У Татьяны выдался тяжелый год. Предыдущие семь лет тоже были нелегкими, но этот должен стать важной вехой в ее жизни, как, впрочем, любой выпускницы академии балета. Настал черед итоговой аттестации – проверки на профпригодность, которую Татьяна выдерживала с трудом. Больше всего расшатывались нервы. По утрам ныло сердце, в обед страдал желудок, вечером болели ноги. Казалось, вот-вот все должно решиться, но немой вопрос «Что делать дальше?» заставлял замирать душу, ведь никогда раньше ей не приходилось его себе задавать.

День был почти стандартный. Начался он так же, как и все предыдущие дни за все восемь лет, что она училась в академии. Ранний подъем, плотный завтрак, разминка и толкотня в автобусе в час пик до места учебы. Небольшая прогулка под дождем. Кусочек серого неба. Глоток запыленного холодного воздуха. Наконец, монументальные деревянные двери здания-памятника архитектуры. Внутри длинный коридор, полутемный, полусонный, в котором вполне могли завестись и прижиться привидения. Потом большой и светлый зал со спертым воздухом, впитавшим в себя пот тысяч студентов, что тренировались здесь каждый день. А затем тренировки, прыжки, фуэте и многое другое, что изнуряло тело до изнеможения. Опять нужно было демонстрировать легкость и четкость выверенных движений, вновь изнурять тело с целью восхитить чужие взгляды, снова пытаться передать красоту через боль и терпение. Этот день отличался только одной маленькой деталью – наличием экзаменационной комиссии, состоящей из важных людей в театральной сфере, от степени восхищения которых во многом зависела дальнейшая судьба выпускников.

Девушка выглядела уставшей и понурой, но осанку это никак не портило и не могло испортить, словно в позвоночник влили сталь и зафиксировали в идеальном положении, рассчитав совершенный баланс. Она ехала в автобусе, битком набитом такими же уставшими и недовольными жизнью людьми, поэтому в транспорте царила депрессивная атмосфера. Татьяна стояла на просторной площадке, предусмотренной для колясок и пассажиров с ограниченными возможностями, и глядела в запотевшее окно. По стеклу снаружи хлестал небольшой, но очень неприятный дождь, холодный, моросящий и угнетающий. Впрочем, у Татьяны было такое настроение, что ее угнетало все: недовольные и оттого мало красивые лица попутчиков, объемная и еле передвигающаяся в сжатой толпе фигура кондуктора, резкий смешанный запах дезодоранта, пота и алкоголя, несущийся от рядом стоящего мужчины. Бесил даже компьютерный женский голос, объявляющий остановки. Он казался слишком искусственным, неискренне вежливым и ненатурально спокойным для такого неприятного вечера.

Наблюдая за тем, как с обратной стороны стекали мелкие капли, образуя из плоскости стекла неровный шероховатый орнамент, Татьяна вспоминала, как готовилась к своему выступлению на экзамене; как стояла под дверью зала и пыталась усмирить свое сердце, которое в панике выбивалось из грудной клетки перед важнейшим испытанием; как влетали в прыжке перед ней в аудиторию высокая и воздушная Муравьева, затем ловкая и быстрая Даша, потом она, хрупкая и дрожащая.

Их было пять человек, все старые, морщинистые и седые. Лица их, уставшие, безэмоциональные и пустые, сохранили навсегда отпечаток изнуренной и в то же время одухотворенной работы в балете. Все они сидели ровно, смотрели прямо, молча ждали, когда она начнет. Их равнодушные взгляды обжигали ее. Все они были авторитетами в этой сфере, некоторыми из них она восхищалась, тем, какими они были в молодости и как танцевали на главных площадках страны и мира. Но теперь она видела перед собой только старческие лица, морщинистые жилистые руки, покрытые пятнами, обвисшие щеки, впалые глаза. Жизнь потихоньку утекала из них. И почему они должны определять ее судьбу? У каждого из них был такой усталый вид, что, казалось, они и забыли, что такое жить.

Первый прыжок дался несложно, но ноги становились ватными, едва не сломавшись на приземлении. Затем фуэте. Муравьева справилась превосходно. Устремила длинную изящную ногу вверх, обернулась и упорхнула в дальний угол. Сердце Татьяны забилось в такт аплодисментам, которыми разразилась комиссия после Муравьевой. За ней повторила то же самое Даша. Настал черед Татьяны. Она оторвала онемевшую ногу от земли, подтолкнула себя вперед и хотела вспорхнуть как Муравьева, но с грохотом приземлилась на гладкий пол, как неоперившийся цыпленок. Татьяна поймала испуганный взгляд Муравьевой, услышала краем уха, как цокнула губами Даша. Потом взглянула на испещренное морщинами лицо Афанасия Семеновича Прохорова, ректора академии, что сидел в центре комиссии. Уголки кривого рта опустились недовольно вниз на пару миллиметров, но тут же язык облизал бледные губы, и уголки сжались в легком недовольстве. Остальные члены комиссии смотрели на Татьяну как на камень. И она ощущала себя камнем. Отвердевшим от стечения времени, закаленным тяжелыми условиями, неподъемным, но легко разрушимым, если бить в определенную точку, валуном. И эта тяжесть не дала ей совершить один прыжок. Ноги словно обмякли. Боль сковала стопу. Минутная жалость, промелькнувшая в глазах Муравьевой, сковала ее сердце. Но надо было брать себя в руки и продолжать. Она тут же вскочила и в такт музыке поскакала вокруг. Получилось удовлетворительно.

Кондуктор снова направлялась с задней площадки автобуса к передней, расталкивая пассажиров, словно воду в болоте, отчего Татьяне пришлось прижаться к окну. Она чуть ли не уткнулась лицом в грязное стекло, но удержалась за поручень. Со спины ее прижало чье-то высокое тело, приятно пахнущее, на удивление Татьяны. В поручень тут же уперлись две длинные руки, обогнув девушку с обеих сторон. Чей-то подбородок, очевидно, принадлежащий тому же телу, что и руки, удобно расположился в неглубокой выемке Татьяниной кашемировой шляпы и слегка давил на макушку. Она тут же захотела высвободиться из этих непреднамеренных объятий, но парень сделал это раньше. Он оттолкнулся от поручня и вернулся в прежнее свое положение, негромко произнеся поверх шляпы улыбчивое «Простите». О том, что парень улыбался и о том, что это был именно парень, а не старик, Татьяна поняла по тону и тембру его голоса, тоже показавшегося ей приятным.

Поправив шляпу, кашлянув и поежившись от неловкости, девушка скинула усталость с плеч, поведя узкими острыми плечами, которые фигурно выступали сквозь тонкий плащ. Несуществующая женщина объявила следующую остановку, и Татьяна начала готовиться к выходу. Ей предстояло пройти немало испытаний на этом пути, поскольку от выхода ее отделяла добрая дюжина человек, столпившихся на срединной площадке автобуса напротив дверей. Но сначала нужно было как минимум выбраться из своего уютного уголка. Татьяна повернулась кругом, придерживая широкополую шляпу, которая норовила слететь с головы при каждом удобном случае, словно дикий жеребец в самом расцвете сил загнанный в узду. Парень, худой и длинный, был одет в обычную серую куртку спортивного стиля из плащевой ткани от дождя и такие же обычные джинсы, темно-синие, с легкими потертостями, но не специально воссозданными дизайнерами, а натуральными, теми самыми, которые образуются, когда одежда занашивается годами. Клочок русых волос на макушке торчал врастопырку, выбиваясь из остальной массы тоже не особо уложенных волос, но хотя бы более-менее примятых к голове. На лице из-под бледной кожи вылезала двухдневная небритость, при этом отдельные волоски были гораздо старше и потому длиннее. В мочке правого уха торчал одинокий плоский металлический круг цвета нержавеющей стали. Татьяна в мгновение ока оценила и осудила его неряшливость и непростительное равнодушие к внешнему виду, но пахло от него приятно, чем-то ментоловым и хвойным. Парень стоял лицом к ней, прижавшись правым боком к поручню и обвив его одной рукой. В другой руке он держал смартфон и что-то читал, улыбаясь. Татьяна одарила парня высокомерным взглядом, хотя с высоты ее небольшого роста трудно было смотреть на эту дылду свысока. Он был не меньше метра девяноста.

– Вы выходите? – почти с претензией спросила девушка, дав ему понять, что нужно уступить.

Парень спокойно поднял на нее улыбчивые глаза.

– Я вас пропущу, – просто ответил он и остался неподвижен, как гора, которая никогда не идет к Магомеду.

Он без всякого стеснения разглядывал Татьянино личико, бледное, с тонкими чертами, со вздернутым носиком, маленьким бледным ротиком и крупными миндалевидными глазами, обвитыми густыми пепельными ресницами. Правая тонкая искусственная линия бровей поднялась наверх в выражении недоумения и недовольства. Татьяна рассчитывала на то, что он хотя бы прижмется сильнее к поручню и освободит ей хоть капельку места, все-таки автобус уже почти приехал на остановку, но парень только улыбался. Девушка заежилась, возмущаясь в душе таким нахальством и нерациональностью. Она ведь попросту могла не успеть выйти в нужном месте, а тащиться целый квартал по подворотням в такое темное и зябкое время ей совсем не хотелось.

– Позвольте, я пройду, – с недовольной настойчивостью сказала Татьяна и попыталась ступить вперед одной ногой, чтобы заставить его подвинуться.

– Пожалуйста, проходите, – вежливо и с улыбкой, которая ей показалась наглой, ответил парень и лишь слегка повернулся боком.

Татьяна поняла, что лучшего она уже не добьется, и начала двигаться вперед, вынужденно прижимаясь к нему, задевая полями горчичной шляпы его подбородок, что, казалось, совсем не доставляло ему неудобств. Шляпу пришлось придерживать, поэтому Татьяна отпустила поручень, за который держалась. По закону подлости в этот самый неподходящий момент кондуктор начала двигаться в обратную сторону. Она раздвинула людей так, что они волной наклонились вбок и прижали парня и Татьяну к окну. При этом парень по-рыцарски одной рукой аккуратно обхватил голову девушки сзади, чтобы она не ударилась о стекло, а второй подставил свою руку под удар о поручень за ее спиной. И это оказалось очень кстати, но Татьяне стало неловко. Она покраснела и не хотела, чтобы ее рыцарь это видел. Как только волна прошла, парень выпустил ее из объятий и развернул, выдвинув тем самым вперед, а себя загнал в бывший Татьянин уголок. Девушка немного опешила и, отвернувшись, начала медленно продвигаться к двери. Она даже забыла его поблагодарить, впрочем, одновременно с этим ее возмущало такое фамильярное поведение. Но на душе немного посветлело. Мир перестал казаться таким несправедливым и жестоким. Тяжесть с плеч свалилась на пол автобуса и уехала вместе с ним, а Татьяна, оказавшись на остановке, неспешно отправилась домой по мелким лужицам и мокрому асфальту.

Сырой воздух обдувал лицо, румяня щеки. Невысокие каблуки мерно стучали по тротуару, отбивая марш возвращения домой. Мимо пробегали еще десятки каблуков, платформ и плоских подошв, оставляя мокрые, тут же расплывающиеся, следы на тротуаре. Татьяне хотелось как можно дальше оттянуть время, чтобы как можно дольше избегать неприятного разговора с отцом. Поэтому она шла медленно, едва передвигая тяжелыми ногами, и с жадностью дышала холодом, дабы остудить разум и пожар в душе, который стихал, но подобно лаве оставлял после себя черные выжженные окаменелости.

Сегодня был важный день, но Татьяна его провалила. Она старалась изо всех сил. У нее болели ноги, болели руки, спина и шея, но больше всего сердце. За отца. Она боялась себе даже представлять, как он будет расстроен. Он ведь так верил в нее, в то, что она самая лучшая. Но чем больше он в нее верил, тем больше она его подводила. Татьяна всеми силами старалась оправдать его ожидания и до последнего года это получалось. Вся ее жизнь была пропитана балетом. Отец специально, еще в далеком детстве, оборудовал ее комнату станком и подходящим половым покрытием, чтобы дочь не отвлекалась ни на что другое. Она усердно занималась на занятиях в академии, после по вечерам в своей комнате и даже по выходным, забыв о том, что у нее так и не было нормального детства. В качестве компенсации этого ей нравилось смотреть мультфильмы, которые она ставила фоном для своих занятий. Мультики не всегда были детские, но за счет анимации, кукольности или рисованности казались сказочными. Это помогало абстрагироваться.

Перед самым домом майское небо грозными тучами снова спустилось на ее плечи, еще больше придавив шею, отчего ощущения ломоты и боли пробежали по всему телу. Перед тем, как войти в подъезд, Татьяна взглянула наверх, откуда мелкими серебристыми каплями спускалась накопившаяся за долгое путешествие облаков влага. «Откуда, интересно, этот дождь? Может быть, с берегов Индонезии или Боливии? Собран там, а рассыпается здесь. Возьми меня с собой в следующий город!» – подумала она и улыбнулась тому, что может почувствовать вкус дождя, пришедшего из далеких краев, в которые она, скорее всего, никогда не попадет. Ей не хотелось возвращаться в реальность, но дверь подъезда изнутри открыла женщина с зонтом. Татьяна успела проскочить, пока дверь не закрылась.

– Ну, как все прошло, Куколка? – с горящей надеждой в глазах спросил отец, вынырнув в прихожую из кухни, как только Татьяна захлопнула за собой дверь.

Его худое, гладко выбритое лицо блестело от тонкого слоя маски, краешки которой уже начали подсыхать и отклеиваться от кожи. Одет он был, как обычно, в домашнее цветастое платье до колен и мягкие пушистые тапки с мордочкой львенка на носках. Поверх платья свисал фартук, испачканный во всем том, что когда-либо находилось на кухне, но больше в муке. Татьяну тут же одурманил пряный запах выпечки. Сердце ее колотилось со второй космической скоростью и очень стремилось выскочить из груди. Она сняла шляпу, медленно, траурно, как это делают актеры в театре при получении прискорбной вести по сценарию, и опустила голову. Девушка вся сжалась от предвкушения ужасного и не могла поднять взгляд на отца, который, уже начиная что-то подозревать, сверлил ее округленными серыми глазами, всегда казавшимися влажными, но сейчас особенно.

– Удовлетворительно, – с тяжелым вздохом призналась Татьяна.

– Как?! – опешил отец, будто совершенно не был готов к такому повороту событий, будто даже гипотетически не представлял такой возможности. Он развел руками в воздухе, из-за чего мука осыпалась на пол. – Это, несомненно, все эта Сурканова! Подлюка, которая меня всю жизнь ненавидела. Она придиралась? Что она сказала?

– В том-то и дело, что ничего, – опустошенно ответила Татьяна, по-прежнему не поднимая глаз.

– Вот овца старая! – снова крикнул отец с досадой, болью и ненавистью, хлопнув ладонями о бедра.

Теперь к муке с рук добавился толстый клуб муки с фартука. Все это тоже со временем осело на пол и немного на пепельные волосы Татьяны, но она этого не заметила. На лысой голове отца же мало что задерживалось, даже его собственные волосы.

– Я уверен, что это все она. Как я надеялся, что ее там не будет! А Прохоров что?

– Тоже ничего.

– Ну, он-то как мог промолчать? – отец еще больше округлил глаза в недоумении, но потом цокнул губами и добавил. – Тоже мне, маразматик конченый! Поди уже совсем не соображает. Кто его там держит до сих пор?

Отец всегда говорил очень выразительно, с бо́льшим чувством, чем испытывал на самом деле, любил подчеркивать свои эмоции анахронизмами либо просто пафосными фразами. Театральность проявлялась в каждом его резком жесте рук или мимике лица. Это настолько вжилось в его характер, что перестало быть сценичностью и стало повседневным поведением. Сейчас он тоже говорил громко, четко расставляя ударения и выдерживая паузы, на оскорблениях повышал до тонкого голос, чрезмерно закатывал глаза и стискивал зубы.

Татьяна продолжала молчать с повинной, стоя у двери, не раздеваясь, сжимая шляпу в тонких пальцах. Отец все равно продолжал оправдывать ее, хотя она была этого не достойна, а члены комиссии не заслужили таких оскорблений. Она знала, что рано или поздно эти оправдания превратятся в разочарования. От боли на глаза навернулись слезы, но девушка до бледноты сжала губы, чтобы ни одна слезинка не вытекла.

В негодовании отец ударил белой пятерней по макушке, оставив там жирный мучной след, вторым ударом он смахнул все это снова на пол, а после третьего заплакал. Татьяна кинулась его обнимать, бормотать что-то нечленораздельное, лишь бы что-то говорить, но толкового и утешительного она ничего сказать не могла, потому что все, действительно, было печально.

– Все прахом! Эти старые маразматики загубили мою дочь! Лишили ее будущего! – между всхлипываниями восклицал отец, держась руками за голову.

– Ну, паап, ну, что ты такое говоришь? – тоже рыдая, отвечала Татьяна. – Это же всего лишь оценка! Главное, я сдала этот экзамен. Все будет хорошо.

А в голове у нее проносились обратные мысли: «Нет, это конец! Это кончина!»

– Не будет! Будешь, как отец твой никчемный, растить за гроши чужие таланты!

У Татьяны от этих слов сердце в крови задыхалось. Но не потому, что отец предвещал ей несчастное будущее, а потому, что больше сожалел о собственной жизни, считав ее неудачной. Она была его последней надеждой, воплощением детской мечты, которой, как оказалось, не суждено сбыться. С малых лет она старалась изо всех сил, чтобы он ей гордился, был счастлив, чтобы радовался ее успехам. И он радовался. Он вкладывал душу и все свои силы, лишь бы она занималась и не отвлекалась ни на какие проблемы. Он воспитывал ее один. Мать умерла, когда Татьяне было всего три года. Она ее и не помнила. У отца замечательно получалось заменять и мать, и лучшую подругу, и при этом быть отцом и вообще всем для нее. Он много работал, мало отдыхал, занимался с ней балетом дома, готовил, старался исполнять ее прихоти. После назначения на должность директора студии у него стало еще меньше времени. Ему пришлось даже нанять домработницу, которая приходила два раза в неделю и убиралась, стирала, ухаживала за цветами, чтобы Татьяна всегда жила в чистоте и уюте. Ей нужно было только заниматься и стать лучшей, а она и этого не смогла. Она не представляла, что и как теперь будет.

– Прости, прости, Куколка! Что я несу? – опомнившись, залепетал отец, поглаживая руку дочери, лежащую на его плече. – Все будет хорошо! Ты же у меня умница!

– Конечно, пап, – всхлипнула девушка. – Я еще всего добьюсь, вот увидишь! Я буду стараться еще сильнее! И стану еще лучше.

– Да, да, конечно, – удрученно, будто не веря ни единому слову, сказал отец. – Давай, что ли, чай попьем. Твой любимый лимонный пирог уже готов.

Дальше он все делал молча. Методично и ловко вынул пирог из духовки, легким движением ножа разделал его на равные кусочки, выставил керамические тарелки с розочками на стол и на каждую плюхнул по кусочку пирога. Горячий аромат лимона заполнил кухню. Цитрус приободрил обоих и придал уюта этому грустному вечеру. Слезы вскоре высохли, но осадок все равно остался. Каждый в глубине души расстраивался из-за того, что огорчил другого. И каждый очень нелепо это скрывал. Было тяжело разговаривать, поэтому они долго жевали и часто запивали пирог японским жасмином. А потом быстро разошлись по своим комнатам, и каждый еще долго ворочался перед тем, как уснуть. Отец прокручивал свое неудавшееся, на его взгляд, прошлое, а Татьяна с тревогой думала о будущем, что представлялось ей одним большим темным пятном, в котором нельзя было выделить ничего конкретного. Она крутила в руке белую фарфоровую статуэтку юной балерины с ее лицом. Отец отлил ее на заказ и подарил, когда Татьяна поступила в академию. Она хранила ее как собственное око, постоянно протирала и разговаривала с ней, когда было не с кем поговорить. Но теперь сказать ей было нечего, даже фарфоровой себе. Уголек надежды, что старания и труд все перетрут, совсем истлел в ее душе, погашенный окончательно сегодняшними слезами.

Она прокручивала в голове, как тренировалась перед экзаменом Муравьева, которой прочили великое будущее в балете. О ней ходило множество слухов и, кажется, все они были неправдой, но одно про Муравьеву было ясно: она талантлива и обожает балет. В каждом ее движении сквозила радость и легкость. Татьяна всегда восхищалась ее изящностью, прыткостью и гибкостью, всегда с восторгом смотрела на то, как она танцует. Это, действительно, завораживало, хотя она знала, что даже Муравьевой это дается нелегко. Девушка была высока и от природы имела среднюю комплекцию, но морила себя диетами и тренировками и к выпуску стала изящнее и утонченнее всех остальных. Она пропадала в зале. И, действительно, была счастлива, когда делала очередное фуэте. Казалось, ей не нужна никакая поддержка. Все считали ее высокомерной, и высокомерие это порой проявлялось в холодных фразах или замечаниях другим. Но, пожалуй, все это было от усталости и одиночества. Друзей у нее не было. Все ей завидовали и недолюбливали, потому что всем казалось, что она смотрит на них свысока. Вела она себя отстраненно, все свободное время проводила в зале, ничем больше не увлекалась, вечеринки пропускала, разговаривала неохотно. Впрочем, одного ее таланта было достаточно для того, чтобы нажить немало врагов. Такой в том числе была подружка Татьяны – Даша Семенова, первая девочка с которой она познакомилась в академии. Татьяне всегда казалось, что Даша тратила на ненависть к Муравьевой гораздо больше сил, чем на тренировки, что и мешало ей стать лучше. Однако, она тоже была хороша, порой великолепна в танце и отдавалась этому полностью. В отличие от Татьяны. Она им даже не завидовала, настолько была низка ее самооценка, как балерины. Она искренне ими восхищалась и каждый раз понимала про себя, что никогда так не сможет. Порой Татьяне казалось, что Даша дружила с ней только потому, что она ни в какой степени не могла составить ей конкуренцию. Однако слепая вера и любовь отца долго оставляли Татьяну в уверенности, что она добьется успеха, поэтому ни о чем другом, кроме балета, она даже не помышляла.

Она ворочалась до четырех утра, боясь наступления завтрашнего дня, хоть календарно он уже наступил. Она боялась заснуть и еще больше боялась проснуться, как будто знала, что очнется уже в другой реальности. Но время неумолимо, как и сама жизнь. Сознание отключилось само собой. И наутро пришлось снова просыпаться, снова делать привычные вещи, снова готовиться к экзамену, репетировать свою партию в выпускном спектакле. Жизнь продолжалась. И даже казалось, что ничего не изменилось. Только на душе продолжали скрести кошки.

Весь следующий день заняли репетиции. Все те же самые, выученные до автоматизма движения, пируэты, прыжки. У Татьяны кружилась голова. У нее болели ноги. Ломило запястье. И все тело сопротивлялось этому насилию над собой, которое у зрителей вызывало восхищение. И все было ради этого восхищения. В первую очередь, ради восхищения отца, когда он будет сидеть в зале и гордиться своей дочерью, танцующей в центре сцены. Татьяна на мгновение снова впала в старые мечтания, но мираж тут же испарился, и возвращение в серую действительность закончилось очередным падением. Вместо восхищения Татьяна получила только злые взгляды сокурсников и презрительный от преподавателя, ибо им теперь всю партию было необходимо начинать заново. Так и тянулись дни.

И с каждым днем она ощущала себя все слабее и слабее. Ноги отказывались ее слушать. Она смотрела на своих сокурсников и еще больше впадала в уныние. Впереди всех танцевала плавная и воздушная как пушинка Муравьева, которая в движении не замечала никого вокруг. Сразу за ней кружилась подгоняемая злостью Даша, которая старалась выпятить всю себя вперед в попытке показать свою превосходность, но это только портило ее движения. Остальные танцовщицы и танцовщики пыхтели в поте лица, порой стонали от боли при неудачном приземлении, но не забывали смеяться и разговаривать о самых обычных вещах, которые волнуют всех молодых людей в возрасте 18 лет. У каждого из них была своя жизнь. У Муравьевой вся жизнь была один сплошной балет, но она не чувствовала себя ущербной от этого. А Татьяна чувствовала.

В ее жизни после балета ничему другому тоже не оставалось места, хотя у нее были друзья. Больше всего она общалась с Дашей, которая познакомила ее с близняшками Верой и Лизой. Обычно вчетвером они и проводили короткий досуг, который выпадал на каникулы, если, конечно, Вера и Лиза не гуляли с какими-нибудь парнями, которых меняли как перчатки. Даша могла говорить о балете бесконечно. Большую часть их разговоров Татьяна либо слышала завистливые оскорбления Муравьевой, непутевые замечания к ее технике, характеру или внешнему виду, либо погружалась в Дашины мечты о Большом театре, которые проецировала и на себя. Но по дороге домой, толкаясь в душном автобусе, она быстро возвращалась в реальность, которая была серой, жестокой и нетерпимой к слабости.

И если раньше Муравьева вдохновляла Татьяну на более усердную работу, то теперь она только усугубляла ее фрустрацию. С каждым разом репетиции становились все сложнее и скучнее для Татьяны. Она почти ни с кем не разговаривала, делала вид, что растягивается или повторяет движения, но на самом деле халтурила, просто пыталась мысленно абстрагироваться от всего этого, что столько лет окружало ее. Отец заметил ее уныние и подавленность, пытался вывести на откровенный разговор, готовил ее любимые блюда, кричал на нее, но в итоге тоже сдался. Ей было нужно время, которого у нее не было.

Татьяне впервые в жизни захотелось напиться. Суббота. Вечер. Хорошее время для приема алкоголя. Большинство жителей города сейчас мечтали о том же самом и разбегались по разным барам большими и малыми компаниями. А Татьяна не знала, куда податься. Она еще никогда не употребляла спиртного. И тем более не делала этого в баре. Она вообще редко куда-либо ходила, все ее время занимали тренировки и репетиции, учеба, просмотр мультфильмов и чтение романов. Но сейчас ей сильно захотелось зайти в первый попавшийся бар, где бы мужики шумной компанией разливали пиво на пол, болея за свою футбольную команду, а девушки праздновали бы девичник в разноцветных фатах, где официанты бы носились как угорелые с подносами, уставленными тяжелыми пивными кружками, а бармены с пафосом трясли бы шейкерами, приготавливая коктейли. Бар в ее представлении должен был быть деревянным изнутри, с массивными стульями и столами на одной ножке. Повсюду должны были быть развешаны флажки, значки и наклейки с логотипами различных футбольных клубов, гирлянды из флагов разных стран мира и куча фотографий довольных посетителей. Именно так рисовала себе типичный бар Татьяна, насмотревшись американских ситкомов.

Но первый попавшийся оказался не таким. Он находился в полуподвальном помещении. Дверь была старинная, тяжелая, с латунными ручками. Татьяна еле-еле ее открыла. Изнутри в уши громом ударила электронная музыка с грубыми заставляющими вибрировать басами – что-то из иностранного, новомодного. Татьяна в современной танцевальной музыке плохо разбиралась, но эта мелодия ее не напрягала. Ошарашила сперва, но потом даже начала подбадривать, потому что примитивные биты почти совпадали с ритмом сердца.

Бар был практически полностью заполнен. Компании сидели за столами, негромко общались между собой, лишь изредка громко смеясь. Парочки ворковали по углам. Барная стойка преимущественно была облеплена одиночками либо мини-компаниями по два-три человека. Спортивных трансляций не было, как не было и телевизоров. Только музыка. Помещение было небольшим, но казалось просторным за счет высоких открытых потолков, на котором были видны бетон и все коммуникации, которые как будто бы даже выпячивали наружу вместо того, чтобы попытаться скрыть. Освещало зал множество тусклых ламп накаливания, какими пользовались еще в XIX веке, что придавали мрачности и некоторой таинственности всему помещению, навевая пугающие мысли о том, что могло твориться в этом темном подвале старинного здания столетие назад.

Наперекор всей остальной обстановке стена справа от входа была отделана разноцветной керамической мозаикой, каждая крупица которой приятно поблескивала в почти фонарном свете многочисленных ламп. На ней был изображен желтовато-белый дирижабль, большой, уходящий своим концом в крутую перспективу. Вокруг него плотными воздушными сгустками вились облака во всех оттенках синего цвета. Небо было цвета индиго, в нем горели мелкими разноцветными точками звезды. Все пространство картины прорезали зигзагообразные молнии разной длины, тоже созданные из белых маленьких плиточек. Внизу под дирижаблем панорамно был представлен город, словно с высоты полета самолета (хотя Татьяна сомневалась, что дирижабль мог подняться на такую высоту, но согласилась с тем, что так видел художник). И все это поверх, словно тонкой пленкой, покрывали косые линии дождя, слепленные из прозрачных тонких и очень мелких стеклышек, слегка серебрившихся на свету.

Сразу напротив входа стояла продолговатая барная стойка, полностью черная, металлическая. Вдоль нее стояли высокие барные табуреты, тоже черные и металлические, но с мягкими рыжими подушками на сиденьях. Несколько столов обрамляли стены по оба бока от двери. Столы тоже были простые, угловатые, металлические и черные. Вместо нормальных диванов и кресел к стенам были приставлены наваленные в кучу паллеты, накрытые матрасами и покрывалами. Татьяна догадалась, что бар обставлен в стиле лофт согласно последним тенденциям в дизайне интерьера. Ей этот стиль абсолютно не нравился. В нем было слишком много пролетарского и никакой изюминки. Татьяна надеялась, что дешевизна интерьера предполагает дешевые цены на алкоголь, поэтому решила здесь остаться.

В черном интерьере она резко выделялась своим ярким нарядом. На ней была ее любимая горчичная шляпа с широкими полями и салатовый легкий плащ классического кроя с ремнем и крупными желтыми пуговицами. Шарф тоже был ярко-желтый, полупрозрачный, из искусственной, похожей на хлопок ткани. Сразу можно было догадаться, какой цвет у Татьяны любимый. Ноги были обуты в белые кожаные балетки с бантиком на носке.

Увидев единственный свободный стул у барной стойки, девушка уселась на него, повернувшись кругом. Ей почти сразу стало жарко, и она начала снимать с себя шарф, плащ и только в конце шляпу. Как только шляпа была положена на столешницу, перед ней возникло улыбчивое лицо бармена. Лицо было молодым, с правильными чертами, в меру мужественное, в меру аккуратное, только бритое целых 4 дня назад. Веселые глаза, большие, светло-карие, с короткими, но густыми ресницами, смотрели на девушку в упор. Татьяна вмиг узнала эти нахальные глаза. Это было взаимно.

– Привет, Подсолнух! – сразу начал обзываться парень, тот самый рыцарь из автобуса. – Меньше всего ожидал тебя здесь увидеть. Чего желаешь?

Татьяна только раскрыла рот от удивления и возмущения его фамильярностью, но не нашла что сказать, поэтому закрыла рот обратно. Парень нагло, но задорно улыбался, не отрывая глаз от ее слегка порозовевшего от негодования лица. Почти бессознательно девушка оценивала его внешний вид, здоровье и генофонд на предмет соответствия своим требованиям. По всем параметрам на задворках разума проставились галочки, но сознательно Татьяна не хотела этого признавать и старалась отогнать навязчивые мысли о том, какие у него глубокие и добрые глаза, какая искренняя и теплая улыбка, какие сильные и мускулистые руки. Ей бы хотелось, чтобы такие руки крепко сжали ее, хрупкую и тонкую, в своих объятиях. Она вдруг осознала, что в ее жизни не было таких красивых и сильных рук, которые бы ее обнимали. Но дымка слабости тут же развеялась. Девушка кашлянула для уверенности и, стараясь не отводить взгляда, ответила:

– Во-первых, мы с вами не знакомы, чтобы вы обращались ко мне на «ты». Во-вторых, я – не подсолнух! В-третьих, полагаюсь на ваш вкус.

– Окей. Мне нравится «Секс на пляже», сделаем? – парень намеренно проигнорировал ее замечания.

– Что?! – Татьяна недоуменно покосилась на бармена.

В ее голове в одну секунду пробежала целая тысяча мыслей, среди которых было и разочарование. Она ведь полагала, что этот парень – рыцарь, а он ей сразу такое предлагает, ни капельки не краснея. Хотя на заднем плане также пробежала потаенная мысль согласиться на такое дерзкое предложение, но она осталась Татьяной незамеченной.

– Я польщена, что вы информируете меня о своих интимных предпочтениях, но я хотела бы что-нибудь выпить.

Бармен в голос рассмеялся.

– Это коктейль… так называется. Тропический, свежий, сладковатый. Солнечный, как и ты.

Он подмигнул девушке. Татьяна насупилась, поняв, что оплошала. «Кто придумывает такие дурацкие названия?» – подумала она с досадой. Но потом, успокоительно кивнув, согласилась. Жар стыда от собственного невежества выступил румянцем на ее худых щеках.

– Хорошо, давайте, – хмуро ответила она, не поднимая стыдливых глаз.

– 600 рублей, – просто сказал бармен.

Татьяна не ожидала такой высокой цены, но не стала подавать виду. Она и так опозорилась ниже плинтуса, поэтому молча и с неохотой расплатилась картой. Стипендию ей особо тратить было не на что, но на нее с такими ценами она здесь вряд ли могла напиться. Оплатив заказ, девушка демонстративно отвернулась, делая вид, будто в телефоне ее ждут какие-то важные сообщения и письма, но на самом деле она просто начала просматривать спам по электронной почте. Такая внезапная встреча ошеломила Татьяну настолько, что она даже забыла, зачем и почему сюда пришла. Сердце ее по-прежнему не находило себе места, заставляя сильнее пульсировать вены и повышать давление. У нее немного вспотели ладони, а щеки продолжали гореть и румяниться. На ее бледном личике румянец всегда очень сильно выделялся, поэтому Татьяне оставалось уповать только на приглушенный и неотчетливый свет дизайнерских ламп.

Вскоре перед ней появился холодный фигурный бокал с оранжевой жидкостью и со льдом внутри. На стенке бокала висела крупная долька апельсина. Из жидкости торчали две оранжевые трубочки: одна – прямая, а вторая – изогнутая буквой «Г», и голубой бумажный мини-зонтик. Татьяна уже хотела подумать, что он специально вставил две трубочки, ведь она видела в кино, как парень с девушкой флиртуют, пока пьют коктейль из одного бокала, но, осмотревшись по сторонам, поняла, что у всех посетителей с коктейлями так. У кого-то их было даже три. Она сделала первый глоток через прямую трубочку. Спирт почти не ощущался, его перебивали свежие и сладкие вкусы соков и сиропов. Вкус был немного экзотический и насыщенный. Захотелось еще, и Татьяна сделала еще один большой глоток.

Тут бармен снова подал голос:

– Интересно, а на «Поцелуй на пляже» ты бы согласилась?

Парень заманчиво улыбнулся. Стоило признать, что улыбка его, белоснежная, хоть и неровная, с выступающими вперед верхними клыками, вызывала приятные эмоции и даже немного волновала Татьяну. Снова где-то глубоко на дне подсознания она ответила «да», но внешне сохраняла холодное спокойствие, как она привыкла делать всегда, когда парни пытались с ней заигрывать. Отец учил ее, что настоящая женщина всегда должна немножко пренебрегать мужчиной, чтобы у него подольше сохранялся к ней интерес. На собственном же опыте она чаще сталкивалась с обратным эффектом: видя ее неприступность, парни быстро от нее отставали. В большинстве случаев это был желанный результат, но иногда хотелось, чтобы парень пытался еще. Сейчас был как раз тот самый случай, хоть Татьяна себе в этом не признавалась.

Девушка хмыкнула, одарив бармена коронным высокомерным взглядом.

– А что, есть и такой коктейль? – спросила она, довольствуясь своей находчивостью.

– Сейчас будет, – усмехнулся он.

Парень отошел к зеркальной стене, полностью завешанной стеклянными полками и уставленной самыми разными бутылками со всеми видами спиртных напитков и не только. Он взял несколько из них, уже опустошенных наполовину, и начал смешивать в шейкере. Затем порезал какие-то фрукты туда же, добавил пару специй, расколол лед и начал все это трясти. Через пару минут перед Татьяной возник второй коктейль. Он был розоватого цвета, тоже со льдом, но теперь помимо трубочек его украшала долька лайма, а в самом коктейле плавали кусочки зеленого винограда.

– Комплимент от шеф-бармена, – с самодовольной улыбкой сказал парень. – Попробуй. Если понравится, включим в меню.

Татьяна еле сдержала улыбку в уголках губ. Ей понравилось, как он быстро и ловко, всего за пару минут, придумал и сделал новый коктейль. Специально для нее. Но голос отца в голове звенел как пожарная сигнализация и предупреждал: «Будь сдержанней! Пренебрегай!» Поэтому прежде, чем сделать глоток, она спросила о цене.

– Это же комплимент, – улыбнулся парень и, раскрывая перед ней ладонь, как бы жестом показывал, что все даром, но тут же опроверг свои действия. – Поэтому всего 500 рублей.

Татьяна нахмурилась и отодвинула бокал от себя. Флирт на этом мог бы закончиться, но парень весело засмеялся и пододвинул бокал обратно к девушке.

– За счет заведения. В целях дегустации.

Татьяна еще раз недоверчиво взглянула на весельчака и попробовала новый напиток. Он оказался еще вкуснее и насыщенней, чем предыдущий. В нем было все ровно то, что нравилось Татьяне: и сладость, и кислинка, и свежесть. Но признаться в этом она посчитала лишним. В приверженности стратегии отца самым верным шагом ей показалось отвергнуть этот комплимент.

– Ну, как тебе «Поцелуй на пляже»?

– Приторно. «Секс» лучше, – выдала она свое экспертное мнение.

– Полностью с тобой согласен, – с энтузиазмом подхватил бармен. – Секс всегда лучше поцелуя.

Татьяна опять с трудом сдержала застывшую на губах улыбку, хоть в уме и пристыдила его за похабную шутку. Ему же в лицо она только закатила глаза и продолжила пить свой «Секс на пляже», который после «Поцелуя» казался пресным. Однако парень смотрел на нее так, будто уловил легкое подергивание уголков ее губ наверх.

Тут сидящая рядом пара попросила повторить им напитки, и парень принялся исполнять заказ, уйдя в другой конец барной стойки. Татьяна без стеснения начала наблюдать за ним: как резко он двигается, как небрежно подкидывает фрукты, как успевает параллельно посмеяться с уже пьяными девушками, стоящими по другую сторону стойки, как что-то объясняет своим коллегам, то и дело отвлекающим его от работы. Его свободные и четкие движения ее завораживали. Он совершенно не стеснялся себя, не держал спину идеально прямо и не беспокоился по поводу того, как уложены его волосы. Они торчали во все стороны, и это не смотрелось уродливо. Напротив, даже лучше, чем вылизанная гелем и аккуратно укладываемая часами прическа. Мятное поло без каких-либо рисунков и логотипов следовало бы погладить, а лучше выбросить, ибо оно уже почти выцвело (у Татьяны имелись небезосновательные подозрения, что раньше оно было насыщенно-зеленым), но и это его не смущало. Несмотря на весь свой несовершенный вид, он держался уверенно и, что самое главное, свободно. Татьяне этого не доставало. Чтобы чувствовать себя комфортно, ей приходилось долго и упорно приводить внешний облик в порядок: вещи она просила стирать только с использованием специальных средств для мягкости и сохранения первозданного вида, потом сама наглаживала их до удаления последней складочки, носила все это очень аккуратно, боясь прижаться или сесть случайно не в том месте, всегда поправляла платья, блузки и юбки, чтобы они, не дай бог, не свернулись или не сложились как-нибудь не так. Аккуратности от нее требовали преподаватели, отец и даже друзья, которые сами страдали от того же, но больше всего требований предъявляла к себе самой она. Поэтому Татьяна смотрела на бармена широкими глазами, будто он был представителем иной цивилизации.

Она думала, что он не замечает ее, но потом он вдруг подмигнул ей из противоположного угла. Татьяне тут же захотелось спрятаться под стойку. Она сделала вид, что уронила что-то и наклонилась за этим, чтобы перевести дух. Щеки ее уже обжигали своим жаром. Кожа в мгновение стала пунцовой. Наклон был не самым лучшим выходом в этой ситуации, ведь кровь еще больше прилила к голове, но Татьяна осознала это, только когда поднялась. Бармен уже стоял напротив нее.

– Нашла что искала? – спросил он, пытаясь подглядеть, что там такое было за стойкой. Но стойка была высокая и широкая, поэтому даже с высоты его роста это бы не удалось сделать. Впрочем, его самодовольная улыбка показывала, что он все равно обо всем догадался.

– Да, спасибо, – тихо ответила девушка, поежившись на стуле, и начала поправлять белое обтягивающее платье в крупный желто-оранжевый цветочек.

Чтобы хоть как-то отвлечь от себя внимание, она отвела глаза и потянула из трубочки коктейль, да так сильно, что выпила за раз почти все. В бокале остался один только лед.

– Повторить?

– Да, пожалуй.

Татьяна уже и забыла, почему хотела напиться, но то, что хотела напиться, не забыла. Теперь у нее появился новый повод. Ей стало стыдно, что он так легко словил ее на подглядывании. «Пренебрегай! Он же тебе никто! Почему ты волнуешься?» – пыталась настроить она себя на нужный лад. Пока бармен готовил ей коктейль, она хотела оглядеться по сторонам, посмотреть на людей, что они делают, что они пьют, кем они друг другу приходятся, но взгляд ее постоянно возвращался за барную стойку. Все остальные казались не интересными. Татьяна винила в этом громкий шум перемалывания льда в шейкере, но понимала, что это не правда. Ведь параллельно с ним работали еще два бармена, и каждый из них делал то же самое. Почему-то они ее мало интересовали. Пользуясь моментами, пока он разговаривает либо с другими посетителями, либо с коллегами, она с неприкрытым любопытством наблюдала за ним. Рассматривала его мимику, искренний смех, резкие жесты, татуировки на руках. Понять, что там было наколото, ей было не по силам, ибо это была сущая разноцветная каша. Единственные очертания, которые она смогла разобрать, и то ввиду выделяемости красного цвета, это хвост дракона, но вот его морду найти уже не удалось, потому что парень пропал за шторками, ведущими в служебные помещения.

Только теперь она смогла оглядеться. Взгляду зацепиться было не за что, хоть это и было новое место для нее. В баре сидели обычные люди в обычных одеждах с обычной внешностью и обычными разговорами. Парень с девушкой, что сидели рядом с ней, мило беседовали, по очереди задавая вопросы друг другу, вежливо и сконфуженно улыбаясь. Это явно была их первая встреча и она, как обычно бывало, проходила в формате собеседования. Следующая за ними компания из трех парней весело обсуждала какой-то зимний спорт, что было весьма неактуально, на Татьянин взгляд, в середине мая. Но все трое спорили друг с другом с жаром и неистовостью. За ними стояли те самые девушки, пытающиеся заигрывать с барменом. Они уже были заметно пьяны, но перед ними стоял целый ряд из трех коктейлей перед каждой. Видимо, вечер у них предполагался быть долгим.

– О чем пьешь? – внезапно спросил бармен, так же внезапно появившись перед ней, будто умел трансгрессировать.

– В смысле?

Девушка поежилась на стуле. Он сразу показался ей неудобным.

– Ну, повод есть?

– Это обязательно?

– В твоем случае, да, – со знанием профессионала проговорил парень. – Ведь ты явно пьешь в первый, максимум второй, раз в жизни. Пьешь одна. В незнакомом баре. Явно никого не ждешь. Судя по оптимистичному наряду похороны близкого отпадают. На отчаявшуюся девственницу, которая решила напиться и потерять невинность с первым встречным, ты не похожа.

– С чего вы взяли? Может, я как раз девственница, – нахмурилась Татьяна, натягивая платье поближе к коленям.

– Но не отчаявшаяся же, – усмехнулся парень. – В твои-то годы и с твоей-то внешностью.

– Видимо, стоит принимать это как комплимент? – непроизвольно кокетничала девушка, а потом сама себя остановила и опустила растерявшийся взгляд.

– Ну, если сойдет за комплимент, тем лучше.

Он снова широко улыбнулся.

– И все же? Я думаю, проблемы в учебе.

Татьяна не хотела изливать душу первому попавшемуся бармену, даже если он был так мил и красив. Тем более потому, что он был так мил и красив. Ей не хотелось рассказывать ему, какая она неудачница.

– Не ваше дело, – хмуро ответила она, отвернувшись, и сделала глоток, который оказался уже последним.

Бармен это заметил и легким движением левой руки достал из-под стойки два шота, правой рукой схватил бутылку с прозрачной жидкостью и разлил по стопкам, разбрызгав при этом приличное количество на барную стойку. Потом таким же легким движением достал кофейное блюдце с уже нарезанными дольками лайма и солью. Еще более легким движением пальцев он обсыпал тонкие края солью и, подвинув один шот Татьяне, взял себе второй.

– Свое дело я делаю, – по-доброму улыбнулся он и, приподняв стопку в честь Татьяны, выпил залпом, не поморщившись, а затем высосал из лайма весь сок и кинул его куда-то под стойку, жестом показывая повторять за ним.

Татьяна не без опаски сделала то же самое. Жидкость на вкус была едкая, обжигающая, а вперемешку с солью давала двойной эффект. Пищеводом она чувствовала, как горечь опускается на дно почти пустого желудка. От этой ядовитости девушка зажмурилась и забыла даже взять лайм. Парень почти впихнул ей его в зубы. Кислота немного приглушила горечь, но послевкусие все равно было малоприятным.

– Что это было?

– Текила. Мексиканская водка.

– Гадость, – все еще морщась сказала Татьяна.

Наступила недолгая пауза. Парень как будто ждал ответа на ранее заданный вопрос, а Татьяна ждала продолжения разговора, но в другом русле. Однако бармен вдруг отступил назад и перестал брать на себя инициативу. От этого стало неловко. Но только ей. Бармен же безо всякого стеснения продолжал разглядывать ее с головы до груди, насколько позволяла барная стойка.

– А ты о чем пьешь? – спросила она с любопытством.

– Ни о чем, – удивился парень. – Я же бармен.

– Мне кажется, это уже повод напиться.

Он вопросительно взглянул на нее, чувствуя какой-то подвох в этом выражении, но не до конца понимая, в чем.

– Ну, неужели ты доволен своей жизнью?

– Ты ничего не знаешь о моей жизни. С чего бы мне быть недовольным?

– Ну, хотя бы с того, что ты бармен.

Он поднял одну бровь вверх и еще раз вопросительно посмотрел на девушку, только теперь лицо его приняло выражение недоумения вперемешку с сомнением.

– Поясни.

– Ну, ты всю жизнь планируешь быть барменом? Папа всегда говорил мне, что эта работа является дном социальной лестницы и без возможности подняться наверх. Он подрабатывал в молодости. Он знает, о чем говорит.

Она с вызовом посмотрела на него. Парень немного опешил. По лицу пробежала микроэмоция гнева, но он тут же пришел в себя и усмехнулся. Татьяна осознала свою грубость и покраснела. Он не заслужил такого обращения. Да он был барменом, обслуживающим ее, у него не было перспектив на будущее, он навсегда останется на дне общества, если не займется чем-нибудь другим, но это не повод его оскорблять. Отец учил ее, что к таким людям нужно относиться снисходительно. Но, глядя на него, Татьяна не могла его жалеть. Он был красив, молод, пышел здоровьем и харизмой и совсем не производил впечатления несчастного неудачника. Она и сама не понимала, почему вдруг начала говорить об этом. Наверно, во всем виноват алкоголь. И в глубине души ей хотелось его задеть, правда, струну она выбрала неправильно.

– Папа, разумеется, херни не скажет. Но ты не думала, что это только лишь его опыт? Что у других людей может быть другой опыт и другой взгляд на одну и ту же вещь? Я не говорю, конечно, что меня впереди ждут заоблачные перспективы, горы золота и всемирный почет, но, судя по опыту моих знакомых, успеха можно добиться в любой области, – рассудительно парировал бармен. – И вообще, все в жизни субъективно. Главное, жить так, чтобы тебе было комфортно. Не все гонятся за славой и деньгами. Мне сейчас комфортно на моем месте. Я стараюсь жить так, чтобы в будущем не жалеть о месте, в котором находился. И пока все так и происходит. Я еще ни разу не жалел о том, что делаю. Может, стандартного успеха, выражаемого в деньгах, я пока не добился, но не обязательно всем добиваться успеха, если понимать успех только как результат.

– Ну, почему сразу в деньгах? Успех может выражаться в уважении, в признании публики, – возражала Татьяна, а у самой в голове крутилась фраза «Не обязательно всем добиваться успеха». Эта идея была новой для нее. Это нужно было осмыслить.

– И не только в этом. Успех тоже субъективен. Он может выражаться даже в чужих успехах. Как, например, у моего друга-тренера по шахматам. Для меня успех может заключаться и в самом процессе, если он приносит удовольствие.

Одурманенный текилой мозг Татьяны глубоко задумался над этими словами. Девушка зависла и перестала реагировать на бармена, углубившись в свои переживания. Парень только хмыкнул и снова отошел выполнять чей-то заказ. Две девушки с противоположного края барной стойки снова начали к нему приставать. Одна из них уселась на стойку, выпячивая свои прелести наружу, чуть ли не ему в лицо. Бармен только посмеивался, но реагировал на такой откровенный соблазн весьма спокойно, видимо, уже немало насмотрелся.

Мысли крутились бешеным хороводом в голове Татьяны, но ни одну она не могла поймать за хвост и додумать. Они просто то выныривали из общего потока на секунду, ошеломляя ее, то пропадали вновь, погружаясь на самое темное дно души. Думалось сразу обо всем, вспоминались какие-то фразы, среди них крутилась и фраза бармена о необязательности успеха и концепции успеха как процесса. Она прокручивала ее раз за разом, словно пыталась изучить со всех ракурсов, но осознать ее пока была неспособна.

Выйдя из своего транса и увидев, как девушки заигрывают с барменом, Татьяна только фыркнула от такой пошлости и отвернулась. Ей вдруг стало неловко за представительниц своего пола. Но, с другой стороны, она им даже завидовала, тому, что они могут вести себя так раскрепощенно и не стыдиться этого. Она же себе такого ни в каком пьяном угаре позволить не смогла бы.

Поскольку коктейль закончился, она с желанием принялась за тот «приторный», пользуясь моментом, пока бармен ее не видит. Алкоголя в нем было явно больше, потому что он чувствовался на вкус. Обрамлял его дынный сироп. Свежести добавляли мята и арбуз. Лед уже немного подтаял и разбавил коктейль пресной водой, но в сладости он потерял немного. Люди вокруг продолжали отдыхать и веселиться. Справа большая компания поразила весь бар громогласным хохотом, разразившимся как раз в тот момент, когда одна песня сменяла другую. Потом их гогот приглушила мелодичная музыка в стиле бальных латиноамериканских танцев. Под такую бедра сами шли в пляс. Танцплощадка в центре бара начала потихоньку заполняться людьми. Татьяна тоже стала покачивать головой в такт музыке.

– Я смотрю, от безысходности тебе пришлось выпить и «Поцелуй»? – услышала она возле уха уже знакомый саркастичный голос. – Бедняжка.

– Кхм-кхм. Я просто хотела напиться. А так он отвратительный!

В подтверждение своих слов девушка с напором отодвинула от себя почти пустой бокал и скрестила руки на груди.

– Если хочешь быстро напиться, мой способ эффективнее. И не такой приторный, – бармен подмигнул ей. – Еще по шоту?

Девушка кивнула. Парень повторил все те же самые манипуляции с шотами и текилой. Они снова выпили. На этот раз Татьяна заранее приготовила дольку лайма и успела сразу им закусить горечь мексиканской водки. Так было чуточку вкуснее. Действительно, текила работала быстро и качественно. Девушка почти сразу начала испытывать легкое головокружение и заметила за собой, что говорить ей стало сложнее, а хоровод мыслей в голове начал превращаться в ураган.

– Так о чем все-таки пьешь? – повторил свой вопрос бармен трезво и настойчиво.

В сознании Татьяны все стало немного расплываться. Голова постепенно тяжелела. Захотелось подпереть ее одной рукой, а самой облокотиться на стойку. Боль, которую она тщательно пыталась скрыть от всех и, в первую очередь, от себя самой, начала притупляться. И все воспринималось теперь не таким важным, каким было всего пару часов назад.

– Будущее свое хороню, – неожиданно для самой себя высказала Татьяна самую сокровенную мысль.

– А вскрытие что показало?

Девушка улыбнулась такой постановке вопроса. Парень был совершенно серьезен и даже немного напряжен. Он напряг слух, чтобы услышать ее тонкий голос из-под насыщенной тяжелыми битами музыки, потому что Татьяна начала говорить откровеннее и тише. Он уперся обеими руками в барную стойку, а глазами впился в ее красное от духоты и алкоголя лицо.

– Врожденный порок неудачницы, – произнося эти слова, девушка зажмурила глаза, чтобы сдержать слезы, которые от такого давления, наоборот, выкатились из глаз. Одна из них разбилась о барную стойку, а вторая впиталась прямо в цветоложе одного из подсолнухов на платье.

– Я знал, что дело в учебе.

На лице бармена промелькнуло выражение торжества и застыло в самодовольной улыбке.

– Не совсем, – сказав это, девушка начала плакать.

Зажмурив слезливые глаза, она вспомнила, как отец впервые поставил ее у станка. Она была тогда еще в том возрасте, когда воспоминания не сохранялись. Но это она помнила. Всего один эпизод: молодой отец улыбается, подводит ее к перекладине на двух ножках, похожей на маленькую вешалку, и показывает, как вставать в первую позицию. Ей больно и неудобно, и она плачет. Дальше она помнила себя уже лишь такой, которая легко могла вставать не только в первую, но и во вторую, и в третью позиции.

А сегодня она стояла у станка в экзаменационном зале, как та трехлетняя девочка. Ей было больно и неудобно, хотелось плакать. Но рядом был уже не отец, а пятеро малознакомых ей людей, суровых, ожидающих от нее великих свершений и превосходного мастерства, которым она не владела. Она упала аж два раза, растеряла по дороге свою артистичность. Вставая после падения, она услышала очень тихое замечание от Прохорова: «Кривоножка». В конце танца в глазах уже стояли слезы, а в горле – острый комок боли. По их опустошенным, потерявшим всякий интерес, даже экзаменаторский, к ее выступлению взглядам она уже поняла, что не сдала, даже не на тройку. Дав ей все-таки закончить, Афанасий Семенович тяжело вздохнул, стараясь не смотреть на Татьяну, будто видеть ее больше не мог, и сухо попросил позвать следующего.

Алкоголь все еще приглушал боль, горящую адским пламенем где-то на дне души, но этот же алкоголь развязывал ей язык, расслаблял нервы и выпускал эмоции наружу. Татьяна сама не понимала, что с ней происходит. Она ведь никогда до этого не была пьяна и не думала, что может так запросто взять и расплакаться перед незнакомцем в незнакомом месте, наполненном незнакомыми людьми.

– Кто ему дал право называть меня «кривоножкой»? Да, я упала, но с кем ведь не бывает. Он же педагог, в конце концов! – возмущенным тоном начала Татьяна, но постепенно скатилась на жалостливый писк и всхлипывания. Весь тот хоровод мыслей, что крутился у нее в голове, теперь, почти неосознанно, начал вытекать наружу. – А Муравьева спросила у меня потом: «Может, балет – это не твое?» Да какого черта?! Это не ей решать, мое это или нет. Но самое обидное, что она, возможно, права. Это не я!

Девушка ударила ладонью о стол и продолжила рыдать.

– Это все отец. Он хотел, чтобы я стала прима-балериной, раз у него не получилось. А я… я его подвела… Он делал все, чтобы я только занималась, он так в меня верил, единственный, кто верил в меня до последнего. Я разбила ему сердце. Он меня не простит. Я должна была лучше стараться. Но я не могла. Я и так из последних сил танцевала. Я, правда, я, правда, не могла… Муравьева – балерина от бога, а я так… Никчемность!! Неужели все это было зря?! Столько сил! У меня ведь даже детства нормального не было. Только балет. Эти вечные тренировки, репетиции, спектакли. Жесткий график, жесткие диеты. И все только смеются над тобой. Даже подружки… У меня и парня никогда не было. Из-за этого гребаного балета… А теперь все напрасно. Надо же так! Провалиться на госе! Меня теперь не допустят к выпускному спектаклю. И 8 лет – в трубу!

Девушка рыдала в голос, грудь ее сильно раздувалась и сдувалась, слезы уже текли ручьями. Люди в баре стали оборачиваться на них. Бармену стало неловко. Вид у него был потерянный и в то же время сочувствующий. Он достал из-под стойки бумажные салфетки и протянул Татьяне. Она их не видела, потому что глаза у нее были почти закрыты и затоплены слезами. Тогда он помог ей вытереть слезы одной рукой. Девушка взяла салфетки и начала в них сморкаться.

– Еще шот, – слегка успокоившись, сказала она.

Парень убрал грязные салфетки и положил перед ней почти целую пачку чистых, а затем приготовил еще один шот текилы.

– А ты? – жалостливо спросила она, глядя на одинокий шот перед собой.

Бармен молча налил себе тоже. Также молча они выпили. И потом еще какое-то время молчали. Парень смотрел на Татьяну с любопытством и эмпатией, а она отводила опухшие красные глаза. Ей было стыдно и за то, что она неудачная балерина, и за то, что она расплакалась перед ним, и за то, как она сейчас выглядела. Она представляла себя размякшей помидориной, увлажненной рассолом из слез. К ее счастью, бармена позвали две девушки с другой стороны стойки, теперь еле стоящие на ногах. От них исходил пар – они только что вернулись с танцпола. Щеки у обеих были красные, волосы растрепаны, юбки, и без того мини, задраны до неприличия. К ним тут же подошла пара парней, тоже пьяных, но более сообразительных. Они оплатили девушкам коктейли и начали о чем-то расспрашивать. Девушки кокетливо, хоть и не отчетливо, что-то им пытались отвечать, держась за барную стойку обеими руками и то наклоняясь, то отдаляясь от нее. Их заметно шатало. Татьяна испугалась, что может довести себя до такого же состояния. Теперь ей ничто не казалось невозможным. Она осмотрелась по сторонам. Танцпол уже под завязку заполнился опьяневшей толпой, которая напомнила ей своими движениями банку с червями. Давно в детстве, еще до академии, дед возил ее с собой на рыбалку и просил копать червей для приманки рыб, хотя она всегда делала вид, что не находит их, чтобы они не умирали. Впрочем, это не помогало. Дед находил их сам и скидывал в кучу в тесную банку, где они извивались, ползая друг по другу. Люди в толпе также нелицеприятно извивались под плавную музыку, чуть ли не обвивая друг друга. Но по их лицам было видно, что им нравится. Толпа заряжала весь бар своей энергетикой. Девушка заметила, что даже те, кто сидели за столами, тоже двигались в такт музыке: кто-то качал головой, кто-то топал ногами, кто-то махал руками, а кто-то и всем корпусом извивался вместе с танцующими.

Потихоньку вся эта плавная музыка, эти стягивающие движения, духота, куча смешанных в единый угарный газ запахов и больше всего алкоголь начали расплавлять Татьянино сознание. Девушка уже лежала головой на барной стойке. Ей уже было плевать, что стало с ее любимой шляпой, и с сумочкой, и, наконец, с ней самой. Вдруг она почувствовала сзади объятие чьих-то потных рук. Кто-то что-то говорил ей на ухо, наподобие «Привет, красотка! Отдыхаешь?». Потом она услышала знакомый, но едва узнаваемый за приступом гнева голос бармена. Руки тут же отлипли от нее. Где-то на заднем фоне девушка еще различала звуки музыки вперемешку с криками. Видимо, случилась небольшая перепалка. Потом сухие мягкие руки подняли ее голову, бармен что-то озадаченно говорил ей в лицо, но Татьяна уже не разбирала и отключилась.

Первым, что в ней проснулось, был желудок. Он заурчал вперед того, как она открыла глаза. А потом о себе сразу же дала знать голова, точнее, раскалывающаяся на тысячи мелких кусочков черепная коробка. Складывалось стойкое ощущение, что мозг весь вытек и внутри образовался вакуум. Голова кружилась, как в невесомости. По крайней мере Татьяна так себе невесомость представляла. Девушка перевернулась на бок и только потом открыла тяжелые глаза, которые, явно, до сих пор были опухшими. Постельное белье пахло очень химическим морским ароматом кондиционера не лучшего качества. Она поморщила свой маленький носик и протерла руками глаза. Приподнявшись на локте и схватившись за голову, она осмотрелась.

Татьяна лежала на раздвижном диване, стоящем вдоль стены напротив окна, зашторенного плотными портьерами шоколадного цвета. Стены были светлые, с едва различимым геометрическим узором на обоях. Кое-где обои начали отклеиваться. Пол был покрыт потертым древесно-серым ламинатом. Сбоку от дивана стоял компьютерный стол с ноутбуком и всякой мелочью. Стол был из ДСП, цвета дешевого дерева, противно желто-коричневый с узором, имитирующим фактуру доски. Над ним висел плоский, но масштабный телевизор. Провода от него уходили куда-то вниз под стол. Посредине стены стоял трехстворчатый шкаф-купе с одним зеркалом. А за ним, по правую сторону окна, находился стеллаж с книгами, разными сувенирами, мятой бумагой и разбросанной канцелярией (сломанными ручками, погрызенными карандашами, полуобрубленными мелками и даже акварельными красками). С другой стороны окна стояла кровать, точнее, кресло-кровать. И на ней кто-то спал. Татьяна непроизвольно громко ахнула и тем самым разбудила его.

Парень резко вскочил на постели и начал в испуге оглядываться по сторонам. Потом его взгляд поймал Татьянин силуэт, и они оба вскрикнули.

– Это что, твой дом? – спросила Татьяна, немного успокоившись, признав в незнакомце вчерашнего бармена.

– Ага, – кивнул он, немного ошеломленный. Кажется, он и сам забыл, что вчера произошло.

Сначала Татьяне стало спокойнее, но через минуту она снова начала переживать: «О боже, что произошло вчера?» Первыми ей в голову начали приходить самые страшные версии развития событий, но, осознав, что лежат они на разных кроватях, поняла, что ничего не было. Татьяна тут же осмотрела себя: платье было на ней, по ощущениям бюстгальтер и трусы тоже, и колготки тут же начали давить на живот. Видимо, ее никто и не пытался раздеть. Она с облегчением выдохнула.

– Что я здесь делаю?

– Ты меня узнаешь хоть? – тряхнув головой, спросил парень.

– Да. Ты бармен. Мы пили текилу.

– Отлично, – улыбнулся он. – А потом ты внезапно вырубилась. К тебе начал приставать какой-то мерзкий тип. Я его отвадил, но не знал, что с тобой делать, не знал ведь твоего адреса или знакомых, телефон заблокирован, в общем, я и отвез тебя к себе. Только не подумай, я не распускал руки.

Он выставил ладони вперед и судорожно ими замахал, якобы подтверждая свою непричастность. Татьяну это позабавило. Она улыбнулась. Парень, увидев ее улыбку, тоже заулыбался. Его искренняя добродушная улыбка на красивом лице располагала к доверию. Глаза улыбались тоже. В них читалась легкая растерянность, конфузия и в то же время приятная расслабленность. Казалось, оба пришли в себя, но потом Татьяна резко вскрикнула:

– О, боже! Папа! Отец меня убьет!

У парня на мгновение сердце остановилось от такого резкого выпада, судя по его застывшему виду.

– Черт! Черт!! Черт!!! – причитала Татьяна, в панике рыская по постели в попытке найти свой телефон.

– Телефон в сумке. Сумка в прихожей, – указал он спокойным голосом, что сильно разнилось с полубешеным состоянием девушки.

Она соскочила с дивана и побежала к двери. Перед ней открылся длинный темный коридор, в конце которого в общую темную кучу смешивались тумба, одежда и обувь. Все было черным либо темно-серым, поэтому найти ее белую сумочку не составило труда. Девушка дрожащими пальцами открыла замок сумки и достала телефон. Он был разряжен. Зарядное устройство она с собой никогда не носила, потому что батареи ей с лихвой хватало на день, ведь ей некогда было пользоваться телефоном, а ночевала она всегда дома. Татьяна с прискорбием признала, что у нее не просто день был неудачный, а началась целая черная полоса.

Девушка там же в прихожей и плюхнулась на пол в полном непонимании, что делать дальше. Отец наверняка оставил ей тысячу пропущенных вызовов и 1,5 млн сообщений, обзвонил все больницы и морги, всех ее подружек, всех преподавателей, устроил скандал в полицейском участке и подал заявку в «Liza Alert», а сам бегал полночи по улицам, ища ее в каждой помойке, пока не свалился с ног от бессилия на каком-нибудь мокром тротуаре в глухом переулке. Ей очень захотелось ему позвонить и все рассказать, но потом она одумалась. Он ведь ее вообще в порошок сотрет, если узнает, что она, сбежав после проваленного экзамена в неизвестном направлении, напилась и переночевала у первого попавшегося парня. И отец точно не поверит, что она после такого девственница. Хотя Татьяну саму немного терзали сомнения на этот счет, но она хотела верить бармену. Было необходимо что-то срочно придумать. Она совсем забыла, где и с кем находится, пока пыталась напрячь свою больную голову сгенерировать хорошее оправдание всей этой ситуации. Но голова очень туго соображала.

Вскоре в коридоре показался парень с вопросительным выражением лица.

– Все в порядке? – словно стесняясь, спросил он.

– Разумеется, нет! – раздраженно ответила Татьяна, продолжая сидеть на полу к нему спиной. – Я не знаю, что сказать папе. Надо что-то придумать. У тебя есть зарядка?

– Ну, для моего телефона есть, конечно. Не знаю, подойдет ли к твоему.

Он снова исчез в комнате и вернулся через минуту с белым блоком питания в руке. Татьяна взяла USB-провод и сравнила с выходом на своем телефоне. Было очевидно, что разъемы не подходят друг другу, но она от отчаяния все равно попыталась вставить провод в телефон. Естественно, у нее ничего не вышло. Она дико разозлилась, больше на саму себя, чем на то, что разъемы не совпали, но пострадало именно зарядное устройство. Девушка в бессильной злобе швырнула его на пол. Парень спокойно поднял его, пробормотав что-то вроде «Аккуратнее, мне еще ей пользоваться». Но девушка не обратила на него внимания, будто это был голос ведущего утренней передачи про садоводство в телевизоре. Она делала вид, что сосредоточенно думает о чем-то важном. На самом деле она просто злилась и проклинала себя и весь белый свет за то, что с ней вчера случилось. Будто это не она упала во время экзамена, тем самым провалив его, будто не она сбежала от всех сразу после, будто не сама решила напиться в попутном баре. Она сидела спиной, но парень мог чувствовать разряды маленьких молний, испускаемых ее раздраженным и напряженным телом. Казалось, у нее даже волосы встали дыбом.

– Я могу воспользоваться твоим телефоном? – чуть менее напряженно спросила она.

Парень молча протянул ей телефон. Девушка набрала номер отца и позвонила. Пока гудели гудки, ее сердце сжалось до размеров атома, отдаваясь в груди соответствующей болью. Казалось, будто от страха оно боялось даже биться, но потом волнение взяло верх и пульс резко начал учащаться. Чем дольше гудели гудки, тем сильнее скакало сердце по грудной клетке, задевая легкие и тем самым сбивая дыхание. Наконец, Татьяна услышала знакомый голос. Он был встревожен.

– Пап, это я, – нерешительно начала девушка.

– Куколка, где ты?! – завопил отец. – Ты в порядке?!

– Д-да, пап, все х-хорошо, – растерялась Татьяна. Соображать срочно в стрессовой ситуации не было ее сильной стороной.

– Ты понимаешь, что я уже все возможные телефонные номера обзвонил в поисках тебя! Где ты была, неблагодарная девчонка?! Я тебя спрашиваю! Ты хоть понимаешь, как я переживал?! Я одновременно рад и очень-очень-оочень-ооочень зол.

Татьяна вся сжалась под его криками, хоть он и был всего лишь в телефонной трубке.

– Паап, я все объясню, – виновато проговорила девушка. – Но главное, со мной все хорошо. Ты не переживай.

– Разумеется, с тобой все хорошо! А отцу вот плохо! Меня чуть инфаркт не хватил! На отца тебе совсем плевать! Сначала провалила экзамен, а потом пошла шляться где-то всю ночь и звонит сама невинность! Я, значит, улаживаю ее провал на экзамене, звонил тут Прохорову, унижался, лишь бы тебе тройку поставили! А с ней, видите ли, все хорошо! Раз у тебя такое отношение к отцу, раз тебе на меня плевать, не знаю, где ты и с кем, но домой можешь не возвращаться!

После этого раздались короткие гудки. Татьяна не сразу все осознала. Она подошла к зеркалу, которое до этого не замечала в лоб. Лицо ее было опухшим, волосы растрепаны, где-то сильно примяты, почти прилизаны, где-то, наоборот, распушены во все стороны, глаза были красные и набухшие. В уголках глазниц засохли слезы вперемешку с тушью, превратившись в неприятные сухие черные корочки, которые тут же осыпались на щеки, когда девушка попыталась их стереть. Тональный крем расплылся по всему лицу, придав ему излишней неравномерной колоритности. Некогда алая губная помада побагровела и расползлась по щекам с обеих сторон, придав им неестественный румянец. Ей захотелось рыдать, и она заплакала.

– Эй, ты чего? Не такая уж ты и страшная… – попытался пошутить парень, – …для человека, который вчера набухался до беспамятства.

Девушка еще больше разревелась. Парень обнял ее, не сильно прижимая к себе. Отец так орал в телефон, что он мог слышать каждое слово отчетливо. Через несколько минут Татьяна успокоилась. Парень показал, где ванная и оставил ее там на добрых полчаса, чтобы она могла привести себя в порядок.

Холодная чистая вода благоприятно сказалась на лице и самочувствии в целом. Пухлость начала спадать, как и краснота. Сняв испорченный макияж, девушка ощутила, как задышала кожа. После горячего душа все ее тело расслабилось, ломота пропала, голова начала соображать быстрее. Парень гостеприимно предложил надеть его футболку и шорты, которые сошли ей почти за брюки. Однако они были настолько широки, что просто спадали с худенькой талии Татьяны. Зато футболка была по длине, как ее платье, и она решила обойтись только ей. В обычной хлопковой футболке она почувствовала себя гораздо комфортнее, чем в облегающем платье и синтетических колготках. Мыться, правда, пришлось гелем-шампунем 2-в-1, сильно отдающим мужским одеколоном, но Татьяна надеялась, этот запах быстро развеется. В общем, после всех этих, казалось бы, стандартных утренних процедур ее самочувствие и вместе с ним настроение улучшились. Из ванной она вышла снова изящной, красивой и расслабленной.

Бармен хозяйничал на кухне. Пахло молочной кашей и кофе. Когда девушка показалась в проеме двери, он снимал с плиты маленькую кастрюльку, покрытую желтой эмалью с цветочками. Такой набор кастрюль был и у них с папой, и, наверное, в каждой семье. Там еще продолжала немного бурлить густая рисовая масса. Он бросил туда кусочек сливочного масла, а затем порезанное кубиками яблоко и перемешал. Татьянин желудок заурчал во весь голос. Тогда парень обернулся на нее.

– Уже готово, – улыбчиво, сказал он и поставил на стол две тарелки, наполненные кашей. – Кофе пьешь?

Девушка кивнула, усаживаясь за стол перед одной из тарелок. Она, как голодный хищник, облизнула губы, предвкушая вкусную трапезу, хоть и не знала, какой должна оказаться рисовая каша на вкус. На протяжении всей жизни она ела на завтрак геркулес на молоке, который отец готовил отменно. Она обожала геркулес и не представляла свое утро без него. А здесь было что-то другое, неизведанное, но пахло вкусно. Она почувствовала себя юным исследователем и с любопытством набрала ложкой небольшую горку. Вкус поразил ее. Она и раньше ела отдельно рис, отдельно яблоки и отдельно пробовала молоко, но никогда вместе. Каша оказалась сладкой и нежной с легкой кислинкой за счет яблок. Это было необычно для ее привыкших к овсяным хлопьям вкусовых рецепторов. Первые две ложки она посмаковала, как гурман.

Вскоре перед ней возникла и чашка с черным-черным кофе.

– А что молока или сливок нет? – с претензией спросила девушка, словно находилась на завтраке в отеле по типу «шведский стол».

Парень хмыкнул и достал из холодильника бутылку молока.

– А подогреть? – не замечая своей невежливости, продолжала Татьяна испытывать терпение гостеприимного бармена.

Он поджал губы, но подогрел молоко в маленькой чашечке в микроволновке.

– Спасибо, – довольно сказала она, вливая молоко в кофе.

Парень улыбнулся, глядя на ее счастливое лицо. Было видно, что Татьяна делала это не специально и это не было высокомерием или грубостью. Она просто не знала, что можно и нужно по-другому. Ее так воспитали. Она привыкла быть принцессой в своей семье, ей во всем потакали, за ней превосходно ухаживали лишь для того, чтобы она ни на что не отвлекалась и старательно занималась балетом. Он сел напротив нее и сперва сделал большой глоток черного кофе, только потом приступил к каше.

– Приятного аппетита, – весело сказала девушка и отправила очередную ложку каши в рот.

Парень только улыбнулся.

– Давно мне никто не желал приятного аппетита за завтраком, – отметил он немного с грустью. – Спасибо. Тебе тоже.

Татьянин взгляд тут же уловил «холостяцкость» его квартиры. Когда-то ремонт здесь делался с любовью и вниманием, на которое способна только женщина, желающая обуютить домашний очаг, но делался этот ремонт давно. Сейчас светло-зеленые приятные обои со вставками листьев тропических растений местами выцвели и отходили от стены. Где-то были содраны клочки, где-то испачканы чем-то некогда съедобным. Окно было занавешено серовато-белой тюлевой занавеской в цветочек, давность стирки которой, казалось, установить уже было невозможно. Кухонный гарнитур имел серо-древесный цвет, как и плитка возле него. Фартук был аккуратно подобран под цвет кухни. Здесь царил относительный порядок. Вещи лежали на своих местах. В шкафчике со стеклянными дверями стоял праздничный хрусталь под толстым слоем пыли. Пыль лежала и на других редко используемых поверхностях. В раковине валялось немного посуды. Все остальное было нетронутым. Сразу было видно, что он пользуется кухней мало. На столешнице из искусственного камня в ряд вдоль фартука стояли бутылки с различными этикетками и наименованиями алкогольных напитков, что сразу выдавало его род деятельности. Больше ничего примечательного в обстановке кухни не было. Обычный кухонный уголок, табуреты, крупная и мелкая бытовая техника – все, как у всех. На холодильнике была всего лишь пара магнитиков и то рекламных, а не тех, что привозят друзья из своих отпусков. Не было никаких семейных фотографий, что для Татьяны было удивительно, так как отец любил вывешивать их совместные фотографии в путешествиях или на каких-либо мероприятиях. Специально для этих памятных событий отец купил пробковую доску на кухню. Эта же квартира хранила в себе только пыль и никаких следов семейной жизни. Из декора на стене висело только плоское блюдо для главного яства праздничного стола, наподобие заливной рыбы, или пышного торта. Это было стандартное блюдо, белое, с цветочным рисунком в центре и тонкими узорами на ободке. Интересным было только то, что оно было склеено из разбитых осколков. Уродливые линии пронизали его, как шрамы, что остаются на теле на вечную память. Татьяне было любопытно, почему ему давно никто не желал приятного аппетита и где его родители.

– Давно ты один живешь? – как можно деликатнее спросила она.

– Почти год. Как девушка меня бросила.

Он не поднимал глаз, фокусируясь на каше. Татьяна решила не продолжать тему. Она рассчитывала побольше узнать о его семье, а не о девушке, но сделала вывод, что родители не живут здесь еще дольше.

– Что будешь делать? – спросил он после минутной паузы.

– Не знаю, – протянула она, вздохнув и уставившись в магнит на холодильнике, рекламирующий доставку пиццы. – Надо что-то придумать в свое оправдание и снова позвонить отцу.

– Почему просто не сказать правду? – спросил он с искренним недоумением.

– Ты что?! Отец никогда мне такое не простит. Он меня и так не простит. А так вообще убьет.

– Он что деспот?

– Нет, конечно, – с чувством ответила Татьяна. – Просто он меня очень любит. И переживает. И он в меня очень верил, все для меня делал, а я…

– Да, ты рассказывала вчера, – кивнул парень.

Девушка вытаращила на него свои миндалевидные глаза, отчего они стали казаться круглыми.

– Не помнишь? – усмехнулся он. – Ты напилась и разрыдалась. И рассказала все про экзамен, про отца, про преподавателя и про Муравьеву. Про то, какая ты неудачница, про то, что у тебя, считай, не было жизни…

– Не продолжай, – перебила Татьяна, покраснев.

От волнения она начала поглощать кашу с еще большим аппетитом и еще большими порциями, будто хотела заесть свой стыд, будто он плавал как раз на дне желудка и его надо было замуровать в чем-то тяжелом, наподобие каши с яблоком, без возможности выбраться. Но, как оказалось, это не помогло. Татьяна уже доела кашу и начала запивать ее кофе с молоком. Кофе оказался на вкус горьковато-пряным, кажется, разбавленным корицей и кардамоном. И это было вкусно. Он был ровно такой крепости, которая нужна была Татьяне, чтобы взбодриться от похмелья. Она впервые задумалась о времени и посмотрела на классические круглые часы, что висели над дверью в кухню. Они показывали половину первого.

– Я просто хотел сказать, что, возможно, какие-то вещи ты принимаешь серьезнее, чем нужно, – начал Вадим, вглядываясь в Татьянино лицо. – Твой отец – не истина в последней инстанции, как и преподаватель или Муравьева. Даже если он так в тебя верил, ты ему ничего не должна. Он сам вкладывал в тебя свою веру, без гарантий и процентов. Уверен, он и сам это понимает. Ты делаешь так, как можешь. Ты ведь, итак, изо всех сил старалась. А там уж как получилось. Может, балет, действительно, не твое. И еще не поздно над этим задуматься.

Татьяна молча продолжала пить кофе, хмуря тонкие брови. Бармен посмотрел на нее с вниманием, возможно, ожидая реакции, но за его утешающей речью ничего не последовало.

– Пока не решишь, что делать, можешь оставаться здесь, – спустя какое-то время сказал он. – У меня сегодня как раз выходной.

– Спасибо, – тихо ответила Татьяна, улыбнувшись.

Завтрак они докончили молча. Парень, попивая кофе, читал новостную ленту в телефоне, а Татьяна глядела в окно. За ним была чудесная погода. Как будто от недельных ливней не осталось и следа. Небо расцвело во всей своей синеве. Только где-то на горизонте остались плавать остатки вчерашних грозных туч, отливая фиолетовым. Деревья, пробудившиеся от долгой зимы, уже цветущие и зеленеющие, шуршали ветками друг о друга. Высыхающие дороги поблескивали серебром на солнечном свету. Окна отражали в себе зенитное солнце, приносящее в город лето. На улице начиналась новая жизнь. Все готовилось цвести и пахнуть.

При такой погоде грех было страдать и плакать. Надо было двигаться дальше. Татьяна желала бы только знать, в каком направлении. Сейчас ей даже домой путь был закрыт. К ее счастью, вчерашний бармен, абсолютно незнакомый ей человек, оказался внезапно добрым и даже порядочным. Татьяна редко встречала такое бескорыстное отношение. Отец ее всегда учил, что все мужики козлы, что им нужно только одно, поэтому нужно ими пренебрегать, манипулировать и получать от них только необходимое, включая секс. Татьяна и до сих пор в это верила, ведь у нее не было никакого опыта близких отношений с противоположным полом. Но вот первый ее опыт ночевки вне дома, наедине в квартире с незнакомым парнем, по крайней мере пока, проходит хорошо. Она чувствует себя здесь в безопасности, как минимум не чувствует от него угрозы. Он даже не смотрит на нее сейчас, а с интересом читает какую-то новость, медленно допивая кофе. Он ее накормил, он позволил ей здесь остаться, и не попросил ничего взамен. Он не похож на козла. Хотя его почему-то бросила девушка. Девушки, наверное, просто так не бросают. Значит, он тоже чем-то плох. Татьяна внимательнее присмотрелась к нему. Он показался ей еще красивее, чем был вчера. Парень был спортивен и здоров. Кожа у него была гладкой и бледной, а губы четко очерчены линией, не толстые и не тонкие, а именно такие, какие могли бы прописать в стандарте мужской внешности, если бы такой был. Вел он себя самым обычным образом. Даже умел готовить. Каша показалась Татьяне вкуснее всех яств на свете, но, скорее, ее критичность в этом плане была притуплена диким голодом, ибо она не ела ничего со вчерашнего обеда.

Мысли ее прервал яркий экран смартфона, неожиданно оказавшийся перед глазами. На нем высвечивалась красочная, но с простой, если не сказать примитивной, рисовкой картинка. Посыл был бытовой юмористический. Татьяна улыбнулась. Такое случалось с каждым. Парень тоже улыбался. Потом заблокировал телефон и, сделав последний глоток кофе, поставил свою грязную посуду в раковину.

– У нас самообслуживание, – предупредил он, указывая девушке на ее посуду.

– Я должна ее помыть? – переспросила она.

– Ну, предполагается. Я, конечно, гостеприимный, но не настолько, – улыбнулся он и принялся мыть всю ту грязную посуду, что уже валялась в раковине.

Образ прекрасного рыцаря в розовых доспехах распылился перед Татьяной.

Он предложил ей посмотреть какое-нибудь видео на своем смартфоне, пока он моет посуду. Татьяна немного опешила. Во-первых, это был чужой телефон (мало ли там могло прийти какое-нибудь личное сообщение со всплывающим уведомлением), во-вторых, она не знала, что ей смотреть. До этого она всегда смотрела либо мультики (ей почему-то нравилась анимация любого качества и содержания), либо видео про балет. Но про балет ей сейчас не хотелось даже слышать, а смотреть мультики ей показалось постыдным. Наверное, потому что подружки всегда над ней по этому поводу подтрунивали.

– Нет, я просто посижу, – скромно сказала девушка и отвернулась к окну.

– Ну, как хочешь, а я посмотрю что-нибудь, раз ты не хочешь.

Он включил на полную громкость видео какого-то блогера, который вещал новости художественного мира. Татьяна, разумеется, в искусстве не разбиралась, но почему-то слушала и пыталась даже что-то понять, несмотря на обилие слэнга и специальных терминов. Наверное, ее слуху просто деваться было некуда. Громкость телефона заглушала спокойные обеденные шумы города, доносящиеся сквозь приоткрытое пластиковое окно.

Спустя полчаса парень уступил место перед раковиной своей непрошеной гостье. Татьяна редко занималась домашним бытом, отец облагородил ее от этого, но за его гостеприимность и радушие она решила, что не станет возникать и спокойно помоет за собой. Вокруг раковины все было мокро. Татьяна опасалась замочить футболку, поэтому стояла в не очень удобной позе, слегка выпятив зад и наклонившись на 45 градусов корпусом над раковиной. Такое расстояние показалось ей безопасным от брызг. С усилием сдерживая отвращение, она взяла уже рваную губку для посуды, в которой еще остались маленькие кусочки пищи, смытой с той горы посуды, которую парень вымыл только что. Неизвестно, как долго эта посуда лежала в мойке и что это была за пища, но делать было нечего. Она сначала постирала саму губку, а затем начала мыть ей тарелку. Дело оказалось несложным, ибо посуды было очень мало. Она быстро справилась и в конце даже осталась довольна собой. Пальчики ее даже не сморщились от воды. Маникюр остался на ногтях таким же ровным и цельным.

После того, как вся посуда на кухне оказалась чистой, парень спросил:

– Ну, чем займемся?

Он расставил ноги на ширине плеч, а руками уперся в бока.

– Из развлечений могу предложить только секс, кино и мозаику. От первого думаю, ты сразу откажешься, но попытаться стоило.

Он снова весело улыбнулся. Во взгляде его не было никакого сексуального влечения, даже наоборот, скорее, равнодушие. Он смотрел просто, без эмоций и пристального интереса. Татьяна сначала немного смутилась при слове «секс», но, оценив его простодушие и прямолинейность, не стала возмущаться и посмеялась.

– А что за мозаика?

– Хобби мое. Я собираю мозаику из осколков керамики. Сейчас как раз работаю над одним проектом. Заинтересовало?

Татьяна не была уверена, что хочет этим заниматься, но любознательность взяла верх, ведь она никогда не собирала мозаику и не видела, как это делают. Вообще, она никогда даже не интересовалась этим. Разумеется, по городу, на станциях метро и в дизайнах интерьеров различных заведений она видела целые мозаичные полотна, изображающие масштабные действия или гигантские портреты, но это никогда не восхищало ее. В академии они изучали историю искусства, но ее это никогда не завлекало. Однако она все равно согласилась просто потому, что первый вариант казался ей невозможным, а второй – банальным.

Девушка последовала за барменом в комнату, где они спали. В квартире было еще одно помещение, на то указывала дверь в коридоре, но она была заперта. Возможно, это была лишь кладовая. Ведь, судя по обстановке этой комнаты, она являлась всем одновременно: и спальней, и гостиной, и даже столовой, так как на журнальном столике возле кресла валялась опустошенная грязная тарелка с вилкой. Парень предложил ей посидеть в кресле, пока он готовит мозаику и инструменты. Для этого он специально сложил кресло, скинув с него покрывало и декоративную диванную подушку. Он так и спал без постельного белья. Татьяна уселась в кресло с комфортом, обняв обеими руками маленькую подушку.

Тут ей на глаза в стеллаже напротив попалась большая коллекция DVD-дисков с фильмами, среди которых было много анимационных. Спросонок и с бодуна она приняла их за книги. Оказалось, что книг в этом стеллаже нет ни одной. Весь он был обставлен дисками с фильмами, дисками с играми и настольными играми, которых тоже собралась приличная коллекция. Она стала разглядывать названия фильмов, пытаясь найти то, что не смотрела. И заметила логику расположения всех дисков на стеллаже. Фильмы и мультфильмы были распределены по жанрам и странам. Здесь присутствовала неплохая коллекция японской анимации, меньшая по количеству, но не по значимости коллекция французских мультфильмов, конечно, диснеевская и советская классика и много чего другого интересного. Татьяна нашла уже целых десять наименований, которые не видела. В настольные игры она играла мало, редко они собирались своей балетной компанией и играли в «Alias» или «Крокодила». Но чаще всего все выбирали мафию, которая Татьяне совсем не нравилась, ибо ее обычно убивали на вторую-третью ночь, даже если она была мафией, потому что врать и манипулировать чужим мнением она не умела. Поэтому среди настольных игр ей попалось всего одно знакомое наименование. Среди видеоигр ей не была известна ни одна.

– У тебя неплохая коллекция мультфильмов, – заметила Татьяна.

Парень в этот момент остановился в проеме дверей.

– Это старые дивидишки. Я уже и сам про них забыл. В детстве много смотрел. Родители покупали. Давно уже не пересматривал. Надо выбросить, наверное.

– Лучше мне отдай, – подхватила Татьяна. – Тут есть мультики, которые я не смотрела. Японские, в основном. А я люблю аниме. Что-нибудь в стиле Миядзаки.

– Да можешь хоть все забирать, если нужно. Я и не думал, что кто-то еще пользуется DVD-дисками, – усмехнулся он.

Жестом он позвал ее следовать за ним во второе помещение, которое было заперто. Татьяна оказалась частично права – наполовину эта комната оказалась кладовой, а на другую половину – мастерской.

Она была меньше, чем спальня-гостиная, но имела продолговатую форму и хорошо освещалась за счет окна, отчего казалась просторной. Вдоль обеих стен стояли простые трехуровневые стеллажи из необработанного дерева, на полках которых хранилась всякая всячина в коробках, ящиках и просто так. Один стеллаж был посвящен осколкам керамики, разложенным по тазикам по цветам, в другом в небольших ящичках были сгруппированы кусочки натуральных камней. Одна полка была занята еще одним, похожим на стекло, материалом для мозаики, но его было всего три цвета и, соответственно, три шкатулки. Снизу на стеллаже стояли ведра с разными, похожими на ремонтные, смесями. Здесь было пыльно. Вдоль другой стены хранились краски для разных материалов и покрытий, керамическая плитка, статуэтки и сервизы, а также холсты, сетки и большие толстые листы наподобие гипсокартонных панелей. На подоконнике красовалась гипсовая голова Давида, а рядом деревянный макет человека, которому вручную можно было придавать различные позы. Татьяна видела такого в классе изобразительного искусства в академии. На последнем стеллаже были разложены самые разные инструменты: молотки, ножницы, пистолет для клея, пинцеты и многое другое, чему Татьяна не могла дать название. На нижней полке валялись карандашные портретные наброски листами, а также небольшие мозаичные картины, изображающие отдельные растения, фрукты или целые натюрморты. У стены на полу лежали в ряд холсты с масляными пейзажами. В углу, справа от окна стоял компьютерный стол с моноблоком и графическим планшетом. Стул, советский, деревянный, со спинкой и мягким потертым сиденьем был задвинут под стол. Под ним, как мусор, валялось несколько баллончиков аэрозолей.

– Я тут решил еще один цвет добавить, поэтому нам сначала надо будет побить посуду, – сказал он с улыбкой, доставая со стеллажа плоские тарелки сине-зеленого цвета, близкого к цвету моря.

– Что, прямо здесь? – удивилась Татьяна. Помещение вдруг показалось ей слишком маленьким для этого.

– Ну, да. Об пол. Я так стресс снимаю порой. Тебе, видимо, тоже не помешает.

Он вручил Татьяне прозрачные пластмассовые защитные очки. Сам надел такие же. Тарелки поставил на стол рядом с компьютером и протянул одну Татьяне. Она подошла к столу и взяла тарелку, все еще не понимая, как это будет выглядеть. А выглядело это очень просто и немного безумно. Он просто взял тарелку и швырнул ее об пол. Она разбилась не с первого раза и не на тысячи кусочков, а всего лишь раскололась на два. Затем он взял каждую часть и по отдельности снова бросил на пол. Осколков стало еще больше. Он продолжил это делать, пока размер осколков не подошел к его параметрам. Затем он жестом показал сделать то же самое Татьяне, отойдя на пару шагов назад. Она несмело и оттого очень слабо бросила, скорее уронила, тарелку на пол. Та покрутилась на выступающем ребрышке дна вокруг своей оси и встала ровно, словно ее подали на стол.

– Не бойся, – подбадривал ее Вадим. – Это всего лишь тарелка. Пол не обвалится, если ты бросишь ее сильнее.

Он улыбался. Татьяна приложила больше усилий, и тарелка раскололась на три части. Дальше стало легче. Они бросали посуду, смеясь и выкрикивая различные ликующие междометия. Осколки разлетались во все стороны по мастерской, словно тяжелые конфетти. Татьяне понравилось разрушать нечто цельное. И это, действительно, помогало бороться со стрессом. Осколки получались неровные, острые, квадратные и многоугольные. У Татьяны получалось много мелких осколков. Вадим почти всегда добивался нужного размера. Девушка оценила его навык. Было весело. Жаль, продлилось это недолго. Тарелки быстро закончились, а Татьяна, казалось, только вошла в азарт. Вадим начал собирать осколки с пола в отдельный тазик, залезая под стеллажи и стол.

Когда все было собрано, он принялся стаскивать со стеллажей на пол все необходимое: осколки керамики и бумагу, клей и ведра с грунтовой основой, сетки и инструменты, а также газеты, которые в несколько слоев расстелил по полу, закрыв почти все свободное от мебели пространство. Когда все было готово, он позвал ее присаживаться на газету, вручив Татьяне диванную подушку, что лежала на стуле, для удобства. Парень сел прямо на пол и начал объяснять, что и как нужно делать. В середину между ними он положил полотно, на котором уже были нанизаны керамические осколки, преобразовавшиеся в верхнюю часть картины. Пока здесь был только черный космос с маленькими звездочками по обоим верхним углам изображения, а в середине на контрасте выделялось ясное небо, с пробивающимися из ниоткуда лучами солнца. Цветовая гамма была подобрана приятная: небо было приглушенного голубовато-бирюзового цвета, а лучи света – бледно-желтыми. Татьяна внимательно рассмотрела уже нанесенную мозаику и заметила, что осколки были из разных видов стекла, как на витраже. Они были похожи на реальные осколки реальных предметов, которые были случайно разбиты. Тессеры, как называл их Вадим, не всегда имели ровную форму, иногда они имели острые углы, а иногда притупленные, бывали мелкими или крупными, но все это нивелировалось грамотным расположением отдельных крупиц и их качественной стыковкой друг с другом. Изредка художник пользовался тяжелым похожим на садовнические ножницы инструментом для отколки ненужных частей от тессеров.

Он начал ей показывать, что, зачем и как нужно делать. Осколки он брал очень аккуратно, обращался с ними, как с хрустальными бабочками, что могли рассыпаться от одного касания. С воодушевлением рассказывал полный процесс работы над мозаикой. Чувствовалось, что он хорошо разбирается в теме, набил уже немало шишек в процессе создания предыдущих проектов и теперь со знанием дела пояснял, как лучше не делать или почему нужно делать именно так. Как объяснял Вадим, они использовали метод обратного набора, накладывая осколки на полотно лицом вниз, потому видели обратную сторону изображения. Зато потом такая мозаика заливалась специальным составом и обрабатывалась, а на выходе получалось плоское, ровное и гладкое изображение.

Сразу бросалось в глаза, что ему нравилось это, казалось бы, муторное занятие. Он был щепетилен к деталям и требовал этого же от Татьяны, в шутку ругая ее за каждую оплошность, но не уставал повторять одно и то же, иногда, если получалось, переделывая неудачно выполненную девушкой работу. Мозаика была мелкой и требовала хорошей моторики. Татьяна в академии изучала игру на фортепиано и достаточно неплохо играла, но ей все равно было тяжело быть аккуратной в этом деле, поэтому она часто плошала.

– Почему ты этим занимаешься? – спросила она, в очередной раз неудачно положив тессер на пленку.

– Наверно, потому что нравится, – усмехнулся он. – Вот ты балетом почему занимаешься?

Он поднял глаза с маленькой плиточки, площадью в один квадратный сантиметр, от которой только отколол острый угол, и посмотрел Татьяне в лицо. Девушка вздохнула. Она теперь и сама не могла ответить на этот вопрос.

– Наверное… из-за отца…

Парень подарил ей понимающий взгляд и снова переключился на плиточку. Татьяна смотрела в ящик со стеклышками голубого цвета, которые должны будут превратиться в небеса на картине. Она вспомнила об отце и снова опечалилась. Однако процесс обучения укладывания мозаики завлек ее, разогнав все мрачные мысли. Сейчас ей было комфортно, уютно и даже интересно, несмотря на монотонность такой работы. В монотонности кроилось успокоение. Хотя она знала, что отец сейчас обижен на нее и, наверное, материт ее всеми возможными матами, которые есть в русском, английском и французском языках, потому что он хорошо говорил на всех трех.

– На самом деле, можно сказать, я тоже начал этим заниматься из-за родителей, – прервал грустное молчание бармен и привлек тем самым рассеянный взгляд Татьяны. – Мои родители часто ссорились, пока еще жили вместе.

Татьяна проследила за его удаляющимся вглубь собственного нутра взглядом, прислушавшись внимательнее. Они оба замерли на мгновение. Вадим думал над тем, что сказать, или вспоминал то, о чем говорил, а Татьяна ждала дальнейших откровений.

– Мать в истерике била посуду. И не только, – сказал он с печальной усмешкой на лице, глядя на свою работу. – Помнишь блюдо на кухне?

Парень посмотрел Татьяне в лицо, ожидая реакции. Она кивнула. Он продолжил.

– Она однажды и его разбила. Сервиз с этим блюдом им подарили на свадьбу. Дело уже шло к разводу, – сказав это, бармен вздохнул, будто переводил дух. – Она тогда, плача, объяснила мне, что их с папой брак разбился и что его уже не собрать, как и это блюдо, якобы поэтому они должны разойтись. Я, мелкий дурак, – парень усмехнулся образу из воспоминаний в стене, – подумал, что если я склею блюдо, то они с папой не разойдутся.

Татьяна слушала, пристально глядя в его меняющееся лицо, будто боялась пропустить каждую микроэмоцию, что он испытывал от своих воспоминаний. Парень почти никак не выдавал себя, только делал внезапные короткие паузы, вздыхал, а потом продолжал говорить спокойным тоном.

– Я собрал все-все осколки до единого и аккуратно их склеил обратно. Это стоило мне много крови, труда и времени, но я очень не хотел, чтобы они разводились. Ну, вот, склеил и принес им это блюдо, довольный собой, думал, спас семью, – он снова усмехнулся. – Они рассмеялись оба. И действительно, на какое-то время это помогло. Но ненадолго.

Наступила короткая пауза. Татьяна поджала губы, не зная, нужно ли ей что-то отвечать, задавать вопросы или высказать как-то иначе свою поддержку, поэтому она молчала в растерянности. А парень снова заговорил.

– Через год они развелись, продолжая в течение всего года ругаться и бить посуду. Я собирал все осколки и просто, чтобы абстрагироваться, склеивал их обратно в предметы. Сначала я старался вернуть форму, но это редко когда удавалось сделать полностью, какие-то осколки пропадали, какие-то были слишком мелкими. И я начал собирать из них что-то новое. Родители разъехались, а хобби осталось. Хоть что-то хорошее от них осталось, помимо квартиры.

Он снова выдавил мелкий смешок и начал выбирать из ящика подходящие белые стеклышки для световых лучей.

– Они умерли? – с осторожностью спросила Татьяна, не зная, как лучше сформулировать такой вопрос.

– Нет. Отец живет в другой стране, мать – в другом городе. У каждого своя жизнь.

– А что, они бросили тебя?

Девушка вылупила на него встревоженные глаза. Ей казалось такое диким и невозможным.

– Нет, конечно, – усмехнулся парень. – Они постоянно меня делили, продолжая ругаться. Я жил то тут, то там, пока не надоело. Мы когда-то все вместе жили здесь. Потом отец оставил нас, уехал сначала в Москву, потом в Финляндию. Мать повторно вышла замуж, снова развелась и в итоге тоже уехала в Москву. А я остался здесь учиться.

Татьяна только протянула: «Мм», кивая, поскольку не знала, что тут можно еще сказать.

– Предваряя твои расспросы, сразу скажу, что мы общаемся. Но сейчас я живу полностью самостоятельно.

Он снова склонил голову и начал наклеивать выбранные стеклышки. Девушка поняла, что продолжать тему бессмысленно, но и начинать новую она не умела. Она никогда не умела так легко перескакивать в разговоре с одного на другое, поэтому молча принялась повторять за ним. Через какое-то время он сам начал говорить о мозаике. Рассказывал, какие бывают техники, какие мастера ему нравятся, критиковал мозаику, что имелась на вновь построенной станции метрополитена, а старую, что делали еще в советское время, наоборот, расхваливал. Татьяна его внимательно слушала, хотя история русской школы мозаики ее мало интересовала и вряд ли когда-либо могла пригодиться.

– А что мы сейчас делаем? – спросила она. – Что там будет изображено?

– Нуу, – протянул парень, надув щеки, не поднимая головы, – думаю, должна получиться планета, поделенная на участки, как бы сектора, которые страдают от всякого, типа, ураганов. А один сектор будет нормальный, где все хорошо. Его мы как раз клеим.

Он указал на три верхние линии голубого цвета, к которым Татьяна только что присовокупила еще один осколок.

– И что это значит?

– Не знаю, – вздохнул парень. – Меня на это вдохновила одна статья по экологии, суть которой сводилась к тому, что планета все равно круглая и не получится на ней сделать так, чтобы в одном государстве был экорай, а в другом экоад. Все взаимосвязано. И только всеобщая солидарность может спасти планету. Пока пытаются лишь немногие. Все остальные живут так, будто уверены, что их это не коснется. Я не знаю, отчего это: от того, что у них ограниченный кругозор, или оттого, что просто похрен.

Он слегка поморщился на последней фразе.

– Я хотел изобразить этот ограниченный кругозор и нездоровый пофигизм. Типа, в этом секторе полная безмятежность, а во всех остальных – тотальная разруха. Но все равно разруха и до него доберется, потому что планета круглая. И мнимая безмятежность обернется кошмаром.

Татьяна посмотрела на него внимательно, приложив указательный палец к губам, и закивала. Она не разбиралась в проблемах экологии, но объяснял он доступно. С этой идеей трудно было спорить, да и не хотелось. Ей показалось удивительным, что обычного бармена терзают такие вопросы.

Татьяна взяла следующий осколок из ящика и спросила:

– А как назовешь?

Вадим молча пожал плечами. Девушке в голову сразу пришла, на ее взгляд, гениальная идея, которую она не преминула озвучить.

– Б – безмятежность.

Вадим взглянул в ее одухотворенное лицо и заулыбался. Татьяна посмотрела ему в глаза, нахмурившись, вопрошая без слов: «Ты, что, сомневаешься?», а затем покачала головой, совсем как индийцы, показывая, что лучшего названия ему не придумать. Вадим откинулся назад, сев на пол и сложив руки на коленях треугольником, и посмеялся, мотая головой.

Они провели так несколько часов. За это время успели съесть по пачке картофельных чипсов, чего Татьяна до этого никогда не ела, выпить по несколько стаканов апельсинового сока, посмеяться, поругаться и снова посмеяться. Татьяне давно не было так уютно. Особенно последний год она каждую минуту ощущала многотонную тяжесть груза ответственности, что возложили на нее отец и академия.

Когда она после очередного промаха, наконец, удачно положила стеклышко в нужное место, парень улыбнулся горделиво и снисходительно одновременно, как улыбается мастер, чей ученик достиг должного уровня мастерства, и протянул Татьяне свою большую костлявую руку ладонью верх. Девушка тоже улыбнулась и мягко положила свою руку поверх. Парень аккуратно и слабо сжал ее на секунду и выпустил, оставив теплый след после этого легкого прикосновения. Пальцы его руки хоть и были длинными и костлявыми, по ощущениям оказались мягкими, сухими и теплыми. Татьяна даже пожалела, что пожатие это продлилось так недолго.

Но тут раздалась громкая рок-н-ролльная мелодия из его телефона. Он машинально поднял трубку. Незнакомый номер не смутил его. Татьяна услышала, как отец аж задохнулся от такой неожиданности и какое-то время не мог ничего сказать.

– Я – отец Татьяны, она с вами сейчас? – говорил уже собранный, но все еще взволнованный голос в трубке.

– Д-да, – растерявшись, ответил парень, осознав свою ошибку, и с ужасом посмотрел во встревоженные глаза девушки.

Она вырвала у него телефон от волнения и сразу же начала оправдываться, путаясь в словах.

– Пап, это то, что… то есть… это не что… это не то… ты не так подумал!

Телефон дрожал в ее тонких пальцах.

– Видимо, я как раз все так подумал! – грозно надавил отец. – Так и знал! Так и знал! А ну, быстро дуй домой! Нам предстоит серьезный разговор!

И резко пошли короткие гудки. Татьяна опустила плечи, тяжело вздохнула и посмотрела на парня.

– Вызови мне такси, пожалуйста, – с неохотой выговорила девушка и начала собираться.

Пока она переодевалась в ванной, бармен уже выполнил ее просьбу. Такси должно было приехать через 5 минут.

– Он тебе что, не разрешает ни с кем встречаться? – спросил он, наблюдая за тем, как Татьяна расчесывает волосы у зеркала в прихожей.

Она собрала их в аккуратный пучок при помощи тонкой резинки и шпилек и натянула поверх желтую шляпу, в которой, как только что осознала, действительно была похожа на подсолнух.

– Дело не в этом… – неуверенно ответила девушка, стараясь не смотреть на него. – Просто я впервые ночевала вне дома. И даже не у подруги. А вообще у какого-то незнакомого бармена из первого попавшегося бара. Не могу же я признаться, что напилась до такой степени, что потеряла сознание и незнакомец увез меня к себе домой. Представляешь, как это будет выглядеть в его глазах? Я ведь… я ведь даже…

Она смутилась, опустила глаза на глянцевые пуговицы плаща, чтобы скрыть свое стеснение, и начала их застегивать.

– …ни с кем не целовалась, а тут целая ночь… Он мне не поверит, что… ничего не было.

– Ну, я могу это подтвердить, – пожал плечами парень.

– Тем более не поверит! – с чувством воскликнула Татьяна.

– Странный у тебя отец.

– Просто он очень заботится обо мне. И беспокоится.

– Мне кажется, ты путаешь заботу с гиперопекой.

В этот момент приложение для вызова такси прислало уведомление о том, что машина уже подана и ожидает пассажира. Татьяна быстро впихнула ноги в балетки, схватила сумочку, проверила, не забыла ли чего-нибудь, и направилась к двери. Но перед самой дверью вспомнила, что не поблагодарила его, и обернулась.

– Спасибо тебе за все, – негромко сказала она, улыбаясь.

– Да не за что, – просто, без всяких эмоций и даже улыбки ответил парень.

Сказать ей было больше нечего, но несколько мгновений она ждала от него каких-либо действий. В романах мужчины всегда как-нибудь останавливали своих женщин, любая сцена прощания превращалась в драму со слезами и криками, сомнениями и неловкостями, но он был абсолютно спокоен и не был похож на нерешительного человека, который хочет что-то сделать, но не может. Она поняла, что ждать ей больше нечего, поэтому развернулась и вышла из квартиры.

Пока Татьяна ехала в такси, ей было относительно спокойно. Она с тяжестью в груди думала о том, что и как говорить отцу, пыталась придумать более-менее адекватное оправдание всему тому, что с ней случилось за последние сутки, хоть как-то смягчить свой проступок, но ничего гениального в голову не приходило. Доехала она быстро. Девушка даже не сразу поняла, что она уже находится в своем дворе, пока таксист специально для нее не обозначил, что они приехали. Тогда она потянулась за кошельком, чтобы расплатиться.

– Сколько с меня?

Водитель недоуменно на нее посмотрел, потом мигом взглянул на телефон и снова непонимающе уставился на пассажира.

– Сколько стоила поездка? – уточнила Татьяна, немного раздражаясь его несообразительностью.

– Ну, 349 рублей. Но… так у вас же через приложение по карте все оплачено, – пояснил он, без раздражения удивляясь ее непоследовательности.

– Да? – скорее себя, чем его, спросила девушка и сообразила, что бармен не стал менять способ оплаты на наличные и, получается, оплатил ей такси. Маленькая улыбка промелькнула на ее лице, но тут же исчезла.

Она освободила салон автомобиля и направилась к своему подъезду. И тут ее охватила паника. В горле снова образовался ком, руки задрожали, ноги стали подкашиваться, сердце неистово колотилось. Мозг, наконец-то, начал судорожно соображать, что сказать. Но времени было уже мало. Однако в самый последний момент, когда Татьяна уже стояла у двери и мялась, боясь войти, одна идея на ум все-таки пришла.

С трудом попав в замочную скважину ключом, Татьяна открыла дверь. В квартире, как обычно, пахло чем-то стряпным и кофе. Отец всегда оставался собой. Что бы ни случилось, он никогда не забывал ухаживать за собой, тренироваться и готовить. Эти три фундаментальные бытовые вещи он выполнял всегда, как самые жизненно необходимые. Такой у него был характер. Этому он научил и Татьяну. И сегодня она впервые вышла из привычного графика и заметила за собой, что ей понравилось. Но за все приходилось расплачиваться.

И вот она стояла в прихожей, понурая, виновная по всем пунктам, склонившая голову, даже не сняла шляпы. Отец вылетел из кухни пулей и сначала молча, но очень грозно смотрел на нее в упор. Он, видимо, ждал, когда она начнет оправдываться, а она ждала, когда он начнет ее допрашивать. Так продолжалось минуту.

– Ну, и как ты это объяснишь, Куколка? Кто этот молодой человек? И где ты шлялась со вчерашнего вечера?

Отец оперся плечом о дверь в ванную, устрашающе скрестив руки на груди. Но устрашающе он выглядел только для Татьяны. На самом деле в его домашнем виде было немало нелепостей, таких как хлопчатобумажное платье в разноцветный цветочек, большие мягкие тапочки на волосатых ногах, блестящая лысина на макушке. Фартука на нем уже не было. Но на одну руку была надета прихватка в виде рукавицы.

– Я боялась тебе сказать… За мной кое-кто ухаживает. Я ночевала у него.

– Что?! – отец непроизвольно разинул рот.

Голова его завертелась в разные стороны, взгляд метался вокруг в поисках какого-нибудь сиденья. Татьяна с опаской наблюдала за ним, непроизвольно щурясь и съеживаясь.

– И как давно? Почему я узнаю об этом последний? Почему ты не спросила моего разрешения? Кто он такой? И как все это понимать? Ты что с ним переспала?!!

Он сделал шаг вперед на последнем вопросе и уставил руки в бока. Татьяна вжалась в дверь.

– Нет, конечно! Мамой клянусь! Ничего не было! Я просто переночевала. Я просто расстроилась из-за экзамена. Боялась тебе сказать. И не хотела идти домой.

Татьяна вытянула шею и приложила шляпу к груди обеими руками в жесте мольбы для пущей убедительности. Клятва матерью подействовала на отца. Тем более о главном Татьяна не лгала и потому могла открыто смотреть ему в глаза. Отец долго вглядывался в них, глубоко дыша и прищуриваясь. Потом помотал головой, словно сбросил лапшу со своих ушей.

– Вот, значит, кто причина твоих бед на экзаменах! – воскликнул отец, скрестив руки на груди. – Из-за него ты начала плохо заниматься?! Кто он такой, вообще? Откуда взялся? Как давно вы встречаетесь? Почему ты скрывала это от меня?!

Он потряс руками в воздухе, взывая к небесам. Прихватка при этом движении слетела с руки на пол. Но этого никто не заметил. Все были слишком взволнованы.

– Мы познакомились в автобусе… – неуверенно начала Татьяна, но потом подключила свою фантазию, вспомнив все перечитанные романы. – Это было… два месяца назад. Он помог мне в автобусе не упасть, мы разговорились. Мы не то чтобы прямо встречаемся. Я просто принимаю его ухаживания. И не хотела тебе о нем говорить, потому что… у нас с ним ничего не получится… я это знаю… Ведь он… – Татьяна набрала в грудь побольше воздуха для храбрости и на выдохе продолжила: – …бармен. Ну, и он мне не нравится на самом деле… Мне просто было приятно, что за мной ухаживают… ну, знаешь, комплименты, цветы, подарки…

Она украдкой поглядывала на отца, будто проверяя, насколько он ей верит и верит ли вообще хоть на сколько-нибудь. Он снова стоял со скрещенными руками и с бдительным прищуром в глазах.

– А ночевала я у него только потому, что не хотела идти домой… Прости, пап, пожалуйста… Мне было очень стыдно из-за того, что я провалила экзамен. Это было так… – на этом моменте у нее ком застрял в горле и из глаз неконтролируемо потекли слезы.

Продолжать она не могла. Из груди вырывались рыдания, по щекам текли соленые ручьи, стало тяжело дышать носом. Отец смотрел на это с суровым видом с полминуты, но все-таки смягчился и обнял ее. Поглаживая дочь по голове, он сообщил, что уже уладил этот вопрос, воспользовавшись своим знакомством с Прохоровым, и Татьяне дали шанс выступить в выпускном спектакле. Она разрыдалась еще сильнее.

– Прости меня, пожалуйста. Прости, я тебя подвела. Я не хотела… Я так волновалась… Для меня это было так важно… А они… они смотрели на меня, как на пустое место… А Муравьевой, как всегда, аплодировали.

– Ничего, ничего, – приговаривал отец. – На выпускном спектакле себя покажешь. И больше не скрывай от меня ничего. Ты же знаешь, я этого не выношу. И тем более если у тебя что-то не получается, ведь я могу помочь. Как с экзаменом, например. Хорошо, что я Даше позвонил вовремя, она мне все рассказала, я сразу набрал Прохорова. А то сегодня было бы уже поздно решать этот вопрос. Ты меня поняла, Куколка?

– Поняла, – сопливо протянула Татьяна, вытирая слезы. – Я больше не буду так.

– Вот и отлично. А по поводу бармена этого… Тебе некогда отвлекаться на всякую шелупонь. Ты достойна лучшего. Тебе нужен перспективный молодой человек, занимающийся нормальными вещами. Я же тебе много рассказывал о барменах. От них не стоит ждать ничего хорошего. Прекрати с ним общаться. Немедленно. Видишь, как это отразилось на экзаменах. Но спектакль уже провалить нельзя. Там ты должна выложиться в полную силу.

– Хорошо, пап.

Татьяна утерла последнюю слезинку.

– А чтобы тебя ничто не отвлекало, до спектакля без интернета!

– Ну, паап, – снова протянула Татьяна, только с ноткой фальшивой обиды. На самом деле она даже обрадовалась, что отделалась таким легким наказанием.

Он еще раз крепко ее обнял и отвел на кухню, где их ждал уже остывающий черничный пирог с творогом. Выпечка у отца получалась отменной. Татьяна всегда поражалась, почему он не стал пекарем, ведь ему это так нравилось. Он готовил всегда: для развлечения, для расслабления, для себя и для других. Но почему-то связал себя балетом, в котором целую декаду танцевал в кордебалете, а потом пошел преподавать в хореографическую студию. Пару лет назад он стал директором этой студии, но почему-то не считал для себя это успехом, ведь родители умерли еще тогда, когда он был артистом балета, и потому клеймо неудачника осталось выжженным на его сердце навечно. Так он выражался сам иногда, когда позволял себе в пятницу вечером пропустить пару бокалов вина.

Сегодня вечером, хоть завтра был понедельник, он тоже позволил себе немного расслабиться, видимо, из-за пережитого стресса. Татьяна пила чай с пирогом. А он, как обычно, сидел на последней новомодной диете и потому только пил. Пил и рассказывал. О своем детстве, юности, молодости. Вспоминал мать. Восхищался тем, какой превосходной балериной она была. В который раз рассказывал, что они дружили с детства, что каждый из них в молодости страдал от безответной любви, в результате чего, не найдя по отдельности счастья, они решили создать семью. И тогда получилась Татьяна, что сразу перевернуло мир обоих. Они, конечно, не могли любить друг друга, но понимали с полуслова. До рождения Татьяны отец считал, что не достоин любви, что уже никогда и никого не будет любить, но как только у него появилась Куколка, сердце воспрянуло, появился тот, кого можно было обожать, не стесняясь, о ком можно было заботиться и кто отвечает полной взаимностью. Тут он обнял свою дочь, крепко сжав ее плечи, и начал немного покачиваться на кухонном диванчике, на котором они сидели. Наверное, его одолели воспоминания и чувства, потому что он больше ничего не говорил. Татьяне после этого стало гораздо легче. Это означало, что отец ее простил. Она гордилась тем, как выкрутилась из ситуации. Но кое-что ее все равно волновало. Она вспоминала сегодняшний день и сожалела, что именно этот бармен – не перспективный молодой человек и занимается ненормальными вещами. Хотя представления о том, что такое нормальные вещи, она тоже не имела. Но отчего-то это казалось ей таким ясным, понятным и простым, что не требует конкретизации.

«Я только верну деньги, – думала Татьяна по дороге в тот самый бар, в котором она в субботу напилась текилы до беспамятства. – Это просто будет формой вежливости. Он же не должен был за меня платить. Он и без того мне помог». Она повторяла это как «Отче наш», словно пытаясь убедить саму себя. Хотя само это действие заставляло ее нервничать, даже несмотря на то, что она этого хотела. Однако свое желание она оправдывала только стремлением не быть обязанной. Эти мысли полностью поглотили девушку. Она чуть не прошла мимо нужного бара. И только когда она уже открывала тяжеленую дверь, ей пришло на ум, что он сегодня мог не работать. Но делать было нечего. Татьяна решила для себя, что, если его не будет, то она просто выпьет фреш и пойдет домой. В последние секунды она уже молилась, чтобы он сегодня не работал. Но это не помогло.

Бармен заметил ее сразу, от двери. Татьяна тут же пересеклась с ним взглядами. Его глаза улыбались. Бар был абсолютно пустой. Девушка сначала удивилась, а потом поняла, что завсегдатаи баров, наверное, ждут конца рабочей недели, а в понедельник у них много других важных дел. За барной стойкой был только он один. Девушка сразу вся покраснела и опустила взгляд в пол. Но походка у нее оставалась такой же плавной и гордой. Этого она изменить уже не могла. Она медленно подошла к стойке, не снимая шляпы, и села напротив парня. Он широко улыбался, потирая хрустальные бокалы, словно делец ладони друг о друга после удачной сделки.

– Привет, Подсолнух!

– Меня, вообще-то, Татьяной зовут, – не без высокомерия произнесла девушка и, наконец, положила шляпу на стойку.

– После ночи, проведенной вместе, ты все-таки решила представиться. Я польщен, – отшутился парень. – Ну, что ж, Вадим, очень приятно.

После шляпы ей было нужно поправить волосы, чем она и занялась. Вадим протянул ей руку в знак приветствия. Татьяна взглянула на костлявые пальцы и аккуратно положила на них свою маленькую ладонь. Рукопожатие снова было едва уловимым, секундным и приятным. Он мимолетно сжал ее руку и тут же выпустил, разжав пальцы. Татьянина рука застыла на мгновение в той же позиции, пока девушка, опомнившись, не убрала ее под стойку. Вадим продолжал с улыбкой на нее смотреть, не отрываясь.

– О чем пьешь в этот раз? Собственные поминки отмечаешь после встречи с отцом?

– Очень смешно, – хмыкнула девушка. – Но я не пить пришла. А вернуть деньги за такси.

Она достала кошелек из сумочки и отсчитала ровно 349 рублей. Деньги она специально сегодня снимала и разменивала, чтобы вернуть четко ту сумму, которую он оплатил за нее.

– Оу-кеей, – поджав подбородок, протянул парень и принялся собирать монеты со стола.

Наступила неловкая пауза. Вадим медленно, по монетке собирал деньги с невозмутимым видом. Татьяна не знала, что делать дальше. Она явно рассчитывала на его профессиональную разговорчивость, на какую-то непринужденную беседу для заполнения паузы, хотя бы на вопрос «Как дела?», но парень молча считал деньги и даже не поднимал на нее глаз. С половину минуты она смотрела то на деньги, то на него и обратно, пока не поняла, что на этом все – пора уходить. Она взяла со стола шляпу и начала слезать с высокого стула.

– Ладно, я пошла, – лишь сказала она в последней отчаянной попытке как-то продвинуть историю.

– Окей, тебе вызвать такси? – легко спросил Вадим и, наконец, посмотрел ей в глаза. – Чтобы ты завтра тоже пришла?

Парень расплылся в самодовольной улыбке. Татьяна немного опешила, покраснела, возмутилась и не нашлась что ответить, потому ответила просто, но с нажимом.

– Нет, спасибо.

Она не без усилий слезла со стула и медленно, нехотя, направилась к выходу. Казалось, неведомая сила замедляет ее, хотя никакого встречного ветра тут и быть не могло. Она только чувствовала на себе его внимательный взгляд, и от этого становилась неуклюжей. Мозг уже отдал команду двигаться к двери, но сам судорожно искал повод задержаться. Татьяна злилась на бармена за то, что он ничего не предпринимал, не пытался ее остановить, окликнуть, хотя бы сказать, что она недодала ему рубль или что-нибудь в этом роде. Но тут ее предприимчивый мозг сгенерировал новую идею. Девушка вспомнила, что хотела забрать у него DVD-диски с мультфильмами, которые она еще не смотрела. И эта мысль тоже показалась ей вполне вразумительной и логичной, ведь на ближайшее время она лишена доступа в интернет, ей нечего будет смотреть по вечерам и выходным. Она любила репетировать дома под какой-нибудь мультфильм или хорошее кино. Развернувшись, она громко, заглушая музыку, спросила:

– А ты можешь дать мне несколько дисков из своей коллекции?

Парень заулыбался еще шире. Его самодовольный взгляд ясных, слегка прищуренных глаз стрелой сквозь сердце пронзил ее, отдаваясь во всем теле слабыми разрядами тока. Однако это было приятное ощущение.

– А ты сходишь со мной в кино?

– В к-какое к-кино? – растерялась девушка.

«Как это воспринимать? Свидание? С ним? Он же бармен! Папа будет против. Я не могу. Как бы то ни было, я должна отказать. С другой стороны, это же просто поход в кино…» – молниями сверкали в ее голове эти мысли.

– Не знаю, можно в кинотеатр, что здесь в торговом центре неподалеку. Сейчас как раз в прокате новый фильм Уэса Андерсона «Остров собак». Он анимационный.

Пока он отвечал, Татьяна собрала все свои эмоции в кулак. Заодно собрались и мысли.

– У меня нет времени ходить в кино, – сказала она правду, но в ее голосе почти не слышно было нот сожаления, которое она сейчас остро испытывала.

– Но смотреть мультики у тебя же есть время?

Вадим поднял одну бровь вверх.

– Я смотрю на фоне, пока занимаюсь, – объяснялась Татьяна, опустив голову. – Мы сейчас репетируем выпускной спектакль. А я уже провалила экзамены. Мне надо усерднее готовиться. Я не могу отвлекаться. Ни на что…

– Ясно, – просто, но с небольшим недовольством ответил парень и тоже опустил голову.

Он начал усердно протирать столешницу тряпкой. Татьяна замялась, не понимая, готов ли он отдать ей свои диски, но он ответил сам через несколько секунд:

– Ладно. Только тебе придется опять прийти ко мне домой. За дисками.

– Х-хорошо. Когда тебе удобно?

– У меня завтра выходной. Приходи после обеда.

– У меня занятия. Я после четырех приду. Только напиши мне адрес.

– Дай свой номер, я тебе эсэмэской скину.

Татьяна забеспокоилась, машинально схватившись за телефон в кармане плаща.

– Зачем? Может, лучше на бумажке?

– Не бойся, спамить я не буду, – усмехнулся Вадим, посмотрев ей в глаза. – Нам в любом случае лучше завтра созвониться предварительно. Мало ли планы поменяются.

– Ладно, – сдалась Татьяна и продиктовала свой номер.

Вадим сразу записал его в телефон и сохранил контакт как «Подсолнух», а потом набрал ее номер и позвонил. Татьяна достала телефон и сбросила звонок. Теперь ей тоже нужно было сохранить его в своих контактах, но она боялась, что отец может как-нибудь случайно или даже намеренно залезть в ее телефонную книжку и задаться вопросом «Кто такой Вадим?». Называть его как-то иначе она не могла, и это было бы глупо, и тем более подозрительно. Впрочем, она все равно мало звонила сама, еще меньше звонили ей, поэтому его номер она бы точно не потеряла, тем более что он пришлет ей СМС с адресом. В общем, она решила его не добавлять. Вадим это заметил и хмыкнул.

– Только не звони мне сам, хорошо?

Она совершенно серьезно взглянула ему в глаза. Он странно на нее посмотрел, пытаясь по выражению ее лица прочитать мысли, но по выражению его лица Татьяне было непонятно, прочитал он их или нет.

– Как скажешь.

Он пожал плечами и продолжил вытирать стол.

– До завтра, – сказала Татьяна, чувствуя себя очень неловко, в особенности потому, что Вадим не поднимал на нее глаз.

– До завтра, – спокойно ответил он, продолжая смотреть на стол.

На этот раз Татьяна точно решила выйти. Дверь поддавалась с трудом. И все это время, пока она ее открывала, Вадим тщательно натирал одно и то же место на столешнице, да еще с такой силой, будто там было годами нараставшее пятно, успевшее за это время стать частью столешницы. Она в последний раз взглянула на него, и сердце ее сжалось.

Татьяна в который раз перечитывала СМС-сообщение от Вадима: «Уважаемый (-ая) Татьяна! Антикварный магазин “Никому не нужные диски” оповещает Вас о доставке заказа № 87876 в пункт самовывоза по адресу: …Просим предварительно позвонить по этому номеру для уточнения режима работы». Эта чепуха казалась ей забавной. Тяжелый осадок, который остался у нее от разговора, растворился после прочтения этого сообщения. Она перечитывала его вчера весь вечер и сегодня весь день и улыбалась, как дурочка. Подружки, похихикивая, спрашивали ее об этой дурацкой улыбке, а Татьяна просто продолжала улыбаться им в ответ. Ей не хотелось рассказывать им о Вадиме, во-первых, потому, что он пока был ей никто и ничего не значил, и, возможно, их знакомство сегодня же и закончится, во-вторых, чтобы не стать опять объектом для посмешища. Близняшки, которые были самые свободные в плане сексуальных отношений, часто подшучивали над ее романтичностью, наивностью и неопытностью в этом деле. Стоило бы ей только заикнуться о каком-нибудь парне, просто о парне, имени которого она могла даже не знать, они сразу начинали уверять ее в том, что она влюбилась и ей надо ему отдаться и все такое прочее.

В этот день ей было легко танцевать и поспевать за всей труппой. Преподаватель ее даже похвалил. Она порхала, как бабочка. Поначалу даже сама за собой не замечала, пока преподаватель не заметил это за нее. Потом стала чувствовать себя еще увереннее. День прошел хорошо. Давно у нее не было таких легких занятий и такого приподнятого настроения. После совместных репетиций в академии ей, конечно, следовало бегом бежать домой и продолжать репетировать там, оттачивая свои движения. Так сделали все ее подружки, ведь спектакль был буквально на носу. Они удивились тому, что Татьяна пошла не с ними до остановки, а в другую сторону, но не стали расспрашивать. Как и положено, у них голова была забита другими, более важными вещами. Татьяна шла и не понимала, почему ее голова забита не тем. Ведь ей больше всех остальных надо готовиться к спектаклю, но вместо этого она шла к малознакомому парню за старыми DVD-дисками. Себе она объяснила это тем, что не сможет полноценно заниматься без мультика на фоне, что хороший мультфильм будет способствовать тренировке и в результате ее выступлению в выпускном спектакле.

Отойдя на приличное расстояние от академии, осмотревшись по сторонам для проверки, нет ли поблизости кого из знакомых, она набрала номер Вадима. Длинные, долгие гудки в трубке ее нервировали.

– Привет, Подсолнух! – наконец, послышался бодрый мужской голос.

– Хватит обзываться, – нервно высказалась Татьяна и через мгновение осеклась, поняв, что переборщила. Это ее волнение сбило с толку.

– Ооу, – растерялся Вадим. – Вообще-то, я и не обзывался, но как скажешь.

– Я освободилась. Можно к тебе сейчас прийти? – решила проигнорировать предыдущее девушка.

– А ты далеко? – Вадим с легкостью подхватил.

– Через полчаса примерно приеду.

– Окей. Давай, жду.

И он положил трубку, не дав Татьяне ничего сказать в ответ, впрочем, говорить ей все равно было нечего, но его резкость ее напрягала. Тут она увидела нужный ей автобус и побежала на остановку. Транспорт уже собирался отъезжать, но подождал девушку, что лишний раз убедило ее в удачливости сегодняшнего дня. Татьяна пулей влетела в салон автобуса и сразу же прильнула к поручню у окна напротив двери. Пока ехала в автобусе, она представляла себе, как все должно будет пройти, будет ли это быстро или затянется. Она была почти уверена, что он предложит ей остаться, снова полепить мозаику или хотя бы посмотреть кино. Она придумывала, что и как ей на это стоит ответить. Безусловно, она должна будет отказать, ведь она очень занята перед выпускным спектаклем, ей нужно репетировать, она не должна так легко на все соглашаться. Вадим будет ее умолять остаться, находить тысячи причин для этого, но ни одна из них Татьяну не удовлетворит. Она будет непреклонна. Отец ведь учил ее, что нужно сдаваться как можно дольше. А еще отец запретил ей водиться с барменами. Тогда все ее переживания становятся бессмысленными. Она просто должна его игнорировать, взять у него диски и уйти, не оборачиваясь. Но, разумеется, сколько ни пытайся предусмотреть все и прокрутить все возможные сценарии, в реальности всегда получится иначе.

– Заходи, – Вадим жестом пригласил Татьяну в квартиру.

Она, немного стесняясь и немного волнуясь, перешагнула через порог и встала у двери. Вадим уже направился на кухню и только у самой двери обернулся на гостью.

– Чего стоишь? Раздевайся, проходи. Тапки там найди какие-нибудь в обувнице. И двери надо закрывать за собой.

Он посмотрел на распахнутую дверь недовольным взглядом. Татьяна закрыла ее на внутреннюю задвижку, как всегда делала в своей квартире, и принялась снимать балетки. Она растерялась, потому что не была готова к такому обращению. Она думала, он спросит ее, захочет ли она войти или просто возьмет диски и уйдет, хотя бы спросит, не спешит ли она куда-нибудь. А он повел себя так бесцеремонно.

– А где диски? – негромко спросила девушка, вешая плащ на крючок.

Она полезла в обувницу за тапочками. Нашла только одни маленькие, явно женские, голубые с котиками. Она сразу вспомнила, что у него была девушка. Видимо, эти тапочки остались от нее. Было не очень приятно в них залезать голыми ногами, но ходить босиком по его грязному полу ей хотелось еще меньше.

– Там же, где и всегда, – отвечал хозяин из кухни. – Потом выберешь, что тебе понравится. Можешь, хоть все забирать. Ты что будешь, чай или кофе? Есть и текила, кстати.

Слово «текила» Вадим произнес с явной усмешкой, которая легко читалась в голосе. Татьяна улыбнулась и вошла на уже знакомую кухню. За пару дней здесь мало, что поменялось, если только слой пыли увеличился на полмиллиметра.

– Кофе, пожалуйста.

Он принялся молоть кофейные зерна. Оглушающий звук кофемолки парализовал разговор. Но это длилось недолго. Из кофемолки парень высыпал порошок в кофеварку, добавил воды, каких-то приправ и нажал на единственную красную кнопку.

Весь ее первоначальный план уже к этому моменту был разрушен до основания. Она укорила себя за это внутренним голосом разума, но почему-то продолжала спокойно сидеть на кухонном диванчике и ждать бодрящего напитка. Тело отказывалось слушать мозг, как бы она ни уверяла себя, что должна просто забрать диски и уйти. Здесь было тепло и уютно, несмотря на присутствие грязи и отсутствие домашней атмосферы, которую создает семья. Вадим улыбался и располагал к себе. Он одним своим видом вызывал у нее чувство комфорта. Так она это назвала, потому что это было странное, новое для нее ощущение, которое она ни с кем до этого не испытывала. С близкими и друзьями было не то ощущение комфорта. Там комфорт возникал в силу давности знакомства, в силу каждодневного тесного общения, в силу общности места, окружения и мировоззрения. С Вадимом же у них не было никакой близости, тесноты и общности. Но ощущение естественного спокойствия все равно присутствовало. Ей не хотелось лукавить и пытаться выставить себя кем-то другим, хотя часто она надевала маску на лицо в общении с малознакомыми людьми. И каждый раз это была разная маска, в зависимости от того, что она думала об этом человеке, что могло расположить его к ней. Она делала это непроизвольно, подсознательно и легко, но ощущение внутренней неловкости все равно при этом оставалось. Вадим же был открыт и прямолинеен и, казалось, требовал взаимности. И получал.

– Ты вообще ешь? – спросил парень, садясь напротив нее за стол.

– Конечно. Если ты намекаешь на мой род занятий, то мы не питаемся травой. Тренировки все-таки требуют много энергии. Я порой могу одна целую пиццу слопать.

Татьяна при этом обхватила обеими руками пустое пространство перед собой, показывая тем самым объем пиццы, с которым она могла бы справиться. Она, пожалуй, переоценила свои возможности, потому что Вадим наискось осмотрел ее с ног до головы и отрицательно покачал головой, мысленно заключив, что в такую тонкую девушку такая пицца явно не поместится. Он по-доброму улыбнулся.

– Кстати, о пицце. Может, закажем? Ты, наверное, как раз после тренировки проголодалась? А я еще даже не завтракал.

– Давай, – согласилась Татьяна, хоть пока и не чувствовала острого голода.

– Платим пополам? – спросил Вадим, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– Если это намек, то я тебя угощать не собираюсь, – горделиво ответила Татьяна, отворачиваясь. – Ты сказал, что диски тебе даром не нужны.

Парень посмеялся, потому что имел в виду не то, но оценил ее находчивость. Он принес ноутбук и зашел на сайт для заказа еды на дом, тот самый, который был указан на магните. Теперь стало понятно, откуда у него этот магнит и для чего нужен. Пицц в ассортименте было великое множество. Татьяна аж растерялась. Она ела пиццу, но не то чтобы очень часто, и тем более сама ее никогда не заказывала, потому плохо в них разбиралась. Для нее было открытием, что у каждой пиццы есть название и что названия эти универсальны по всему миру. Вадим то и дело предлагал ей то «Гавайскую», то «Маргариту», то «Пеперони», а она понятия не имела, что из этого с чем. Потому, дабы не выдать очередное свое невежество, говорила наугад. В итоге они решили заказать «Баварскую» и «Четыре сыра». Еду обещали привезти через час. В ожидании пиццы Вадим предложил снова заняться мозаикой. Татьяна этого ждала и легко согласилась. Она уже забыла, что изначально намеревалась дальше порога не заходить.

Пока он снова раскладывал все на полу мастерской, начиная с газет и заканчивая полотном с уже приклеенной мозаикой, Татьяна выбирала мультфильмы, которые хотела бы посмотреть. Он снова все перекладывал со стеллажей на пол. Когда она выбрала пятый, уже можно было приступать к работе. На сей раз объяснять азы было не нужно. Татьяна все прекрасно помнила, сама себе удивляясь, как ее завлек этот процесс. Он, действительно, помогал абстрагироваться и успокаиваться. Но Вадим все равно находил возможности делать ей замечания, пояснять дополнения и что-нибудь за ней переправлять.

В процессе он задавал ей обычные вопросы, которые задают друг другу малознакомые люди, пытался узнать о ней хоть что-нибудь, но Татьяна отвечала односложно, без подробностей. Не потому, что не хотела рассказывать, а потому что было нечего. Она не знала, что еще о себе, кроме того, что является балериной, она может рассказать. Поняв это, Вадим стал рассказывать о своей учебе, которую в итоге бросил, устроившись работать барменом, потому что было нужно кормить самого себя. Рассказывал забавные истории, что с ним случались во время учебы, про своих преподавателей и однокурсников. У него хорошо получалось их пародировать. Татьяна, конечно, не могла знать, какие они были на самом деле, но его пародии выглядели очень правдоподобно, хоть и карикатурно. Она нашла парочку схожих типажей и среди своих преподавателей, поэтому юмор ей пришелся кстати. Ей было интересно узнавать о нем что-то новое. Она удивилась, узнав, что он учился в Репинском училище на факультете монументальной живописи. Это с трудом укладывалось в ее голове наравне со знанием, что он бармен. Настолько сильно отец втемяшил ей в голову, что все бармены – недалекие люди. Впрочем, он все равно не закончил институт. Это, скорее, подтверждало отцовское мнение, но Татьяна все равно не могла отнести его к тем, кого описывал отец. Он был слишком не таким.

– Я знаю, что ты уже похоронила мое будущее, – сказал Вадим, видимо, прочитав в ее глазах сомнение и смятение по поводу правильности его решения бросить учебу. – Но я не жалею об этом. Я получил там хорошую базу, но в то же время там слишком много лишнего, академичного, застоявшегося. Там убивают индивидуальность. Закончи я этот факультет, я стал бы посредственным живописцем.

– А бармен ты неординарный? – съязвила Татьяна, хотя ей не хотелось над ним смеяться.

– Ну, пока неплохо получается, – ответил он без обиды. – Тебе, скорее всего, покажется смешным, но многие девушки, посетительницы нашего бара, находят меня интересным и восхищаются моим искусством сочетать несочетаемое.

Он изобразил на лице смущение, потом легкую горделивость, приподняв голову и легким движением наискосок прошелся по волосам, чуть их приподняв, как будто хорохорился. Татьяна заулыбалась.

– Ну а если серьезно, то я уверен, что еще смогу доучиться или переучиться, надо сначала понять, на кого. Ты, кстати, это тоже можешь. Не ставь на себе крест.

Он ей подмигнул. Татьяна задумалась. Потом работа над мозаикой и его замечания вывели ее из этого состояния. Ничего дельного надумать она все равно не успела, потому продолжила слушать его истории и лепить по одному керамические осколки.

Час пролетел очень быстро. В домофон позвонили. Это был курьер.

– У тебя наличка? – спросил Вадим, поднимаясь и отряхивая пыль со штанов.

– Нет, у меня деньги только на карте.

– Окей, тогда плати ты. Я тебе отдам налом.

Заплатить нужно было чуть больше тысячи. Татьяна проверила баланс счета стипендиальной карты и поняла, что ей не хватит. Опять она попала в неловкую ситуацию. И пожалела, что не позволила ему заплатить полностью. Но делать было нечего, надо было ему признаться, что денег на оплату всего заказа у нее не хватит.

– У меня на стипендиальной карте нет столько, сколько необходимо. Я же в субботу пропила свою стипендию, – смущенно проговорила Татьяна. – А отцовской я не могу расплатиться, он что-нибудь заподозрит.

Вадим рассмеялся.

– Ладно, отдашь потом, когда получишь стипендию, – легко сказал он и вышел к двери, за которой уже стоял доставщик пиццы. – Заглянешь в бар. Тебе, видимо, по пути.

Парень с коварно-игривой искринкой в глазах посмеялся ей в лицо. Татьяна еще больше смутилась и немного взбесилась, пожалев, что вообще решила прийти к нему в бар и вернуть деньги за такси. Теперь она твердо решила, что за пиццу ничего ему отдавать не будет. При этом подсознательно она была уверена, что он и не потребует.

Выйдя в прихожую, он принял заказ, расплатился и пожелал курьеру хорошего дня. Татьяна все это время куксилась, сидя на диванной подушке и бессмысленно пялясь в красочную картинку, вырисовывающуюся из мозаики. Вадим поставил перед ней две теплые плоские коробки, уже с развязанными веревочками. После вскрытия обеих комната наполнилась вкусным запахом приправ, сыра и выпечки. Татьяна тут же изменилась в лице: недовольство сменилось на детский восторг. Пиццы были идеально круглыми, еще дымящимися от жара, порезанными каждая на восемь равных кусочков. У Татьяны тут же свело желудок и проснулся животный аппетит. Вадим галантно преподнес ей стакан с апельсиновым соком и тарелку, чтобы она могла положить туда кусочки пиццы. В ящике стола волшебным образом оказались салфетки. Видимо, он частенько ел в мастерской в процессе работы.

Работу с мозаикой они пока приостановили.

– Хочешь, испорчу аппетит? – спросил вдруг Вадим и откусил добрую половину куска сырной пиццы.

Расплавленный сыр при этом вытянулся в длинную кривую веревку, соединяющую его рот и оставшуюся часть куска.

– Мой аппетит ничто не может испортить, – самоуверенно ответила Татьяна и тоже надкусила пиццу, правда, смогла отделить только пятую часть.

– Спорим? – усмехнулся Вадим.

Татьяна вызывающе на него посмотрела.

– Мой друг как-то съел пиццу с чужой блевотиной.

– Что? – ужаснулась девушка, сморщившись, но все равно продолжила жевать откушенный кусок.

Аппетит ее все еще был в порядке.

– На спор?

Вадим повертел головой, потому что в этот момент совал в рот вторую половину куска и технически не мог ответить словами.

– А зачем тогда? – нахмурилась Татьяна и сделала еще один надкус.

– Короче, слушай, – начал парень, вытирая руки бумажной салфеткой. – Собрал он в честь своего 18-летия на даче человек двадцать. Заказал кучу пицц. Все, естественно, набухались в доску.

Он сделал глоток сока и взял следующий кусок пиццы, уже «Баварской». Татьяна жевала и слушала.

– Его, разумеется, набухали больше всех, – продолжил парень, не прикрывая жующий рот. Татьяна из вежливости опустила глаза вниз, хотя парня ничего не смущало. – Короче, он отключился. Валялся где-то под диваном. А мы с ребятами решили конкурс устроить, кто больше пицц съест, потому что их реально до хрена было. Выбрали трех счастливчиков. Одна из них девушка. Ну, короче, где-то на третьей девушка не выдержала и блеванула прямо в пиццу, которую ела.

Татьяна снова поморщилась, но пока и это не испортило ее аппетит. Она слопала уже половину куска «Четыре сыра».

– Ну, все давай ржать. Повеселись и забили. Дальше стали бухать. К утру все было съедено и выпито. Под конец праздника именинник очухался. Захотел пожрать. Долго искал что-нибудь съедобное, пока не наткнулся на эту пиццу, почти нетронутую. Он такой взял кусок и съел сразу половину. Такой жует, задумался, остановился, посмаковал, сунул в рот вторую половину и говорит: «Вау, какой интересный соус».

– Фууу! – завопила Татьяна и чуть не подавилась куском пиццы, который почти проглотила.

Она судорожно схватила салфетку и выплюнула туда не дожеванный комок пищи. Парень расхохотался. Девушка дрожащими руками схватилась за стакан с соком и выпила все до дна, как будто это бы ее спасло. Ей этого показалось мало, и она выпила залпом сок из стакана Вадима.

– Эй, – все еще смеясь, воскликнул он, пытаясь отобрать у нее стакан.

– Фуу, какая отвратительная история!

Татьяна поднялась, продолжая вытирать салфеткой рот. В желудке стало нехорошо. Она не знала, куда себя девать, поэтому начала просто ходить по комнате, прикрывая рот рукой.

– Гордись собой, – недовольно проворчала девушка. – Тебе удалось испортить мне аппетит.

– Да ладно, – все еще смеясь, отвечал парень. – В эту-то точно никто не блевал. Ну, может, повар только плюнул разок.

На Татьянином лице выступила гримаса ужаса, сменившаяся отвращением, и Вадим расхохотался еще больше.

– Видела бы ты свое лицо!

Вадим продолжал хохотать, аж выронил тарелку с пиццей на пол. Татьяна сверлила его рассерженным взглядом. Успокоившись, парень легко поднял упавший кусок «Баварской» и с еще большим аппетитом сунул его в рот. Татьяна сморщилась, как полежалая картошка.

– Не бойся, никто туда не плевал, – сказал он, уже спокойно улыбаясь. – Я постоянно у них заказываю пиццу. Еще ни разу не отравился.

Это должно было утешить, но аппетит вернуть не помогло. Пока Вадим доедал третий кусок, Татьяна вернулась к дискам. Она выбрала еще четыре и посчитала, что этого ей должно хватить. Взяв все 9 упаковок, она спросила, может ли Вадим одолжить ей пакет. Парень показал, где на кухне находится пакет с пакетами и предложил выбрать самой любой. Упаковав диски, Татьяна решила, что пора собираться. Отец скоро уже должен был вернуться с работы, а ей следовало быть дома до его возвращения, чтобы не возникло никаких вопросов. Она сказала об этом Вадиму. Ей показалось, что он погрустнел, но не особо выдал себя внешне.

Она собиралась неторопливо. Сначала тщательно разглаживала и стягивала вниз свое платье. Потом еще с минуту поправляла волосы, сложенные в пучок, закрепляя шпильками непослушные торчащие клочки. Затем она медленно застегнула плащ, расправляя его и перепоясывая. Самым ответственным моментом было натяжение шляпы. К нему она всегда подходила со всей щепетильностью. Хотя сейчас уже настала такая пора, что шляпу можно было не носить, но Татьяна жертвовала своим комфортом ради стиля и красоты. Она несколько раз повертелась перед зеркалом, разглядывая себя в шляпе со всех сторон. Вадим все это время стоял в проеме двери в комнату и смотрел на нее. Она чувствовала его открытый и прямой взгляд, без стеснений, без задних мыслей. Он просто смотрел на нее, наблюдал, как она двигается, что делает, с легким, но не навязчивым любопытством. Сложно было понять, о чем он думает в этот момент, но неприятно от этого взгляда ей не было.

В сотый раз убедившись, что шляпа села хорошо, Татьяна с неохотой признала, что пора уходить. Она повернулась к парню всем корпусом, сжимая в пальцах сумочку. Он продолжал прямо на нее смотреть, то на руки, то на лицо.

– Спасибо за диски, – улыбнулась девушка и потянула пакет за ручки двумя пальцами правой руки.

– Не за что.

Он тоже улыбнулся, скрестив руки на груди. В воздухе как будто витала недоговоренность. Татьяна переминалась с ноги на ногу, поджимала губы, быстро обегала всю прихожую глазами и снова возвращалась к полу. Хотелось что-то еще сказать, но говорить было нечего. Она набрала воздуха и направилась к двери. Когда девушка уже стояла на пороге, Вадим негромко спросил:

– Ты же их вернешь?.. Когда-нибудь?

Татьяна обернулась с широкой улыбкой на лице, встретив его ожидающий взгляд. Теперь стало ясно, чего не хватало. Воздух сразу полегчал. Неловкость спала. Татьяна решила, что будет красиво, если она оставит его вопрос без ответа, поэтому просто закрыла за собой дверь и, порхая, словно поющая стрекоза, сбежала вниз по лестнице в темноту пролетов нижних этажей.

Дни проходили напряженно. Время репетиций все удлинялось. Но Татьяна заметила за собой, что просыпаться ей стало легче. Засыпала она позже, но энергии ей все равно хватало. Она полагала, что все дело в приближающемся лете и раннем восходе солнца. На пороге уже были белые ночи. Она занималась усерднее. Отец, видя ее подъем, то, как она после занятий до полуночи все время проводит у станка, не мог на нее налюбоваться. Он все хвалил ее и все поговаривал, что рад ее возвращению, намекал, что все дело в прекращении пагубного общения с барменом. Отец, конечно, не понимал, что на самом деле этот подъем был напрямую им вызван.

Во время домашних тренировок она смотрела мультики, что взяла у Вадима. И каждый раз вспоминала их последнюю встречу, а заодно и все предыдущие. Мысль за мыслью она перематывала в голове то, о чем он говорил ей в баре и у себя на кухне, пыталась осмыслить все то, что узнала о нем, о чем сомневалась сама. Пыталась задуматься о своей жизни, о своем отце, о своем окружении и о балете. Она вдруг осознала, что считала свою жизнь нормальной просто потому, что по-другому никогда не жила, не знала иных правил и других игр. Ее воспитывал один отец. Дедушка с бабушкой, родители отца, умерли еще до того, как она поступила в академию. У нее всегда было только одно мнение – папино. И она, естественно, с ним всегда соглашалась. Но тут опыт общения с Вадимом подсказывал ей, что хотя бы насчет мужчин и барменов он ошибался. Как минимум одно исключение из правил было. А что, если отец ошибается и по поводу других вещей? Балета, например? И что, если ей не обязательно стремиться быть такими, как подружки и делать то, что делают они? Как, например, она всегда посещала с Дашей все проходящие в городе выставки современного искусства, которое она никак не могла понять и потому оно ее никогда не интересовало. Даша все упрекала ее в невежестве, убеждая в том, что в современном искусстве сокрыты великие тайны познания современного бытия. А Татьяне нравились мультики, понятные всем и каждому, с очевидными, но очень полезными мыслями и идеями. Ей не хотелось тратить время на тщетные попытки постичь непостижимое современное искусство, в котором наверняка тоже было много смыслов и подкожной философии, но она всегда задавалась вопросом: зачем искать такие витиеватые, сложные и бескомпромиссные пути познания этих смыслов, если, по сути своей, те же идеи изложены в мультиках? И доносились эти смыслы куда более доходчиво и интересно. Пытаясь размышлять над этим, Татьяна сама путалась в логической цепочке, потому что установки, закрепляемые годами, не позволяли ей мыслить шире и глубже.

До выпускного спектакля оставалась неделя. Татьяна сидела на полу в своей комнате, растягиваясь. На ноутбуке проигрывался японский мультфильм из коллекции Вадима. Отец снова что-то стряпал. По всей квартире распространился запах печеного творога. У Татьяны свело желудок, ведь она, придя домой, не чувствовала аппетита и сразу пошла заниматься в свою комнату. Отец цокнул ей вслед, но ничего не сказал, просто не успел. А теперь желание есть пылало огнем в пустом желудке.

Вдруг раздался короткий перезвон колокольчиков – звук уведомления о новом СМС-сообщении. Татьяна встрепенулась. Ей редко кто писал сообщения. И точно не в такое позднее время. Она взяла телефон и прочитала его:

Татьяна непроизвольно расплылась в широкой улыбке, дочитав это сообщение. Пройдя по ссылке, она увидела всю необходимую информацию: QR-код, адрес кинотеатра, дату и время сеанса, а также ряд и номер места. Сеанс был назначен на 18:30. Татьяне надо было уйти чуть пораньше с занятий, чтобы успеть на него, либо опоздать минут на 15. И она долго колебалась, что из этого выбрать, опоздать или уйти пораньше. Однако вопрос, идти или не идти, перед ней совсем не стоял.

Сбежать незаметно с репетиции ей не удалось, хотя она даже сделала одну неловкую попытку. Но преподаватель в этот самый момент подозвал ее к себе и попросил сделать несколько прыжков. Татьяна с легкостью выполнила все его просьбы, лишь бы поскорее закончить. Преподаватель недоумевал, приговаривая: «Ведь может, когда хочет!» После репетиции Татьяна стремглав понеслась в кинотеатр, успела снять с себя только пачку и пуанты. Она подумала, что все равно будет в плаще, поэтому ее трико и лосины никто даже не заметит. Застегивалась она тоже на бегу. Подружки хихикали над ней за спиной, но Татьяне было наплевать. Только в автобусе она поняла, что зря так волнуется и спешит, что не престало девушке так торопиться на свидание. И сама на этой же мысли осеклась. «Свидание ли это будет? Вдруг его вообще там не будет? Может быть, это просто розыгрыш?» – сомневалась она. Но отступать на полпути ей уже не хотелось. Она решила, что в любом случае стоит удовлетворить свое любопытство.

Фильм уже шел, когда Татьяна появилась в зале. Было относительно светло, по крайней мере видны ступени лестницы рядов, чтобы можно было спокойно подняться. Ее место, конечно, оказалось самым центральным, поэтому пришлось протискиваться меж рядов, портя тем самым другим обзор экрана. Дойдя до места, она встретилась взглядами с Вадимом. Он уже ей улыбался во весь рот, наверно, наблюдал за ней с самого захода в зал. Она замерла на мгновение, встав в полный рост, чем загородила людям, сидевшим на ряд выше, просмотр. И этого мгновения хватило, чтобы ей сделали замечание. Она тут же опустилась в кресло. Вадим смотрел на нее не отрываясь.

– Привет, Подсолнух, – шепнул он, продолжая улыбаться. – Какой приятный сюрприз.

– В смысле? – недоумевала Татьяна. – Ты же сам…

– Я просто не рассчитывал, что ты придешь, – сказал он быстро и отвернулся к экрану.

Татьяна на него с любопытством посмотрела, улыбнулась еще шире и тоже начала смотреть фильм. В душе она порадовалась, что все-таки опоздала на сеанс и дала ему возможность разочароваться, чтобы еще сильнее обрадоваться после.

Больше Татьяна от мультфильма не отвлекалась, смотрела его как завороженная, словно ей было 5 лет и она видит такое впервые. У мультфильма был очень простой и понятный посыл, что Татьяне больше всего и нравилось: надо любить братьев наших меньших и не бояться мечтать и быть собой. Зато сюжет был чуть сложнее и интереснее. Все это сдабривали нестандартные персонажи и качественно продуманная анимация. Больше всего Татьяне нравилось, как, казалось бы, простые куклы превращаются в характерных персонажей, имеющих свои черты, свои манеры и свой образ мышления. Они были даже эмоциональнее и характернее, чем реальные люди.

Иногда она замечала боковым зрением, как Вадим ей любуется. Она старалась игнорировать его взгляд и скрыть всеми силами свою реакцию на него, хотя улыбка против ее воли расползалась по лицу, потому что его внимание было ей приятно. Он мог смотреть на нее по пять минут кряду, не отрываясь и не стесняясь себя, как будто имел на это полное право, чем заставлял ее смущаться. Но и это смущение было ей приятно. Это не было неловкое смущение, которое человек испытывает, попадая в стрессовую или непонятную для себя ситуацию. Это было кокетливое смущение, которое показывало, что ей не все равно. Она старалась его скрыть, хотя понимала, что Вадим его улавливает.

По окончании мультфильма они еще остались сидеть на своих креслах и ждать, пока основная толпа выйдет из зала, чтобы не толкаться на лестнице. Пока ждали, обсуждали только что просмотренное. Мнения у них расходились в противоположные стороны. Татьяна была в восторге, Вадим разочарован. И каждый пытался доказать свою точку зрения, приводя даже аргументы, не понимая, что смысла в этом никакого нет. Но в этом было что-то веселое для обоих. Общались они легко, будто и не было этого недельного перерыва и вообще никаких других сложностей. Из кинозала оба вышли довольные, хоть ничего друг другу не доказавшие. Вадим, чувствуя, что страсти накаляются, вовремя охладил пыл и пошел на мировую. Татьяна же посчитала себя победителем в этом споре.

– Поужинаем? – спросил парень, когда они остановились напротив выхода из кинотеатра, пока не зная, куда идти дальше. – Или папа будет против?

Татьяна нахмурилась, но не стала возмущаться.

– Разумеется, папа будет против… – начала она и уловила нотки разочарования на его лице, – …но я голодная.

Было приятно наблюдать за тем, как улыбка возвращается к нему. И с этой улыбкой он повел ее в «одно неплохое место здесь неподалеку». Для этого надо было выйти сначала из кинотеатра, потом спуститься на три этажа вниз и, наконец, пройдя весь этаж вдоль магазинов, покинуть торговый центр. Пока шли, Татьяна продолжала тему анимации и начала высказывать свое мнение по поводу тех мультиков, что она успела посмотреть из одолженного. Оказалось, Вадим уже и не помнил ни названий, ни смысла, ни содержания этих картин, но какие-то отрывки и герои всплывали в его памяти. Тогда он с торжеством восклицал «Аааа!» и ассоциативным методом вспоминал сразу другие отрывки из этого же мультика, а Татьяна подхватывала и складывала все это в единый сюжет.

– Что тебе больше всего нравится в мультиках? Почему именно анимационное кино? – спросил ее Вадим, когда они шли по первому этажу.

– Не знаю, – пожала плечами девушка, вглядываясь в черный глянец напольной плитки. – Просто интересно, как неживое может оживать при помощи нашего воображения. В игровом кино все ведь по-настоящему. За исключением спецэффектов. Но эти спецэффекты сейчас слишком реалистичны, настолько, что не всегда заметны. А вся магия, мне кажется, как раз заключается в том, что ты смотришь просто на картинки или куклы, но видишь в них реальных людей или животных со своей душой. И воспринимаешь их как живых, сопереживаешь им, страдаешь вместе с ними. Плюс мне нравится, как это нарисовано, если говорить о мультипликационных фильмах.

Вадим все то время, пока она говорила, без отрыва смотрел на нее с легкой полуулыбкой на лице. Хоть она и не смотрела в его сторону, но чувствовала, что он ее слушает и внимает. Было приятно, что кому-то интересны ее мысли, кто-то хочет узнать о ней что-то важное или даже неважное, всерьез воспринимает ее мнение.

– А ты никогда не думала стать мультипликатором?

– Я? – с усмешкой удивилась Татьяна, будто он предлагал ей на Марс полететь. – Ты что! Я же даже рисовать не умею. У нас, конечно, было изобразительное искусство, но это так… азы.

– Никто не умеет от рождения, пока не научится, – с видом греческого философа сказал Вадим. – Всему можно научиться. В наши дни при таком большом выборе специальных программ и рисовать, и анимировать гораздо проще. Куча курсов, которые позволяют после их окончания сразу искать работу. Возможностей множество.

– Но мне уже 18, – с печалью проговорила Татьяна, будто ее рейс в жизнь отменили навсегда.

Вадим только посмеялся над ее переживаниями по поводу своего возраста.

– Тебе всего 18! Люди в этом возрасте как раз и поступают в университеты и начинают…

Татьяна не дала ему договорить, застыла на месте и притянула парня к себе, прижавшись к груди. Вадим опешил и обнял ее обеими руками, не до конца понимая, что происходит.

– Оу, как быстро развиваются наши отношения. Я смущен, – пошутил он.

– Тсс, – шикнула на него Татьяна и осторожно выглянула из-за его руки. – Там мой отец.

– Где? – испугался больше нее Вадим и рефлекторно обернулся.

Татьяна поругала его за это и приказала не двигаться в наивной надежде на то, что отец пройдет мимо, не заметив их, если они не будут шевелиться. Но ее с потрохами выдавала ярко-желтая широкополая шляпа. Отец уже заметил торчащие поля шляпы из-за спины парня и быстро направился к ним. Мужчина, что изначально шел с ним рядом, остановился и повернулся к ним задом, неуклюже топчась на месте. Он был в классическом черном пальто и коричневых брюках. На голове в окружении седых волос блестела лысина. Руки он держал за пазухой. Больше ничего примечательного в нем не было, но фигура в целом показалась Татьяне знакомой, впрочем, ей некогда было его разглядывать. Увидев, что отец идет к ним стремительным шагом, она под действием адреналина начала импровизировать и оттолкнула парня. Вадиму оставалось только недоумевать. Он выпучил на нее свои одновременно испуганные и ошеломленные глаза. Когда отец подошел на расстоянии 15 метров, Татьяна начала кричать на парня. Хорошо, что в академии их также учили актерскому мастерству. Ей удалось натурально изобразить обиженную девушку, которую замучил надоедливый ухажер.

– Я же тебе в который раз повторяю, перестань за мной бегать! Все равно ничего не добьешься! Надоел!

Услышав это, Вадим сделал шаг назад, но ничего не ответил. Брови его нахмурились. Взгляд показывал, что он начал понимать, в чем дело. Люди вокруг от внезапного крика начали на них оборачиваться. Вскоре показался и отец. Он был одет в алый пиджак и серые брюки в красную клеточку. Рубашка была черной, без галстука, расстегнута на верхнюю пуговицу. В руке он нес свое серое пальто. Волосы, густые и черные, ненатурально блестели, но с первого взгляда определить, парик это или нет, было трудно.

– Что здесь происходит, Куколка?

Он переводил строгий взгляд с дочери на опешившего молодого человека. Импозантный мужчина остался стоять у входа в торговый центр, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Это тот самый бармен? – спросил отец, небрежно показывая на Вадима костлявым пальцем.

– Да, – быстро ответила Татьяна, мельком взглянув на Вадима, но не глядя ему в лицо. – Мы просто случайно тут пересеклись. Но я ему все объяснила уже.

Отец не обратил на ее слова никакого внимания и повернулся к Вадиму, который перестал удивляться и принял молчаливый смиренный вид, слегка поджав губы.

– Я отец Татьяны. И не хочу вас видеть рядом с ней. Пока вежливо прошу вас отстать от моей дочери. Но если и впредь будете так настойчивы, то от вежливости моей не останется и следа, – он пригрозил парню тем же самым костлявым пальцем.

Вадим сжал губы до белого цвета и отвернулся, явно сдерживая эмоцию негодования и желание как-нибудь грубо ответить. Татьяна заметила, как он сжал кулаки в карманах куртки. Она боялась, что он не выдержит и что-нибудь такое скажет, что ее выдаст. Но он лишь молча кивнул. Отец остался доволен собой, развернулся на каблуках и увел дочь подальше от досаждающего ухажера. Татьяна обернулась на парня с извинением в глазах. Он смотрел на нее долго, не показывая никаких эмоций, но взгляд этот был холодным, а потом развернулся и уверенно, неторопливо направился к выходу.

– Стоит отметить, он симпатичный, – кокетливо говорил отец, ведя Татьяну под руку вдоль витрин. – Я понимаю, почему ты решила дать ему шанс. Но, Куколка, ты же знаешь, что в мужчине главное не красота. В нем вообще может не быть красоты. Главное, чтобы в мужчине было достоинство, а в придачу мозги и деньги. Он тебя уже караулит по торговым центрам?

– Да нет, случайно просто… – начала отвечать Татьяна, но отец, оказалось, не спрашивал, а утверждал.

– Будь осторожнее, Куколка. А то такие преследователи могут быть порой невменяемы. Кстати, а что ты тут делаешь?

– Я? – задумалась Татьяна на миг, но адреналин еще находился в крови, поэтому решение пришло быстро. – Бюстгальтер решила купить. А то последний, что я купила, трет.

– Аа, понятно, – протянул отец и обернулся на своего кавалера, который продолжал нервно топтаться у входа в торговый центр.

Татьяна тоже обернулась.

– А ты, пап? – с удивлением спросила она. – На свидании, что ли?

Теперь прокашлялся отец и опустил глаза.

– Да так, просто с коллегой в кино собрались, – ответил он, неловко уворачиваясь от ее пристального взгляда.

Татьяна впервые в жизни видела партнера отца, хоть это и было издалека и нечетко. Она порой замечала по поведению и внешнему виду, что отец идет на свидание, но не знала, был ли это один и тот же мужчина или каждый раз разные. В любом случае, до знакомства с ней дело никогда не доходило. Эта случайная встреча тоже осталась отцом проигнорированной. «Как тесен мир», – с досадой подумала Татьяна. Ей сейчас было не до пассий отца. Она всегда думала, что к его отношениям она относится спокойно. Они ее никак не касались. Наверно, потому что отец еще никого не приводил в дом. Она только сейчас догадалась, что это была его жертва ради нее. Возможно, он отказывался от своих отношений, лишь бы не мешать ей. Татьяне стало бесконечно жаль его, как до этого было жаль Вадима. Полностью расстроенная она отправилась домой, забыв купить бюстгальтер, а отец с импозантным мужчиной пошли смотреть кино.

Выпускной спектакль близился, а вместе с ним нарастала и паника у Татьяны. Она по-прежнему постоянно сбивалась, хоть и тренировалась больше всех и в зале, и дома. Она вечно витала в облаках. Мысли путались. Сконцентрироваться было невозможно. Как бы ни старалась, она не могла изгнать воспоминания о Вадиме из своей головы. Она уже и злилась на него, и ненавидела себя за это. Но ей не давала покоя мысль, что все вот так закончилось. Было стойкое ощущение, что еще не закончилось и что не она одна ждет продолжения.

В вечер перед генеральной репетицией спектакля, она поняла, что так и не успокоится, если что-нибудь не предпримет, потому решила написать ему СМС, а дальше будь, что будет.

Это оказалось сложным занятием. Татьяна уже второй час сидела, формулируя простое предложение. Наконец, осознала, что лучше все равно не придумает, поэтому на 121 раз решила оставить, как есть: «Уважаемый (ая) Вадим! Студенческое объединение шоу-балет «Подсолнух» приглашает Вас завтра в 14.00 на генеральную репетицию спектакля «Лебединое озеро», которое состоится по адресу: …Вход бесплатный по промокоду: «Татьяна Буравина».

Еще минуту она не могла нажать на кнопку отправить. Ее сердце колотилось с бешеным ритмом, будто она только что пробежала стометровку за 8 секунд. Кажется, она так не волновалась с момента, когда сдавала вступительные испытания в академию. Но, собрав свою волю в кулак и закрыв глаза, все-таки нажала на стрелочку. И наступило облегчение, теперь от нее ничего не зависело.

Уже через 20 секунд зазвонил телефон. Татьяна переполошилась. Она сидела в это время на кухне, пила чай с очередным кулинарным изыском отца. Отец был в гостиной, но мог прийти сюда в любую минуту, поэтому она испугалась. Еще не подняв трубку, она соскочила со стула и пулей устремилась в свою комнату. Только заперев дверь на внутренний замок, девушка ответила.

– Я же просила не звонить мне самому! – сразу прошипела она в трубку.

– Ты же мне сама написала! – оправдывался парень.

– Ну и что! Я же именно что написала.

Парень устало вздохнул, потом улыбнулся. Это слышалось по его голосу.

– Я спросить хотел, что да как. Я на балет-то никогда не ходил. Там, что, костюм нужен? Туфли? Галстук? Все, как положено?

Татьяна тихо рассмеялась.

– Совсем не обязательно. Это же всего лишь репетиция. Просто генеральная. Но там будет полноценное представление с костюмами и декорациями.

– Отлично. А меня точно впустят?

– Должны, если назовешь мое имя. Многие приглашают туда своих друзей и родных.

– То есть я теперь твой друг?

– Это в благодарность за кино, – быстро ответила Татьяна, надеясь, что не дала ему возможности убедиться в своих словах.

– Черт, меньше всего я хотел угодить в твою френдзону, – с наигранной грустью сказал Вадим. – Оттуда вообще выбираются?

Ее мини-план провалился, но Татьяна заулыбалась, точнее, не смогла удержаться. На его риторический вопрос, который, тем не менее, прозвучал с надеждой в голосе, она отвечать не стала.

– Только, пожалуйста, не опаздывай. Этого никто не любит. А если раньше придешь, будет возможность сесть в первых рядах.

– Там что аншлаг будет?

– Нуу… не весь зал, конечно, но самые лучшие места точно будут заняты.

– Понял. Ладно, пойду дальше работать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Девушка нажала на красный кружок с белой телефонной трубкой в центре на экране и тоже продолжила работать. Только теперь у нее все гораздо лучше получалось. Она сама себе поражалась и все пыталась понять, как это работает. В рамках курса анатомии они мимоходом проходили, как функционируют гормоны, как некоторые из них увеличивают работоспособность организма в определенных ситуациях, а другие, наоборот, помогают расслабиться или получать удовольствие. Что из этого в ней сейчас кипело, Татьяне было неведомо. Но было ведомо, что что-то кипело и вырабатывало много положительной энергии, которой ей давно не хватало. Но разум по-прежнему отказывался связывать все эти следствия с Вадимом. Хотя в памяти фоном, словно рисунок на рабочем столе компьютера, постоянно стояли его добрые улыбчивые глаза.

Татьяна волновалась сильнее, чем ожидала от себя, поправляя тени на глазах перед зеркалом. Нервозности добавляла торжественность обстановки настоящего театра. Все здесь было таким великим, императорским, старинным и наполненным духом балета. Изысканная лепнина, высоченные потолки, канделябры, колонны и красный бархат – все это одновременно восхищало и угнетало, потому что такому месту нельзя было не соответствовать.

– А ты говорила, к тебе никто не придет. Я твоего отца видела, – сказала ей Даша, вбегая в гримерку. – Он с моими в третьем ряду.

– Что?!

От внезапной плохой новости Татьяна только больше размазала тени на правом веке. Даша стерла лишнее ватным тампоном, что только что взяла для себя.

– Ты что, не рада?

– Он только на выпускной собирался, – тихо и медленно проговорила девушка, опуская взгляд на столик с косметикой.

Ее сердце заколотилось с двойной силой. Она и так себе от волнения места не находила, пошла подкрашивать глаз, который и без того был хорошо накрашен, лишь бы чем-то заняться в последние минуты перед выходом на сцену. В итоге еще больше разволновалась и только испортила себе макияж. Даше пришлось взяться за нее. Пока она красила Татьяну, говорила:

– А еще там какой-то высокий красавчик в первом ряду сидит, один, с букетом подсолнухов. Чей-то кавалер, однако. Но почему-то никто не признается. Не твой ли случайно, а, Тань?

На последнем предложении Даша, сузив глаза, присмотрелась к Татьяне. Девушка поняла, о ком она говорила, но тоже не призналась, помотав головой. Подруга, кажется, поверила.

– Неужели Муравьевой? – задумалась она. – Откопала же где-то такого недоумка! С букетом! Ха! Еще и подсолнухов! Где он только их достал?

Мимо пробежали близняшки Лиза с Верой. Даша поделилась с ними информацией об ухажере Муравьевой, и они все прыснули ехидным смехом. Татьяна молча их слушала, боясь, что Вадим как-нибудь ее выдаст. «Блин, подсолнухи?! Какие подсолнухи? Зачем он их припер?» – думала она с досадой и злилась на парня за то, что он поставил ее в такое положение на грани позора. Если девчонки смеялись над Муравьевой так, то над ней и подавно будут издеваться. Они высмеивали его простецкий вид, глупую улыбку на лице и сами подсолнухи. Им все казалось смешным, но больше всего то, что парень принес букет на репетицию. Это ведь даже не был сам спектакль, еще не с чем было поздравлять, тем более цветами, тем более подсолнухами. «Да как он только до этого додумался?! – бесилась в душе Татьяна, а внешне показывала безразличие к разговору подружек. – Пригласила на свою голову. Еще и папа…»

На сцену она выходила с каменным от напряжения лицом. Все ее тело хотело застыть в нервозности, но нужно было двигаться, то плавно, то быстро, да еще и синхронно с остальными. Букет подсолнухов, большой, объемный, тут же бросался в глаза. Его наверняка заметила сразу вся труппа. Но Вадим сидел в первом ряду, широко улыбаясь, по своему обыкновению, ни на кого не обращая внимания. Он положил букет на колени, поддерживая их одной рукой, а второй рукой подпер подбородок и пристально смотрел на Татьяну. Она чувствовала его завороженный взгляд, и это еще больше раздражало. Она также чувствовала на себе взгляд отца, пока спокойный, подбадривающий и любящий. Пришлось собрать все остатки воли, чтобы сконцентрироваться на спектакле. Спасало хотя бы то, что это была всего лишь репетиция, но Татьяна чувствовала на себе такой груз ответственности, будто от ее исполнения зависела жизнь миллионов младенцев. На самом же деле она танцевала в самом конце сцены, без партнера, все в массовке были как один на лицо, поэтому на нее внимания никто, кроме Вадима и отца, не обращал.

Наконец, спустя два часа мучения Татьяны закончились. Репетиция прошла хорошо. Преподаватель всех похвалил, Муравьевой восторгался. После окончания вся труппа вышла на сцену поклониться под гул небольших аплодисментов родных и близких. Татьяна стояла в углу сцены, прячась от всех, в надежде на то, что Вадим ее не заметит. Но он не мог ее не заметить, ведь смотрел только на нее. Когда все захлопали, он встал со своего места и понес букет к сцене. Среди труппы раздались негромкие смешки. Татьяна сначала не хотела выходить, хотя парень явно указывал на нее. Труппа уже расступилась, чтобы она вышла. Татьяна почувствовала на себе тяжесть тысячи прикованных взглядов и онемела.

– Смотри-ка! Подсолнух-то Танькин оказался! – шепнула подружкам Даша, и девчонки засмеялись, прикрывая рты ладонями.

В этот момент Лиза с Верой буквально вытолкнули Татьяну вперед. Она, шатаясь, подошла к краю сцены и с ужасом посмотрела парню в глаза. Его, казалось, ничто не смущало. Он стоял спокойно, уверенно, улыбался открыто и доброжелательно. Его не настораживали смешки, хотя он их слышал, потому что иногда глазами обегал труппу, но ни одной мышцей лица не выдал своего негодования по этому поводу. Он искренне ей улыбался, протягивая большой букет подсолнухов. Вскоре они полностью скрыли его лицо от Татьяны, тогда она решилась действовать. Девушка сделала твердый шаг к букету, взяла его в обе руки и с силой швырнула на пол. Вадим опешил. Однокурсники уже не сдерживали смеха, как и немногочисленные зрители в зале.

– Зачем ты приперся? Еще с этим дурацким веником из подсолнухов! Я же тебе говорила уже тысячу раз: перестань за мной бегать, как придурок! У тебя нет шансов! И никогда не будет.

К артистизму прибавилась злоба и волнение, поэтому все выглядело очень натурально, хотя параллельно сердце Татьяны обливалось кровью. Она спустила всех собак на несчастные подсолнухи, с усердием топча их ногами. Тут свой выход объявил отец. Он быстро выбежал из своего ряда и за доли секунды оказался возле сцены, встав напротив Вадима.

– Опять этот надоедливый бармен! – воскликнул отец. – Хватит преследовать мою дочь! Это уже смахивает на преступление. Я полицию вызову, если ты от нее не отстанешь!

Его худая фигура в темно-сером костюме с переливами вся дрожала от злости. Он широко расставил ноги, чтобы казаться шире и мощнее, сначала растопырил пальцы на ладонях, а потом сжал их в кулаки. Зрители уже наблюдали с интересом, что будет дальше. Драма разыгрывалась не на шутку. А Татьяна хотела провалиться сквозь землю и вообще никогда не существовать на этой планете.

Вадим тоже широко расставил ноги и сжал руки в кулаки. Он всем корпусом повернулся к отцу Татьяны. Лицо его приобрело недоброе выражение. Ноздри расширялись от учащенного дыхания. Было видно, что кровь в нем тоже кипит, но говорить он начал относительно спокойным холодным тоном:

– Здесь вы мне не указ.

– Каков наглец! Я ее отец! И именно я тебе здесь указ! Смотри, сколько неприятностей ты ей доставляешь! Я тебе уже говорил, что не желаю тебя с ней видеть, – театрально, впрочем, как и всегда, высказался отец.

– Мне плевать, чего вы не желаете, – решительно ответил Вадим и взглянул на онемевшую от ужаса происходящего Татьяну, которая прикрыла рот рукой, услышав его дерзкие слова.

В голове у нее промелькнула мысль: «Как можно так разговаривать с папой?» Но Вадим спокойно продолжал:

– Мне нравится ваша дочь. И я не отступлю только потому, что вам не нравлюсь я.

– Ты ей не нравишься! – вскричал отец, поставив ударение на последнее слово, вместо второго, растерявшись больше от его самоуверенности, чем от наглости. Получилось истерично. – Очнись! Она ведь сама тебе об этом каждый раз говорит. Что за спектакль ты здесь устроил?

– Спектакль устроили вы. Это ваша стезя. А я всего лишь бармен.

– Куколка, ну, скажи ему в сотый раз! – отец в бессилии развел руками в воздухе, повернувшись к дочери. – Я же тебе говорил с барменами не связываться. Они все тугодумы. Еще и навязчивые.

Кто-то над этим посмеялся, но большая часть как труппы, так и зрителей взволнованно молчала в ожидании, что ответит на это Татьяна или что вытворит парень. Подружки тоже замерли, кто в «охах», кто в «ахах» от этого реалити-шоу. Вадим посмотрел на Татьяну. Взгляд у него был спокойный и неколебимый. С таким можно было чувствовать себя как за каменной стеной. Но Татьяна испугалась этого взгляда. Больше потому, что видела в нем отражение своего желания смотреть туда вечно.

– Уходи, пожалуйста, – тихо сказала она, опустив голову. – Я устала это объяснять.

Несколько секунд, пока Татьяна еще чувствовала на себе его взгляд, в зале стояло сильно заряженное напряжение. Очень тихо по сцене пробежался шепот. Потом послышался тяжелый вздох и приглушенные ковролином одинокие шаги, отдаляющиеся от сцены. Когда Татьяна подняла глаза, Вадим уже проходил последние ряды. Шел он уверенно, своим привычным шагом, не быстро и не медленно. И все это время, пока он не хлопнул дверью, остальные молчали.

– Чего замерли? Репетиция окончена, – громко сказал их преподаватель, ударив в ладоши.

Только тогда все начали расходиться.

Татьяна хотела реветь навзрыд, но толпа вокруг ее останавливала. Горло словно сковала колючая проволока. В памяти эхом еще отдавались равномерные глухие шаги. Лицо продолжало краснеть, наливаясь кровью, а сердце неистово стучать. В гримерке сильно не хватало кислорода, ведь окон там не было. Вентиляции, видимо, тоже. Татьяна схватила свои вещи, сняла пачку и, не переодеваясь, просто накинула плащ сверху, чтобы как можно скорее уйти отсюда. Но подружки остановили ее в проходе.

– Ну, ты даешь, Танька! А че не признавалась, что это твой ухажер? – спросила Даша, вталкивая девушку обратно в гримерку. – Ну, вы, конечно, устроили шоу. Ты его специально, что ли, надоумила букет принести? Чтоб хоть какие-то лавры словить?

Даша осмотрела кругом всех подружек, и они все дружно рассмеялись. Татьяна выдавила из себя слабую усмешку.

– Я вообще не знала, что он придет, – тихо врала она, отворачиваясь. – Мне пора, отец ждет.

Она оглядела всех четверых подруг разом, нигде не найдя понимающего взгляда, а только усмехающиеся, и выбежала из душной комнаты. Убегая по длинному коридору к выходу, она еще долго слышала их громкий смех. Слов разобрать уже не могла, но была уверена, что смеялись именно над ней, Вадимом и отцом.

Татьяна так жаждала выбежать из этого здания, но самое неприятное ведь было впереди. Встретив отца, она пожалела, что убежала. Гораздо легче было выслушивать насмешки Даши и остальных, чем разговаривать с отцом. Но этого было не избежать. Ей все равно нужно возвращаться домой, возвращаться к репетиции, возвращаться в привычную жизнь. Ведь ничего и не произошло. Только в душе у нее начало что-то переворачиваться. Она пока не понимала ничего. Просто чувствовала, как ей невыносимо здесь. Везде. Ведь весь ее мир сводился к дороге от академии до дома и обратно. И лишь однажды стоило ей сойти с этого маршрута и заглянуть в первый попавшийся бар, как все закончилось крахом. Раньше в ее жизни была система, была рутина, были стандартные встречи и разговоры, привычные занятия и единственная цель. А теперь ничего не осталось. Все стало сразу чужим, непривычным, ненужным и запутанным. Это ощущение отстраненности Татьяна сравнивала с ощущением призрака человека, лежащего в коме: сознание его цело, но жизнь уже не принадлежит ему, точнее, оно не принадлежит жизни, хоть и окончательно связь с миром еще не потеряна.

– Бедная моя Куколка! А этот бармен настырней, чем я думал, – с презрением говорил отец, взяв дочь под руку, как он обычно делал, когда они вместе куда-нибудь шли. – Но стоит отдать должное, упертости ему не занимать. Но подсолнухи!

Отец искренне расхохотался. Татьяна сжалась и, насколько это было возможно, отвернула лицо в другую сторону, чтобы спрятать свой стыд или негодование, а точнее, смесь этих двух эмоций, что вырисовывались в некрасивую мину на ее лице.

– Вот умора! Еще и на репетицию! – продолжал посмеиваться отец своим чопорным смехом, а потом вдруг удивился. – Как он вообще там оказался?

– Я ему сказала, – тихо призналась Татьяна. – Но не думала, что он осмелится туда явиться. Да еще и с подсолнухами.

– Оригинальный, конечно, молодой человек.

Отец расплылся в веселой усмешке.

– А ты почему пришел? Ты же вроде бы не хотел, – спросила Татьяна, хоть теперь это и не имело значения.

– Как это не хотел? Я всегда рад посмотреть на свою Куколку! Просто у меня сначала из-за работы не получалось, но вчера выпал удачный шанс.

Они уже подошли к машине. Татьяна не хотела лезть в еще более замкнутое пространство наедине с отцом. Ей было неприятно, если не противно. Отец так же насмехался над ней и Вадимом, как и подружки, не подозревая, что причиняет ей этим боль. А сердце у нее до сих пор болело. Парень, конечно, сглупил с цветами, но точно не заслуживал такого обращения. Но больше всего она страдала из-за того, что сама поставила его в такую ситуацию.

Всю дорогу до дома отец читал Татьяне лекцию об отношениях. Это была все та же лекция, что она слышала уже не один десяток раз. Нового в ней не было абсолютно ничего. Отец снова внедрял в нее уже давно внедренные образы идеального партнера, учил, как правильно надо принимать ухаживания и как понять, что за ней правильно ухаживают. Естественно, Вадим ничего из папиного списка не делал и не имел, но все равно не давал ей покоя. Она только под отцовскую лекцию, после пережитого позора, смогла признаться самой себе, что не может оставаться равнодушной к нему. От этого ей совсем поплохело. Она решила погрузиться в свои мысли, чтобы абстрагироваться от отцовского монолога. Он же продолжал с чувством, выражением и расстановкой вещать простые истины, не замечая, что дочь уже давно потеряла интерес к этой теме и ко всему остальному тоже.

Татьяна плохо спала, но как только проснулась начала танцевать. Аппетита у нее тоже не было. Она поела только перед самым выходом просто для того, чтобы были силы оттанцевать спектакль. Она уже не волновалась так, как вчера перед генеральной репетицией. Ей даже нарочно хотелось все испортить: где-нибудь упасть, что-нибудь перепутать, как-нибудь помешать другим. В комнате она схватилась за фарфоровую статуэтку себя, сжала ее с силой, надеясь почувствовать боль. Гладкая и холодная керамика выскользнула из расслабленных рук. Татьяне хотелось, чтобы куколка упала на пол и разбилась, как тарелки в мастерской Вадима, но она беззвучно упала на кровать. Маленький бунтарский дух противился всему внутри Татьяны, обжигая мелкими вспышками огня сердце и душу, но вырваться наружу ему так и не удалось.

В машине отец снова держал речь, только теперь она должна была мотивировать Татьяну на балетные подвиги. Это заметно приглушило костер восстания.

– Как быстро летит время! – начал отец. – Столько лет и трудов! Твоих, моих! Ох, Куколка! Пусть ты не исполняешь сольную партию, но все равно… ты у меня умница! Многие ведь даже до выпуска не доходят. И дело даже не в таланте, а в упорстве. Я верю, ты, если захочешь, всего добьешься. А неудачи делают нас только сильнее. И мудрее. Нам сейчас нельзя унывать. Скоро перед тобой откроется настоящий мир балета, настоящие репетиции, настоящие спектакли, настоящая публика. Знала бы ты, какое это удовольствие, получать цветы от благодарных зрителей, а нет от каких-то сумасшедших барменов!

Стоило только отцу вспомнить о Вадиме, как Татьяна нахмурилась. До этого момента речь отца действовала позитивно. Она набиралась понемногу мотивации, хотя бы для того, чтобы завершить начатое. Но слово «бармен» теперь резало ей душу. На счастье Татьяны, доехали они быстро. Из машины сразу же разошлись каждый по своему пути: Татьяна – через служебный вход в гримерку, а отец – через парадный в центральный холл.

Сегодня все казалось Татьяне еще более торжественным и величественным. Был уже вечер. В театре было тепло и уютно. Теплоту в основном создавал желтый цвет ламп накаливания, что использовались почти во всех люстрах и светильниках. В гримерках все так же было тесно и душно. Общий свет здесь тоже был тусклым, но у каждого зеркала горели яркие лампочки, обрамляющие его по периметру, поэтому краситься было удобно. Муравьева держалась особняком, как и всегда, пританцовывая на цыпочках. Ее партнер старался быть поблизости. Но она пока не обращала на него внимания. Остальные разбились по кучкам и общались между собой. Все обсуждали только предстоящий спектакль и волнение по этому поводу. Зал потихоньку набивался зрителями, основную часть которых составляли родственники и друзья выступающих, преподаватели и невыпускающиеся студенты академии.

– Ну, что Тань, сегодня твой тоже придет? Уже с семечками? Или подсолнечным маслом? – сама шутила и сама же смеялась Даша. Остальные выдавили по легкому смешку.

Татьяна тяжело вздохнула, закатив глаза, и отвернулась к своему зеркалу. Перед тем, как попасть к визажисту, надо было подготовить на лице основу под макияж. Она молча достала косметичку и начала наносить на лицо специальный крем.

Подружки продолжали посмеиваться, уже не обращаясь к самой Татьяне, будто ее и не было. Вдруг к ней подошла Муравьева, которая каким-то чудесным образом оказалась за соседним с Татьяной столиком и внезапно сказала:

– На самом деле ты зря с ним так жестоко. Бедный парень, сглупил, конечно, но от любви умнеют только глупые, а умные, наоборот, тупеют. И тупят, – надавила она на последнее слово.

Татьяна удивленно посмотрела на ее уже разукрашенное визажистом лицо. Муравьева выдавила слабое подобие улыбки. Но Татьяне все равно приятно было увидеть искреннюю доброжелательность, пусть не полноформатную, но зато без издевок и подвохов. Особенно на фоне тупоумных замечаний ее подруг, что продолжали мусолить вчерашний случай.

– Спасибо, – не совсем кстати ответила Татьяна, но именно это слово четко описывало то, что она сейчас испытывала.

Муравьева хмыкнула, тоже почувствовав, что ответ оказался невпопад, но не стала это вслух подмечать, за что Татьяна была благодарна вдвойне.

Потом все разбежались по своим зеркалам, начали надевать пачки и пуанты. Потом шла разминка. Татьяна самая последняя попала к визажисту, потому что ее меньше всех остальных волновал внешний вид. Она сама себе удивилась, ведь раньше внешний вид был самой важной для нее вещью. Позже она тоже присоединилась к разминке, которая помогла снять некоторое напряжение и сконцентрироваться на спектакле.

Выходя на сцену, Татьяна снова начала испытывать волнение. Весь предыдущий опыт ее жизни в один миг свалился на плечи, давя на больные места. Вдруг проснулась ответственность перед отцом, преподавателями и однокурсниками. Надо было брать себя в руки и станцевать этот спектакль без изъянов, даже если она не решила, что будет дальше. Принимать важные жизненные решения она не умела, но придерживаться принятого ей помогала хорошо развитая сила воли.

Спектакль прошел на ура. Довольны остались все, особенно их преподаватель. Все, в целом, было как обычно на репетициях. Муравьева блистала, все остальные ее не подводили. Татьяна была в тени, поближе к кулисам, но ощущала себя так, будто танцевала ведущую партию. Ответственность и напряжение распространились на всех, плавно от центра и солистов до периферии. Наконец, по окончании самого главного события всего их многолетнего обучения можно было выдохнуть свободно. За кулисами все громко обсуждали свои страхи и эмоции на сцене. Кто-то где-то чуть не споткнулся, у кого-то подкашивались ноги, кто-то еле удержал партнершу, однако все смеялись, потому что все это было на грани, но не случилось.

Даша предложила подружкам отпраздновать успешное выступление, как делали все остальные небольшими группами. Без компании оказалась только Муравьева. Неожиданно для всех Даша предложила подругам пригласить ее с ними. Татьяна даже обрадовалась, что в компании будет хоть кто-то, кто не станет смеяться над ней и Вадимом, когда Даша опять начнет остроумничать по этому поводу. Муравьева была удивлена, когда девушки все вчетвером подошли к ней в гримерке.

– А куда вы хотите? – еще не до конца осознав ситуацию, спросила она.

– Не знаем, в какой-нибудь бар, где-нибудь по пути, – пожала плечами Даша.

– Главное, чтобы танцплощадка была, – уточнила Вера.

Все, кроме Татьяны, тут же подхватили эту идею. Муравьева заулыбалась и согласилась. Решение позвать Муравьеву казалось странным. Но Татьяна подумала, что, возможно, после окончания академии Даша все-таки решила, что они больше не соперницы и пора как-то сгладить их сложные отношения.

Сама Татьяна не очень хотела развлекаться, в баре, с подружками. Ей хотелось пойти домой, лечь в родную постельку и уснуть крепким и долгим сном, сном свободного человека. Но особенной свободы она не ощущала, а по традиции как-то отметить выпускной спектакль было необходимо, тем более что они давно затевали это мероприятие, поэтому она и согласилась. Еще больше ее стал интересовать этот вечер после приглашения Муравьевой. Татьяна никогда с ней близко не общалась, знала о ней только то, что происходило на занятиях и рассказывала Даша, причем зачастую эти вещи могли противоречить друг другу. Татьяна подозревала, что подруга могла наговаривать. Особенно она укрепилась в этом мнении после сегодняшней короткой беседы с Муравьевой.

Они все вместе вышли из театра и отправились вдоль набережной. Близняшки искали на карте ближайший бар с танцплощадкой. Даша писала кому-то сообщение, уйдя назад. Татьяна с Муравьевой шли впереди всех.

В лицо ударил свежий речной воздух остывающего дня. Солнце уже было на закате. Небо окрасилось в теплые краски: желтый и оранжевый с розоватыми оттенками. На горизонте плавала небольшая кучка туч, но они уже не представляли угрозы. Было светло, свежо и тепло. Приятнее вечера для прогулок не дождаться. Татьяна вдохнула полной грудью городской воздух. Он, как и всегда, был сперт, немного токсичен и плотен, но благодаря легкому ветру, несущему влагу с поверхности реки, казался свежим.

Как выяснили близняшки, ближайший бар с танцплощадкой находился неподалеку от академии и назывался «Дирижабль». В памяти Татьяны тут же всплыло огромное мозаичное панно, изображающее дирижабль, на стене в баре, где работал Вадим. Это ее насторожило, хоть она и не запомнила название. Вероятность попадания в точку казалась высокой, поэтому она молилась, чтобы Вадим хотя бы сегодня не работал.

– Ты чего такая напряженная? – спросила Муравьева.

– Да нет, ничего, – нелепо ответила Татьяна, отвернувшись.

– В этом баре твой парень работает?

Муравьева спросила негромко, но остальные это услышали.

– Ага, вот в чем дело! – воскликнула Даша и приобняла Татьяну за плечи. – Значит, идем к твоему поклоннику с подсолнухами!

Даша с близняшками посмеялись. Глаза подруги при этом загорелись нехорошим, даже дьявольским огоньком. Татьяне стало нехорошо.

– Я не знаю, где он работает, – устало ответила она. – Может, и не там.

– Ты нас не обманешь, Буравина.

Даша погрозила ей пальчиком.

Татьяна набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула через секунду. Она досадовала, что Муравьева это спросила, досадовала, что выдала себя сама, но делать было нечего. Девчонки теперь загорелись идеей пойти именно в этот бар. Им все это было потехи ради, а Татьяна с этим ничего не могла поделать. Просто взять и уйти она тоже не могла себе позволить. Оставалось только надеяться, что у Вадима сегодня выходной.

Близняшки с трудом вдвоем открыли входную дверь. Уши сразу же оглушила громкая музыка. Столы все были заняты большими и маленькими компаниями. Однако у барной стойки оказалось достаточно места для пятерых. Девушки, все как на подбор изящные, грациозные, в ярком вечернем макияже, оставшемся после спектакля, стройным рядом прошли к стойке, привлекая к себе всевозможные взгляды посетителей. Татьяна перед самой барной стойкой закрыла глаза, чтобы отдалить ужасный момент и в последний раз обратилась к небесам с просьбой, чтобы у Вадима сегодня был выходной. Но вселенная не услышала ее и в этот раз.

Как только они подошли к бару и уселись на стулья, Вадим вынырнул из-под барной стойки и чуть ли не уткнулся лицом в Татьяну. Он сам опешил от такой внезапной встречи так же, как Татьяна, когда пришла сюда в первый раз. Все, кроме Муравьевой, засмеялись из-за такого забавного маневра. Осмотрев всех пятерых девушек, Вадим все понял и тяжело вздохнул. Правая рука его крепко сжала в кулаке вафельное полотенце. Он несколько секунд смотрел Татьяне в глаза, а потом, видимо, вспомнив, что на работе, спросил у девушек, что они будут пить.

– А мы тебя помним, – игриво сказала Даша, чуть вытягиваясь вперед, чтобы лучше видеть бармена. – Ты вчерашний Танькин фанат с подсолнухами! Ты нас повеселил!

– Спасибо, я старался, – холодно ответил Вадим. – Что все-таки будете пить?

– Мне интересно, где ты взял подсолнухи? Наверное, половину своей зарплаты на них потратил! – продолжала насмехаться Даша. – Как тебе повезло, Танька! Настоящий фанат! Ничего не пожалел ради кумира!

Близняшки прыснули от смеха, как будто эта шутка прозвучала из уст какого-нибудь остроумного комика. Муравьева даже мускулом не пошевелила, молча глядя с Татьяны на Вадима и обратно. Татьяна смотрела в сторону, боясь снова зацепиться за пристальный взгляд бармена, от которого у нее дубело сердце. Сначала он взглянул на Татьяну, но, не поймав ее глаз, стал молча глядеть на Дашу в ожидании, пока она успокоится и закончит хохотать. После он еще раз спросил, что она будет пить. Подружки заказали коктейли, каждая разный. Муравьева сказала, что пьет только сухое вино. Когда очередь дошла до Татьяны, девушка разглядывала интересные часы, сделанные из труб и лампочек накаливания, что висели над входом в служебную зону. Вадим снова смотрел на нее пристально, но не в глаза, а разглядывал фигуру в целом, то есть часть от бюста до макушки, что возвышалась над стойкой.

– «Секс на пляже», – смущенно ответила Татьяна, не глядя на Вадима, хотя глаза непроизвольно стремились к приятному для себя, каким было его лицо, даже если оно приняло неприветливое и отчужденное выражение.

Парень молча отправился исполнять их большой заказ. Татьяна проводила его долгим печальным взглядом. Она не хотела смотреть ему вслед, как собачонка, которую бросил хозяин, но вся его фигура воздействовала на нее силой магнетизма, о природе которой она только начала догадываться.

– Какой суровый, – с ехидством подметила Даша. – А вчера с подсолнухами таким милым казался!

Девчонки опять посмеялись. Татьяна не могла найти в этих замечаниях ничего остроумного, но они все равно ее кололи, хоть и обращены были не совсем к ней. Татьяна сейчас ненавидела их за это. Они специально вели себя так, чтобы смутить и ее, и его. Это было так по-детски вредно, но ругаться прилюдно по этому поводу было еще смешнее и бессмысленнее.

Бармен принес по очереди каждой их бокалы с напитками и ушел в другой конец болтать с коллегами. Татьяна проводила его грустным взглядом. Но он выглядел бодро, ни капельки не смущенно, так же свободно, как чувствовал себя всегда до этого. Он весело смеялся с коллегами, протирая бокалы под вино. Через какое-то время один из его коллег присмотрелся к Татьяне и что-то спросил у Вадима. Тот кивнул. Тогда коллега похлопал его по плечу по-дружески, как будто в знак утешения. Вадим снова остановил свой взгляд на девушке. Взгляд этот не был больше ни веселым, ни холодным. Грустным этот взгляд тоже назвать было нельзя. Скорее, задумчивым. Потом, поймав на себе взгляд Татьяниных подруг, она догадалась об этом, потому что он быстро взглянул в их сторону, Вадим развернулся к ним спиной и начал что-то делать руками.

Поняв, что бармен для издевок пока недоступен, Даша переключилась на Муравьеву и начала неискренне и с подковырками восхвалять ее сегодняшний дебют. Муравьева, в отличие от Татьяны, вела себя достойно, не краснела и не пыталась увиливать от взглядов. Она по-прежнему держала спину прямо, подбородок чуть выше обычного и просто скромно улыбалась на все их нападки. Даша из-за этого бесилась, но заметить это можно было только по едва дрожащим уголкам глаз и губ. Потом стали обсуждать будущее. Татьяна снова не участвовала в этом разговоре, ибо ей говорить было нечего. С Муравьевой все было понятно, ее уже пригласили в театр, в котором они сегодня выступали. Близняшки мечтали перебраться в столицу. Спрашивая у всех обо всем, про свои планы Даша ничего не рассказывала.

Вечер нельзя было назвать веселым. Они пили уже по третьему коктейлю. Татьяна потратила большую часть стипендии. Сначала Даша пыталась обсудить со всеми очередную новомодную выставку-перфоманс, проведенную на днях на главной площади города, но мало кто заинтересовался этой темой, потому что все были заняты только подготовкой к спектаклю и о событиях внешнего мира не знали ничего. Потом они с близняшками стали обсуждать каких-то парней. Эта тема явно являлась животрепещущей для сестер, зато Даша при этом заметно поскучнела. Татьяна с Муравьевой по большей части сидели молча. Татьяна чувствовала легкое опьянение. Муравьева выглядела трезвой как стеклышко.

– У тебя интересный отец, – сказала она совершенно неожиданно.

– Если ты про его ориентацию, то в этом мало чего интересного, – ответила Татьяна.

– Нет, конечно. Я о его артистичности и чувстве стиля. Он тоже танцовщик?

– Да. Сейчас преподает, точнее, руководит студией.

– Руководит студией, а даже на репетицию пришел, – усмехнулась она, как будто говорила себе, а потом снова повернулась к Татьяне. – А мама твоя?

Татьяна ожидала такого вопроса. Незнакомые люди даже не подозревали, что это для кого-то может быть больной темой. Не то чтобы Татьяна страдала из-за отсутствия матери, но говорить о ней она не любила, хотя бы потому, что совсем ее не помнила.

– Она тоже была балериной. Они с папой вместе учились. Но она умерла, когда мне было три.

– Прости, – сникнув, сказала Муравьева.

– А твои родители?

Татьяне попросту хотелось о чем-то поговорить, пусть даже о родителях, хотя она всегда избегала подобных разговоров.

– Они в другом городе живут. Бедно. Не смогли даже приехать на выпускной спектакль, хотя копили специально деньги, но отец пропил благополучно.

По гладкой белой щеке Муравьевой потекла скупая слеза. Кажется, это был предел ее эмоций.

– Очень жаль.

Татьяна почувствовала острую неловкость. В каждой семье были свои потемки, о которых она не любила разговаривать, и тем более необычно было говорить об этом с Муравьевой. Она казалась идеальной, успешной, сильной. Татьяна никогда даже не думала о ее семье, что у нее могли быть там проблемы, да и не должна была думать. И сейчас тоже не хотела вдаваться в подробности ее тяжелого детства. Она сделала последний глоток своего третьего «Секса на пляже». Муравьева сделала глоток красного вина. Он тоже был последним. Тут же по профессиональной чуйке перед ними возник Вадим.

– Повторить? – спросил он, глядя то на одну, то на другую девушку.

– Да, пожалуйста, – ответила Муравьева.

– Таня? – спросил бармен, видя, как девушка выворачивает шею, лишь бы не смотреть на него.

Произнесенное имя заставило ее невольно обернуться. Он обратился к ней по имени и как будто без обиды, почти ласково. В конце туннеля сверкнул лучик надежды.

– Еще будешь?

– Текилы, пожалуйста.

Парень едва заметно улыбнулся. Лучик надежды снова замелькал перед глазами. Через минуту у Муравьевой бокал был наполнен вином, а перед Татьяной стоял шот с прозрачной жидкостью и блюдце с лаймом и солью. Вадим приготовил шот и для себя. Он поднял его в сторону девушек и, сказав: «За мое растоптанное сердце», выпил залпом. Муравьева, элегантно сделав небольшой глоток, улыбнулась и посмотрела на Татьяну, которая буквально вбросила в себя неприятно жгучую смесь, закусив после долькой лайма. От горячей текилы на душе потеплело. Татьяна хотела так думать, хотя догадывалась, что первопричиной этого является его улыбка, широкая, добродушная и искренняя. Вадим подмигнул девушкам и удалился работать. Надежда озарила весь Татьянин горизонт.

– Я думаю, на самом деле каждая девушка в нашей труппе тебе вчера немного завидовала, – заметила Муравьева, сделав еще глоток. – Себя я тоже не исключаю.

– Ты о чем?

– О нем. Редко такие встречаются… которые приходят на твои репетиции с букетом подсолнухов и дарят их, несмотря на то, что все остальные смеются.

Татьяна опять нахмурилась, потому что снова затронули больную тему. На этот раз продолжать ей не хотелось. Она предпочла бы неловко молчать, что и делала. Муравьева долго с интересом смотрела на нее в ожидании ответа либо в желании что-то еще добавить, но Татьяна уткнулась в пустое дно маленького стаканчика, снова переживая вчерашний позор. Муравьева поняла, что Татьяну не разговорить.

– Мой вот даже на выпускной не пришел, – через несколько минут сказала она.

Хоть с виду она и казалась трезвой, однако, по разговорам чувствовалось, что алкоголь уже вовсю завладел ее мозгом. Татьяна не нашла что ответить. Она даже с подружками не говорила о парнях, потому что ей нечего было говорить. Подруги просто иногда жаловались на своих кавалеров. Она их выслушивала молча. Обычно этого было достаточно. Всем нужны были просто внимательные уши. Подруги знали, что совета от Татьяны ждать не следует и тем более следовать ему не стоит. Муравьева, наверно, этого не знала. Татьяна опьяненной головой пыталась соображать.

– Наверное, он занят был.

– Навееерное, – протянула Муравьева и сделала еще один большой глоток вина.

Разговор явно не клеился, потому что Татьяна не знала, о чем говорить дальше. Она не хотела погружаться в личные проблемы Муравьевой, путаться в лабиринте ее сложных отношений с парнем и все время придумывать, что сказать на это и на то. Молчание по-прежнему было ее приоритетом. Муравьева же восприняла это как желание послушать и начала рассказывать совершенно ненужную Татьяне информацию. Но все равно ее история была интересней и приятней глупых шуточек подруг, которые все никак не могли отпустить вчерашний случай с подсолнухами. Татьяна в такие моменты не любила Дашу. Та обожала зацепиться за какую-нибудь слабость человека и могла мусолить это днями, а то и неделями. Скверный у нее был характер. Но Татьяна всегда терпела, потому что думала, что друзей не выбирают, что ничего в этой жизни не выбирают, что у каждого просто есть судьба, которой нужно следовать. А все остальное отдается на откуп везению.

– Но у меня никого, кроме него, сейчас нет. Наверно, поэтому я так за него держусь, так боюсь отпустить. Видимо, я этим своим страхом все сама же и испортила, – продолжала рассуждать Муравьева над своими отношениями. – Он, наверно, просто устал, захотел немного свободы. Я вроде бы все понимаю умом, но не могу ничего с собой поделать. У тебя такое было?

Татьяна отрицательно покачала головой. Всегда после долгого откровения наступала стадия вопросов: к собеседнику, миру, судьбе или Богу. По большей части такие вопросы были риторическими, что спасало, но иногда приходилось как-то отвечать, чего Татьяна не любила. Поняв, что вопросительная часть началась, девушка пожелала отойти в туалет.

Она не без труда слезла с высокого стула, взяла сумочку и отправилась искать дамскую комнату. Танцпол уже был наполнен людьми. Играла веселая мелодия на грани рэпа и рока. Это было странное, но очень танцевальное сочетание. Танцплощадка тут же расширилась под увеличившуюся толпу танцующих. Пришлось пробираться сквозь плотную массу прыгающих и дрыгающихся тел. Татьяна старалась обойти толпу по краешку, чтобы не угодить в эпицентр. Шла стремительно и ловко, пока не увидела в толпе своих подруг. Даша прыгала в толпе со всеми в пьяном угаре. Вокруг нее вились два молодых человека, оба в вареных джинсах и в белых рубашках с клетчатыми жилетами. Рубашки у горла были распахнуты. Лица и шеи у всех троих лоснились от пота, но им было весело.

А потом Татьяна обомлела. У края танцующей толпы, возле недлинного ряда столиков, она увидела Вадима, целующегося с Лизой. Одна рука у него была занята подносом с пустыми пивными кружками, а вторая – ведром с бутылкой от шампанского. Как только Лиза от него отстранилась, его лицо развернула к себе вторая близняшка и тоже поцеловала. У Татьяны чуть челюсть не выпала. Она не знала, что думать, а чувства забурлили в груди жгучим месивом, приправленные текилой. Вера целовала его долго, с жадностью и с явным намеком на продолжение. Татьяне было больно на это смотреть, но она с жадностью впивалась в пару глазами. Как только Вера отцепила от него свои пухлые губы, Вадим махнул кому-то головой и перед девушками возник второй парень, коренастый брюнет в черном фартуке, тот самый коллега, что хлопал сегодня его по плечу. Тот очень легким касанием приобнял девушек, улыбаясь им нарочито, и, что-то им говоря, увел в сторону от Вадима. Тут парень увидел Татьяну. Взгляд у него был не просто злой, а бешеный, красный от напряжения и метающий молнии. Он головой показал девушке на выход. Татьяна забыла, что хотела в туалет. Она кивнула медленно и отправилась к двери.

На улице было прохладно. Дул порывистый ветер, принося неведомо откуда не летний холод. У Татьяны пробежали мурашки по спине, ведь она была в легком ситцевом платье и босоножках. Небо уже было темное, близкое к сумеречному зимой, но для летнего периода ночное. Кое-где проглядывали тающие звезды. За Татьяной выбежали две девушки, обе потные, веселые, тяжело дышащие, отплясавшие не менее 10 песен подряд. На тротуаре возле бара стояло уже немало освежающихся. Многие курили и вели пьяные беседы. Татьяна отошла подальше ото всех, чтобы дым сигарет не дул ей в лицо. Вскоре перед ней появился Вадим. На его мятном поло уже образовалась одна дыра в районе живота. Фартук был в каких-то пятнах. Джинсы он носил все те же потертые. Татьяна догадалась, что это была его рабочая одежда. На ногах красовались новые разноцветные кроссовки для бега. В лицо она боялась ему смотреть, потому что каждой фиброй души чувствовала его негативную энергию. Вадим взял девушку под руку и завел за угол. Там было гораздо спокойнее. Только деревья над головой шумно шуршали ветками.

– Ты надо мной специально издеваешься?! – громко, но еще не криком спросил парень, пытаясь поймать Татьянин взгляд, который она прятала в тротуарной плитке.

Он вставил в зубы сигарету и поджог кончик зажигалкой. На Татьяну тут же поплыл серый вонючий дым. Она откашлялась.

– Прости за веник, я… – начала Татьяна, все еще не глядя на него. – Я растерялась… Отец не должен был быть на репетиции.

– Да хер с ним с веником! – нервно вскричал Вадим и сделал глубокий вдох, а потом выдохнул клубы дыма в сторону, чтобы девушка им не дышала. – Даже хер с ним, что ты подруг своих сюда привела. Но твои подруги ебнутые на всю голову… Как ты вообще до такого додумалась?

– Что?! Я?! – возмутилась Татьяна и прижалась спиной к стене здания.

– Знаешь, как это неприятно?! – Вадим ее не слушал. – Когда тебя трогают против твоей воли, а ты ничего с этим даже сделать не можешь? Ты на что рассчитывала? Что я, как кобель последний, поведусь? Сбагрить меня на них решила? Типа, не нужен, нате, разбирайте!

– Да что ты такое говоришь? – продолжала возмущаться Татьяна. В ней вскипел гнев. – Неужели ты думаешь, что я?.. Ты совсем идиот? Зачем мне это делать?

Она, наконец, посмотрела ему в глаза.

– Откуда мне знать, зачем тебе это? Однако ты еще посмотреть специально пришла!

– Я вообще в туалет шла! И случайно на вас наткнулась. Думаешь, мне приятно было на это смотреть? Я сама была в шоке! Иду и вижу, как ты с кем-то целуешься! И сразу с двумя!

Они встретились глазами. Оба были возмущены, злы и тяжело дышали. Долгий и открытый взгляд друг другу в глаза помог обоим успокоиться.

– Какого хера тогда? – сдвинул брови Вадим.

– Близняшки могут иногда… эксцессы вытворять, – негромко ответила Татьяна. Ей стало стыдно за своих подруг.

– Блин… Извини… Я думал, ты меня окончательно добить решила.

Вадим попытался добродушно улыбнуться, но вышло плохо. Улыбка не лезла на его лицо. Татьяна ему ответила тем же.

– Это ты меня извини, – сказала она еще тише и потупила взгляд в землю. – За вчерашнее.

– Проехали, – легко произнес парень.

Он встал с ней рядом и тоже оперся спиной о стену, продолжая дымить в сторону. Но ветер все равно приносил дым обратно к Татьяне. Молчание длилось секунд двадцать. Потом Вадим усмехнулся и повернул голову в сторону девушки. На его красивом лице снова сияла торжествующая улыбка.

– То есть ты приревновала? Мои страдания были не зря?

– Что? – снова возмутилась девушка, но улыбка еще оставалась в уголках ее губ. – Я так не говорила! Мне просто было… неловко… за подруг…

– Ясно, – кивнул Вадим, продолжая широко улыбаться. – Я так и хотел сказать. Слова перепутал просто. Как ты чувства.

Татьяна в немом возмущении раскрыла рот, но не смогла быстро сообразить, что ответить, поэтому просто толкнула его рукой в плечо. Парень пошатнулся, но не упал. Зато сигарета выскользнула из его пальцев. Но они оба продолжали улыбаться.

– Как ты вообще додумался принести подсолнухи на репетицию? – спросила Татьяна, наблюдая за тем, как парень выбрасывает выпавшую сигарету в урну, стоящую на углу тротуара.

– Ну, на сам спектакль ты бы меня по-любому не пригласила. Когда еще у меня была бы возможность подарить тебе цветы?

Он заглянул ей в глаза. Они тоже улыбались. Добродушие в его глазах ее успокаивало и заставляло хотеть всматриваться в них все дольше и глубже.

– А почему именно подсолнухи?

– Ну, а что я должен был подарить? Желтые тюльпаны? Вестники разлуки?

– А что? Слишком обычно для тебя? – смеялась Татьяна.

– Нет, слишком обычно для тебя.

Вадим встал напротив нее в полуметре, разглядывая лицо. Странно, но Татьяна не ощущала неловкости, какую обычно испытывала, когда парни испепеляли ее глазами. Их взгляды ей не нравились. Они не были добрыми или внимательными. Они, наоборот, смотрели, чтобы привлечь внимание к себе, зачастую в таких взглядах можно было прочитать задние пошлые помыслы или вызов по типу «Ты – самка, я – самец, почему бы нам не совокупиться?». Вадим смотрел по-другому. Он щепетильно разглядывал каждую ресничку на ее веке, каждую пору на ее коже, каждую складку на губах, будто стараясь все это запомнить, чтобы потом воспроизвести. Татьяне казалось, что так художники разглядывают натурщиц, красотой которых восхищаются и по образцу которых затем создают шедевры. В эти минуты было хорошо. О душу никто не точил когти, все прошлые обиды были стерты и пугающее будущее еще не давило своей тяжестью.

Вадим приблизился к ней на один маленький шаг. Татьяна вся встрепенулась и приготовилась к самому страшному. Она уже представила, как он сейчас прижмет ее к стене, упершись руками с обеих сторон так, что ей некуда будет деваться, и против ее воли поцелует. Хотя она не хотела сопротивляться, но подумала, что должна. Так обычно делали девушки в мелодрамах. Однако парень остановился, продолжая разглядывать ее и улыбаться. Но это была уже не веселая улыбка. Она по-прежнему была искренней и доброй, но казалась серьезной. Такая улыбка появляется, когда человек смотрит на что-то для себя приятное и успокаивающее с желанием защищать и заботиться. Руки он положил на бока, ноги поставил в свободной позе примерно на ширине плеч, будто готовился к разминке. Было не похоже, что он собирается на нее накинуться. Татьяну постигло небольшое разочарование.

– Ты все равно собираешься вернуться к подругам?

Это был странный вопрос. И он был не кстати.

– Они же мои друзья все-таки, – пожала плечами Татьяна.

– Ты уверена, что друзья ведут себя так?

– У меня других нет, – с грустью ответила девушка и снова опустила взгляд. – И отца у меня другого нет. И не будет.

Она тяжко вздохнула. В этом вздохе выразилась вся ее скорбь в отношении ее бедственного положения меж двух огней. Неожиданно для Татьяны Вадим притянул ее к себе и обнял. Она услышала притупленный ритм бьющегося сердца в груди и на несколько секунд прислушалась к нему, успокаиваясь. Ее сразу обдало теплом его тела и ароматом ментола и хвои. Сначала он просто ласково поглаживал ее по голове, потом поцеловал в макушку. Затем горячими губами прижался к гладкому лбу, после чмокнул в носик. На этом моменте он поднял ее лицо к себе. Татьяна улыбалась. И наконец, нежно прикоснулся губами к ее губам. Но едва он их коснулся, как раздался громкий звук рингтона. Татьяна тут же отпрянула от него и полезла в сумочку за телефоном. На экране светилась надпись «Папа». Вадим устало закатил глаза.

– Он, что ли, со спутников за тобой следит? – саркастично спросил парень, явно недовольный таким наглым вмешательством.

Татьяна только улыбнулась, облизав губы. Она ответила на звонок. Вадим в это время поцеловал ее в голову и шепнул, что пошел работать.

– Куколка, как вы проводите время? – спрашивал отец в телефоне таким тоном, будто стягивал маску с лица, которую всегда делал перед сном.

– Хорошо, – бодро ответила Татьяна, вспоминая свой первый, так и не случившийся поцелуй.

– Ну, ты до самого утра-то не задерживайся. Давай, до трех ночи, а потом на такси домой.

– Да, пап. Я и не собиралась.

– И если ты там все-таки решила выпить, то не злоупотребляй. Ты это еще не умеешь делать без последствий. Парочки легких коктейлей тебе должно хватить.

Татьяна усмехнулась в уме.

– Конечно, пап.

– И если вы там с парнями будете знакомиться, ты знаешь, кто тебе нужен.

Девушка представила, как отец ей подмигивает.

– Но не поддавайся ни на какие соблазны и уловки! Помни, мужчинам доверять нельзя!

– Хорошо, пап.

– Ну, ладно, Куколка! Отдыхайте, заслужили, – ласково сказал отец и чмокнул свой телефон в область возле микрофона.

– Спасибо, спокойной ночи, – ответила Татьяна и завершила вызов.

Только теперь она почувствовала холод. Кожа уже вся покрылась мурашками. Захотелось сжаться и побежать, что она и сделала. Войдя в теплый бар, где температура раскалилась из-за активного движения на танцполе, Татьяна словно оттаяла и расслабилась. Подружек за барной стойкой уже не было. Вадим указал на большой стол у окна в правом углу бара, где сидела большая компания из 7 человек, трое из которых оказались ее подругами, а четвертой – Муравьева. Остальные трое были молодыми людьми, все как один, в джинсах, белых рубашках и клетчатых жилетиках. Татьяна вспомнила, что с ними танцевала Даша. Очевидно, знакомство затянулось, и парни пригласили девушек за свой стол. Все разбились по парочкам или даже по трио в случае близняшек (они проделывали ту же штуку, что и с Вадимом, с одним из «клетчатых жилетиков» – Татьяна не могла на это смотреть). Весь стол был заставлен грязной посудой: там и тут были разбросаны тарелки с приборами и стаканы для сока, в центре возвышалась опустошенная бутылка водки, а по краям обстановку дополняли наполовину полные бокалы вина.

– Ты точно хочешь туда? – спросил ее Вадим, подняв одну бровь наверх.

– Не очень, – поджав губы, ответила девушка.

– Еще текилы?

– Нет, мне сегодня хватит пить.

Девушка с отвращением взглянула на рядом стоящую колонну из шести шотов, приготовленных для ее соседей по стойке.

– Черт, мой план провалился, – с фальшивой досадой произнес бармен.

– Какой план? Напоить меня и увезти к себе?

– Вообще, я думал, и рабочая коморка сойдет, – шутливо ответил он, указывая на черные шторки, что скрывали вход в служебные помещения.

– Я не буду с тобой спать! – воскликнула Татьяна с таким же возмущением, как и тогда, когда Вадим впервые предложил ей «Секс на пляже», а потом более спокойным тоном добавила. – В коморке.

– Окстись! – притворился оскорбленным парень и вытаращил на нее глаза. – Я, вообще-то, оригами имел в виду. У меня есть инструкция, как делать слоника.

Вадим достал из кармана бумажку и там, действительно, была пошаговая инструкция по созданию фигурки слона из листа бумаги. Татьяна расхохоталась. Потом стали болтать ни о чем. Бармен приготовил ей кофе, чтобы она не засыпала и развлекала его во время работы, а то ему было скучно общаться с «пьяными мордами». Хотя, скорее, это он ее веселил, говорил какие-нибудь забавные глупости или просто рассказывал случаи, которые происходили в этом баре за годы его работы здесь. Татьяна хохотала как никогда. Даже при просмотре юмористических передач она так не смеялась. Так искренне, так громко и от души. Время от времени ему приходилось отходить от нее, исполнять заказы этих самых «пьяных морд», иногда разносить блюда по столикам, в том числе за стол ее подружек. Она слышала, как Даша и остальные подтрунивали над ним, называя его «подсолнечным официантиком». Каждый раз эти шутки кололи ее в самую печень. Ей было обидно за себя и за Вадима. Она со злостью вспоминала, как близняшки, которые сейчас смеялись над ним, над его работой, над его букетом, некоторое время назад сами к нему приставали. Но парень возвращался к ней такой же задорный, уверенный в себе и легкий. Казалось, его эти шуточки ничуть не трогали. Он продолжал широко ей улыбаться, и это сглаживало все остальное.

Пока Татьяна болтала с Вадимом, бар потихоньку пустел. Она совсем забыла, что обещала отцу вернуться в три ночи, но счет времени был окончательно потерян. Она даже успела протрезветь за это время не без помощи крепкого кофе и свежего воздуха. Они снова вышли с Вадимом на улицу: он – покурить, Татьяна – подышать. Уже начинало светать, но воздух еще оставался по-ночному холодным. Девушка ждала, когда он начнет действовать, чтобы закончить начатое, но Вадим закурил сигарету и начал дымить. Ей пришлось отворачиваться от дыма, который, настырно поддуваемый ветром, все равно проникал в ее легкие.

– Каковы мои реальные шансы? – спустя минуту молчания спросил парень, делая затяжку, при этом его щеки глубоко впали внутрь, осклабляя высокие скулы и мощные жилки.

Обыкновенно веселое лицо его приняло серьезную мину. Даже глаза не улыбались. Губы сжимали сигарету, а могли целовать ее. Желание снова попробовать на вкус его губы с каждой вспышкой сигареты разгоралось в душе Татьяны все сильнее.

– На что?

Она, действительно, не понимала, о чем он говорит.

– Иметь с тобой десять внуков к концу жизни, – усмехнулся Вадим и снова затянул сигарету.

Татьяна уставилась на него тупорыло. Холодный ветер начал проникать в душу вместе с дымом. Стена здания вибрировала от мощных басов очередной композиции. Татьяна скрестила руки на груди, продолжая недоуменно смотреть парню в глаза. Он опустил свой взгляд в землю, сделал еще одну затяжку, медленно выдохнул густой дым.

– Ну, чье мнение для тебя важнее: твоего отца или твое собственное?

Как всегда при нежелательных вопросах, Татьяна сжалась, втянула голову в плечи и потупила взгляд в землю. Оголенная ключица сильно выступила из грудной клетки, образовав глубокие ямки в плечах. При ее худобе это смотрелось не очень эстетично. Вадим подумал, что она замерзла, и накинул на нее свой фартук, который обладал малой согревающей способностью, но от ветра немного защищал. Татьяна не смотрела на него. Она думала над ответом. Ей хотелось ответить сразу, но она чувствовала, что в ее ответе что-то неправильно, хотя всегда ей казалось наоборот. Вадим был бы не рад такому ответу. И это ее останавливало. Его реакция для нее теперь тоже стала важна.

Он уже докурил сигарету и направился к урне на углу тротуара. Татьяна все еще молчала в задумчивости. В момент, когда Вадим тушил окурок о бетонный край урны, Татьяна услышала знакомые голоса. Вскоре из-за угла показались три стройные фигуры, чуть пошатывающиеся. Даша шла впереди всех и выглядела самой трезвой. Она первой увидела Татьяну и, как всегда, ехидно подметила:

– Воркуете, голубки?

Вадим с Татьяной ничего не ответили, потому что ни «да», ни «нет» не были правдой, которая всегда крылась где-то посередине.

– Как же на это отреагирует твой отец, Буравина? – продолжала Даша.

Татьяна на секунду вспыхнула. Это была искра ненависти, которую подруга сама в ней зажгла своей змеиной ухмылкой. Кажется, та же искра попала на Вадима, потому что он тоже бросил в сторону Даши злобный взгляд.

– Ладно, не будем вас отвлекать, – быстро сказала она и потянула подружек за собой вперед.

Девчонки криво-косо помахали им руками в знак прощания.

– А где Муравьева? – крикнула им вслед Татьяна.

– Осталась, – не оборачиваясь, бросила Даша.

Татьяна нахмурила брови и посмотрела на Вадима. В груди возникло нехорошее предчувствие. Они побежали к бару, но напротив входа наткнулись на двух «клетчатых жилетиков», которые затаскивали бессознательное тело Муравьевой в автомобиль. Третий уже сидел в водительском кресле.

– Стойте! – во все горло от испуга крикнула Татьяна и сама остановилась.

Вадим, напротив, побежал вперед к автомобилю. Он успел схватить последнего и отбросить назад. Парень упал на спину и распластал ноги, но быстро поднялся. Вадим полез в автомобиль вытаскивать девушку. Тут подбежала Татьяна и начала кричать: «Помогите! Помогите! Человека похищают!», но улица была пуста. Парень в клетчатом жилете схватил ее сзади и закрыл рот рукой. Вадим тут же обернулся, все еще держа Муравьеву за руку. Взгляд, которым он одарил сегодня Татьяну после поцелуя с близняшками, был добрейшим из добрейших по сравнению с тем, как он сейчас смотрел на парня, державшего ее.

Из автомобиля послышался голос:

– Это моя девушка, я ее домой везу, а вы кто такие?

Татьяна пыталась выбиться из цепких рук «клетчатого жилетика» и прокричать, что тот лжет, но рука плотно прилегала к ее челюсти и не позволяла издавать внятные звуки.

– Я ее знаю. И знаю, что ты не ее парень, – сказал Вадим, не двигаясь.

Тут Татьяна услышала стон боли за ухом и почувствовала послабление. Парень отпустил ее. Оказалось, подоспел коллега Вадима, тот самый коренастый брюнет. Он ловким движением руки влепил «жилетику» в промежность между ребрами и тазом, отчего тот согнулся от боли и попятился назад, скрючившись почти вдвое.

– Дэн! – крикнул Вадим своему коллеге и головой кивнул на дверь автомобиля с другой стороны.

Коллега через секунду оказался по ту стороны машины и с силой открыл дверь. Одним рывком он вытащил за талию парня, что сидел на заднем сиденье и держал Муравьеву. Третий тоже вылез и накинулся на Вадима сзади, но парень с рывком наступил ему на носок, отчего парень завизжал и запрыгал на одной ноге, прямо как злодеи в детских мультиках. Первый уже пришел в себя, выпрямился и ринулся на Вадима сбоку в помощь своему товарищу, в которого Вадим уже направил свой правый кулак. Первый «жилетик» уткнулся головой Вадиму в бок, тем самым повалив его на землю. Дэн скрутил руки своему противнику и приволок на тротуар, где боролись те трое. Он несколько раз хорошенько влепил третьему по морде и пошел помогать коллеге. Ловкости в драке Дэну было не занимать. Все его движения были отточены, судя по всему, многоразовой практикой, а удары приносили «жилетикам» острую боль, будто вместо костей в кулаке у него крылось железо. Он одной рукой поднял первого и откинул его назад. Вадим переключился на второго, сев ему на живот и стал бить обоими кулаками в лицо, грудь, шею, в общем, куда попало. Дэн одним ударом ноги с разворота оставил первого «жилетика» без сознания. Татьяна, поддерживая голову Муравьевой своим животом, за подмышки вытаскивала ее из автомобиля прямо на землю, потому что нормально поднять ее она не могла. Бармены быстро раскидали похитителей и усадили их на тротуар возле машины. На улице уже образовалась небольшая толпа из оставшихся посетителей бара.

– Ментов только не вызывайте, – говорил один из «клетчатых жилетиков», вытирая кровь с лица. – Мы ей снотворное подсыпали. Самое обычное, безвредное. Сама проснется через пару часов. Нам ее подруга заплатила. Даша. Сказала, просто прикольнуться хочет. Мы фотосессию с ней должны были устроить. Ну, знаете, интимную… Даша должна была фотать. Мы как бы ничего не собирались с ней делать! Вы что! Мы не маньяки какие-нибудь.

Татьяна невольно ахнула, узнав правду, и прикрыла рот рукой. Так и замерла. Дэн сплюнул кровь. Вадим едва сдерживал омерзение, слушая его и морщась.

– Она дала нам адрес студии, куда мы должны были ее привезти. Вот бумажка. Она написала.

Он достал из кармана жилета мятый клочок клетчатой бумаги, капнув на него небольшую кляксу крови. Татьяна взяла бумажку и прочитала. Там действительно был написан адрес и указано время, к которому следовало привезти Муравьеву. Почерк Татьяна сразу узнала.

– Это Даша, – выдала свое заключение девушка.

Парни опустили плечи.

– Дебилы, сами не поняли, что херь какую-то творите? – с отвращением спросил Вадим.

– Ну, мы бабло поднять хотели. Главное, без криминала.

– Похищение человека – это преступление.

– Да мы ее не похищали. Мы ее только отвезти должны были. Даша, типа, за фотиком поехала.

Все лицо парня уже было в крови. Он сплюнул кровавую слюну на землю. Второй сидел с поникшей головой, такой же побитый и пристыженный, а третий вовсе валялся без сознания, распластавшись на асфальте в позе звездочки. Они все были невысокие, но плотные, спортивные и ухоженные, с явно сделанным профессионалом маникюром. На отъявленных киднэпперов они совсем не походили. Возраста были студенческого. По говору – не местные.

– Че делать будем? – спросил Вадим у Татьяны.

Та все еще пребывала в небольшом шоке от случившегося. Все происходило как в каком-нибудь дешевом НТВ-шном сериале. Муравьева лежала без сознания, холодная, бледная, прямо на земле. Татьяна только сейчас подумала о ней.

– Давайте, ее сначала отнесем куда-нибудь в теплое место.

– А с этими? – спросил Дэн. – Убегут же.

В похитителях уже проснулась надежда.

– Да хер с ними! – в отчаянии махнула рукой Татьяна. И это, кажется, был первый случай, когда она позволила себе употребить нецензурное слово. Вадим при этом улыбнулся.

Парни не стали ей перечить, хотя оба с презрением взглянули на неудавшихся преступников, но молча подняли Муравьеву и понесли в бар. Толпа из оставшихся посетителей расступилась перед ними. Бессознательную девушку положили на диван, на котором еще час назад сидели подруги Татьяны в обнимку с похитителями. В окно было видно, как двое впопыхах запихивают третьего в машину и уезжают в неизвестном направлении.

– А с ней точно все хорошо? – поинтересовалась девушка.

– Ну, спит, как младенец. Если это обычное снотворное, то проснется здоровой и невредимой, – ответил Дэн, а потом усмехнулся и добавил. – Через двое суток.

Татьяна вытаращила на него глаза. Она впервые оказалась в такой ситуации. И все еще пребывала в шоке, поэтому не чувствовала в себе ни паники, ни страха, а только недоумение.

– Надо ждать, когда проснется, – сказал Вадим и сел на еще не убранный стол, пододвинув почти пустые бокалы и недопитую бутылку вина.

Татьяна подошла поближе к Муравьевой, чтобы получше рассмотреть ее безмятежное лицо в попытке найти признаки пробуждения.

– Ей надо где-то отоспаться. Ты можешь ее взять с собой? – Вадим обратился к девушке.

– Домой?! Нет, ты что. Отец не поймет. И он ее тоже не любит.

Это «тоже» покоробило Вадима. Он вздохнул.

– Ну, не здесь же ее бросать.

– А ты?

Татьяна с мольбой посмотрела на Вадима. Тот отрицательно закачал головой.

– Неет, – протянул он. – По-твоему, у меня что, постоялый двор для пьяных девиц?

– Но я не знаю, куда еще ее девать.

– А родители у нее есть? Муж? Дети?

– Родители в другом городе. А парня я ее не знаю.

– Да блядь, – раздосадовался Вадим.

Дэн захихикал.

– Я тебе сразу сказал, что ты попал, брат.

Вадим грозно на него посмотрел и снова выругался. Татьяна сделала по-кошачьи жалостливые глаза. Парень долго в них смотрел и все-таки растаял.

– Ладно, тогда ты тоже поедешь ко мне.

– Что?! Зачем? Ты же знаешь моего отца!

– А что мне с ней делать, когда она проснется? Она обвинит меня в похищении. А тут хотя бы ты будешь. Тебе она поверит.

Дэн переводил веселый взгляд с друга на Татьяну и обратно. Девушка снова вся вжалась в себя, как черепаха в панцирь. Только панциря у нее не было и защищать ее было нечему.

– Ну, у тебя только два варианта. Решай, кого твой отец не любит больше, меня или ее.

– Ладно, поехали к тебе, – выдохнула Татьяна, вспомнив, что Даша все равно их видела вместе и почти наверняка расскажет все отцу.

Вадим округлил и без того очень круглые глаза. Дэн выдавил смешок.

Ребятам было нужно закрыть бар, который уже опустел полностью, все прибрать и посчитать кассу. Татьяна помогла им в зале: перетаскала вместе с ними в мойку грязную посуду, протерла влажной тряпкой столы и даже подмела пол. Муравьева продолжала лежать без сознания на диване у окна. Рот ее был смешно приоткрыт, шея чуть вывернута, голова запрокинута. Когда Татьяна подметала пол возле нее, к ней с совком подошел Вадим и, с ухмылкой глядя на Муравьеву, предложил разукрасить ей лицо ягодным сиропом. Это было совершенно по-детски безобидно и так же глупо, что Татьяна чуть было не согласилась. Муравьева и правда смешно спала, так безмятежно и так глубоко, что, казалось, даже удара кулаком в лицо не почувствовала бы. Через полминуты подбежал Дэн с початой бутылкой красной вязкой жидкости. Они явно намеревались осуществить свой коварный замысел, но Татьяна снова спасла Муравьеву от шаловливых рук, уже второй раз за ночь.

Закончив все дела, они вызвали такси. Пока Татьяна закрывала дверь в бар на ключ, парни положили Муравьеву на заднее сиденье автомобиля. Таксист все это время с недоверием на них косился, но когда Татьяна села сзади, положив голову Муравьевой себе на колени, более-менее успокоился. Вадим сел на переднее пассажирское. Он попрощался с Дэном сложным ритуальным кулако-бито-рукопожатием, и они поехали. Татьяна все время в пути думала о том, что она скажет отцу, и казнила себя за то, что поставила сама себя в такую ситуацию, ведь все это могли быть не ее проблемы. Она могла не задерживаться здесь допоздна, уйти вовремя, как наставлял отец, пока здесь еще были девчонки, не видеть, как Муравьеву собираются увезти неизвестные парни и, как результат, не ехать сейчас в такси к Вадиму. Парень тоже казался не очень довольным. Ему наверняка не нравилось принимать у себя на ночь бессознательных девиц, которых он даже не знал, но о которых ему почему-то приходилось заботиться. Он наверняка устал, хотел спокойно прийти домой и лечь спать, но теперь ему придется возиться с двумя балеринами, которые ему никто. Татьяна одновременно пожалела его и порадовалась за себя, что ей было на кого положиться. Если бы не гостеприимство бармена, она бы не знала, что делать с Муравьевой, но однозначно не могла ее там бросить. Она успела возненавидеть своих еще вчерашних подруг за такую низость, в то же время пытаясь, понять их мотивы. Мотивы Даши. Остальные, наверно, были ни при чем, ведь всегда все – и плохое, и хорошее – в их компании затевала Даша. Она всегда была с недобрыми мыслями. Больше всего Татьяну поражало не то, на что способна подруга, а то, что она этому не удивляется. Узнав, что именно Даша заплатила похитителям Муравьевой, она не восприняла это как новость, перевернувшую ее мир. Подсознательно она догадывалась, что такое легко могло произойти. Она поражалась самой себе, что жила с этим знанием долгие годы и ничего с ним не делала, продолжала дружить с Дашей, даже в чем-то пыталась быть похожей на нее. Это ее по-настоящему напугало. Теперь она точно знала, что не хочет больше иметь с ней ничего общего. Какой бы плохой ни была Муравьева, Дашу это никак не оправдывало.

Войдя в уже знакомую квартиру, Татьяна плюхнулась на обувную скамейку, что стояла под зеркалом, и зевнула. Усталость только теперь на нее навалилась. Она все еще прокручивала в голове этот длинный день, но мысли уже начинали путаться. Вадим внес на руках Муравьеву и сразу положил на диван. Потом он снял ботинки, надел тапочки, подал гостевые тапочки Татьяне. Они молча начали совершать стандартные гигиенические ритуалы перед сном. Разговаривать никому не хотелось. Татьяна переживала из-за отца. Вадим просто выглядел очень уставшим, но, когда они случайно встречались глазами, он ей улыбался, так же по-доброму, так же ласково.

– Вам постельное поменять? – спросил Вадим, когда они вошли в спальню-гостиную. – Оно так-то свежее. Я только вчера сменил.

Он с надеждой посмотрел на Татьяну. Девушка улыбнулась и отказалась от этой услуги. Вадим молча возликовал. Ему явно не хотелось возиться с наволочками и пододеяльником, особенно при том неудобстве, что Муравьева трупом валялась на диване. Он разложил кресло, бросил на него декоративную диванную подушку и накрыл сверху покрывалом – приготовил себе постель. Татьяна остановилась перед диваном в замешательстве. Ей хотелось снять с себя неудобное обтягивающее платье, колготки и бюстгальтер. Хотелось спать с комфортом. Она ведь так уже почти сутки ходила. Вадим заметил ее неловкость.

– Я выйду, позови, как ляжешь, – бросил он, закрывая за собой дверь. – Возьми футболку какую-нибудь в шкафу.

Татьяна восхитилась его понятливостью, скинула с себя все мешающее и подошла к большому трехстворчатому купе. Все тело задышало свободой. От колготок и бюстгальтера у нее остались красные вмятины на теле, которые зудели. Открыв шкаф, Татьяна не сразу разобралась в этом бардаке. Там вперемешку лежала и одежда, и книги, и какие-то инструменты. Купе больше походил на кладовую, чем на платяной шкаф. Наконец, она откопала в конце одной из полок белую футболку из обычного хлопка и напялила на себя. Теперь можно было спокойно спать. Чуть сдвинув распластавшуюся на диване Муравьеву, которая уже начала похрапывать, Татьяна залезла под одеяло и взбила подушку. Постельное белье еще пахло свежестью некачественного кондиционера, который сильно отдавал химикатами. Но среди этого искусственного запаха можно было различить ароматы морского бриза. Положив голову на подушку, Татьяна почувствовала еще один знакомый запах. Это был живой, теплый и приятный аромат Вадима. Она не могла описать его словами, потому что, казалось, ничто в мире так не пахло, кроме него. На самом деле наверняка этот аромат представлял собой компиляцию тысячи других запахов, но нигде больше нельзя было встретить точно такой же состав. Она невольно уткнулась носом в подушку и вдохнула в себя побольше его аромата. Губы сами расплылись в широкой улыбке. Потом, опомнившись, она легла на спину прямо и разрешила Вадиму войти в комнату. Он, не глядя в ее сторону, прошел к креслу, быстро снял с себя одежду, задернул шторы и лег на кресло, укрывшись покрывалом и отвернувшись к стене. Татьяна не хотела за ним подсматривать, но любопытство взяло свое. Первой он стянул футболку, оголив мощную мускулистую спину с широкими фигурными плечами. Мышцы при рассветном полусумеречном освещении казались еще более рельефными, чем, возможно, были на самом деле. У Татьяны внизу живота что-то вспыхнуло. Потом он скинул штаны. На нем остались только черные боксеры. Ноги у него тоже были мускулистые и длинные. И вся фигура в целом в приглушенном свете казалась сошедшей с античного греческого пантеона. Может быть, Татьяна чуточку приукрасила Вадима в своем воображении, которое сильно у нее разыгралось при виде голого мужского тела, но он явно ее привлекал. Потом, пристыдив саму себя, девушка закрыла глаза и снова уткнулась в подушку, так и уснув на животе.

Впервые за долгое время Татьяна хорошо спала. Диван был старый, не предназначенный для постоянного использования в качестве кровати, с самым недорогим наполнителем, но спать на нем было удобно. Жестковато, как Татьяне нравилось, и ровно. Зато подушка, будто в качестве компенсации, была перьевой, мягкой и хорошо держащей форму. Одеяло было ни жарким, ни холодным, а ровно настолько согревающим, насколько это было нужно в этот предлетний переменчивый период. Она не могла определить точное время, но солнце вовсю пыталось пробить сквозь плотные шторы яркие лучи. В комнате все было по-прежнему. Даже бардак остался тем же самым. Она здесь была одна. Дверь закрыта. Девушка потянулась, продолжительно зевнула и поднялась с кровати. Ей захотелось в туалет, и она вышла в прихожую. Дверь в кухню тоже была закрыта. Оттуда до Татьяны доносился гулкий шум кипятящегося чайника и приглушенные голоса. Вдруг раздался смех, и чайник выключился.

– Но, если серьезно, я ей порой завидую, – говорила Муравьева. – По ней видно, что ее всегда любили. Уж в этом она недостатка не испытывала.

– Угу, – задумчиво отвечал Вадим. – Зато теперь никому, кроме отца, ее любить нельзя.

После этого наступила пауза. Больше ни звука не прорывалось через кухонную дверь. Сперва Татьяна поймала себя на мысли: «Неужели у Муравьевой может быть повод мне завидовать?» Это немного приподняло ее самооценку. А потом ее оцепили слова Вадима. Они стрельнули ей прямо в сердце. Молниеносно, остро и неуловимо.

Татьяна решила разбить тишину и отворила дверь. Аромат крепкого кофе тут же наполнил ее легкие. Вадим, увидев ее, замер на пару секунд и тут же отвернулся, как будто солнце слепило ему глаза. Муравьева, переведя взгляд с парня на Татьяну, весело улыбнулась и глазами показала девушке посмотреть на себя. Вадим с трудом отворачивал свой взгляд, который словно тянуло к ней магнитом, но как только он достигал цели, врезался в невидимую стену и убегал восвояси. Татьяна взглянула на себя и не сразу поняла, в чем дело. Она чувствовала себя вполне комфортно и не видела ничего зазорного в том, что она без бюстгальтера и в одной футболке. Только потом ей стало понятно, что футболка оказалась слишком короткой и даже живот закрывала не до конца, из-за чего на всеувидение представлялись ее упругие, но костлявые в тазу бедра с завышенной ниточкой трусиков по бокам, что удлиняло ее и без того высокие стройные ноги. Зону бикини закрывал лишь маленький треугольник нежно-розовых стринг. К тому же футболка оказалась тонкой, сквозь которую слишком вычурно выступали замерзшие соски. Татьяна не сразу сообразила, что это может быть сексуально и раздражать кого-то.

Вадим поднялся из-за стола, чувствуя себя неловко, отчего смотрел только в пустую чашку из-под кофе, и отошел к раковине, боясь даже голову повернуть в сторону Татьяны, которая продолжала стоять на месте, не двигаясь.

– Тань, оденься, пожалуйста, – не выдержал он, бросив чашку в раковину.

Муравьева рассмеялась. Татьяна насупилась. Его голос приобрел раздраженный тон. Он до этого всегда был с ней вежлив и деликатен, а сейчас очень груб. Девушке это не понравилось. Она сначала хотела воспротивиться, лишь бы сделать ему назло, но потом поняла, что сама поставила его в неловкую ситуацию.

– Дай мне что-нибудь тогда, – слегка обиженно попросила она.

– Что найдешь в шкафу, все твое, – по-прежнему не глядя на нее, ответил Вадим и включил воду.

Татьяна развернулась и вышла, краем глаза заметив, как парень украдкой смотрит ей вслед. Муравьева продолжала негромко смеяться, прикрывая рот рукой.

При ярком солнечном свете ориентироваться в шкафу было гораздо легче. Она нашла среди сваленной кучи одежды, большую длинную футболку, которая снова стала для нее платьем, и надела поверх той, в которой спала. Потом отправилась делать утренние процедуры. Она уже чувствовала себя здесь, как дома. Запомнила, что и где лежит, поэтому даже не спрашивала у Вадима, если ей что-то было нужно, а просто брала. После душа она почувствовала себя совсем бодрой и живой. Моясь под струей горячей воды, она вспоминала растерянное лицо парня, когда он увидел ее на кухне, и его смущение. Это ее забавляло и одновременно возбуждало. Ей нравилось, что он смотрит на нее так: с желанием, но не пошло. Ей нравилось, что он проводил ее взглядом, когда она пошла переодеваться, просто потому что не мог удержаться. Ей нравилось, что она могла его смутить одним своим видом. Она чувствовала женскую власть над ним, и это ей тоже нравилось.

Вернувшись на кухню, она обнаружила приготовленную для нее тарелку с горячей рисовой кашей и порезанными туда кусочками банана. Вадим стоял у кофеварки и переливал кофе в чашку. Муравьева сидела расслабленно на стуле, упершись в его жесткую спинку, и тыкала пальцами по экрану, видимо, писала кому-то сообщение. Вадим, услышав шаги, осторожно обернулся и, увидев Татьяну уже в приличном виде, расслабился. Он поставил перед ней чашку с горячим молочным кофе и улыбнулся. Снова дружелюбно и легко. Татьяна расплылась в счастливой улыбке. Она предвкушала вкусный завтрак, прекрасно помня, каким он был в прошлый раз. Желудок довольно заурчал. Она облизала губы и принялась есть, смакуя кусочки фруктов во рту.

– А вы уже поели?

– Мы проснулись полтора часа назад, – ответил Вадим.

– Лен, а ты себя нормально чувствуешь?

Муравьева подняла отстраненный взгляд от экрана телефона.

– Да, вполне. Кстати, Вадим мне все рассказал. Спасибо вам большое.

Она оглядела обоих и улыбнулась уголками губ, а потом внимательно посмотрела на Татьяну, чуть прищурившись, как бы что-то анализируя.

– Следовало ожидать подвоха, когда Даша меня пригласила с вами. Почему я согласилась?

Вопрос она уже задавала кому-то невидимому в окне, потому что повернула туда голову и уставилась в солнечный день, глядя сквозь пространство. Татьяна не обратила на это внимания и продолжила есть дальше.

– Это у вас такая конкуренция? За что? За место в театре? – спросил Вадим, прослеживая взгляд Муравьевой.

– Не знаю. Место в театре ей и так обеспечено, разве что солировать не светит. Даша просто всегда считала меня соперницей, хотя я ее как таковую не воспринимала.

В голосе Муравьевой было нечто высокомерное, из-за чего Вадим усмехнулся. Татьяна все это уже знала, поэтому слушала невнимательно. Ее больше интересовала каша.

– Иногда я думаю, что я занималась балетом только потому, что единственный хорошо относившийся ко мне человек – моя бабушка, которая и помогла мне поступить в академию балета, очень хотела посмотреть мой выпускной спектакль. Но вот она умерла месяц назад, так его и не увидев. А я из-за этого самого спектакля даже на ее похороны не смогла приехать. И для кого я тогда танцевала? Она любила говаривать в последние годы: «Ты еще на моей могиле спляшешь» и смеялась, как сумасшедшая. А мне от этой мысли хочется разучиться танцевать. Совсем.

Это был внезапный откровенный монолог, уставшей от жизни балерины, по крайней мере вид у Муравьевой был таким: депрессивным, отстраненным, угнетенным. Он не сочетался с тем ослепляющим солнечным светом, что пробивался в окно с улицы, по которой широким шагом ходила поздняя весна. Все уже расцветало и оживало после зимней спячки. Казалось, весь город пребывал в состоянии праздника, весеннего фестиваля, когда даже многотонные дома приплясывали под беззвучную мелодию майского солнца.

– Мне кажется, это глупости, которые у тебя вызывает тоска по ней, – резко ответила ей Татьяна, сделав глоток пряного кофе. – А танцевала ты, потому что у тебя талант. Она его просто увидела. Тебе повезло, что вовремя.

Муравьева со слезами на глазах посмотрела на нее пристально, поджав губы. В этом взгляде, действительно, было много тоски и ума. Муравьева всегда была сама по себе, но только теперь Татьяна поняла почему. Собственный мир сильно поглощал ее. У нее была целая куча комплексов и проблем, которые она постоянно анализировала, и чтобы это не выходило наружу, она старалась просто мало открывать рот, часто прятать глаза и подолгу быть наедине с собой. Но выговориться порой хотелось даже ей. Это Татьяна еще вчера в баре поняла. Она не поняла только, почему вдруг ей. Просто потому что Татьяна оказалась рядом? Она ведь все-таки была из противоположного лагеря, она ведь дружила с Дашей, хотя после сегодняшней ночи она и сама не знала, относится ли к этому лагерю и хотела ли к нему относиться. Муравьева предстала перед ней искренней, уязвимой и больной, чего она раньше не могла и представить.

– Вот я всегда танцевала для отца, – через маленькую паузу продолжила Татьяна. – Он так верил в меня, что мне казалось, что и талант, и желание у меня есть. А ты мне как-то сказала, что это не мое…

Тут у нее самой навернулись слезы.

– Мне было обидно тогда. Но, может быть, ты была права, – с грустью заключила Татьяна и склонила голову.

– Прости, – тихо сказала Муравьева, взяв ее руку в свою и крепко сжав. Татьяна легонько вздрогнула от такой горячности. – Я бросила, не подумав. И не со зла. Это было вырвавшееся предположение. Просто мне тогда показалось, что тебе плевать на балет, что ты где-то в облаках витаешь. Я не могла понять, как может быть что-то важнее балета, экзаменов и спектакля, к которым мы, считай, с пеленок готовились. А теперь понимаю…

Муравьева взглянула на Вадима и грустно улыбнулась. Парень неловко замял плечами.

– Он здесь ни при чем! – воскликнула Татьяна. – Я просто ощущала на себе груз ответственности, который не могла больше выносить. Ты не знаешь, каково это – не оправдывать ожидания, потому что ты их всегда превосходила! А я всегда старалась им хотя бы соответствовать. Но в итоге не выдержала. И разочаровала отца, который только этим и жил. Тебе никогда не понять, каково это так проваливаться. Прилагать все усилия и все равно проваливаться.

– Я не проваливалась только потому, что было не перед кем! – все более дрожащим голосом говорила Муравьева. – В меня никто не верил, поэтому ничьих ожиданий я и не боялась не оправдать. И я правда не знаю, хорошо это или плохо. Но мне от этого плохо. В тебе хотя бы есть кому разочаровываться. Они будут любить тебя, даже если ты не будешь балериной! А мне, чтобы заслужить любовь, хоть какую-нибудь, надо быть лучшей. А моим родителям даже в этом случае плевать…

Голос ее надломился, веки уже не могли удерживать слезы. Она разрыдалась, согнувшись пополам на стуле и обхватив голову руками. Татьяна сама была на грани, поэтому легко разревелась следом. Вадим опешил. Он стоял у раковины, выпучив глаза, не двигаясь, не зная, что делать с двумя плачущими девушками. Руки его были в бессилии опущены по бокам. Поняв, что он ничего не может сделать, он решил удалиться с кухни и аккуратно прикрыл за собой дверь. А Татьяна с Муравьевой рыдали навзрыд, громко, не сдерживаясь, стеная и всхлипывая. Плач каждой прерывался то глубокими вздохами, то сильной дрожью грудной клетки. Зато после этого обеим сильно полегчало.

Они вытерли слезы бумажными полотенцами, что висели возле раковины. Татьяна начала мыть за собой посуду. Муравьева протерла кухонный стол тряпкой. Потом они с Татьяной встретились глазами и обе рассмеялись в продолжение своей истерики, только смех этот был легким, словно высвобожденным после долгого сдерживания в груди.

Тут в кухню вошел Вадим, неся в руке, как на подносе, Татьянин вибрирующий телефон. Девушка увидела на экране, что отец звонил уже 15 раз, но она до этого не слышала и вообще забыла о существовании своего телефона. По всему телу пробежал разряд отрицательно заряженной энергии. Она быстро собралась, прокашлялась, чтобы привести горло после плача и смеха в норму и подняла трубку.

– Ты где опять шляешься? – тут же обвалился на нее шквал волнений и страхов отца, что он пережил. – Я же тебе сказал возвращаться домой! Еще в три ночи! Уже половина двенадцатого! Где ты опять пропадаешь? Ты меня так до инфаркта доведешь своими гулянками! И мне плевать, что у вас был выпускной спектакль!

– Паап, все в порядке… Я… я у Веры с Лизой… – Татьяна быстро взглянула на Муравьеву, требуя от нее поддержки. Та недоуменно на нее смотрела, не понимая, чего Татьяна от нее добивается. – Мы немного выпили, и я поехала к близняшкам. Я дам тебе Веру сейчас.

И она передала трубку Муравьевой. Та возмутилась, вздохнула, но ответила. Татьяна шепотом подсказала ей имя и отчество отца.

– Доброе утро, Николай Сергеевич! – стараясь подражать Вериной расслабленной манере речи, говорила Муравьева. – Вы не ругайтесь на Таню, она у меня… у нас. Мы решили устроить пижамную вечеринку. Но Таня уже собирается домой.

Затем телефон опять перешел к Татьяне. Голос у отца был злой. Он коротко сказал ей ехать домой и бросил трубку. Девушка выдохнула. Хотя осадок у нее остался нехороший. Слишком странным был голос отца.

– Мне кажется, он не поверил, – заметила Муравьева.

– Все равно спасибо, – вздохнула девушка, заметив, как Вадим закатывает глаза.

Надо было собираться. Татьяна завидовала Муравьевой в том, что ей не нужно ни перед кем отчитываться и никому врать, а Муравьева, наоборот, завидовала Татьяне в том, что кто-то ее ждет, беспокоится о том, где и с кем она ночевала и почему так вышло. Ей же никто не предъявит претензии, не спросит, чем она занималась и с кем. У одной была свобода, сопровождаемая одиночеством, у другой – зависимость от близкого человека. И это их, как ни странно, сблизило.

Пока девушки собирались, Вадим копался в телефоне на кухне. Сборы шли медленно. Татьяна хотела как можно дальше оттянуть момент прощания с Вадимом и разговор с отцом, а Муравьевой, кажется, просто было скучно. Татьяна предложила вместе поехать на такси, но та захотела прогуляться. Татьяна стольким временем не располагала, хоть всеми возможными способами и старалась его растянуть: то она надевала платье не той стороной, то колготки, несколько раз переодевала бюстгальтер, пытаясь усадить его идеально, потом долго расчесывала волосы, смотрясь в зеркало шкафа-купе. Муравьева уже закончила и просто ее ждала. Говорили ни о чем. Муравьева, обычно молчаливая и редко начинающая разговор сама, здесь почему-то все время норовила поболтать. Она сама начала что-то спрашивать у Татьяны, про отца, про планы на будущее, пыталась что-то спросить о Вадиме, но все это были вопросы, на которые Татьяна не могла ответить. Или не хотела. И потому не отвечала. Но разговор странным образом все равно продолжался.

Однако всему хорошему приходил конец. Татьяна уже вызвала такси и застегивала свой салатовый плащ, пока Муравьева зашнуровывала ботинки. Вадим стоял в проеме дверей кухни и ждал, когда они соберутся, украдкой наблюдая за Татьяной. Снова приходилось прощаться, чего она так и не научилась делать. Такси приехало. Пора было выходить.

– Спасибо за гостеприимство, – сказала Муравьева Вадиму.

– Пожалуйста, – улыбнулся он и, скрестив руки на груди, уперся плечом в косяк двери.

Татьяна тоже чувствовала необходимость что-то сказать, но считала, что сегодня благодарить его не за что. Он ведь сам настоял на том, чтобы она поехала к нему. Вдруг ей стало жалко, что они так и не поцеловались. «Интересно, жалеет ли он об этом сейчас?» – задавалась она вопросом. По его внешнему виду было не понятно, но в целом не было похоже, чтобы он вообще о чем-нибудь жалел. Вид у него был спокойный, выжидающий. Муравьева с нескрываемым любопытством наблюдала за обоими, едва заметно улыбаясь. Наконец, Татьяна решила сказать ему просто «пока». Он ей ответил тем же. И они с Муравьевой покинули его квартиру.

Солнечный ветер обдул лицо и придал свежести. Они попрощались у подъезда и разошлись по разные стороны. Муравьева ушла под арку, а Татьяна села в такси. Впереди снова ждал тяжелый разговор. Кажется, на этот раз, действительно, тяжелый. Она готовилась к худшему, чувствуя ужасную усталость от того, что ей приходится врать, что ей нельзя того, другого и третьего, от того, что она должна даже от собственных чувств отказываться по велению отца. Это оказалось весьма затруднительным, если вообще выполнимым. Как бы она ни твердила сама себе, что Вадим – бармен, бесперспективный и никчемный, с которым у нее не может быть будущего, который, по общему правилу, должен оказаться пустым, ограниченным и похабным козлом, это не могло уложиться в ее голове. Ведь он не был таким. Даже допустив, что это всего лишь пелена влюбленности, она не могла представить, что он может стать таким. Она вспомнила, как он смутился, увидев ее сегодня в одной футболке. Похабный козел бы не вел себя так. И не было похоже, что Вадим притворялся.

– Как ты смеешь мне лгать?! – крикнул на нее отец, не успела Татьяна захлопнуть входную дверь. – Разве я учил тебя лгать, да еще так нагло?! Заслужил я такого отношения? Скажи!

Он драматично закинул голову, прикрыв глаза рукой, при этом оттопырив безымянный палец и мизинец. Одет он был не по-домашнему: строгие коричневые брюки прямого кроя с четко выглаженной прямой, выступающей вдоль штанин ровно посередине, бледно-розовая рубашка, расстегнутая на первые две пуговицы на шее и серый атласный жилет с шершавыми растительными узорами. На голове уже красовался парик, но на ногах еще были тапочки, его любимые, со львом. Татьяна догадалась, что он собирался на свидание.

– Нет, – просто ответила она, покорно склонив голову и приготовившись стерпеть любое наказание.

– Тогда почему ты мне так нагло врешь? Почему ты меня не слушаешься? Я, что, тебя плохо воспитал? Неужели я все силы на тебя потратил для того, чтобы ты загубила свою карьеру, путалась со всякими барменами, а потом еще и врала мне?!!

Лицо его лоснилось от крема и маски, но сквозь блеск уже начинала проступать краснота гнева и злости. Глаза сверлили Татьяну, как две буровые установки, что роют тоннели при строительстве метро. По ощущениям больно было так же.

– Ну? Как ты теперь выкрутишься? Что еще придумает твоя больная фантазия? – с вызовом говорил отец, скрестив руки на груди. – Облегчу тебе задачу. Даша мне рассказала, что видела тебя с ним в баре, когда они уже уходили.

«Вот ведь подлюка!» – подумала Татьяна обиженно, будто только Даша была корнем всех ее бед. Придумывать ей ничего уже не хотелось, и не было смысла, поэтому она выложила все как на духу. Рассказала про то, как девчонки сами повели ее в бар, в котором работал Вадим с целью подтрунить над ней, как Даша позвала Муравьеву с ними и как хотела ее подставить, как бармен с другом помогли ей и как она была вынуждена поехать вместе с Муравьевой к нему домой. Рассказала, что боялась сказать правду, потому что отец не любит ни Вадима, ни Муравьеву, и думала, что он еще больше разозлится, если узнает, что она была с ними. Уже плача, она рассказала, что не считает Муравьеву плохой, что за эту ночь она узнала ее получше и что ей даже стало ее жаль, что она бы предпочла дружить с Муравьевой, чем с Дашей. Она пыталась рассказать и о Вадиме, о том, что он не такой плохой, как думает отец, но он не дал ей договорить.

– Хватит! Еще скажи, что ты в него влюбилась! – тут отец сам осекся и впился глазами в лицо дочери, пытаясь уловить каждое микродвижение мимических мышц, которое могло бы выдать ее. – Это же не так?

– Нет, – коротко ответила Татьяна, вытирая глаза от слез.

– Куколка! Ну, пойми же ты, что я не назло тебе все это делаю, а во благо! Ты меня сама потом отблагодаришь! Уж я-то знаю. Сколько примеров таких.

– Да, да, ты рассказывал уже много раз, – перебила его Татьяна, не желая слушать в очередной раз долгие истории его знакомых, которые живут в счастливом браке по расчету уже много лет.

– Ну, вот! Ты же все это сама прекрасно знаешь, Куколка! Ну, даже если ты влюбилась, это мимолетно. Быстро пройдет. У тебя просто возраст такой. Просто в первого встречного влюбилась, лишь бы влюбиться. Встретишь другого, получше, тоже влюбишься.

Он вдруг смягчился, распустил руки и обнял ее крепко, поцеловав в макушку головы. Татьяна понемногу успокаивалась. Отец обнимал ее несколько минут, то сжимая, то разжимая объятия, немного потряхивал ее за плечи, чтобы взбодрить и приговаривал, что он ее любит, что он о ней заботится, что все он делает только ради нее же самой, просто она пока не может этого понять. Татьяна успокоилась на этом, подумав, что она, действительно, обладает слишком ограниченным опытом, чтобы смотреть в перспективе на собственное будущее.

Успокоившись оба, они обнялись еще раз. Отец сказал, что прощает ее и за непослушание, и за ложь, но без наказания обойтись нельзя в воспитательных целях, поэтому период без интернета был продлен.

Потом отец ушел на свидание, не сообщая дочери, что идет именно на свидание, но у дочери больше не было предположений, куда еще он мог идти в воскресенье днем такой нарядный. Татьяна проводила его, закрыв дверь изнутри на задвижку, и отправилась в свою комнату. Она поставила проигрываться диск с мультфильмом, который взяла у Вадима, и плюхнулась на кровать лицом в подушку.

Тут раздался звонок. Это была домработница. Она принесла письмо. Отец всегда просил ее проверять почтовый ящик и чистить его от всякого рекламного мусора и приносить домой только то, что было похоже на важные письма. Татьяна удивилась. Она приняла конверт и внимательно его рассмотрела.

– Я не смогла определить, спам это или нет, – сказала немолодая низкая женщина в спортивном костюме. Вместо двух передних зубов были вставлены два серебряных, которые иногда слепили Татьяну на свету.

– Да, не похоже, спасибо, – быстро ответила девушка и ушла в комнату.

Конверт был стандартный, почтовый, со встроенной маркой по России. Ни имени, ни адреса отправителя указано не было. ФИО и адрес отца были написаны от руки. Татьяна недолго думала, вскрывать его или нет, ибо любопытство затмило разум. В конверте оказалось письмо, написанное на вырванных из клеточной тетради листочках. Текст был выведен вручную дрожащим почерком. Татьяна и не знала, что кто-то в век информационных технологий пишет рукописные письма. Письмо заинтриговало ее еще больше, и она, не мешкая, прочитала его.

На этом моменте Татьяна попыталась покопаться в чертогах памяти, но перед ней возникла только темная бездна. Она и понятия не имела, кто это мог быть. У отца всегда было много знакомых, часто приходили гости, каждый из них играл в детстве с Татьяной. Нет, даже если она и помнила его внешне, она не могла сказать, кто это, и тем более определить, кто именно написал это письмо. Потому продолжила читать.

Татьяна перечитала это письмо несколько раз. Оно ее тронуло, задев самые голые участки души. Письмо было написано как в романе. Эта история легко сошла бы за сюжет современной мелодрамы. Она сжалилась и над этим несчастным поклонником, и над отцом. Наверняка это не был просто фанат. Он говорил о воспоминаниях, о любви, той самой, которую все постоянно ищут и так часто теряют. Было удивительно, что этот человек не смог забыть отца за 8 лет. И до сих пор писал такие романтические письма, от руки, старательно, искренне. Он указывал, что они расстались из-за нее, из-за ее поступления в академию, но она не понимала почему. Она ведь им не мешала. Отец никогда даже не пытался ее познакомить со своим партнером. «С чего он решил, что я буду против? А как бы я отреагировала 8 лет назад?» – спрашивала она саму себя, махая письмом как веером.

Ей стало обидно за отца, что он даже не попытался сохранить свои отношения, даже не спрашивал ее об этом. Он был так нацелен на то, чтобы сделать из нее балерину, что пожертвовал любовью всей своей жизни. Ей было интересно, что он чувствовал, получая такие письма. Может, как раз после их прочтения он напивался и жаловался на свое одиночество. Но на все эти вопросы ответы дать мог только отец, но он никогда не говорил об этом.

Сжалившись и чувствуя перед ним вину, она решила для себя, что должна пойти хотя бы на такую маленькую жертву ради отца – хотя бы отказаться от Вадима. Она это твердо решила, но решение это не принесло ей никакого удовлетворения.

Когда отец вернулся, она вручила ему письмо, виновато признавшись, что прочитала его, чтобы проверить, не спам ли это. Отец, даже не открыв конверта, опешил. Глаза его вышли из орбит и пристально смотрели на почерк, которым были выведены его ФИО и адрес. Он, несомненно, узнал, от кого это письмо. Слезы, застывшие в глазах, говорили о том, что он ждал этого письма. Не обращая внимания на дочь, он схватил конверт и закрылся в своей комнате. Она решила его не беспокоить и тоже закрылась в своей. Только слышала потом, как он наливал себе вино, чокался бокалом о бутылку, что-то бормоча, и пил в безмятежном одиночестве, горько заливаясь слезами.

Все важнейшие контрольные мероприятия были пройдены. И хоть Татьяной они были пройдены не без труда и не совсем по совести, она все равно была счастлива. Счастлива оттого, что все это, наконец, закончилось. Ей казалось, что с этим и прекратятся ее мучения: постоянная боль, насмешки и замечания, необходимость кому-то подчиняться и ежедневно выполнять изнурительную рутинную работу. Хотя все вокруг, наоборот, вбивали ей в голову, что самое трудное еще впереди. Но до выпускного у них было немного времени перевести дух. Муравьеву уже пригласили работать в театр, тот самый, на сцене которого они играли выпускной спектакль. Это было весьма предсказуемо, если не очевидно. Даше поступило предложение из другого театра, но это было не так предсказуемо. Близняшки Лиза и Вера собирались поехать покорять столицу. А Татьяна не знала, что ей делать со своей жизнью. Предложения ей никакие не поступали. Впрочем, она как будто и не ждала.

Теперь, когда свободного времени было больше, чем необходимо, Татьяна много думала о своем туманном будущем, переживая о том, что делать, если она не найдет работу. Вероятность такого исхода ей казалась высокой, хоть отец и пытался заразить ее своей уверенностью в обратном.

По привычке она продолжала тренироваться каждый день, в своей комнате, в который раз пересматривая диски с мультфильмами, что взяла у Вадима. Потом подолгу гуляла по городу. Пару раз с Муравьевой. Муравьева сама звала ее, так запросто ей звонила и предлагала встретиться. За время этих продолжительных прогулок они неплохо поладили. Муравьева была чистым флегматиком, обо всем говорила спокойно, без ярких эмоций. После того совместного плача у Вадима на кухне, она больше не раскрывалась так эмоционально перед Татьяной, но зато разговоры они вели вполне откровенные. Как выяснилось, Муравьева страдала всеми теми же проблемами, что и все девушки: она переживала по поводу отношений с парнем, пыталась избавиться от каких-то своих комплексов, жаловалась на одиночество и непонимание, сталкивалась с трудностями выбора хорошей косметики за приемлемую цену и невозможностью подобрать качественную подходящую обувь. Все это они обсуждали во время прогулок, блуждая по исхоженным центральным улицам, иногда забредая в какой-нибудь парк. С удивлением Татьяна обнаружила у Муравьевой неплохое чувство юмора, как минимум наличие самоиронии, поэтому они нередко хохотали, чего Татьяне в последние дни особенно не хватало. И никакие, даже самые остроумные стендап-комики, не могли вызвать такой искренний и безудержный смех по поводу какой-нибудь глупости, что попросту попадается по пути или случается с каждым, тот самый смех, вызванной у друзей необъяснимой смешинкой над вещами, которые со стороны или в другой ситуации смеха вызывать не должны.

Муравьева предложила Татьяне вместе пройтись по магазинам в поисках нарядов на выпускной. Обеим нужна была помощь в выборе и платья, и обуви и украшений, поэтому Татьяна была рада возможности заниматься таким изнуряющим делом, как шопинг, не в одиночку. Они гуляли по большому торговому центру, огромному рынку на современный лад, находившемуся в сердце города, в котором, посчитали, что смогут найти сразу все. Переходя из магазина в магазин, они много обсуждали академию, что-то вспоминали с теплотой, что-то с обидой. У каждой обиды были свои, но каждая все равно понимала другую, потому что вылеплены они были из одного теста. Так же много говорили о работе, которой им придется посвятить следующие лет двадцать своей жизни. Не меньше говорили о парнях. Точнее, Муравьева говорила о своем, жаловалась на него, оправдывала себя, а в конце все-таки заключала, что сама же во всем виновата. Татьяна ее слушала, думая, что хоть таким странным образом набирается опыта. Хотя Муравьеву вряд ли можно было назвать умудренной жизнью. Это были ее первые отношения, и она сама не знала, как в какой ситуации себя вести. И, казалось, говорила все это Татьяне, потому что больше было некому, не у кого было спросить совета или поддержки. Татьяна не уставала ей напоминать, что сама в этом ничего не понимает, но Муравьева это игнорировала. Как-то после очередной тирады своих переживаний она осторожно спросила:

– Как там Вадим?

– Не знаю, – пожала плечами Татьяна и опустила взгляд в черную глянцевую поверхность плитки, немного припыленную тысячами следов.

Муравьева сделала вид, что удивлена, приподняв одну бровь наверх, но остальные мышцы ее лица остались незадействованными, продолжая изображать флегматичное равнодушие.

– Вы не общались с того раза после спектакля?

Татьяна только помотала головой. «Зачем она это спрашивает? Если сама о себе все рассказывает, это еще не значит, что я должна теперь тоже изливать ей душу» – думала она в этот момент.

– Впрочем, чуть больше недели прошло. Может, еще напишет, – предположила Муравьева, взглянув куда-то за горизонт.

Они шли по центральному коридору второго этажа, прорываясь сквозь толпу прогуливающихся покупателей, что шли им навстречу. Коридор был в ширину почти в две дорожные полосы, но его все равно не хватало для такого количества гуляющих. Толпа знаменовала начало туристического, а, значит, и летнего сезона. Сейчас торговый центр кишел представителями разных национальностей, вероисповеданий, видов деятельности, городов, островов и стран. Татьяна с интересом наблюдала за наиболее колоритными из них, пытаясь понять, к какой культуре они относятся, на каком континенте они живут, во что верят и чем занимаются. Она, конечно, много предполагала и придумывала, но опровергнуть все это фактами не могла. И ей это нравилось. Нравилось, что нет ограничений для ее фантазии. Но Муравьева настойчиво возвращала ее к нежелательному разговору.

– Не было похоже, чтобы он не хотел продолжения, – заметила она вдумчиво.

– Я не хочу, – резко ответила Татьяна, скорее, сообщая о своем нежелании продолжать этот разговор, чем о своих отношениях с Вадимом.

– Вот как? Мне показалось, он тебе нравится, – улыбнулась Муравьева, уверенная в своих словах.

– С чего ты это взяла?

Татьяна опешила от такого наглого предположения, но смутилась, о чем говорил румянец на щеках. Муравьева поймала ее взволнованный взгляд и улыбнулась еще шире. Только Татьяне показалось, что улыбка эта отражает все собранное в Муравьевой ехидство, которого, впрочем, там было немного.

– Видимо, показалось. Жаль. Парень классный. Такой недолго будет свободным.

Муравьева говорила это уже не в лицо Татьяне, а снова глядя куда-то вдаль, придавая тем самым себе напыщенной серьезности и мудрости. Татьяне не понравилось это замечание, которое звучало как угроза для нее.

– Почему? – невольно вырвалось из ее уст.

Муравьева одарила Татьяну самодовольным взглядом, ликующим от того, что приманка удалась.

– Ну, как почему? Парень видный, уверенный в себе. Романтик, к тому же. Проигнорируешь его сегодня, завтра он подсолнухи уже другой понесет. Дело-то нехитрое.

Татьяна задумалась. Она даже никогда не думала в таком ключе. Для нее это всегда было настоящим, которое не может стать ни прошлым, ни будущим. Она и не задумывалась, что все проходит. Это все просто было сейчас. Она хотела это прекратить и одновременно радовалась тому, что это не прекращается. Даже решив, что она больше не будет с ним общаться, она в глубине души надеялась и даже была почти уверена, что Вадим все равно сделает что-нибудь для продолжения этой истории. Хотя почему она была так уверена, она и сама не знала. Действительно, он не обязан будет бегать за ней, если она ему откажет, а потом еще раз и еще. Рано или поздно ему это надоест. «С чего я взяла, что у меня безлимитный абонемент на его чувства?» – подумалось ей вдруг.

Из задумчивости обеих вызвал короткий сигнал о поступлении нового СМС-сообщения. Татьяна открыла его тут же и прочитала:

Татьяна засияла, как фосфоресцентная водоросль при погружении в темную глубь, от чувства торжества, что ею овладело при получении сообщения от Вадима. Это сообщение являлось прямым доказательством того, что Муравьева ошибается и Татьяне ничего не грозит. Не имей она необходимости блюсти приличия, Татьяна бы показала подруге язык, но они были балеринами, находились в торговом центре и были окружены людьми. Однако она посмотрела на Муравьеву победительным взглядом. Этого было достаточно. Муравьева заулыбалась.

– Он?

– Он, – четко и с выражением ответила Татьяна.

Улыбка еще долго не сходила с ее лица. Больше о Вадиме они не говорили, но Татьяна много о нем думала, пока искала платье, пока оценивала разные варианты Муравьевой, пока они примеряли украшения. На это у них ушел целый день. Обе они устали, у обеих кружилась голова от яркости и насыщенности окружения вокруг. Все магазины были слишком хорошо освещены, настолько, что порой слепили глаза на входе в них. Коллекции одежды все были красочными, разноцветными, взгляду не на чем было успокоиться. К тому же торговый центр был переполнен людьми, у всех, разумеется, были разные лица, фигуры, имидж. Мозгу приходилось в течение всего дня воспринимать слишком много информации и некогда было ее осмыслить. От такого он сильно уставал. А еще надо было успевать вычленять из всего многообразия одежды и обуви то, что понравится. Задачи перед девушками стояли нелегкие, но к концу дня они с ними справились. Муравьева купила себе длинное платье в пол в греческом стиле, белое, с золотым круглым воротником, а Татьяна выбрала короткое, до колен, с пушистой юбкой солнышком, приятного желто-золотого цвета с растительными узорами. Покупками обе остались довольны.

Выпускной бал был назначен на завтра. После, с субботы на воскресенье, они всем курсом, уже без родителей и преподавателей, собирались отправиться за город, организаторы уже арендовали несколько рядом стоящих коттеджей на базе отдыха, где намеревались повеселиться от души, нажарить шашлыков и поиграть в подвижные игры.

Придя домой и сразу же свалившись на кровать в бессилии, Татьяна перечитала еще раз СМС-сообщение. Отец снова кулинарил на кухне, параллельно болтая с кем-то по телефону. Она решила воспользоваться моментом, пока он занят, и набрала номер Вадима. Тот ответил сразу.

– Привет, Подсолнух!

– Привет, – улыбнулась Татьяна, перевернувшись на спину, и уставилась в потолок, представляя его улыбчивое лицо. – Я за подробностями.

– Жду тебя в субботу в 9 утра у себя, – быстро проговорил Вадим.

– И все?

– Ну, остальные подробности на месте.

– А где это будет? Кто там еще будет? Насколько это затянется? Надо ли тебе что-то дарить, в конце концов? – раздражалась Татьяна.

– Ладно, – вздохнул Вадим в трубку и отчеканил. – Поедем ко мне на дачу. Там будут мои самые близкие друзья со своими девушками. Всего нас будет 8 человек. Дэна ты уже знаешь. У меня там есть беседка, гриль. Просто потусим, поиграем во что-нибудь. С ночевкой. В воскресенье днем, наверное, разъедемся. Ты можешь приходить без подарка.

– С ночевкой? – переспросила Татьяна задумавшись.

Дилемма ехать или нет перед ней не стояла. Поход со своими однокурсниками она легко перенесла на второй план и даже порадовалась своей удаче: ей не надо будет ничего придумывать, она скажет отцу, что была с однокурсниками, а сама поедет к Вадиму. Она думала о том, что ей нужно будет туда взять, какую одежду надеть и есть ли у нее подходящая для дачи обувь.

– Отец не отпустит опять? – удрученно спросил Вадим, видимо, подумав, что она сейчас откажется.

– Нет. У нас с однокурсниками запланирован поход, тоже за город, на базу отдыха в эти выходные, после выпускного, – начала Татьяна, но приостановилась на мгновение, услышав в трубке недовольный вздох. Ее это позабавило. – Я скажу отцу, что поехала с однокурсниками. Думаю, он не должен ничего заподозрить. Главное, успеть вернуться до трех дня воскресенья.

– Отлично! – воскликнул парень, воспрянув духом. – Шикарно! Тогда я жду тебя в субботу в 9?

– Да, – улыбнулась девушка и повесила трубку.

Предвкушение новой встречи взбудоражило ее. Она ворочалась на кровати, довольная собой, перечитывала сообщение по несколько раз подряд, потом тыкалась лицом в подушку и улыбалась в никуда.

Чуть позже отец заглянул в ее комнату, хотел посмотреть покупки. Наряжаться Татьяна любила, поэтому с удовольствием продемонстрировала отцу свой выпускной наряд. Он его оценил, заметив, что отличный вкус и чувство стиля она переняла у него, чем он гордился. Сам он весь сиял от счастья после того долгого телефонного разговора. Татьяне даже показалось, что он созванивался с тем самым Д., ибо она никогда не видела его таким сияющим.

Перед выпускным Татьяна отправилась в торговый центр за подарком для Вадима. Гениальная идея сразу пришла ей в голову, как только они закончили телефонный разговор. Она уже выбрала сувенирную лавку и направилась сразу туда. Полки магазина были заставлены самыми разными статуэтками, вазами, графинами и отдельными предметами посуды из керамики. Сразу напротив входа вся стена была заставлена фигурками разных форм и размеров. Среди них были милые зверушки, классические ангелочки и балерины. Однако остатков стипендии ей не хватало даже на среднего размера статуэтку, а дарить мелкую ей показалось неуважительным. Из магазина она вышла разочарованной, зато в голову пришла другая хорошая мысль.

Выпускной бал прошел торжественно, как и положено. Преподаватели все были нарядные, накрашенные, что заметно их молодило. Родители были счастливы за своих детей. А выпускники довольны, что все закончилось. Впереди каждого ждала новая веха. Девушки, разумеется, пытались превзойти друг друга в красоте и оригинальности нарядов, парни – в элегантности костюмов. Но после стольких лет совместного обучения, когда до выпуска дошла только пятая часть из первоначально поступивших, они все казались друг другу закадычными друзьями. Много пили шампанского, фотографировались на память, дурачились. В этот день преподаватели их не журили, но в шутку порой требовали держать подбородок и правильно делать реверанс.

Неожиданно для Татьяны в самом разгаре вечера к ней подошел сам Прохоров. Он наставнически взял ее под локоть и начал вести вдоль стен актового зала, в котором проходил банкет, держась чуть в стороне от празднующей толпы. Татьяна встревожилась. Такая близость самого ректора всегда пугала ее, хотя, казалось бы, они уже закончили академию и диплом артистки балета уже был у нее на руках.

– Таня, милочка, поздравляю тебя с окончанием, – старческим хриплым голосом, но мягким тоном начал Прохоров, улыбаясь желтыми неровными зубами. – Ты молодец! Сила воли твоя достойна похвалы. Я, честно признаюсь, до последнего сомневался, что ты дойдешь до конца.

Татьяну покоробило, но она застыла в немом и очень внимательном молчании. Глазами она искала отца в толпе, но его сиреневый костюм нигде не примелькался.

– Я хорошо знаю твоего отца и тебя тоже хорошо знаю. Знаю так же, как он сильно влияет на тебя.

Старик вдруг остановился, перебирая деревянные бусинки в браслете на запястье. Взгляд он направил на Татьяну. Этот взгляд испугал девушку еще больше. Она едва скрывала свою дрожь.

– Поверь, я желаю тебе только добра. И хочу сказать это тебе сейчас, пока не поздно.

Татьяна впилась ошеломленными глазами в это сморщенное временем лицо. Желтые глазницы, белесые зрачки, некогда бывшие насыщенно-голубыми, неровные глубокие складки в уголках глаз, на лбу, вокруг носа и над верхней губой, маленькая бородавка на подбородке – все это придавало авторитетности и одновременно слабости. Тонкие сморщенные губы, такие же белесые, как зрачки, продолжали говорить.

– Тебе не стоит тратить свою жизнь на балет. Это никогда не было твоей стихией. Я знал это с самого начала. И отец твой знал. Но он… – мужчина тяжело вздохнул, при этом грудь его, уже искривленная старостью, но хорошо развитая и еще мощная, расширилась и начала медленно сдуваться. – Твой отец на самом деле больше всего любит себя. И делает это тоже только ради себя. Это он уговорил меня дать тебе шанс, а потом умолял тянуть из года в год, хотя все преподаватели настаивали на твоем отчислении, а я каждый год шел всем наперекор ради…

Он посмотрел куда-то вдаль, как будто тоже ища в толпе ее отца, и, не найдя, вернул пустой взгляд Татьяне.

– Теперь я понимаю, что это было большой ошибкой. И раскаиваюсь в этом. Хочу, чтобы ты меня простила. И отца своего прости. Он все равно любит тебя и любит так, как считает нужным. Жаль, что его никто не научил, как надо на самом деле любить.

Он опять задумался на полминуты, уставившись в абстрактную картину на стене. Со стороны можно было подумать, что он ищет в этой картине смысл жизни или ответы на другие извечные вопросы, но он смотрел не туда, а сквозь. Сквозь многие годы жизни, сквозь многочисленные воспоминания, сквозь время, которое утекло безвозвратно.

У Татьяны на глаза навернулись слезы. Она до боли поджала губы, прикусив щеки изнутри, лишь бы не разрыдаться. В груди застрял крик отчаяния, невозможно было даже выдохнуть. Увидев это, Прохоров слабо улыбнулся и сказал:

– Ты способная девочка, вполне можешь попробовать себя в чем-то другом. Только прошу, уйди из балета, начни что-нибудь новое. Балетное искусство – это трясина. Пока не утопла по пояс, выкарабкивайся.

Татьяна онемела. Сдерживать слезы уже не было сил. Рыдания вырывались наружу. Прохоров аккуратно прижал девушку к себе и начал утешать молчаливым поглаживанием по голове. По телу Татьяны пошли легкие конвульсии, слезы вперемешку с косметикой образовали большое мокрое пятно на его белоснежной рубашке. Хотелось вырваться и убежать в темное заброшенное место, где никто бы не говорил ничего обидного и вообще ничего бы не говорил.

Но потом одна строгая фраза Прохорова: «Ну, все прекрати быть тряпкой» привела ее в чувство. Татьяна утерла последнюю слезу. Она была шокирована. Она пыталась понять этот внезапный разговор и мотивы ректора. В голове кружилась уйма вопросов: зачем отец это делал, зачем искусственно заставлял ее верить, что у нее все получается, зачем унижался перед Прохоровым, почему сам ректор решил поговорить с ней, едва удавшейся выпускницей, почему говорил про отца и его неумение любить? Вопросы выстреливали в хаотичном порядке из темноты подсознания, и она не успевала их ловить.

Прохоров еще раз грустно улыбнулся и пошел своей типичной походкой, положа руки за спину, немного покачиваясь из стороны в сторону. И только теперь Татьяна поняла, почему тот мужчина в торговом центре, коллега, с которым отец собрался в кино, показался ей знакомым. Это был Прохоров. У него была точно такая же походка и такая же лысина.

«Все эти 8 лет они, что, встречались?» – с ужасом осознала Татьяна, а затем, опомнившись, убежала в туалет, чтобы привести себя в порядок, пока ее кто-нибудь не увидел.

Остальная часть вечера прошла скучно. Татьяна много думала, мало ела. Она наблюдала за отцом, который выглядел счастливым и беззаботным, стоял в окружении матерей других выпускников и развлекал их одной из своих всегда работающих закулисных историй. Он получал удовольствие от такого внимания и одобрения, о чем свидетельствовал ликующий огонек в глазах. Плавно двигая кистями рук то вперед, то назад, то в стороны, он как обычно много жестикулировал. За этот вечер она не видела даже, чтобы они с ректором хоть раз переглянулись, не то чтобы общались. Они, в целом, вели себя так, будто и не знали друг друга. И это было странно. Только теперь она заметила это. Каждый родитель подходил к каждому преподавателю, благодарил его, чаще они делали это вместе со своими детьми. Отец же подошел ко всем, кроме Прохорова. Хотя, по утверждению ректора, благодарить стоило именно его. Татьяна половину оставшегося вечера пыталась свыкнуться с этой мыслью, а вторую половину абстрагироваться от нее, но ни то ни другое ей так и не удалось.

Она ни с кем особенно не разговаривала. С Дашей и близняшками ей не хотелось общаться, но она все равно сделала с ними фото на память, хотя бы в знак уважения их многолетней дружбы. Хотя теперь она сомневалась, что это можно считать дружбой, скорее, просто ежедневным общением, вынужденным и рутинным. После того случая с Муравьевой Даша вела себя отчужденно, но продолжала фальшиво улыбаться и делать вид, будто ничего не было. Муравьева даже смотреть в ее сторону не хотела, а Даша продолжала на нее фыркать и огрызаться, как моська на слона.

Ни отец, ни подруги не заметили Татьяниных слез. Только Муравьеву что-то навело на подобные мысли, но угрюмое молчание Татьяны быстро отвадило желание задавать неуместные вопросы. Радовало только то, что на следующий день она должна была увидеться с Вадимом.

Как и предполагалось, отец ничего не заподозрил. Татьяна взяла с собой косметику, гигиенические принадлежности, свою любимую пижаму и тапочки, уложила все это в небольшой рюкзак, а сверху засунула олимпийку от костюма. На себя надела спортивные штаны, простую белую футболку и кроссовки. Уже хотела выйти из комнаты, но вспомнила про подарок. Она схватила с полки статуэтку маленькой балерины с ее лицом, вгляделась в фарфоровую себя в последний раз и бросила в рюкзак.

Перед выходом отец уточнил время ее возвращения, а потом обнял и пожелал хорошего отдыха. Сам он тоже куда-то собирался, поскольку тщательно выбрился несмотря на выходной день. Татьяна догадалась, что на свидание. Ей даже показалось, что отец рад ее отъезду на целых два дня.

Она взяла рюкзак и на автобусе доехала до дома Вадима. Конечно, она немного опоздала. К ее удивлению, он уже стоял у подъезда и курил. Одет он тоже был в серые хлопковые штаны и приталенную белую футболку без принтов, которая выразительно обтягивала мышцы груди и рук. В Татьяне проснулось жгучее желание упасть ему на упругую грудь в объятия сильных рук, но парень без всяких приветствий сказал ей делать другое.

– Кидай вещи на заднее сиденье, – бросил он перед затяжкой, указывая на припаркованный возле дома старый немецкий хэтчбек грязно зеленого цвета. Татьяна, взглянув на полуржавую колымагу, засомневалась, что на ней можно куда-то уехать.

– Да, не «Бентли», конечно, – усмехнулся парень. – Но еще ездит. Хотя бы пару часов протянет. Надеюсь.

Он нехорошо усмехнулся, и сомнения укрепились в Татьяне, но она из вежливости ничего не сказала. Докурив, Вадим сел на водительское сиденье, пригласив Татьяну сесть рядом на пассажирское. Несмотря на длительный срок эксплуатации (Татьяна подозревала, что машина даже старше ее) в салоне было чисто и аккуратно. Обустройство и обивка салона, конечно, были обшарпанными, бардачок сломан, кресла просижены, но пыли внутри не было, до всего можно было без неприязни дотронуться рукой. В салоне даже не пахло куревом. Татьяна, покатавшись в самых разных салонах такси, встречала и в относительно новых автомобилях ужасные неприглядные последствия их нещадной эксплуатации. Здесь же было приятно находиться. Вадим строго-настрого наказал Татьяне пристегнуться, что ей удалось далеко не с первого раза, и попытался завести автомобиль. У него это тоже получилось не сразу. Татьяну это немного беспокоило, но самоуверенная улыбка Вадима все стирала.

Машина все-таки завелась, и они двинулись в путь. Как сообщил водитель, ехать им предстояло два часа, но по пути надо было заехать в гипермаркет, накупить продуктов и других принадлежностей для праздника.

– Ты только классику слушаешь? – спросил он, потянувшись правой рукой к круглому переключателю радио.

– Что за стереотипное мышление? – укорила его Татьяна, улыбнувшись. – Мы, балерины, такие же люди, как и все. Разумеется, я в XXI веке живу, а не в XIX. И слушаю обычную музыку.

– Ну, просто ты первая балерина, с которой я знаком. До тебя некому было развеять эти мифы, – оправдывался Вадим. – Ладно, значит, послушаем «Дорожное» радио.

Он переключил радио на нужную волну, и вскоре в салоне заиграла попсовая музыка. Поначалу они ехали молча. Вадиму приходилось останавливаться на каждом светофоре и внимательно следить за дорогой, потому что им попадалось множество нерегулируемых пешеходных переходов, внезапно выныривающих из дворов велосипедистов и полуразрушенных лежачих полицейских. Татьяна слушала музыку и думала о своем. Ей не было неловко от этого молчания. Наоборот. Она любовалась утренним городом, бурлящим проснувшейся жизнью как муравейник. Солнечное небо поблескивало в разноформатных окнах многоэтажек. На километры вокруг распространялись ароматы цветения сирени и яблонь. Сквозь приоткрытое окно и до нее доносились эти терпко-сладкие запахи, подтверждающие, что город теперь полностью под юрисдикцией лета. На улицах уже было много людей и много машин. На долгих светофорах даже образовывались небольшие пробки. Суббота кипела с самого утра.

Татьяна дышала прохладой июньского ветра, вливающегося сквозь узкую прощелину окна, и наслаждалась свободой. Именно свободу она сейчас ощущала. В первую очередь, свободу от отца, потому что не надо было напрягаться и придумывать, что ему соврать по возвращении домой, потому что он никогда не узнает об этой ее поездке к Вадиму на дачу, потому что у них впереди было целых два дня. Казалось, этого так много. Они еще не проводили вместе столько времени. И тем более не проводили его так, когда им никто не мог помешать. Во вторую очередь она полноценно осознала, что с академией покончено. Сегодня ей можно было не заниматься репетицией и тренировками, можно было посвятить этот день себе, провести его легко и весело без постоянного чувства долженства. Она просто радовалась этому дню, наслаждаясь примитивной, но легкой песней, что звучала из динамиков.

– А у меня вчера выпускной был, – сказала Татьяна, почувствовав, что теперь его можно немного отвлечь.

– Поздравляю! – широко улыбнулся парень и посмотрел на нее. – У тебя в дипломе так и написано «Балерина»?

– «Артист балета», – гордо сказала она, а потом, погрустнев, добавила. – Между прочим, балериной далеко не каждый артист балета и даже не каждый солист может стать. Это уже высший пилотаж.

– Я и не знал, – просто пожал плечами Вадим.

– Правда, – вздохнула Татьяна, – ректор нашей академии вчера сказал, что мне не стоит тратить жизнь на балет. И что он удивился, что я вообще закончила академию.

Комок боли снова застрял в ее груди. Вадим с недовольным видом отвернулся к окну, посидел так недолго в задумчивости, а потом ответил:

– Тебя не должно волновать, кто и что говорит по поводу твоего выбора. Это только твое дело. Никто тебе не указ. Если ты хочешь быть балериной, ты ей будешь! Точнее, ты ведь уже артистка балета, разве нет? Какая тебе разница, что думает твой бывший ректор?

Он специально надавил на слово «бывший». Татьяна вздохнула. Глубоким вздохом она пыталась облегчить ту боль, что сжимала грудную клетку.

– Без него бы не получилось, – с сожалением произнесла она.

– Нуу… – протянул Вадим, бегая глазами по окружению за лобовым стеклом, видимо, соображая, что на это ответить. – Но диплом ведь ты получила? Теперь уже не важно, как.

– Ну, да.

Татьяна опустила голову. Говорить о своих непонятных догадках по поводу романтической связи отца и ее бывшего ректора она не стала, смутившись.

Солнце бесцеремонно впивалось ослепительно белыми лучами в глаза, заставляя жмуриться и отворачиваться. Сила нагрева увеличивалась за счет стекла, и кожу обдавало жаром. Спасали только прохладные струйки воздуха из окна. Вадим опустил стекло со своей стороны до половины. Лавина свежего воздуха ввалилась в салон, а вместе с ней и оглушающие шумы ветра и трассы.

– На самом деле я сама не знаю, чего хочу.

– Ты просто ничем, кроме балета, и не занималась, – быстро ответил Вадим, будто готовил эти слова с их самой первой встречи. – Попробуй разобраться в анимации. Хотя бы азы изучи. Обучающих роликов в интернете куча. Я сам так учился.

– Я – аниматор? – рассмеялась Татьяна, хотя ей было не смешно, а грустно.

– Ну, Дисней тоже не родился с карандашом в руке, – усмехнулся парень. – Все рождаются голыми, не умеющими даже говорить и ходить. Сначала их кто-то учит, помогает им, наставляет, а потом все дети неизбежно взрослеют и все делают сами. И выбирают тоже сами.

Наступила пауза. Татьяна не хотела продолжать этот тяжелый разговор, но задумалась над его словами. Она признала, что 18 лет – это только самое начало взрослой жизни. Ей только в этом году стало разрешено голосовать, употреблять алкоголь и вступать в брак. Она только-только начала жить. Ее ровесники сейчас тоже только-только заканчивали школы и выбирали себе специальности. И большинство из них наверняка еще не знали, куда и на кого пойдут учиться, но жизнь уже заставляла их делать выбор. Однако у них хотя бы есть этот выбор. Ее же, маленькую, глупую, кто-то когда-то поставил у станка и сказал, что здесь ее место. И она не могла сдвинуться с этого места всю свою жизнь. До сих пор. Но теперь она взрослая, она может голосовать за того политика, чьи взгляды ей ближе, она свободна вступать в брачные отношения с тем, кто ей нравится, она может водить машину, если обучится и получит водительское удостоверение, она может работать, где ей интересно. Она может много чего того, что было запрещено раньше. Наконец, она может выбрать для себя профессию, занятие, которому посвятит свою жизнь. Отец больше не ее законный представитель, теперь она сама может представлять свои интересы. Именно что свои интересы.

Вадим заехал на парковку крупного гипермаркета, что стоял по правую сторону шоссе. Здесь можно было найти все необходимое и даже больше. Они вышли из машины, Вадим поставил ее на сигнализацию (Татьяне было удивительно, что в такой старой машине еще есть сигнализация и зачем она ей нужна), и они вошли в большое одноэтажное здание. Покупателей, как и в целом людей в городе, здесь было много. Все ходили с тележками, толкаясь друг о друга, мешая сотрудникам работать, а себе совершать покупки. Вадим с Татьяной тоже взяли тележку и отправились в раздел «Все для праздника». Парень набрал там древесного угля, розжиг и всякие другие штуки, которые были необходимы для гриля. Потом они перешли к одноразовой посуде. Он предложил Татьяне выбрать то, что ей понравится. Она выбрала картонные стаканчики и тарелочки с разноцветными шариками, а приборы они взяли самые обычные, белые, пластиковые. Потом пошли по продуктовым рядам набирать все, что можно было есть, особо не заморачиваясь с его готовкой. Пока они гуляли по рядам, Вадим рассказывал ей о том, что любит, спрашивал о ее вкусовых предпочтениях, обсуждал с ней, какой кетчуп лучше и почему. Из-за кетчупа они чуть не поссорились. Татьяна хотела взять суперострый, который всегда покупал ее отец. По его мнению, этот кетчуп шел к любому блюду, потому что был очень качественным и дорогим. Но Вадим опроверг экспертное мнение отца тем, что, скорее всего, кетчуп шел к любому блюду просто потому, что был настолько острым, что не оставлял возможности языку прочувствовать какие-либо вкусы, парализуя все рецепторы напрочь. Он показал ей состав этого кетчупа, в котором было много всяких консервантов и добавок с индексом E, а также содержался глутамат натрия. Потом он взял кетчуп, который любил сам, и сравнил составы. Состав его кетчупа оказался гораздо проще, поэтому, по мнению Вадима, полезнее. Это был первый случай, когда Татьяна с ним согласилась. Парень ликовал как ребенок и чуть не перевернул тележку с продуктами. Девушка только рассмеялась.

Когда они выбирали печенье, она поймала себя на мысли, что ей нравится то, чем они сейчас занимаются. Вадим со всей серьезностью подходил к выбору продуктов. Он внимательно читал составы на всех упаковках, сравнивал цены, пытался по цвету и запаху определить, насколько испорчен или свеж продукт. Татьяне нравилась его практичность, нравилось обсуждать с ним эти простые вещи. Он не пытался показаться излишне щедрым, пресекая некоторые ее попытки купить какую-нибудь ненужную, но дорогую и красиво упакованную вещь. Он не боялся признаться, что его бюджет ограничен, и он не может удовлетворять все ее принцессовские прихоти, но при этом в рамках дозволенного давал ей полную свободу. Пожалуй, единственное, что он не мог ей доверить – это выбор алкоголя. И все это он делал в легкой, шутливой форме, заставляя ее смеяться.

Накупив целых 3,5 пакета продуктов, они вернулись в машину. Вадим нес три набитых битком пакета, а Татьяне вручил половинку, наполненную посудой и салфетками. Положив все это в багажник, они двинулись дальше. Ехать предстояло еще полтора часа. В пути они не разговаривали ни о чем важном. Вадим рассказывал интересные факты про муравьев, которые он узнал из передачи на «National Geographic», что смотрел вчера ночью. Оказалось, у муравьев насыщенная жизнь, достойная экранизации в форме эпичного блокбастера под руководством какого-нибудь именитого режиссера, наподобие Спилберга. В муравьином мире случалось немало баталий, плелись свои интриги и случались всяческие катастрофы. Татьяна слушала все это с интересом. Приятно было поговорить о чем-то, кроме балета. Потом она начала рассказывать ему отрывки своих знаний из области биологии, ассоциативно вспоминала статьи, что читала давно, но которые ее впечатлили. Затем он чем-нибудь дополнял ее истории. Так плавно протекал разговор, порой меняя русло, уходя далеко в степь и в сторону, но не иссякая. Такой разговор напоминал серфинг по Википедии, когда начинаешь читать одну статью из области биологии, а заканчиваешь совершенно не связанной с ней статьей о причинах провала матча футбольной командой в плей-офф сезона 1987 года. Так и они договорились до обсуждения космологической теории струн, в которой оба ни черта не понимали, но каждый по отдельности, оказалось, посмотрел цикл серий научно-популярных документальных фильмов о вселенной, поэтому каждый считал себя знатоком устройства мироздания.

А потом на приборной панели загорелся непонятный для Татьяны оранжевый значок, из-за чего Вадиму тут же пришлось остановить машину, съехав на обочину.

– Что случилось? – с тревогой спросила Татьяна, пытаясь подглядеть, что происходит на приборной панели, но машина была заглушена, а все значки и кнопочки на приборной панели потушены.

– По ходу, двигатель перегрелся, чтоб его.

Он недовольно отстегнулся и вышел из машины. Татьяна осталась сидеть на месте, внимательно за ним наблюдая в ожидании апокалипсиса. Вадим, посмотрев, что творится под капотом, сообщил прискорбную весть о поломке системы охлаждения. Татьяна подумала в этот момент: «Так и знала, что все кончится плохо!» На дне желудка уже нарастала паника. Она тоже вышла из автомобиля. Они почти доехали до поселка, в котором находилась дача Вадима, им оставалось где-то полчаса. Парень успел свернуть на обочину двухполосной деревенской дороги, окруженной казавшимся непроходимым хвойным лесом. Высокие толстые сосны, зеленые и непреступные, монументально возвышались над ними, нагнетая и без того малоприятную обстановку. Ни в ту ни в другую сторону не было ни видно, ни слышно ни одного автомобиля.

– И что теперь? – встревоженно спросила Татьяна, подходя к открытому капоту.

Под капотом все было таким старым, ржавым и пыльным, что разобраться, что к чему было весьма затруднительным, особенно если смотреть на устройство двигателя в первый раз в жизни. Вадим пальцем показал ей на пыльный, замасленный серый бачок, сообщив, что эта штука не дает двигателю нагреваться, но она сломалась, потому дальше ехать опасно. Татьяна кивнула, но ничего не поняла.

– Надо подождать полчаса, пока остынет. Потом я его заделаю, и поедем, – спокойно сказал парень, улыбаясь, дав ей понять, что переживать не стоит.

Татьяна оставалась в недоумении, но его уверенная улыбка и добродушное спокойствие помогли ей не запаниковать. За их разговорами час, в течение которого они ехали от гипермаркета до этого места, пролетел совсем незаметно. Следующая половина должна была пройти так же быстро, поэтому Татьяна продолжала себя успокаивать, что переживать, действительно, нет смысла.

Они вернулись в машину. Стояла глухая тишина, потому что вместе с автомобилем заглохло и радио. Но ни Вадима, ни Татьяну это не беспокоило. Парень опустил спинку сиденья до самого максимума, превратив свое кресло в лежанку, и устроился на ней поудобнее. Сосны давали хорошую тень, поэтому солнце не могло проникнуть к ним своими обжигающими лучами. Татьяна тоже захотела лечь, но не смогла сделать так же, потому что рычаг застрял. Вадим заметил, что его не двигали, наверное, больше десяти лет и принялся ей помогать. Татьяна осталась сидеть в кресле. Парень перелез через коробку передач, уперся правым коленом в пассажирское сиденье, а левую ногу поставил на площадку под бардачок, правой рукой он схватился за подголовник, а левую начал протягивать вниз, засовывая ее в пространство между сиденьем и дверью.

Он проделал все это легко и ловко, не чувствуя ни смущения, ни стеснения, в то время как Татьяна вся сжалась от такой внезапной близости. Она снова учуяла ментолово-хвойный аромат. Шею и плечо ей обдало его горячим дыханием. Внизу снова проснулось малознакомое, но приятное чувство возбуждения. Потом он резко дернул рычаг, и спинка кресла с грохотом упала вниз. Вадим оказался над ней лицом к лицу, упершись левой рукой в заднее сиденье, а правой поддерживал ее голову. Глаза их встретились. Татьяна вся встрепенулась от нарастающего волнения. Сердце заколотилось в панике, в области таза все, казалось, жужжало. Он ей улыбнулся ласково и, закрыв глаза, медленно потянулся губами к ее губам.

Погружение в поцелуй было постепенным. Он не стал сразу засовывать в нее свой язык. Сначала едва ли касался губ, потом делал это чуть сильнее, выжидая какое-то время реакции. Татьяна не сопротивлялась, в онемении ждала продолжения. Потом начала отвечать. Инстинкты подсказывали ей, как это делать, хоть никто ее этому не учил. Случайно, первой она задела кончиком языка его губы. И тогда Вадим понял, что можно целоваться в полную силу. С каждым разом поцелуи становились все более страстными, эмоциональными и насыщенными. Так же постепенно, без нажима и спешки, он перешел с губ на щеки, затем на уши, потом добрался до шеи. Татьяна таяла от удовольствия и даже не думала сопротивляться, хотя до конца еще не осознавала, к чему все идет. Ее дыхание учащалось. В нем слабыми нотками проявлялся глухой стон. Вадим долго целовал ее шею, ключицу, острые плечи, слегка растягивая круглый воротник хлопковой футболки. Татьяна закрыла глаза, тяжело дыша. Возбуждение уже переполняло ее всю от кончика пальцев до макушки. Короткие влажные прикосновения губ разбивали ее защитное поле, словно оставляя на теле маленькие, но глубокие кратеры, раздражающие нервную систему. Она одновременно напрягалась и раскрывалась с каждым поцелуем все сильнее. Вот она уже чувствовала его мягкую большую руку на своей груди. Пальцы сжимали и разжимали ее, посылая с каждым нажимом приятный импульс по нервным окончаниям вниз. Потом она почувствовала, как его рука нежно скользит по животу, щекоча и будоража одновременно. Легким движением пальцев он стянул с плеч лямки, грудь задышала свободнее, с глубоким вздохом приподнявшись наверх. Его теплые руки ласкали упругие соски, губы целовали кожу между. Затем он опустился еще ниже. Живот напрягся, на нем выступили округлые кубики пресса. Он поцеловал их все. Затем остановился. Татьяна все еще с закрытыми глазами ждала продолжения. Вадим поднялся на колени, аккуратно снял с нее кроссовки, стащил спортивные брюки, стянул трусики и продолжил целовать от пупка и ниже. Татьяна стонала в изнеможении, не зная, куда себя девать от заряженного удовольствия. Все тело было напряжено до предела, каждая клеточка, казалось, готовится взорваться, но потом пришло желанное облегчение. Она сразу вся расслабилась и размякла на сиденье.

Открыв глаза, она увидела его довольное улыбчивое лицо. Он поглаживал тонкими пальцами ее плечи, грудь и живот, не отрывая глаз от ее тела, словно опять рассматривал каждую пору и каждую родинку на ней, чтобы запомнить все это навсегда. Она притянула его к себе и начала целовать в губы. Вадим быстро перехватил инициативу, сбросил футболку, продолжил целовать ее шею. Татьяна снова вспыхнула. С жадностью разглядывая его голое тело, она помогла ему снять штаны. Вадим продолжил целовать ее грудь, а потом вдруг остановился и посмотрел в глаза.

– Я уже год этим не занимался. Я, скорее всего, облажаюсь сейчас. Не суди строго.

Он смутился. Татьяна рассмеялась.

– Я этим никогда не занималась. Не беспокойся, мне даже сравнить будет не с чем.

Парень тоже посмеялся и воодушевленно поцеловал ее в лоб, а затем в губы.

– Я постараюсь быть нежным, но ты сразу говори, если будет больно, окей? – прошептал он ей на ушко. – И не бойся, если будет кровь. Она вроде как должна быть.

Татьяна опять рассмеялась. В любой другой ситуации слова «будет кровь» ее бы насторожили и заставили прекратить это действие, но сейчас она жаждала продолжения и ничего больше. Снова начались ласки, поцелуи, нежные поглаживания, страстные сжимания, притяжение. Как только он натянул презерватив, Татьяна воскликнула:

– Ой, больно!

Вадим опешил.

– Не настолько сразу, я еще даже не пытался, – опечаленно произнес он.

– Ты мне ногу придавил, – рассмеялась Татьяна.

Вадим понял свою ошибку и высвободил ее ногу из-под своей. А потом они, наконец, занялись сексом. Ее хорошая растяжка им здесь очень пригодилась, поскольку помещение изначально не было продумано для таких нужд. Само действо продлилось недолго, через 15 минут Вадим с прискорбием озвучил, что кончил. Боли она почти не чувствовала, только немного в начале. Но и ничего другого она тоже не испытала. Только легкие отголоски щекотания внутри. Татьяна осталась лежать, улыбаясь. Он посмотрел на нее виновато, завязывая узлом презерватив.

– Слушай, я не всегда такой скорострел. Просто практики давно не было. И я очень тебя хотел, что уж тут скрывать, – парень отвел взгляд в сторону, сквозь окно на дорогу. – У меня будет шанс реабилитироваться?

Он снова посмотрел на нее с наивной надеждой в глазах. Татьяна только рассмеялась, а потом резко поднялась и чмокнула его в губы. Вадим заметно приободрился. Ей нравилось, что он так чуток к ее эмоциям и чувствам. Во время секса она чувствовала всем телом, как он бережно к ней относится. Он аккуратно придерживал ее голову, чтобы она не ударялась о дверь или тщательно проверял все рукой перед тем, как переложить в другую позицию. Он также аккуратно убирал ее волосы, чтобы они не тянулись и не вырывались в порыве страсти. Все эти мелочи замечались даже в момент возбуждения и добавляли в простые физические действия щепотку романтики. Хоть она и не испытала того же, что испытала, когда он делал ей кунилингус, ей понравилось и хотелось еще. Она всегда думала, что первый секс станет для нее величайшим событием, переломным моментом, что она сразу как-то изменится после него, но она не чувствовала ничего. Она представляла акт соития как некое таинство, окутанное туманами страсти, постигнув которое она сможет открыть величайшие истины. Но никакие истины ей не открылись и вообще казалось, ничего не поменялось. Она была все той же Татьяной, только теперь не девственницей. Она продолжала лежать на сиденье, где все произошло, и ничего не чувствовала. Физиологически. Эмоционально ей было и радостно, и спокойно. Она чувствовала облегчение и легкое возбуждение, остатки невысвобожденных переживаний. Она чувствовала теплоту его глаз, то и дело скользящих по ее голому телу, и нежное чувство благодарности. Она чувствовала себя желанной даже после того, как все закончилось.

– Продолжая нашу тему про насекомых и неудачный секс, – начал Вадим, натягивая на себя трусы, – хотел порадоваться, что мы не пауки.

– Пауки? Почему? – недоумевала Татьяна, застегивая бюстгальтер.

– Потому что самка паука после спаривания сжирает паука. После такого ты бы меня точно не пощадила.

Татьяна сначала рассмеялась, а потом заинтересовалась и даже испытала отвращение.

– Какой ужас! – воскликнула она, поправляя закрученную резинку трусиков на бедре. – Впрочем, я слышала такое и про богомолов. Зачем природа так делает?

– Ну, природе не до сантиментов, – с ученым видом отвечал Вадим, надевая правую штанину. – Для нее главное – удовлетворение потребностей. Потрахался – хочется жрать. Вот она и придумывает всякое для оптимизации процесса воспроизводства. Самец-то больше не нужен. Зачем самкам далеко бегать и искать себе еду, если вот, еда под боком?

Татьяна хмыкнула, а парень продолжил:

– Но самое интересное, что пауки научились обходить это…

История предвещала интересную развязку, но Вадим резко остановился, глядя через заднее стекло на дорогу.

– Черт! Дэн! – воскликнул он и впопыхах начал натягивать на себя одежду. Быстро надел вторую штанину и сунул ноги в кеды. С сиденья схватил футболку и натянул ее, уже выходя из машины.

Рядом с ними, чуть позади, остановился черный американский седан. Татьяна успела только натянуть штаны, потому осталась лежать в машине, приложив оставшуюся белую футболку к груди. Из окна она видела, как из седана выходит Дэн, коренастый, медлительный, раскачивающийся, словно медведь, в белых чиносах и черной обтягивающей широкие плечи футболке. С места водителя вышла невысокая девушка с полными бедрами и пышной грудью, в легком льняном платье, слегка приталенном, но не в обтяжку. В противоположность Дэну она шла шустро, бодро, немного пружинясь. У нее были очень красивые красно-рыжие волосы, вьющиеся, отдающие здоровым блеском. Татьяна подумала, что такие волосы на парик стоили бы целое состояние. По крайней мере ее отец отдал бы много, чтобы иметь такую шевелюру.

Вадим с Дэном опять обменялись своим эксклюзивным рукопожатием, потом Вадим обнял его девушку. Дэн чуть отстранился от друга и, посмотрев на него сверху вниз, заметил:

– Я смотрю, ты к празднику хорошо подготовился. Из последней коллекции «Дольче Габбана» прикид?

Парень поднял одну бровь верх и усмехнулся. Девушка переводила смешливый взгляд с Вадима на машину, из окна которой на них глядела с голыми плечами Татьяна. Вадим посмотрел на себя и с досадой выругался. В спешке он схватил ее футболку, которая едва ли доставала ему до пупка и почти расходилась по швам в плечах и груди.

– Вы все не так поняли! – поспешил оправдаться парень, замахав руками.

– Ну, разумеется, – посмеялась девушка и, указав на окно автомобиля с растерянной Татьяной, добавила. – Мы думали, у вас тачка сломалась, а вы, оказывается, остановились педикюр друг другу сделать.

Дэн с девушкой расхохотались. Татьяна смутилась, мгновенно залившись краской. Вадим не краснел, но взгляд, которым он посмотрел на нее, был смущенным. В уголках губ обоих еле заметно замешкалась улыбка.

– Ладно, представь нам своего стилиста, – сказал Дэн, перестав смеяться, хотя довольная усмешка еще не сошла с его квадратного лица.

Татьяна отрицательно закачала головой, показывая, что она не готова выходить, потому что не одета. Вадим вздохнул.

– Может, на сосны полюбуемся? – предложил он, указывая на противоположную сторону дороги. – Пока у моего стилиста педикюр не высохнет.

Дэн с девушкой усмехнулись, но отвернулись в сторону красивых и одинаковых, выстроившихся сплошной стеной, деревьев. Татьяна быстро натянула на себя футболку Вадима, обулась и вышла из автомобиля. Услышав приближающиеся шаги, все трое обернулись. Вадим представил им девушку. Дэн просто махнул рукой, как бы говоря: «Виделись!»

– Алиса, – представилась его девушка и протянула Татьяне руку.

Татьяна пожала ее неуклюже и быстро убрала руки за спину.

– У тебя изолента есть? – спросил Вадима Дэна. – Охлаждение не работает.

– Ща поищем, – протянул тот и отправился к багажнику своего седана.

С автомобилем парни возились еще полчаса. Первым делом они выкурили по сигарете, а потом принялись копаться в капоте хэтчбека. В процессе починки они вчетвером болтали ни о чем. В разговоре Татьяна в основном не участвовала. Дэн с Алисой вели себя так, будто уже давно ее знают, не стеснялись говорить о своих проблемах, шутить и жаловаться. Но Татьяне все равно было немного неловко. Вадим тоже больше слушал. Дэн с Алисой рассказывали про свой отпуск в Греции, который не обошелся без приключений, блужданий и попрошайничества. Точнее, чтобы выбраться из города, в который они уехали по ошибке и в котором потеряли наличку, Дэну пришлось устроить на площади флэйринг-шоу с грязными бутылками, что он забрал со стола рядом находившейся таверны. Представление оценили ровно настолько, чтобы им хватило на обратные билеты на автобус. Но Дэн хвастался, что это была хоть и небогатая, но очень благодарная публика.

После починки машина завелась с ходу, и они поехали по пустынной дороге в ряд из двух автомобилей. Когда они прибыли на место, уже был полдень. Дачный домик находился в самом начале небольшого одноэтажного поселка. Все дома здесь были старые, деревянные, некоторые из них казались пустынными и заброшенными. Дачный дом Вадима тоже был не новым, давно не ремонтировавшимся. Он представлял собой двухэтажное деревянное здание с торчащей из крыши ржавой трубой. Окна в нем были прямоугольные, деревянные, разделенные на три одинаковых отсека, рамы которых рисовали букву «Т». Некогда они были окрашены белой краской, но сейчас приняли ободранный серый цвет. Пыль толстым слоем покрыла неровные поверхности стекол. Справа имелась веранда с широким остеклением до половины стены по всему периметру. Двор был окружен деревянным частоколом, выкрашенным в коричневый. Краска на заборе тоже уже выцвела и превратилась в еще один оттенок серого. Двор был небольшим, но чистым, оттого казался просторным. В дальнем левом углу стоял деревянный дощатый сарай с пологой крышей, а напротив него – квадратный туалет с тремя маленькими треугольными окошечками над дверью. Перед домом, почти сразу на входе, находилась круглая беседка с открытыми окнами и конусообразной крышей. Посреди нее стоял чугунный гриль. По всему двору естественным лугом цвела трава, за исключением исхоженных троп и площадки у беседки.

Они загнали обе машины внутрь двора, тем самым заняв добрую его половину. Вадим вручил Татьяне ключи и попросил открыть дверь, а они с Дэном пока перетаскивали пакеты из машин на крыльцо. Замок на двери висел старинный, массивный, заржавевший. Ключ был таким же. Она с трудом вставила его в замочную скважину и никак не могла повернуть. Вскоре к ней сзади подбежал Вадим. Он встал за ее спиной, почти прижимаясь, одной рукой обнял ее за талию, положив ладонь на живот, а второй легким движением повернул ключ. Татьяна заметила за собой, что ее больше не пугает такая близость с ним, что она абсолютно спокойно реагирует на его прикосновения и объятия. Он чмокнул ее в макушку головы, что заставило девушку улыбнуться, и открыл дверь, потянув ее за собой назад. Татьяна в эти мгновения поражалась про себя, как с ним легко и просто.

Им предстояло стать первопроходцами на даче. Остальные четверо друзей ехали вместе на одной машине и должны были «подтянуться после двух». Поэтому именно на них перекладывалась вся грязная работа. Они начали распаковываться, мыть фрукты и овощи, готовить мясо для гриля и сам гриль. Обязанности консервативно были поделены на мужские и женские. Девушки занялись подготовкой продуктов, а парни – грилем. Нужно было разложить скоропортящееся в холодильник, помыть посуду для готовки и салатов, протереть стулья, что стояли в пыли. В общем, обычные хозяйственные дела, необходимые для организации комфортабельного отдыха. Татьяна раньше такими вещами не занималась. Она ездила с отцом к его друзьям на дачи, но, естественно, ничего подобного ей не доверяли делать. Она просто была там приглашенной гостьей, которая пьет и ест, что дают, и делает только то, что дозволено. Здесь же она сама могла влиять на исход событий. Они все делали сообща, обсуждая то заправку к салату, то приправу к гарниру, то посуду и т. д. Ребята, конечно, шутили по любому поводу и без, в том числе и друг над другом. Но это были не злые шутки, а просто дружеские подколы. В процессе совместной работы находилось множество поводов подшутить друг над другом и над самим процессом. Между делом Алиса что-нибудь рассказывала из своей жизни, об их совместных с Дэном приключениях, не забывая выуживать у Татьяны информацию про нее. Она задавала вопросы прямо, невпопад, но всегда конкретные. Татьяна порой терялась, но почему-то отвечала на все честно. Алиса располагала к доверию, потому что сама говорила обо всем откровенно, не утаивая, не без юмора, но и вполне серьезно. Татьяне она понравилась, хоть и задавала порой шаблонные вопросы про балет и балерин. Впрочем, винить ее в этом было нельзя. Стереотипы ведь не брались из ниоткуда.

– Ну, просто балерины не валяются на каждом шагу! – оправдывала свое стереотипное мышление Алиса, вытирая вафельным полотенцем пластиковый белый тазик для салата. – Интересно, расспросить ведь, как оно на самом деле! Все только слышат. Вообще, балетный мир, говорят, очень закрыт. Живете там своим тесным кружком, хер что разузнаешь!

Татьяне резала уши такая грубая речь, особенно звучащая из уст такой миловидной девушки, но со временем она и к этому привыкла. А Алиса продолжала тему.

– Хотя во всех профессиональных кругах свои миры. Эти вон, бармены, тоже, – она небрежно кивнула головой на парней, что сейчас совместными усилиями промывали решетку гриля, смеясь над тем, как неуклюже у них это получается. Оба были снизу по пояс обрызганы водой. – Часами могут говорить о каком-нибудь апероле и спорить, что с ним лучше сочетается.

– Я не люблю говорить о балете, – сказала Татьяна, нарезая кубиками огурцы.

– Да? – на секунду растерялась Алиса, застыв с ножом в руке. – А о чем любишь?

– О м-муль-тиках, – неуверенно произнесла Татьяна, то ли отвечая, то ли спрашивая.

– Оо, обожаю мультики! С сыном всех «Смешариков» пересмотрела! Мне кажется, мне больше понравилось, чем ему. У меня сынишка вообщ шибко взрослый. И критикан невозможный. Кто его таким воспитал? Я вроде не такая. А отца он отродясь не видел.

Девушка рассмеялась, а Татьяна вытаращила на нее свои глаза, услышав неожиданное для себя. На вид девушке было не больше 23. Обручального кольца ни на одном пальце не было, у нее вообще не было ни одного кольца.

– Да-да, знаю, стремно, в мои 28 смотреть «Смешариков», – наигранно пристыженно Алиса опустила глаза и быстро продолжила. – Но они, хера с два, интересные! Между прочим, там много от философии, хотя я над такими вещами не запариваюсь.

– Да нет, – пришла в себя Татьяна, еле заметно тряхнув головой. – Я тоже «Смешариков» люблю.

Алиса не делала акцента на своем ребенке или его отце, поэтому и Татьяна посчитала, что ей не стоит задавать слишком личные вопросы, хотя, казалось, что Алиса ответила бы на все. Не было похоже, что ее что-то смущало в собственной жизни. И Татьяне это понравилось. Ведь сама она стеснялась говорить даже о том, что она девственница, а о своем отце тем более, потому что считала это не нормой, а все, что не было нормой, по мнению большинства, казалось ей заслуживающим насмешек. И сама за собой заметила, что это, скорее, у нее стереотипное мышление, чем у всех остальных, здесь присутствующих. Также ее поразила десятилетняя разница в возрасте с Алисой. Эта разница совсем не ощущалась. Алиса и выглядела моложе и вела себя по-простому. Татьяне всегда казалось, что в 28 она будет взрослой серьезной женщиной с богатым жизненным опытом, которая не позволит себе смотреть «Смешариков», смеяться над пошлыми шуточками и употреблять такие фразы, как «хера с два!».

– Но тебе всего 18! – воскликнула Алиса. – Ты, считай, еще ребенок. Только-только вылупилась. Это я уже старуха дряхлая!

Она опять рассмеялась. Татьяна почувствовала острую необходимость опровергнуть ее самоироничный тезис.

– Ты очень молодо выглядишь. Я бы не дала тебе 28, – с улыбкой сказала она.

– Ооо, – умиляясь, протянула Алиса. – Спасибо, милая! Вообще, я надеялась, ты скажешь, что 28 – это еще не старость! Но, видимо, с высоты 18-летних так оно и выглядит.

И она снова посмеялась, задорно, без толики реального сожаления. Татьяна лишь неловко улыбнулась.

Потом Алиса перевела тему полностью на мультфильмы, рассказала Татьяне про российскую анимацию в целом, про ее состояние, про ее будущее, сравнивала ее с развитием анимации в других странах. Татьяна с большим интересом слушала. Было видно, что Алиса неплохо разбирается в теме, приводит множество фактов и интересных цифр, рассказывает какие-то узкопрофессиональные вещи, о которых сторонний человек даже не догадывается. Параллельно в четыре руки, быстро, незаметно для обеих, они порезали все фрукты, овощи и другие ингредиенты для салатов, побросали все это по пластиковым тазикам, перемешали, заправили каждый салат своим соусом. Вадим с Дэном растопили гриль и уже приступили к приготовлению бургеров и хот-догов. Как заметила Алиса, они, действительно, говорили об алкоголе, точнее, о том, что и с чем лучше всего не смешивать. Дэн рассказывал свой самый неудачный опыт смешения какой-то ядреной смеси с другой ядреной смесью, после глотка которой он чуть не сжег себе желудок. Потом Вадим начал рассказывать про свой самый неудачный опыт. Так наперебой они делились своими неудачами, соревнуясь, чей опыт был ужаснее. Татьяна полагала, что в их историях было немало вымышленного, но говорили они все это с серьезными лицами, не забывая, разумеется, посмеиваться друг на другом.

– Вообще, по первому образованию я – этнограф, – отвечала Алиса на вопрос Татьяны о том, чем она занимается. – Но кто сейчас работает по специальности?

Она махнула рукой, выдавив смешок.

– Сейчас я – журналист. Окончила краткосрочные курсы при одной газете и уже пятый год работаю в местном небольшом издании. У одного аниматора как раз недавно интервью брала, покопалась немного в теме, поэтому похвасталась перед тобой своими знаниями, пока они еще остались в памяти. А то знаешь, старость не радость уже…

Она опять посмеялась. Татьяна заметила, что Алиса постоянно хихикала. Это было ее сорным действием, как у некоторых людей машинальное употребление слова «типа».

– Здорово! – воодушевленно воскликнула Татьяна, удивившись, что, оказывается, так можно было.

Девушка попросила ее поделиться этим опытом и подробнее рассказать о том, как она меняла профессию в 23 года. Алиса с легкостью согласилась. Пока они готовили гарнир на квадратной электрической плитке с одной конфоркой, она рассказала Татьяне, как устроилась на первую работу еще по специальности, как ей все там не нравилось, как ей было скучно, как она начала интересоваться журналистикой, разными интернет СМИ, ходить по всяким конференциям, на некоторые из которых ей приходилось пробираться незаконно, ибо у нее не было журналисткой лицензии, как она там знакомилась с разными людьми и спрашивала у них советов. Один из таких людей, как раз на конференции, на которую она попала незаконно, сжалился над ней и посоветовал курсы своего знакомого, по окончании которых он предложил ей пройти стажировку в его газете. Так и завертелось. Она поступила на эти курсы. На время обучения ей пришлось переехать в Москву. Как раз в этот период она забеременела от парня, с которым не планировала ничего серьезного и рассчитывала бросить его по окончании учебы. В итоге бросил ее он. Аборт она не стала делать по настоянию родителей, о чем сейчас не жалела. Она благодарила маму, которая помогала ей одновременно воспитывать сына и строить свою карьеру в совершенно новой области. Стажировку она прошла успешно и работает там до сих пор. Заметила только, что все-таки сын вышел слишком придирчивым ко всему, значит, в чем-то момент был упущен, и опять рассмеялась.

– С Дэном мы познакомились на работе. Я брала у него интервью, как у чемпиона России по флэйрингу, – продолжала Алиса, помешивая рис в вок-сковороде. – Знаешь, что это? Приготовление коктейлей с жонглированием бутылками. Ну, то, что он в Греции делал. Я обожаю на это смотреть. Это одна из трех вечных вещей для меня, помимо воды и пламени, на которые я могу смотреть не отрываясь. Я влюбилась в него еще до личной встречи, увидев на видео, как он жонглирует. Я вся потекла! Ты видела?

Татьяна отрицательно покачала головой.

– Ну, он – выпендрежник тот еще! Сегодня по-любому увидишь.

И кухню снова наполнил ее звонкий смех.

В этот миг из-за ограды раздался шум мотора и тормозов. Двигатель был заглушен. Захлопали двери. Вскоре во дворе появилось еще четверо молодых людей: два парня и две девушки. Вадим с Дэном вышли из беседки к ним навстречу. Алиса с Татьяной вышли чуть погодя, дожарив рис. Вадим представил всем Татьяну. Ей пришлось пожать руку каждому. Это были две сильно контрастирующие пары. На первый взгляд казалось, что они отличались друг от друга во всем, и было странно наблюдать их вместе, стоящих рядом и тем более едущих в одном автомобиле.

Первая пара выглядела старше, обоим было на вид около тридцати. По большей части старшил их серьезный внешний вид, строгие лица, очки у обоих, аккуратно причесанные волосы. Оба были как на подбор, вытянутые, костлявые, слишком плоские. Девушка собрала волосы в длинный хвост, а парень был просто коротко стрижен. Одеты они были тоже не совсем по-дачному. Оба носили джинсы, обычные синие, без всяких дизайнерских изощрений, оба были в однотонных футболках-поло, только разных цветов: красный у парня и белый у девушки. Парень обулся в летние мокасины, а девушка носила утонченные босоножки на невысоком каблуке. У них не было никаких татуировок, никакого пирсинга, даже мочки ушей у обоих были свободными. Весь их вид кричал о том, какие они минималисты. И рюкзак парень держал один на двоих, обычный городской, без тысячи ненужных кармашков, завязочек и накладок. Звали их Алена и Геннадий.

Вторая пара, напротив, представляла одно большое яркое месиво всех стилей и эпох всех народов мира. Девушка была худенькая, низенькая, с непропорционально большой головой, окутанной объемной шевелюрой из дредов, отчего казалась ребенком. Пирсинг у нее был по всему лицу: над глазом, в носу, на нижней губе и, кажется, на языке тоже, но Татьяна пока в этом не убедилась. За исключением головы, остальная фигура у нее была сложена в идеальные пропорции. Она имела спортивное сложение и тонкую талию, которая была прекрасно видна из-под короткого топика, больше напоминающего купальник. На ногах она носила легкие шаровары, собравшие в себя все цвета радуги и причудливые этнические узоры. Из-под шаровар торчали тряпичные бежевые слипоны. На запястьях и на ключице имелись маленькие татуировки в форме бабочек. Взгляд у нее был дерзкий, с прищуром. Она сразу же оценивающе оглядела Татьяну с головы до ног, что той не очень понравилось. Парень казался скромнее. Он был чуть полноват, небольшое пузо выпирало из-под льняной рубашки свободного кроя со славянским узором на воротнике и манжетах. Если девушка увлекалась пирсингом, то парень был весь обвешен аксессуарами: на обоих запястьях в смешанную кучу собрались браслеты всех материалов и цветов: кожаные, жгутовые, силиконовые и даже металлические, толстую шею огибали маленькие черные бусы из дерева, а на правой ноге, в районе лодыжки был повязан разноцветный шнурок. Его хорошо было видно, потому что парень носил шорты, походные, с глубокими карманами по бокам, цвета хаки, что носят все туристы, собираясь в горы. Все икры были разукрашены цветными сложно узорными татуировками. Ноги были обуты в сандалии. Круглое лицо выдавало простоту и добродушие. Их звали Женя и Андрей.

Познакомившись, они начали перетаскивать всю еду на стол, что поставили возле беседки, между делом разговаривая и смеясь. Татьяна и не предполагала, что у Вадима такие контрастные друзья. Ей стало интересно, кто они, чем занимаются, чем увлекаются. Она перестала стесняться и начала расспрашивать каждого об их жизни. Алена была суховата на общение и отвечала не подробно, но и без раздражения или злобы. Такой у нее был характер, а лаконичность – ее кредо. Фразы девушки звучали обрывисто, но всегда имели смысл. Геннадий был разговорчивее, охотно сам задавал вопросы, но тоже не вдавался в глубокие подробности. Татьяне удалось узнать только то, что Алена работает спортивным аналитиком в букмекерской конторе, а Геннадий – инженером в области электроэнергетики. Свою работу он сам назвал скучной, но, когда Татьяна расспросила его поподробнее, заметила, с каким энтузиазмом он о ней рассказывал, правда, она все равно ничего не понимала. Андрей, напротив, говорил много, и много из этого было лишним, но Татьяна все внимательно слушала. Ей просто очень редко доводилось общаться с людьми иного круга, представителями других профессий и вообще с теми, кто далек от балета. Андрей занимался шахматами и тренировал детей в одной из самых престижных школ города, о чем не преминул сообщить Татьяне в первую же минуту разговора. По нему сразу было видно, что он свое дело обожал, хотя с первого взгляда девушка бы ни за что не связала его с таким интеллектуальным видом спорта. Женя по образованию была учителем английского языка, но еще в студенчестве увлеклась йогой и теперь проводила тренировки в популярной сети фитнес-клубов, планируя в скором будущем открыть собственные курсы. Татьяне даже повезло получить бесплатный мастер-класс по правильной технике дыхания.

После того, как стол накрыли, все тут же накинулись на еду. Татьяна тоже чувствовала дикий голод. Бургеры были жирными, сочными, вредными. Но она ела их с большим удовольствием, закусывая салатами, причем разными. Вместо большого праздничного стола был «шведский»: каждый просто брал что хотел, без чинного расположения и грамотного использования приборов. В силу профессии Вадим с Дэном наготовили коктейлей, правда, немного. Их было всего три вида, в том числе «Поцелуй на пляже», его Татьяна и пила. Бургеры у всех в руках разваливались, частями падая на тарелки, оставляя на щеках жирные следы соусов и масла, но это было весело и становилось хорошим поводом для шуток. Вадим, заметив, с какой жадностью Дэн поглощает поочередно и бургер, и хот-дог, закусывая следом оливье, изобразил на лице ужас и воскликнул «Ааа, мы все умрем! Дэнзилла нападает!», что заставило всех рассмеяться и выбросить бургеры на тарелки. Тут же последовала следующая шутка от Андрея, потом эстафету подхватила Женя и пошло-поехало. Нормально поесть Дэну так и не дали. Зато Татьяна перестала стесняться и начала откусывать большие куски, забыв про приличия. Они сидели дружным кругом вдоль стен беседки. В центре остывал гриль. На табуретке рядом с ним лежали в заводской упаковке салфетки. Тарелки с салатами все ставили просто возле себя на скамью. Все сидели по парам. Парни обнимали девушек. Вадим с Татьяной тоже сели рядом. Совершенно естественно и без каких-либо неловкостей он обхватил ее левой рукой за талию и придвинул к себе, положа руку на бедро. Наевшись, она откинула голову ему на плечо, наслаждаясь своей сытостью и спокойствием. Он поцеловал ее в голову мимолетом и продолжил разговаривать с Андреем, который доказывал, что экранизация третьей книги про Гарри Поттера лучше оригинала. В эту жаркую дискуссию вскоре подключились все, поскольку история Гарри Поттера касалась каждого. Даже Татьяна не обошла ее стороной, прочитав все семь книг уже после того, как вышел последний фильм.

Пока все яростно спорили, Татьяна лежала на Вадиме, поглаживая его руку, смотрела сквозь пустое окно беседки на ясное небо и наслаждалась моментом. В компании совершенно незнакомых ей людей она, как ни странно, чувствовала себя вполне комфортно, как и наедине с Вадимом. Здесь можно было не церемониться и не бояться попасть впросак, потому что любой прокол был бы тут же осмеян и забыт навеки. Пожалуй, каждый здесь уже отличился каким-нибудь казусом. Все просто дружно смеялись, кто-нибудь как-нибудь смешно это комментировал, и разговор продолжался дальше как ни в чем не бывало. Татьяна впервые находилась в такой разношерстной, но при этом очень дружной и тесной компании. Даже Женя, которая изначально показалась ей высокомерной, попадала в неловкие ситуации, смеялась над собой, шутила над другими и продолжала беззаботно веселиться, вызывая тем самым в Татьяне симпатию.

«Жаль, что это скоро закончится» – с горечью думала она, зажмурив глаза. Девушка прислушалась к общему гоготу, вычленив веселый негромкий смех Вадима. Он на автомате поглаживал ее набитый живот ласково, медленно и успокаивающе. Иногда чмокал ее в разные части головы: то в макушку, то в висок, то где-нибудь в районе лба, в общем, куда попадал, не глядя. Эти поцелуи и прикосновения, осязание близости – все это было одновременно необычно для нее и как будто естественно. Все новые приятные ощущения она пыталась запечатлеть в памяти, чтобы потом по возвращении домой в повседневную реальность, она смогла с полной точностью воспроизвести все в душе. Но была уверена, что без реального осязания его руки, его плеча, его губ все эти ощущения быстро померкнут.

Когда еда утрамбовалась, Вадим предложил поиграть в «Жмурки». Все, кроме Татьяны, подхватили эту идею с энтузиазмом. Она же не помнила, когда в последний раз играла в эту игру, кажется, еще до того, как поступила в академию. Ей показалось это таким детским, но взрослые мужчины и женщины в возрасте от 20 до 30, все работающие, некоторые уже имеющие детей, как маленькие ребятишки, с удовольствием бегали по двору, визжа и хохоча, уворачиваясь от ведущего, хлопая в ладоши у него за спиной и обзываясь. Постепенно и Татьяна погрузилась в эти шалости, особенно после того, как ее схватил Вадим и сделал ведущей. Она долго бегала за каждым, никого не могла поймать, боясь на что-нибудь наткнуться, хотя хозяин убеждал ее, что земля чиста и здесь не на что напарываться. Она много визжала и вздрагивала от внезапных хлопков, раздающихся под самыми ушами, чем веселила остальной народ.

Так незаметно день приблизился к вечеру. Еды осталось навалом. Набегавшись и накричавшись, все вновь проголодались. Но ели уже не с таким животным аппетитом, как в обед. Опасность нападения Дэнзиллы миновала. Парни снова растопили гриль, достали новые котлеты и сосиски и принялись жарить. За ужином большей популярностью стали пользоваться хот-доги и алкоголь. Вадим сделал пару литров сангрии и на этом успокоился.

– Ты же бармен! – кричал ему Дэн, рукой показывая, что надо вставать и продолжать спаивать друзей дальше, но у Вадима не было сил. Он только ответил ему:

– От бармена слышу.

Он наполнил два стакана напитком и сел рядом с Татьяной, вручив ей один. Напиток был холодным – в нем плавало много мелкого льда, а еще красным, пряным и газированным. Сочетание оказалось терпким на вкус, обжигающим язык своим холодом, и оставляло после себя вязкую сухость.

– Вызов принят! – крикнул бывший уже навеселе Дэн и подошел к столу с бутылками.

– Шоу началось! – воскликнула восторженная предвкушением Алиса и захлопала в ладоши, как ребенок, впервые попавший в дельфинарий.

Дэн принялся лихо жонглировать стеклянными бутылками, как силиконовыми шариками. Они то подлетали вверх, то чуть не касались земли, но ни одна капля не упала мимо. На это в самом деле можно было смотреть бесконечно. Движения казались такими легкими и отточенными, но Татьяна по себе знала, каким трудом и упорством приобретается такая легкость и как много напряжения требуется для трансляции этого ощущения окружающим. Он долго их крутил, вертел и подбрасывал, при этом танцуя и изворачиваясь сам. По очереди он открывал каждую бутылку и сливал ее содержимое в большой шейкер, затем так же ловко нарезал фрукты, бросал их туда же и тряс все это ритмично под латиноамериканскую танцевальную музыку. В конце, пыхтя, но улыбаясь в поту, он красиво подал кувшин с коктейлем на стол. Восторженные зрители зааплодировали. Татьяна хлопала громче всех, потому что видела такое впервые, даже перехлопала Алису, в глазах которой любовь уже искрилась.

Дэн нескромно принял все аплодисменты и комплименты, откланялся и довольный собой сел рядом со своей преданной фанаткой. Алиса смачно чмокнула его в щеку. Лицо парня тут же озарилось счастливой детской улыбкой, показавшей всем, ради чего он так старался.

– Дамы, а кого впечатляет шах и мат в три хода? – спросил Андрей, заманивающим взглядом осматривая всех присутствующих девушек. – Могу продемонстрировать с глазу на глаз.

На последней фразе он показал указательным и средним пальцем вилку, придвинув ее к своим глазам, а затем обвел ей по кругу, прищуриваясь. Женя тут же стукнула его ладонью по плечу, пристыдив за любвеобильность.

– Я тебе продемонстрирую! И шах, и мат! С одного маху без ферзя останешься!

Все рассмеялись.

Потом еще недолго болтали о самом разном, пока Геннадий не предложил сыграть в игру, где нужно было разбиться по парам и объяснять друг другу слова разными способами, то рисуя, то жестикулируя, то словами. При этом иногда попадались особенные карточки с заданиями или с наказанием при определенных условиях. И все это нужно было делать на время. Лучше всех справлялись Алена и Геннадий. Их взаимопониманию с полузвука или полужеста можно было позавидовать. Татьяна догадалась, что они часто практиковались, не зря именно Геннадий предложил эту игру. Во время своих раундов они ни на что не отвлекались, были предельно серьезны и методичны, как спецагенты на задании. В то время как все остальные много ругались, смеялись, шутили и снова смеялись, из-за чего времени на отгадывание слов оставалось меньше половины. Каждый получал собственный кайф от игры. Кому-то нравилось изображать слова действиями, жестами и мимикой. У Татьяны это неплохо получалось. Вадиму больше нравилось рисовать, он всегда молил, чтобы выпало именно рисование, но по закону подлости, такое задание досталось ему всего один раз за игру. Алиса с Дэном обожали выполнять дурацкие задания наподобие: «Объяснить слова, как будто во рту вата». Андрею хотелось объяснять слова другими, синонимичными словами, а Женя любила раздавать наказания игроку, которому выпала неудачная карточка. На третий раунд, не по своей вине, а из-за того, что Дэн прикалывался над Вадимом, а тот долго не мог перестать смеяться, Татьяна стала слабым звеном, объяснив меньше всего слов. Женя задумалась над наказанием для нее. Это было непростой задачей, ведь ребята знали ее плохо и не могли позволить себе заставить ее ползать по земле на четвереньках и, похрюкивая, напевать мотив известной песни словами «Я – свинка, свинка, свинка, а вовсе не Андрей». Более того, Жене никто не хотел помогать. До этих пор она так ловко справлялась со своей задачей, что все просто расслабились и ждали. Татьяна сидела улыбаясь. Девушка впивалась в нее глазами, разглядывая со лба до стоп, и анализировала. На это ушло около двух минут, затем она предложила станцевать балет с присказкой «Ты ж балерина!».

– Ты умеешь вертеться на одной ноге, ну, как все балерины делают? – спросила она, прикусывая уголками губ кончик указательного пальца.

– Ну, да, – пожала плечами Татьяна и поднялась со скамьи в готовности приступить к исполнению наказания немедленно.

– Подожди, – остановила ее Женя. – Ты еще что-то кричать должна.

Девушка вновь задумалась.

– Пусть кричит «Вадим, я люблю тебя!» – предложил Вадим, коварно улыбаясь. – Я хоть уши себе погрею.

Татьяну заставило улыбнуться приятное смущение. Ребята рассмеялись, но мнения разошлись. Кому-то это казалось не смешным, а кто-то хотел помочь Вадиму потешить самолюбие.

– Все-таки именинник! – поддержала его Алена. – Сжальтесь над этим неудачником! Пусть хоть так услышит признание в любви.

Такая интерпретация понравилась всем, за исключением самого Вадима, и Татьяне дали это задание. Она знала, что это просто наказание, которое ничего не значит, но ей все равно было трудно произносить такие громкие слова. На задворках сознания она понимала, что трудность эта вызвана правдивостью, но, как обычно, не хотела себе в этом признаваться. Больше ее пугало то, что Вадим тоже это понимает.

Девушка выбрала наиболее ровную поверхность, разминулась немножко и начала вертеться. Кричать при этом было нелегко, но она старалась делать это хотя бы на каждом втором повороте. Поверхность была не подходящая, что вдвойне усложняло задачу, но ей не хотелось ударить в грязь лицом перед его друзьями, особенно после ошеломляющего выступления Дэна. Она чувствовала на себе восторженный взгляд Вадима, ровно такой же, каким наблюдала за Дэном Алиса, и это ей помогало. В теле ощущения были такие, будто из глаз вытекала теплая река смешанных чувств благодарности, любви и волнения, разливаясь от пищевода по легким, сердцу и печени, согревая ее изнутри и облегчая физическую боль, которая пульсирующим встречным потоком разливалась от ног наверх. Она сама вошла в исступление и на последнем повороте воскликнула: «Вадим, я люблю тебя!» со всей силы своего голоса и чувств. Завершение получилось эффектным. Когда она обеими стопами коснулась земли, все зааплодировали, стоя и крича «Браво!», «Бис!».

– Я тоже люблю тебя, Таня! – крикнул Вадим, широко улыбаясь и раздвигая руки, готовый принять ее в свои объятия.

Татьяна пошла к нему и окунулась в теплоту и мягкость сильных рук. Она все еще тяжело дышала, но не переставала улыбаться. Кто-то из ребят засмеялся, кто-то просто с улыбкой радовался этому красивому союзу. Обняв Татьяну, Вадим крепко ее сжал и прошептал «Спасибо». Все это с виду было похоже на шутку, но после его «Спасибо», она поняла, что правды в этой шутке было больше.

Они играли и пили до двух ночи. Игры менялись, но градус веселья с каждым часом все повышался. Татьяна и по себе чувствовала, как расслабляется все сильнее, как шире раскрепощается, уже не стесняется делать какие-то юмористические замечания другим и спокойнее реагирует на их замечания к ней.

Все это время стояли поздние сумерки. Небо было серым, как будто это был его натуральный цвет. Рядом шумели деревья, где-то лаяли собаки, неподалеку чирикали птицы, возможно, жалуясь на громкость и невозможность уснуть из-за шумной пьяной компании. Кто-то на телефоне в качестве приятного фона включил легкую музыку. Татьяна еще ни разу в жизни не проводила вечер так легко, весело и вкусно. Она мысленно благодарила Вадима за такой подарок, хотя день рождения был у него. Их взгляды часто встречались, и каждый раз Вадим ей с теплом улыбался. Прочитать его мысли Татьяна, к ее большому сожалению, не могла, но в глазах видела спокойствие, радость и возбуждение. Когда они сидели вместе, он ее всегда обнимал, поглаживал по руке или по бедру, целовал в разные места от шеи до макушки, а иногда вдыхал запах ее волос. Татьяна не осмеливалась делать то же самое, хотя часто ловила себя на мысли, что ей хочется погладить его лицо, сжать его запястье или обвить руками туловище, прижавшись головой к груди, но даже алкоголь не придавал ей должной смелости, потому она довольствовалась только тем, что дарил ей он.

Почти перед самым концом ребята начали поздравлять Вадима, говоря ему всякие приятные вещи. В основном это были приколы, а не стандартные пожелания счастья, здоровья и благополучия. Все подтрунивали по поводу его возраста, сообщая, что ему осталось только год наслаждаться жизнью, ибо, когда ему стукнет 25, взросление обратится в старение. И абсолютно каждый пожелал ему любви, как будто это было единственное, чего ему не хватало, хотя он молил желать ему денег. И абсолютно все подарки были сделаны из керамики. Дэн и Алиса подарили большой чайный сервиз сине-желтого цвета. Женя и Андрей вручили ему три огромных вазы в античном стиле. Алена и Геннадий подарили набор керамогранита. После таких больших и красивых подарков Татьяне было стыдно дарить свою маленькую балерину, но делать было нечего. Не поднимая головы и вертя статуэтку в тонких руках, она негромко начала его поздравлять. Все смотрели на нее с большим вниманием. Именинник улыбался.

– Вадим, поздравляю тебя с днем рождения! Я не знаю, что тебе пожелать. Всего уже нажелали.

– Денег, денег, – шепнул Вадим, выставив ладонь возле рта, дабы звук лучше доносился до нее. – Хотя бы ты пожелай!

Девушка улыбнулась и, наконец, осмелилась посмотреть на него.

– Нет, денег ты сам заработаешь, – сказала она, вглядываясь в его радостные глаза. – На мозаике, которую склеишь из всего, что тебе надарили. Прими и мою маленькую лепту в твое будущее!

Она торжественно вручила ему керамическую балерину. Вадим заулыбался еще шире, хотя это казалось невозможным. Он притянул к себе девушку и смачно чмокнул ее в губы.

– Шикарный подарок! – сказал он после, внимательно разглядывая фигурку. – Постой, это ты?

– Да, – смутилась девушка.

Она надеялась, что он не догадается.

– Вау! Тогда я буду ее беречь, – сказал Вадим, восторженно вглядываясь в маленькое фарфоровое личико.

– Нет! Я дарю ее тебе в качестве материала для твоих работ. Ее нужно разбить.

– Нет, ты что, я не могу, – сказал парень, прижав статуэтку к груди.

– Тогда ее разобью я!

Татьяна воодушевленно выхватила из его рук фигурку и бросила в стенку беседки. Все опешили поначалу, а потом захлопали почему-то. Татьяна, счастливая и улыбающаяся, начала собирать осколки. Для нее это значило больше, чем просто статуэтка и материал для мозаики. Вместе с этой фигуркой она как будто разрушила свою оболочку, свой кокон, в котором пряталась всю сознательную жизнь.

– Впервые мне дарят подарок и тут же уничтожают прямо у меня на глазах, – заметил Вадим и усмехнулся.

Остальные тоже посмеялись, и все принялись собирать осколки.

После двух компания стала расходиться. До этого момента ребята громко смеялись и обсуждали что-то интересное, а потом все разом резко устали и решили отправиться спать.

– А я утром еще переживал, как мы здесь устроимся. Здесь ведь всего четыре комнаты и четыре двуспальных дивана. Думал разделить Дэна с Алисой сначала, но видишь, как оно удачно все сложилось, – говорил Вадим, вдевая советское шерстяное одеяло в пододеяльник.

Они сидели на старом раздвижном диване-книжке, что стоял у стены напротив окна в бывшей спальне его родителей. Помещение было полупустым. Осталось (или было так всегда) только самое необходимое: диван, комод и пуфик. Стены сохранили натуральный деревянный цвет без какой-либо отделки. Украшали их неумело нарисованные прованские пейзажи на холстах без рамок. Пока Вадим готовил постель, Татьяна разглядывала их со вниманием. Все они были похожи на работы импрессионистов, но девушка не знала, на какие именно. На каждом холсте в правом нижнем углу черными красками были выведены три латинские буквы «VDM».

– Это я в детстве рисовал, когда в художке учился, – заметив ее заинтересованность картинами, сказал Вадим. – Маме нравились все мои работы, она их развесила по всему дому. Хотя они просто учебные. И нарисованы-то коряво.

Он сам себе усмехнулся.

– Нет, красиво, – задумчиво ответила Татьяна.

Потом он сообщил, что постель подана, и начал раздеваться. Татьяна потушила свет и переоделась в пижаму. Это было так странно для нее – ложиться в постель вместе с кем-то, раздеваться при ком-то, чувствовать на себе чей-то жадный взгляд, пожирающий при сумеречном свете каждую деталь ее тела. Чувства неловкости и неуверенности снова настигли ее. Она хотела прикрыть руками причинные места, хотя они и так были закрыты ночной рубашкой и шортиками. Татьяна медленно подошла к дивану, немного волнуясь. Вадим лежал у стены, подперев голову локтем, и не сводил с нее глаз. Она села на краешек аккуратно, не осмеливаясь залезть под совместное одеяло.

– Ты чего? – смеясь, спросил Вадим – Это из-за утра, да? Ты все-таки не дашь мне шанс реабилитироваться?

Она рассмеялась.

– Чего боишься? Иди ко мне, – сказал он негромко и, обхватив ее одной рукой за плечи, положил на себя, заставив тем самым лечь целиком на диван.

Татьяна накрылась одеялом. Они легли набок. Вадим обнимал ее сзади, повторяя изгибы ее тела в поясе и в коленях. Он плотно прижал ее к себе и снова втянул запах волос. Татьяна улыбнулась. Чувство неловкости пропало. Сразу стало уютно и безопасно.

– Я не шутил, когда говорил, что люблю тебя, – сказал он тихо ей на ушко.

Татьяну пронзило приятное волнение. Эти слова были сказаны так нежно и так кстати, что ей захотелось расплакаться, но она только зажмурила глаза, ничего не отвечая. Вадим выждал какое-то время, а потом начал целовать мочку ее уха. К волнению прибавилось возбуждение, и Татьяна, повернувшись к нему лицом, начала целовать его в губы. В эту ночь он реабилитировался дважды.

Они не спали до самого утра. Татьяна и не подозревала в себе такой страсти. Она полностью и с жаром отдалась ему вся, забыв про все свои установки, нравоучения отца и границы этой комнаты. Она стонала от приятного изнеможения, к концу переходила на крик, а потом резко замолкала, расплавляясь в его руках. И было плевать, что все в этом доме было слышно. Весь дом предался любви. Из других комнат тоже доносились стоны, скрипы и ритмичные стуки. Так что никому до других не было дела.

Проснувшись, Вадим пристал к ней еще раз. И они еще раз занялись сексом, не таким страстным и громким, как ночью, но зато таким, который бодро заряжал на весь предстоящий день. Татьяна лежала на спине, голая, полностью расслабленная, без одеяла. Вадим поцеловал ее в живот и поднялся с кровати. Он тоже выглядел счастливым. И ей это нравилось. Парень тихонько напевал песню на английском языке. Он подошел к окну и растворил его, впустив в заполненную страстью и потом комнату свежий воздух.

– Который час? – спросила Татьяна спокойно, перевернувшись набок, лицом к свету.

Вадим посмотрел на телефон и ответил, что до часа осталось 7 минут.

– Черт, мне надо домой, – с тревогой воскликнула девушка.

На лице Вадима тут же выступила гримаса разочарования. Он развернулся к ней передом, присев на подоконник. Свет сильно затемнял его, поэтому Татьяна не могла прочитать настроение парня, но недовольный голос выдавал его с потрохами.

– Зачем тебе куда-то спешить?

– Ну, как зачем? Успеть вернуться к тому времени, к которому должны вернуться мои однокурсники.

– А какая разница? Вернешься, когда захочешь сама.

– Я хочу сейчас! – от нарастающего волнения вскрикнула Татьяна. – Их автобус должен быть в городе в три.

– То есть ты не собираешься отцу ничего рассказывать?

Парень скрестил руки на груди.

– Что рассказывать? Зачем? Ты же знаешь, как он к этому относится.

– Ну, и что? Рано или поздно ему придется это принять. Или…

Он остановил сам себя и надолго замолчал. Татьяна отдала бы все, чтобы видеть его лицо полностью, но оно скрывалось в тени, а влетающий в комнату свет и ясное небо слепили ее. Она тоже ничего не говорила, потому что не знала, что сказать. Для нее было совершенно логичным и нормальным ничего отцу не рассказывать. Она боялась себе представить, что будет, когда он узнает. «Ему нельзя знать!» – повторяла девушка в голове.

– Ясно, – внезапно, после нескольких минут молчания сказал Вадим, подходя к пуфику за одеждой. – А что дальше? Ты всю жизнь будешь прятать от него свою личную жизнь? Убегать, как подросток? Как ты себе это представляла? Всю жизнь по закоулкам целоваться, а домой, к отцу, приходить девственницей? И в 40 лет так будет?

Он судорожно натягивал на себя трусы, джинсы, футболку. Голос его начинал дрожать от злобы. Лица она по-прежнему не видела. Татьяна съежилась на диване, зажав ногами одеяло. Дыхание ее стало прерывистым. Глаза наполнились влагой.

– Ладно, одевайся. Кофе попью и отвезу тебя. Минут через 15 поедем, – бросил он грубо и вышел из комнаты.

Татьяна накрылась одеялом с головой и десять минут лежала так, сжимаясь от душевной боли, а потом, переборов себя, начала собираться. Она быстро оделась, покидала вещи комком в рюкзак, умылась и вышла на улицу, где в беседке, стоя, Вадим пил черный кофе. Она хотела к нему подойти и крепко-крепко обнять сзади, но тут из туалета вышел Дэн и начал всем махать рукой. Вадим пошел ему навстречу, игнорируя Татьяну. Друг дружелюбно протянул ему руку, готовясь совершить ритуальное приветствие, но Вадим, замешкавшись, посмотрел внимательно на его руку и со словами «Обнимемся, брат» крепко прижал его к себе. Дэн рассмеялся, поняв, в чем дело, Вадим посмеялся следом. Татьяне было не до смеха.

Вадим еще с минуту рассказывал другу, как закрывать дом и куда все убирать, а потом пошел заводить машину, по-прежнему не глядя на Татьяну. Дэн понимающе наблюдал за обоими. Когда они встретились с Татьяной глазами, она покраснела. Парень подтянул правый уголок губ наверх и поджал подбородок. Из этого получилась странная, выдавленная насильно, измученная усмешка, которая вкупе с печальным взглядом показалась Татьяне удручающей.

Вадим вывел машину за пределы двора и жестом пригласил девушку садиться. Она махнула Дэну рукой и побежала к автомобилю.

Самым тяжелым было вытерпеть это угрюмое молчание в течение двух часов непрерывной езды, что Татьяне теперь казалось невозможным. Она не находила себе места в тесном салоне. Вадим специально громко сделал музыку, что заглушало даже собственные мысли. Он смотрел только прямо перед собой на дорогу, а Татьяна, приложив лоб к окну, глядела на небо и быстро меняющиеся сосны. Руки она положила на колени, ноги свела вместе и склонила чуть вбок. Только в этой позе она смогла усидеть дольше пяти минут. До этого она целый час елозила на сиденье, перебирала ногами, не знала, куда деть руки, только голова всегда была повернута к двери. Вадим казался спокойным, но хмурым.

На горизонте стали появляться темно-серые и сине-фиолетовые тучи, грозовые, страшные, не предвещающие ничего хорошего. Хотя над ними небо продолжало сиять своей чистой голубизной, а солнце припекало сквозь стекло. Татьяне было душно. Ощущение, что она является курицей в рукаве для запекания, пекущейся в духовке, не покинуло ее, даже когда она открыла окно наполовину.

Примерно на середине пути машина заглохла. Они резко остановились, протарахтели еще несколько метров и встали чуть наискось прямо на дороге. Из-под капота пошли струйки пара. Вадим выругался жестким матом. Татьяна вжалась в сиденье и в панике думала: «Неужели опять? Ждать еще час? Даже больше! О, черт! Я опоздаю. Отец все узнает». Вадим попросил ее сесть за руль, а сам вышел, чтобы дотолкать машину до обочины. К его счастью, дорога была покатая и клонилась в нужную сторону.

– Опять охлаждение? – жалобно спросила Татьяна.

– В этот раз, по ходу, совсем…

Вадим достал сигареты и зажигалку. Татьяна сидела на водительском сиденье и ждала, когда он начнет что-нибудь предпринимать. Но он пять минут просто курил, глядя в уходящий вниз конец дороги. Других машин здесь не было. Дорога явно не пользовалась популярностью, о чем говорило ее полуразрушенное состояние. Если здесь и был когда-либо ремонт, то он был до рождения Татьяны.

Наблюдая за тем, как парень делает глубокие затяжки и выплескивает густые клубы серого дыма в атмосферу, девушка чувствовала, как нарастает в ней тревога. Она дрыгала ногой, положив одну на другую, а руки, одну в другой, сжимала в большой сцепленный кулак.

– Ну, и чего ты тянешь? – нервно спросила она, не дождавшись, пока он докурит вторую сигарету.

– А я никуда не спешу, – спокойно ответил парень, продолжая смотреть на дорогу.

– Ты это специально? Ты специально хочешь меня подставить?! – вскричала Татьяна, выйдя из машины. – Ты не понимаешь? Отец меня убьет! Если он узнает, что я провела с тобой эти выходные, а не с однокурсниками, он… он… – она уже начала задыхаться от волнения. – Он… Не знаю, что он со мной сделает.

– Он должен был тебя убить еще после нашей первой ночи, – ни на йоту не повысив голос, ответил Вадим и сделал еще затяжку.

– Тебе смешно?! А я серьезно. Мы с тобой тогда точно больше не увидимся!

Она закрыла лицо руками, не выдержав давления, и тихо заплакала.

– А смысл?

Татьяна сквозь слезы посмотрела в его пустые глаза, и ее пробил озноб.

– Как хочешь, – шмыгнув носом, ответила она.

Истерика постепенно сходила на нет, но тревога оставалась такой же сильной.

– Как я хочу, не получается, – ответил Вадим с раздражением.

Он сделал последнюю затяжку. Сигарета возгорелась оранжевым пеплом и продолжила тлеть. От нее остался только фильтр. Парень бросил оба окурка в пепельницу, что была в машине, сев на водительское место. Оставаясь в таком положении, он позвонил Дэну. Татьяна слышала недовольные протяжные возгласы друга, но Вадим просто и четко сказал ему что надо и повесил трубку.

– Часа через полтора будут.

Затем снова наступило молчание. Для Татьяны каждая минута была бесценна, а тут целых полтора часа. Они ведь и так выехали, чуть-чуть опаздывая, но разница в несколько минут была бы незаметна, но полтора часа! Отец точно начнет бить тревогу и звонить всем, тогда и узнает, что Татьяны с однокурсниками не было. Она нервно ходила взад-вперед, заламывая себе руки и кусая губы. Ее бесило, что он ведет себя так спокойно, отстраненно и ничего не делает. Вадим сидел в кресле не двигаясь. Она не могла видеть его лица, но была уверена, что оно сейчас не выражало никаких эмоций, только злорадное равнодушие. В панике ей казалось, что он все делал ей назло, курил слишком медленно, лениво разговаривал с Дэном, даже сидел сейчас молча тоже ей назло.

– Ты решил мне так отомстить?

– За что? – устало спросил парень.

– За то, что я тебя отшила!

Татьяна начала ходить вперед-назад, быстрее и сильнее заламывая руки. Вадим приложил руку к лицу и опустил голову, мотая ей в отчаянии.

– А ты меня отшила? Я надеялся, что ты хотя бы задумаешься.

Он попытался посмотреть ей в лицо, но Татьяна не останавливалась. В ней кипела смешанная буря эмоций, самых очевидных и самых глубоко закопанных, в которых она не могла разобраться сама. То были страх, возбуждение, злость, отчаяние, сожаление и мелкие примеси всего остального. Она никак не могла вычленить что-то одно, чтобы сконцентрироваться на этом чувстве и попытаться его осмыслить. Сила этих эмоций была именно в их смешении, диком, вихревом и хаотичном.

Они не разговаривали минут двадцать. Татьяна ходила вокруг машины, не замечая ничего. Дорога, сосны, небо – все это закружилось в урагане ее эмоций и еще больше дезориентировало. Она наворачивала в обход хэтчбека прямоугольники большими, строгими шагами с таким видом, будто решает одну из семи загадок тысячелетия. Вадим все это время сидел внутри.

Потом он вышел, чтобы опять покурить. Татьяна, забывшись, уткнулась головой прямиком в его грудь. Вадим немедля ее обнял, крепко прижав к себе. Тогда девушка разрыдалась. Она долго плакала, надрываясь, как будто ее сотрясали судороги. Рев приглушался его телом, которое быстро намокло под бурным потоком ее слез. Он не распускал объятий, не давая ей двигаться. Сначала она просто рыдала ему в грудь, опустив руки вдоль боков, а потом тоже начала его обнимать и прижиматься сильнее.

– Я не могу встречаться с тобой, вечно скрываясь от твоего отца. Не хочу, чтобы в самом разгаре свидания ты брала и уходила, боясь спалиться. И тем более… – он тяжело вздохнул, не распуская объятий. – И тем более не выдержу, если через три года, когда отец, наконец, обо всем узнает, ты просто придешь и скажешь мне: «Адьос, амиго! Папа не разрешает, так что прости».

Татьяна продолжала стоять неподвижно, уткнувшись в его теплую грудь. «Три года?! Какие три года?!» – думала она. Она ведь дальше трех дней не заглядывала в будущее, а тут целых три года. Он снова выдержал паузу, затем продолжил рассудительным и спокойным тоном.

– Меня уже бросали после трех лет отношений. Год мы жили вместе. После этого мне многое в жизни пришлось пересмотреть. Я очень долго отходил. И не хочу повторений, – говорил он тихо, слушая, как приглушается ее плач.

– Я же не виновата, что тебя бросили, – подняв голову, в отчаянии ответила Татьяна, поскольку не знала, что еще может сказать.

Лицо Вадима приняло выражение скорби и недопонимания. Объятия его невольно разжались. Руки еще остались на ее локтях, но мысленно он уже полностью от нее отстранился.

– Зачем ты поехала? О чем ты думала, когда трахалась со мной?

Он скользнул острым взглядом по ее лицу. Его вульгарный язык прорезал ей уши. Но заболело сердце.

– Не знаю. Ни о чем, – ответила она, не поднимая головы.

Парень с досадой отвернулся. Она подняла на него заплаканные глаза. Они встретились взглядами. Вадим выглядел немного потерянным. Рот его под нажимом превратился в одну неровную линию. Он нахмурил брови, что-то обдумывая. Отведя глаза в сторону, он застыл на какое-то время, а потом полностью отошел. Снова у него в руке появились сигарета и зажигалка. Вскоре дым долетел до Татьяниных ноздрей. Она невольно вдохнула его глубоко и закашлялась. Только тогда парень взглянул на нее, но быстро перевел взгляд на землю и отошел еще дальше.

– Пойми, через это надо будет рано или поздно пройти. И лучше рано, – голосом молящего проговорил он между затяжками, развернувшись к ней.

– Это ты пойми! Я не могу! Я не могу так с отцом поступить. Он ради меня жертвовал всем! Всем! И любовью своей тоже жертвовал!

– Ну, его ведь никто не заставлял!

– Меня тоже!

Вадим резко двинулся назад, будто невидимая волна прошла сквозь него. Татьяна смотрела растерянно, сжимая губы до боли. Хотелось наказать их за такие слова. Парень думал о чем-то своем, не переставая на нее смотреть. Его взгляд не был злым или обиженным, скорее, разочарованным, но с каждой секундой становился все более хмурым и озадаченным. Татьяна чувствовала, как последний уголек тепла тлеет на дне его глаз. Когда он совсем погас, Вадим на секунду закрыл их и снова уставился в землю, так ничего больше и не сказав.

Паника в Татьяне утихла так же резко, как и возникла. Слезы уже не текли. Дыхание восстановилось. Она осознала, что наговорила лишнего, но вынуть слова из его ушей и запихнуть их обратно в глотку было невозможно. Она вся сникла и присела на корточки, обхватив голову руками.

Остаток времени они провели порознь, игнорируя друг друга, будто жили в параллельных вселенных. Татьяна, скрестив руки на груди, гуляла вдоль дороги, отмеряя сто шагов вперед, разворачивалась и делала сто шагов назад. Вадим то сидел в машине, то выходил покурить. Татьяна не считала, но могла предположить, что он выкурил за это время не меньше половины пачки. Он выглядел статичным издалека. Только частое и быстрое курение выдавало его нервозность. Парень стоял, опершись корпусом на кузов автомобиля сбоку, и смотрел на небо, прибавляя к тянувшимся с севера тучам клубы своего смолистого дыма. Дым долго стоял в безветренном воздухе, плавно расплываясь во все стороны, постепенно становясь невидимым. Не успевал раствориться первый выдох, как в него уже врезался второй, еще более густой и плотный. Иногда он выпускал дым небольшими кольцами, которые уже на расстоянии 20 см превращались в рассеянный туман.

Татьяна старалась себя успокоить, хотя ей хотелось рвать и метать. Она злилась на себя и на Вадима за то, что ей опять придется что-то придумывать, врать отцу, выкручиваться. Она искренне не понимала, какое право Вадим имеет с ней ругаться, почему обижается и чего-то требует. Она ведь ничего ему не обещала. Она ведь с самого начала рассказывала ему об отце. Он ведь должен понимать, что ей грозит за непослушание. «Почему я должна входить в его положение брошенного, а он – в мое нет? Ему никогда этого не понять. И вообще, он – эгоист, думает только о том, как ему будет хорошо. И еще через целых три года! Да за три года в мире может случиться пять климатических катастроф и три ядерных войны! – размышляла она судорожно, шагая по мелкому неудобному гравию, что порой отдавался болью в ногах при неудачном попадании на выступающий камень. – Он ведь не знает моего отца! А я не знаю его! Может, он своим эгоизмом заслужил, чтобы его бросили!» На этой мысли она ударила себя ладонью в лоб, сокрушаясь перед собственной несправедливостью. Она снова посмотрела на парня. Он сидел в водительском кресле, держа руки на руле, будто собирался куда-то ехать, и задумчиво смотрел на дорогу. На секунду они пересеклись взглядами, но тут же оба отвернулись в разные стороны. Опять возникло невыносимое чувство неловкости. Теперь ей и не верилось, что всего пару часов назад он мог спокойно поцеловать ее в любую часть тела и она бы отреагировала на это, как на прикосновение ветра. И от воспоминания об этом сердце сжалось, надув сосуды по всему телу.

Вскоре послышался звук мотора. На горизонте замелькала черная точка. Она быстро приближалась и вскоре полностью превратилась в полноценный черный автомобиль, за рулем которого сидел Дэн. Алиса с комфортом расположилась на пассажирском сиденье, заснув в позе эмбриона.

Татьяна была на сто шагов позади автомобилей, поэтому не слышала весь их разговор. Она специально остановилась поодаль. Дэн негромко что-то спросил, Вадим с неохотой ему коротко ответил. Затем Дэн начал доставать из багажника трос и соединил им автомобили. Все это время Татьяна оставалась в своей зоне отчуждения. Дэн с Вадимом разговаривали о чем-то отстраненном. Иногда до Татьяны доносился негромкий смех. Она вертелась на одном месте, хмурилась, скрещивала руки и вновь их распускала, но не подходила. Так продолжалось минут десять.

Потом раздался крик:

– Таня, едем!

Вадим махнул ей рукой, приглашая садиться. Она снова скрестила руки и быстро направилась к парням. Дэн, не дождавшись ее, сел в свою машину. Вадим сидел на месте водителя пристегнутым. Татьяна села, не глядя на него. Он тоже не желал на нее смотреть. Потом, когда все пристегнулись, Вадим подал Дэну сигнал и тот стартовал, тягая за собой и их автомобиль. Так они и поехали в угрюмом молчании, продолжая игнорировать друг друга.

Татьяна пусто смотрела на дорогу. Пейзажи почти не менялись по пути. Вдоль дороги все время были сосны. Изредка попадались небольшие деревеньки с полуразрушенными деревянными домами и дворами. А в остальном глазу не за что было зацепиться: сплошная хвойная зелень, серо-коричневый гравий и бесконечное синее небо.

Ближе к городу начались более оживленные поселки, крупные загородные торговые комплексы, склады и заводы. Татьяна чуть поуспокоилась. По Вадиму было непонятно.

– Скажи свой адрес, – спросил он, не глядя в ее сторону, когда они въезжали в город.

– Зачем? – испугалась она.

– Ну, хочешь – здесь выходи, конечно, – саркастически ответил он.

Девушка вздохнула.

– Я до тебя доеду, а там сама до дома доберусь.

Она начала заламывать руки и снова поежилась на сиденье. Вадим только хмыкнул, не удостоив ее больше взглядом. Остаток пути они также проехали молча. Для Татьяны это было невыносимое молчание. Ей было жарко, как будто она была казненной ведьмой во времена инквизиции, только пожар исходил не снизу, а сверху. Она на полную открыла окно и высунула наружу голову. Сильный ветер захлестал ее по лицу. И тут же ей вспомнилась казнь розгами, но это было лучше, чем жар. В ее представлении волосы должны были красиво развеваться на ветру, исходя плавными волнами, но на деле они только запутывались, превращаясь в рыболовную сеть. Солнце слепило глаза еще сильнее. В рот летела пыль. В общем, ощущение было не самым приятным, поэтому она быстро вернулась на место и закрыла окно на две трети. Тело лишь пару мгновений после ощущало прохладу.

Дэн завернул во двор под арку и припарковался с торца здания, притащив за собой Вадима и Татьяну. Мотор седана еще не заглох, а девушка уже открыла дверь. Она взяла с заднего сиденья свой рюкзак и, не оборачиваясь и ничего не говоря, направилась к выходу, обходя здание. Уже подходя к арке, она услышала громкий металлический звук удара чего-то хрупкого обо что-то твердое, маты и крик Дэна «Вадим!». На секунду ей захотелось обернуться и посмотреть, что случилось, но она себя остановила и вышла на оживленную улицу.

На автобусной остановке она заказала такси и отправилась домой в паршивом настроении. Эта ссора с Вадимом уже вытрепала ей все нервы, но ведь ей предстояла еще более тяжелая ссора. Часы показывали половину шестого. Отец не звонил, но наверняка уже ждал ее с допросом. Он теперь не беспокоился, где она, он точно знал, с кем она. Это заставляло ее тяжело вздыхать. «Зачем я согласилась? Какая я дура! Я же решила, что не буду больше с ним видеться?! – отчитывала она саму себя. – Почему я так легко согласилась?»

По лестнице до квартиры она поднималась как на эшафот. Медленно поворачивала ключ, словно с каждым разворотом экзекутор острее точил лезвие топора. Искры от трения разлетались в ее голове с металлическим звуком. Она отворила дверь, и в глазах помутнело, словно на нее надели холщовый мешок. Тут же перед ней возник отец, в черном фартуке палача, злой и готовый к казни. Татьяна быстро подняла на него стыдливый взгляд, но не успела даже моргнуть, как хлестким ударом костлявая ладонь рассекла ей щеку. Она качнулась назад по инерции и уперлась боком в дверь. Рот ее открылся в немом крике боли от неспособности воспринять ситуацию. Это случилось впервые. Щеку жгло. Она сразу же схватилась за нее рукой. Бросив испуганный взгляд на отца, она увидела, как тот пыхтит от гнева, сжимая кулаки до побеления костяшек. Глаза его налились кровью, лицо на пару секунд застыло в бессильной гримасе злобы.

– Ах, ты профурсетка! Какая же ты дрянь! – начал он кричать, грозя ей пальцем. – Ты меня опять обманула? Обхитрила?! Думала, я не узнаю?!!

Он сделал рывок вперед, но ноги остались на месте, а руки с кулаками ушли чуть назад.

– Можешь даже не стараться что-то придумывать! Я знаю, с кем ты была! И не важно, где! Мое терпение лопнуло! Мало того, что ты свою балетную карьеру загубила, так еще и личную жизнь хочешь! Я тебя не для этого растил! В отличие от тебя, во мне еще осталось немного разумности! И раз ты не хочешь по-хорошему, то будет по-плохому!

Он сорвал с ее плеча рюкзак и распотрошил его. Все вещи неряшливой кучкой вывалились на пол. Косметика разлетелась в разные стороны. Телефон залетел под тумбу. Отец дрожащими руками поднял его и с трудом вытащил оттуда сим-карту. Из ящика тумбы он достал ножницы и разрезал ее. Татьяна смотрела на это молча, все еще держась за щеку. Она ничего в этот момент не чувствовала, сконцентрировавшись на боли от пощечины, и отказывалась что-либо понимать.

– Все! Месяц ты не будешь пользоваться ни телефоном, ни интернетом и никуда не будешь выходить. Я сажаю тебя под домашний арест.

Он выдернул из ее второй руки ключи и сунул их в карман фартука.

– Прочь с глаз моих! Сиди в комнате и думай над своим поведением. Подумай, каково отцу, когда его обманывают. Да еще так нагло!

Татьяна молча подчинилась. Она не стала ничего собирать, а просто проволочила ноги до своей тюремной камеры на ближайший месяц, закрыла на ключ дверь и плюхнулась на кровать, лицом в подушку. Она все уже выплакала утром, поэтому сейчас даже глаза не слезились. И на душе было неестественное спокойствие, вызванное пустотой.

Первая неделя тянулась бесконечно долго. Татьяна ничего не делала. Часами сидела на кровати и смотрела в пол, перекручивая всю историю с начала до конца. Она переосмыслила уже все вариации событий, много рассуждала о своем поведении, эмоциях и чувствах, пытаясь понять собственную мотивацию, потом пыталась понять и Вадима, и отца, но в итоге только сложнее все запутала и завязала сверху тремя морскими узлами. Она проклинала себя, Вадима, весь белый свет. Один раз заплакала в голос, когда отец ушел на работу.

Она каждое утро просыпалась как обычно, как все дни за последние 8 лет до этого, лежала в кровати, прислушиваясь к копошениям отца, вслушивалась, как он поворачивает ключи в двери – единственным выходом для нее в мир. Потом вздыхала и поднималась с кровати, завтракала и умывалась, чтобы ничего не делать. Ей остро не хватало чьих-нибудь внимательных ушей, чтобы она могла сбросить балласт, высказав все за один раз, или хотя бы не закрывающегося рта, чтобы она отвлеклась и больше не мусолила собственные переживания. Но она была в квартире совершенно одна большую часть дня. Затем приходил отец, и она закрывалась в комнате. Отец не пытался к ней стучаться. За всю неделю они ни разу не встретились.

В воскресенье Татьяна долго не выходила из комнаты. За предыдущие шесть дней она заметно успокоилась и перестала злиться на себя, поэтому с утра начала делать привычную разминку. Проведя все это время в полулежачем состоянии, ее тело захотело движения. Она чувствовала, как кровь застывает в венах, замедляя все остальные процессы. Руки, ноги и спину ломило от застойности. Организм, привычный к изнуряющим тренировкам, напрашивался хоть на какую-нибудь нагрузку. Она занималась целый день, повторяя одни и те же ритмичные движения. Отец снова стряпал что-то творожно-песочное. Татьяна не сразу определила, что это будет чизкейк. Из-за тренировок и голодовки к вечеру она почувствовала, как начинает кружиться голова. Пора было остановиться и что-нибудь съесть. Ей очень не хотелось выходить на кухню и встречаться с отцом, но с голодом невозможно бороться. Она осторожно приоткрыла дверь, сначала на треть, потом наполовину, будто ожидала засады. Услышав, как журчит кран на кухне и гремит стеклянная посуда, она смелее распахнула дверь и медленно, на цыпочках отправилась на кухню.

Отец в своем страшном инквизиторском фартуке стоял у раковины и мыл чашку в хозяйственных перчатках. Из приемника на холодильнике играла легкая фортепианная мелодия. Несмотря на вечернее время на кухне было светло как днем и без искусственного освещения. В духовке допекался белый круглый пирог с крапинками красных ягод. Увидев Татьяну, отец немного опешил и замер, чуть не выронив намыленную чашку.

– Проголодалась? – догадался он.

– Да, – смущенно ответила Татьяна и отвернулась к окну.

Сквозь открытую нараспашку створку в комнату поступал свежий воздух. Иногда течения ветра касались голых Татьяниных рук, приятно охлаждая. За окном стояла отличная погода. Тучи уходили за горизонт. Под солнцем плавали небольшими кучками легкие белые облака. Снизу доносились детские веселые голоса и гул машин. Где-то вдалеке пищала сирена. «А мир-то продолжал существовать как ни в чем не бывало! – подумала Татьяна, улыбнувшись про себя. – Что бы ни казалось концом, это не конец. Это всего лишь точка, обозначающая вырванный из контекста отрезок». Татьяна заметила, что предшествовавшая неделя взаперти в полном одиночестве способствовала развитию философского мышления.

Отец украдкой поглядывал на нее, но все еще боялся смотреть открыто. Он, как обычно, с должной заботой наложил в тарелку тушеные овощи в сливках и сверху кинул запеченную индейку, разогрел все это в духовке и поставил на стол перед Татьяной. У нее свело желудок. По всей кухне разнесся рокот журчащего живота.

Отец вернулся к мойке, а Татьяна набросилась на еду. Первые 5 минут в комнате царило молчание, пока отец не прервал его.

– Прости меня, Куколка, за пощечину.

Он прочистил горло. Татьяна не стала на него смотреть. Она положила уже взятую вилкой брокколи обратно в тарелку, думая над тем, как лучше ответить. Но отец, не дождавшись, продолжил.

– Знаю, я сильно перегнул палку, но я был в состоянии аффекта!

Он развернулся к ней всем корпусом.

– Ведь я прощал тебя до этого не один раз! Ты же знаешь, как я не выношу ложь!

– Да, – ответила девушка, разглядывая зеленые пучки брокколи. – Ты меня тоже прости. Все это было зря. Я ошибалась.

– Вот видишь! Я знал, что все это плохо кончится! – воскликнул отец с самодовольной улыбкой и сел за стол напротив нее.

– Мы с ним больше не увидимся. Обещаю.

Татьяна не без труда подняла на отца грустный взгляд и всмотрелась в его заинтересованные глаза. Это уже не был палач с топором, хоть фартук на нем остался тот же. Это снова был ее отец, заботливо улыбающийся и глядящий на нее с любовью.

– Ты все-таки с ним переспала? – без злости, скорее, с сожалением протянул он, качая головой в стороны, как бы показывая «Ай-яй-яй!».

Татьяна раскраснелась, но у него был такой доверительный тон, что ей захотелось ответить честно.

– Да, – боязливо произнесла она и почти прижалась подбородком к груди.

– Ой, Куколка моя! – вздохнул он театрально, почти по-достоевски. – Я же тебе говорил! Они все до единого козлы и кобеля в придачу! Получили свое и убегают. Тебе не стоило тратиться на него! Глупышка моя! Ну, что ж… Будет теперь уроком.

Татьяна хотела опровергнуть это, начать кричать о том, что Вадим не такой, но остановила себя. А потом подумала, что она не знает, какой он, Вадим. Она не читала его мыслей и не знала, о чем думал он в постели с ней. Может быть, он умел хорошо притворяться.

Отец поднялся со стула и продолжил мыть посуду, причитая, как глупо она поступила, как перепутала любовь с любопытством, как ей стоит слушаться отца, ведь он знает, он ведь все это уже пережил. А Татьяна вспоминала то письмо с поздравлением от бывшего любовника и задавалась вопросом: «Неужели и тот «Д.» такой же козел? Почему тогда он 8 лет спустя шлет тебе признания в любви?», но вслух она не осмелилась это произнести.

Примирение они отметили вишневым чизкейком и пряным чаем, за которым провели долгий разговор ни о чем серьезном. Отец рассказывал все, что произошло у него за неделю, потом пошло-поехало. В конце они пересмотрели условия ее наказания. Отец разрешил ей пользоваться интернетом, за исключением социальных сетей, а также решил, что сидеть безвылазно дома она не должна, поэтому по вечерам они вместе будут прогуливаться по городу. Татьяна обрадовалась доступу хоть к какой-то информации, а то уже была готова грызть обои от тоски и самокопания.

Утром в понедельник, после разминки, она сидела в растерянности, не зная, чем ей заняться. Она уже открыла браузер, но не знала, что искать. Сначала хотела посмотреть мультики, но потом вспомнила совет Вадима и решила поискать информацию о том, как можно стать мультипликатором. Веб-серфинг увлек ее на весь день. Она перечитала множество статей, просмотрела кучу видеороликов, нашла большой пласт информации об обучении и обнаружила богатый ассортимент предлагаемых курсов для людей, которые не умеют даже рисовать.

Так и прошел весь срок ее заключения. Днем она смотрела обучающие ролики, искала информацию о курсах и программах, иногда отвлекаясь на мультики и просто развлекательные видео, делала перерывы на аэробные упражнения, которые нашла в интернете, потому что балетные упражнения ей осточертели. Вечером, после ужина, они с отцом отправлялись гулять в близлежащий парк или просто по улицам города. Иногда они ужинали в каком-нибудь уютном ресторане, разговаривали ни о чем и возвращались домой под руку.

Татьяна старалась делать вид, что не унывает, что ей интересно, о чем говорит отец, что она прислушивается к его нравоучениям, но внутри она ощущала себя скованной чугунной цепью. Поначалу она не думала, что ей вообще нужна какая-то свобода передвижения, ведь все необходимое дома всегда было, но она ощущала острую нехватку свободы, хоть ей некуда было идти. Она даже не знала, куда бы повернула на следующем перекрестке, но само ощущение невозможности выйти, когда захочешь, угнетало. И это наваливалось на нее каждый день, утяжеляя плечи и нагрузку на сердце. Она старалась не отвлекаться и постоянно что-то делать, что-то читать, слушать, смотреть, но все равно иногда просто абстрагировалась от всего и улетала с потоком своих расстроенных мыслей, подолгу сидя неподвижно в задумчивости. Из такого своеобразного транса – путешествия вглубь себя, ее выводила либо внезапно возникающая тишина, либо, наоборот, громкий звук, либо уборщица, которую она старалась не замечать.

Спустя месяц, однажды вечером, отец вернулся с работы довольный и с двумя билетами в театр. Походом на спектакль, где будет играть Муравьева, он решил отметить окончание срока ее ареста. Татьяна не была особенно воодушевлена этой идеей, но отказать тоже не могла. В то же время она уже истосковалась по городу и, неожиданно для себя, по балету. Благодаря связям, которыми отец всегда хвастался, ему удалось заполучить билеты в самой середине четвертого ряда, откуда открывался шикарный вид на сцену. Татьяна делала вид, будто ее бесконечно радует эта новость. На самом деле ей было плевать, где сидеть, ведь отовсюду так или иначе должно быть видно основное действо.

Отец специально ушел пораньше с работы, чтобы успеть подготовиться к театру. Он собирался около двух часов, как обычно делал перед важным для него мероприятием. Татьяне казалось, что даже перед ее выпускным спектаклем он так тщательно не готовился, как теперь. Он очень долго выбирал костюм, наносил косметику чересчур аккуратно и потому медленно, приводил в идеальный порядок свой парик. Татьяна за месяц сидения дома даже краситься разучилась. Она не стала наносить макияж, а на себя надела первое попавшееся платье – белое с подсолнухами, то самое, в котором она впервые пошла в бар. Это навеяло ей больные воспоминания, но при отце она была гораздо сдержаннее, потому быстро отсекла их. За этот период одиночества она о многом успела подумать, передумать, додумать и, наконец, успокоиться.

За полчаса до начала они сели в машину, и отец, вписав педаль газа в пол, погнал автомобиль к театру. Доехали они быстро, по дороге нарушив пару правил дорожного движения, но без чрезвычайных происшествий, и вбежали в зал буквально за три минуты до последнего звонка. Потом приглушили свет, и начала играть музыка. Первые минуты еще раздавались шорохи то там, то тут, но как только на сцене появился первый артист, все притихли.

Из зала все актеры казались на одно лицо. Только костюмы указывали на ту или иную роль, что играет артист в спектакле, или на его причастность к массовке. Разумеется, солисты привлекали к себе внимание сразу. Татьяна смотрела на них и пыталась понять, заметит ли обычный зритель подвоха, если на исполнение главной партии поставить балерину из кордебалета. И пришла к выводу, что даже она, постигнув тонкости этого искусства за 8 лет академии, не всегда могла бы заметить такую подмену. Муравьева сейчас танцевала в кордебалете в 3 составе. Она была чуть выше всех остальных, поэтому приметнее. Но Татьяна узнала ее по характерному движению рук, которое она тысячи раз наблюдала на занятиях, хоть со стороны и казалось, что она двигается синхронно с остальными.

Спектакль прошел быстро. Татьяна отвлеклась от своих дум, что накопились в ней за месяц, и получила удовольствие от просмотренного, несмотря на постоянные замечания отца, который то и дело выискивал ошибки актеров, но в конце аплодировал вместе со всеми стоя.

Когда раздались аплодисменты, поклонники балета стали выходить со своих мест и направляться к сцене с цветами. В основном букетами одаряли солистов, но доставалось и некоторым из кордебалета. Тут Татьяна увидела, как высокий парень несет огромный букет подсолнухов к сцене. Он подошел с правого бока, выискивая в толпе кого-то. Потом к краю сцены из толпы вышла Муравьева и широко заулыбалась парню. Тот улыбался в ответ. Татьяна видела его профиль. Это был Вадим. Отец тоже его заметил, потому что такой букет подсолнухов трудно было не заметить. Муравьева наклонилась к нему. Они о чем-то весело говорили. Татьяна замерла на месте. Она не сомневалась, что потом почувствует острую боль между левым легким и желудком. Из глаз у нее ручьями потекут слезы. В горле застрянет шипастый ком, а душа свернется в неприятный узел и будет давить на грудную клетку. Но сейчас она была в шоковом состоянии.

– Смотри-ка! Благоверный твой объявился! Что я говорил! – злорадно ликуя, произнес отец, указывая на парня с подсолнухами пальцем. – Стоило тебе всего на месяц пропасть, как он уже другой балерине подсолнухи несет! Вот ведь кобель! Убедилась теперь? Хоть собственным глазам поверь! Он тебя поимел и бросил! Ты ему только для этого и нужна была! Он, судя по всему, просто падок на балерин! Фетишист хренов!

– Хватит! – вскрикнула Татьяна, сжав кулаки.

Сознание ее вернулась в привычный ход времени. Она сразу почувствовала всю ту боль, что должна была испытать. Ей стало душно в этом зале. Особенно ее душили счастливые улыбки Муравьевой и Вадима, которые еще продолжали под гул аплодисментов что-то накрикивать друг другу в уши. Она взяла свою сумочку и, грубо проталкиваясь сквозь хлопающую толпу, выбежала из зала. Аплодисменты громогласно били по ее и без того искалеченной душе, словно тысячами кувалд, с каждым ударом сильнее вкапывая ее в землю. Она бежала по ковровой лестнице, спотыкаясь и падая беззвучно, будто и не существовала. Волнение охватило ее мозг паникой. Слезы затмевали обзор. Она с силой распахнула двери театра и, оказавшись на прохладном воздухе, глубоко вдохнула. Это помогло справиться с нарастающей тревогой.

На улице стояли светлые сумерки. Люди топали по тротуарам туда-сюда, не замечая ее. Небо постепенно бледнело, превращаясь в синеватый оттенок серого. Асфальт был сухой и жесткий, в некоторых местах пыльный. Атмосфера в центре города всегда была спертой, но теперь показалась Татьяне совсем непроницаемой. От боли в груди она не могла нормально дышать. Ей приходилось с усилием делать глубокие вдохи и выдохи, будто переламывая собственное тело.

Немного придя в себя, она побежала вдоль набережной, надеясь, что там людей будет меньше. Так оно и оказалось. Рядом с водой дышалось легче, хоть и пахло не самым свежим речным бризом. Из глаз безудержно текли слезы. На вибрирующий телефон минут пять она не обращала внимания, а потом все-таки ответила на звонок отца, поняв, что бежать ей в этом городе некуда. Отец подъехал к ней и увез домой, в клетку, где она ощущала себя питомцем, за которым хорошо ухаживали и кормили, о котором заботились и которого обожали, но все равно держали как домашнее животное, как игрушку, как имитацию жизни, и лишь для собственного удовольствия.

– Надеюсь, теперь ты понимаешь, что нужно слушать папу? – с важным видом сказал он, глядя на дорогу.

Он не столько спрашивал, сколько утверждал. Самодовольство так и порывалось выйти из него вместе с усмешкой. Татьяна вжалась в кресло и ничего не хотела отвечать.

– Да, Куколка, ты серьезно оплошала! Но ничего, папа все наладит. Папа тебя и в театр устроит какой надо, и замуж выдаст за кого надо. Папа решит все твои проблемы, одним ударом убив двух зайцев сразу! Но ты! – он резко повернулся к ней, впившись глазами в ее хрупкую фигуру. – Ты больше не имеешь права меня подводить!

Несколько секунд стояло молчание. В это время в Татьяне нарастала буря. Эта буря после пробежки по набережной лишь притихла на время, но теперь грозилась разразиться с большей силой. Девушка не выдержала и тоже решила высказаться.

– Я тебя не подводила! Я не виновата, что ты мечтал, чтобы я стала балериной. Я этого не хотела! И всю мою жизнь ты заставлял меня делать то, что хочешь сам! Я ни при чем, если какие-то твои надежды не сбылись! Ты сам все это специально подстроил. Прохоров мне все рассказал. Ты спал с ним, чтобы я училась в академии? Да?!

Отец с ужасом и злобой посмотрел ей в глаза, с нажимом обхватив руль пальцами обеих рук. А Татьяна уже переходила на крик.

– Ты меня так же в театр хочешь устроить? Сбагрить меня какому-нибудь старику, чтобы я спала с ним за место на сцене? Ты сам так всю жизнь жил. Пожертвовал своей великой любовью, которая до сих пор тебе письма пишет. Бедный страдалец! Я тебя не просила жертвовать ради меня. Не я этого хотела! Ты не для меня это делал!! Я ведь всего лишь куколка для тебя!!!

Она скрестила руки на груди, тяжело дыша, и отвернулась к окну. Ей хотелось вырвать с силой дверь и вывалиться из автомобиля, лишь бы не чувствовать на себе его гневный, полный ненависти и разочарования взгляд. Отец тоже тяжело дышал.

– Моя личная жизнь тебя не касается! – рявкнул он.

– Так и моя тебя тоже! – гавкнула в ответ Татьяна.

Отец задыхался от возмущения. Лицо его вытянулось в попытке что-то сказать, но по его растерянному взгляду было видно, что он не находил слов. Они пропускали один поворот за другим, пока ссорились. Только через несколько минут отец более-менее пришел в себя и начал сворачивать в сторону дома.

Остаток пути они успокаивались. Татьяна не могла говорить, потому что ком, словно шар булавы, впился иглами в глотку, и вытащить его, не разодрав шею, было невозможно. Отец смотрел то на дорогу, то в боковое зеркало, стреляя злыми взглядами в стороны. Грудь его часто поднималась и опускалась, как всегда, когда он был зол. Татьяне на секунду показалось, что он плачет, но слез не было. Просто его вечно влажные глаза стали чуть-чуть влажнее.

А Татьяна размышляла о сегодняшнем вечере и о том, как ей с этим всем жить. Она представляла перед собой улыбчивое лицо Вадима, которое улыбалось не ей. Букет подсолнухов, что он подарил Муравьевой, был явно больше того букета, что он принес ей на репетицию. И эта мелочь сильно резанула по сердцу. «Неужели отец прав?!» – повторяла она про себя, но что-то нерациональное отказывалось принимать эту мысль.

Вернувшись домой, она сразу закрылась в своей комнате и в бессилии уснула.

«Деньги сниму на вокзале и там же выброшу карту» – думала Татьяна, упаковывая в маленький чемодан для ручной клади самые необходимые вещи. Она положила туда несколько платьев, брюки, футболки, кардиган, нижнее белье, носки и колготки, тем самым почти забив чемодан полностью. Ноутбук она вложила в специальную сумку. В рюкзак положила документы, косметику и другие гигиенические принадлежности, могущие ей понадобиться в пути. По сути, брать ей больше было нечего. Она ничего не имела и ничего не хотела иметь больше. Иначе ей было бы тяжело сбегать. Телефон она тоже специально оставила в комнате.

Татьяна решила действовать сразу, как отец ушел на работу, впервые после ареста оставив ей ключи. Плотно позавтракав, она посмотрела на сайте расписание поездов до Москвы и цену билетов. Поезда ходили часто, поэтому торопиться не было смысла. Она приценилась к стоимости аренды жилья, пытаясь, рассчитать, сколько денег ей нужно снять на первое время. Посчитала, что 50 тысяч ей должно хватить до первой зарплаты. Она не сомневалась, что быстро найдет работу, ведь это Москва! А потом ей надо будет поступить на курсы. Она уже выбрала школу.

Надев спортивный костюм и кроссовки, она собрала перед зеркалом прихожей волосы в пучок, который делала всегда перед занятиями. Сердце ее колотилось с бешеной скоростью, хотя внешне она старалась сохранять спокойствие. Она не знала, почему так беспокоится, ведь все сто раз уже обдумала и предусмотрела.

Она возьмет свои вещи, выйдет из квартиры, доедет до вокзала, снимет с отцовской карты 50 тысяч рублей, сразу купит билет и первым поездом уедет из этого города. Там отец ее уже не найдет. Он, конечно, заметит пропажу в 50 тысяч рублей, но что он с ней сможет сделать? Она ведь будет недосягаема. Она никому не сказала, куда собирается, никто и не знает о ее плане. Отец наверняка спохватится не сразу. Только вечером. К этому времени она уже будет в Москве.

Она успокаивала себя, проговаривая свой план перед зеркалом, но сердце не собиралось принимать привычный темп. Девушка в последний раз оглядела свою комнату, пытаясь вспомнить, что еще она могла бы взять с собой, но голова была пуста. Волнение не давало ей сосредоточиться. Впрочем, она ведь все это обдумала еще сегодня ночью. Но решительность покидала ее, как только пугающие мысли об одиночестве, незнакомом городе и оставлении всего, что было, за спиной не врезались в ее стройные мысли. Ее тут же охватывал приступ паники. Она снова садилась на кровать, судорожно бегала глазами по комнате, пытаясь соображать, что она могла не предусмотреть, о чем еще ей стоит подумать, не забыла ли она что-нибудь очень важное. Именно последнее ее останавливало. Ее не покидало ощущение, что как раз что-то очень важное она и забыла. Она несколько раз вставала, проходилась по комнате из одного угла в другой и снова возвращалась на кровать. Так прошло несколько часов, пока она не проголодалась. Перекусив бутербродами на скорую руку и выпив кофе, она осознала, что больше не может оттягивать. Сейчас или никогда. Еще пара часов, и отец может вернуться.

Она снова отправилась в комнату, еще раз все оглядела, крепко обхватила ручку чемодана пальцами и аккуратно закрыла дверь комнаты, будто боясь разбудить кого-нибудь. Она достала из косметички духи, опрыскала запястья и шею и бросила флакон в боковой кармашек рюкзака, предназначенный для бутылок с водой. Она еще раз посмотрелась в зеркало и испугалась своей решительности, а потом, положив сверху на чемодан сумку с ноутбуком, подтянув лямки рюкзака и перезастегнув олимпийку, вылетела из клетки.

Вокзал, как всегда, был полон людей. Татьяна сначала потерялась в этом многочисленном и многосоставном потоке пассажиров, но по указателям нашла кассы дальнего следования. Рядом оказался и банкомат. Она сняла необходимую сумму, разломала карту и выбросила ее в мусорное ведро, что стояло рядом. Потом с паспортом подошла к кассе, за которой сидела приятная женщина сорока лет, улыбчивая, в приподнятом настроении. Она попыталась наладить с Татьяной короткий непринужденный разговор, расспрашивая ее о поездке, но девушка только больше зажалась, не желая раскрывать своих целей и мотивов. Женщина все равно пожелала ей счастливого пути. Купив билет, она отправилась в зал ожидания. Это были самые мучительные полчаса ее жизни. Она вся дрожала от страха, что отец вот-вот ворвется на вокзал и силком потащит ее обратно. Она начала строить разные высокотехнологичные теории о том, как отец по операции по карте мог бы узнать ее местоположение. Но этого не произошло.

Через полчаса она благополучно зашла в поезд, прошла по полупустому вагону к своему месту и села на нижнюю полку, облокотившись на откидной столик. Нервы все еще были напряжены, готовясь взорваться каждую секунду. Из приоткрытого окна уже веяло свободой, но Татьяна все еще с опаской оглядывалась по сторонам, встречая и провожая взглядом каждого проходившего мимо, боясь узнать в ком-нибудь разгневанного отца. Но все, кто проходил мимо нее, были суетливы и озабочены собственными делами. Они даже не смотрели на девушку у окна, лишь некоторые под ее пристальным взглядом невольно отвечали тем же.

Поезд двинулся, и сердце Татьяны на секунду замерло, будто испытало мимолетную, но острую тоску по утраченному. «Хотя, что мне здесь терять? – подумала она, глядя в окно на уезжающий назад город: почти опустевший бетонный перрон, неприглядные полуразрушенные задние фасады окружающих станцию домов, нарисованное бездарными художниками граффити на стенах. – У меня здесь ничего не было». Но острое непонятное чувство одновременно и боли, и радости сжимало грудь, не давая нормально дышать. Татьяна несколько раз глубоко вздохнула, чтобы снять спазм, и это подействовало. Выпрямившись и потянувшись, она ощутила, как кровь снова растекается по венам. Но сердце продолжало беспокойно стучать. Его будоражили новые ощущения, совершенно незнакомые, такие волнующие и приятные. Это были легкие ощущения, трепетные и хрупкие. Это было ощущение свободы, которое ее опьяняло.

Она была вольна идти куда хотела, жить где хотела, заниматься тем, чем хотела. Пожалуй, только встречаться с тем, с кем хотела, не могла. Но теперь и это казалось ей поправимым, ибо она и его оставила позади.

Хоть на вопрос «Что будет дальше?» она так и не могла ответить четко, но теперь и это давалось ей легко. Если раньше будущее казалось одним большим черным туманом, то теперь она воспринимала его как свет в конце туннеля, пробивающийся сквозь небольшую дыру, которую она выбила своим уходом из прошлой жизни. Что именно будет, она не знала, но точно знала, что что-то будет и это что-то будет зависеть от нее.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.