Как-то раз сидела я на своей прежней работе. Сидела, смотрела в окно, слушала, как за дверью на перемене беснуются дети, и грустила. Мою грусть немного усугубляла расчётка за сентябрь в руках, которая ни в коем разе не способствовала предпраздничному настроению. А предпраздничное настроение по какому-то нелепому обстоятельству должно было быть вызвано у меня надвигающимся Днём учителя.

И зашла в кабинет коллега моя, чей педстаж, кроме шуток, начался еще до моего рождения. Мы с ней поговорили и о работе, и о детях постылых, и о том, что цена на колготки пошла вверх, а сумма в расчётке – вниз. «Мы поговорили» – это я имею в виду, что коллега вещала (она вообще суровая женщина гренадёрского телосложения, ей и не возразишь), а я кивала и еще иногда успевала от себя добавить: «Ага, не говорите», чтобы не разочаровывать опытную коллегу скудоумием.

Вдруг коллега смотрит на меня и говорит, что предложили ей работу неплохую – в вечерней школе. Там и с графиком посвободнее, и зарплата повыше, да и сама работа попроще, чего уж скрывать? А ей так работать надоело!.. Особенно в школе. А на новую работу еще и ездить придётся. На автобусе. Сорок минут. Так что не хотела бы ты, имярек имярековна, вместо меня рассмотреть такой вариантик?

Я задумалась. Деньги – они никогда не лишние. Время свободное – опять же хорошо. Быть педагогом, конечно, важно и почётно, только муж сказал недавно: еще раз жена с работы в семь вечера придёт – ключ к замку не подойдёт.

И потом, я же писатель. Где-то в глубине души. Я пишу книгу! Это сколько же у меня времени свободного будет?.. Страшно подумать. Создам «Войну и мир». Никак не меньше.

И только собралась я спросить у коллеги телефончик волшебной школы (в моей голове возник образ почти что «Хогвартса» восьмого типа), учительница хитро сощурилась и, цитируя бородатый анекдот, сказала:

– Но есть один нюанс.

Один нюанс заключался в том, что моё новое место работы – вечерняя школа – располагалось в тюрьме.

– Как в тюрьме? – говорю.

– Натурально в тюрьме. ИК – исправительная колония то есть.

– Т-т-там д-д-ети?

– Какие дети? Воры, убийцы… – учительница пожала плечами так непринуждённо, что я поняла: по сравнению с ее девятым «Д» рецидивисты просто отдыхают.

Идти на попятную было поздно. Потому что минуту назад, каюсь, я уже успела расхорохориться насчет того, как я замучилась «вкалывать здесь за гроши». Теперь пришло время, цитируя моих будущих подопечных, «отвечать за базар».

– Давайте телефон, – вздохнула я.

Опыт общения с потенциальным работодателем у меня всегда был специфичным. Однажды меня буквально «взяла силой» завуч по воспитательной работе, вдова полковника и заставила быть организатором праздников (это было в другой школе, и хлебнула счастья я тогда знатно – меня хватило ровно на год). Еще какое-то время назад со мной имел честь беседовать представитель одной серьезной госструктуры – приятный человек, но закончилось всё бесславно. И вот теперь мне с моей природной социофобией нужно было позвонить по телефону и договориться о встрече с директором такой расчудесной школы. Я долго причитала (разумеется, не вслух), сомневалась и, наконец, нажала кнопку вызова.

Неожиданно директор пригласил меня на кофе. Так меня еще не собеседовали, значит, надо идти.

– У меня есть опыт классного руководства, кроме этого, я веду несколько внеурочных проектов и являюсь куратором научной работы по…

– Слушай, самое главное, чтобы ты понимала специфику, – сказал директор школы, – у нас строгий режим – это раз. Приходить надо всегда вовремя: женщинам нельзя самостоятельно передвигаться по колонии, без сопровождения сотрудника мужского пола. А заводят вас всегда в одно время – в восемь двадцать. Опоздала – бери день за свой счёт, на работу ты не попадёшь.

Директор был маленьким мужичком, с большим ортодоксальным носом и замаскированной лысиной. Я привыкла к женщинам-вамп в твидовых костюмах и при звучных именах: Инесса Ярославовна или там Глафира Люциферовна (имя моей предыдущей директрисы тоже было очень фактурным. Именно поэтому я тут его и не приведу. Однажды я втайне ото всех опубликовала рассказ о своей бурной юности в местном альманахе, и, по счастливому стечению обстоятельств, моя директриса не замедлила его купить на книжной ярмарке, где были тысячи книг. Наудачу. Удивительная женщина). Этот директор был маленьким и очень энергичным. Он держал руки в карманах и так по-свойски оглядывался по сторонам, что в голове у меня вдруг отчётливо вспыхнуло слово: «Шнырь». Я вообще, признаюсь честно, с высоты своих метр семьдесят пять смотрю на маленьких мужчин…Ну не знаю. У меня так собака-боксёр смотрела на болонку, которая на прогулке хотела напугать её своим лаем. Но это ж директор. Надо это помнить.

– Во-вторых, юбки тебе лучше не носить, – директор перешёл на «ты», а у меня еще даже кофе в кружке не кончился.

– Как? И джинсы можно? – переспросила я, не веря своему счастью.

– Можно, – директор кивнул, – главное, чтобы это… Закрыто всё было, понимаешь? Во-о-от. Украшения есть? Лучше сними. А колечко оставь – пусть знают, – он кивком указал на моё обручальное кольцо.

Директор ещё долго меня кошмарил. Складывалось впечатление, что на мой преподавательский опыт (да, он скромный, но ведь весь мой! И он существует) ему пофиг. Самое главное, по словам директора, это чтоб меня не изнасиловали в первый же день. И чтобы не подсунули чего-то запрещенного в карман. Так что если представления о своей красоте этим разговором я прокачала до плюс пятидесяти, то страх новой работы – до плюс семидесяти.

– И самое главное, – сказал директор на прощание, – заполняй тетрадки. А всё остальное приложится.

Тогда я ещё не знала, какую роль играет сей важный завет.

Так что за Хогвартс ждал меня впереди? Здесь требуются серьёзные разъяснения.

В нашем государстве (я имею в виду Российскую Федерацию, а не Тридесятое государство) есть чудесный закон, суть которого я постараюсь передать простыми словами: если ты не закончил школу и загремел в тюрьму, и тебе к тому же нет тридцати, ты обязан доучиваться. Получать общее образование в школе. Если тебе стукнуло тридцать, ты вправе отказаться. Ну, или продолжить обучение по собственному желанию. Для таких случаев пенитенциарная система нашей страны придумала школы прямо на территориях «зоны».

Программа нашей школы была рассчитана на 9 +. То есть, от девятого класса и выше. Только последним был не одиннадцатый, а двенадцатый класс, но это потому, что программа немного отличается. Волшебная школа, я же говорю. А так – и предметы те же, и темы. И даже сочинения пишем, даже есть физкультура. Но о ней позже.

Ученики сдают экзамены в девятом классе и в двенадцатом. Сдают по особой форме, не ЕГЭ или ОГЭ. Но бывает всякое. Обычно тому, кто очень ЕГЭ сдавать хочет, некоторое время даётся на подумать, взвесить все «за» и «против», сидя в изоляторе. Потому что нефиг выделываться. Ты тут самый умный, что ли?

Хоть школа и вечерняя, а приходить туда нужно утром. Здесь не работает привычная логика, но что поделать.

В общем, всё то же самое, что и в привычной школе «здорового человека», только вместо детей рецидивисты. Впрочем, в некоторых классах моей прошлой гимназии разница почти не ощущалась. В остальное время школа при ИК давала обычной школе большую фору в плане дисциплины.

«Если вы такое умные, что вы строем не ходите?»

Учителя ходили строем.

Об этом я узнала, когда заполнила всевозможные анкеты, бланки, написала автобиографию, принесла трудовую и получила удостоверение о том, что я работаю в ГУФСИНе. Учителем. Как извилиста дорога приключений.

Возрастная категория большинства педагогов – пятьдесят плюс. Есть несколько приятных исключений. Есть целых три педагога мужского пола, если считать с директором. Мужчины у нас были на особом положении: они могли ходить без сопровождения, видимо, их было не жалко.

Женщины кучковались по интересам. Была группа «особо приближенных к императору»: завуч, географ, биолог и библиотекарь. Была секретарь – независимая, то есть самопосебешная. Был математический кружок – две учительницы, державшиеся особняком, и ещё был кружок самых степенных матрон – учительницы истории и физики. В общем, выражаясь ветхозаветно, каждой твари по паре.

«Беспартийными», то есть никуда не примкнувшими, была я и учительница английского, прекрасная и благородная дама Нэлли Владимировна.

Накануне моего педагогического дебюта директор дал мне важное поручение – позвонить историчке и узнать у неё, как мне себя вести. Получить рекомендации от опытной коллеги, я ведь салага. Такой разговор расстроил меня еще до своего начала.

– Ну ты понимаешь, лапонька, – лился мне в ухо из телефона приторный голос, – мужчины там – они же голодные…

Впоследствии, вспоминая этот разговор, я стала думать, что учитель истории Алевтина Макаровна просто очень хотела, чтоб тамошние мужики были до неё «голодными», но старалась держать эти мысли при себе.

Перед тем, как я впервые оказалась на проходной холодным ноябрьским утром, моя новая коллега подошла ко мне и, прижавшись своим круглым боком, сказала:

– Пойдёшь со мной под ручку, чтобы никто на тебя не смотрел.

В тот день я была весьма хороша собой. На мне была зимняя куртка по типу «Аляска», стеганые штаны на синтепоне, зимние «дутыши» с резиновыми несъёмными калошами на ногах, а вишенкой на торте была вязаная шапка с помпоном. В общем, как говорит моя одногруппница, «ходячий секс». На мне можно было обучать команде «Взять!» служебную овчарку, и я бы вряд ли это заметила.

Мы все миновали проходную и двинулись вперёд.

Зэки передвигались строем по пятеро, а учителя маршировали двойками.

Дорога к школе шла через всю зону по длинной-длинной дороге. Мимо всех отрядов, мимо столовой, клуба и бань. Возле отрядов тусовались заключённые в черных робах и с любопытством – нет, не так: с большим любопытством! – нас рассматривали.

Я шла под ручку с историчкой. На меня пялились абсолютно все. Все мужики, привыкшие к определённому порядку вещей, поняли: что-то поменялось. Пришла новая учительница.

Не скажу, чтоб было очень страшно. Но неловко было точно. Я даже отчего-то вспомнила Серсею, идущую голой через всю Королевскую Гавань.

А когда градус абсурда приблизился к критической отметке, откуда-то сверху грянул марш «Прощание славянки».

У меня было такое чувство, словно я иду на войну убивать немцев. И назад я не вернусь, поэтому на меня так смотрят. Было бы еще более аутентично, если бы кто-нибудь помахал платочком вслед.

Потом я узнала, что «Славянку» включают каждое утро – это был сигнал к построению перед утренней поверкой. А начало поверки идеально совпадало с нашей дорогой до школы.

С тех пор, когда я слышу «Славянку», мне кажется, что я куда-то опаздываю.

В мой первый рабочий день я возненавидела простое вежливое «Здравствуйте» из-за того, что сказала его раз пятьдесят.

Директор запретил мне закрывать дверь в свой кабинет. Камеры наблюдения были в коридоре, а в кабинетах – нет, и открытая дверь должна была стать гарантом моей безопасности.

А по-настоящему это привело к тому, что с самого прихода учеников из отрядов в школу и до конца учебного дня кто-нибудь постоянно заглядывал ко мне и говорил разными голосами: «Здравствуйте!»

Бритая голова заглядывала, говорила «Здравствуйте!» и исчезала. И я неизменно отвечала «Здравствуйте!», потому что одно из самых главных правил работы в школе – будь вежлив. Как ты поставишь себя, так будут относиться к тебе. Поэтому только «Здравствуйте», никаких тебе «Привет» или «Вечер в хату».

Кое-кто из зэков проявлял чудеса догадливости и спрашивал: «А вы новая учительница?» Да, говорю, именно так. «А что ведёте?» Что ж, давай сыграем с тобой в игру: ты заходишь в кабинет, здесь прямо тебе в лоб смотрит большой портрет Льва Толстого, а вон на той стене висит огромный стенд про русских писателей. Кто я, дети? Правильно, учитель физкультуры. Именно так отвечать мне было нельзя, поэтому я раз за разом представлялась.

В первый день у меня была сплошная литература. Три десятых класса, и у каждого Островский. Еще один девятый, а у них Байрон. Вот тут я при подготовке у занятиям вообще впала в ступор. Какой ещё нафиг Байрон? В девятом классе обычно здесь учатся те, кто в нормальной школе успел закончить класса три-четыре, а я им сразу Байрона, без свеч и прелюдий, без элементарной теории о романтизме и «Озёрной школы»! Надо было придумать, как его подать, я на это потратила весь вечер.

В девятом классе ко мне на урок пришли двое. Или трое. Но двоих я помню точно: вредный парень, которого звали Матвей, и лысый дедушка лет сорока по имени Николай. Увидев последнего, я очень испугалась: Николай походил лицом на состарившегося Чикатило, с такой же робкой зловещей улыбкой, только без очков.

Ещё одно правило: никогда не спрашивать, за что сидит зэк. Типа того, что это не моё дело. Пока я рассказывала о злоключениях Джорджа Гордона Байрона, я только и думала, сколько невинных девиц задушил Николай и пополню ли я его список охотничьих трофеев, если ему станет неинтересно. Матвей полуспал-полугрустил, Николай раза два что-то у меня переспросил. К концу урока в класс заглянула историчка.

– Ну как? – спросила Алевтина Макаровна у учеников. Она, как выяснилось, была у них кем-то вроде классного руководителя.

– Нормально, – сказал Николай, – сразу видно: умный учитель. Сработаемся.

Мне стало немного легче. А после уроков я узнала, что Николай мотает долгий-предолгий срок за сбыт наркотиков.

«Ну, слава богу, – подумала я, – какой, в сущности, милый ученик!»

На уроки обучающихся часто приводили с опозданием. За всё время моей работы в школе начальство несколько раз меняло расписание звонков, но конвоиры всё время умудрялись косячить и приводили зэков поздно, как будто мстили всем российским школам в нашем лице.

Из наших окон было видно, как к трёхэтажному зданию идёт большая чёрно-серая туча фуфаек. На первом этаже было ПТУ, а на втором и третьем – наша школа, но хитрые и ленивые зэки моментально рассасывались так, словно никто и не приходил. Кто-то дружил с завхозом, отмечавшим присутствующих. Кто-то просто отлынивал, но большинство отсутствовало по уважительной причине.

Дано: в классе семнадцать учеников. Из них трое на какой-нибудь работе по заданию начальника промзоны, двое находятся в строгих условиях содержания, то есть в СУСе, и учатся «на расстоянии», один выполняет спецзаказ начальства на «швейке», один за выходные загремел в штрафной изолятор, ещё один у врача, ещё ученик – на индивидуальном обучении: берёт задания по предметам раз в неделю и делает их в отряде. Сколько там остаётся? Следите за руками. Ещё у одного сегодня суд, и он не может прийти. Ещё негритёнок на «свиданке» с родственниками, другого почему-то не вывел из отряда конвоир. Не сбились? Один из негритят сегодня не пришёл, так как он активист, музыкант и артист и готовит что-то в местном клубе; в конце концов, всегда есть тот, кого я звала «Сусанин»: посмотрел расписание на четверг, хотя сегодня среда, зашёл в кабинет географии и отсидел там урок, не почувствовав никакой разницы в темах и в классе. Ну и всё, что остальное, может быть, если звёзды сойдутся, придёт на моё занятие. Хочешь – с бубном пляши, хочешь – ругайся, но вот тебе три калеки, учи их как родных, и дело сделано.

Поначалу ко мне ходили исправно и помногу. Но потом, выяснив, что я не буду говорить с ними «за жисть», а буду заставлять что-то писать в тетрадках и что-то читать, потихоньку стали исчезать. Зато я голос не повышала. Зачем на взрослых людей, которых и так немного, кричать? Тут уж, как в известном фильме, «Спасибо, что живой».

Учительница математики, которая работала здесь уже много лет, рассказывала, что раньше классы были полные. И все сидельцы прилежно занимались. Получали серьёзные знания. Тогда директор, женщина, кстати, была построже и умела настроить руководство зоны на сотрудничество. И учились за партами настоящие «воры в законе», которые понимали, что женщину, и в особенности женщину-педагога, стоит уважать и слушаться. Но потом директор поменялся, а зэк измельчал, как осётр в Байкале: всё больше стало бывших наркоманов, а с них какой спрос?

Началось у меня то, что в интернете обзывают нехорошими словами – «трудо выебудни».

Начали мы старательно изучать русский язык. Пошли с аза, что называется. Если заставлять зэков писать весь урок, они с непривычки могут расстроиться и уйти. А останавливать их я не имею права. Да и что я, головой повредилась, что ли? Вставать на пути урки, решившего отказаться от живительных знаний орфографии? Нет уж, увольте.

Первое золотое правило педагогики: если нельзя заставить, надо заинтересовать.

То мы с ними пишем словарные диктанты, то расставляем ударения в словах, чтобы закрепить нормы произношения. С девятым классом изучаем стили речи? Пожалуйста, вот ролик с ютюба, в котором показан официально-деловой стиль (протокол задержания гражданина Петрова, рвавшего цветы с общественной клумбы), разговорный (объяснение Петровым своих мотивов), публицистический (статья в газете, порицающая таких, как Петров). Это я не специально так искала, но получилась актуалочка. С десятыми классами у нас лексика? Тогда пишите тему: диалекты и диалектизмы. Вот карта России, вот прослушайте говоры. На севере окают? Правильно! А слова какие странные услышали? А сами откуда? Так урок потихоньку и к концу идёт.

И развилось у моих зэков неофициальное соревнование: кто меньше ошибок наделает, тот крут, а кто с ошибками пишет – дуболом деревенский. Друг другу в тетрадки заглядывают, обсмеивают, а если написали без ошибок – горды неимоверно. Вот, к примеру, Вова – он из хорошей интеллигентной семьи. Ну и что, что сидит за разбой, зато кое-что ещё помнит, даже про слова-исключения мне говорит. А вот Ромка. Ромка по парадоксальному стечению обстоятельств ромалэ. Цыган то бишь. Он школы отродясь не видел. Помнит как в тумане: был первый класс, потом второй, третий… И всё, обрыв. Ты ему наводящее: «Жи-ши?..» А он думает, что ты в такую игру с ним играешь, и ему надо что-то в рифму ответить. И смешно, и грустно.

Второе золотое правило учителя на зоне: знай, что говорить.

Во-первых, не «Садитесь», а «Присаживайтесь, пожалуйста». Маленькое и вёрткое, как птичка, «при» даёт ощущение незавершённости, неполноты, мол, ты тут не чалишься шестой год уже, а так, присел ненадолго, пока мимо бежал. Во-вторых, мат у нас в классе не поощряется. Редко приходили такие утырки, которые догадывались материться на уроках. Но я не боялась делать им замечания. Они их воспринимали адекватно. То ли из уважения, то ли в ШИЗО очень не хотелось. Но я всё-таки надеюсь на своё педагогическое обаяние. В-третьих, и на старуху бывает проруха. Изучали мы жаргоны, а в ученике слово «дубак». Ну, я и говорю, мол, замените стилистически нейтральным, а мне в ответ: «Охранник на вышке». Примерно тогда же я узнала, что конвоир, приводящий и уводящий хлопцев, зовётся «попуткой» и «маршрутным такси». А слово «орёл» в качестве похвалы лучше не употреблять.

Велик ты и могуч, русский язык. Ну да что я про себя да про себя. Пора и про людей рассказать.

В первый день, оказавшись в своём кабинете, я слегка опешила от впечатлений. Потом спохватилась, стала разбирать тетрадки, рабочие программы, хорошо, что одним из уроков у меня выпало «окно». Я предвкушала долгожданное одиночество, когда на пороге возникла долговязая фигура с ведром.

Это был очень высокий мужчина неопределённых лет с седыми кудряшками.

Борис был школьным уборщиком и самым настоящим шнырём. Поначалу хмурое лицо его мне показалось ой каким недобрым. Борис беспардонно вошёл в класс, буркнул приветствие и стал остервенело намывать парты. Он делал это торопливо и с силой, отчего старые столы жалобно заскрипели. А я вжалась в стул и постаралась не отсвечивать, мне ведь запретили оставлять зэков в классе одних. Борис схватил тряпку и зашёл мне за спину.

Говорят, не бывает атеистов в окопе под огнём. Я скажу так: когда за твоей спиной определённо какой-то рецидивист и ты ему не доверяешь, ты тоже не слишком атеист.

Но я рано начала исторгать адреналин. Борис всего лишь протирал шкафчик с тетрадками. После шкафчика – я едва успела отскочить – Борис принялся за мой стол. «Компьютер включён, лучше не мыть мокрой тря…», – мои слова затухли, а вот монитор, подвергшийся такому надругательству, почему-то нет. Видимо, привык к борисовым методам.

Борис набегал на мой кабинет несколько раз в неделю. Один раз убирался, другой – захватывал мусорное ведро и ликвидировал бумаги, ещё раз – поливал цветы. Он всегда торопился, потому что все три этажа, все кабинеты и туалеты мыл он и только он. Если возникала брешь в расписании, значит, к тебе придёт Борис и намоет всё – мало не покажется. Украдкой наблюдая за ним, я выяснила: Борису очень нравились цветочки. Он бережно, почти любовно протирал каждый листик, убирал засохшее, любовался соцветиями.

Кстати, нигде я, человек, равнодушный к цветам, еще не слышала столько названий комнатных растений. Многие зэки со скуки увлекались цветоводством: они знали и диффенбахию, и пассифлору, и ещё много других ругательств.

Борис старался быть тихим и незаметным. Если бы можно было стать тенью, Борис бы растворился в её сером цвете. Его роба всегда была чёрно-пыльного цвета, хотя кабинеты он содержал в образцовой чистоте. Учителя говорили о нём с добротой, а завхоз с подручными никак не унижали и не шпыняли его.

Многим зэкам родные присылают большие посылки с едой и одеждой. У Бориса такой роскоши не было, потому что единственным родным человеком для него была старуха-мать где-то в глухой деревне, жившая на копеечную пенсию. Иногда Борис писал ей, для чего застенчиво просил у одной из математичек листочки.

Борис любил чистоту. Он был настолько хорош в своём деле, что остался прикреплён к школе на всё время заключения. Менялись ученики, завхозы, подсобные работники, что уж там, учителя менялись, а Борис оставался. Он был талисманом этого места, добрым духом. Как-то раз в беседе я случайно узнала, что на свою мизерную зарплату Борис покупает дешёвый шампунь и моет им в школе пол, чтобы в кабинетах вкусно пахло.

Учителя жалели Бориса. Жалели исподтишка, украдкой, ведь дарить что-то заключённым, в особенности продукты питания, строжайше запрещено. Если тебя застанут, передающей что-то в руки зэку, можешь в тот же день забирать трудовую. Стучат тут все и на всех. Просто потому что копят «бонусные баллы» перед руководством. И даже несмотря на это, Борису то и дело давали засохшие пряники, чай в пакетиках, несъеденные дольки яблок и апельсинок. Как-то раз я сама приносила ему пачку вафель, потом – печеньки… Не слишком часто, конечно. Совсем нечасто. Если я приносила что-то, то оставляла в компьютерном столе, а Борис застенчиво забирал, не забывая благодарить.

Зачем я это делала? Затем же, зачем и остальные. Я точно не могу ответить на этот вопрос, но, наверное, мне было жалко Бориса. Я и не знаю, что он сделал – скорее всего, убил кого-то по пьяни или в запале, вряд ли он был насильником, ведь в этих местах насильников не слишком жалуют. Борис иногда заходил в кабинет в тот самый момент, когда мы с учителями пили чай после занятий и, признаюсь, я чувствовала себя чуть ли не фашистом, пирующим на глазах у заключенного концлагеря. Можно ли чувствовать жалость к преступнику? Прежде я бы ответила: «Нет» и была бы по-своему права. Но сейчас я могла отдать Борису пару апельсинов, и меня не тревожила совесть, когда он прятал их под робу.

Однажды мне удалось осчастливить Бориса по-настоящему. Он мыл кабинеты старой драной-драной ветошью и настолько отчаялся, что просил о новой тряпке у всех вокруг: у директора, даже у Алевтины Макаровны – но все они разводили руками, улыбались и прятали взгляд. Я купила ему в магазине постоянных распродаж две тряпки с микрофиброй: большую и маленькую для пыли. В день, когда я их вручила Борису, тот сиял как медный рубль. Он ходил важно, неторопливо и как бы между делом хвалил обновку. Алевтину Макаровну страшно заинтересовало, что за добрая душа помогла уборщику, однако он меня не выдал.

Борис был серым кардиналом школы. Он был везде и нигде. Он слышал любую сплетню, знал любую горячую новость раньше прочих и разносил услышанное у кабинета директора по всей школе. Некоторые учителя ему не нравились за свою лень. Они не могли и пальцем пошевелить сами, даже историк, здоровый мужик с не менее здоровым пивным животом, кричал громогласно на весь коридор: «Бори-ис!», когда требовалось передвинуть в его кабинетике стулья. Борис ворчал, но всегда шёл на помощь. Как-то, убираясь у меня в канун Нового года, Борис заметил, что историк допёк его с поручениями. За это Борис решил к костюму Деда Мороза (а историк должен был вести праздничный концерт в этом амплуа) пришить прямо посреди задницы большую снежинку. Страшная месть. Еле его отговорили.

Борису очень нравились мои колонки. Директор расщедрился и купил мне их, чтобы аудиозаписи с декламацией стихов звучали более разборчиво. «Вот раньше дома – возьму колонки, поставлю на окно и врублю на полную! А сам огород копаю!» – вспоминал Борис с ностальгией. Эта китайская аудиосистема была для него воплощением одновременно роскоши и домашнего уюта, когда можно похлопотать по хозяйству «для себя».

Иногда его мать ухитрялась присылать что-то: то носки вязаные на зиму, то кусок солёного сала. В такие дни Борис был счастлив, и все вокруг это замечали. Но будущее иногда всё же омрачало его думы. «Щас отсижу – и куда я пойду? Жилья нет, работы нет, а так был бы здесь уборщиком, меня здесь все знают», – делился он с секретаршей, угощавшей Бориса время от времени чайными пакетиками.

Маленький и по-своему уютный мирок маленького человека, однажды изуродовавшего свою жизнь. Я хочу поспорить с классиком: бывает человек как остров. Если бы я открыла новый необитаемый остров – маленький, потерянный невзрачный островок – я бы назвала его островом Уборщика Бориса.

Был в школе Борис, был и Боря. Одно имя, но какие разные агрегатные состояния. И судьбы тоже разные.

При первой встрече с Борей каждый немного пугался. Тощий, лысый Боря нежно улыбался и становился похож на обаятельного вампира. Это сходство Боре придавали зубы: несколько передних исчезло без следа, а клыки остались.

Боря любил писать. Не сочинение изящной поэзии, а именно процесс ведения ручкой по бумаге. Когда буковки получаются маленькими и аккуратненькими… Боря был писцом. В глазах учителей он являлся уважаемым учеником.

Директор школы жил в постоянном страхе разоблачения. Чтобы совладать с ним, директор проверял почту, пил крепкий чай и подолгу говорил с завхозом Ильей о том, какой в стране бардак. Но чтобы подчинённые не грустили, директор обязал всех педагогов быть ежечасно готовыми к гипотетической внезапной инспекции школы. То есть следить за заполнением тетрадей. На каждом уроке в тетрадках всех учеников класса должно было быть что-то написано, а именно: дата, тема, пара строчек для приличия. Но поскольку публика предпочитала уроков избегать, бедные учителя зачастую сами сидели и методично писали эту пару строчек в тетрадки. Дата, тема, три предложения… Потом то же самое, но в другую тетрадь… И так около пятнадцати раз. А потом еще пятнадцать раз, потому что класс не один.

Зэки могли при желании делать записи в тетрадки «за себя и за того парня», но делали так далеко не все. Кто-то начинал торговаться («Дайте тогда пастик!» – чернила для ручки), кто-то страдать («Не, всё, я устал, давайте лучше поговорим»). Но были и энтузиасты чистой воды. Боря был из последних.

Боря писал тетради. Писал самозабвенно. Он находил упоение и постигал дзэн, раскладывая тетради по классам, выбирая, что именно он запишет для той или иной темы, какие упражнения поместит в тетрадь и прочее. Он попросил библиотекаршу, временно проводившую русский язык в паре классов, распечатать специально для него поурочный тематический план. Когда Боря был в кабинете, он контролировал, чтобы все присутствовавшие ученики записывали тему как положено и не отлынивали.

Но власть Бори была сосредоточена только в стенах школьного кабинета. Потому что Боря был педерастом. И ладно бы, если он был вечно бит и печален – нет: он казался вполне жизнерадостным петушком, что вызывало у прочих «правильных мужиков» волны ненависти. Географичка рассказывала, что Боря неоднократно делал комплименты цвету её помады. А спустя какое-то время заветному тюбику приделали ноги.

У Бори было мало друзей. Одним из них был паренёк Максим, сирота, которого наркотики толкнули на скользкую дорожку правонарушений. Максим заработал себе очередной не очень серьёзный срок, а чтобы было веселее коротать время, записался в школу и стал постигать науки.

Максим числился в моём классе и, к сожалению, часто приходил «просто поговорить» о своей тяжёлой доле. Поначалу я слушала шокированно, потом – с долей сочувствия, а под конец просто кивала в такт и переписывала злополучные тетради под его бубнёж. На последней ступени своего обучения Максим обнаружил в себе талант к декламации. Он читал стихи с детским придыханием со сцены, и листочек со шпаргалкой дрожал в его пальцах.

Узнав, что Максим может и хочет выступать, я стала самозабвенно его обрабатывать. Близился Последний звонок, отвечать за который поручили мне, и я страшно хотела, чтоб Максим чего-нибудь на нём да прочитал. Мой ученик краснел как девица и пытался застенчиво отнекиваться, но я включила всё своё природное обаяние и бесстыже льстила. В конце концов, «клиент дозрел»: Максим сдался, а я обрадованно стала подбирать строки о вечном. О жизни. О добре и зле. О лютой ненависти и святой любви. Но не Есенина. Есениным я уже была сыта по горло. Хотя об том позже.

И вот, когда Максим созревал, неожиданно случилась в нашей школе грусть, омраченная досрочным освобождением любимого всеми писца Бореньки.

Боренька обворожительно улыбнулся всем на прощание и пошёл туда, где свет – в свободную жизнь. Многие учителя вспоминали о нём не без грусти: после ухода Бориса пить чай с плюшками они стали меньше, а до изнеможения переписывать тетради – в разы больше.

А Максим совсем пригорюнился. Он стал всё реже приходить в мой кабинет. Про Последний звонок речи уже и не шло. А потом Максик исчез совсем. Один из моих учеников, простой мужик Сашок, как-то сказал: «Вы бы так с ним не посиживали в кабинете за разговорами… Он ведь из этих… Из голубых». Он сказал это со странной интонацией. Будто «голубые» по определению предатели, наушники и шпионы, а слушать их грешно и опасно.

Тогда я подумала, что Сашок высказался ну просто за всю Россию. Ведь то, что мужик спит с мужиком, воспринимается у нас не как личная жизнь конкретных граждан, а как государственная проблема номер один. Словно наша страна живёт не по конституции, а «по понятиям». Воруешь по-крупному – заслужил почёт, педераст – твоё место у параши. И купола, купола повсюду…

Максим пришёл в школу в начале июня. Расписался за полученный аттестат. Закатал рукав и показал учителям следы от порезов, что нанёс себе. Несколько циников тут же посоветовали в следующий раз резать вдоль линии вен. Впрочем, живительный ШИЗО сделал своё дело: Максим был снова бодр и в меру жизнелюбив. Тонкая натура, что с него возьмёшь.

Боря на свободе нашёл пункт временного размещения и остановился в нём. Устроился работать на хлебозавод. Завёл страничку в «Одноклассниках» и прислал географичке поцелуйчики. Значит, жизнь у него налаживается.

У меня просят всё. Ручки, карандаши, линейки, тетрадки, листочки, клей, резинки, точилки, блокнотики, календарики. Всё, что плохо (по их мнению) мною используется. Как-то принесла и прикрепила к доске скотчем такой бамбуковый календарик с собачками – вот это был ажиотаж, я вам скажу. Многие тоскливо смотрели на него и думали, как прекрасно календарик смотрелся бы именно на их кухне и именно в их отряде. Намеки на подарить мною старательно игнорировались. Маленькие календарики вообще отдельный предмет роскоши. Кому-то нравится картинка, кто-то вычеркивает в них дни, считая, сколько осталось до очередного свидания с женой.

А однажды цыган Стас попросил у меня яркие наклейки для тетрадок. Мне их где-то на сдачу дали. Я спросила, зачем ему, а он ответил, что сестре хочет послать что-нибудь красивое.

Сестра живёт через дорогу. Сидит в женской колонии. По той же статье.

– А вы замужем?

– Да, вот же кольцо у меня на пальце.

– Ну, знаете, некоторые носят так, просто… А это золото?

– Золото, конечно.

– (с большим сомнением в голосе) Ну ма-а-ало ли…

– А у вас есть стихи?

– Сборника одной книжкой нет. Полистайте учебники. А я пока в распечатках поищу. Вам хоть какие стихи нужны?

– Да любые. Я всё читаю.

(Достаю кучу распечаток сто стихами для уроков, ученик сидит, изучает.)

– О, это ничё такое.

– Какое же?

– А про свечу. («Свеча горела» Б. Пастернака. – Прим. моё.)

– И вот это ещё. Где молитва. Это кто вообще написал?

– «В минуту жизни трудную…»? Это Лермонтов.

– Ничё тоже такое. Пойдёт.

– Значит, Лермонтов не зря ел свой хлеб.

Смотрели на литературе «Жестокий романс». Ларису жалко всем. Каждый второй в конце фильма предполагает, что бы он сделал с обидчиками Ларисы, какой кары они заслуживают за такое обращение с женщиной. Для меня прямо именины сердца.

Персонажи бывают разные и среди учителей. Всё-таки работа накладывает отпечаток. Иду мимо кабинета историка. Разглядываю стенд возле открытого кабинета. А оттуда доносится:

– …Вот у нас в России творчество, а у них на Западе – креативность. Чем креативный человек отличается от творческого? Вот они у себя на Западе решили, что гомосексуализм – это, по их мнению, креативно…

Иду дальше. По ходу движения собираю рассыпавшиеся осколки разума.

– Что-то вас в школе, уважаемый, давно не было видно…

– Так я в изолятор загремел. Теперь так плохо мне!..

– ???

– Каждый день клизмы и клизмы…

– Батюшки, голубчик, зачем же так?!

– Так чтобы не прятали там ничего. Проверяют…

– Вот спасибо, что поделились со мной этой историей. И что проносят обычно?

– Сигареты… Наркотики могут. Даже телефоны.

– Да уж, этакий секретный карманчик, который всегда с тобой…

Сидим на собрании в отряде с офицером-начальником отряда. Так положено по уставу. Напротив – орда заключенных. И мы перед ними, две училки, как две матрёшки на базарной площади. Воспитанники старательно задают вопросы и высказывают «хотелки» начальству.

– На этом всё. Еще вопросы остались?

– Да, есть один.

– Ну?

– Нам бы мячик кожаный в отряд. Спортивные мероприятия, то-сё…

– На сегодняшний день в колонии нет мячиков.

– Так может, вы купите?

– (тяжёлый вздох) Ну вы даёте, да у меня самого даже дома нету!

По итогам многочисленных опросов наиболее любимым поэтом стал Сергей Есенин. Его вот прямо все любят и уважают. Хотя биографию знают единицы. А уж когда Есенина читает Безруков – это просто счастье, помноженное на два. Даже если «Чёрного человека». После прослушивания объясняю ученикам контекст и заглавный образ. Все старательно кивают.

Иногда вместо уроков мы проводили так называемые классные часы. Они могли быть посвящены какой-нибудь дате, важным животрепещущим темам – типа борьбы с наркозависимостью, здоровому образу жизни, или это была просто беседа, дающая нашим ученикам возможность высказаться обо всём, что их волновало. Разумеется, безо всяких «подкатов» с их стороны. Мы как-то сразу это решили, и в дальнейшем никто старался не заигрывать. Я не психолог, но просто слушать иногда – тоже большое дело. Человек больше всего на свете хочет, чтобы его просто выслушали без осуждения, критики. Особенно если вокруг тебя каждый день вот уже много лет одни и те же опостылевшие рожи.

Вторым по популярности способом провести классный час было кино. Нет, не так: КИНО! Его ждали, его очень хотели смотреть. Особенно если оно новое, премьерное. В отряде телевизор дразнит рекламой, и посмотреть новое кино было сродни глотку свободы. Можно ведь представить, что там, на свободе, люди смотрят сейчас то же самое – пусть в кинотеатре, с попкорном, пивом или «Колой». Но вы с ними смотрите как бы вместе, и это значит, что время не остановилось за этим проклятым забором, что когда-нибудь ты присоединишься к тем счастливчикам в кинозале.

Ну и просто интересно, конечно. Близился День космонавтики. А тут как раз вышел фильм «Время первых». И про космос, и наш, отечественный, и познавательный ещё. И секса нет. Голых женщин то бишь в кадре. Мой ноутбук не тянул, а вот у информатика стояла простенькая прога, которая помогала вырезать тот или иной отрывок, где было, на наш субъективный взгляд «слишком много сексу». Всё это делалось по двум причинам. Во-первых, нечего дразнить голодного пса куском мяса. Во-вторых, всегда найдётся молодец, который увидит в кадре голую женскую ногу и пойдёт докладывать оперативникам: «Тук-тук! А у русички в кабинете порнуху крутят!»

В общем, пришло время для «Времени первых». Но вот незадача: фильм только вышел на экраны, даже пираты ещё нормально наснимать не успели. А мне надо. Я ж крутой учитель. У меня всегда есть то, чего нет у других. Потому что я умею страшное колдунство – скачивать через торренты. Большинство здешних учителей эту технологию не освоили.

К своему удивлению, нашла я «экранку». И сразу скачала. Включила: картинка неплохая, звук глуховат, ну да ладно. Главное, как подать – мол, мало кто ещё посмотрел, но вы все в числе этих немногих счастливцев и т. д. На три классных часа хватит. Вкусно и полезно.

Принесла. И стали мы смотреть. А колонки у меня были по первости сла-а-абые. Сделаешь тихо – ничего не слышно. Сделаешь громко – всё сливается в одну сплошную какофонию, ни черта не разобрать. Мне ещё было слышно, потому что колонки у меня на столе стояли. А всем, кто дальше – только читать по губам актёров.

И вот у нас киносеанс. Собрались мои зэки, я как председатель колхоза выступают со спичем – так, мол, и так, кино про героя Советского Союза Алексея Леонова… К празднику такому-то… Тут пошли реплики из зала – запускай ленту в аппарат. Включаю. И понимаю, блин, что зрителям половины слов не понять.

Пришлось мне по ходу действия пояснять время от времени, например, «Вот Королёв отправил космонавтов отработать заход в шлюз», «В стакане был коньяк». Сразу вспомнила мистера Сэконда, который в «Человеке с бульвара Капуцинов» кричал: «Отрывает голову!»

В общем, подходим к драматичному моменту. Тому, где Леонов-Миронов в космосе висит, у него из-за разницы давлений раздувает скафандр, а потом он долго и мучительно то входит в шлюз, то пытается закрыть люк. Я гляжу, а момент и правда драматичный: все взгляды прикованы к экрану, кое-кто дышит через раз. Вот Леонов уже в шлюзе, как-то там пытается закрыть его, кислород кончается…

…И тут я слышу из колонок шёпот… «Бл*… Да ну на***». Сначала подумала, что померещилось. А потом, когда Леонов всё-таки закрыл люк, тот же голос из колонок шёпотом продолжил: «Ну пи****… Краса-а-а-ава…»

То есть вы понимаете, какова великая сила искусства? Парень пришёл в кинозал, чтобы своровать кино, достал камеру и так разволновался, что не смог сдержать свои переживания. Он так же, как и мои подопечные, ни фига не знал про первый выход в открытый космос. Он чертовски переживал за Леонова.

«Твою мать», – подумала я грустно. Мысленно начала составлять текст объяснительной.

Потом перевела взгляд на зэков. Они по-прежнему сидели как парализованные.

Очевидно, каждый из них в тот момент думал примерно то же, что этот безвестный пират большого кинобизнеса. Поэтому его слова так гармонично вошли в фильм и ни у кого не вызвали вопросов. Может, так сказал сам Леонов? Или Павел Беляев? По крайней мере, могли, ситуация-то казалась патовой.

Самое обидное, что этот едва слышный шёпот звучал чётче, чем многие реплики в фильме.

Кино мы досмотрели, всем понравилось.

Но «экранки» я больше никогда не качала. И вам не советую.

Марк Твен говорил: «Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – это то, чего он делать не обязан. Поэтому делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава». К этим мудрым словам нечего прибавить. Именно потому, что от игры всегда можно отказаться, скорчить мину и сказать: «Какая глупость, это всего лишь игра», она такая притягательная для людей всех возрастов. По моему личному наблюдению, если человек во что-то увлечённо играет, с ним всегда можно договориться. Возможно, потому что я сама игрок в определённом смысле.

Чтобы ученикам (и, конечно, учителям) не было скучно, время от времени в школе проводились предметные декады. Две рабочие недели ученики, если так можно выразиться, «погружались в предмет». Даже если не умели плавать. А уж что проводить при этом, решали учителя. Хочешь – конкурсы показывай, хочешь – фильмы делай, или наоборот. Главное, пусть к тебе придут сколько-то штук учеников и, так сказать, проявят свою активность. А мы их потом наградим. Блокнотики купим, ручки, папки там…

Поначалу мне было немного грустно. Помню, казалось унизительным дарить подопечным на первое сентября календарики: они же взрослые мужики, в конце концов. Но, как я уже писала, даже такая мелочь для них была чем-то очень значимым. Теперь эта маленькая вещица становится их, только их собственностью, частичкой микробыта в спальне на тридцать человек. И дал эту вещь обычный человек с воли, учитель, просто так, за то, что они к нему пришли. И ученикам становилось приятно. «А если им будет приятно, то и мне будет приятно», – слегка перефразирую Рубика из «Мимино».

Дошла и до меня очередь. Русский и литературу на время декады объединили с английским языком. Собрались мы как-то учительским трио: я, ещё одна русичка и англичанин – и принялись судить да рядить, что делать будем. Расписали все дни, чтобы не разрывать активистов между собой, и стали придумывать.

А я в то время жила как Чехов. У того медицина была женой, а литература – любовницей, у меня же на эти роли были назначены тюремная и обычная «человеческая» школа. Я в ней ещё до увольнения один занятный проект с детьми вела, а потом, когда место работы сменила, всё равно туда наведывалась. Мы с ребятками посиживали, пряники жевали, отрабатывали проект, и это были у меня такие каникулы души. Но суть в том, что с этими детьми мы очень часто играли в разные игры: словесные, на общую эрудицию, на логику. И так мне стало скучно просто проводить очередную «муть для галочки», что я решила: будем, блин, в тюрьме играть!

Накачала шарад, чайнвордов и, самое главное, мою усладу – головохвостов. Это такое словесное извращение, которое при правильной подаче гарантирует полный «отрыв башни». Оформила, распечатала. Ещё и объявления сделала, и по коридорам развесила.

Поначалу шло слабо. Ученики заходили, брали листочки, чесали затылки… Кто-то листочек возвращал, кто-то нет… А потом начался караул и светопреставление.

Полколонии, не меньше, решало головохвосты.

Кто-то понёс листок в отряд, находил там самого умного мужика, и они сидели коллективно разгадывали. У кого-то надзиратели отобрали: подумали, что шифр какой секретный. Как-то раз я зашла в кабинет завуча и разглядела у неё на столе знакомый квиток.

– И ещё, Аня, – завуч устало посмотрела на меня и ткнула пальцем в листочек, – «ЛИ» и «ЕЛЬ». И что тут между ними поставишь?..

– Две буквы: «ТР». Получается «ЛИТРЕЛЬ»: «ЛИТР» и «ТРЕЛЬ».

– Вот блин, – сказала завуч и с досадой сплюнула.

Награждали победителей за конкурсы в по-настоящему королевской обстановке: класс был битком забит зрителями. Призёрам аплодировали, победителей чествовали, правильные ответы зачитывали. Это был мой триумф. Наконец и я показала всем «кузькину мать» и доказала, что достойна входить в тутошний конгломерат специалистов. Но потом опять пришли серые будни, и шум праздника поутих.

До сих пор вспоминаю ученика Юру, эвенка, всегда грустного от разлуки с родиной. Он как-то зашёл ко мне, потрепался и уже на выходе сообщил:

– А я до сих пор помню, представляете? «Эй, жлоб, где туз? Прячь юных съёмщиц в шкаф!»

Помню, Юра. Помню, как ты весь барак этой фразой пытал. И как начальника отряда слегка нервничать заставил. Это хорошо, что ты над чем-то ломал голову, кроме тяжелых мыслей. Значит, эта шутка немного скрасила твою жизнь.

Если ты устраиваешься работать в тюрьму, то одним из обязательных обрядов инициации становится посещение кабинета оперов.

Оперативники жили за железной дверью, укрепленной изнутри ещё и решёткой, отчего их кабинету иногда не хватало таблички «Не кормить!» Про оперов ходили легенды: говорили, что они везде и нигде, что знают про каждую закладку на зоне и что, как особисты, постоянно ищут предателей. Если верующих людей всё время искушают бесы, то сотрудников ГУФСИНа искушают опера. И когда дверь закрыта, это значит, что они поглощены тем, что строят свои злобные оперские козни.

Меня собеседовал низковатый дядечка с хитроватым прищуром. Или просто с прищуром – не знаю, может, романтический флёр уже сделал своё тёмное дело, и мой рассудок наполнился опасными предубеждениями.

– Почему решили работать в местной школе? – спросил опер.

Я как на духу ответила.

– Есть ли у вас сидевшие или сидящие друзья, родственники? – продолжил допрос мужчина.

Пришлось сказать, что хоть в моих предках значатся ссыльные, но исключительно по политическим статьям, а здесь у меня ни друзей, ни родственников не имеется. Я, наверное, со страху многое про себя наплела, так что прищур у дядечки становился всё незаметнее. Может, он даже подумал, что я какой-нибудь шпион, внедрённый в их колонию, чтобы вынюхивать изменников Родины. В неадекватности моих речей мешала увериться только моя свежеотштампованная справка от психиатра.

Наконец, разговор был окончен, меня предупредили, чтобы отношений личных на работе – ни-ни… Не больно-то и хотелось. Ну и чтобы по всем вопросам, которые меня тревожат, я сразу же стуча… Докладывала оперативникам. Вот те крест, не беспокойся, майн кляйнен оберфюрер.

Казалось бы, мы распрощались. Но это было не «прощай», а «до свидания».

В первые дни работы я познакомилась с секретарём школы – Ингой Юрьевной. Она была женщиной в самом расцвете лет и прирождённым секретарём. В том смысле, что умела оформлять кучу всевозможных приказов, терпеть нудёж директора и при этом хорошо выглядеть, а это выгодно отличало её от большинства учителей. Зэки ходили посмотреть на Ингу Юрьевну и заодно поздороваться так же неизменно, как туристы, оказавшись в Париже, топают в Лувр занять очередь к «Джоконде».

Инга Юрьевна рассказала мне один секрет.

Секреты на зоне – это то, что рассказывают друг другу шёпотом и без свидетелей, но знают всё равно поголовно все.

Повадился к Инге Юрьевне ходить в гости один ромалэ. В смысле, зайдёт в кабинет, поздоровается, но, гад такой, не уходит. То спросит, как здоровье, то начнёт рассуждать, пойдёт ли Инга Юрьевна с ним когда-нибудь в кино… Испытывает, короче, на прочность. Она ему и намёками, и прямо, мол, нет, дорогой, иди-ка ты лесом дальним, полем широким, нет у меня к тебе личного интереса, я работаю на работе. А он всё на своём стоит.

Однажды заходит к ней и вдруг театрально так в сторону – прыг! У Вас, несравненная Инга Юрьевна, говорит, бумажка какая-то на полу. Ба, да тут целое письмо! Обронил, может, кто? Хотите почитать?

Инга Юрьевна бумажку у него взяла, в глазки хитрые посмотрела и пошла прямиком в соседний кабинет, к директору.

Там они вдвоём налили чайку, взяли конфетки в руки и принялись читать записку.

А записка оказалась письмом аж на несколько страниц убористым почерком. Воздыхатель, пожелавший остаться неизвестным, признавался Инге Юрьевне в вечной любви, в том, что считает дни до своего скорейшего освобождения, и что хочет пригласить её на свидание, а пока что довольствуется фантазиями, как они вместе…

И ещё на одну страницу – собственно, откровенное описание того, чего они там вместе могут делать.

В конце приписка: если душа твоя не камень, жду тебя между вторым и третьим уроком у пятого светильника левого крыла на третьем этаже.

Идти или не идти, вопрос, конечно, не стоял. Не идти, конечно.

Но вот кто мог написать такое?.. И директор, и секретарь задумались.

А потом узнали, что ромалэ этот прекрасный, вылитый молодой Сличенко, работает на оперов. Тем, видно, скучно стало – компромату нет. А ведь известная пословица гласит: «Если хочешь сделать что-то хорошо, делай это сам». Вот они компромат сами и состряпали. Решили поймать развратную работницу школы на месте. Но не получилось. Порядочность победила хитрожопость. Письмо парень, видать, вместе с целым отрядом сочинял, налицо были явно фольклорные нотки.

Коварные опера и мне пытались в борщ нагадить.

Решили мы как-то с многоуважаемыми учителями математики чайничек купить на работу в складчину. Купить-то полбеды, самое главное – занести. Взяла я форму официальную, приложила к ней, кроме шуток, фотку чайника, всё расписала-оформила, чин по чину, понесла на подпись к начальнику колонии, чтоб на проходной чайник пропустили.

А мне говорят: вы бы сначала операм показали чайничек ваш. Мало ли что. Они же как раз по чайникам специалисты. А когда они добро дадут, возвращайтесь, и вам всё подпишут в лучшем виде.

Опер меня увидел, срочно заинтересовался чайником, сгрёб его вместе с коробкой и ушёл из поля зрения. Наверное, в специальную чайниковую лабораторию или к оперативно-сыскной собаке-сотруднику на обнюх. Вернулся, чайник отдал, поздравил с удачной покупкой, я на проходную поспешать стала…

После уроков зовёт меня Жанна Игоревна в свой кабинет. Я думаю: ну, сейчас мы с ней, как оговорено, чайку хлебнём.

– Смотри, – она мне говорит, – что я нашла…

Оказывается, этот замечательный опер вытащил чайник из коробки не просто так, а чтоб наклеить на диск снизу бумажку. Билет из банка приколов – пятьсот «дублей». Написал на них кривым почерком «Взятка», дату поставил и подпись.

Ну и кто он после этого?

Правильно, мудак. Нет смысла придумывать эвфемизмы там, где они бессильны.

Если мы сейчас не скажем, что «взятку» нашли, к нам потом оперативники в школу придут, заявят, что мы специально про неё смолчали: видно, постоянно сюда что-нибудь проносим. И выпишут на орехи. Неизвестно, чем всё кончится. А если мы честно пойдём и скажем операм, что мы справились с квестом и нашли их «дубли», то на орехи выпишут тоже. Но уже не нам, а тем, кто на проходной досматривает. Потому что они проморгали и как следует не разглядели чайник. Как-то не по-товарищески по отношению к ни в чём не повинным людям. Получается безысходность. Хрен кому что докажешь. Чайник Рассела какой-то.

Но «своя рубашка ближе к телу». Пришлось нам с математичкой идти к операм, пока они не пришли к нам.

Может, и можно было как-то намекнуть сотрудникам на проходной, что их в ближайшее время ждут неземные ласки, но мы, к стыду сказать, растерялись и не знали, можно ли нам поведать кому-либо о своей находке.

Пришли в кабинет к оперативникам. Те сильно удивились. А всё потому, что тот сотрудник-затейник, что придумал всю эту катавасию, «дубли» приклеил и благополучно забыл про них. И потом вообще у него был выходной, в общем, все пребывают в неизвестности. Коллеги того опера настоятельно просили меня с Жанной Игоревной им объяснительные написать. Видно, чтобы самим разобраться, что в итоге произошло.

Не знаю, как именно огребли сотрудники на проходной. Но подозреваю, что очень сильно. И что наказали их не «дублём», а самым что ни на есть рублём. Потому что они как-то резко здороваться перестали, досмотр личных вещей затянули и на все наши: «Да нет у нас ничего запрещённого», отвечали: «Ну-ну, рассказывайте больше, шпиёны-контрабандисты проклятые».

Так я, сама того не зная, разок поработала на спецслужбы. Не советую. Странные ощущения.

– О, представляете, я тут на «Калину» ездил!

– Да ну? Вы ж божились, голубчик, что в делах начальственных не будете принимать никакого участия!

– Да ладно, мне начальник отряда поощрение обещал. Ну, поехали мы с мужиками в женскую колонию, тут неподалёку. А я ж чечёточник. Да там как сбацал чечётку! Ушёл со сцены, меня на бис вызвали! Я им ещё раз сбацал! Девчонки балдеют! После концерта подошли несколько, адресок дали, сказали, чтоб написал обязательно. Я даже спать две ночи не мог.

– А это ещё почему?

– Не могу. Глаза только закрываю – и сразу передо мной бабы, бабы, бабы…

«Калина», она же «Калина красная» – что-то вроде КВН-а и шоу талантов одновременно. Очень престижное событие. Зэки ищут по всей колонии самых даровитых музыкантов, танцоров, художников и ещё чёрт знает кого. Руководство, по их словам, чинит конкурсантам всяческие козни, но на самом деле холит и лелеет. Ещё бы: выиграет зона – начальству поощрение. А когда начальство доброе, то и зэку хорошо.

К тому же праздник как-никак. Нечасты здесь веселье, песни, пляски, театральные миниатюры, что сказать. Но зато всё по-взрослому.

Есть и свои «хэдлайнеры», которые на своих плечах «выносят» публику. Есть Юрий – у него все зубы золотые и сердце преисполнено шансона. Поёт жалостливо. Есть Абдула-боевик. Про «Батяню-комбата» классно исполняет. Ещё недавно одного нового цыгана привезли, говорят, поёт как Киркоров. То есть, если переводить на нормальный язык, очень неплохо.

Теперь ещё один мой ученик переметнулся на сторону Терпсихоры и Талии. Нетипично рыжий ромалэ по имени Иван. Был он и впрямь давным-давно чечёточником, и даже в ансамбле каком-то выступал. Но что-то пошло не так, забросил Ванька школу и пошёл продавать наркотики, как многие из его братии. В минуты, когда накатывало на Ивана настроение, он сетовал:

– Эх, ни за что больше не женюсь на цыганке! Все они на одну масть: сами наркотой торгуют, а ты за них сиди. Лучше русскую жену себе возьму…

Он говорил это всегда с особым смаком, будто знал таинственный супермаркет, где можно походить, прицениться да и «взять» русскую жену на свой вкус.

Вано в школе учился мало и потому страшно оскорблялся на предложение почитать и пописать. Мол, жил же он как-то без этого всего и ещё проживёт. Поучиться вообще было не про него. А вот поговорить «за жисть» – всегда пожалуйста:

– Вот вы, – сказал он мне как-то раз, – работаете с утра до вечера за одну зарплату. А я на воле – с утра встал, созвонился с человечком, вынес ему товар, он мне сразу – тыщ писят… И я назад, в тёплую квартирку, под одеяло. Вот это жизнь!

Тогда мне пришлось включить всё своё ораторское мастерство, чтоб ответить и не посрамить честь бюджетника. Я развернула к Вано свой монитор, на котором в качестве обоев виднелся Памятник затопленным кораблям.

– Знаете, где это снято? – спрашиваю.

– Где?

– В Севастополе. В Крыму. Я сняла. Были там?

– Н… Не-ет…

– А я была. Красиво. Тепло!.. И море ласковое. Я, бюджетник, съездила. А вы с такими деньжищами – нет.

– Я вообще никуда дальше города не выезжал, – расстроился ромалэ.

– А я выезжала. И в Крым, и в Турцию, и туда-то, и сюда-то… Год работаю, не грущу, деньги коплю, а летом – в путь. А всё – зачем? Чтобы увидеть побольше. Чтоб было, что вспомнить на старости лет. И чтоб сказать себе: «Не грусти. Вон как классно пожила». Ну, и приятно, конечно. И я честным трудом работаю. Годы в камере не коротаю. Так что не всё так плохо. И вам скоро по УДО идти – есть к чему стремиться.

Как-то так я примерно сказала. Только ещё проникновенней. Богом клянусь, не хватало только текилы, соли с лаймом и фразы типа: «На небе только и разговоров, что о море и о закате…» Погрустнел Вано, стал сетовать на жизнь никчёмную. Божился, что исправится. Но что-то пошло не так: повздорил с начальством – загремел в карцер.

Пришёл оттуда злой, почему-то обритый и малоразговорчивый. Совсем ему стала жизнь не мила. А тут «Калина». Уж не знаю, какими обещаниями али угрозами его уболтали выступать, только вернулся Иван с концерта воодушевленный – мама не горюй! Вот что искусство с человеком делает. Или бабы, кто ж его знает…

Ещё один цыган был Егорка – красивы-ый! И чёрный как уголь. Наглый и весёлый хлыщ. Только немного стеснительный. В кабинет вплывает лебедем, шагает вразвалочку, улыбается всей белозубой пастью. А вот если надо где выступить – начинает волноваться, заикается что есть сил. Соглашается сыграть, спеть, но на сцене ловит жуткий мандраж. Как-то раз классуха его – боевая билиотекарша из нашей школы – подошла ко мне и сказала суровым голосом:

– В общем, так. У нас концерт будет ко Дню защитника Отечества. Всё по классике проведём: учителей-мужиков поздравим, Абдула про «Батяню» споёт, а ты с Егоркой сценку разыграешь по сказке «Каша из топора».

– И кого мне играть? – спрашиваю. – Топор?

– Бабку, конечно, – отвечает библиотекарша, покровитель русской словесности, – парням одеваться в женские тряпки западло.

Говорят, если маньяк напал и отбиться нет возможности… И дальше по тексту. Поняла я, что быть мне бабкой. Чего уж, все там будем. Стали мы учить с Егоркой слова. У него память наркотой ослаблена, мне же просто некогда. А слова в стихах. Выучили мы с ним с горем пополам, отрепетировали…

В день премьеры я надела платок, завязала его посмешнее за ушами, натянула ещё жилетку из собачьей шерсти. Егорка замаскировался под солдата. Вышли мы с ним на школьную сцену… И оба слова позабывали. Я по ходу действия новую сказку сочиняю, Егорка слышит: реплики-то непривычные! – и начинает путаться, заикаться. Я ему подсказываю, он заикается ещё больше, отвечает что-то невпопад, я ему «бабкиным» голосом вторю… Публика стонет от смеха, глядя на наше фиаско. Наконец, мучительные пять минут позора заканчиваются, каша доваривается вместе с топором, и мы сваливаем со сцены в подсобку. Зал взрывается овациями.

– Егор, какого хрена слова не выучил? – говорю.

– Да что-то растерялся я… – чешет ромалэ в затылке, – сроду столько не учил. Но ничего, мы с вами ещё им покажем! На Восьмое марта песню вместе споём! Эх, Стаса Михайлова…

Караул.

Егорка был на моих уроках на хорошем счету. Всё напишет, всё ответит. И «Калины» без него не проходили. Он же артист в душе, сам мне говорил. Правда, наркотой ещё немного торгует. У него и сестра сидит. И тоже сама себя в колонии развлекает – устроилась работать в тамошний клуб, номера концертные ставит. Видела я её как-то раз: стройная как деревце, глазищи чёрные и две огромные-преогромные косы, вот те крест. Да уж, кровь не водица.

С цыганами весело. Не дают соскучиться. Пришла пора Егорке по УДО уходить. Вся школа его провожала, желала всего самого лучшего. А мне Егорка пообещал, что в нормальную школу дочку свою приведёт ко мне учиться. Даже не знала, радоваться мне или нет.

С Вано грустнее закончилось. Увезли его в ЛИУ. Никто и не знал ничего, пока другой мой доверенный ромалэ не шепнул, что подцепил Вано ВИЧ. Кто ж знает, как случилось – через иглу на воле или другим способом… Не знал просто Вано, что такая болезнь бывает. Не успел доучиться в школе до этой темы.

Эх вы, перекати-поле.

Шли мы одним погожим весенним деньком по тюремному плацу. «Мы» это я – школьный учитель – и один офицер. Светило солнышко, даже вроде пели птички. В общем, идиллия. Только шли мы молча, что вносило некоторое напряжение. Офицер первым решил разрядить обстановку. Он меня спросил:

– Ты пед заканчивала, да?

Я проигнорировала фамильярность и очень сильно напряглась, с трудом заставив себя не ответить из вредности: «Нет, что ты. Медицинский, хирургия».

– Угу, – говорю.

– Моя сестра вот тоже… – голос офицера дрогнул.

– Тоже что?

– Училась там, – вздохнул служивый, – на факультете начальных классов.

– И теперь работает в школе? – решила я поддержать высокоинтеллектуальный диалог.

– В садике, – по голосу офицера было ясно: он считает ее долю несколько легче моей.

Я что-то такое неопределенное промычала, дабы показать, что маленькие дети в больших количествах меня слегка обескураживают своей хаотичной активностью.

– Там всё равно лучше, чем в школе, – продолжил мужчина.

– Это чем же?

– Да там сейчас опасно работать… Дети пошли какие-то неуправляемые, никого не слушают, мало ли… Видно, от этих слов у самого офицера по спине пробежал холодок.

Я посмотрела на этого серьезного мужчину.

Он работает в местах лишения свободы. Для самых закоренелых и неисправимых. Воры, наркоторговцы, прости господи, убийцы и прочие самые мрачные представители сумрака у него под контролем.

Он должен держать их в строгости, заставлять соблюдать режим и не позволять устанавливать «блатные порядки», в том числе убивать и калечить друг друга.

А в школе «опасно работать». Так что учителя – это покруче дрессировщика. Покруче Тони Старка. Как они идут на работу, а потом приходят оттуда со всеми руками и ногами – неизвестно.

Геннадий, отрада моего сердца, огонь моего баттхёрда. Геморрой мой, моя заноза в пятке. Ген-на-дий. Ботинки совершают путь в три шажка в сторону от твоего амбре – смеси перегара и нечищеных зубов – вкупе с прочным непониманием личных границ.

Он был Геной для преданных подружек-училок, Геннадием Ивановичем для тех, кто плохо его знал, Николаичем для учеников и коллег-мужчин, но для меня он оставался всегда Геннадием. Как крокодил. Только солидней. И загадошней.

Замечали ли вы особую непереносимость вас у определённой категории граждан? У меня почему-то стабильно не складываются отношения с мечтательными юношами от сорока пяти лет и старше. Ну, юношами в душе, конечно. Что-то им так всегда не нравится в моих речах и во взгляде, что они игнорируют декольте и начинают раздуваться как лягушка-вол в дебрях Миссисипи от одного звука моего голоса. Или от любого интернет-комментария. Что-то мне подсказывает, что их ослабленное либидо не выносит того нездорового тестостеронового садизма, который они вдруг во мне обнаруживают… Но это всё лирика. А у нас впереди историк.

Если бы историку ставили памятник, то на нём было бы написано коротко, но ёмко: «Я легенда». Потому как слава о нём расползлась далеко за пределы его работы. Что уж говорить, он работал в моей прежней школе задолго до меня, но оставил после себя неизгладимые воспоминания. Он-то – какая ирония судьбы! – и рассказал моей коллеге о волшебном тюремном «Хогвартсе», но вместо его старой знакомой на хлебное место пожаловала я. Историк прожевал огорчение, как засохшую корку, и смирился.

В первый день работы я, чтобы сгладить неприятное впечатление, срочно вспомнила про своё воспитание и пошла знакомиться. Робко постучала о дверной косяк, расшаркалась, сказала, что я та самая «сотрудница», которую пригласили работать – и всё отчасти благодаря ему, историку… Очевидно, мою вежливость мужчина воспринял как уважение и даже почитание. Потому как он приосанился и даже слегка втянул пузо.

– О, так ты имярек? – воскликнул он весьма пафосно. – А я Геннадий Иванович! Ну, ты не пожалеешь, тут такая лафа!..

Чтобы до меня лучше дошло, какая тут «лафа», Геннадий каждый день после уроков приходил в мой кабинет и, пока я судорожно пыталась заполнить тетради, стоял передо мной, громко рассказывая, как ему нравится тут работать.

Вспоминая своё героическое прошлое, я тут же представляю себе каноничный кадр из фильма «Хоббит» и фразу: «Я ещё никогда так не ошибался».

Я давно так не ошибалась, заведя в тот первый раз разговор с Геннадием.

Во-первых, потому что Геннадий свет Иванович, помимо забегов ко мне после уроков и опустошения моей термокружки с кофе, ещё часто решал, что нам домой по пути. И садился на мой автобус. Я грустно щупала наушники в кармане, а историк, наклоняясь ближе некуда, забивая на все правила уважения личного пространства, рассказывал мне про мою и его старую работу. Какие там все злые и коварные.

Во-вторых, историк был… Как бы объяснить ёмко и доходчиво…

Он был мудаком.

Геннадий – артист в душе. Его брат актёрствовал в театре, а талант историка ограничился лишь двухмесячным руководством этого самого театра. Правда то или нет, но театральную позу и декламацию он усвоил твёрдо.

В это же театральной позе историк и оставался на протяжении всей своей работы. Вместо своей работы. Зэки его обожали!.. Не надо учить ничего. Вникать, родственники Рюриковичи Романовым, или не совсем. Не писать тоже можно. Но поговорить!.. Особенно «за политику». Стоило пройти мимо кабинета историка, как сразу становилось понятно, что там решается судьба государства: проклятые капиталисты «строят козни», наш президент обманут, и если прямо сейчас не поорать на эту тему всласть, то страна окончательно скатится в клоаку. Завуч, чей кабинет был за стенкой, периодически стучала в неё шваброй. Тогда крики на время утихали. Когда историк был в одиночестве и никто не жаждал с ним поболтать, он включал бессмертный шлягер Робертино Лоретти и пел в унисон старым компьютерным колонкам: «О голубка моя-а-а-а… как тебя я люблю-у-у-у…»

Однажды историк попытался обратить меня в свою причудливую веру. В ходе доверительного разговора он поведал, что страстно почитает канал «Рен-ТВ» и что там, разумеется, нет ни грамма правды. Но вот его друг взаправду видел ночью НЛО, дескать, зависло над двориком у дома, и из тарелки стали выходить один за другим человечки. Пришлось отвлечься от тетрадей.

– Что, прямо так и выходили?

– Ну да. Мой друг врать не будет!

– А за проезд передавали?

Историк обиделся. Он мнил себя этаким зрелым жиголо, а посему женский смех его больно ранил. Он пытался как-нибудь ещё поговорить со мной о странном, но успеха не снискал. А потому, как оказалось, затаил обиду.

Где-то в начале февраля поступила новость, что историку нашему поручили провести Женский день. Праздник к Восьмому марта то есть. Историк решил, что будут два ведущих и песни. Много песен. И все будет петь он сам. Но вот незадача: нужна музыка. Нужен видеоряд! Задействовать все свои умения и скрытые хакерские таланты, историк скачал несколько видео. В том числе ролик для караоке. В ролике звучала мелодия старинной песни «Я назову тебя зоренькой», а на фоне отчего-то скакали по каменистому пляжу морские котики.

– Вот, – доверительно сообщил мне историк, позвав в кабинет, – я видео скачал. Сам! А ты мне их оформишь в одно большое.

– Это вы меня так вежливо просите? – говорю.

– Ну, ты же сделаешь. Тебе не трудно! И на концерте повключаешь, если что. А я потом скажу начальству, какая ты молодец.

Иногда я чересчур мягкая. А может, мне стало жалко Иваныча, надо как-то сделать ему видеоряд – чтоб не хуже, чем у людей. Пусть песни свои поёт. Что нам, жалко, что ли? Посимулируем часик счастье и восторг. В конце концов, женщины должны уметь это делать.

Но что-то пошло не так.

Стоим мы как-то всем коллективом на проходной, беседы беседуем. И как-то не понравился историку мой отзыв то ли о фильме российском, то ли ещё о чём. Посмотрел он на меня глазками своими красными и спросил:

– А что это ты, имярек, рот свой наглый раскрываешь? Али думаешь, тут есть такие же глупые люди, как ты?

И ушёл. Его очередь проходить была.

А я и другие учителя остались.

Я человек добрый. Ну, почти. Я даже сказать ничего не успела.

И только потом подумала. Но что именно подумала, приводить здесь не буду. Ибо слишком нелитературно это всё.

Незадолго до праздника, дня за три, Геннадий решил, что в душе моей, быть может, обида и угасла не совсем, но я всё-всё для него уже сделала. И готова ему прямо сейчас скинуть. А то концерт уж на носу, а репетиции пока что без видеоряда приходится гнать.

– Ну, давай, – ворвался он в мой кабинет посреди урока и швырнул мне флешку на стол, – скидывай видео быстро.

– Во-первых, здравствуйте, – всё это лирика, конечно, но нельзя же при зэках упасть в грязь лицом! – А во-вторых, какое ещё видео?

Историк начал раздуваться.

– Вы что ж это, – он впервые перешёл на «Вы», – не приготовили к концерту ничего?

– Да как-то нет. Оглупела немного. Разучилась видеоредактор открывать.

Историк пооткрывал-пооткрывал рот беззвучно, как сом, и ушёл злой.

Самое прекрасное, что презентацию он сделал. Сам или не сам – история умалчивает. Скорее всего, помогла какая-то добрая душа. Но видеоряд в музыке оставил неизменным.

И вот, идёт концерт на Женский день, мы, виновницы торжества, сидим нарядные, внимаем, специально обученный человек сидит и переключает видеоролики, и после бурных оваций на маленькую школьную сцену с любовной арией выходит историк. Его рубашка в светло-лиловую полоску застенчиво расходится на широком пузе прямо в районе пупка, отчего в моих мыслях навязчиво появляются слова «Астрахань» и «урожай».

Но потом эти мысли уходят. Всё уходят. Потому что историк начинает петь.

Справедливости ради, может, даже и ничего. Немного смешно одновременно видеть его и слышать: какое-то абсурдное сочетание звука и картинки. Но видеоряд – видеоряд ещё хуже.

На видеоряде – морские котики прыгают, танцуют и сношаются на скалах.

Все тихонько начинают хихикать.

И в самый патетический момент историк закатывает глаза и проникновенно тянет: «Йа-а-а-аназову тебя зо-о-оренька-а-ай…»

На заднем плане синхронно огромный морской лев поднимает голову, разевает рот и орёт что есть мочи.

Они даже, блин, похожи. Уникальное, можно сказать, фотографическое сходство.

Гогот за моей спиной разрастался, как лавина: вначале всё тише, а потом громче, громче… Но я сама уже ничего не замечала. Из глаз моих лились слёзы, меня сотрясали конвульсии, я, как и все зрители, старалась сдержаться, но от этого становилось только ещё смешней. В конце концов, я скрыла лицо рукой. Сто стороны могло показаться, что эта ария напомнила мне что-то очень грустное, и вот теперь я рыдаю, утопая в воспоминаниях.

Наконец, эта пытка искусством закончилась. Историк замолчал и под гром оваций посмотрел на меня так, словно это я, а не морской лев, корчила рожи за его спиной. Геннадий убивал меня мысленно самым изощрённым способом, но суть в том, что этим безудержным весельем определённо удлинил мою никчёмную жизнь на несколько минут.

С тех пор Геннадий Иванович отказался от идеи солировать на концертах. Надеюсь, с моим уходом он вернулся к этой пагубной привычке. Но дружба наша окончательно раскололась, о чём я, к стыду признаться, ни капли не жалею.

«Жил был писатель такой Достоевский. Его арестовали – он грустил не по-детски…» Из года в год унылые десятиклассники выслушивают лекцию о предыстории бессмертного романа, неизменную, как затёртая пластинка. О том, как видел Федя под Омском настоящих убийц. И не абы каких, а идейных. И описал их всех одним разом в своём романе. Знаю, скучно, самой до чёртиков обрыбило.

Придя на новую работу, я нет-нет да и думала, как же проходить с тутошними ребятами таких писателей, как Достоевский и Солженицын. Что я, простая училка, им скажу такого, что они поймут труды этих авторов «как надо»? У них ведь своя правда, у местных. Свой чёрный, как полярная ночь, беспросветный бэкграунд. Своё преступление и своё прямо сейчас происходящее наказание.

Но всё оказалось куда легче. Солженицына многие читали и не по разу. Урок прошёл живо. Обсудили все нюансы «Ивана Денисовича», быт советских зэков, потерю личности и собственного достоинства. Это было хорошо. Шаламова многие для себя открыли. Тоже неплохо. Да и Достоевского, как оказалось, читали. Уж чем их так привлекала эта книга, бог весть, может, названием, может, духом самого Эф-Эма… Следователя Порфирия Петровича, конечно, не очень любили, но вот прочее…

Надо сказать, роман этот, несмотря на всю свою мрачность, в своё время сильно потряс меня. Не сказать, чтоб «люблю» его, но уважаю уж точно. И во многом жила я прежде и полагалась на чутьё «сидевшего» классика.

Мне казалось, что человек, убивший другого человека, никогда не будет знать покоя. Что если убийца не маньяк и не душевнобольной (что для меня было одно и то же), душа его от страшного злодеяния расколется, и не будет преступник ни днём ни ночью отдыхать от мук душевных. Что будет он вечно потерянным и отрешённым, как Родя Раскольников в свои лучшие годы.

А потом пришли ко мне на уроки два товарища – Володя и Витя. Огромные, обколотые со всех сторон. А Витя ещё и лысый как яйцо. С двумя чёрными бровями. Володя старался тянуться к прекрасному: книги почитывал, рисовал неплохо и всячески старался себя положительно охарактеризовать.

Витёк же без конца опаздывал, громко матерился, с ленцой реагировал на замечания и вообще вносил в уроки здоровую долю энтропии. Что я ему скажу, здоровому лбу? Чтоб не шумел, сидел тихо, учился? Так его лицо как особо злостного нарушителя режима на «иконостасе» в дежурке висит. В Вите веса как в трёх меня, пусть себе шалит.

Однажды во время урока стали Витя и Володя как бы в шутку друг друга толкать, ручками тыкать, и всё так же, весело смеясь, сгрёб Витёк Владимира и обхватил рученькой за шею, сильно пригнув к столу.

– Виктор, – говорю, – завязывайте свои шутки смешные шутить, а то я ведь так и кнопку нажму тревожную.

– А вы, – смеётся Виктор, – не спешите. А то придётся завалить вас за это.

И ухмыляется, бровями шевелит.

– Это он так шутит, – пыхтит из-под его руки Володя, – простите его, невоспитанный он.

Ухохотаться можно, что скажешь.

Особенно «смешно» мне было, когда я узнала, как долго ещё этому Витьку сидеть.

Поехал когда-то Витенька с друзьями на пикник на речку. Давно это был. Девчонку молоденькую с собой позвал.

Там, на природе, как все наелись и напились, предложил игру весёлую.

Девчонку избил, раздел и изнасиловал страшно.

А потом и другим предложил присоединиться.

Пока друзья его злобствовали, раскинул Витенька мозгами, что сдаст их девчонка. А потому, как закончилось измывательство, взял её под руки, в реку повёл и стал топить.

Опустил голову девичью под воду, а сверху ногой наступил и придавил покрепче – чтоб наверняка.

Товарищи после того пикничка первыми Витька сдали. Получил он и ещё пара человек строгача лет, если не ошибаюсь, по пятнадцать, и стал колесить по этапу. Пока не докатился до меня.

Я стала понимать, для чего существовало правило – не спрашивать, почему сидит тот или иной ученик. Ведь то, что я узнала, я бы с большим удовольствием забыла.

Но вот он, Витёк, передо мной – веселится, смеётся. И я спрашиваю его мысленно: как ты живёшь? Как ты не сошёл с ума? Почему в твоих глазах, в твоих снах ежесекундно не захлёбывается та девчонка? Как ты ешь? Как ты спишь после этого? Неужели в твоей жизни не было совсем ничего дорогого и важного, утрата чего помогла бы тебе испытать боль и ужас? Неужели ты просто не знаешь, что есть такие чувства у людей?

Витёк смотри на меня, ухмыляется, просит ручку. Я вежливо улыбаюсь и даю ему и ручку, и тетрадь. Я диктую тему урока, Володя старательно выводит буквы, от усердия высовывая кончик языка, Витя пишет, пока ему не надоест. У нас всё как всегда, урок идёт своим чередом.

Я знаю, что кто-то из здесь сидящих сходит с ума от вечных заборов вокруг. Эти люди навсегда «двинутся», они не смогут жить на свободе: чтобы нормально думать, спать и есть, им будет нужен постоянный конвой и «колючка». Они вернутся сюда не только от глупости и нищеты. Им будет не хватать клетки. Бедные, сломанные люди.

Я знаю, что кто-то кается. Искренне, как он сам думает. Ходит в церковь, ходит на исповедь, соблюдает пост. Вера – его способ простить себя. Научиться жить заново. Здесь у веры особый статус.

Но ведь есть ещё Витя.

Виктор. Он жил среди людей. Он убил и не чихнул. Он живёт, отбывает свой срок, но ему плевать на Достоевского. На разлом души. На концепцию сильных и слабых. Он насилует и здесь – слабых, всеми униженных. Он пьёт чай. Он курит и смеётся рядом с одним из своих «корешей». Он здоровается, если у него хорошее настроение. И когда я смотрю на него, мне становится страшно. Не от того, что он совершил. Нет. Я снова и снова вспоминаю про «Преступление и наказание», про душевный слом, правда о котором была для меня аксиомой… И спрашиваю себя, глядя на Витька.

А есть ли вообще она? Душа?

В первую смену я вела уроки в тюряжке, во вторую – в своей прежней школе. Меня очень душевно попросили взять на себя заботу о самом безумном классе в параллели, где больше половины учеников были выходцами из средней Азии. Незлобные, в общем-то, ребята, только дурные совершенно. И это я сейчас обо всём классе.

После года разговоров спокойным голосом за неделю второй смены я осипла. И потом ещё недели полторы вела урок «на пальцах», а в случае откровенного «забивательства» на дисциплину злобно зыркала на детей, аки Цербер, и стучала изо всех сил рукой по столу. Потом голос вернулся. Я перестала закидываться эвкалиптовыми леденцами, но вопрос дисциплины по-прежнему стоял в классе остро. Даже учитель ОБЖ, военрук, сказал, что страдает, когда эти детки приходят к нему на занятия.

Как-то ученички меня особенно достали, и тогда я разразилась патетическим спичем. На тему того, что они не понимают своего счастья. Что нужно учиться и впитывать знания как губка. Что есть люди, которые в своё время не учились – и вот куда их это привело! То есть, рассказала про тюряжку. У детей во время моей речи глаза были большие-пребольшие, как в том анекдоте про гуманоида в кустах. «Вы что, правда работаете в тюрьме?» – спросил с придыханием один маленький чернявый мальчик. «Правда, – сокрушённо ответила я, – и те люди, что сидят у меня на уроках, не ведут себя так отвратительно. Потому что у них был шанс учиться – и они его упустили. А теперь пытаются нагнать утраченное время, но тщетно».

Шестой класс был потрясён. Они притихли, переваривая информацию, и в таком же шоковом состоянии ушли на перемену. Я торжествовала: наконец-то я смогла услышать звук собственного голоса посреди урока.

Торжество моё длилось ровно десять минут. Столько длится перемена. Выйдя в коридор, шестиклашки вновь унюхали дух свободы и с дикими криками брызнули во все стороны играть в догонялки. Где-то жалобно зазвенело закалённое стекло.

Мак Твен писал: «…в молодости сердца эластичны и, как их ни сожми, расправляются быстро», и я только что имела счастье в этом убедиться. Дети не стали задумываться о тяжёлых проблемах общества, они знали одно: прозвенел звонок – пора текать. В этом их бесспорное преимущество перед взрослыми: умение отсеивать ненужное, тяжёлое и не грызть себя за чужие горести.

После урока я купила ещё одну пачку леденцов для горла.

Двадцать девятого апреля неожиданно выпал снег. Да еще густой такой. И влажный. Мы, учителя, прошли КПП, зашли в дежурку, стоим, инструктажа ждем, греемся. А за большим окном представление. Между отрядами установлен высокий забор, да еще и с колючей проволокой. И вот «ребятишки» по разные стороны забора снежки лепят и кидаются ими – из отряда в отряд. Это у них, значит, снежки вслепую. Размер снежков неумолимо растет, один «зритель» завис на наружном крыльце, ведущем на второй этаж барака – заинтригован, чем все кончится. И такие бои – по всей колонии.

Все имеют право на детство. Правда, не у всех оно было.

Работа в тюремной школе, вне всяких сомнений, была самым удивительным опытом в моей жизни. Мало кто может им похвастаться. Хотя нет, не так. В целом, мало кто может рассказать о таком опыте, хвастаться тут нечем. Я медленно, но неуклонно деградировала от частого безделья и низкого уровня моих постоянно обновляющихся учеников. А ведь ничто не убивает российского учителя вернее, чем бездействие. Мы просто не умеем безнаказанно отдыхать, привычка пахать за троих отравляет любую халяву, ниспосланную нам судьбой. И мне пришлось утешаться тем, что у меня стало больше времени на сочинение книжки. Да ещё и люди вокруг меня не давали скучать.

Старший аркан Таро, ей-богу, показался бы скучным набором картинок по сравнению с коллекцией тех людей, что меня окружали. Вот, к примеру, Миша. Миша у нас молодец. Коренастый, накачанный, уверенный в себе парень. Миша защищал честь школы в команде по химической олимпиаде. Мы его и ещё двух таких же активистов повезли в женскую колонию на конкурс. Там наши ребята втроём изображали на сцене спецагентов, а Мише достался позывной «Красавчик». Миша всё выучил и исполнил как нужно. Тем более забавно, что с таким прозвищем.

Рассказывали про него разные истории. В места не столь отдалённые попал Михаил впервые в возрасте нежном, успев до этого отсидеть «по малолетке». Он был щуплым, но симпатичным на мордашку. Оказавшись в местах суровых и злых, он сразу понял, что если вдруг хоть на секунду потеряет бдительность, более матёрые соседи по курорту могут доставить ему серьёзные неприятности. Стал качаться. Но всё равно как-то раз услышал в свой адрес от одного из старожил: «Смотрите, какой красавчик».

Миша побледнел от злости. Надо было срочно что-то делать. Он должен был доказать этим шакалам вокруг, что унизить его не получится, что он не даст себя в обиду. Ему нужно было самоутвердиться и как можно скорее.

И тут, если так вообще можно выразиться, судьба улыбнулась Мише и встретился на его пути некий педофил, попавший в колонию совсем недавно. Долго думать не пришлось, и Михаил попросту сломал об голову новь прибывшего прямо в столовой тяжёлый стул.

Говорят, педофил остался жив. Но абсолютно перестал соображать, только слюни пускал. А Михаил отправился в увлекательное путешествие по кругам ада и ниже – изоляторы, строгие условия содержания, ЕПКТ… Пришёл оттуда весьма уважаемым человеком. И сел за школьную парту. Успел отучиться до своего освобождения. В день выхода на волю постоял на крыльце в новеньком спортивном костюмчике, помахал всем ручкой и ушёл восвояси начинать новую жизнь.

Есть у меня активист Егор. Егору уже за сорок, и учится он исключительно по собственной инициативе. Он иногда и с тетрадками помогает. Сидит уже где-то четвёртый раз. И почти каждая из судимостей загадочным образом переплетается с огородом возле дома Егора. На котором тот с маниакальным постоянством сеет то, за что у нас сажают. Тем не менее как-то раз на уроке литературы я случайно узнала, что Егор умудрился прочитать чуть ли не всего Гюго. Ему довелось сидеть некоторое время в камере, где делать было особенно нечего, и он изучил все принесённые ему книги – собрание сочинений французского классика. Так что имена Жан Вальжан, Козетта и Гаврош снова появились в моём активном лексиконе.

Сидит здесь и местная знаменитость – боевик Абдула. Его к нам привезли прямо с Кавказских гор. Абдула странный малый. Он обязательно здоровается и прилежно ходит на занятия. Легко соглашается выступить на концерте: провести, спеть, поучаствовать в сценке. Абдула понимает, что ему нужны бонусные баллы, с него изначально спрос строже. По Абдулу даже репортаж приезжали снимать – вот, мол, как российская пенитенциарная система перевоспитывает самых идейных. Наш питомец и стихи пишет. Он застенчиво просит скачать ему виршей одного чеченского поэта, уверяет, что в них нет ни капли экстремизма, а потом приносит и свои произведения на экспертную оценку. Ко Дню Победы сочинил что-то про войну. Но вот о какой войне, о каких жертвах он говорит, так по стихам и не понять. Абдула хитёр, как лис, и как бы он ни улыбался, я не уверена, хотела бы я встретиться с ним в его родных ущельях.

Странное место притягивает как магнит и странных учителей. Устроился к нам один такой, по первому образованию англичанин. С какой-то неоднозначной историей за плечами, приехал издалека… Носил аккуратную бородку, имел проплешину и хитрый взгляд. Говорил всегда вежливо и даже пытался шутить. В отличие от многострадального историка, никогда не шёл на конфликт и не любил выносить напоказ перипетии своей судьбы: то у него мать умирает, то сам он едва ли не с онкологией в больнице лежит… Директор по секрету всем и каждому об этом рассказывает. Женская часть коллектива англичанина активно жалеет.

Однажды гуляю я по коридорам, стенды школьные изучаю (они у нас предметные, каждый учитель свой оформлял) и натыкаюсь на творчество нашего англичанина. Батюшки-светы! Все статьи о смертных казнях в разных странах: какие бывают, за что полагаются… И ладно бы ещё на английском языке – по-русски, гад, шпарит. В другой раз англичанин приготовил и вывесил очень интересный материал об азиатских тюрьмах. Что им двигало при выборе темы?

Англичанин здоровается в коридоре с Абдулой: «Салам алейкум!» Просит ромалэ обучить его цыганскому языку. Рассказывает вскользь, что защитил недавно кандидатскую. Что характерно, по философии. Но и это не удивило меня больше, чем то, что я узнала, разыскивая в соцсетях фото скрытного англичанина для коллажа.

Он был попом. Натуральным таким, в рясе. Служил год назад, так сказать, в армии Божьей. Успел заявление в полицию накатать на местного журналиста за оскорбление чувство верующих в блоге. А потом вдруг проснулся одним прекрасным днём, оставил рясу в шкафу и пошёл устраиваться в тюрьму учителем. Чтобы составлять стенды о смертных казнях и учить цыганский язык. Пауло Коэльо нервно курит от такого.

Узнавая чужие истории, в очередной раз думаешь, что жизнь переплюнет по диковинности самого заядлого фантаста. А работая бок о бок с такими гражданами, так и хочется себя спросить: а ты-то нормальная? Или такая же чудачка в глазах окружающих?

Поживём – увидим.

Раз в месяц у нас было СВО.

Совет Воспитателей Отряда предполагал, что соберутся в кабинете каждого отряда строгие дяденьки и тётеньки и будут решать судьбы тутошних обывателей. Кто молодец, кто не очень, кому поощрение, кому взыскание. Учителей тоже обязали ходить на СВО. Формально – чтобы отчитывались о проделанной учебной и воспитательной работе. А на самом деле – для массовки.

СВО никто не любил. Поэтому сами сотрудники колонии всячески пытались сачкануть, но вот незадача: постановили осмотр отрядов и само заседание снимать на камеру. А значит, нужна массовка. Люди, которые будут ходить перед объективом с умным видом и делать хорошую картинку. Неожиданно сотрудники вспомнили, что если надо про «умный вид», то это к учителям. В общем, раз в месяц СВО и никаких гвоздей, так исторически сложилось.

Сначала мы все собирались в здании клуба при колонии. Учителя по одну сторону зрительного зала, сотрудники – по другую. «По правилам» во время переклички люди в погонах отвечали «Я», а учителя говорили «здесь», и почему так сложилось, стало для меня одной из самых интригующих загадок, ответа на которую не найдено мною до сих пор. Замполит обязательно нуднейшим и монотоннейшим голосом должен был прочитать что-то типа лекции, ну а потом уже провести перекличку. Фамилии во время переклички безбожно коверкались, обязательно кто-нибудь из учителей с ходу не слышал, в какой он идёт отряд, потом мы все стояли на улице и «цеплялись» к начальству, чтобы поскорее обойти вверенные нам вотчины и уйти домой уже наконец.

СВО всегда проходило по одному и тому же сценарию с небольшими погрешностями. Мы заваливались в отряд, где чаще всего никого не было (все обедали) и медленно дрейфовали по комнатам, стараясь оценить их санитарное состояние. Сотрудники придирчиво осматривали, хорошо ли разглажены простыни на койках, мы же хотели поскорее исчезнуть, провалиться под землю. Мне почему-то всегда было как-то гадко и стыдно рассматривать то, что меня не касается – чужие кровати.

Отряд обычно трёхэтажный. На первом – раздевалка, каптёрка, туалеты там, умывальники. Кухня обычная, кухня для «опущенных» (она часто была отдельной комнатёнкой).

Приходим как-то на кухню, дверь открываем, а на кухне – кот. Большой такой, лохматый. Развалился на подоконнике, подставляя зажиточное пузо тёплому весеннему солнышку.

– Пойдемте, это местный, – сказал начальник отряда, пряча взгляд.

Ещё один раз обходили спальню – длинную комнату, в которой кроватей тридцать, не меньше. На одной из них лежат листки. Начальник отряда начинает ругаться, и тут я понимаю, что это олимпиадные задания по русскому, которые я дала порешать своему ученику. Сидел, значит, добросовестно занимался.

После осмотра отряда мы, как правило, поднимались на второй этаж в кабинет начальства. Там размещались на колченогих стульях, офицер проверял камеру и «для кадра» бубнил обязательный протокол собрания. Кто-то делал это быстро и непринуждённо. Но не все. Был, к примеру, серьёзный мужик с не менее серьёзным званием, некий Рашид Байранович. С русским языком он время от времени был на «Вы», но дисциплину, так сказать, блюл. Настолько сильно блюл, настолько дотошно всё бубнил, что на его советах я дважды засыпала. Не шучу. Один раз меня засекли. Я проснулась оттого, что стало тихо. Открываю глаза – все, кто на собрании, сидят молча и смотрят на меня. И Бабабаныч, Байранович то бишь, смотрит. Мне было бы очень стыдно, если бы не хотелось продолжить свой сладкий сон.

Потом начальник сменился, и мы ходили к нашему с секретарём любимому офицеру по фамилии Матросов. Он был приятным дядькой, несмотря на суровый вид, не пускался в лирику, всё говорил быстро и по делу. А ещё задорно произносил слово: «Жулики». Как-то очень пикантно у него это получалось.

По одному на СВО вызывали злостных нарушителей режима, чтоб они при всём честном народе объяснили суть своего гнусного падения и пообещали (или не пообещали) исправиться. Дневальный притаскивал проштрафившихся и запускал с благосклонного кивка начальства.

На одном таком собрании зашёл в кабинет в качестве нарушителя мой ученик Серёга.

Я глаза спрятала, думаю, увидит сейчас, решит ещё, что я его за что-нибудь осуждаю в душе, и ну как откажется петь на последнем звонке. Я и так его еле уговорила. Сделаю вид, что меня здесь нет. И что же он такого страшного натворил-то?! Накануне концерта, паршивец.

– Осужденный такой-то, статья такая-то, – бодро отрапортовал Серёга.

– Объясните, – строго начал спрашивать Матросов, – как так вышло, что вас, – он резко выделил это «Вас», – видели в неуставное время без формы?

Всем собравшимся была тут же предъявлена неопровержимая улика злодеяния: распечатка фото с камер наблюдения. На фото Сергей щеголял в преступной неформенной футболке.

– Стирался, – невозмутимо ответил парень.

– Надеюсь, впредь не повторится, и мы ограничимся устным замечанием, – Матросов старательно изобразил строгость. – У вас остались вопросы или замечания?

– Есть одно, – дерзко ответил Сергей, с иронией оглядывая публику.

– Какое же?

– А такое. Доброго всем дня и хорошего настроения!

– Можете идти, – ответил Матросов.

Дверь за Серёгой закрылась. Робкие смешки переросли в нестройный хохот. Певца и гитариста я на концерт, слава богу, не лишилась.

Каждый раз, когда мы выходили из отряда, а потом и из локального сектора, мне хотелось пуститься по плацу вприпрыжку. Но я чинно следовала за сопровождающим. Зэки завистливо смотрели вслед. Кто-то кричал: «До свидания!», «Приходите ещё!»

До скорой встречи на уроках, блин.

Мне поручили провести Последний звонок.

У меня выпускной класс, это логично и разумно. Меня такими пустяками не напугаешь. Я могу чего угодно организовать. Но именно в этот раз всё пошло как-то через пень-колоду.

Один чтец на меня «навсегда» обиделся и ушёл. Другого в изолятор посадили. Серёга струну на гитаре порвал. Сценарий куцый. Всё не то и всё не так. Но делать нечего, испытание воли, дело принципа.

Сели мы с двумя Серёгами, покумекали: они у меня стали и ведущими, и певцами. Струну нашли – вместо мерзкой фанеры живой звук куда душевней. Уговорила учительницу математики и ещё одного весёлого ученичка сценку живую сделать. И потихоньку завертелась у нас подготовка. Актовый зал украсили, никто даже не психанул и не ушёл в последний момент с репетиций.

А тут с очередного этапа ещё один наш друг приехал, Олег.

Несмотря на метку в личном деле как «склонный к нападению на сотрудников», Олег в школе производил впечатление вполне себе воспитанного и разумного молодого человека. Он был из тех, к кому роба не приросла. Я обратилась к Олегу, и он не отказал. Взялся читать стихотворение.

Шло торжество своим чередом: зрители рады, артисты поют. Один из Серёг перенервничал и в словах благодарности забыл упомянуть свою классуху, Алевтину Макаровну, отчего та надулась как мышь на крупу. Но в остальном всё прошло без сучка без задоринки.

Праздники у нас проходили обычно весело, а если требовалось добавить нотку лирики, то ленивые учителя скачивали ролики с философскими цитатами и нежной музыкой для заполнения музыкальных пауз. Мы же сделали сюрприз: в какой-то момент заиграла нежная «Маленькая ночная музыка», Олег поднялся прямо со зрительного зала, вышел на сцену и прочитал следующие строки:

И я давно уже не помню такого в школе, но так он рассказал эти бессмертные стихи, что мы все приросли к стульям. Он читал их спокойно, по-простому, без лишней патетики, но оттого они ещё сильней врезались в душу. Пока Олег читал, никто в зале не пошевелился, не проронил ни слова. Я украдкой посмотрела на зэков – на их лица словно бы упал лучик солнца.

А Олег, простой парень, дочитал, неуклюже кивнул и снова сел на своё место.

Ему хлопали больше, чем остальным. Так сценке уморительной не хлопали. Так не аплодировали песням про школу под «дворовые аккорды». Это было оно, настоящее. Минутное чудо, свидетелями которого мы все стали.

Я вспоминаю, как один ученик, совсем пропащий, отчаявшийся и озлобленный, однажды, поддавшись странному порыву, рассказал:

– Знаете, мне было так плохо, как приехал сюда: били меня постоянно, в изолятор таскали… Как-то проснулся я рано-рано утром: зима, темно, всё холодное кругом. Подошёл я к окну – и за окном темно и холодно. И думаю: «Боже, вот если ты есть, неужели больше ничего в моей жизни не будет хорошего? Неужели ты совсем забыл про меня?» И верите-нет: только я так подумал, где-то там, за забором, за зоной – раз! и окошечко зажглось. Одно во всём доме! И мне сразу так хорошо стало. Я подумал: «Не-ет, значит, Бог ещё не забыл про меня. Значит, ещё поживём».

Как легко мы падаем вниз. И если бы мы знали, какая малость зачастую нам нужна, чтоб не сорваться ещё ниже…

Вызвал меня в свой кабинет директор.

Доигралась.

Ровно месяц назад я написала заявление за свой счёт на пару дней. Наговорила там про семью, про больницу – в три короба, в общем. А сама укатила с ребятишками со старой школы на фестиваль. И в поездке схлопотала себе не больше и не меньше, чем воспаление лёгких.

Приехала и ещё месяц в больнице пролежала.

А пока я на больничной койке бока мяла, доложил ушлый историк директору, что изменяю я тюряжке со старой работой. Разнюхал по своим каналам. Директор такие штуки не прощал и вызвал меня «на ковёр».

Я директору – на больничный, а он на меня глазами – зырк! А скажите, говорит, любезная имярек, где это вы воспаление подхватили?

Да кто ж его знает, отвечаю, всё отделение заполнено такими же бедолагами. Вон у меня вены какие красивые от капельниц. Чай, не на курорте отдыхала. Или вы подозреваете меня в чём?

Ходят слухи, говорит директор, что вы до болезни своей детишек возили. Гуляли и прохлаждались. А мне давеча по ушам ездили, что у вас другие нужды для отгула. Нехорошо.

Знаю, что нехорошо. А что прикажешь делать? Не от хорошей жизни уехала. Обрыбила тюрьма хуже горькой редьки. Надоели зэки некультурные, уроки глупые, сбежала я, чтоб окончательно не свихнуться. Стал бы ты меня отпускать, скажи я тебе, зачем отпрашиваюсь?

Так я хотела бы ответить, но не ответила. Только честно-пречестно посмотрела в глаза директору.

– Отвечайте, вы ездили с детьми на фестиваль или нет?

– Нет, – не моргнув, соврала я. И мысленно решила порешить историка. Потому что ну не мог больше никто так подленько меня сдать.

– Вы человек абсолютно ненадежный, – продолжал вещать директор, – подставляете нас постоянно (вот тебе, бабушка, и Юрьев день!), как мы с вами будем сотрудничать на следующий год и будем ли вообще – ума не приложу…

– Вы знаете, мне кажется, что мы не будем сотрудничать.

Директор аж сел от неожиданности и разом потерял свой боевой запал.

– Это отчего же?

– Уезжаю я. Меняю место жительства. Ну и работы заодно.

На сей раз я не врала. Давно был припрятан сей козырь в моём рукаве, но не думала я, что придётся вот так его разыгрывать.

– Что ж, м-м-м… В таком случае мы всё оформим, – директор моментально успокоился, но как-то растерялся, – можете идти.

Моя казнь сошла на нет. Я вышла из кабинета и впервые после долгого отсутствия осмотрелась, будто заново вспоминая раскрашенные тусклой краской стены.

Только сейчас, произнеся эти слова вслух, я поняла, что и вправду уезжаю. Прежде мне не доводилось осмыслить это, и вот теперь мои планы стали обретать форму. Я поняла, что пройдёт месяц с небольшим, и я попрощаюсь с этим местом, которому посвятила почти три года.

Что это был за опыт? Странный опыт. Мне не было тяжело технически: я ведь полностью знала, что делала. Смогла адаптировать уроки. Смогла найти общий язык с обучающимися. Не упала в грязь лицом. Старалась, что бы ни говорил директор после моего маленького демарша.

Мне тяжело далась работа эмоционально. Каждый рабочий день начинался с того, что нужно было отказаться от своего «я»: открывая дверь к проходной, сдавая пропуск, идя в школу. Заново обрести себя уже на выходе, спеша на вторую работу. Я боялась перестать стремиться к прекрасному и верить в доброту людей. Но кое-что помогло мне быть сильной духом – это юмор. Может показаться странным и диким, но если ты идёшь говорить с рецидивистами: ворами, наркоманами, насильниками – то ты не выживешь, если не научишься видеть во всём происходящем что-то парадоксальное, абсурдное и смеяться над этим. Смех помог мне начать здесь работать, смех поддерживал меня, и смех же освободил от всей грязи, что могла пристать к моей душе.

Работая в тюремной школе, я умудрилась закончить свою большую книгу, отдохнула после долгих школьных шестидневных недель; здесь я впервые спела на сцене – а потом ещё раз, и ещё раз, составив здоровую конкуренцию историку. Я сыграла Бабу-ягу на Новый год и тем самым воплотила давнишнюю свою мечту. А сразу после Бабы-яги я переоделась и стала Снегурочкой. Надеюсь, все эти концертные страсти хоть кого-то позабавили. Я читала стихи учеников – они были о разном: о доме, о любви, о Родине, о жизни, о Великой Отечественной войне. Я рассказывала им о Маяковском и причастиях, о том, как велик мир за этими высокими стенами. И получала что-то в ответ. Это могло быть тёмное, мрачное знание, а могла быть и личная радость: усвоил на уроке что-то новое, получил весточку от родных… Я встречала некоторых бывших учеников «на воле». Мы здоровались: нет смысла притворяться незнакомыми людьми. И расходились каждый в свою сторону, потому что город велик, но жизнь – она ещё больше, она как океан.

Я по-прежнему осуждаю преступников, я не терплю тех, кто наносит вред слабым, мои нормы морали не пошатнулись. Но я также знаю, что наказание не проходит бесследно. Что даже три года за решёткой – это чертовски много. Я не тамошний учитель английского, мне нет смысла сравнивать тюрьмы разных стран мира. Преступление – это зло, но и наказание подчас зло не меньшее.

Отработав свой последний день, я сдала пропуск, ключи, вышла за дверь и оставила школу позади. Передо мной цвёл июнь, пахло черёмухой, впереди грезилось что-то новое. Я чувствовала себя маленькой и неподготовленной к взрослой жизни рыбёшкой, вокруг которой плавают страшные хищные акулы.

Что делать? Куда плыть? Будет ли мне легко? Это вряд ли. Но одно я знаю твёрдо.

Будет интересно.

В оформлении обложки использована фотография автора moloko420plus (настоящее имя – Владимир Галицкий) с согласия автора с сайта https://www.instagram.com/p/B0mBwkMlEY6/?igshid=1gfj7ws5eluw3