День выпал непростой. Подмёрзшие поля поблёскивали инеем, радуя его чёрный глаз. Но иней означал, что теперь, чтобы добраться до личинок и червяков, придётся потрудиться — сначала раздолбить клювом и расковырять когтями мёрзлую корку.

Но его всё равно переполняла радость.

Он радовался тому, что вокруг — родная стая, шумное сборище грачей и галок, его братьев, сестёр и друзей.

Радовался, что ему открыты все эти поля и леса, всё это бескрайнее небо.

Радовался молодости и тому, что за пол года, прошедших с того дня, как он, расправив чёрные крылья, впервые выпорхнул из родного гнезда, ему почти не бывало ни больно, ни голодно.

Галдя и каркая, грачи с галками выписывали круги над пашней. Начинало темнеть; ещё немного, и они, сбившись в растрёпанное облако, полетят устраиваться на ночлег.

Днём грачи и галки поигрались с ястребом-перепелятником. Дружной оравой они загнали его в заросли ив и молодых дубков и долго не выпускали, обсмеивая пронзительными глумливыми голосами. Самец ястреба-перепелятника был мельче грачей, приблизительно одного размера с галками. Крылья и спинка у него были тёмно-дымчатые, на расчерченной чёрными полосками кремовой грудке сияла оранжевая, цвета осеннего заката, подпалина.

Каким бы он ни был красавцем, стая его ненавидела и не давала носа высунуть из зарослей. Но скоро игра птицам наскучила, и они вернулись к привычному занятию — бесконечным поискам пропитания.

Как ни странно, какое-то время спустя перепелятник показался снова. Он уселся на голой вершине ясеня и сверху наблюдал за стаей, которая теперь не обращала на него внимания.

Тем временем по полю скользнула неясная грозная тень. Но молодой грач её не заметил. Просто, ковыряясь в земле, вдруг почувствовал, что стая готова сняться и улететь.

На сей раз обошлось без обычной ленивой неразберихи, когда вожаки давно уже взлетели, а самые нерасторопные птицы продолжают выискивать червяков. Птиц словно встряхнуло мощным электрическим разрядом. Поднялся пронзительный перепуганный гвалт.

Подхваченный общим страхом, грач расправил крылья и взмыл в воздух. Один взмах, второй… Земля была в трёх метрах внизу, спасительные кроны деревьев — в нескольких секундах лёта.

Но тут на него обрушился невообразимой силы удар. Грачу показалось, что у него плавятся кости, а плоть обращается в пар. Сквозь эту тупую всесокрушающую боль его раскалёнными иглами пронзала другая, ещё более острая.

Сбитый в полёте, грач грудью и клювом врезался в мёрзлую землю.

Один за другим последовали ещё два мучительно болезненных удара. И он понял, что попался. Что пережил великое превращение — из охотника в добычу, из пожирателя в пищу. Он чувствовал, как когти всё глубже вонзаются ему в спину, как крючковатый клюв терзает его плоть, как по кусочку выклёвывает мясо — его, грача, собственное мясо.

Но грачи так просто не сдаются. Он отчаянно бил крыльями, пытаясь стряхнуть с себя хищника. Выворачивал шею, чтобы исхитриться и ударить его своим мощным клювом, но попадал в пустоту.

Зато успел рассмотреть, что его закогтил не весело раскрашенный самец перепелятника, а бледнобурая самка. Она была заметно больше и сильнее самца и охотилась на голубей и сорок, а не зябликов и скворцов, как самец. Но на грачей и она нападала редко.

Но вот сейчас напала и отпускать добычу не собиралась.

Ещё один удар крючковатым клювом — как мазок тонкой кистью по холсту, на котором она вырисовывала смерть.

Грач так неистово бился и вырывался, что самка ястреба на секунду выпустила его, чтобы ухватить поудобнее, чтобы вонзить свои смертоносные когти в место помягче — в шею у самого черепа, чтобы оттуда достать ими до мозга, или в узкий промежуток между рёбрами, поближе к бешено бьющемуся сердцу.

Этого короткого мига хватило грачу, чтобы извернуться и оказаться лицом к лицу с хищницей. Теперь ему стало видно, куда ударить. Но его клюв только скользнул по перьям пониже её горла.

Она же вонзила когти обеих лап глубоко ему в грудь и шатром раскинула над ним крылья, словно хотела скрыть от посторонних глаз его страшный конец. Потому что да, она сейчас станет есть его живьём. А он будет смотреть, как она рвёт короткие пёрышки у него из груди, как выдирает полоски тёмного мяса и, запрокинув голову, глотает…

НЕТ!

Он решил драться до последнего. Отбивался что было сил. Когти у него не такие острые, как у неё, зато твёрдые как сталь. Он ими знатно её подрал. А потом изловчился и с размаху клюнул самку ястреба в лоб, да так сильно, что та отпрянула и захлопала крыльями. Но два её когтя прочно засели в груди у грача. Она хрипло вскрикнула и дважды клюнула его, метя в глаза.

Грач понимал, что остался последний шанс. Что на новую попытку уже не хватит сил. Он опять пустил в ход клюв и когти — и вырвался из ястребиных лап. Бешено хлопая крыльями, взлетел.

Истерзанный и обессилевший, он скользил совсем невысоко над мёрзлым полем. Но зато он был свободен. Он был жив.

Но самка перепелятника всё-таки настигла его и спикировала с высоты. Он хотел жить, но и она тоже хотела. А для того чтобы жить, она должна была убивать.

Самка ястреба и грач рухнули на землю. Она с размаху ударила его клювом в грудь и выдрала клок перьев. Грач чуть слышно каркнул от боли — на большее у него не осталось сил.

Его парализовали ужас и боль. В глазах потемнело, но сквозь тьму ему чудился свет. Он начал подниматься ввысь и, воспарив выше деревьев, представил, как навечно сольётся с золотом заката.

Тут вдруг раздался звук. Тот, заслышав который, стая обычно торопливо снималась с места. Тот, что сулил опасность, а отнюдь не надежду.

Звук истошного собачьего лая.

Отец хотел выспаться после ночной смены, поэтому мы с Кенни увели Тину гулять, чтобы она не лаяла в доме и не будила его. Тина была не из тех учёных собак, которые умеют делать всякие трюки, — если не считать трюком поедание носков. Но она любила нас с Кенни — его особенно, — потому что мы спасли ей жизнь, когда её покалечили и бросили умирать.

Больше всего она любила гулять по полям за церковью. Церковь стояла на холме, и её было отовсюду видно, потому что на много миль вокруг были только плоские поля и крошечные перелески. Отец рассказывал, что, когда он был маленьким, они с мальчишками подбирали у древних могил на склоне холма человеческие кости и гонялись друг за другом, размахивая ими, как дубинками. Плоские могилы позади церкви напоминали здоровенные каменные гробы, некоторые были с разбитыми крышками. Отец с приятелями забирались в них на спор и лежали там прямо на костях.

Мы не то чтобы очень верили его рассказам, но в темноте церковное кладбище и вправду нагоняло страх, поэтому мы всегда старались вернуться с прогулки засветло, чтобы не попасться призракам и чтобы не пришлось убегать от лезущих из-под земли скелетов и вампиров.

Когда мы отошли от дороги, я спустил Тину с поводка. Она принялась носиться как угорелая и писать куда ни попадя, как будто перед этим терпела не меньше недели.

— Сколько тебе надо заплатить, чтобы ты залез в могилу? — спросил Кенни.

— Надолго?

— На всю ночь. А не как в ванну — туда и сразу обратно.

Кенни терпеть не мог мыться и выскакивал из ванны, не успев толком намокнуть.

— Не знаю, — сказал я.

— За миллион фунтов залез бы?

— Наверно, — ответил я. — Миллион нам бы не помешал. Отец больше не работал бы по ночам, мы бы купили машину, слетали к маме…

Мама ушла от нас, когда мы с Кенни были маленькими. Кенни, хотя и отстаёт в развитии, иногда удивительно здорово соображает — наверно, потому что в голове у него ерунды меньше, чем у остальных. Но когда он был маленьким, маме с ним приходилось туго, а из отца помощник был ещё тот. Много лет она неизвестно где пропадала, а недавно мы её отыскали. Это как-то странно, но хорошо. Она живёт в Канаде и зовёт нас к себе на каникулы.

— А за полмиллиона согласился бы? — продолжил допрос Кенни.

— Ага.

Кенни задумался. У него с собой была палка, ею он рубил бошки растениям, сдуру подворачивавшимся ему под руку.

— А за десятку?

— Нет.

Кенни довольно кивнул. Ему нравится определённость. Он хотел точно знать, сколько денег я попрошу за то, чтобы заночевать в холодной могиле среди старых костей.

— За двадцать тысяч?

— Ну-у-у… Может быть.

— За две тысячи?

— Нет.

— За семь тысяч?

— Только если королева принесёт их мне на серебряном подносе.

Кенни засмеялся. По его лицу было видно, что он представил себе, как королева подъезжает к нашему дому на «роллс-ройсе» и вручает мне пачку денег.

— А ты-то сам? — спросил я. — За миллион полез бы в могилу?

Кенни замотал головой, будто отгонял осу:

— НИ В ЖИЗНИ!

— А за сколько всё-таки залез бы?

— НИ ЗА СКОЛЬКО!

Этого-то я и ждал.

— Ага, попался! — воскликнул я. — Ты сейчас сказал, что готов ночевать в могиле ни за сколько. То есть даром. А в Библии написано, что, если что-то говоришь — это всё равно что обещаешь. А обещания надо выполнять.

Кенни жутко перепугался. Он всегда держал обещания и скорее бы дал сломать себе руку, чем не сделал того, что обещал. Но долго корчить серьёзную физиономию я не смог, и мы оба рассмеялись. Кенни напрыгнул на меня, Тина залилась лаем, и мы бегом бросились из-под тенистых деревьев на ровное чистое поле.

На открытом месте мы все трое замерли как вкопанные при виде непонятной, ожесточённой заварушки: невдалеке перед нами с пронзительным криком трепыхался ком перьев.

Первой опомнилась Тина и с лаем припустила по мёрзлому полю.

— Это птицы дерутся! — воскликнул Кенни. — Лови Тину, а то она…

Я бросился вдогонку за ошалевшей от счастья Тиной. Она постоянно пыталась ловить птиц в саду, но явно сама не верила, что из этого что-то выйдет. А тут ей выпал такой шанс!

Присмотревшись, я понял, в чём там дело: ястреб напал на ворона. Между ними завязался поединок, которому Тина сейчас положит конец.

— Тина, стоять! — крикнул я. — Ко мне, девочка моя! Сюда, тупая псина!

Но всё без толку. До цели ей оставалось совсем немного.

Ястреб, судя по всему, уже почти что взял верх, но при виде Тины рассерженно вскрикнул, взмахнул крыльями и взмыл в воздух. Тина не могла так просто упустить добычу и подпрыгнула, чтобы схватить ястреба на лету. Рослой собаке ещё можно было бы на что-то рассчитывать, но у Тины, коротконогого джек-рассел-терьера, шансов не было никаких. И тем не менее она щёлкнула зубами всего в нескольких миллиметрах от длинного ястребиного хвоста.

Прыгнула Тина красиво, а вот приземлилась не очень. Сделав пол-оборота в воздухе, она бухнулась на задницу. Это было уморительно смешно и к тому же спасло жизнь потрёпанному в драке ворону. Приземлись Тина на четыре лапы, он бы точно достался ей на обед. А так я успел схватить собаку за ошейник и прицепить поводок.

Тина истошно лаяла и бросалась на ворона. Когда к нам подбежал Кенни, я отдал ему поводок, а сам наклонился рассмотреть распростёртую на земле птицу.

Поначалу я решил, что ворон — всё. Он лежал совсем неподвижно, только перья ерошились от ветра.

— Живой? — спросил Кенни, сдерживая рвущуюся Тину.

— Не знаю.

— Возьми его и посмотри.

Брать ворона в руки не хотелось. Мне стало зябко от одной мысли, что вот я дотронусь до него, а он мёртвый. Вдобавок я вспомнил, что на мёртвых животных бывает полно блох и вшей, и у меня сразу же везде зачесалось. А вдруг он возьмёт и очухается — и долбанёт меня своим здоровенным клювом…

— На, — сказал Кенни. — Подержи Тину.

Он сунул мне поводок и потянулся к ворону. На фоне чёрных перьев его руки казались невозможно белыми.

— Тёплый, — проговорил Кенни. — И у него кровь течёт.

— Забей, он мёртвый, — сказал я. — Давай его тут и похороним.

Но прежде чем я успел договорить, физиономия Кенни расплылась в улыбке.

— Не-а! Он дышит!

И тут я тоже увидел, как еле заметно поднимается и опадает его грудь.

— Я отнесу его домой, — сказал Кенни. — Будем заботиться о нём, пока не выздоровеет. Как о Снаффи.

Снаффи был барсучонком, которого мы год назад подобрали в лесу и выходили. Я не сумею объяснить, каким образом, но он, считай, спас нашу семью. Отец тогда совсем расклеился, а Кенни как-то уж больно напрягался из-за нашей мамы, и вообще на нас навалилась какая-то безнадёга. Но появилась зверушка, которой была нужна наша забота, и всё более-менее пошло на лад.

Я взглянул на Кенни. Он держал в руках ворона, его лицо светилось надеждой и любовью.

— Ага, — сказал я. — Здорово придумал. Отец подскажет, что с ним делать.

Я снял с шеи шарф и закутал в него раненую птицу.

Вблизи она уже не казалась совсем чёрной. В закатных лучах перья переливались разными оттенками фиолетового, как бензинная плёнка на луже. А в том месте, откуда рос клюв, сквозь редкий пушок проглядывала сероватая кожа.

— Кенни, глянь. — Я показал на основание клюва. — У него тут лысина намечается. Почти как у отца на кумполе.

— Ага, вижу, — сказал Кенни. — Значит, этот ворон — старый?

— Не уверен. По-моему, это вообще не ворон, а грач. Причём молодой. Потому что у грачей с возрастом седеет физиономия.

— Значит, это детёныш? — спросил Кенни.

— Не совсем. Скорее подросток. Типа нас с тобой.

Кенни сравнение понравилось.

— Ага. — Он радостно улыбнулся. — Типа нас. — А потом, уже с серьёзным лицом, продолжил: — Он же не умрёт, скажи? Я не хочу, чтобы он умирал…

— Я думаю, Кенни, он очухается, — сказал я, хотя совсем не был в этом уверен.

Кенни нёс грача домой так, будто был одним из волхвов, идущих с дарами к младенцу Иисусу. Грач, завёрнутый в мой шарф, не подавал признаков жизни. Даже Тина прониклась важностью происходящего и, вместо того чтобы с тявканьем носиться туда-сюда, мирно семенила сбоку и даже не останавливалась обнюхивать фонарные столбы.

Меня поразило, как мало — для такой большой птицы — весил грач. Можно было бы сказать, что он был лёгким как пёрышко, но это не то. Когда берёшь даже такую маленькую собачонку, как Тина, чувствуешь в руках что-то плотное и увесистое, потому что она сделана из мяса и костей. А с этим грачом — я будто взял в руки сон или мысль.

Когда мы пришли домой, отец всё ещё спал.

— Отнесём его в сарай, — сказал я.

Кенни покачал головой:

— Не, там холодно. Может, потом, когда поправится…

— Отец нам задаст, — сказал я.

Но Кенни уже всё придумал.

— У нас цела коробка, в которой жил Снаффи? — спросил он.

Кенни любит, когда одни вещи связаны с другими. Так ему легче понимать мир.

— Вряд ли, — ответил я. — Но я поищу такую же.

Такая же картонная коробка нашлась под лестницей. Кенни положил в неё грача, по-прежнему завёрнутого в мой шарф. Он лежал неподвижно, но следил за нами своими чёрными глазками.

— Его, наверно, надо покормить? — сказал Кенни.

— Ага. И тебя тоже. Давай, иди в сад поищи червяков, а я пока сделаю тост с фасолью.

— Хорошо, — сказал он. — Но масло слишком толсто не мажь. Я не люблю, когда масляно. Люблю, когда фасольно.

С тостом я закончил возиться как раз к его возвращению.

— Я только одного червяка нашёл, — сказал Кенни. — Уже темно, и ничего не видно.

То, что он мне предъявил, не было червяком. Это была половинка червяка.

— Остальное не вытащилось из земли, — объяснил он. — Но это не страшно. Учительница говорила, что, если червяка разорвать пополам, половинки потом вырастут в целых червяков. Получается, что так даже лучше. Грачик поужинает, а червяк отрастит себе новый хвост.

— Грачик? — переспросил я.

— Его так зовут.

— Звучит по-дурацки.

— Ну и что? Если у него такое имя…

На это я не знал, что ответить.

Пока Кенни жевал тост, я попытался накормить Грачика. Половинка червяка всё ещё слегка извивалась, и это было довольно противно.

Грачик посмотрел на меня со дна коробки и в первый раз приподнял голову. Я поднёс полчервяка прямо к его мощному серому клюву. Грачик совсем немножко его приоткрыл.

Тут над коробкой нависла оранжевая от фасольного соуса физиономия Кенни.

— Сейчас съест! — воскликнул он.

Но Грачик закрыл клюв и уронил голову обратно на шарф.

Я взглянул на Кенни. У него в глазах стояли слёзы. Он всегда так: говорит то, что думает, а все чувства мгновенно отражаются у него на лице.

— Всё в порядке, Кенни, — сказал я. — Он просто устал. К тому же ему здорово досталось от гадского ястреба. Отец наверняка придумает, как ему помочь.

— Чего там отец снова должен придумать? — раздалось с порога. Отец смотрел на нас мутным спросонья взглядом. — Фига себе! — сказал он, заметив коробку на кухонном столе. — Что это у вас?

Я открыл было рот, но Кенни меня опередил и всё сам объяснил отцу:

— Грачика хотел съесть ястреб, но мы его спасли и будем ухаживать, пока он не поправится, а ты нам будешь помогать, и Дженни тоже будет.

Дженни была подругой отца. Она была хорошей и очень нравилась нам с Кенни.

— Дайте взгляну, — сказал отец.

Он осторожно взял грача в свои большие руки и расправил ему одно крыло. Грач ударил его клювом.

— Ай-яй, — усмехнулся отец. — Вижу, ты всё ещё жив.

В это время открылась дверь и в кухню, громко сказав «тук-тук», вошла Дженни. Она всегда так говорила перед тем как войти, потому что, как мне кажется, не хотела, чтобы мы подумали, будто она считает себя в доме хозяйкой. Но времени у нас она проводила довольно много. Она работала медсестрой в той же больнице, что и отец, и часто подвозила его на работу и с работы, потому что у нас своей машины не было.

С помощью антисептика и палочек с ватными шариками на конце Дженни прочистила и промыла раны на спине и груди Грачика.

— Ему, наверно, жутко больно, — сказал Кенни.

— Надо бы его показать ветеринару, — сказала Дженни. — Я обучена за людьми ухаживать, а не за птицами.

— Да, но это же деньги… — проговорил отец.

Мы все умолкли. Денег у нас было мало. Уж точно не столько, чтобы тратить их на диких грачей.

— Он поправится, — сказал Кенни. — Мы с Ники будем о нём заботиться.

После этого отец с Дженни уехали на работу. Мы с Кенни остались на кухне с Грачиком. Кенни, судя по всему, думал, что для того, чтобы спасти грачу жизнь, достаточно просто сидеть рядом и посылать ему волны любви.

Грачик забился в угол коробки. Мы порвали старую газету на кусочки и постелили их ему вместо моего шарфа. Он весь оцепенел, но газета под ним время от времени шуршала, и мы по этому шороху узнавали, что он жив. Видать, его поддерживала любовь Кенни.

В конце концов даже Кенни устал сидеть, уставившись на коробку, и мы пошли спать. Уходя, я убедился, что дверь в кухню плотно закрыта. А то Тина весь вечер пыталась проникнуть туда, и, если бы проникла, ничем хорошим бы это не кончилось.

Когда я на следующее утро встал, Кенни уже ковырялся в саду — искал червяков для Грачика. В дом он вернулся очень довольный.

— Двух нашёл! — объявил Кенни, протягивая перепачканную руку с червяками.

Мы склонились над Грачиковой коробкой. Грачик не шевелился и не издавал ни звука. Ну всё, решил я, ночью он умер. Что сказать Кенни? Что наша птица теперь на небесах? Что замкнулся круг жизни, как в «Короле-льве»? Беда в том, что Кенни жутко пугался, когда терял то, что любил. Я даже успел пожалеть, что мы спасли этого грача.

Но когда я протянул к нему руку, Грачик повёл головой и попытался меня отпугнуть. Худо-бедно, но он был жив. Раз птица не сдалась, то и мы тоже сдаваться не будем.

Кенни помахал червяком у самого его клюва. Грачик наклонил голову набок и схватил червяка. Он сделал это так резко, что Кенни вскрикнул — радостно и одновременно испуганно. Грачик помотал червяка туда-сюда, а потом его проглотил. Кенни засмеялся. И у меня тоже отлегло от души.

— Теперь моя очередь, — сказал я. — Давай червяка.

— Нетушки. Я его нашёл, поэтому он мой. Хочешь — сам иди ищи, — сказал Кенни и скормил Грачику второго червяка.

Вылезать на холод и копаться в грязи мне, разумеется, не хотелось.

— Ему должны понравиться шоколадные шарики, — сказал я. — Как бы на десерт после червяков.

Я пошёл и достал из шкафа коробку кукурузных хлопьев с шоколадом. Сначала я подумал было покормить Грачика с ладони, как кормят хлебом лошадей, но испугался его клюва и просто сыпанул шарики в коробку. Грачик на них и смотреть не стал.

— Мои червяки ему больше нравятся, — сказал Кенни.

— Он, наверно, уже сыт, — возразил я. — Съест потом, когда проголодается. А тебе тоже, кстати, пора завтракать.

Я насыпал нам с Кенни по миске шоколадных шариков и залил молоком.

Кенни вмиг умял свою порцию и вдруг ни с того ни с сего просиял, как будто о чём-то вспомнил. Я подумал, что это что-то связано с Грачиком, но ошибся.

— У меня есть один секрет, — сказал Кенни. — Я хотел не сказать его тебе вчера, но забыл. Поэтому я его не скажу тебе сегодня.

— Нет, Кенни, прошу тебя, — взмолился я. — Скажи мне свой секрет. Если не скажешь, я умру.

Тут надо объяснить, что Кенни — худший на свете хранитель секретов. Если бы я просто сказал в ответ: «Ну и что?» — он бы тут же мне всё и выложил. Но так было бы нечестно, потому что я знаю, что он обожает, чтобы его поупрашивали.

— Ни за что! — сказал он. — Это слишком большой секрет… — Он умолк, подбирая нужное слово. — Слишком убийственный.

— Ну пожалуйста! — Я растянул «пожалуйста» так, что у меня вышло «пожаааааааааааааааааааааааалуйста».

Кенни покачал головой:

— Не-а. Я могу тебя убить, но только потом мне придётся тебе сказать.

Он имел в виду «Я могу тебе сказать, но только потом мне придётся тебя убить». Он услышал эту фразу по телевизору и часто повторял, но всегда путал её части местами. Мне его вариант нравился даже больше.

— Дам фунт, если скажешь.

Кенни чуть-чуть подумал и ответил твёрдым «нет».

Вот это да! Если секрет не продаётся за фунт, значит, он правда большой.

— Я отдам тебе мои полчаса на «плейстейшен».

Нам разрешалось играть на «плейстейшен» только по полчаса в день. Это правило установила Дженни Она, как я уже говорил, была хорошая, но при этом строгая.

Против шоколадных кукурузных хлопьев Дженни тоже пыталась было возражать, но ничего другого Кенни на завтрак не ел. На её правило про полчаса нам на самом деле обижаться не стоило, потому что у нас не было бы никакой «плейстейшен», если бы Дженни не купила в интернете подержанную.

Кенни задёргал большими пальцами, сжимая в руках воображаемый пульт.

— Ладно, — уступил он. — Я всё тебе расскажу. Ты знаешь ведь, что у нас в школе новенький?

— Ну да, — ответил я, хотя ничего такого, разумеется, не знал.

Я думал, что большой секрет Кенни заключался в том, что этот новенький может пропукать весь алфавит или что он знает, как на самом деле называется эта штука у девчонок.

— Он — Доктор[1] из «Доктора Кто».

— Что?

— Не «Что», а «Кто». Доктор Кто. Он — Доктор Кто.

Я молча смотрел на Кенни и вообще ничего не понимал.

— Рот закрой, а то муха залетит, — сказал Кенни, повторяя за отцом. Тот говорил так, когда Кенни сидел с отвисшей челюстью, как я сейчас.

Потом он досадливо вздохнул и медленно и отчётливо — так, чтобы понял даже конченый тупица, — повторил:

— Это мальчик. В моей школе. Он — Доктор Кто.

— Ну да, конечно, — согласился я. — А ты это откуда знаешь?

— Он сам мне сказал.

Кенни верит почти всему, что ему говорят. Поэтому я не люблю его обманывать — это совершенно неинтересно.

— Но ведь люди не всегда говорят правду.

— А Доктор Кто — всегда. Он никогда не врёт. Значит, если он сказал, что он Доктор Кто, то он Доктор Кто и есть.

— Нет, Кенни, ничего это не значит…

— И к тому же он владеет магией.

— Как это?

— Он умеет доставать деньги у людей из-за уха, а когда просит взять из колоды карту и ты вытаскиваешь из любого места, он всегда знает, какую ты вытащил — ну, там, даму бубней, джокера или какую-нибудь ещё.

— Да, но…

— А ещё он всё знает. Говоришь ему, когда у тебя день рождения и сколько тебе лет, а он говорит, в какой день ты родился — в понедельник, вторник, пятницу или какой-то другой.

— Это не…

— А ещё умеет говорить задом наперёд. Поэтому меня он называет не Кенни, а Иннек, если по буквам: И-Н-Н-Е-К. И тебя, если вы с ним познакомитесь, будет называть не Ники, а… Нет, я так не умею. Но он всё равно говорит, что я могу стать его помощником, потому что ему нужен помощник.

В конце я его уже не слушал, потому что пытался в уме прочитать наоборот своё имя.

— Икин, — сказал я.

— Чего?

— Икин. И-К-И-Н.

Но ему это было неинтересно.

— Короче, всё сходится, — продолжал Кенни. — Если бы он не был Доктором Кто, он бы не умел говорить задом наперёд и не знал бы, кто в какой день родился.

Мне стало смешно, но при этом не хотелось расстраивать Кенни, поэтому я сказал:

— Да, всё здо́рово. С удовольствием подружился бы с этим твоим Доктором Кто. Но только вы там с приключениями поосторожней.

Мои слова привели Кенни в полный восторг.

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

— Я рассказал тебе свой секрет, теперь ты рассказывай свой.

— Так нечестно, — сказал я. — Я уже отдал тебе свои полчаса на «плейстейшен».

— Таково правило: секрет за секрет. А «плейстейшен» — это сверху.

— Почему? Глупо же получается.

— Таково правило, — повторил Кенни. — Чтобы всё было по справедливости. И твой секрет должен быть настоящий, а не какой-нибудь ерундовый. Не про то, где папа спрятал на Рождество коробку «Кволити-стрит», потому что я про это и так знаю.

Глаза Кенни озарились блеском золотистых, красных и зелёных фантиков.

— Да? — сказал я. — И где же он её спрятал?

— Если я скажу, ты будешь должен мне два секрета. И ты возьмёшь и их съешь.

— Секреты?

— Дурак, что ли? Конфеты.

Даже в худшие свои времена отец добывал на Рождество здоровенную жестяную коробку конфет «Кволити-стрит». Это было главное, за что я их любил. Как-то раз на рождественский обед у нас был только суп и запечённая в духовке картошка, но в конце отец вытащил откуда-то коробку «Кволити-стрит», и мы, сидя у телевизора, съели её всю.

— Я всё понял, — сказал Кенни. — Ты заговариваешь мне зубы, чтобы не пришлось рассказывать свой секрет.

— А если у меня нет секрета? — спросил я, взглянув сначала на потолок, а потом себе под ноги.

— Ха! — сказал Кенни. — У тебя точно есть секрет, потому что ты странно себя ведёшь, но папа и Дженни велели не спрашивать тебя почему.

Я рассмеялся. Временами я забываю, что Кенни, хоть и отстаёт в развитии, умеет читать меня как раскрытую книгу. Вернее, даже лучше, чем книгу, потому что настоящие книжки он читает медленно, по слогам, водя пальцем по строчкам. Поэтому он любит, чтобы я читал ему вслух, а то, когда он читает сам, получается медленно и скучно, как езда в пробке.

— Ладно, — сказал я. — Мой большой секрет заключается в том, что я скопил двадцать фунтов и собираюсь на них купить себе на рынке новую, почти как настоящую футболку «Лидс Юнайтед».

Кенни посмотрел на меня пустым взглядом. Обычно, когда человек смотрит на тебя пустым взглядом, это значит, что в голове у него тоже пусто. Кенни не такой. Его взгляд становится пустым, когда он напрягает голову. Как бы получается, что вся энергия его мозга уходит на мысли, и на то, чтобы следить за выражением лица, её уже не хватает.

— Это не большой секрет, — наконец сказал он. — И вообще не секрет, а просто так. Потому что секрет — это что-то такое, что ты не хочешь, чтобы все знали.

На это мне было нечего возразить.

— Ну, тогда мой большой секрет заключается в том, что я умею летать.

Кенни выразительно на меня посмотрел.

— Это не большой секрет, а большая фигня, дерьмо и враньё.

— Кенни, не надо ругаться, — сказал я. — Хотя бы тогда, когда можно без этого обойтись.

— И впаривать мне своё большое дерьмовое враньё тоже не надо.

Кенни, оказывается, неплохо навострился различать правду и враньё. Ещё пару лет назад он бы запросто поверил, что я умею летать.

— Ну ладно, уговорил, — сказал я. — Я знаю специальный приём кунг-фу ниндзя, с помощью которого могу стать невидимым. Он называется Тихий Смертоносный Дракон.

— Это не приём ниндзя, — засмеялся Кенни. — Я не дурак, я знаю, так говорят, когда кто-нибудь исподтишка напердел.

— Ни фига, это такой приём!

— Тогда покажи его!

— А вот и покажу. Но только сразу предупреждаю: это может быть очень опасно.

Ни в какого Тихого Смертоносного Дракона Кенни на самом деле не верил, но всё равно пристально за мной следил. Наверно, думал, что вместо приёма я покажу какой-нибудь фокус, и собрался его разоблачить.

— Подойди ближе, — сказал я.

Он сделал два шага в мою сторону.

— Внимательно смотришь?

— Да. И только попробуй сжульничать.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Я до предела напрягаю свой мозг… Сначала делается так… — Я встал левым боком к Кенни и повернулся к нему лицом. — Потом так… — Я поднял согнутую в локте левую руку. — А теперь так. — Я задрал левую ногу, согнув под прямым углом колено.

Кенни раскрыв рот следил за моими пассами. Он ждал, что вот-вот случится что-то совершенно невероятное. Что-то небывалое и потрясающее. Я поманил его пальцами левой руки, и он послушно подался вперёд.

В следующий миг я подпрыгнул высоко в воздух и выпустил из задницы мощную струю газов, которые сдерживал с тех пор, как Кенни появился на кухне. Кенни скрючился, заслоняясь от вони, а я повалился на спину и заржал так, что ещё немного — и обмочил бы себе штаны.

Самым прекрасным в этом безобразии было то, что Грачик отозвался на него хриплым «КРААААААК». На самом деле я не знаю, то ли он так ответил на мой залп, то ли просто решил прочистить горло, но момент он выбрал идеально. Нас с Кенни разобрала истерика, он навалился на меня сверху, а у меня от хохота не было сил его спихнуть.

Потом скрипнула дверь и над нами нависла смеющаяся физиономия отца. Но мгновение спустя ему, судя по выражению лица, стало не до смеха.

— Ох, мать честная! — Он поперхнулся и помахал рукой перед носом. — Живо открывайте окна! А то у вас хоть топор вешай. Будто бродяга наложил в штаны и где-то тут их спрятал. Хотя какой ещё бродяга — человек так навонять не может. Это, наверно, скунс пукнул. Или нет, даже круче: это капуста поженилась с куриным яйцом, у них народились детки, а потом они взяли все здесь и перемёрли. Или нет, на самом деле не все. Одна детка выжила, выросла в громадное капустное яйцо — и вот оно, это яйцо, и испортило воздух. Нет, опять не так. На самом деле кто-то тут у вас нафунял, а его бздох ожил и превратился в страшного фунячного монстра, который стал пускать вонючие газы и сейчас доконает ими бедную птичку, которой и без того здорово досталось.

С каждой следующей версией мы с Кенни всё сильнее заходились смехом.

А потом в дверях появилась Дженни.

— Боже мой! — воскликнула она. — Как же глаза ест! Мне срочно нужен костюм, в котором на атомных станциях ликвидируют аварии.

— Это и есть его секрет, — сквозь смех выдавил из себя Кенни. — Он про то, что у Ники внутри. Про то, что у него в заднице живёт скунс.

Мы расхохотались уже все вчетвером.

Как ни странно, Кенни не ошибался.

У меня был секрет, и Тихий Смертоносный Дракон не имел к нему никакого отношения.

Однажды я видел по телику передачу про ос, которые откладывают яйца в гусениц. Внутри гусеницы из яйца выводится крошечная белая личинка, она растёт, поедая гусеницу изнутри, пока не съест её всю, и тогда гусеница погибает, а из её шкурки вылезает новенькая оса. Пока ещё жива, гусеница рабски подчинена сидящей в ней осе и даже питаться продолжает только ради того, чтобы из неё в конце концов вылупилась оса.

Вот и мой секрет тоже сидел во мне, распирал меня изнутри и дожидался момента, чтобы выйти наружу.

На словах это похоже на фильм ужасов, но у меня на самом деле всё было совсем не так, как в кино. Ну или не совсем так. Да, меня подтрясывало и разбирал страх. Но в хорошем смысле, если можно так сказать.

До школы было двадцать минут хода. Всю дорогу я каждый миг чувствовал, что несу в себе свой секрет. Сегодня он был не как оса в гусенице, а скорее как с конфетой, которая наполняет сладостью весь рот, и тебе от этого дико здорово, но полному счастью мешает мысль, что рано или поздно конфета кончится.

У задних ворот школьного двора кучковались те же, что и всегда. В седьмом и восьмом классе я жутко их боялся, но последний год стал относиться спокойнее. Кое-кто из них и теперь любил сказать какую-нибудь гадость про Кенни или про нашу маму, но их наезды меня уже больше почти не обижали. Внутри я стал сильнее.

Беда в том, что кроме внутренней силы бывает нужна и обычная физическая.

Трое встали в воротах, перегородив мне путь. Все они были из десятого класса. Двое — туповатые громилы. День ещё только начинался, а вид у них уже был раздрызганный: рубашки поверх штанов, галстуки распущены. Дженни всегда следила, чтобы мы с Кенни уходили в школу в опрятном виде, и не важно, что хватало его ненадолго.

У одного из громил в руке была сигарета. Он затягивался ею так, чтобы быть похожим на серьёзных парней, которые выходят покурить из паба.

Третий из компании был невысок ростом, темноволос и аккуратно одет. Его чёрные глаза не улыбались даже тогда, когда он весь сотрясался от хохота. Его звали Пит Станхоуп, но все называли его Станно.

— Привет, Николас, — до невозможности дружелюбно поздоровался он. — Как там дела у твоего малыша? — Он имел в виду Кенни.

— Нормально, — ответил я и постарался побыстрее пройти в школьный двор, но громилы меня не пустили.

— Как ему в новой школе?

Я думаю, Станно собирался ещё немного поизображать дружелюбие, но один из его гамадрилов не удержался и хихикнул. Тут все трое заржали, а Станно выкрикнул сквозь смех: «В специальной школе, ведь он сам такой специальный!» После этого они принялись изображать из себя сумасшедших, тупо мычать и раскачиваться из стороны в сторону, размахивая перед собой руками.

Я уже хотел было растолкать их и пройти, когда у меня за спиной раздался голос:

— Смешно. Очень смешно. А ещё смешнее будет, когда я расскажу маме с папой, по каким сайтам ты лазаешь.

Я обернулся и увидел Сару Станхоуп, сестру Станно. Она, как и я, училась в девятом классе. Внешне Сара была похожа на брата. Такая же темноволосая и черноглазая. С таким же небольшим аккуратным ртом.

Два гамадрила захохотали ещё громче, но Станно мигом умолк. Дурацкой ухмылки как не бывало.

— Чего ты несёшь, — сказал он. — Ни по каким я…

— Ты бы лучше историю браузера за собой чистил, — сказала Сара и перечислила названия нескольких сайтов.

Было смешно и при этом довольно дико слышать, как она произносит эти слова. Каждое следующее название гамадрилы встречали радостным тыканьем, а Станно с каждым разом всё гуще краснел. В конце концов он грубо обозвал её, и только тогда гамадрилы перестали ржать.

Сара протиснулась между громилами и братом и пошла к школьному крыльцу. Мне она не сказала ни слова. Оттого что она вот так вот взяла и вступилась за меня, я совсем растерялся и совершенно не понимал, что делать дальше. Я шагал за ней и думал, что хорошо бы сейчас сказать спасибо или как-нибудь ловко пошутить. Но я знал, что ни на то ни на другое у меня не хватит духу.

Тут кто-то больно наподдал мне по затылку. Я повернулся. Это был Станно с его гамадрилами. Они мрачно и злобно смотрели на меня в упор. Лица у них были как бы не живые, а сделанные из камня или металла.

— Если проболтаешься, считай, вы оба трупы, — сказал Станно. — И ты, и твой дебил.

Ещё чуть-чуть, и я бы вышел из себя и набросился на него, чтобы превратить его морду в кровавую кашу. И пусть бы потом его мордовороты избили меня до полусмерти. Но в последний момент за спиной у Станно возникла улыбающаяся физиономия миссис Пленти. Она преподавала у нас биологию и была всеобщей любимицей. В отличие от большинства учителей она ездила на работу не на машине, а на автобусе и поэтому тоже подходила к школе с задней стороны.

— Кого я вижу, Ники! — сказала она приветливо. — Ты же наверняка домашнее задание по биологии не сделал. Идём, ещё успеешь до урока что-нибудь быстренько в тетрадке нацарапать. И выйдет не хуже, чем всегда.

Миссис Пленти прошла мимо, я поспешил за ней, а через несколько шагов обернулся. Станно вперил в меня неподвижный взгляд, наставил на меня палец и произнёс одними губами: «Трупы».

Да.

Сара Станхоуп.

Она-то и была моим настоящим секретом. Она нравилась мне до боли, и эта боль пронзала меня всего сверху донизу, от макушки и до пальцев ног. При виде её у меня будто вскипало и пенилось всё внутри, как пенится в кастрюльке забытое на плите молоко. У меня ни разу не получилось с ней заговорить. Собственно, я даже не пытался. Потому что знал, что начну заикаться, краснеть и нести всякую чушь. Я даже не мог позволить себе посмотреть ей в глаза. Она была слишком хороша для меня — умная, красивая, решительная, суперпопулярная.

Полная моя противоположность.

И к тому же сестра моего злейшего школьного врага.

Остаток дня прошёл в каком-то бреду. В принципе, ничего нового: уроки, перемены, вопящая малышня в коридорах, окрики учителей, изучаемый материал. Но всё это как бы сквозь дымку, как если бы вокруг расстилался густой туман. Думать я мог только про Сару, про то, что надо было сказать, когда она за меня вступилась, что надо было сказать сразу после этого и что было бы лучше всего сказать ей прямо сейчас. Я прокручивал сценки у себя в голове, но даже в собственном воображении оказывался тормозом, неспособным связать двух слов.

Раньше я никогда не парился насчёт внешности — ну, там, одежды, причёски и остального, — а теперь все мысли были о том, как по-дурацки я подстрижен и какие отстойные у меня ботинки.

Я одновременно и очень хотел с кем-нибудь поговорить про Сару, и понимал, что это невозможно. В школе у меня было двое неплохих приятелей: Джонно, парень со странностями, но, в общем, неплохой, и Бенди, парень со странностями, но тоже, в общем… Короче, вы поняли. Мы трое не то чтобы считались звёздами первой величины, но всё-таки занимали не самое низкое положение в школьной пищевой пирамиде.

Длинный и сутулый Бенди всё своё время проводил за компьютером. Причём не в игры играл, а разрабатывал программы и писал код. Что это такое, я себе довольно плохо представляю.

Джонно — персонаж ещё более специфический. Он зациклен на теме туалета. В смысле, на том, что и как он там делает. У него в запасе куча слов и для процесса, и для результатов, и по утрам он первым делом красочно описывает свои туалетные приключения. Думаю, что-то похожее грозит многим из тех, у кого в четырнадцать лет нету ни подружки, ни малейшего шанса ею обзавестись.

Ну то есть я не мог поговорить про Сару с Джонно и Бенди, потому что о таких вещах мы с ними не разговаривали — обычно мы говорили про компьютеры, книжки, футбол и про то, как Джонно с утра сходил по-большому. Если бы я сказал, что запал на Сару, они бы посмотрели на меня как на чокнутого, который сходит с ума по русалке или по ведущей из телика.

Так что всё это сидело у меня внутри и выхода не находило. Когда я говорю «всё это», я имею в виду волнение, страх, смущение, непреодолимую тягу… и да, как это ни глупо, придётся, видно, употребить то самое слово на «л».

Да, и любовь.

Хорошо хоть по понедельникам у нас с Сарой не было общих уроков. А то мне точно настал бы конец. Видеть её на перемене во дворе и то уже было пыткой.

А потом наступило время обеда. Обеды у нас в школе вполне съедобные, главное — не брать ничего из «здорового меню». Каждый день гарантированно дают печёную картошку, а к ней какую-нибудь липкую жижу. Иногда жижа бывает коричневая, а иногда — жёлтая. Обычно в ней попадаются непонятные кусочки и комочки, но главное, что она всегда липкая. И выглядит так, будто тебе в тарелку стошнило мартышку.

Вместо печёной картошки я взял лазанью с картошкой фри. Жижа, которая прилагалась к лазанье, была жёлтой и комковатой. Но есть мне так и так не хотелось.

— Можно взять твою картошку? — спросил Джонно, когда увидел, что я её не ем.

— Чего? Ах да, бери.

— Ты точно не будешь?

— Да. В смысле нет, не буду. Забирай всё.

Джонно запустил в мою тарелку свои не самые чистые пальцы. При этом он изображал звук двигателя, а руку двигал рывками, как будто это была стрела погрузчика с захватом на конце. Учился бы он в первом классе, это было бы нормально, а так мне стало за него неудобно.

Дальше — хуже. Глядя на Джонно, изображающего из себя погрузчик, я почувствовал, как к нашему столу подошли несколько человек и, позвякивая посудой, начали пристраиваться напротив. Я поднял глаза, думая, что они тоже из девятого класса.

Так и оказалось.

Это были Сара Станхоуп и две её подружки.

Скорее всего, Сара подсела к нам случайно, просто потому, что у нас было свободно. Но потом она подняла взгляд и встретилась с моим.

— Гррррррррррррррррржжжжжжжжжжжжж, — прогудел Джонно и выронил из захвата несколько ломтиков картошки. — Аварийная ситуация, аварийная ситуация, аварийная ситуация, — несколько раз повторил он специальным голосом, звучащим как бы из рации. — Срочно вызываю картошкоспасательную команду. Приём.

— Вас понял, сэр! — ответил он сам себе. — Но боюсь, вам придётся подождать. В настоящий момент все подразделения задействованы на инциденте с куриными наггетсами в квадранте альфы Центавра. Приём.

Потом Джонно наклонился и принялся поедать картошку фри, как свинья из корыта, — прямо ртом со стола. А Бенди нажал ему рукой на затылок и впечатал физиономией в стол.

— Уйди! — выдавил из себя Джонно.

— Я просто помогаю тебе есть, — ухмыльнулся Бенди. — Ням, ням, ням. По-моему, картошку недосолили, — сказал он и щедро посыпал солью макушку Джонно.

Только не подумайте, что это Бенди так унижал и терроризировал Джонно — на такие вещи он был абсолютно не способен. Если бы он даже и вздумал на кого-то напасть, это было бы похоже на избиение воздушными шариками. Вот и сейчас приятели просто валяли дурака.

Я посмотрел на Сару и попытался изобразить лицом что-то типа «Нет-нет, эти дегенераты не со мной», но они с подругами уже встали и пошли искать другое место. И я их понимаю: кому охота обедать за одним столом с неряшливыми раздолбаями, которые едят картошку фри прямо со стола, тарахтят как автопогрузчики и посыпают друг другу головы солью.

— Ну, ребят, спасибо вам, — вздохнул я.

— За что? — спросил Джонно, которого Бенди наконец перестал возить мордой по столу. Волосы у него торчали в разные стороны, к щеке прилип картофельный ломтик.

— Так. Ни за что.

Как же по-дурацки всё вышло. Да и я сам тоже хорош. Наверно, так всегда бывает — когда влюбляешься, превращаешься в идиота.

Вдобавок ко всему теперь надо было топать домой вместе с Бенди и Джонно.

С другой стороны, мне хотелось скорей оказаться дома и посмотреть, как там Грачик.

А потом я увидел Сару. Одна, без подруг, она шла к автобусной остановке. В тот же миг я и думать забыл про Грачика.

— Я в город на автобусе, — сказал я приятелям и припустил в сторону остановки.

Наверно, в тот момент у меня возникло что-то вроде плана. Как я подхожу к ней и говорю что-нибудь типа: «Извини за тех двух идиотов… И спасибо, что выручила меня утром…» Ну, или что-то ещё в том же роде.

Мой план, понятное дело, никуда не годился. Но имелась всё-таки слабая надежда, что, едва раскрыв рот, я заговорю стихами и скажу, что я её люблю и хочу жениться на ней и поселиться вместе с ней в маленьком домике в лесу, ну и ещё наговорю всякой такой чуши.

На автобусной остановке было полно народу — от мальков-семиклассников до здоровенных лосей из одиннадцатого. Я знал, что Саре нужен пятнадцатый автобус, и надеялся, прежде чем он придёт, набраться смелости и с ней заговорить.

Я остановился чуть в стороне, у витрины магазина, а Сара ждала на самой остановке. С наушниками в ушах она явно была не здесь среди нас, а где-то там, куда уносила её музыка. Она шевелила губами, подпевая, и я попытался догадаться, какая песня у неё играет. Мои губы двигались вслед за её, но я всё равно не мог понять, что она слушает. А вдруг какую-нибудь дрянь? Если Сара выглядела на все сто, это ещё не означало, что она не может слушать всякий отстой. Но даже плохой музыкальный вкус меня бы не отпугнул. Думаю, отпугнуть от неё могло только одно: если бы она стянула с себя кожу и оказалась наполовину ящерицей.

Тут я наконец понял, как лучше всего с ней заговорить. Я просто скажу «Спасибо», она спросит «За что?», а дальше разговор пойдёт сам собой.

Вот это уже был план. Вполне себе стоящий. Не то чтобы супервыдающийся, но зато простой и ясный, который был по силам даже мне. А дальше я мог рассказать ей про Грачика и предложить пойти на него посмотреть.

Я совсем уже собрался действовать, когда вся толпа ломанулась к дверям подъехавшего автобуса.

Вместо того чтобы взять и уйти, я влез в самую толкотню и, поработав локтями, пробился к дверям автобуса. Большинство ребят показывали водителю проездные. У меня проездного не было. Но только я собрался купить билет, толпа подхватила меня и внесла в автобус. Ровно в этот миг Сара исчезла на лестнице, ведущей на второй этаж.

Пробираться наружу было поздно — в двери продолжала переть толпа. Так что я тоже поднялся наверх, на второй этаж. И там увидел Сару. Удивительным образом место рядом с ней было свободно.

Меня она по-прежнему не замечала — теперь потому, что что-то искала в сумке.

Что вообще происходит? Неужели это тот самый шанс, которого я так долго ждал? Или шанс оказаться в дураках? Я застыл в нерешительности. Нет, сейчас подсяду к ней, а там будет видно.

Но тут кто-то толкнул меня в спину, и я, пролетев мимо Сары, бухнулся на место в заднем ряду. Автобус поехал. В салоне начался настоящий хаос. Школьники смеялись, орали, ругались и кидались всем, что попадало под руку. А я даже как бы вздохнул с облегчением. Если бы я сел с ней рядом, пришлось бы с нею заговорить. А если бы заговорил, она бы послала меня подальше или просто бы меня проигнорировала, посмотрела бы как на пустое место или даже хуже, с отвращением, как на прилипшую к подошве собачью какашку.

Нет, уж лучше так: сидеть себе спокойно на заднем сиденье и знать, что пока ещё ничего не потеряно. Что подошёл к самому краю пропасти, но вниз не прыгнул.

Теперь я тихонько дождусь, пока она выйдет на своей остановке, выйду после неё и пойду домой. Вариант тоже достаточно убогий, но зато не убийственно унизительный.

На этом мои размышления прервали самые ужасные на свете слова.

— Билеты, пожалуйста.

Чёрт!

Контролёр!

Этот был из тех подлых, которые ходят без формы и маскируются под обычных пассажиров. Его физиономию украшали усы того фасона, какой бывает только у людей, которые имеют самую чуточку власти и используют её для того, чтобы посильнее нагадить всем остальным.

Для меня это была двойная засада. Если я попадусь, мне впаяют огромный штраф. И вдобавок всё произойдёт на глазах у Сары и надо мной станет ржать и глумиться полный автобус очумелых школьников. Действовать надо было быстро.

Для начала контролёр двинулся в переднюю часть салона и оказался ко мне спиной. Сара как ни в чём не бывало смотрела в окно, покачивая головой в такт музыке.

Я был не единственным, кто решил избежать встречи с усатым нацистом. Одновременно со мной вскочили и ломанулись к лестнице ещё человек пять-шесть. Я добрался до неё первым, и ровно в этот момент контролёр обернулся и закричал:

— Эй, стоять!

Но мы уже с грохотом скатывались вниз. Автобус как раз остановился, и в него садилась пожилая женщина. Я не стал рисковать и вместо того, чтобы выйти в средние двери, в которые полагается выходить на остановках, пробежал к передней. Там меня было некому перехватить. В результате только я и успел выскочить из автобуса, прежде чем двери закрылись и он поехал дальше.

Видела меня Сара или нет? Подумав об этом, я покраснел как помидор.

Теперь, наверно, правильнее всего было сесть на обратный автобус и навсегда забыть об этой дурацкой затее. Но я не отвечал за себя. В смысле, думающая часть меня отключилась и всем распоряжалась та часть, которая была влюблена в Сару Станхоуп. Позволить этой части распоряжаться было так же глупо, как, например, позволить Кенни решать, что купить к чаю.

До её дома вряд ли было далеко — до выезда из городка оставалось уже всего ничего, — поэтому я побежал за автобусом. Два перекрёстка со светофорами, потом поворот. Движение было довольно плотным, так что я без труда держался у него на хвосте.

Автобус трижды тормозил на остановках. Я тоже останавливался и, еле переводя дух, молил небеса, чтобы она наконец сошла. И тогда я точно подойду к ней и заведу разговор. Я даже заново придумал, с чего его начать. Скажу, что заметил, как она уронила один фунт, я подобрал его и погнался за автобусом, чтобы отдать ей. Дыр в моём плане было больше, чем в отцовских носках, но, как я уже сказал, думающая часть меня отключилась.

В конце концов я увидел, как на четвёртой остановке её куртка выходит из автобуса. Разумеется, с нею внутри.

Как теперь поступить? Заговорить с ней прямо сейчас я не мог. Я отчаянно запыхался и обдал бы её горячим воздухом не хуже сушилки для рук в общественном туалете.

Поэтому я решил немного пройти за ней следом, чтобы отдышаться. У неё в ушах по-прежнему играла музыка, заглушая звуки внешнего мира. На ходу она помахивала сумкой, и это получалось у неё очень… красиво.

Да, красиво.

Я был готов целый день смотреть, как она помахивает своей сумкой в каком-то волшебном ритме. В ритме свинга. Очень красивого свинга.

Наконец мне удалось выровнять дыхание. Она шла метрах в двадцати впереди. Пора. Надо догнать её прямо сейчас. Вот и фунт стерлингов у меня наготове.

Я посмотрел на монету.

Ну и как я притворюсь, будто из-за такой ерунды всю дорогу за ней гнался? Не говорить же, в самом деле, что я бежал за её автобусом, как собака за почтовым фургоном.

Я положил фунт обратно в карман.

Нет, лучше я скажу: «Сара, может, зайдём куда-нибудь, съедим по бургеру?» Хотя, скорее всего, бургеры она не ест. Ну, тогда «по пицце»? Нет, пицца тоже не то. А что вообще едят девчонки? Уж точно не то, к чему принято подавать картошку фри. Наверное, жаворонков. И лебедей. Нет, только не лебедей. Съесть лебедя — это всё равно что съесть дельфина. Ни в коем случае нельзя заставлять её есть лебедей и дельфинов. Тогда остаётся кофе. Это самое надёжное.

Я поднял глаза. Она исчезла. Растаяла в воздухе, как ангел. Хотя стоп, разве ангелы тают в воздухе? Я их точно не путаю с феями? Вот чаще ходил бы в церковь, больше бы знал про ангелов. Но про фей я в церкви вряд ли бы узнал много нового. Не уверен даже, что они вообще упоминаются в Библии. С другой стороны, рождественскую ёлку ими украшают. Или всё-таки не ими, а ангелами?

Я встряхнул головой. Так и сбрендить недолго. Сара, конечно, ни в каком воздухе не растаяла, а просто вошла в один из выстроившихся вдоль улицы домов.

Дома эти были вполне обычные. Больше, чем в нашем районе, но далеко не роскошные. Я испытал что-то вроде разочарования. И не то чтобы я думал, что она живёт во дворце. Или в волшебном замке. Но мне казалось, что её дом должен был сильнее походить на рисунок из старинной книги.

Я двинулся по улице, рассматривая дома и гадая, в каком она скрылась. Думаю, что выглядел я при этом довольно подозрительно. И не только потому, что пялился на дома, а ещё из-за того, что, не желая привлекать к себе лишнего внимания, перемещался перебежками между фонарными столбами, как какой-нибудь горе-шпион или секретный агент.

В какой-то момент в большое окно одного из домов я увидел, как в глубине комнаты открылась дверь, в ней появились чёрная куртка и свингующая сумка, а потом Сара плюхнулась на диван и взяла что-то, что я принял за пульт от телика.

Так я узнал, где она живёт.

Чуть дальше по улице у тротуара был припаркован белый микроавтобус. Я дошёл до него и за ним спрятался. То есть нет, не спрятался, а остановился отдохнуть. Или ладно, всё-таки спрятался. Просто чтобы спокойно собраться с мыслями.

Вспомнил. Кофе. Я постучу в дверь. Она откроет.

— О, привет, — скажу я. — Я тут подумал, может, сходим куда-нибудь попить кофе?

— Что, прямо сейчас? — спросит она.

— Ну а почему нет? — отзовусь я, как будто речь идёт о самом обычном для меня деле.

— Отлично. Пошли.

А что, если она спросит, откуда я знаю, где она живёт?

Я могу ответить, что мне сказала её подруга. Правда, я не знаком ни с кем из её подруг. Но это не важно. Разберёмся по ходу дела.

Я посмотрелся в заднее стекло микроавтобуса, чтобы понять, что у меня на голове. Но оно было такое грязное, что я ничего не увидел. Только надпись пальцем по грязи: «ВЫМОЙ МЕНЯ».

Тогда я посмотрелся в боковое зеркало. На голове у меня был кошмар. Я кое-как пригладил волосы, но они снова растопырились во все стороны.

Это стало последней каплей. Я вдруг понял, как глупа моя затея и насколько безнадёжно моё положение. Я никогда не понравлюсь Саре Станхоуп, она никогда никуда со мной не пойдёт — даже просто попить кофе. С тем же успехом можно было пригласить на кофе ангела или фею, если бы они существовали на самом деле.

Единственное, что мне теперь светило, — это долгий путь домой. Но в каком-то смысле я ещё неплохо отделался. Например, не попался на глаза Саре.

Я вышел из-за микроавтобуса и столкнулся с прохожим. Он отшатнулся от меня, а я принялся было извиняться.

Но тут увидел, кто передо мной.

Пару секунд он озадаченно на меня смотрел, а потом его лицо будто окаменело.

— Ты чего тут делаешь, педик? — спросил Пит Станхоуп.

До этой минуты я твёрдо знал, кем мы с Питом Стэнхоупом приходимся друг другу. Он с его компанией были львами, а я со своей — разбегающимися от них зебрами и газелями. Это, конечно, полная фигня, но мы хотя бы понимали, что они — хищники, а мы — добыча. И это придавало нам немножко сил.

Но сейчас я попался на том, что прятался у его дома и шпионил за его сестрой. От этого я почувствовал себя слабым и виноватым. И стал заикаться, чего не случалось со мной уже много лет.

— Н-н-н-ничего.

Я заикался, когда был маленьким. Наверно, это было как-то связано с тем, что от нас ушла мама. Помню, как в третьем или четвёртом классе, отвечая на уроке, я спотыкался на слове «мисс». «М-м-м-м-м- м-м-м-м-м-м-м-м…» — подолгу мычал я, и весь класс смеялся надо мной, а мисс Уэнтворт в конце концов теряла терпение и выходила из себя. Но потом я от заикания избавился. Сам не знаю как. Но ведь бывает же, что плохие вещи проходят сами собой.

А потом вдруг возвращаются.

— Тогда пр-р-р-р-роваливай, — передразнил меня Станно, сделал шаг и толкнул меня в грудь. От неожиданности я потерял равновесие и полетел на проезжую часть. Хорошо, не было машин, а то бы меня переехало насмерть.

Иногда я мечтал сойтись со Станно в честной драке, один на один, так чтобы нам не мешали его болваны. Но сейчас я был растерян, а не зол, и драться не мог.

Я приподнялся на локте, думая только о том, как бы поскорее улизнуть, как побитая собака.

Он, вместо того чтобы пару раз наподдать мне ногой, просто молча смотрел на меня сверху вниз. Потом глаза у него расширились, он улыбнулся, но улыбка мгновенно сменилась гримасой отвращения.

— Это ты из-за неё, да? — спросил он.

— Что?

— Из-за девчонки. Ты…

— Нет!

— Не «нет», а «да». Ты же… как это… преследуешь её!

— Нет!

Но залившиеся краской щёки выдали меня с потрохами.

— А то я не вижу! — сказал он. — Ты же, урод, небось подглядывал за ней? Хотел подобраться к окну спальни? Вот же грязный извращенец!

Станно несколько раз пнул меня. Я стерпел, закрыв руками голову.

Когда ему надоело пинать, он сплюнул на меня и пошёл прочь.

Когда я добрался до дома, уже стемнело. На обратном пути настроение у меня с самого начала было паршивое, а к тому времени, как я подошёл к нашему заднему крыльцу, ночная чернота заливала меня, как вода — трюм тонущего корабля.

Свет из окон слепил глаза. Пахло готовкой, в гостиной работал телевизор. Отец смеялся над юмористическим шоу. Много лет после маминого ухода он вообще не смеялся, а теперь, казалось, хохотал без перерыва. Будто скопил в себе долгие годы смеха, а потом решил потратить накопленное.

Но я сдуру решил, что отец смеётся надо мной.

— Это ты, Ники? — крикнул он. — Если да, то на чай ты опоздал.

— Купил бы мне долбаный телефон, я бы не опаздывал, — огрызнулся я. Вместо «долбаный» я употребил настоящее слово, которое «долбаным» заменяют.

Только открыв рот, я понял, как сильно бесился из-за этого телефона. У всех моих приятелей были мобильные телефоны, и только у меня не было. Отец говорил, что я могу заработать на него по выходным, но в городке невозможно было устроиться никем, даже разносчиком газет. Газет больше никто не выписывал, все читали интернет.

В гостиной наступила тишина. Похоже, там выключили телик.

Потом оттуда появился отец и с отсутствующим лицом встал в дверях кухни. Под отсутствующим выражением скрывалась ярость. Я видел такие лица у завсегдатаев паба, когда они выходили наружу подраться.

В ярость его привело то, что я на него ругнулся. Никогда раньше я этого не делал. Мне было плохо, хотелось плакать, но вдобавок ещё разбирала злость. Не на отца, а на всё вообще. Отец просто подвернулся мне под руку.

— В этом доме таких слов не используют, — сказал он.

— Да ты-то сам как ругался, как напьёшься. И это у тебя было дерьмо, и то дерьмо.

— Перестань, Ники.

Но я уже разошёлся.

— И жрать было вечно нечего. Мы с Кенни два года на тостах без ничего прожили.

— Я старался как мог.

— Ага, но получалось одно дерьмо.

Отец отступил на шаг и отвёл назад руку, словно замахиваясь для удара. Уворачиваться я не стал. Хватит с меня, науворачивался. Но тут появилась Тина и подняла лай — она всегда так делает, когда начинается буча.

— Давай, бей. Ты это хорошо умеешь, — сказал я. — Дерьмовые отцы без этого не могут.

Но он не стал меня бить. Да и, скорее всего, не собирался. Даже в худшие свои времена он почти не давал воли рукам.

— Почему все кричат? — спросил выросший у него за спиной Кенни. — Тина этого не любит. Она от криков огорчается. И Грачик тоже. Ему, чтобы поправиться, нужен покой.

Грачик. Я совершенно о нём забыл. Мне захотелось узнать, как он. Но расспросить про него или пойти проведать значило бы уступить. А я уступать не собирался.

— Заткнись, Кенни, — сказал я. — Мне глубоко наплевать на твою кретинскую птицу.

Я протиснулся между отцом и Кенни и пошёл на второй этаж. Тина как заводная лаяла мне вслед. Наверху я с такой силой захлопнул за собой дверь спальни, что задрожал весь дом. В спальне я рухнул на кровать, зарылся лицом в подушку и лежал, как мёртвое тело. Мне, собственно, и хотелось быть мёртвым телом, потому что мёртвое тело ничего не чувствует.

Спальня у нас с Кенни одна на двоих, так что я знал, что он скоро появится.

— Отец сказал, что ты чокнутый придурок, но, наверно, у тебя был тяжёлый день, — заявил Кенни, натягивая пижаму «как у Человека-паука».

Она появилась у него уже очень давно, и теперь пижамные штаны с трудом доставали ему до колена, но каждый раз, когда отец выбрасывал пижаму в помойку, Кенни упорно доставал её из мусорного бака. Не уверен даже, что ему как-то особенно нравится Человек-паук. Но к этой пижаме он прикипел.

Я ему ничего не ответил, поэтому он продолжил:

— Грачик поел червяков, ему стало получше, и он походил по коробке, но потом ему опять стало плохо, и отец сказал, что у него, наверно, микробы и что он принесёт лекарство, чтобы этих микробов убить. Ещё отец сказал, что, если мы немного подождём, ты придёшь, поужинаешь и поиграешь с Грачиком, но ты не пришёл.

— Кенни, замолчи. Я пытаюсь заснуть.

Я и забыл, что остался голодным. Но идти есть было уже поздно.

— Хорошо, — сказал Кенни. — Тогда расскажи мне историю.

Когда мы были маленькие, я много читал Кенни вслух. Книжки мы брали в библиотеке, потому что дома у нас книг не было, вернее, была одна, про рыбалку — мама подарила её отцу на Рождество до того, как ушла.

Кенни нравилось, как я читаю, но ещё больше он любил, когда я рассказывал истории собственного сочинения. Он их называл «говорильные истории». Как мне кажется, в говорильных историях ему больше всего нравилось то, что они могли продолжаться без конца, тогда как любая книга рано или поздно кончалась. Он каждый раз боялся, что книжка закончится быстрее, чем он успеет к этому приготовиться.

— Нет, — сказал я. — Ложись спать.

— Без истории не могу.

— У меня сейчас неподходящее настроение.

— Если не расскажешь историю, я буду гудеть.

Кенни иногда начинал глухо гудеть себе под нос и говорил, что это помогает ему уснуть, но мне кажется, он понимал, что рано или поздно я не вынесу его гудения, сдамся и расскажу историю. Обычно этим и заканчивалось.

Но сегодня я был слишком расстроен и раздосадован. Если история, которую я ему расскажу, окажется интересной, он от меня ещё несколько часов не отстанет, требуя продолжения. Чтобы побыстрее закончить этот паршивый денёк, я решил наплести Кенни что-нибудь совсем уж бредовое.

— Ну ладно, — сказал я. — Сиди тихо и слушай.

Иногда слышно, как человек улыбается, — звук улыбки похож на то, как шуршит обёртка, когда разворачивают подарок.

За этим звуком раздался другой, скребущий. Кенни встал с кровати и впустил Тину. Она всегда спит у него на кровати, упёршись задницей прямо ему в лицо.

— Как история называется? — спросил Кенни, когда улёгся обратно в кровать. Тина устроилась у него под боком.

— Она называется «Грач».

— Она, что ли, про нашего Грачика?

— Конечно про него. А может, и нет. Без разницы. Короче, жил на свете грач. Он был совсем молодой, почти птенец, и ничего не смыслил в том, что надо и что не надо делать, чтобы остаться в живых. В один прекрасный день его убил ястреб-перепелятник. Потому что так устроено в природе. Сильные убивают слабых, а потом их съедают.

— Неправда! — воскликнул Кенни.

— Заткнись.

— Но он же его не съел. У тебя в истории неправильно. Грачик жив.

— Ладно, давай по-другому. Ястреб не съел этого грача, потому что двое обалдуев решили, что могут его спасти. Он промучился у них ещё пару дней, а потом умер и отправился в мусорный бак. Из этого можно сделать вывод, что в законы природы вмешиваться не надо, потому что в них всё равно невозможно ничего изменить, а для грача было бы лучше, если бы ястреб его сразу убил и съел. Всё. Конец.

Я взглянул на Кенни. Он лежал с перекошенным лицом, заткнув пальцами уши.

Я почувствовал себя конченым подонком. Такого ещё никогда не бывало — чтобы я причинил Кенни боль. Чтобы нарочно сделал ему больно. Я себя за это ненавидел. Скорее всего, я и сделал это только потому, что мне была нужна убедительная причина для ненависти к себе. Нашёл чёрную пещеру ненависти и заполз в неё, как упырь в заброшенную могилу.

Я долго пролежал без сна. Сначала я услышал, что Кенни задышал медленно и размеренно. Потом — как тяжело и устало поднимается по лестнице отец. Подождав ещё — не знаю, сколько точно, потому что, когда лежишь без сна, время течёт очень странно, — я встал с кровати, тихонько спустился на кухню и заглянул в Грачикову коробку. Кенни наложил ему туда веточек, листьев и сухой травы. Наверно, хотел изобразить гнездо.

— Привет, Грачик, — сказал я.

Грач снизу вверх смотрел на меня, а я — сверху вниз — на него. С проплешинами на спине и груди он выглядел не очень. Я погладил его, и он на этот раз не стал драться. Вынув грача из коробки, я сел на пол и посадил его себе на коленку. Он сидел смирно и покорно — дикие животные ведут себя так, только когда умирают. Плакал я скорее не по умирающей птице, а по себе, по Кенни и по отцу. Но и по Грачику я тоже, конечно, плакал.

Оттого что вечером я не задёрнул занавески, яркие лучи солнца разбудили меня совсем рано утром. Первой моей мыслью было растолкать Кенни и попросить прощения, но потом я подумал, что лучше этого не делать. Он легко забывал плохое, а если я напомню ему о вчерашнем, он только снова расстроится. Перед отцом мне тоже было неудобно. Я понимал, что он хороший, добрый человек, а с тех пор как у них всё образовалось с Дженни, стал вдобавок и хорошим отцом. Но я всё ещё был слишком зол, чтобы перед ним извиниться.

Злость, между прочим, не такая плохая штука. Она придаёт тебе сил, будит желание что-то сделать, вместо того чтобы просто свернуться калачиком и умереть.

И мне очень захотелось сделать одну вещь.

Вчера я был жалким неудачником. Я увязался за Сарой, как бездомный пёс или как дурной запах. Как прилипчивая туалетная вонь. А потом её брат поизмывался надо мной, хотя и был один, без своих дружков.

Я решил, что всё исправлю. Что сегодня всё будет по-другому: я разберусь со Станно, а потом попрошу прощения у отца и у Кенни.

Я оделся. Тина, судя по тому, как она на меня посмотрела, хотела попросить еды, но потом примостилась обратно под бок к Кенни. Собакой она была глупой, но что-то всё-таки соображала.

Хлебнув молока прямо из пакета и схватив со стола горбушку хлеба, чтобы съесть по дороге, я успел на ранний автобус. Когда я приехал к школе, никакие засранцы у задних ворот ещё не кучковались. Во дворе болталось только несколько ботанов, которые всегда приезжали задолго до начала уроков.

Немного погодя двор начал наполняться. Несколько ребят поздоровались со мной, я что-то пробурчал им в ответ.

А потом появился он.

Станно.

Он шёл в сопровождении обычной свиты. Лицо у него было бледное, и выглядел он так, будто плохо себя чувствует.

Отлично.

Я очень надеялся, что ему плохо.

И собирался сделать так, что он почувствует себя гораздо хуже.

Я всё продумал. Я встану у него на пути, прямо здесь и сейчас. Скажу ему, что он скотина и трус и что без своих мордоворотов он никто. Потом ударю. Один раз, точно в зубы, как в кино. Он, как мешок с дерьмом, повалится на землю. А я пойду найду Сару и приглашу её на свидание.

План был великолепный, с этим всякий согласится.

Если он идиот.

Когда я двинулся навстречу Станно, меня охватил нервный, дёрганый задор. По спине и по рукам будто побежали противные насекомые. На ходу я почёсывался, как блохастая собака, и одёргивал одежду.

Приятели Станно заметили меня раньше, чем он сам. И с первого взгляда поняли, что сейчас что-то будет. Один из них толкнул Станно локтем, но тот никак не среагировал, как бы задумавшись о своём, о чём-то гораздо более важном. Казалось, все взгляды устремились на нас. Вопли, галдёж и смех утихли, и над школьным двором повисла мёртвая тишина.

Наконец Станно обратил внимание на происходящее. Он взглянул на меня и попытался придать лицу такое же грозное выражение, как у его спутников. Но с ним по-прежнему что-то было не так. Это прибавило мне уверенности. Он же боится до усрачки. Боится меня. Раньше ничего похожего не случалось. До него, видать, дошло, что сейчас я с ним поквитаюсь и он не сможет мне помешать.

С самого начала я надеялся, что нужные слова сами собой придут мне на ум, как они приходят положительным героям, которые всегда говорят что-нибудь запоминающееся перед тем, как прикончить негодяя.

Но теперь, когда я стоял лицом к лицу со Станно, мне ничего такого в голову не приходило. Ему, судя по всему, тоже. Он смотрел на меня в упор, но не мог сфокусировать затуманенный взгляд. Никто не понимал, что происходит. Один из приятелей снова толкнул Станно в бок. Они привыкли, что он ведёт их за собой, показывает, что надо делать. А он стоял неподвижно, как истукан.

Действовать пришлось мне. Бить Станно просто так, на ровном месте и как бы ни с того ни с сего не хотелось. Поэтому я толкнул его в грудь. Я думал, от моего толчка он упадёт, как я накануне вечером. И после этого всё начнётся. Он очухается и бросится на меня. Вот тогда я ему врежу. Одного раза будет достаточно. Потом он с приятелями, скорее всего, отделает меня до полусмерти, но это уже не важно.

Толкнул я довольно неловко. Расстояние между нами было слишком большим — я дотянулся до него, только полностью выпрямив руки. Толчок получился как у маленького ребёнка. Он не мог ни причинить противнику боль, ни заставить его попятиться.

Станно и не попятился. Вместо этого он рухнул, как будто получил кирпичом по башке.

Упал на спину и закатил глаза. Они стали совсем белые. Зрачков не было видно, только белки. Руки и ноги напряглись, потом расслабились, а потом опять напряглись. Туловище выгнулось дугой и снова вытянулось в струну. После этого его затрясло.

С перепугу я не понял, что происходит, хотя догадаться было нетрудно. И решил, что это — из-за меня, что, когда упал, он ударился головой…

После секундного замешательства со всех сторон понеслись крики:

— У него припадок!

— Позовите кого-нибудь из учителей!

— Звоните девять-девять-девять!

— Надо повернуть его на бок, чтобы не подавился языком…

— И не захлебнулся рвотой.

Один из приятелей Станно подскочил ко мне и с размаху вмазал по физиономии, но я не почувствовал боли. Только потом увидел в зеркало, что половина лица у меня цвета сливы.

Среди всей суеты я неподвижно стоял над Станно и не знал, куда идти и что делать.

Потом появилась Сара. Она бросила на меня взгляд, в котором было столько ненависти, что он обжёг меня, как кислота. Ничего не сказав, она встала на колени рядом со Станно и взяла его за руку. Единственная из всех, она не поддалась панике.

— Всё в порядке, — сказала Сара, обращаясь не то к Станно, не то к обступившим её школьникам. — Всё в порядке.

Но тут кто-то из толпы выдал с гадливым смешком:

— Эй, смотрите, он нассал в штаны.

Все отшатнулись от Станно, как от готовой вот-вот взорваться бомбы.

Я не удержался и посмотрел на тёмное пятно, расползавшееся спереди по брюкам Станно.

Сара сняла с себя форменный пиджак и накрыла брата.

Потом появился учитель, мистер Бак. Он преподавал у нас физкультуру и географию, хотя спортсменом был никаким, а на карте не нашёл бы даже собственной задницы.

— Посторонитесь, посторонитесь, — приговаривал он, отчего школьники только плотнее обступали распростёртого на земле Станно. — Что тут происходит? Если вы что-то натворили, это не будет оставлено без… как их там… последствий.

— Сэр, с ним случился припадок, — сказал кто-то. — После того как этот его толкнул.

Все лица повернулись ко мне. В том числе и бульдожья физиономия мистера Бака.

— Всё в порядке, сэр, — сказала Сара. — У него эпилепсия. Сейчас всё пройдёт. Я позвоню отцу, и он заберёт его домой.

Я чувствовал себя худшим из людей, когда-либо живших на свете. Гитлером или кем-то вроде.

Но, в отличие от Гитлера, я ещё и ненавидел себя.

Перед обедом меня вызвали в кабинет директрисы, мисс Кемп. Мы её видели редко, в основном на собраниях, которые проходили по утрам каждую среду. На них мисс Кемп рассказывала нам о ценностях нашей школы, о личной гигиене, о том, что над быть добрыми друг к другу, прилежно учиться и получать хорошие оценки на экзаменах. Почти всё остальное время она проводила у себя в кабинете и никого особо не донимала.

Я этого ожидал — в смысле, что меня вызовут к директору. Недаром всё утро я слышал со всех сторон «Ну ты попал» и «Не хотел бы я оказаться на твоём месте». Джонно даже попытался на эту тему пошутить, но Бенди так строго на него посмотрел, что тот шутить передумал.

В коридоре перед директорским кабинетом сидел мой отец. Он сам был похож на испуганного школьника, которого, как в старину, велели выпороть розгами. Кроме него в коридоре ждали мужчина и женщина. Мужчина был одет в деловой костюм и, судя по виду, хотел, чтобы всё это быстрее закончилось. У женщины было разъярённое лицо.

Я сразу догадался, что это — родители Станно. И Сары.

— Ники, мальчик, во что вы там с ним играли? — спросил отец.

— Так это он? Это он? — захлебываясь от злости, воскликнула женщина.

Мужчина взял её за локоть. Если бы он этого не сделал, она бы наверняка вскочила и набросилась на меня.

Но в следующий момент дверь кабинета открылась, и мисс Кемп пригласила нас войти.

— Спасибо, что пришли, — сказала она и по очереди пожала руки всем, кроме меня. — Мы собрались здесь из-за сегодняшнего серьёзного происшествия. Чтобы понять, что в связи с ним делать, я хочу выяснить все обстоятельства.

— Тут и выяснять нечего, — сказала женщина. — Этот здоровенный лоб сбил Питера с ног. Ни с того ни с сего взял и ударил его. И мы все знаем, к чему это привело.

Я попытался было что-то возразить, но слова застряли у меня в горле.

— Насколько я понимаю, Питер страдает эпилепсией? — спросила мисс Кемп.

— Да, это указано в его деле, — ответил отец Станно.

Мисс Кемп посмотрела в лежавшие перед ней бумаги.

— Но раньше в школе припадков у него не случалось?

— Обычно они бывают по ночам, — сказала мать Станно. — Это доказывает, что сегодня припадок был спровоцирован. Спровоцирован этим мерзавцем.

— Мы не можем сказать наверняка… — начал отец Станно.

— Только посмотрите на него, — перебила его жена. — Он в сто раз здоровее нашего Питера. Питер — хрупкий мальчик, он и мухи не обидит. А это животное…

До этого момента мой отец сидел будто в ступоре, но сейчас встрепенулся.

— Ники не животное, — сказал он. — Он хороший ребёнок. Он никогда не попадал в неприятности.

— Это всё вы! — У матери Станно налились кровью глаза. — Вы во всём виноваты. Родители. Вы и его мать.

— Заткнись, — сказал я. — Закрой свой вонючий рот.

На секунду в кабинете повисла тишина. Потом мисс Кемп сказала твёрдо:

— Сядь, Николас, ты…

Но было поздно. У меня в голове будто что-то взорвалось.

— Вы все тупые уроды! А я ни хрена не сделал ничего плохого!

— Ники! — сказал отец.

— Да пошёл ты! — выкрикнул я, скорее в пространство, чем лично ему.

Затем, громко хлопнув дверью, вылетел из кабинета.

Пронёсся по коридору, скатился вниз по лестнице и выскочил на улицу.

На улице шёл дождь. Такой дождь, который пропитывает собой воздух, но отдельных капель при этом не видно. Я поплёлся домой и через минуту уже был мокрым насквозь. И весь дрожал. Только когда промокнешь, становится по-настоящему холодно.

Я шёл к дому окольными путями, чтобы не попасться на глаза отцу, когда он тоже пойдёт домой. Он наверняка был дико зол на меня. Он ведь не знал, что я только едва дотронулся до Станно. И мог на самом деле думать, что я его доставал. Взрослые вообще никогда толком не понимают, что на самом деле происходит в школе.

Немного спустя мне пришло в голову, что нет никакого смысла идти длинной дорогой, чтобы дома так и так нарваться на взбучку. Во всём городе я знал одно-единственное место, где можно было бы укрыться от дождя.

До библиотеки я добрался за полчаса. При виде знакомого здания у меня ёкнуло в груди. Обычно оно светилось всеми большущими окнами, так что были видны полки с книгами и читатели, и уже от одного этого вида становилось тепло на душе. А сейчас свет в библиотеке не горел, и, значит, она была закрыта. Но я всё равно подошёл к её дверям.

На дверях висело объявление. В нём говорилось, что «время работы изменено». Правильнее было бы написать «время неработы изменено», потому что теперь библиотека большую часть времени не работала. Она открывалась только с утра по вторникам и четвергам и ещё в субботу до четырёх дня. Бред какой-то. Прекрасное здание, полное книг, — и вечно закрыто. Это как иметь машину, на которой не разрешено выезжать из гаража.

Под навес над входом в библиотеку почти не попадал дождь. Идти мне было некуда, поэтому я уселся на ступеньку и просидел около часа, пока окончательно не замёрз. Когда сидеть стало совсем уже невозможно, я встал, пошарил по карманам и нашёл там два фунта. Сходил к уличной забегаловке, купил картошку фри и колу и вернулся с ними обратно на ступени библиотеки. С едой я сразу почувствовал себя лучше. Когда ешь, все мысли крутятся вокруг поглощения пищи и не отвлекаются на неприятное.

Но скоро картошка кончилась, и её благотворное действие тоже. Это как когда ты маленький и боишься темноты, а мама приходит и целует тебя на ночь, и потом силовое поле её поцелуя ещё какое-то время оберегает тебя, но становится всё слабее и слабее, пока наконец совсем не исчезнет и ты снова не останешься беззащитным перед монстрами.

Я ещё немного бесцельно пошлялся по городу. Дождь перестал, я вышел к церкви, прогулялся по кладбищу, посмотрел на поле, где мы подобрали Грачика, и на серевший за полем перелесок, в котором мы спасли барсучонка. Но потом дождь припустил с новой силой, стало быстро темнеть, и я пошёл домой.

Отец меня ждал. Я это понял по тому, что, когда я пришёл, он сидел и ничего не делал. Обычно, когда ты видишь людей, они бывают чем-то заняты — смотрят телик, тупят в интернете, читают газету, болтают, делают что-то ещё. Когда же видишь человека, который не делает ничего, это может означать только одно — он тебя ждёт. Наверно, у людей плохо с многозадачностью и, если они кого-то ждут, ни на что другое их уже не хватает.

А ещё, если видишь человека, который ничего не делает, это часто означает, что у тебя неприятности.

Отец сидел за столом на кухне. И, как мне показалось, долго и напряжённо обдумывал, как и в каком тоне со мной говорить. Он, наверно, перебрал много вариантов — сердито, смущённо, с отвращением, раздражённо, насмешливо. А в итоге сказал печально:

— Ники, зря ты это сделал.

— Ты про что? — спросил я.

— Про всё. Не надо было бить того мальчишку. Не надо было ругаться. Убегать.

— Я его не бил.

— Все говорят, что бил.

— Я его толкнул. И даже не сильно.

— Ему хватило.

Я вспомнил, как Станно весь содрогался, лёжа на земле. И с трудом отогнал от себя это воспоминание.

— Это он задирался, а не я.

— Говорят, он меньше тебя.

— Да, но у него здоровенные приятели и он всегда их натравливал на меня. А ещё он… подлый.

Отец покачал головой.

— Если бы ты тогда не сбежал и рассказал всё директрисе… Как её там?

— Мисс Кемп.

— Ну да. Может, тогда бы этого не случилось.

Тут я напрягся.

— Что ты имеешь в виду? Чего бы не случилось?

— Тебя бы не отчислили.

— В смысле, не отстранили бы от занятий? — Я решил, что именно такое наказание мне назначили. — И на сколько дней?

— Нет, Ники, ты не понял. Тебя не отстранили от занятий. Тебя отчислили, исключили. Выгнали. Навсегда.

— Нет, ну как…

— Ники, ты напал на ученика, потом обругал директора школы. Если бы ты попросил прощения, тебя бы отстранили от занятий на неделю или около того. А так ты дал железный повод тебя выгнать.

Мне вдруг начали изменять органы чувств. Раздался непонятный шум в ушах. Перед глазами всё поплыло.

— Ники, ты понимаешь, что это значит? — продолжал отец.

Я покачал головой. Отчасти в ответ ему, но больше — всему происходящему…

— Тебя переведут в другую школу, — сказал он. — В Милтон-парк.

Милтон-парк была худшей школой в округе. Она была чисто мужской, но совсем не похожей на Итон и другие роскошные частные школы. Туда собирали трудных подростков. Трудных, отмороженных и тупых. После Милтон-парка никто не поступал в университет. Оттуда было две дороги: на пособие по безработице или за решётку.

Такое меня ждало будущее. А я-то мечтал поступить в универ, чтобы изучать там… не знаю… что-нибудь этакое. Поэзию, естествознание, астрономию или великих исторических деятелей. Я лишился всего этого, лишился всех знаний о мире, всех тех чудесных вещей, которые мог бы скопить у себя в голове. Отныне мне предстояло стать наркоманом, вором, заключённым, а потом умереть.

— Чёрт.

В дверях появилась Дженни.

— Можно написать письмо, — сказала она. — Или даже два: в школу и родителям того мальчика. Попросить у всех прощения. И может, тогда тебя простят.

— Не простят, не дождёшься, — сказал отец. — Школе нужно избавиться от трудных подростков, чтобы они не портили ей рейтинг.

— Но Ники же не трудный подросток, — возразила Дженни. — Он просто допустил ошибку…

Я переводил взгляд с него на неё и обратно. Отец выглядел смирившимся с поражением. Дженни выглядела как человек, который пытается не выглядеть смирившимся с поражением. А это ещё хуже. Ложные надежды хуже любой безнадёги.

— Толку всё равно не будет, — сказал я и пошёл наверх.

Только уже в спальне я сообразил, что нигде на кухне не видел картонной коробки.

Это могло означать только одно.

Что Грачик умер.

Когда в спальню поднялся Кенни, я лежал и смотрел в потолок, который за многие годы успел досконально изучить. Он был сделан из белого материала, на вид напоминавшего взбитые сливки на бисквитном десерте. Оказалось, что, если долго и очень пристально всматриваться в потолок, во все эти волнистые бороздки, в затянутые паутиной углы и прилипших к лампе дохлых мух, можно отвлечься от мыслей про Милтон-парк и про то, как меня там будут изо дня в день мордовать.

Мне было страшно заговорить с Кенни. Я понимал, что он дико огорчится из-за Грачика, а у меня вряд ли хватит душевных сил, чтобы утешить его, потому что все они ушли на жалость к себе.

— Здорово, Ники, — сказал Кенни.

Он был в радостном настроении — в нём он пребывал всегда, когда его ничто не расстраивало. Середины Кенни не знал — он или радовался, или горевал. Как выключатель, у которого только два положения — «вкл.» и «выкл.».

Я ничего не ответил, но это его не остановило. Наверно, подумал я, отец похоронил Грачика тайком от Кенни. Или, может, сказал, что Грачик поправился и улетел.

— Мы с Доктором Кто устраиваем приключение, — сказал Кенни, словно сообщая о событии мировой важности.

— Это замечательно, Кенни.

— Послезавтра. Ты приглашён.

Я не понимал, о чём он. Да мне это было и не интересно.

— Это будет у нас в школе, — продолжал он. — Не во время уроков, а вечером.

— Отлично.

Тут до Кенни, похоже, дошло, что со мной что-то не так.

— Тебе грустно? — спросил он.

— Нет.

— Вот и хорошо. Отец сказал, чтобы ты спускался ужинать. Дженни испекла свой фирменный пирог с сюрпризом.

Этот фирменный пирог с сюрпризом Дженни придумала специально для Кенни. И он был ни с каким не с сюрпризом, а с начинкой: курицей, рыбой или говядиной. Но догадаться, что за начинка на этот раз, было невозможно, пока Дженни не разрежет пирог. Когда Дженни его разрезала, Кенни приходил в восторг и заливался радостным смехом, как будто в пироге было не обычное рубленое мясо, а целый живой кенгуру.

— Мне не хочется есть, — сказал я.

И нет бы на этом остановиться. Но я не пойми почему добавил кое-что ещё. Наверно, чтобы погасить его радостное возбуждение и заставить увидеть мир таким, какой он есть на самом деле.

— Он не Доктор Кто, — сказал я. — А обычный Дурак.

— Он Доктор Кто! — воскликнул Кенни. — Ты ничего не знаешь, потому что ты его даже ни разу не видел. Нельзя говорить то, что не знаешь, потому что, когда говоришь то, что не знаешь, ты врёшь.

— Доктора Кто не существует.

— Нет, существует, а ты тупой идиот! — крикнул Кенни и пулей вылетел из комнаты.

А я всё так и лежал, глядя в потолок. Через несколько минут дверь отворилась. Это опять был Кенни. Я решил, что отец послал его позвать меня ужинать. Но у Кенни была в руке школьная тетрадка. Он швырнул ею в меня.

— Я написал историю про Грачика. Настоящую историю. Не такую, которую ты рассказал. В ней у тебя всё было неправильно.

С этими словами он снова вышел.

Я поднял и пролистал тетрадку. Писал Кенни как курица лапой, а рисовал и того хуже. История, про которую он сказал, обнаружилась на последней исписанной странице.

Так вот что сказал ему отец. Я живо представил, как несколько недель спустя отец отведёт Кенни в поля и покажет на стаю грачей. Он скажет, что один из них — наш Грачик, а Кенни решит, что узнал знакомое чёрное пятно в окружении сотен таких же чёрных пятен.

Враньё.

Всё вокруг враньё.

Но иногда приходится говорить то, во что ты не веришь и про что знаешь, что это неправда.

И при этом иногда ты сам не знаешь, что правда, а что нет.

Как бы то ни было, мне прямо сейчас надо было кое-что сделать. Кое-что сказать.

Я выскользнул из дома никем не замеченный. А уже через полчаса стоял у Сариного дома. Дом был Сарин, но пришёл я не к Саре.

Я пришёл попросить прощения у Станно. За то, что толкнул его. Что из-за меня с ним случился припадок. Сделанного, как ни проси прощения, этим было уже не вернуть, но это и не важно. Правильные вещи делаются не потому, что от этого тебе будет какая-то польза, а потому, что они правильные и их надо сделать. Нет, это как-то слишком просто. Лучше сказать, что я делал это, чтобы не чувствовать себя дерьмово оттого, что я этого не делаю.

А ещё я это делал из-за истории, которую дал мне прочесть Кенни. Благодаря ей я понял, что наша жизнь состоит из историй, которые мы рассказываем. И что вообще жизнь каждого из нас — это история. И каждый сам выбирает, как её рассказать. Твоя история может быть грустной или весёлой. А ты сам в ней — героем или негодяем.

Я нажал на звонок. Я всегда мечтал жить в доме со звонком. Чтобы это его «динь-дон» каждый день бодрило и давало надежду.

Дверь открыла мать Станно. Я пока ждал, молил небеса, чтобы это оказался сам Станно. Или его отец, который был вроде нормальным человеком.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто перед ней, а когда она сообразила, чуть не захлебнулась от ненависти.

— Ты! — воскликнула она.

Я будто получил мокрым полотенцем по физиономии.

— Я хотел…

— Убирайся вон! — рявкнула она, не дав мне договорить, и захлопнула у меня перед носом дверь.

Я постоял в растерянности и опять нажал на кнопку звонка. Дверь мгновенно распахнулась. За ней снова была мать Станно, в руке она держала телефон.

— У тебя есть десять секунд. Потом я звоню в полицию.

— Я просто хотел…

— Осталось восемь секунд.

— Станно! — крикнул я в полумрак прихожей. — Прости, что я тебя толкнул! Что из-за меня тебе стало плохо! Я не хотел.

— Всё, вызываю полицию, — сказала мать Станно и нажала кнопку на телефоне.

Вряд ли она в самом деле звонила полицейским, но мне там всё равно было больше нечего делать. Я посмотрел ей в лицо. Оно пылало ненавистью.

— Вы тоже меня простите, — проговорил я.

Ну да, я сказал это не очень-то виноватым тоном. Так обычно говорят «да чтоб ты сдохла». Но тут главное не тон, а то, что я это сказал — причём почти совсем искренне.

— Семь секунд…

Я развернулся и, совершенно убитый, поплёлся прочь. Оставалось надеяться, что это уже дно. Если бы оказалось, что можно провалиться ещё глубже, я бы этого просто не вынес.

По пути к автобусной остановке мне стало полегче — так бывает почти всегда, когда попросишь прощения. Но это не отменяло того факта, что моя жизнь катится коту под хвост.

Я почти вышел из переулка, в котором стоял дом Станно, когда сзади послышались шаги. Учитывая, как у меня всё складывалось в последнее время, ничего хорошего они не обещали. Это мог быть грабитель или мать Станно, уже замахнувшаяся скалкой, чтобы проломить мне голову. А то и сам Станно, которому вздумалось надо мной позлорадствовать. А может, они все трое — грабитель и Станно с матерью — собрались, чтобы развлечься вместе. Бежать мне не хотелось. Бегство легло бы на меня новым позором. Поэтому я просто втянул голову в плечи и прибавил шагу.

— Подожди, постой, идиот.

Я узнал голос. Он не принадлежал ни Станно, ни его матери.

Обернувшись, я увидел Сару. Она была в большой, с чужого плеча, куртке, надетой прямо на пижаму. На ногах у неё были домашние тапочки в виде кроликов с длинными, болтающимися ушами. Непричёсанная голова выглядела… как бы это сказать… всклокоченной. Она явно догнала меня, чтобы высказать мне, какой я подонок и как сильно она меня ненавидит.

— Это не из-за тебя, — сказала Сара.

Я не понял, о чём она, и вид у меня от этого, наверно, был туповатый. Она закатила глаза, как будто разговаривала с недоумком. Хотя почему «как будто»?

— Чего?

— Ну, с Питером.

— Я… я не понимаю, что ты хочешь сказать.

Она снова закатила глаза и вдобавок ещё поцокала языком.

— Это не из-за тебя у него начался припадок. Он бы сам по себе случился. Невозможно толкнуть человека так, чтобы вызвать эпилептический припадок. Особенно такому тюфяку, как ты.

Тут наконец мне стало понятно, почему Станно сегодня утром так странно выглядел. И почему я так легко сбил его с ног.

— Но твоя мама… — начал было я.

— Она переволновалась, — сказала Сара. — Питер — её любимчик. А с тех пор как у него началась эпилепсия, она вообще… оберегает его ото всего на свете.

Я по-прежнему не знал, что сказать. Какая-то часть меня хотела прокричать, что так нечестно, чтобы один этот случай разрушил всю мою жизнь. Другая считала, что важнее хранить хладнокровие. А ещё одна была готова взорваться, как хорошенько взболтанная бутылка фанты, оттого что я разговаривал с Сарой, оттого что она бежала за мной по улице в этих своих смешных тапках.

— Послушай, — сказала она уже помягче и почти без сарказма. — Мне сейчас неудобно разговаривать. Давай завтра встретимся. Я хочу тебе кое-что рассказать.

— Меня выгнали из школы, — сказал я.

— Ох. — Она побледнела. — Я не знала. Ты имеешь в виду, отстранили от занятий?

— Нет, исключили навсегда. И теперь я пойду в Милтон-парк, туда, где одни придурки.

Она на пару секунд задумалась. Я в это время размышлял о том, как же она красива в этой своей куртке поверх пижамы и в тапочках-кроликах.

— Ну, я могу выйти к тебе из школы во время обеда. Давай в пол первого в «Старбаксе»?

— Э-э… давай. У меня не то чтобы слишком много дел.

И она ушла, ярко промелькнув несколько раз в пятнах оранжевого света под фонарями.

Я так и не понял, что это такое было и что могло означать. Но моё положение вдруг показалось мне не таким уж и безнадёжным. И на ум пришла поговорка про то, что ночь темнее всего перед самым рассветом. Но потом я вспомнил, что бывает и ложный рассвет — его называют зодиакальным светом, — когда кажется, что солнце вот-вот взойдёт, но оно не восходит, а ночь становится только ещё темнее.

Когда утром я спустился на кухню, все трое — отец, Кенни и Дженни — уже сидели за столом. Я сразу понял, что они говорили про меня, потому что при моём появлении разговор умолк.

Молчание нарушил Кенни:

— Отец с Дженни хотят найти для тебя школу, не такую отстойную, как Милтон-парк. Такую, где тебя не будут избивать, обзывать плохими словами и отнимать деньги на обед.

— Вот так красота, Кенни, — сказал я, позабыв, что он не понимает сарказма.

— Куда ты вчера вечером ходил? — спросил отец.

— Просто гулял.

— Нам с тобой надо серьёзно поговорить, — сказал он. — Решить кое-что.

— Тебе надо будет сдавать экзамены на аттестат… — начала Дженни.

Я кивнул, но единственной моей мыслью при этом было: а смысл?

— Дженни сегодня поищет разные варианты со школами, — сказал отец. — Может, получится устроить тебя куда-нибудь, где не так плохо…

— Где тебе не проломят башку, — вставил жизнерадостный Кенни.

— …Где ты сможешь подготовиться к экзаменам, — продолжал отец. — Должна где-то быть такая школа.

— Спасибо вам, — сказал я, глядя на отца с Дженни. — И простите, что я так всех напряг.

Дженни положила ладонь мне на руку и пожала её.

Это было похоже на то, как, когда у тебя тяжело заболел кот, ты несёшь его к ветеринару, и он делает ему усыпляющий укол, и ты прижимаешь его к себе, пока он совсем не умрёт.

Когда все оделись по-уличному, Дженни вдруг спохватилась:

— Ой, чуть не забыла. У нас что-то для тебя есть.

Я понятия не имел, что это могло быть такое.

— Только держи себя в руках, — сказал отец.

— ЭТО ТЕЛЕФОН, — выпалил Кенни. — Мне сказали тебе не говорить, но теперь можно, потому что тебе его сейчас дадут.

Дженни вручила мне коробочку.

— Он подержанный, и на нём предоплатный тариф. От моей сестры, она купила себе другой. А на этот мы положили десять фунтов. Аккуратнее с интернетом, а то они все мигом вылетят.

Я совсем растерялся и молчал.

— Это пятый айфон, — сказал Кенни. — Но ты можешь говорить, что пятый-эс, потому что на вид они всё равно одинаковые.

— С ума сойти, — только и смог выговорить я.

Потом по очереди обнял Дженни и отца. Обняв после них Кенни, я сказал ему:

— Жаль, что с Грачиком так вышло. Я знаю, ты любил дурачка. Сейчас ему наверняка лучше, чем было у нас.

— Ага, знаю, — отозвался Кенни. — Там, где он сейчас, ему лучше.

Хорошо, подумал я, что Кенни так легко смирился с утратой.

Вскоре после этого все разошлись по своим делам, и я остался один. Если, конечно, не считать Тины. Кенни она любила гораздо сильнее, чем меня, но теперь, когда никого больше в доме не осталось, назначила меня своим лучшим другом и примостилась у меня на коленях.

Я тем временем разбирался с новым телефоном. Это было довольно увлекательно. Но разобравшись наконец, я понял, что позвонить или отправить эсэмэску мне абсолютно некому. Поэтому я включил телик и посмотрел тухлое дневное ток-шоу, в котором две тётки орали друг на дружку, споря о том, кто был отцом их детей. Потом показали передачу про людей, которые пытались продать свой старый хлам. В следующей люди путешествовали по миру, чтобы, наоборот, накупить побольше старого хлама. Мне даже стало любопытно, почему персонажи двух передач так и не встретились друг с другом. Наверно, боялись, что при встрече произойдёт страшный взрыв, как при столкновении материи и антиматерии.

Я оцепенел, сидя перед работающим теликом с маленькой тёплой Тиной на коленях. И при этом прекрасно себя чувствовал. Мне было уютно. И спокойно.

А потом я подумал, что так и проведу остаток своих дней — буду, получая сначала пособие, а потом пенсию, целыми днями пялиться в телик и надеяться, что в моей жизни хоть что-нибудь произойдёт.

Я так бы до вечера и просидел на диване, если бы Тина не стала скрестись в дверь и проситься на прогулку. Я посмотрел на висевшие на кухонной стене часы. Почти половина двенадцатого.

Чёрт!

Сара.

А я до сих пор в трусах и майке, в которой спал ночью.

Я бросился наверх. Мне хотелось хорошо выглядеть. Пару лет назад это было бы невозможно. Тогда половина вещей у меня были драные, и все они — не очень чистые, потому что наш отец тогда был слегка не в себе.

Одежды у меня и сейчас не очень много, но зато она вся без дыр и не воняет.

В шкафу довольно быстро нашлась подходящая рубашка и подходящие джинсы. Джинсы на самом деле были не мои, а Кенни. Он выше меня, но потоньше, так что в талии штаны оказались мне в самый раз, а снизу я их подогнул. Куртка у меня была только одна, я её носил в школу, и сейчас мне её надевать не захотелось. Поэтому, несмотря на то что на улице было холодно, я вышел из дома только в джинсах и рубашке.

Хотя нет, была при мне ещё одна вещь. Она вместе с другими особенно ценными для меня предметами хранилась в обувной коробке под кроватью. В этой коробке лежал сломанный перочинный ножик, который я обожал когда-то в детстве и с которым изображал из себя Тарзана. Фотография, на которой была мама со мной на руках, а рядом Кенни, ухмыляющийся в камеру так, что казалось, будто он ухмыляется не только лицом, а как бы всем телом. Ну и всякое такое в том же роде. В том числе золотые часы «Ролекс». Поддельные. Хотя, может, и настоящие. Мы с Кенни нашли их в Беконном пруду на окраине городка. Они были тяжёлые, как банка с консервированным супом, их металл казался тёплым на ощупь, почти что живым. Раньше они принадлежали покойнику, а теперь были моими. Вот я и надел их на руку.

Я был на месте в двенадцать двадцать пять. До назначенного времени оставалось ещё пять минут, и я не очень понимал, как их правильнее провести. Подождать у стойки, чтобы, когда появится Сара, что-нибудь заказать для нас обоих? Или взять себе кофе и сесть дожидаться за столик? И что вообще лучше заказать? Я не большой любитель кофе, и у меня слишком мало денег, чтобы тратить их понапрасну. Выходя из дома, я взял из банки-копилки десятку на случай, если понадобится вдобавок к напитку купить Саре сэндвич или что-то ещё. Но сейчас подумал, что вдруг десяти фунтов не хватит. Я посмотрел на грифельную доску с ценами, но с перепугу не смог разобрать цифр. Но увидел, что на ней перечислено около двадцати сортов кофе.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросила девушка из-за стойки.

У неё был иностранный акцент, но только непонятно какой. Не французский и не немецкий. Просто иностранный. Она была симпатичная и мило мне улыбалась, отчего я ещё больше засмущался.

— Я… это самое… встречаюсь со знакомой. В смысле, жду. Когда она придёт.

— Она уже пришла.

Я ошарашенно огляделся, хотя прекрасно знал, что она должна прийти. Сара оказалась ближе, чем я ожидал. Наклонив голову, я мог бы коснуться её лбом. Стоп, нет, это звучит так, будто я хотел её боднуть, но на самом деле я и не думал бодаться. Она была не как вчера, совсем не растрёпанная и в школьной форме. Форма придавала ей суровости, как если бы это была не форма, а доспехи.

— Ух, — сказал я, и это слово прозвучало у меня жутко глупо. И вообще, это было даже не слово, а бессмысленное восклицание, с каким рубят дрова. Поэтому мне пришлось поспешно добавить: — Э-э-э… в смысле, привет.

Сара посмотрела на меня как на чокнутого, а потом пожала плечами, как будто решила смириться с тем, что я идиот.

— Будешь что-нибудь? — спросил я и обрадовался, что получилось выразиться нормальными словами.

— М-м-м… Горячий шоколад.

Я такого не ожидал. Думал, что она попросит латте, или эспрессо, или какую-нибудь модную разновидность, о какой я даже не слышал.

— Может, пойдёшь займёшь место? — сказал я. — А я принесу.

Мне нужны были несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

Она кивнула и прошла к свободному столику в углу.

До этого момента я старался не думать, что́ всё это может означать, но теперь мой мозг заработал со скоростью света. Какая-то часть меня надеялась, что она устроила нашу встречу потому, что я… ну, типа ей нравлюсь. Что она как бы на меня запала. Но более разумная моя часть понимала, что этого не может быть. Единственное более или менее вменяемое предположение заключалось в том, что ей немножко фигово оттого, что меня исключили из школы. Да, скорее всего, она меня пожалела. Я не знал, как к этому относиться, но так по-любому лучше, чем никак. У меня появился шанс испробовать на ней магию своего обаяния. Если оно у меня вообще было.

Внезапно вспомнилось про Кенни и Доктора Кто с его магическими штучками, и я почувствовал, как сильно люблю брата. Мне захотелось смеяться, плакать и танцевать — всё это одновременно.

— Чего это ты разулыбался? — спросила Сара, когда я поставил перед ней чашку с горячим шоколадом.

И тут меня прорвало. Я заговорил так, как не говорил ещё никогда в жизни. Я рассказал про Кенни. Рассказал про отца. Рассказал про маму. А потом сделал совсем уж странную вещь — начал рассказывать о себе.

Я в жизни никому не рассказывал о том, что творится у меня внутри, и вдруг всё до последней капли выложил перед девочкой, с которой был едва знаком.

Если бы Сара не сидела с таким лицом, я бы довольно скоро остановился. В смысле, если бы увидел по лицу, что ей стало скучно или неприятно. Но она внимательно слушала, кивая, и даже, как мне показалось, пару раз порывалась о чём-то спросить.

Кончилось тем, что собственная разговорчивость жутко меня смутила.

— Извини, — сказал я. — Сам не знаю, чего это я…

— Всё в порядке, — сказала она и наконец сделала первый глоток горячего шоколада.

Он, наверно, совсем остыл. От него на Сариной верхней губе остались шоколадные усики. Она заметила, что я на них смотрю, рассмеялась и вытерла рот салфеткой. От этого у нас как-то сразу поменялось настроение, и мы немного поболтали про школу и про всякую ерунду.

А потом мы оба одновременно вспомнили про то, что меня исключили из школы. Но на меня и на неё мысль про это подействовала очень по-разному. Я изо всех сил попытался показать, что мне практически всё равно, но почувствовал, что лицо у меня плывёт, как мороженое в жаркий день. А Сара как-то сразу приободрилась, как будто моё отчисление очень её радовало. Но может, и не как будто, а на самом деле. Вдруг она всё это время просто прикалывалась. И сейчас рассмеётся мне в лицо, а потом станет с подружками хихикать у меня за спиной: «Ага, это я так устроила, чтобы его выперли, — будет злорадствовать она. — А он-то решил, будто мне нравится. Убогий».

— Да ты не волнуйся, — сказала она.

— Тебе легко говорить. Тебе Милтон-парк не грозит.

— Тебе тоже.

— В смысле?

— У нас с Питом был серьёзный разговор.

От одного звука его имени у меня вырвался стон.

— Он лучше, чем ты думаешь, — сказала Сара.

— Ты, наверно, плохо его знаешь.

— Уж получше, чем ты.

— У тебя однобокое представление…

— Ладно, — сказала она. — Сейчас я кое-что расскажу тебе про Пита, но это большой секрет и ты не должен больше никому об этом рассказывать. Понял?

— Конечно.

— Так вот. Эпилепсия у Пита с раннего детства. У него случаются припадки, они бывают разные. Если припадок лёгкий, он просто смотрит в одну точку и как бы на время полностью погружается в себя. Но ещё с ним бывают тяжёлые припадки, вроде того, который случился в школе. Он принимает сильные лекарства, чтобы они повторялись как можно реже. До сих пор ему везло, раньше с ним в школе припадков не случалось. До того случая.

— Ох, — сказал я. — Я не знал…

Она покачала головой.

— Дело в том… дело в том, что из-за эпилепсии Пит так себя и вёл. Потому что он дико трусил. Боялся, что, если припадок случится в школе, его сразу начнут гнобить. Потому и строил из себя крутого. А для этого пришлось окружить себя злобными идиотами. Всё от страха… Всё потому, что он трусил.

Мне показалось, что это похоже на правду. Теперь многое про него стало понятно. Но некоторых вещей я простить не мог.

— Он обзывал моего брата, — сказал я. — Кенни, про которого я тебе рассказывал. Его при родах чуть не удушило пуповиной, и из-за этого он особенный.

Сара кивнула.

— Я и не говорила, что мой брат не придурок. Но он такой от страха. Ему страшно, что к нему начнут относиться так же, как к Кенни. Но какой-то своей частью он понимает, что можно, а чего нельзя. И эта часть сейчас побеждает все остальные.

— Это ты так говоришь, — сказал я.

— Да, я так говорю. А он подтверждает делом.

— И каким это, интересно?

— Он сказал папе с мамой, что ты не виноват. Что это был припадок.

— Что?!

— Да. И папа утром позвонил в школу. Он мне про это эсэмэску написал. Папа попросил, чтобы тебя не выгоняли. Объяснил, что вы с Питом оба виноваты. Что ты его не задирал. И не мог знать, что у Пита случится припадок. Директор сказала папе, что за драку и брань тебя всё равно придётся на три дня отстранить от занятий, но что с понедельника ты сможешь вернуться.

Я не верил своим ушам.

— Ты точно не шутишь? — спросил я.

Сара сделала обиженный вид.

— Если бы я шутила, ты бы сразу это понял, потому что тебе было бы смешно, — сказала она.

— То есть всё по-настоящему?..

— Ненастоящий тут только твой «Ролекс» с ибэя, — сказала она. — К нему не хватает только парика мистера Османи и вставной челюсти мисс Кемп. Вышло бы чудовище Франкенштейна. — Сара попыталась изобразить физиономию этого чудовища, но у неё получился обычный зомби.

И в этот момент я понял, что ей нравлюсь.

Скажете, одно никак не может быть связано с другим? И правда, на сайтах и в журналах с советами, как себя вести на свидании, скорее всего, не пишут, что если человек строит тебе гримасу зомби, то значит, ты этому человеку нравишься. Но я всё понял именно по этой гримасе.

Я рассмеялся. Отчасти от глуповатого вида зомби, отчасти оттого, что понял, что моя жизнь всё-таки не катится коту под хвост. А ещё отчасти потому, что смех переполнял меня изнутри и рвался выплеснуться наружу. Последний раз я так отчаянно хохотал после шутки с пусканием газов. Под конец у меня даже полились слёзы по щекам.

— Ничего смешного, — сказала Сара и тоже рассмеялась.

Когда с кем-нибудь вдвоём так смеёшься, смех вас с ним… ну да, сближает. Он рушит всё то, что вас двоих разделяет. И оставляет только настоящего тебя и настоящего того, другого человека, тесно прильнувшими друг к другу невзирая на то, что вы сидите по разные стороны стола.

Скоро — слишком скоро — Саре надо было уходить.

— Не хватало ещё, чтобы нас обоих отстранили от занятий, — сказала она.

— Может, дашь номер своего мобильного? — спросил я. При этом я постарался, чтобы мой голос прозвучал спокойно и уверенно, так, будто спрашивать номер мобильного телефона — это для меня самое обычное дело.

— Конечно.

Сара продиктовала номер, а я записал его в список контактов. При этом я, должно быть, выглядел на сто процентов самим собой — единственным в мире человеком младше шестидесяти, у которого никогда раньше не было мобильного телефона.

Когда мы закончили с номером, она ушла, а я посмотрел ей вслед и издал протяжный вздох, в котором смешались восхищение её красотой и чувство облегчения оттого, что мне удалось-таки не наделать глупостей.

Потом я задумался, как лучше убить оставшееся до вечера время. Сначала у меня возникла идея прокатиться на автобусе в центр, но потом я услышал трескучую птичью скороговорку, поднял голову и увидел на дереве сороку. Сороки принадлежат к семейству врановых, тому же, что и грачи. Поэтому я подумал про Грачика и про Кенни. И решил пойти встретить брата из школы.

Когда Кенни только пошёл в свою новую школу, нам с отцом приходилось отводить его туда по утрам и забирать после занятий. Это Кенни бесило. Но потом ему разрешили самостоятельно добираться в школу и обратно, и он страшно этим гордился. Его школа была специальной — для детей с отставанием в развитии. Одни тамошние ученики отставали в развитии довольно сильно, другие — не очень, как Кенни. Ему это нравилось, потому что он умел делать вещи, которых другие делать не умели, и он с удовольствием этим другим помогал. Поэтому, когда мы приходили его забирать, это его смущало и раздражало. Он не хотел выглядеть беспомощным и неспособным о себе позаботиться.

Занятия в его школе заканчивались в три, и я был у школьных ворот точно к звонку. Какое-то время после звонка ничего не происходило, а потом во двор повалили дети. За воротами большинство из них ждали родители, тут же стояло несколько школьных микроавтобусов. Кенни мог ездить домой на одном из этих микроавтобусов, который доставлял бы его прямо к нашему крыльцу, но ему больше нравилось пользоваться «настоящим», а не «специальным» автобусом.

Ростом и сложением дети из специальной школы ничем не отличались от обычных, но двигались почти все как-то странно и с трудом. Одни, казалось, шагали против сильного ветра, другие словно бы только что куда-то мчались, а теперь изо всех сил старались замедлить бег. Несколько человек сидели в электрических инвалидных колясках, но это не мешало им участвовать в общей оживлённой возне. Как и все дети на свете, они радовались окончанию учебного дня.

Наконец показался Кенни. С ним вместе вышел паренёк ростом ему по плечо, в длинном, ниже колен, плаще. На ходу паренёк пристально смотрел себе под ноги, как будто у него рассыпались деньги. Это не мог быть никто другой, кроме Доктора Кто. Кенни болтал и смеялся, по своему обычаю размахивая руками, как будто отбивался от роя бабочек-убийц.

Увидев меня, он переменился в лице. Несколько раз оглянулся, чтобы убедиться, что больше никто меня не заметил. Потом махнул мне рукой, мол, уходи. Я остался стоять где стоял. Тогда он сверкнул на меня глазами и оскалил зубы, как делает Тина, когда у неё отбирают кость.

Это на меня тоже не подействовало, и я дождался, пока Кенни и Доктор выйдут из ворот.

— На нас с тобой смотрят, — сказал он мне сквозь зубы. — Я езжу домой сам, на настоящем автобусе.

Так вот оно что. Кенни меня стеснялся. Это было забавно.

— Да, Кенни, я знаю, — сказал я. — Но мне захотелось с тобой пообщаться, и я подумал, ты согласишься составить мне компанию по пути домой.

Сыграть на добрых струнах его души — вариант беспроигрышный.

— Ах да, — сказал он. — Я и забыл, что тебя вышибли из школы. Если ты всё ещё от этого расстраиваешься, можешь поехать со мной. Я не против.

Доктор всё это время стоял рядом. Засунув руки глубоко в карманы, он рассматривал рассыпанные под ногами невидимые монеты.

— Не хочешь познакомить меня со своим другом? — спросил я.

— Нет, не хочу, — ответил Кенни. — Он не любит разговаривать с незнакомыми людьми. У него голова занята важными мыслями. Он планирует следующий этап.

— Тогда ладно, — сказал я.

— Перед нами стоит задача, — продолжал Кенни. — Её надо как следует обдумать.

— Это прекрасно.

— Завтра вечером. При всех. Я тебе рассказывал.

— Здорово.

Я понятия не имел, о чём это Кенни, но потом вспомнил, что он что-то говорил про какое-то приключение в школе после уроков.

— Это будет типа концерт или что? — спросил я.

Доктор порылся в одном из своих огромных карманов, вытащил мятый листок бумаги и молча сунул мне. Это была афиша школьного концерта, состоящего из множества разнообразных номеров. Кто-то пел, кто-то играл на скрипке. Замыкало программу «Великое приключение Доктора Кто».

— Отец с Дженни придут, — сказал Кенни.

— Я тоже, — сказал я. — Можно привести с собой подругу?

— Если останутся билеты. Цена два фунта. Вся выручка пойдёт бедным африканским детям.

— Доктор тоже с тобой на автобусе едет? — спросил я.

Кенни покачал головой:

— Нет.

— Хорошо. Тогда пошли.

— Ты иди, постой там и подожди меня, — сказал Кенни и махнул рукой в сторону автобусной остановки.

На остановке я оглянулся и увидел, что Кенни шепчет что-то на ухо Доктору. Потом, к моему изумлению, Кенни взял и крепко его обнял.

При виде этого я подумал вот о чём. Наверно, я всегда воспринимал Кенни как человека, который существует, только когда с ним рядом я. Есть байка про дерево, которое падает в пустыне. Мол, будет ли при этом звук, если поблизости нет никого, кто бы мог его услышать? Хотя это, конечно, чушь — в пустыне деревья не растут. Примерно так я и воспринимал Кенни: когда я его не вижу, его жизни как бы не существует. Но теперь я увидел, что был не прав. Кенни существует сам по себе. Независимо от того, рядом я или нет.

В автобусе мы поднялись наверх и сели на передние сиденья. Маленьким Кенни любил изображать водителя автобуса — крутить невидимый руль и издавать «автобусные» звуки. Я уже очень давно его за этим занятием не заставал, но почти не сомневался, что в воображении он по-прежнему каждый раз вёл автобус.

— Ники, ты до сих пор расстраиваешься? — спросил он, когда автобус встал в пробке и Кенни-водителю временно стало нечего делать. — А то у тебя вид почему-то не расстроенный. Это потому, что перед новой плохой школой у тебя получились каникулы?

— Нет, Кенни, — ответил я. — Ну то есть да, ты прав, что я больше не расстраиваюсь. Но не потому, что у меня сейчас каникулы. А потому, что из старой школы меня, судя по всему, не выгоняют.

— Это хорошо, — сказал Кенни.

Тут улица снова пришла в движение, и он сосредоточился на важном деле — повёл наш автобус домой.

На следующий день ближе к вечеру мы сидели на жёстких пластмассовых стульях в зале специальной школы. Мы — это я, отец, Дженни. И Сара Станхоуп. Когда я пригласил её пойти со мной, она сначала чуточку растерялась, но потом — из-за чувства вины или ещё отчего-то — сказала «да». Отец и Дженни заранее, ещё до знакомства, полюбили её, потому что я рассказал, как она спасла меня от Милтон-парка.

Некоторые номера были полным кошмаром. Но другие — вполне ничего. Лица у мам и пап исполнителей сияли гордостью, и это было очень трогательно и мило. Оттого что учителя ни во что не вмешивались, предоставив детям справляться самостоятельно, несколько раз на сцене возникал хаос. Как, например, когда мальчик и девочка перепутали очерёдность номеров, и он начал петь одну вещь, а она — одновременно играть на скрипке совсем другую.

Наконец очередь дошла и до Кенни. Кудрявый мальчишка с синдромом Дауна выскочил на сцену и, как настоящий шпрехшталмейстер, объявил:

— А теперь встречайте Доктора Кто с его Магическим Приключением!

На сцене Доктор Кто выглядел уже не таким скованным, как когда мы с ним встретились, но к залу обращался всё равно только Кенни.

— Сейчас Доктор покажет карточную магию, — сказал он.

Доктор Кто раскрыл веером колоду карт и показал несколько фокусов, для которых, кроме карт, использовал свою звуковую отвёртку[2].

Потом Кенни пригласил на сцену добровольца из зала. Вышла чья-то мамаша, ей предложили выбрать одну карту. Выбранную карту Доктор Кто разорвал на кусочки, а Кенни их съел, после чего Доктор Кто целой-невредимой извлёк эту карту из-за уха у мамаши-добровольца, чем вызвал общий восторг и громкие аплодисменты.

Затем Кенни объявил:

— И в завершение Доктор Кто перенесётся в будущее, потому что он это умеет.

Несколько ребят вытолкали на сцену склеенную из картона ТАРДИС[3], Доктор Кто залез в неё, и Кенни закрыл за ним дверь.

— Ну как, уже перенёсся? — крикнул он немного спустя и, не услышав ответа, открыл дверцу. Внутри было пусто.

Зрители снова восторженно заахали. На лице у Кенни расплылась улыбка шире Большого каньона. Причём улыбался он не только лицом, а всем своим телом.

— Доктор Кто сейчас путешествует в будущее, — сказал он и захлопнул дверцу. — Он будет там ровно через десять секунд.

Посчитав хором со зрителями от десяти до нуля, Кенни открыл ТАРДИС, оттуда в развевающемся плаще выскочил Доктор Кто, и они вдвоём раскланялись под бурные аплодисменты.

Я оглянулся на Сару. Она улыбалась и хлопала в ладоши, а потом посмотрела на меня и улыбнулась уже совсем по-другому.

В субботу отец разбудил нас рано утром.

— Собирайтесь живей, — сказал он. — Нам далеко ехать.

Дженни сварила на завтрак овсянку. Я ненавижу овсянку. Чтобы было вкуснее, Дженни кладёт в неё изюм и коричневый сахар, но, что туда ни клади, всё равно получается ослиная рвота.

— Пап, а куда мы? — спросил я, протирая спросонья глаза.

— В Уэйкфилд. Он сейчас там. Дженни поведёт. Доберёмся минут за сорок пять.

На окраине Уэйкфилда располагался приют для диких птиц. Там мы заглянули в офис, а потом прошли к рядам клеток с совами, соколами и ястребами.

— Там — чёртов перепелятник! — воскликнул Кенни у одной из клеток.

В ней и вправду сидел ястреб-перепелятник с тёмно-серой спинкой, красновато-коричневой шеей и полосатой грудкой.

— Красивый, — сказала Дженни. — А вы, молодой человек, следите за языком.

Потом мы вернулись в офис, отец о чём-то поговорил с женщиной за стойкой, и к нам вышел лысый мужчина.

— Рад снова вас видеть, — сказал он, пожимая руку отцу. — Вы же, если не ошибаюсь, по поводу грача?

Лысый провёл нас в другую комнату. Там пахло больницей и стояли маленькие клетки — какие-то были пустыми, а в каких-то сидели покалеченные птицы.

Одна из них оказалась Грачиком. Он подпрыгал к самым прутьям и, склонив набок голову, уставился на нас.

— Кенни, он тебя узнал, — сказал я.

— Привет, Грачик. А вы знаете, что грачей можно научить разговаривать? Я в интернете читал. Они жутко умные, как обезьяны.

— Каррррр, — сказал Грачик.

Он по-прежнему выглядел потрёпанным, в проплешинах на месте выдранных перьев светилась сероватая кожа. Но грачи вообще самые взъерошенные из врановых, их всегда так и хочется причесать.

— Он уже почти выздоровел? — спросил Кенни у лысого мужчины.

— Ветеринар говорит, надо ещё пару дней понаблюдать, чтобы окончательно убедиться, что инфекция прошла. Потом неделя в вольере, а там можно будет выпускать. Приезжайте, увидите, как он улетит на волю.

Пока Кенни разговаривал с Грачиком, я сказал отцу:

— Я думал, что Грачика больше нет. Что он умер, и его похоронили.

— Что, правда? — Отец выразительно посмотрел на меня. — Зря ты в него так слабо верил. А мне, к твоему сведению, чтобы его сюда взяли, пришлось кучу денег пожертвовать. А то, говорят, грачи — слишком обыкновенные птицы, чтобы с ними возиться. Слишком обыкновенные, слишком взъерошенные, и с ними не оберёшься хлопот. Типа нас, да?

Я обнял отца. А Дженни обняла меня. Потом я подошёл к Кенни, и мы вместе стали учить Грачика неприличным словам.

Доктор Кто — главный герой длиннейшего научно-популярного телесериала Би-Би-Си, пришелец с планеты Галлифрей, путешествующий во времени и пространстве (здесь и далее примеч. ред.).

Звуковая отвёртка — универсальный инструмент из телесериала «Доктор Кто», при помощи звуковых волн открывает и закрывает двери, разрезает стальной кабель, взламывает банкоматы, позволяет звонить по телефону из любого времени и пространства.

Одновременно машина времени, космический корабль и живое существо из телесериала «Доктор Кто». ТАРДИС способна доставлять пассажиров в любую точку времени и пространства, могла принимать разные облики, но из-за неисправности навсегда стала синей полицейской будкой.