того же дня, когда я прилетал из Амстердама в Нью-Йорк. Наш разговор давно уже был помечен в моей записной книжке, но даже и эта встреча вовсе не давала повода ожидать большего, чего-то большего,

нежели приятной беседы со старинной знакомой. Боюсь, и это беда нашего времени, далеко не многие знают, кто такая Элизабет Манн-Борджезе. Стоит в разговоре с кем-либо назвать ее имя, и обычно ловишь на себе вопрошающий взгляд. Я тут же добавляю: «Это младшая, любимая дочь всемирно известного писателя Томаса Манна». При этом я сознаю, что мое пояснение прежде всего говорит о том, сколь значителен для меня Томас Манн, но никоим образом не свидетельствует о заслугах его младшей дочери. Я в большей степени отдам должное Элизабет, если замечу, что Эл Гор своим фильмом An Inconvenient Truth [Неудобная правда] продолжает дело, начатое Элизабет Манн-Борджезе.

Поскольку вечер в Ривер-кафе оказался совсем не таким, как я ожидал, это побуждает меня более подробно рассказать о женщине, которой в значительной степени обязана своим возникновением эта книга.

Она родилась в 1918 году в Мюнхене, бежала в 1933-м с родителями в Швейцарию и в 1938-м вместе с ними эмигрировала в Соединенные Штаты. В 1939 году в Принстоне она вышла замуж за итальянского ученого-литературоведа, политического активиста и известного антифашиста Джузеппе Борджезе, в браке с которым родила двух дочерей. Во время войны они вместе с мужем были душой движения, ставившего себе целью обеспечение послевоенного мира посредством учреждения всемирной федерации и разработки всемирной конституции. Среди прочих, они могли рассчитывать на поддержку Ганди, Сартра, Альбера Камю, Бертрана Расселла, Альберта Эйнштейна и Томаса Манна. В середине 60-х — муж, бывший значительно старше ее, к тому времени уже скончался — Элизабет поняла, что этот идеал был полнейшей утопией, и решила посвятить себя тому, что более непосредственно касается человека: защите окружающей среды. Элизабет Манн-Борджезе стала единственной женщиной, вошедшей в небольшую группу, основавшую Римский клуб, первую международную организацию, придававшую вопросам экологии политическую остроту, в старании дать человечеству сознание того, что окружающая среда находится под угрозой и мы все несем ответственность за ее защиту. Но и деятельность Римского клуба оказалась недостаточно эффективной, и Элизабет стала одним из инициаторов создания IOI, International Ocean Institute [Международного океанографического института]. IOI присоединился к конвенции ООН, устанавливавшей, что не отдельные государства, а всё человечество владеет морями и несет за них ответственность. Принятие конвенции Генеральной Ассамблеей ООН в 1982 году и ее ратификация в 1994-м (без участия США) произошли главным образом благодаря усилиям Элизабет Манн-Борджезе. Она разговаривала со многими людьми, и они оставались под впечатлением ее интеллигентности, страстной увлеченности и обаяния. Встреча с Элизабет — это встреча с XX столетием. В обширный круг ее друзей входили Владимир Горовиц (в юности, когда она еще надеялась концертировать как пианистка, она взяла у него несколько уроков игры на фортепьяно), Бруно Вальтер, Альберт Эйнштейн, Херманн Брох, Джавахарлал Неру, Индира Ганди, У.Х. Оден, Агнес Майер, Игнацио Силоне, Роберт Хатчинс, Роджер Сешонз и немало других.

Когда мы встретились с ней впервые, ей было 80 лет и она жила у моря, в Галифаксе, в Новой Шотландии, где всё еще была профессором международного морского права на политическом факультете университета Делхаузи.

Я пригласил ее прочитать весной 1999 года ежегодную лекцию в Нексус-институте и предложил тему: Мое время. В 1950 году ее отец, которому тогда было 75 лет, выступив с лекцией под этим названием, рассказал о своей волнующей жизни. Мне казалось стоящим делом почти полвека спустя послушать рассказ его дочери — о ее жизни. Сначала она колебалась: «Не могу же я подражать своему отцу!» Но мне удалось ее убедить, и 12 мая 1999 года она прочитала незабываемую лекцию в переполненном зале — в первом ряду сидели ее величество королева Беатрикс и тогдашний премьер-министр Рююд Любберс, друг и политический соратник Элизабет. Наша дружба укрепилась, мы регулярно беседовали, и, когда в июне 2001 года выяснилось, что в ноябре мы оба должны быть в Нью-Йорке, мы сразу же назначили встречу: в среду, 7 ноября, в 19.30 в Ривер-кафе.

На склоне лет Томас Манн мог с чистой совестью сказать, что в своей долгой и тревожной жизни всегда оставался верен гуманизму, даже во времена, когда еще верил в превосходство Deutschtum [немецкости], бичевал демократию и недооценивал опасности разграничения между Kultur и политикой. Шла Первая мировая война. Томас Манн написал три статьи, в которых воспел хвалу национализму, и оказался среди художников, которые как барды сопровождали германских солдат. Но кризис европейской культуры, разразившийся вместе с войной, сделал для него почти невозможным продолжать спокойно работать над тем, что первоначально замышлялось как юмористическая новелла: Der Zauberberg [Волшебная гора]. Все, что он считал духовным основанием своего творчества, больше не было само собой разумеющимся. Что за существо человек? Какие ценности должно гарантировать общество? В чем роль искусства? Каков дол быть нравственный фундамент его существования как художника?

Все эти вопросы соотносятся друг с другом, и молодой писатель не мог и далее предаваться своим артистическим играм, пока вновь не обретет ясности в том, что касается нравственных оснований своего писательства.  Необходимость подвергнуть тщательному свои идеи относительно человека, искусства и общества усиливается и принимает личную окраску, после того как его брат Генрих в ноябре 1915 года резко и публично порицает его политические высказывания. В отчаянии от собственных выводов, и к тому же глубоко уязвленный — семь лет он не будет разговаривать с братом, к которому испытывает глубокую родственную привязанность, — решает Томас Манн защищаться. Напряженно, с горечью, посвящает он военные годы работе над сборником Betrachtungen eines Unpolitischen [Размышления аполитичного].

Начиная писать, он убежден в том, что Первая мировая война — война не за власть, а за идеи. Он верит, что deutsche Kultur [немецкая культура] находится под угрозой. Это культурное наследие придает бóльшую ценность формированию личности посредством Bildung [образования/воспитания], нежели посредством социальной ангажированности; свобода — это прежде всего свобода внутренняя и духовная, а не политическая. Человеческое счастье — вопрос метафизический и религиозный, а не общественная проблема; личная нравственность важнее, чем общественные институции.

Угрозу культурному наследию несут, по его мнению, Zivilisationsliteraten (непереводимый неологизм Томаса Манна), с их «политизацией духа». Они объявляют, что всеобщее счастье может быть достигнуто благодаря определенной политической идеологии и общественному устройству. Поэтому счастье человечества это не вопрос метафизики или религии, но политическая проблема. Они верят в совершенное общество и в совершенного человека. Именно эта мысль и вызывала у Томаса Манна наибольшее отвращение, потому что фактически означала отрицание всего того, что он не отделял от сущности бытия: смерти, человеческой ограниченности, человека как существа, задающего вопросы, на которые не существует ответов. Отсюда его любовь к Парсифалю. Ибо хотя мы и не столь невинны, как этот простец, но разве не должен каждый почитать свое существование в той мере, в какой он предстает ищущим, сомневающимся? Ведь человеческое существование не может быть смоделировано, и политика не вправе обещать нам счастье. Политическое мышление не в состоянии разрешить ни одного жизненно важного вопроса. Только Bildung [образование/воспитание], этика, религия и искусство могут, по глубокому убеждению Томаса Манна, быть вехами на этом пути.

Однако новые времена, в том виде, как их пропагандируют Zivilisationsliteraten, должны привести, и это ясно писателю, лишь к дальнейшему нивелированию, огрублению и оглуплению. Не останется ни места, ни мотивации для духовного роста, для Bildung, которое, по идее Гёте, в сущности, и должно вести к почитанию: почитанию божественного, земного, наших ближних и, таким образом, — нашего собственного достоинства. Религия — через рассуждения — низводится до полной рационализации картины мира. На смену морали приходит учение о добродетели. Но отличительное свойство морали в том, что в ней есть место отчаянию, даже греху, что ей ведомы демонические глубины, в которых может пребывать человек. Эти знания и опыт плодотворнее и скорее приводят к человечности, чем новейшее вероучение Разум, Добродетель, Счастье, которое отрицает всё человеческое и ведет лишь к фанатизму и бесчеловечности.

В политизированном мире Томас Манн предрекает искусству ту же судьбу, что и морали. Искусство заставляют подчиниться идеологии. Всякое искусство должно быть поставлено на службу обществу, дабы избежать обвинения в эстетизме. Он же, напротив, убежден, что, хотя во всяком великом искусстве и наличествуют моральные Ценности, от искусства нельзя требовать никаких моральных интенций, никакой добродетельности. Эту столь раннюю в XX веке форму political correctness [политкорректности] он вновь подкрепляет цитатой из Гёте: «Хорошее произведение искусства может и будет иметь моральные последствия, но ставить моральные цели перед художником — значит губить его ремесло». Искусство — иррациональная сила, постоянно показывающая, что новая доктрина разума, добродетели и счастья не сулит человеку никакой путеводной нити. Искусство, полагает мастер, разумеется, обладает этической ценностью. Но этика отнюдь не то же самое, что добродетель, буржуазная или какая-либо политическая мораль. Искусство заимствует этическую ценность исключительно из своей эстетической ценности, из своего статуса l’art pour l’art [искусства ради искусства], из своей независимости — с единственной целью воспроизвести красоту и правду. Именно потому, что искусство не отрицает демонического, оно познаёт человеческую душу и дает человеку возможность заглянуть в самого себя, чего невозможно добиться никаким иным способом. Кто низводит искусство до состояния инструмента морали, тот уничтожает искусство.

Будет ли обстоять дело с истиной по-другому, чем с моралью или искусством? Нет, ибо правильный человек, который никогда не попадает впросак — для этого достаточно следовать господствующей политической идеологии, — уверен, что способен обладать истиной, точно так же, как и добродетелью. Сомнения не нужны, более того — они нежелательны. По Томасу Манну, однако, никто не может истину взять в аренду; и кроме того, человечество больше получит от поисков истины, чем от воображаемого обладания ею.

Однако насколько остро писатель видел, какие идеи могли обеспечить или подточить человеческое достоинство, настолько же он был слеп по отношению к социальной действительности.

В узком смысле слова националистом Томас Манн никогда не был. Для этого он слишком хорошо понимал, что настоящее его отечество — мир идей, истинных, прекрасных и добрых, и мир этот никогда не удастся укоренить где бы то ни было на земле. В своих Размышлениях он регулярно ссылается на то, что считает Европу в большей степени своим отечеством, чем собственно Германию. В то же время он совершает почти классическую ошибку, приравнивая культурный консерватизм — сохранение культурного наследия — к политическому консерватизму: поддержанию существующего общественного порядка. Именно поэтому Германская империя для него — лучший мир, чем западные демократии; политика уводит от художественного творчества; но пока она оставляет художника в покое, государственное устройство может оставаться прежним. Томас Манн рассматривал себя как дитя XIX века — и этот мир, собственно говоря, должен был бы продолжать существовать и дальше.

Интеллектуальные возражения против этой много критиковавшейся, но мало читавшейся (и еще менее понятой) книги были позднее сформулированы его старшим сыном Клаусом: «Ученик Гёте, Шопенгауэра и Ницше видел свой первоочередной долг в том, чтобы защищать трагическое величие германской культуры от воинствующего гуманизма западной цивилизации. Он, однако, смешивал брутальное высокомерие прусского империализма с чистыми откровениями немецкого гения от Дюрера и Баха до романтиков и Заратустры».

Еще не вечер. Беседа Сократа с друзьями продолжается. Но последнее замечание Сократа — государство могло бы быть идеальным, только если им управляют философы, интеллектуалы, — эта провокационная мысль вызывает в памяти другой, не менее памятный разговор. Время тоже после полудня, воскресенье, чтобы быть точным; летний день, но ленивой медлительности, которую приносит средиземноморская теплынь, нам опасаться не следует. В горах Швейцарии летние послеполуденные часы необычайно приятны. В полдень, в довольно просторной комнате небольшого дома в Давос-Дорфе мы встречаем четырех человек. Гостей принимает сухой, довольно безобразный, но элегантно одетый иезуит, впрочем — по происхождению еврей, ранее преподававший классические языки. Состояние здоровья — у него обнаружили туберкулез — вынуждает его дышать чистым горным воздухом. Время от времени он еще дает уроки в местной гимназии, однако его пребывание здесь финансирует главным образом его орден. Самый младший из членов кружка — белокурый молодой человек, которому чуть больше двадцати лет, только что ставший инженером-кораблестроителем. Он, собственно, прибыл в Давос, чтобы провести три недели в обществе своего старшего кузена, лейтенанта прусской армии, который в это послеполуденное время здесь тоже присутствует. Но за три недели и у него нашли легкое туберкулезное заболевание и посчитали желательным, чтобы он пока что не возвращался в долину и остался в санатории Бергхоф.

Сначала оба кузена собирались всего лишь нанести визит вежливости учителю, но как только они вошли, появляется третий гость: элегантный господин с черными усами и в клетчатых панталонах. Это итальянец, литератор, страстный приверженец классической гуманистической традиции. Педагогика — его любимая специальность, и в молодом инженере он видит того, ого может посвятить в мудрость своей традиции. Иезуит его сосед по дому, ибо наш гуманист живет этапом выше, в мансарде, — его оппонент, отстаивающий прямо противоположные убеждения. С одной стороны, оба интеллектуала, как и подобает людям воспитанным, высказывают полный респект, общаясь друг с другом, с другой стороны — обладают столь различными взглядами, что об истинном взаимопонимании и речи быть не может.

Из-за принадлежащей хозяину Пьеты — деревянной скульптуры XIV века, увидев которую, молодой инженер задается вопросом, как это возможно, что она столь прекрасна, будучи в то же время столь безобразной, даже ужасной, — разворачивается дискуссия о примате духа или природы, в том, что касается красоты. Гуманист утверждает, что всё духовное, если оно не передает красоту и достоинство человека, не может быть поистине честным. К тому же эта скульптура — разве не относится она к эпохе инквизиции с ее мерзостями, времени, когда воображаемое спасение души считали гораздо более важным, чем свободу личности.

Иезуит откликается замечанием, что по-настоящему падение человека началось лишь с наступлением Ренессанса, когда с развитием естественных наук в центр всего были поставлены так называемые объективное знание и объективная истина, которым вообще нечего было сказать о духовном благе человека. Было бы лучше, если бы Церковь обладала абсолютной властью и человечество под водительством Церкви занималось единственным знанием, которое важно: познанием Бога.

«Но ведь это абсолютизм государства! — восклицает в сердцах гуманист. — Все равно что распахнуть дверь перед любым злодеянием! А достоинство человека, индивидуальная справедливость, демократия — да от них вообще ничего не останется…»

На его оппонента, однако, это нисколько не действует. «Ваши идеалы, — возражает он своему соседу-гуманисту, — давно уже отошли в прошлое, идеалы свободы и прав человека мертвы или, во всяком случае, находятся при последнем издыхании, и те, кто их прикончат, стоят уже у порога. Вы называете себя, если не ошибаюсь, революционером. Но если вы полагаете, что будущие революции принесут людям свободу, то вы глубоко заблуждаетесь. Принцип свободы за пятьсот лет выполнил свое назначение и изжил себя. Педагогика, которая все еще признает себя дочерью Просвещения и усматривает в критике, в освобождении и пестовании своего Я одно из средств воспитания, — отсталость такой педагогики для людей сведущих не подлежит никакому сомнению.

Все воспитательные союзы, достойные этого наименования, издавна знали, к чему действительно сводится всякая педагогика: к категорическому приказу, железной спаянности, дисциплине, жертвенности, отрицанию собственного Я, подавлению личности. И наконец, только бездумным невниманием к юношеству можно объяснить представление, будто желание молодежи — свобода. Ее подлинное желание — повиновение. Нет! Не освобождение и раскрытие собственного Я составляют тайну и потребность нашего времени. То, что ему необходимо, то, чего оно жаждет и чем завладеет, это… террор».

Воцарилось молчание. Обычно столь словоохотливый гуманист, все еще под впечатлением от только что выслушанного заявления, несколько смущенно спросил: «А кого или что вы мыслите себе носителем этого террора?»

И католик объясняет, что не случайно в своей традиции главенство над светским государством Церковь обрела как средство, могущее привести человечество к его исходному состоянию земного рая. «Вы, — бросает он побледневшему литератору, — вы пытаетесь исправить государство небольшой дозой либерального индивидуализма, вашей демократией; но ваше основополагающее отношение к государству ничуть не меняется. И все-таки душа государства — деньги. Античность была капиталистична, поскольку душой и сердцем была преданна государству. Христианское Средневековье ясно осознавало, что капитализм имманентно присущ светскому государству. “Деньги станут кесарем” — предсказание относится к одиннадцатому столетию. Станете вы отрицать, что оно исполнилось слово в слово и что тем самым дьявол одержал полную победу над нашей жизнью? Такова политическая идеология вашей буржуазии, свобода вашей капиталистической демократии, которая губит истину. Но уже со времен Григория Великого, учредителя Града Божьего, Церковь ставила себе задачей вернуть человека под водительство Божие. Папа требовал полноты власти не ради нее самой, диктатура наместника Божия на земле была средством и путем ко спасению, переходной формой от языческого государства к Царствию Небесному. Ваше государство верит в свободу торговли, в капитализм. Но Отцы Церкви называли слова мое и твое пагубными, а частную собственность — узурпацией и кражей. Они отвергали частное землевладение, ибо согласно Божескому естественному праву земля есть общее достояние людей и потому плоды свои приносит для всех. Они учили, что только алчность, следствие грехопадения, защищает права владельца и создала частную собственность. Они были настолько гуманны, настолько презирали торгашество, что считали коммерческую деятельность гибельной для души, то есть для человечности. Они ненавидели деньги и денежные операции, а созданное капиталом богатство называли топливом адского пламени. Они уважали землепашца, ремесленника, но никак не торговца, не промышленника. Ибо они хотели, чтобы производство исходило из потребностей, и порицали массовое изготовление товаров. И вот все эти погребенные было в веках экономические принципы и мерила воскрешены в современном движении коммунизма. Совпадение полное, вплоть до внутреннего смысла требования диктатуры, выдвигаемого против интернационала торгашей и спекулянтов интернационалом труда, мировым пролетариатом, который в наше время противопоставляет буржуазно-капиталистическому загниванию гуманность и критерии Града Божьего. Пролетариат взял на себя дело Папы Григория, в нем тот же Божественный огонь, и он так же не побоится обагрить руки кровью. Его миссия устрашать ради оздоровления мира и достижения спасительной цели: не знающего государства, бесклассового братства истых сынов Божиих».

Также и этот разговор имел свое продолжение, там же, на волшебной горе, где повседневность равнинных земель казалась такой далекой. И все же маленький иезуитско-коммунистический интеллектуал, который не только столь безжалостно пророчил эпоху террора, но и был убежден в исторической необходимости диктатуры пролетариата, различал знаки времени лучше, чем его гуманистический, гораздо более симпатичный, противник. Повсюду еще царил «das goldene Zeitalter der Sicherheit» [«золотой век надежности»] буржуазно-капиталистического общества. Но крушение этого мира уже давало о себе знать. Разразилась Первая мировая война, в России вскоре вспыхнула большевистская революция. Та самая революция, которой, как и предвещал интеллектуальный страж человеческой души, предстояло нести с собой не свободу, а террор. И в личности Владимира Ленина нашла воплощение мысль Сократа: интеллектуал, обладающий абсолютной властью.

Аристокл, двадцативосьмилетний юноша — и поэтому, к своему сожалению, двумя годами моложе, чем необходимо для того, чтобы быть в составе присяжных, — как отпрыск знатного и влиятельного семейства получил место на официальной трибуне. Так как его отношения с семьей уже давно стали трудными — столь трудными, что он держится от своих родичей как можно дальше, — ему не хотелось ссылаться на свое фамильное имя, чтобы иметь возможность присутствовать на процессе. Но если бы он сейчас здесь не присутствовал, то никогда бы себе этого простил.

Жизненный путь некогда представлялся Аристоклу само собой разумеющимся. Влияние его семьи, богатство, уверенность, что он пойдет по стопам своего деда — в честь которого он получил свое имя — и своего отца, который играл важную роль в политике Афин, всё это было понятно, и тут не о чем было особенно думать. Само собой разумеющийся путь его жизни упрочивался также тем, что он, очевидно, был любимцем богов: он обладал острым умом, был одаренным оратором и изумлял своим талантом писателя — уже в юные годы он заслужил определенную славу своими стихотворениями и трагедиями, — и, словно благосклонность богов была неисчерпаема, он был известен своим мощным, атлетическим телосложением и внушал страх своей физической силой. Короче говоря, не было никакой причины сомневаться ни в себе самом, ни в жизни, которая ему предстояла.

Покамест, а с тех пор прошло уже восемь лет, Аристокл не услышал впервые речь старика, который теперь всего в десяти шагах от него стоял посреди заполненной народом площади, — а лучше сказать, пока он не пережил того, как тот ставил свои вопросы. Он тогда не принимал участия в разговоре и только прислушивался. В тот вечер, возвращаясь домой, он обдумывал вопросы, которые до этого никогда перед собой не ставил. Почему нужно быть богатым? Почему нужно стремиться к политической карьере? Почему нужно следовать чаяниям семьи? Почему? Почему? И пока это маленькое, язвительное словцо, как эхо, звучало у него в голове, его веселое, беззаботное существование, до сих пор надежное и само собой разумеющееся, медленно и неизменно раздирали сомнения.

В ту ночь Аристокл не мог заснуть и, как только взошло солнце, отправился он к Сократу. На удивленный вопрос, чего он от него хочет в столь ранний час, молодой человек не мог ничего ответить, кроме как сказать о принятом им решении.

— Я хочу изменить свою жизнь. Я хочу стать твоим учеником.

— Мой юный друг, для меня это большая честь, но, к сожалению, я должен тебя разочаровать. Я не учитель, и поэтому у меня нет учеников. Я бы даже не знал, чему бы я стал тебя обучать. Я и сам ничего не знаю.

— Я думаю, что ты знаешь всё.

— Ты ошибаешься. Однако ты пробудил мое любопытство. И чему ты хочешь учиться?

Аристокл, застигнутый врасплох этой реакцией, немного помедлил, прежде чем, не скрывая своего разочарования, сказал:

— Сократ, моя семья богата, влиятельна, всем известна и уважаема, и до вчерашнего вечера у меня не было никаких сомнений, что и моя жизнь сложится так же. Ты лишил меня этой уверенности. Можешь себе представить, каково это, когда всё, во что ты верил, что всегда считал важным, когда всё это за одну бессонную ночь на твоих глазах исчезает, как дворец из песка, смытый набежавшей волной? Ты когда-либо ощущал пустоту, когда всё, что тебя наполняло гордостью, вдруг переставало существовать? Разве ты не знаешь о боли и разочаровании, когда уже больше не в состоянии отрицать, что жил в мнимом мире?

— Ах вот оно что, я сделал тебя несчастным, и теперь я вновь должен сделать тебя счастливым? Для этого ты пришел и нарушаешь мой утренний покой?

— Избавь меня от своей иронии. Ты знаешь, я пришел не для того, чтобы жаловаться. Я был так глуп, что до сих пор не замечал самодовольства моего беззаботного маленького мира, но я всё же не так глуп, чтобы хотеть оставаться в этом мнимом мире. Пришло время познакомиться с настоящим миром.

— Последнее я не стану оспаривать, но сказанное не меняет того, что пребывание твое здесь неуместно. Могу я тебе напомнить, что все еще идет война? Отправляйся туда, хотя бы потому, что не стыдно сражаться за свой город.

Аристокл ушел. Через три года он снова вернулся. «Рассказывай!» — единственно, что сказал Сократ, когда они встретились. И он начал рассказывать о сражениях; в отличие от описываемого в героическом эпосе, он узнал, что война в конечном счете не что иное, как смрад разлагающихся трупов, изувеченные тела и глухая скорбь тех, кто остался в живых. Его друг, которого он любил всей душой, пал в сражении. Он знал теперь жгучую боль утраты и неизбывный вопрос в чем может быть смысл жизни, если самое лучшее может так легко быть потеряно. Он видел верность и предательство, ему встречались и храбрецы, и трусы, и всегда оказывалось, что ни ум, ни богатство не служили залогом благородства характера. Как отпрыск славной семьи, он и там получал приглашения со стороны самых известных фамилий. Он сидел за богато накрытыми столами, ибо и в военное время они ни в чем не испытывали недостатка. И все же за опьянением, шумом и смехом, казалось, зияла холодная пустота. Он встречал там видных персон, и уже скоро оказывалось, что красивые слова, такие, как «ценность наших традиций», «наилучшее для людей», «всеобщее благо», значат не что иное, как служить интересам устраивавших пир хозяев. Ему бросалось в глаза, как легко охватывали людей страсти и чувственные желания и какие губительные силы высвобождались тогда. Месть, ненависть, зависть — каждый порядочный человек против всего этого, но никто, кажется, не может противиться их притягательной силе. Люди явно хотят верить всему, и лучше верить, чем размышлять. Но более всего поразило его, что самоочевидность, почти целиком определявшая всё его существование, казалась поистине вездесущей: власть традиций и всего, что считалось обычным; соблазнительное удобство всегда следовать моде, расхожим мнениям и установленному порядку; неоспоримая уверенность, что всё создано раз и навсегда. Потворство стремлению к бессмысленному существованию ведет к тому, что изумление перед всем существующим и критические вопросы рассматриваются не только как нечто странное, но и как нежелательное.

— Сократ, — завершил Аристокл свой рассказ, — мой друг, которого я потерял, называл меня Платоном, широкоплечим, потому что таков я с виду. Аристоклом я ушел отсюда, чтобы, как ты знаешь, научиться тому, как мир устроен в действительности. Платоном я возвратился обратно, чтобы учиться тому, каким мир должен быть.

— Платон, друг мой, подойди и дай я тебя обниму. Ты теперь понимаешь, почему тебе следовало оставить свою семью, свои книги, а также и меня и отправиться на эту проклятую войну? Сперва нужно узнать жизнь, перед тем как сможешь ее понять. И если ты хочешь понять жизнь, если хочешь найти правдивый ответ на вопрос, как надо жить, то прежде всего этот вопрос должен стать вопросом жизни, вопросом, который жжет тебя как неутолимая страсть. До тех пор пока этот вопрос не более чем отвлеченная фраза, ты будешь некритически следовать ожиданиям твоей семьи и твоего окружения или послушно приспосабливаться к господствующим нравам и обычаям. Но после того как ты теперь увидел столько бессмысленного, вопрос, что же тогда осмысленно, становится неизбежен! Если ты узнал безутешное горе и ищешь сочувствия; если знаешь, что потерял самое дорогое и в безмолвном отчаянии спрашиваешь, стоит ли жизнь усилий; и к тому же понимаешь, насколько пусты громкие слова, которые выплевывают священнослужители; насколько пусто всякое самодовольство; как зачастую незначаще существование великих мира сего; что можно быть высокоученым и при этом совершенным невеждой; если знаешь глубоко сидящий страх понять на старости лет, что растратил свою жизнь на то, ради чего в конечном счете не стоило жить, так как жизнь вообще не имеет подлинной ценности, — тогда, мой дорогой Платон, тогда вопрос о смысле жизни и правильном образе жизни становится поистине вопросом жизни, и для тебя не остается ничего иного, как поиски истины. Я не оракул и не хочу быть оракулом, и не жди от меня, что я могу тебе сказать, что есть истина. Но твой вопрос это и мой вопрос, так будем же исследовать его вместе. Иди, пойдем вместе. Мы ведь не единственные, кто ставит перед собой этот вопрос и кто знает, что смогут сказать нам другие. А кроме того — что может быть приятнее и поучительнее хорошей беседы?

Я прибегал к советам старых друзей из своей библиотеки, когда писал эту книгу. Если некоторые высказывания и беседы покажутся знакомыми — правильно: они заимствованы у классиков, с благодарностью к переводчикам и издателям, сделавшим их достоянием читающей публики. Прочие тексты вышли из-под моего пера. Читателей, которым захочется окунуться в цитаты или, и того лучше, самим принять участие в этих незабвенных беседах, я отсылаю к Источникам. Ибо прав Макиавелли: лучшее лекарство развеять скуку, рассеять заботы и прогнать страх, болезни и смерти — хотя бы часа четыре в день беседовать с великими философами и писателями. Или позитивно сформулировал бы Сократ: содержательная беседа — лучший способ рассмотреть свою жизнь и сделать ее более стоящей.