«Оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер…»

Непонятный набор звуков, повторяясь, крутился у Сереги Гоменюка в голове, постепенно выводя его из состояния крепкого пьяного сна в мир реальности. Странная фраза куском липкого скотча приставала ко всем мыслям пробуждающегося человека в состоянии дикого похмелья. Оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер… В голове Сереги творилось страшное: прямо над правой бровью с разной периодичностью возникала накатывающая боль, как будто за время сна в череп его имплантировали звонницу с огромным колоколом и теперь пьяный монах-буддист неистово бьет в этот колокол в религиозном исступлении. Во рту было сухо и мерзко, будто коктейль из тухлятины с пряностями перемешивался с ароматами химической лаборатории. Оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер… Серега, не открывая глаз, попытался сглотнуть, чтобы избавиться от премерзкого привкуса. Слюны не было, поэтому у него получилось только причмокнуть на вдохе.

«Пора вставать», – решил Серега и открыл глаза. Монах-буддист над правой бровью решение Гоменюка не одобрил и стал долбить в колокол с удвоенной энергией. Оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер… Закрыв правый глаз, пытаясь таким образом обмануть монаха-буддиста, кряхтя и охая, Серега сел на диване. Тут же накатила волна тошноты – вестибулярный аппарат отказывался служить верой и правдой. Сереге пришлось вцепиться трясущимися руками в кровать, чтобы нормализировать свое тело в пространстве. Он посидел так несколько минут и понял, что лучше не становится. Пришло время вырабатывать план дальнейших действий по собственному спасению.

«Во-первых, – вспомнил Серега, – сегодня суббота! А значит, на работу не нужно. Повезло!» Он поискал глазами мобильный телефон и обнаружил его на столе, а это значит – ура! – телефон не потерян. Мобилка не имела особой ценности (дешевая, с поцарапанным экраном и отваливавшейся кнопкой ОК), но содержала телефоны нужных Сереге людей, а значит, потерять её было крайне досадно. Значит, опять повезло. Мать сегодня вышла в смену на работу – можно сказать, трижды повезло. Сейчас её нравоучения по поводу Серегиного образа жизни были бы очень некстати. Тут и так одного монаха-беспредельщика над правой бровью более чем достаточно.

Мать Сереги работала машинистом конвейера аглофабрики металлургического комбината города N по самому лучшему в заводе графику: два через два, то есть двое суток по 12 часов работая, двое суток дома, и сейчас она была на вторых рабочих сутках. Сам он работал в цеху обслуживания металлургического оборудования номер четыре (сокращенно ЦОМО-4) бетонщиком третьего разряда. Отца Серега не помнил. Его посадили, когда Сереге было три года. С зоны Гоменюк-старший не вернулся, умер там от туберкулёза. Мать так больше и не вышла замуж, и детей, кроме Сереги, у неё не было. Жили мать и сын Гоменюки в двухкомнатной хрущевке на четвертом этаже. Одна комната считалась спальней матери, где помимо застеленной кровати со скрипучей пружинной сеткой стоял коричневый бельевой шкаф советского производства – на три створки с зеркалом посередине – и в тон ему комод того же периода и расцветки. Вторая комната в зеленых с вертикальным белым орнаментом обоях считалась Серегиной, она же была залом. Одну стену зала подпирал бледно-зеленый раскладной диван, на котором сейчас восседал страдающий похмельем молодой человек, и рядом с ним накрытое синим клетчатым пледом кресло. Почти всю противоположную сторону закрывала коричневая гэдээровская стенка с телевизором в центральном отделении, книжным наверху и небольшими отделениями со стеклянными дверцами по бокам. За дверцами с одной стороны прятались хрустальные бокалы (их выдали в начале девяностых вместо зарплаты Серегиной матери), с другой стороны стоял сервис, хранимый хозяйкой на большой праздник и которым почти не пользовались.

Гоменюк с трудом отодрал зад от дивана и проковылял на кухню. Не нашел стакана, стал пить воду прямо из носика чайника. Вода была дважды кипяченой, с привкусом накипи самого чайника, но холодной, а это в данный момент для Сереги было главным преимуществом. Напившись, ему даже полегчало – привкус тухлятины с химлабораторией во рту как будто стал меньше, и даже казалось, монах-буддист над правой бровью слегка угомонился. Но все еще мутило. Посетив туалет и умывшись, а также еще дважды попив водички из чайника, Гоменюк пришел к выводу, что пора решать моральную дилемму: оставаться дома и терпеть нынешнее состояние или кардинально его изменить по старинному народному рецепту «лечи подобное подобным». К преимуществам первого варианта относилось нынешнее материальное состояние Сереги: денег у него не было. Его банковской зарплатной картой распоряжалась мать, выдавая сыну необходимые, по её разумению, суммы. Всю имеющуюся у него наличность он пропил вчера. Второй вариант сулил определенные материальные и, возможно, моральные затраты, но зато все это компенсировалось облегчением нынешнего физического состояния, а также вероятностью потенциальных приключений. Как обычно, Серега выбрал второй вариант и приступил к его выполнению.

Дома, естественно, не было ни капли алкоголя. Была у Сереги Гоменюка дурная привычка пить алкоголь либо пока дно бутылки не увидит (или деньги не закончатся), либо пока не лишится сознания от алкогольной интоксикации. Нужно было выбираться из дому в поисках людей, которые могли занять денег или так же страдали от похмелья и нуждались в компании для соблюдения похмельного ритуала. Проще всего было не мучиться выбором, а позвонить тому, с кем он вчера пьянствовал, а по совместительству коллеге-бетонщику, с которым Гоменюк работал в одной бригаде.

Серега поклацал торчащей вместо клавиши ОК пластмасской, на дисплее желтая полоса нашла среди прочих надпись «Костян». Серега нажал на вызов, поднес телефон к уху и приятный женский голос сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети. Кому позвонить, кроме коллеги, Гоменюк не придумал и решил положиться на удачу, которая с утра его преследовала. Стал собираться.

В черных спортивных штанах с пристегнутым чехлом от мобильного телефона, не глаженой зато чистой серой футболке, в синих резиновых тапочках на босу ногу, шаркающей походкой человека страдающего диким похмельем, одиннадцатого августа 2007 года из подъезда панельной хрущевки заводского квартала города N вышел двадцатидвухлетний бетонщик третьего разряда Сергей Николаевич Гоменюк по прозвищу Щавель. В подростковом возрасте Серега был худым и сутулым, из-за чего получил в школе прозвище Щавлик. Кличка являлась забавным фонетическим симбиозом слов щуплый и чахлый. Однако к двадцати годам Щавлик немного возмужал, раздался в плечах, стал меньше ссутулиться, и постепенно кличка трансформировалась в ближайшее фонетически схожее слово – Щавель.

На улице был чудесный летний день, но Серега всего этого не видел. Его раздражало решительно все: и слепящее яркое солнце, и бойкое воробьиное чирикание, и довольные коты, вылизывающие себя возле подъезда. Не увидев во дворе ни одного подходящего для данной жизненной ситуации человека, Щавель направился в сторону трамвайной остановки. Рядом с остановкой в окружении лиственных деревьев стоял магазинный киоск, созданный из списанного морского контейнера. К нему прилагались большой кафешный зонт и прячущиеся в его тени три пластмассовых столика со стульями. Называлось сие место магазин и кафетерий «Поляна». Название было исключительно географическим. В период перестройки это место должно было застраиваться новым зданием: площадку успели выровнять, деревья вырубить, оградить забором с двух сторон, выкопать котлован под сортир и поставить над ним характерное деревянное сооружение. Но дальше этого стройка не пошла, сначала исчезла дверь сортира, потом весь сортир, а чуть позже и забор. А вот название «Поляна» не исчезло, осталось в народе, чем и воспользовался хозяин киоска. Каждое субботнее утро за столиками можно было найти как минимум одного человека, восстанавливающегося от вчерашнего праздника проводов рабочей недели. На это Серега Гоменюк и рассчитывал.

И снова удача улыбнулась Сереге. За столом сидел один-единственный человек – зато какой!!! Лушпа Григорий Константинович по кличке Гендальф Синий или просто Гендальф. Работал в том же цеху сварщиком, человек средне образованный, но добрый и интеллигентный, с дистиллировано пресным лицом. Кличку свою Григорий Константинович заработал за длинные немытые седые космы и любовь на старости лет накатить спиртного в любое время дня и ночи. Лушпа на кличку не обижался. Толкиена он не читал, происхождения её не знал, но ему в этом слове чудился сразу и рыцарь Айвенго, и виконт де Бражелон, и почему-то Емельян Пугачев. Хотя некоторые злые языки называли его еще Гендальфом Косоголовым из-за привычки сварщика держать голову наклоненной влево, будто он что-то внимательно рассматривает. Гендальфа никогда не видели пьяным в том скотском состоянии, что в народе называется «в дымину» или «в хлам», он просто всегда был каким-то поддатым. Его можно было видеть сразу в нескольких компаниях заводчан, исправно пропивающих аванс и получку, но именно он был тем человеком, который всех разведет по домам. А главное, он всегда помнил кому из собутыльников, дошедших до состояния беспамятства, принадлежали определенные вещи: сумки, шарфы, барсетки, кепки, даже значки и пуговицы, оторванные во время праздничных возлияний.

– Здравствуй, Гендальф! – сказал Серега, и бухнулся на белый пластмассовый стул возле Григория Константиновича. Разница в возрасте Сергея не смущала – при работе на одинаковых тарифах и в одинаковых условиях считалось само самим разумеющимся обращаться к друг другу на «ты».

– Здравствуй, Сережа, – еще бодрым голосом ответил Гендальф и задал универсальный вопрос, который подразумевает что угодно: – Ну, как оно?

– Тяжко жить на свете пионэру Пете, – завел жалостливую песнь Щавель, всем своим видом демонстрируя ужасные муки. – Головонька бо-бо после вчерашнего.

Вид у него действительно был неважный. Лицо под цвет футболки, все в испарине, глаза страдальчески прищурены. Руки слегка подрагивали, поэтому Серега тут же спрятал их под стол.

– Ну, так похмелись, – Гендальф упорно делал вид, что не понимает, куда клонит Щавель. Мужик он был не жадный, но расчетливый. Серегу Гоменюка он знал уже два года, не раз вместе выпивали в общей компании, а потому отчетливо понимал, что если проявит жалость, то пятьюдесятью граммами не отделается.

– Так денег нет, Константиныч.

По отчеству Гендальфа называли редко, поэтому он сразу понял, что сейчас начнутся мольбы.

– Выручи ради бога, – Щавель использовал всю жалостливую аргументацию для достижения цели, – угости полтинничком, гадом буду – верну с получки, ты же меня знаешь.

Последний аргумент был враньем. Серегу знали в цеху как любителя угоститься за чужой счет, однако сам он угощал кого-то редко. Не по причине жлобства, просто деньги у него заканчивались, не успев начаться. Однако фраза «ты же меня знаешь» срабатывала на интеллигентной публике, которая в силу воспитания не считала достойным тут же перечислять, насколько хорошо ей известен проситель.

– Ну, ничо себе, – Лушпа причмокнул губами, закатил глаза и сделал паузу, которой мог позавидовать ведущий актер столичного театра, надеясь, что Серега прервет сейчас это неловкое молчание и уведет разговор в сторону. Но Гоменюк молчал и только смотрел снизу вверх на Гендальфа взглядом какающей собаки.

Григорию Константиновичу очень хотелось выпить граммов пятьдесят, посидеть за столиком в одиночестве и потаращиться на улицу, полностью уйдя в свои мысли, но и противостоять такой жалостливой невербальной атаке Щавеля не было сил, поэтому он принял соломоново решение.

– Давай, Серёжа, по пятьдесят, но только по пятьде… – Гоменюк, не дослушав, понял, что победа на его стороне и радостно закивал. Он схватил деньги Лушпы и уже через минуту поставил перед щедрым сварщиком два пластиковых стаканчика с прозрачной жидкостью и две маленьких карамельки в слипшейся обертке.

– Быть добру! – Серега сказал свой любимый и единственный тост, чокнулся с Гендальфом стаканчиком и одним глотком выпил содержимое. Скривился, передернул плечами, ойкнул и покатал пальцем по столу свою карамельку, но закусывать ею не стал: мало ли, вдруг доброта Гендальфа сегодня безгранична и он захочет повторить процедуру.

Гендальф маленькими глотками выпил свои пятьдесят граммов, аккуратно развернул слипшуюся карамельку, положил её в рот и блаженно засосал, глядя куда угодно, лишь бы не на навязчивого просителя, как бы показывая, что халявный банкет закончен.

Уже через минуту Щавель почувствовал, что головную боль аккуратно накрывает знакомое ощущение первого опьянения, которое на «старые дрожжи» пришло восхитительно быстро. Словно гирю упаковывают в коробку с лебяжьим пухом. Прекрасное ощущение – мир стал свежее, и даже будто бы запахло морским бризом. Щавель тут же расплылся в довольной улыбке. Чувствуя себя обязанным, он решил завести с Григорием Константиновичем светскую беседу.

– Слышь, Гендальф, а что такое «оле-гу-нар-соль-скья-ер»?

Лушпа все так же не глядя на Серегу, подпер косматую голову рукой и выдал:

– Это, кажись, баба, которая про муми-троллей писала.

Словосочетание «муми-тролли» немедленно воскресило в памяти Гоменюка интригующую фразу «кот кота ниже живота», спетую мяукающим голосом.

– Так это вроде мужик, – сомневающимся голосом аргументировал Серега, пытаясь вспомнить, как выглядит Илья Лагутенко.

– Может, и мужик, – равнодушно согласился Гендальф. Он по-прежнему игнорировал визуальный образ Гоменюка и ждал, когда до него дойдет, что пора и честь знать.

Щавель был не таким тупым, чтобы не понять намека. Но и не таким тупым, чтобы не понимать простой расклад: раз жалостливый прием сработал с Гендальфом один раз, то можно им воспользоваться и второй. Главное – сильно не наглеть и излишне не давить на человека, а поэтому искренне (все-таки удивительно, как на степень искренности влияет алкоголь!) поблагодарил Гендальфа за угощение, положил карамельку в карман – на всякий случай – и встал из-за столика.

Жизнь начинала налаживаться, но была у этой прекрасной жизни и обратная сторона: если в течение пятнадцати минут не повторить прием алкоголя, вся магия закончится. Времени терять было нельзя, и Серега устремился к трамвайной остановке.

Трамвайная остановка представляла собой сваренную металлическую конструкцию по типу футбольных ворот без крыши с каркасом из уголков под скамейку, где, по всей видимости должны, были крепиться деревянные лавки, но по какой-то причине так и не прикрепленные. Весь этот металлический скелет скорее нес функцию информационную, чем полезную.

На этой остановке останавливались два трамвая – ТРИНАДЦАТЫЙ и четырнадцатый. Оба ходили по одному и тому же маршруту по кругу, только в разные стороны. ТРИНАДЦАТЫЙ трамвай после рабочего квартала останавливался на аглофабрике, потом пару остановок на прокатном стане, потом еще пару остановок на конверторном цеху, потом остановка Заводоуправления, остановка Профсоюз, несколько остановок вдоль доменных цехов и затем три остановки на рабочем квартале. Маршрут № 14 ходил соответственно по всем тем же остановкам, но в обратном направлении. На остановке Заводоуправление можно было пересесть на другие трамваи, троллейбусы и маршрутные автобусы, едущие в другие части города N.

От остановки, рядом с которой жил Серега Гоменюк, до остановки Заводоуправление было одинаковое расстояние как на ТРИНАДЦАТОМ трамвае, так и на № 14, но Щавель предпочитал ездить исключительно на четырнадцатом. ТРИНАДЦАТЫЙ был, по мнению Сереги, несчастливым: и цифра заговоренная, и пейзаж какой-то не такой. И вообще, если ему приходилось ехать на ТРИНАДЦАТОМ, то стопроцентно случалась какая-то беда. Похлеще черной кошки с пустым ведром был этот ТРИНАДЦАТЫЙ трамвай.

Щавель шел к трамвайной остановке не просто так, он решил навестить того самого коллегу-бетонщика по имени Константин (для Сереги просто Костян), с которым они вчера бухали и у которого был отключен телефон. Была у Костяна привычка с бодуна отключать телефон, чтобы его никто не беспокоил. Серегу это особо не смущало: он неоднократно заваливался к Косте домой с утра с предложением похмелиться, от чего последний отказывался очень редко.

И вот в чем беда – Костян жил через четыре остановки от того места, где сейчас был Серега. Через четыре остановки, если ехать на ТРИНАДЦАТОМ трамвае. Мозг Сереги, итак работающий с перебоями из-за монаха-буддиста (временно притаившегося после спасительных пятидесяти грамм), а также из-за «оле-гу-нар-соль-скья-ера» (что бы эта хрень ни значила), мучительно перебирал варианты. Можно пройти четыре остановки пешком, но тогда действие алкоголя гарантированно выветрится и, возможно, вернутся все болевые ощущения. Можно дождаться четырнадцатого трамвая и ехать к Костяну долго. Действие алкоголя опять же гарантированно закончится. А можно сэкономить время и поехать к Костяну на ТРИНАДЦАТОМ маршруте в надежде, что преследовавшая его с утра удача уравновесит проклятье несчастливого трамвая. Гоменюк прислушался к своим ощущениям и понял, что пелена опьянения проходит. Нужно спешить.

«Ладно, – подумал он, полностью снимая с себя ответственность. – Какой трамвай придет первым, на том и поеду».

Первым пришел ТРИНАДЦАТЫЙ.

Целых четыре остановки Щавель ехал и нервничал: действие алкоголя с каждой секундой неизменно исчезало, трамвай был стрёмный, люди все хмурые какие-то, такое впечатление, что они смотрят на Серегу осуждающе и скрежещут зубами. Кондукторша выглядывала из кабинки водителя на пассажиров, хмурилась и орала мерзким голосом: «Передаем за проезд». Даже люди на остановках заходили в трамвай исключительно хмурые: вон зашла хмурая бабка в дурацкой панамке, а с ней хмурый внук в такой же дурацкой панамке и коленями в зелёнке… хмурые бродячие собаки басом лаяли на проходящий трамвай… у-у-у, проклятущий трамвай…

Обливаясь потом, Щавель добежал до двухэтажного барака на восемь семей, где жил коллега Константин. Торец барака с незапамятных времен украшала надпись, сделанная чёрной краской крупными печатными буквами «Ace of Base». Ниже располагалась одно-единственное слово: «говно», написанное голубой краской прописью. Еще ниже той же черной краской и теми же твердыми печатными буквами было написано «сам говно».

Выклянченная у доброго Гендальфа доза уже практически выветрилась, и Сереге срочно требовалась дозаправка. Не замедляя шаг, он залетел на второй этаж и постучал в обитую дермантином коричневую дверь. Прошло 10 секунд, никто не открыл. Это время показалось Сереге почти что вечностью, он не выдержал и постучал еще раз, на этот раз чуть подольше.

Дверь распахнулась, за ней оказался сутулый небритый тридцатилетний мужчина в серых семейных трусах, с тонкими ногами и выпученным животом – Константин Логунов, он же Костян, коллега-бетонщик пятого разряда. Жил Константин в двухкомнатной квартире с женой и четырехлетней дочкой. По счастливой случайности дома никого не было: жена работала по графику день – ночь – сутки дома и сейчас была на смене, а дочку родители жены забирали к себе на выходные.

– Чо нада? – без лишних приветствий начал разговор хозяин квартиры. Костяну в общении с Серегой нравилась модель старшего товарища жизнь повидавшего, жизнь понявшего и жизни учащего. Это означало, что Серега должен относиться к нему с неизменным уважением, а он к Сереге как к заблудшей овечке, которую нужно наставить на путь истинный и с которой можно особенно не церемониться ввиду её низкого статуса.

– Хотел узнать, как дела, – Щавель решил избрать в общении тактику окольных путей, – как домой вчера добрался. Телефон, вон, отключен, мало ли…

– Ты мне тут дурака не включай, – Костян прекрасно понимал причину появления Сереги – это было отработанной, чуть ли не еженедельной схемой, но статус старшего товарища обязывал пожурить младшего коллегу и осудить его образ жизни, – водку пить припёрся?

– Ну, так эта… тяжко жить на свете пионэру Пете, – заискивающе заглядывая в глаза, начал молодой коллега свою привычную песню.

Логунов сам вчера выпил изрядное количество дешевой водки и испытывал похожие муки, а потому был не против похмелиться, но положение обязывало.

– Да ты достал уже, как выходной так ты с утра у меня тут пасёшься. Я тебе чё, алкомаркет? Ты совсем уже алкашом стал конченным или чё? Я тебе сколько раз говорил, подвязывай бухать?

– Костян, ну чё ты начинаешь, – Серега старательно изображал вину и покорность, прекрасно понимая, что никакого конфликта тут нет. Речь Логунов двигает по установившейся привычке и сейчас его тирада пойдет на спад.

Действительно, спустя минуты три отчёта Сереги за все его прегрешения, Костян успокоился, перевел дух и уже мирным тоном, почесывая волосатый живот, продолжил:

– Твое счастье, что у меня у самого башка трещит. Принес с собой?

Вопрос был задан без особой надежды. У Сереги денег практически не бывало, он и так постоянно занимал у Костяна. Но нужно признать: пока что Щавелю удавалось отдавать долги с получки хотя бы своему коллеге.

Получив заведомо очевидный ответ, Логунов дежурным тоном пожурил младшего товарища еще и за любовь к халяве, но всё же пригласил на кухню. В маленькой комнатке по одну сторону тесно прижались друг к другу мойка, стиральная машинка, напольный сервант и газовая печка на четыре конфорки. С другой стороны стоял кухонный стол с желтой клеенчатой скатертью. За него и уселись коллеги. Тесть Костяна гнал самогон, и у того всегда было в достатке прозрачной жидкости с характерным запахом в трехлитровых банках.

Глотая слюну, Серега наблюдал, как его товарищ достал из серванта два стакана, а из холодильника неполную литровую пластиковую бутылку с самогоном, кастрюлю с компотом, слегка пожухлый желтый болгарский перец, открытую банку консервированных бычков в томате. Также достал черный хлеб из хлебницы. Ёрзая на стуле, Гоменюк терпел, пока Костян разливал пахучую жидкость по стаканам. Логунов только открыл рот, чтобы сказать какой-нибудь приличествующий ситуации тост, но Серега уже схватил свой стакан, стукнул им по Костиному, выпалил: «Быть добру!» – и вылил содержимое себе в рот.

Мир сразу же перестал быть прежним, будто Щавель стал Нео, которого подключили к Матрице. Серега любил это состояние. Состояние, когда погружаешься в сказочную перину, в которой тепло, в которой собеседники интересны, в которой все дамы – прекрасны, в которой Серега остроумен и находчив, в которой царит только тепло, добро и любовь. Серега по жизни был неконфликтным человеком, а в состоянии опьянения ему хотелось любить весь мир, хотелось гладить и чесать всех собак на своем пути, кормить их какими-то сосисками, хотелось говорить комплименты дамам и дарить им цветы. Хотелось помогать бабушкам переходить дорогу, хотелось обнимать хмурых людей и говорить им, что жизнь прекрасна и не стоит быть таким хмурым в такой прекрасный день! Хотелось совершать добрые благородные поступки, за что люди будут благодарить Серегу, уважать и восхищаться им. Естественно, это все хотелось делать, не вставая из-за стола, где стоит вожделенная бутылка с жидкостью. С той самой жидкостью, которая делает этот мир уютней, терпимее, теплее и чище.

– Костян, а что такое оле-гу-нар-соль-скья-ер?

Логунов напустил на себя задумчивый вид, почесал макушку и с серьезным видом бухнул:

– Кажись, это форсунка в немецких двигателях. Кум мой недавно на своем «Опеле Вектра» такую менял.

Костян еще чуть подумал, добавил «вроде бы», потом кивнул на пластиковую бутыль.

– Накатим?

Конечно же, Щавель был полностью солидарен с коллегой в этом вопросе. Они накатили, запили это дело компотом, а потом накатили еще раз. После третьей Костян закурил, а у Сереги в башке наконец-то окончательно угомонился монах-буддист. Исчезла звонница с огромным колоколом, будто её не существовало вовсе, а вместо неё на всю ширь Серегиного сознания раскинулось море-океан из исключительно позитивных волн добра, любви и теплоты. Щавель в этом море был своим. Пьяное сознание делало его то рыбой, то моллюском, то лихо закрученной ракушкой, то просто обычным купальщиком, плещущимся в волнах. После третьего «наката» Щавель ощущал себя ловцом жемчуга. Не в том плане, что он выдавал вербальные перлы собственных лингвистических пассажей, в этом он был не особо силен. Скорее, каждый накат был как прыжок ныряльщика со скалы в глубину – длинный и затяжной, и неизвестно каким и с чем он вынырнет. Может, приблизится к заветной жемчужине очень близко, и тогда ему потребуется еще один затяжной прыжок. А может, он опустится очень глубоко, где давление морского дна его расплющит. Либо слишком быстро вынырнет, и кессонная болезнь лишит его сознания. Это было немного страшно и захватывающе одновременно.

Костян что-то рассказывал про приключения юности. Серега слушал вполуха, предпочитая барахтаться в волнах любви, добра и теплоты, но исправно поддакивал, кивал головой, а в местах, когда Костян начинал смеяться, вторил ему искренним смехом. Он не особо понимал смысл шутки, но прекрасно чувствовал настроение хозяина квартиры. Это было одним из достоинств Сереги – некая застольная компанейность, за которую его терпели, а иногда и ценили собутыльники. Щавель еще до пьянки безошибочно определял, кто из людей как будет действовать в пьяном состоянии. Пьяных он делил на несколько категорий: агрессивных, дерзких, откровенных и задумчивых. У каждого типа был свой представитель.

Агрессивных представлял Аркаша Гозарулев. Невысокий одутловатый мужичёнка лет тридцати, Аркаша считал себя специалистом во всех областях. Он работал сварщиком и считал себя особой неприкасаемой вплоть до того, что он только варит, а электроды носить или тем более металлические заготовки – это ниже его достоинства. За это его недолюбливали даже в собственной бригаде. Так же Аркаша с пятого по шестой класс занимался боксом и с тех пор считал себя серьёзным боксером. А еще выучил с десяток шуток из выпусков «Аншлага» и несколько рифмованных куплетов из творчества группы «Сектор Газа» и повторял их при каждом удобном и неудобном случае. Все это делало Аркашу в собственных глазах выдающимся и замечательным человеком. По трезвости делало. По пьяни Аркашино эго вырастало до небывалых высот: каждый человек, случайно задевший Аркашу локтем в питейном заведении; каждый нечаянно толкнувший его пьяного в общественном транспорте; каждый посмотревший косо на улице; каждый не засмеявшийся над его шуткой; каждый перебивший Аркашин тост становился для Аркаши объектом, с которым нужно разобраться. Как минимум объяснить, как он был неправ по отношению к Аркаше. Если же таких людей не находилось (а многие зная, каким говном становится Аркаша по пьяни, просто предпочитали от него дистанцироваться), тогда Аркаша начинал искать их сам. Были случаи, когда он уже в хорошо заряженном состоянии залезал в поздний трамвай или автобус, желательно полупустой, осматривал исподлобья всех присутствующих и задумчиво, но громко задавал сам себе риторический вопрос: «Кого б въебать?». Как правило, тут же находился задетый Аркашиной провокацией желающий, и мордобой был неминуем. Надо признать, Аркаше довольно часто очень хорошо прилетало по щам, но каким-то чудом ему удавалось избежать сильных побоев. Ни разу он не получал в драке ни переломов, ни повреждений внутренних органов. Однажды зуб выбили, да и тот боковой коренной, так что заметен был, только когда Гозарулев улыбался. А еще ни разу Аркашу не били толпой. В общем, жизнь его ничему не учила, и конфликты были делом периодическим. Таких людей Серега Гоменюк старался избегать. Его не очень напрягали рассказы всяких «аркаш» о собственной сногсшибательности, но ему не нравилось, что его внутренняя атмосфера любви и добра вкупе с внешностью могут пострадать из-за чьего-то непомерного эго.

Следующий тип пьяных людей Серега называл «дерзкими». Каждый мужчина и большинство женщин хотя бы раз по пьяни попадали в эту категорию. Такое случается, когда выпивший ловит пьяный кураж и ему становится море по колено. И тогда он или она пытаются вычудить что-то эдакое романтично-азартное (разумеется, без излишней агрессии и криминала), чего за ними явно не водилось в трезвом виде. Но существовала порода людей, в чьих жилах текла явно кровь пиратов, мушкетеров, бродячих менестрелей, крестоносцев… короче джентльменов удачи всех мастей и калибров. У таких особ после первой рюмки всегда в голове охотничий рог трубит общий сбор, и фестиваль поиска приключений на свою пятую точку опоры объявляется открытым. Типичным представителем данного вида выпивших по версии Гоменюка являлся Вячеслав Николаевич Мосий. Бригадира маляров все называли не иначе как «Славик» за его обаятельность и располагающую внешность. Славик был широкоплечим, высоким, с правильными чертами лица молодым человеком со средним техническим образованием, неплохим чувством юмора, достаточной эрудицией и способностью импровизировать. В его бригаде были исключительно женщины-маляры разных возрастов, которых помимо одинаковой профессии объединяла любовь к Славику. И вчерашняя пэтэушница Светка Бурова, и замужняя Оля Бойко, и дважды разведенная сорокасемилетняя Нина Сергеевна Добромиль готовы были идти за своим бригадиром в огонь и в воду. И не только они. Трезвый Славик Мосий при первом знакомстве вызывал интерес у женщин, а у мужчин не то чтобы симпатию, но точно неприязни к нему не чувствовалось. Но в пьяном состоянии Славика заносило. Он мог остановить на улице любую незнакомую даму и отвесить ей комплимент по поводу её внешнего вида, одежды, обуви или украшений. При этом абсолютно невзирая на то, что эта дама идет под ручку с кавалером. Естественно, этим самым кавалерам подобное не нравилось и они тут же пытались, несмотря на вызывающую симпатию внешность дерзкого незнакомца, начистить тому табло. Или же Славик мог в пьяном виде поумничать или сострить в адрес проходящего рядом наряда милиции, естественно, тем самым обращая на себя их особое внимание, которое, учитывая состояние Славика, дважды заканчивалось ночевкой в «обезьяннике» и «потерей» кошелька, часов и золотой цепочки. Так же Мосий мог искать шампанское по ночным киоскам, где в такое время из ассортимента только паленая водка, пиво, сигареты да жвачки с шоколадками. И, на минуточку, находил, чем окончательно поражал очередное девичье сердце. В компании таких людей Щавелю пить нравилось, ведь это были самые веселые пьянки, на следующий день они обязательно оставляют после себя истории пьяного героического эпоса, с годами превращающиеся в байки. Но приходилось все время быть начеку, ибо рядом с такими весельчаками всегда есть риск попасть в не очень приятную историю.

Третий тип людей в состоянии алкогольного опьянения Гоменюк называл «откровенными». В эту категорию попадали любители поговорить по душам. Щавель заметил, что проблема откровенности вообще актуальна для всех, вне зависимости от категории. Даже агрессивные и дерзкие порой открывали душу, пусть немного привирая, но все-таки описывали мучившую их историю. Однако были и такие, кто каждую пьянку после третьего наката включали режим «А поговорить?». Причем поговорить не просто, а обязательно о чем-то личном. Прототипом типажа Серега считал Олега Горобцова. Невзрачный, непримечательный, немного застенчивый мужичок средних лет. Олег был сварщиком, а всю его личностную трезвую характеристику можно было уместить в два слова: «как все». Олег говорил то же, что и большинство – ныл, что работы много, а зарплата маленькая. В заводской столовой брал то же, что и три человека перед ним. Одевался так же, как и большинство. Выписывал заводские газеты про спорт, здоровье и жизнь комбината, ведь начальник цеха сказал, что нужно выписывать, а то заводская редакция закроется. Во время отпуска мечтал получить путевку от профсоюза в санаторий, где уже больше половины цеха побывало. Как у всех, у Олега была жена, такая же непримечательная и невзрачная, и дочка, учившаяся в седьмом классе. В общем, совсем незаметный человек. Когда трезвый. Но по пьяни в него просто вселялся бес откровения. После N-ной стопки когда общая пьяная компания разбивается по группкам, Олег неизменно находил себе жертву, перед которой ему просто необходимо было покаяться. Каялся Олег шепотом, выпучив глаза, крестясь и иногда рыдая. Каялся во всем: как в детстве в спичечном коробке спалил кузнечика; как в пионерском лагере ссался по ночам в кровать; как в юности подглядывал за сестрой в душе; как на дискотеке его пригласила девушка на белый танец, а он испугался этой неожиданной симпатии и убежал; как его достала мяуканьем соседская кошка и он кинул в неё камнем и попал; как на свадьбе тетки его стошнило прямо за столом; как на отдыхе в санатории в последний день заезда изменил жене с кастеляншей… После покаяния на Олега снисходило умиротворение близкое к благодати, он вытирал заплаканное лицо и пьяный и счастливый ехал домой проспаться. Проспаться, чтобы на следующий день встать трезвым, ужаснуться той откровенности, что была вчера вечером, перепугаться, что люди теперь могут подумать про него только дурное, и до следующей пьянки превратиться в незаметного, непримечательного человека, одного из своих. С Олегом и ему подобным Гоменюку было наиболее приятно напиваться. Они не лезли в драку, ни с кем не ссорились, ни ругались, пьяная атмосфера любви, добра и теплоты, которую так ценил Серега, просто захлестывала их, а благодаря их откровениям они становились гораздо ближе и роднее. Дополнительную ценность такие люди представляли еще тем, что в порыве чувств могли даже бесплатно угостить, тем самым в глазах Щавеля поднимаясь до уровня Самых Лучших Собутыльников! Надо ли говорить, что это была Серегина любимая категория?

Последним типажом в классификации Гоменюка шли «задумчивые», к коим он причислял и себя. Представители данной категории попадались Сереге в каждой компании. Это были люди, которые по мере опьянения говорили все меньше и меньше, до тех пор, пока вообще не переставали, тараща глаза в одну точку, полностью погружённые в свои мысли. В категорию «задумчивых» мог попасть человек из любой категории – эта стадия шла непосредственно перед отключкой. Но были уникальные герои, которые впадали в эту стадию еще до пьянки. Собственно, самый яркий представитель данного вида работал с Серегой и с Костяном в одной бригаде. Звался он Паша Костюк по прозвищу Тихоход. Таких людей, как Паша, Серега не встречал. Казалось, что Паша все время пребывает в своем уникальном внутреннем мире, где созерцает что-то настолько интересное, что у него просто не остается сил и эмоций на мир реальный. Паша не просто говорил мало, он вообще почти не говорил. Серега работал с ним год, и за это время, по его подсчетам, Паша выдал не более ста слов. Однажды, в самом начале сотрудничества, бригадир бетонщиков Кобчик не выдержал двухнедельного Пашиного молчания: в состоянии крайнего раздражения схватил Пашу за грудки и тоном, не терпящим возражений, в нецензурной форме спросил, почему его сотрудник все время молчит. Паша посмотрел на него взглядом, будто впервые его увидел, завис на полминуты и выдал одно-единственное слово: «Жарко». За постоянное молчание, а также за пассивное поведение Пашу прозвали Тихоходом. Пассивное поведение выражалось во всем: если к Паше обращались, он не смотрел на собеседника и как будто даже не слышал, что к нему обращаются, реагировал на раздражитель раза со второго-третьего, чем очень бесил окружающих. Если кто-то в очереди пролазил вперед Паши, он молчал и просто смотрел в спину стоящего перед ним человека. Один раз банкомат в магазине проглотил Пашину карточку, так тот, молча и не шевелясь, стоял и смотрел на банковский механизм до закрытия магазина. Но пить Паше нравилось. Это, пожалуй, единственное, что ему в жизни нравилось. Чудесным образом он с первого раза мог расслышать, когда кто-то из бригады собирается отмечать днюху или выставляться по другому поводу. Свои даты он с коллегами не праздновал, что в принципе устраивало всех, кроме Сереги Гоменюка, который никогда не отказывался от дармовой пьянки. Пил Тихоход сразу и наповал. Даже зная, что сейчас его будут угощать, и он в любом случае напьется, тот все равно старался максимально приблизить этот замечательный момент. Пока бригада располагалась в близлежащем трактире «Маргарита» – раскладывала свои вещи, открывала банки с консервами и разрезала хлеб, – Паша от нетерпения сразу шел к барной стойке и заказывал себе там сто пятьдесят грамм водочки, чтобы (учитывая Пашин росток в метр шестьдесят пять и вес в пятьдесят восемь килограммов) уже через пять минут, сидя за столом, окончательно уйти в астрал, передав ответственность за эту грешную землю Брюсу Уиллису, Чипу с Дейлом и Сереге Гоменюку. Очень часто в конце пьянки, когда народ расходился по домам, пьяного Пашу Тихохода заносили в тот самый несчастливый ТРИНАДЦАТЫЙ трамвай, усаживали в углу, и там Паша в сладостном забытьи нарезал круги по заводскому трамвайному кольцу до тех пор, пока трамвай не уходил в депо. Тогда кондукторша выносила тщедушного Пашу на остановку, укладывала на лавку, где он и оставался до самого утра. С Пашей Сереге было комфортно. Молчанию и отрешенности коллеги Щавель приписывал такую же волну любви, добра и теплоты, в которой купался сам в состоянии алкогольного опьянения. Учитывая, что оба любили выпить, часто эту парочку можно было видеть сидящими (а иногда и лежащими) возле пустой бутылки водки. Серега вообще любил эту категорию пьющих людей, ведь с ними можно так замечательно в полном молчании думать о своем и заполнять трещины пустынного трезвого и не особенно справедливого мира ручьями, волнами, а иногда и тайфунами любви, добра и теплоты.

Естественно, пьяные люди могли вояжировать из категории в категорию (особенно дерзкие в агрессивные), в зависимости от степени выпитого и внешнего раздражителя. Но по умолчанию, когда пьянка проходит среди своих, по законам даже не мужского, а скорее пацанского этикета, как правило, все пьющие соответствовали Серегиной классификации.

Своего коллегу Константина Логунова Щавель относил к категории «дерзкие». Вот и сейчас, сидя на кухне, Костян кидал в волну добра, любви и теплоты Сереги свой агрессивный красный буек с проблесковыми маячками. А по мере употребления высокоградусного напитка все более и более распалялся и переходил в стадию агрессивности. Причина была стандартная, но вопиющая – несправедливость. Барак, в котором проживало семейство Константина, был построен по простому советскому принципу: два подъезда, два этажа, в подъезде на каждом этаже по две квартиры, этажи разделены крутой деревянной лестницей. Логуновы жили на втором этаже, напротив них жила семья Чупиных: Чупин-муж – ровесник Костяна, работающий на том же заводе, но в другом цеху; Чупина-жена – на два года младше жены Логунова, крановщица мартеновского цеха и Чупин-сын – шести лет, ходивший в тот же садик, что и дочь Логуновых. Казалось бы, такое возрастное, социальное и семейное совпадение сделает соседей хорошими друзьями (у соседей снизу так и сложилось, они семьями отмечали праздники, вместе закрывали консервы, вместе красили гараж, по очереди ходили в магазин и легко занимали друг другу деньги), но звезды не сошлись. Логуновы и Чупины жили в постоянной конфронтации. Началось все с лестницы в подъезде. Обе семьи стали жить в этом доме практически одновременно – одним квартира досталась от бабушки, а вторые её купили. Жена Логунова, которую звали Машей, была очень чистоплотной женщиной и постоянно поддерживала чистоту в доме. После знакомства с новыми соседями Маша предложила жене Чупина мыть общий коридор и лестницу по очереди, согласно составленного ею графика уборки. На что получила ответ, что лестницу нужно мыть не по каким-то графикам, а когда она будет грязной. На тот момент каждый остался при своем мнении. Сначала Маша Логунова продолжала мыть лестницу в свои дни по графику, но очень скоро убедилась, что кроме неё никто лестницу не моет. Факт, что она одна делает работу за двоих, не давал Маше покоя. Тогда она вспомнила слова жены Чупина о том, что нужно убирать лестницу по мере её загрязнения, и прекратила мыть оную – стала выжидать, когда же соседка решится на уборку. Ждать пришлось долго. Лестница постепенно заросла старой засохшей грязью, разлинеилась черными помазнями от обуви, украсилась паутиной, перила покрылись пылью. Но семейство Чупиных оставалось к этому безучастно. Наконец, спустя почти месяц, Маша Логунова не выдержала и обратилась к соседке с требованием убрать на лестнице и этаже, обращая её внимание на скопившуюся грязь. На что получила ответ: «Вам надо, вы и убирайте, а нас и так все устраивает». Маша убрала (внутренняя чистоплотность взяла верх), но уборка далась ей тяжело морально. Она посчитала себя униженной – соседка словно показала, что уборка лестницы ниже её достоинства, а вот для Маши Логуновой в самый раз. О чем в слезах и поведала мужу. Костян жену любил и решил просто так дело не оставлять. Он постучался к соседям в надежде «чисто по-человечески» договориться, но встретил там такую волну непонимания, а чуть позже и агрессии, что дело дошло до драки. Особых увечий никто не получил: оба отца семейств оказались посредственными бойцами и дальше толканий и неловких захватов дело не пошло. На этом режим агрессии был окончен, и началась эпоха соседской «холодной войны».

Сначала внезапным образом пострадал велосипед Чупина-младшего: оказалось, что у стоящего в подъезде двухколесного транспортного средства внезапно возникли пробоины обеих покрышек с камерами, причем в нескольких местах. На вопрос Чупина-старшего к Костяну не в курсе ли он, как получилось, что стоящий в подъезде велосипед получил такие увечья, тот лишь удивленно округлял глаза и отвечал: «Мало ли, наверное, твой малой ездил по дороге с раскиданными гвоздями или битыми бутылками». Не прошло и двух недель после велосипедного происшествия, как оказалось, что на коврике возле двери Логуновых кто-то навалил огромную вонючую кучу. Теперь уже Чупин-старший на вопросы Логуновых «Кто это сделал?» округлял глаза и в похожем ключе отвечал: «Да мало ли, к вам вот всякие личности подозрительные шастают, вон возьми хотя бы Серегу Щавеля – ведь пьянь и отморозок, стопудово он нажрался и насрал вам под дверь. Короче сами виноваты, нефиг всяких шаромыг в дом пускать». Прошло еще две недели, и замочная скважина Чупиных оказалась залита суперклеем. Чупины больше вопросов о виновнике не задавали. С помощью паяльной лампы и неоднократно поминаемой женской линии династии Логуновых проблема входа в квартиру была устранена. Казалось бы, конфликт достиг своего апогея, дальнейшая его эскалация уже тянула на уголовщину. Целых три месяца прошли в подчеркнутом натянутом игнорировании соседями друг друга, но без происшествий. Костян уже победно поглядывал на соседей, считая, что они усвоили, кто на их этаже главный перец. Но оказалось, что Логуновы просто выжидали момента. Ровно через три месяца, день в день после того как замочная скважина Чупиных оказалась залита суперклеем, замочная скважина Логуновых оказалась задута монтажной пеной. Тут уже паяльная лампа была бесполезна, дверь пришлось вырезать болгаркой. В ярости Костян Логунов опять сцепился с Чупиным-старшим, но как оказалось, боевые навыки за время «холодной войны» никто не подтянул, и драка снова закончилась безобразной ничьей.

С тех пор минуло два месяца. Все это время прошло между соседями в тотальной слежке друг за другом. Стоило только открыться на этаже одной двери, как тут же открывалась и другая, чтобы проследить, не собираются ли враги из квартиры напротив устроить очередную пакость.

В данный момент, сидя на своей кухне и распивая с Серегой Гоменюком самогон, Костян Логунов припоминал все гадости, которые сделал ему сосед (при этом абсолютно не вспоминая, что сам сделал соседу), и все больше распалялся. Чувство несправедливости совместно с чувством страха (и ведь было из-за чего, зная характер соседа, можно было не сомневаться, что этой войне еще очень далеко до победного конца) давило на сознание Костяна. Логунову чуть-чуть не хватало решимости пойти и начистить физиономию пакостному соседу. Тем более что есть помощник Серега, а значит, за ними численный перевес. Это самое «чуть-чуть» он компенсировал самогоном, наливая сразу по трети стакана и делая промежутки между «накатами» все реже и реже, куря при этом сигарету за сигаретой.

Щавелю не нравилась перспектива мордобоя: его волна любви, добра и теплоты разбивалась об агрессию Костяна. Даже многократно сказанный тост «Быть добру!» почему-то не оказывал никакого умиротворяющего эффекта, но перечить хозяину он боялся. Во-первых, он гость, а во-вторых, его бесплатно – и не в первый раз уже! – угощают, ну и в-третьих, он же компанейский пацан. Смирившись со своей участью, Серега встал из-за стола, дабы отлучиться в туалет – количество выпитого нещадно давило на мочевой пузырь. Вестибулярный аппарат тут же отобразил весь нанесенный алкоголем урон организму смазанным фокусом и нечеткой моторикой. Серегу бросило вперед, и если бы он инстинктивно не выбросил руки и не оперся ими о стену, быть бы его носу расквашенным. Упираясь руками в стену, Щавель добрался до туалета. В газах плыло и двоилось. Серёга подошёл к унитазу и понял, что стоять без опоры у него не получится. Прислонившись плечом к стене, пьяный бетонщик приступил к процессу опорожнения мочевого пузыря. Однако упрямая струя никак не хотела попадать в унитаз, хоть Серега и отчаянно целился, прикрыв один глаз для пущей меткости. Но туловище вместо того, чтобы вертикально служить верой и правдой, описывало хаотичные круги, мешая сосредоточиться на прицеле. Совесть пробилась через алкогольные пары и подсказала Гоменюку, что хозяева точно не одобрят околотуалетную капель гостя. Поэтому он нашел лучший способ решения ситуации – снял штаны и уселся на унитаз. Опершись на бачок спиной, Щавель сумел-таки зафиксировать себя в пространстве. Наконец-то можно было расслабиться. Рассматривая дверь туалета Логуновых, он окончательно опорожнил мочевой пузырь, и по мере убывания излишней жидкости в голове стали появляться приятные воспоминания.

Почему-то вспомнилось0 как в детстве кормил щенка котлетой с ладошки. Потом воспоминание перетекло в запах хвои, мандаринов и образ шоколадной конфеты, висящей на елке, – она была съедена гораздо ранее наступления Нового года, а в фантик, дабы не было заметно следов преступления, предусмотрительно был завернут кусок пластилина. Потом память подкинула Щавелю воспоминание, как он целовался с Валькой Жуковой на дискотеке в школьном спортзале. И совсем уж неожиданно вспомнил, как в восьмилетнем возрасте он отдыхал с мамой в курортном пансионате возле моря: как горяч и мягок был песок, как кусочки ракушек прилипали к телу, как он сгорел и потом через несколько дней тянул на руках и груди отслаивающуюся паутину сгоревшей кожи. Это воспоминание вызвало в пьяной голове Сереги очень приятное и сладостное ощущение. И он думал о тянувшей коже снова и снова, вспоминал, какая она приятная на ощупь, и представлял, как он отрывает все большие куски, которые становятся бесконечными. Отрывал, отрывал и отрывал…

Проснулся Гоменюк от того, что стукнулся лбом о шершавую стену. В первую секунду Серега даже не мог понять, где он. Только спустя пару мгновений, сложив в кучу оле-гу-нар-соль-скья-ер (вот привязалось), Гендальфа Синего, ТРИНАДЦАТЫЙ трамвай, Костяна, его соседа, самогон и спущенные штаны, наш герой понял, что он заснул в туалете. Сколько прошло времени, Серега не мог определить – может, несколько минут, а может, несколько часов. Гоменюк попытался встать, что оказалось весьма проблематично. Во-первых, затекшие ноги отказывались служить, а во-вторых, скачущее внутричерепное давление подсказало, что еще не время совершать резкие телодвижения. Такое состояние не было для Сереги в новинку – он периодически засыпал в самых разных позах, в различных неприспособленных для сна местах. Гоменюк пощипал ноги, возвращая им нормальное кровообращение. Воспользовавшись моментом, справил нужду. Наконец, пошатываясь, Серега вышел из туалета и зашел в ванную. Оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скь-ер. Опять в голове завелась эта шарманка. Напившись воды из-под крана и какое-то время подержав голову под холодной водой, Щавель сумел вернуть себе подобие четкости мысли. Состояние было ни туда ни сюда. И вроде не сильно пьяный – не двоится в глазах, и ноги не подкашиваются, – но и трезвым себя назвать язык не поворачивается. Монах-буддист не бьет в колокола (что уже неплохо), но вместо этого бегает по своему монастырю (или что у него там) из угла в угол, отчего лучше не делать головой резких движений. Серега сосредоточился. Он все еще у Костяна в гостях – это раз. Никаких шумов, означающих жизнедеятельность хозяев, – это два. Логично было начать поиски хозяина с того места, где он видел его последний раз. И логика не подвела бетонщика третьего разряда – зайдя на кухню, он тут же обнаружил пьяно посапывающего Костяна. Тот лежал красной мордой на клеёнчатой скатерке, разбросав по столу мобилку, кошелек, стаканы, какой-то хлеб, какие-то огурцы, сигареты и перцовый газовый баллончик (видимо, все-таки собирался разобраться с соседом). Электронные часы на кухне красным мигающим светом пугали цифрой 18:37. Неожиданно к Сереге пришла невероятная четкость мысли, свойственная злым гениям в трудной ситуации – скоро придет со смены жена Костяна. Она явно не будет довольна увиденной картиной, а значит, объяснений с ней необходимо избежать. Здесь выпить сегодня явно больше не обломится, а ведь вечер нужно как-то продолжать. Но на это нет денег.

Полностью воплощая своим поведение народную поговорку «глаза боятся, а руки делают» Гоменюк нашел пустую пластиковую емкость из-под газировки объемом 0,7 литра, наполнил её почти полностью самогоном из трехлитровой банки, легкомысленно оставленной Костяном на кухне. Взгляд Щавеля сосредоточился на столе. Набрав в лежащий возле холодильника кулечек остатки закуски, Серега потянулся к кошельку Кости Логунова. Себя он подлецом не считал, оправдывая свои действия тем, что Костян ему бы обязательно занял – не будить же товарища из-за такой мелочи. К чести Гоменюка нужно признать, что сумму он взял действительно мизерную, которой бы хватило на проезд и пару бутылок пива. Расчет был прост: наконец-то Серега воспользуется оружием, которое всегда использовалось против него – провалами памяти в состоянии алкогольного опьянения. Если Костян вспомнит, что в кошельке не хватает денег, можно сказать: «Ты же мне сам занял, не помнишь, что ли». Ну, а если не вспомнит… В общем, не такая прямо и сумма, чтобы из-за неё можно было бы мучиться сомнениями и воспоминаниями. С этой мыслью Серега Гоменюк и покинул гостеприимный дом Логуновых.

Улица встретила хитрого бетонщика запахом горячего асфальта, вперемешку с запахом прелого белья и солярки. Во рту помимо устоявшегося амбре логуновского угощения появился тухлый привкус доменной пыли. Недолго думая, Щавель направился к ближайшей водоразборной колонке в соседнем дворе. Там он с наслаждением вволю напился, умылся и окончательно пришел в себя, насколько позволяло его состояние. Это было невероятное ощущение. Так, наверное, чувствовали себя гусары, въезжая в незнакомый город, где прекрасные представительницы весело приветствовали их бросками в воздух чепчиков и прочих скромных элементов дамского туалета, суля таким образом недолгое, но очень веселое времяпровождение. Серега был навеселе, но уже в той фазе, когда мозг снова соображает: его не мутило, не шатало, у него была бутылка самогона, а значит, о покупке алкоголя можно уже не заботиться. И у него были деньги, которые позволяли ему спокойно передвигаться на муниципальном транспорте в пределах города. А главное – у него было замечательное настроение, а также целый вечер, чтобы провести его как душе угодно. Берегись мировой океан – синий кит Серега Гоменюк сегодня рассекает по твоим волнам, а значит, никто и ничто не сможет помешать этому непоколебимому океанскому зверюге плыть в нужном ему направлении. Сегодня он делает волну!

Отхлебнув из присвоенной емкости добрый глоток самогона и запив его водой из колонки, Щавель двинулся к трамвайной остановке. Со времени сидения на унитазе Логуновых Серегу преследовали очень приятные, теплые ощущения от воспоминаний. Некая теплая струя тоски по старым добрым временам становилась тем больше и мощнее, чем больше он о ней думал. И вот уже новая сладкая щемящая душу волна накрыла и без того приятный океан добра, любви и теплоты. Это было так здорово! Нет ничего прекраснее, чем пьяным получать приятные эмоции. Только тогда благодарность самая искренняя, намерения самые чистые, любовь самая настоящая, ностальгическая грусть самая светлая, дружба навеки и прощение без задних мыслей. А если это все чувствуется в океане добра, любви и теплоты, то значит, это самая добрая, чистая и светлая эйфория на свете. Разве не ради такого люди совершают все самые прекрасные и все самые страшные поступки в жизни?

Новая доза алкоголя распространялась по организму. Щавель снова перебирал воспоминания о море, сгоревшей коже, новогодней конфете и поцелуе на дискотеке. Океан самой светлой эйфории в мозгу Сереги сейчас штормило двенадцатибалльным умилением. От такого количества позитива его могло просто разорвать, поэтому он решил сконцентрироваться на чем-то одном и пустить всю водяную массу своего умиления в одно конкретное русло. Постепенно сознание сошлось только на одном воспоминании – Валька Жукова!

О-о-о, Валька Жукова! Она была на два года младше Сереги и жила в соседнем доме с матерью Анной, продавцом из продмага. Отец её, по слухам, развелся с Анной, нашел себе другую бабу и укатил с ней в Крым, где, опять же по слухам, живет по сей день. Так как двор был общим, все люди были друг у друга на виду и все прекрасно знали, кто чем живет. Анну Жукову отсутствие мужа не сильно смущало. Женщиной она была энергичной, общительной, деятельной, пахала в магазине за троих, за год из продавца стала старшим продавцом, через два года уволилась из магазина и открыла точку на рынке, стала торговать турецкими свитерами, куртками и джинсами, через три года купила квартиру в центральном районе города и переехала туда с дочкой. В тот промежуток, что Анна жила на старой квартире, соседи периодически видели, как вечером к ней заезжал сначала один мужчина на иномарке, потом через какое-то время другой и тоже на иномарке. Потом третий (естественно, на иномарке). Затем снова первый – на обновленной иномарке премиум класса. Но надолго рядом с Анной никто не задержался. Дочь её Валька росла тихой, застенчивой девочкой, в детские годы «безотцовщины» робея перед мальчиками. Но со временем мамин кипящий жизненный пример стал формировать в её характере новые черты. Их поцелуй с Серегой Гоменюком пришелся на момент новогодней дискотеки. Тогда еще Анна Жукова только начинала свой бизнес и пока что Валька ходила в туже школу, что и почти все дети поселка. Серега тогда учился в девятом классе, и как раз тогда начиналось его первое знакомство с алкоголем. В глазах Вальки он был небрежным выпившим бунтарем, гордо попирающим школьные нормы поведения. Вальке тогда было почти четырнадцать. Она была невысокой худенькой невзрачной девочкой с русыми волосами и бледной кожей. Не сказать чтобы миловидная, но и уродиной не назовешь. Так себе, обычная девочка, которая живет в соседнем подъезде. Анна Жукова последнее время упорно вдалбливала дочери, что скромность и ожидание, когда за неё сделает выбор кто-то – это удел лохушек, чья жизнь проходит в серости и затхлости и заканчивается в компании бездомных животных и больных соседей. А судьба настоящей женщины – это брать самой свою жизнь в собственные руки и, не смотря ни на кого, вести её к счастью. Валька умом понимала, что мать права, но природная робость и отсутствие лидерских черт трясиной болотной засасывало её зону комфорта куда-то поглубже, где не надо бороться за какие-то мифические ценности, где хорошо и спокойно. В таком диссонансе и жила Валька, разрываясь между внутренним миром и воспитанием. Несколько девчонок из её класса уже встречались с парнями, и ей отчаянно не хотелось быть последней в этом забеге повышения пубертатной самооценки. В тот день Анна Жукова купила дочери новые высокие черные сапоги, джинсы и облегающую фигуру голубую кофту. Обновки, да еще в таком количестве, всегда вызывают у женщин любых возрастов некий эмоциональный подъем. Валька уже в приподнятом настроении пришла на дискотеку, а после того, как неверно истолковала комплементы одноклассниц по поводу её внешнего вида, которые скорее хвалили качество турецкого трикотажа, чем Валькин женственный образ, вообще почувствовала себя неотразимой секси-бейбой. Именно благодаря этому фешн-порыву Валька не стала, как обычно, стоять в уголке рядом с кучей сложенных гимнастических матов, а ринулась в толпу танцующих. В толпе она и столкнулась с поддатым Серегой Гоменюком, у которого как раз фаза волны любви, добра и теплоты расплескивалась в неритмичном подергивании под ритмы современных музыкальных шлягеров. Какое-то время они активно танцевали, стоя рядом друг с другом, а потом школьный диджей врубил медляк. Щавель, который на тот момент еще был Щавликом, уже хотел было свалить из спортзала, но Валька Жукова, ошалевшая от собственной храбрости и неотразимости, сделала шаг навстречу, и ему, опешившему от такого наскока, пришлось обнять её за талию и, покачиваясь, синхронизироваться в медленном танце. Сереге не часто перепадало девичье внимание, так что вести светскую беседу с противоположным полом он особо не умел. Но все же смог взять себя в руки и даже наскреб в памяти определенные вербальные пассажи кавалера. Даже сумел во время танца завязать простой разговор про «как дела – отлично выглядишь – ну чо, выйдем, подышим воздухом». Они вышли на улицу и зашли за угол школы – на удивление там не было курящих. Было темно, и лишь лунный свет позволял им видеть очертания друг друга. И тут Валька, окончательно свихнувшись, притянула к себе Гоменюка и поцеловала в губы. Серега полностью потерялся, было одновременно и приятно, и непонятно, что же делать дальше. Он ждал от Вальки дальнейшей инициативы, но та, видимо, в поцелуе достигла критической планки собственной смелости. Какое-то время они, неловко смотря по сторонам, просто стояли и молчали. Потом Серега, не найдя ничего лучшего для поддержания беседы, предложил вернуться в школьный спортзал, и Валька, обрадовавшись, что неловкое молчание наконец закончилось, согласилась на его предложение. Они вернулись в школу. На этом момент неожиданной интимности был окончательно завершен. Они разошлись в разные углы, оба недоумевая о том, что же все-таки с ними произошло, в душе надеясь, что каждый сейчас сделает первый шаг и развитие их отношений продолжится. Но подростковая робость окончательно подавила и раздухарившуюся Вальку, и поддатого Серегу. Какое-то время они встречались на улице или в школе, здоровались и смущенно друг другу улыбались. А потом Анна Жукова купила в центре квартиру и переехала туда с дочерью (злые языки поговаривали, что вместе с мужчиной на иномарке). И с тех пор Ромео и Джульетта города N не виделись.

Не то чтобы Валька была единственным интимным воспоминанием молодого бетонщика. У него были потом отношения, даже неоднократный секс с разными дамами. Но это было не из-за того, что у этих дам была особая симпатия к Сереге. Скорее он просто был компанейским и нежадным. Бескорыстно угощал дам бухлишком, а когда сознание его утопало в волне любви добра и теплоты, мог быть (в зависимости от ситуации) или достаточно негрубым любовником, или прекрасным слушателем, который сочувственно смотрит на собеседницу влажными глазами и прерывает, только чтобы чокнуться стаканами и сказать дежурное: «Быть добру!». А еще Щавель был абсолютно неагрессивным, что очень ценится в пьющих компаниях. За все эти качества дамы – ну вот нет точнее слова – «давали» Сереге. Половая благодарность без особых симпатий согласно протоколу праздничного вечера. Не более. На фоне этих отношений Валька Жукова выглядела серебряным гвоздем, вбитым в вершину ствола самооценки регулярно поддатого бетонщика.

И вот сейчас, сидя возле колонки с капающей водой, Щавель целиком отдался приятным воспоминаниям прошлого. Но прошлое прошлым, а настоящее настоящим. Ведь только на этой неделе он слышал, как соседка рассказывала матери, что видела на рынке Анну Жукову. Оказывается, она сейчас живет в доме, что стоит первым с торца Райисполкома. Находясь в состоянии куражного подпития, Серега принял неожиданное решение: а что если попробовать встретиться с Валькой? Все равно у него нет никаких планов, кроме как напиться, но это можно сделать в любом месте. А тут вдруг он встретит Вальку и у них начнется что-то светлое и настоящее?

Серега снял футболку и еще раз умылся. Даже поплескал водой подмышки. Затем оделся и снова отправился на трамвайную остановку. Сереге нравилась эта остановка, она была совсем рядом с бараковскими дворами. Солнышко светило, птички щебетали, собаки бегали вдоль трамвайных путей, три молодых мамаши окружили лавочку колясками и под пиво и семечки обсуждали трудности воспитания, пенсионеры за столом во дворике «забивали козла». Словом, все было хорошо, все было как всегда.

Ждать трамвая пришлось недолго. И как подтверждение правильности Серёгиного решения первым пришел трамвай № 14. Это же было совсем другое дело. Из трамвая вышли люди, отработавшие двенадцатичасовую смену, усталые, но помытые и умиротворенные. Гоменюк только зашел в трамвай, как сразу обнаружил свободное место возле окошка и быстро сел. И вот вам очередное подтверждение везучести трамвая: кондукторша абсолютно не заметила Серёгиного появления, посчитала, что он там и сидел, и не взяла за проезд. Проехав в счастливом трамвае до остановки Заводоуправление, бетонщик третьего разряда пересел на трамвай, идущий в центр.

Центровые трамваи Щавель не любил. Если в своих трамваях давка была, только когда едешь в смену или со смены, то в тех давка была всегда. Причем давка была враждебно-безразличной. Невзирая на пол, возраст, рост и массу тела, народ занимал лучшие сидячие, а потом и стоячие места, и так перемещался по городу в постоянном процессе ерзания с места на место. Исключение составляли лица с наушниками, вне зависимости от пола. Эти даже в скрюченном состоянии уходили в себя, полностью сосредотачиваясь на ритмичных ударах зарубежных диджеев, и невидящими взорами тупо смотрели в одну точку. Случись что (а ведь частенько случалось), они останутся абсолютно безразличны к происходящему, концентрируясь на барабанящей пульсации из наушников. Слава Домне, от Заводоуправления до Райисполкома было всего несколько остановок. Одной рукой ухватившись за поручень, а другой судорожно сжимая кулечек с заветной бутылью и закуской, нещадно толкаемый входившими и выходившими, Серега Гоменюк добрался до заветной остановки.

Уже стемнело, но горели фонари, так что человека легко можно было опознать в темноте, что очень порадовало Серегу. Пока трамвай вез его до цели назначения, он всячески фантазировал на тему встречи с Валькой. Причем он понимал, что фантазии скорее всего беспочвенны – он ведь знал только дом, в котором якобы проживает Валька с матерью. Мысль, что соседка могла напутать с адресом, а даже если и не напутала, то он знает только дом, но не знает квартиры; что Валька может жить отдельно от матери в другом месте; что её элементарно может не быть на улице и прочие логичные варианты даже не приходили в голову романтическому бетонщику. В его фантазиях, плещущихся в волне любви, добра и теплоты, Валька встречает его на улице и обязательно узнает. Старые детские чувства вспыхивают взрослой страстью, дальше возможна импровизация: либо он угощает её пивом на средства семейства Логуновых, затем она его целует, либо сразу целует при встрече и приглашает домой, а там, конечно же, нет мамы, а есть пиво в холодильнике и заманчивые перспективы на ночь.

Реальность внесла свои коррективы. Никакой Вальки возле обозначенного дома не оказалось, но поддатый бетонщик был к такому готов. Он нашел себе место возле бетонного забора, окружавшего здание Райисполкома, на деревянном ящике, так что ему был виден весь двор, а сам он был в темноте малозаметен. Чтобы как-то скрасить время, Серега периодически глотал из спасительной бутылки, но чуть-чуть, при этом закусывая, ибо нажраться до романтической встречи не входило в его планы. Тем более что в фантазиях он уже нацелился на интимную близость. Но и полностью трезветь не входило в его планы – так что приходилось поддерживать определенное поддатое состояние. Иначе без барахтанья в волне любви, добра и теплоты долго на одном месте не высидеть.

И бывают же в жизни чудеса! Около одиннадцати часов во двор заехало такси. Из него донеслись громкий девичий смех, чмоканье поцелуев, задняя дверь распахнулась и оттуда появилась девица с безошибочно опознанной Щавелем бутылкой жигулевского пива в руке.

Валька! Серега не верил своим глазам. Повзрослевшая, пополневшая, с ярким макияжем – Валька Жукова собственной персоной! Она захлопнула дверь такси и стала прощально махать рукой кому-то в отъезжающей машине. Серега, который пока сидел во дворе и ждал, решил обставить встречу как случайное совпадение. Приготовил приветственную речь, чтобы освежить дыхание кинул в рот конфету, оставшуюся от встречи с Гендальфом Синим, и вышел из темноты.

– Ё-моё, какая встреча! – Щавель расплылся в улыбке и сделал шаг по направлению к идущей в подъезд девушке. Та обернулась, секунду щурилась, опознавая говорившего, а затем тоже улыбнулась, обнажив белые зубы:

– Та ты чо! Сережа Га-а-ме-нюк! – протянула она скорее радостно, чем наоборот. Вопреки ожиданиям Сереги, Валька не стала бросаться ему в объятия, а просто стояла на месте, поэтому Щавель перешел к следующему этапу обольщения:

– Блин, не узнал тебя, такая красивая стала! – в его небольшом опыте обольщения лесть всегда имела первостепенное значение.

– Пасиба! – с чувством собственного достоинства ответила Валька, которая, несмотря на лесть, не утратила наблюдательности, – А ты тут какими судьбами?

– Да мы тут с друзьями недалеко отдыхали, – Серега сделал неопределенный жест рукой, видимо, обозначающий, что отдых с друзьями проходил где-то в определенном радиусе от Валькиного дома и больше подробностей говорить не стоит, а потому перевел разговор. – А ты тут чего?

– А я тут живу, вот в этом доме, – Валька указала на дом и переступила с ноги на ногу.

– Пивасик? – Гоменюк кивнул на бутылку в руке Вальки.

– А-а-а… это мы с девчонками отмечали именины подруги, так, посидели чуть-чуть… во-от… – Жукова неловко переминалась с ноги на ногу, не зная как дальше продолжить разговор. Впечатление неожиданности от встречи с Серегой уже прошло, теперь пришло время оценок. Умение присущее всем женщинам отличать перспективного статусного самца от просто особи мужского пола подсказывало Вальке, что неожиданный кандидат – в мятой футболке и резиновых тапочках – совсем не вариант для неё. Однако отголоски детской симпатии и небольшая нетрезвость смешали мысли в девичьей голове в кучу, мешая думать конструктивно.

Видимо, почувствовав Валькины сомнения, Щавель пошел ва-банк:

– Выпьем за встречу?

Валька такого явно не ожидала.

– Та не, я уже домой собиралась, да и в туалет очень хочется.

– Да ладно, – Серега намертво вцепился в последний аргумент, – сто лет не виделись. Постой хотя бы пока пиво не допьешь.

Валька заколебалась. Последний аргумент коварного бетонщика явно попал в цель, снова удача была на стороне Гоменюка.

– Ладно, давай вон на лавочку присядем.

Они подошли к свободной лавке в глубине двора, стоящей в окружении сигаретных окурков и пустых пачек из-под семечек и чипсов. Валька аккуратно усадила свой уже немаленький зад на краешек, Серега уселся рядом, чувствуя, как волосы у него на руке электризуются от соприкосновения с локтем Жуковой.

– Быть добру! – Щавель стукнул бутылкой, экспроприированной у семейства Логуновых, по пивной бутылке Вальки, сделал из горла добрый глоток и закусил куском черного хлеба.

– Что там у тебя? – Жукова кивнула на логуновскую бутылку.

– Сэм. Домашний! – гордым тоном управляющего вискикурней «Джонни Уокер», проводящего экскурсию по разливочному цеху, ответил Серега, – Будешь?

– Давай. – Не понюхав напитка, Валька неосмотрительно глотнула и тут же скривилась. – Фу, гадость.

– Да ладно, нормальный сэм. – Серегу потянуло на лирику: – Ну, рассказывай. Как живешь? Где работаешь? Замужем? Дети есть?

Попав под привычное обаяние замечательного слушателя, Валька начала свой путаный рассказ. Она не замужем, детей нет. После школы поступила в техникум на экономиста предприятия. Училась так себе, зачеты сдавала сама, экзамены оплачивала мама, первое ощущение взрослости, студенческие вечеринки, все дела. После окончания техникума устроилась в фирму счетоводом, но знаний, полученных в техникуме, хватало только на то, чтобы включить компьютер и открыть программу «1С», поэтому дополнительно окончила курсы бухгалтеров. В фирме ей работать не нравится, но мать заставляет, говорит, что это престижнее, чем на рынке торговать.

Серега слушал вполуха. Волна любви, добра и теплоты достигла высоты цунами, и дай Валька только знак – их обоих затопит навсегда. Но Валька не спешила выказывать симпатию. В лице Гоменюка она обнаружила изумительного слушателя: в нужный момент Серёга сочувственно кивает, в ответ на её дежурное «прикинь?» выпучивает глаза и машет головой из стороны в сторону, как бы изображая ответ «невероятно!», а в момент, подразумевающий юмористический поворот, искренне хихикает. Такому благодарному слушателю можно рассказывать вечно, чем Жукова и занималась, пока этому не воспротивилась физиология.

– Ой, блин, щаз обоссусь, – Валька вскочила с лавочки с явным намерением уйти домой.

Вся Серегина сущность, окончательно раскисшая от любви и алкоголя, этому воспротивилась:

– А вон можно под забор сходить, там ничего не видно. И я заодно схожу, меня тоже подпирает.

– Только не подглядывать! – жидкость из логуновской бутылки, попавшая в организм Жуковой, постепенно делала её сговорчивой и недальновидной.

– Естественно! – двусмысленно ухмыльнулся Серега, одновременно пытаясь изобразить и рыцаря, и пошляка.

Они подошли к бетонному забору, Серега, широко расставив ноги, стал лицом к нему. Валька присела, глядя в противоположную сторону. Синхронно стали избавляться от лишней жидкости. Сделав дело, Щавель обернулся, стараясь не смотреть на заправляющуюся Вальку, и вдруг увидел картину, заставившую его обомлеть.

От ног поддатой парочки в сторону дома стекали две струйки мочи, как два ручья навстречу друг другу. В определенном месте они встречались и неслись дальше единым потоком. Почему-то эта картина стала для Щавеля знаком судьбы: вот так и их с Валькой жизни катились каждая своим путем, но вот пересеклись, и теперь они обязательно станут единым целым навсегда, вместе преодолевая вся жизненные преграды. Серега чуть не расплакался от осознания этого факта. Это было так очевидно, что они предназначены друг другу, что Серега решил форсировать события:

– А ты сейчас с кем-то встречаешься?

Мозг Вальки Жуковой хоть и был замутнен алкогольными парами, но не настолько, чтобы не понять, куда клонит её собеседник. По своему небогатому личному опыту она знала, что от пьяного самца, испытывающего интимные чувства, нужно избавляться быстро и решительно, не то существует большая вероятность пьяного уламывания, которое, несмотря на желания Вальки, может закончиться непонятно, а вернее, очень даже понятно чем.

– Блин, я ж совсем забыла, – Валька в очередной раз резко крутанула пышными бедрами, – у меня ж там…

Что у неё там, Жукова не объяснила, считая, что этот аргумент сам по себе весьма весомый. Серега, еще пережевывающий сентиментальные сопли их предназначенности друг другу, не был готов к такому повороту.

– Э-э-э, ты куда? – Серега понимал, что что-то пошло не по плану, и старался вырвать хоть немного времени для маневра.

– Да у меня там… срочно надо… – Валька, придерживаясь магической фразы, бочком пятилась по направлению к подъезду.

«Хрен его знает, может, действительно что-то срочно надо», – сраженный магическим доводом Серега пытался хоть как-то продлить общение с суженой:

– Так мы еще встретимся?

– Конечно, – Валька улыбнулась, понимая, что она здесь контролирует ситуацию, а посему можно и подсластить пилюлю цеховому Ромео.

– А когда? – Серега все еще пытался уцепиться за возможность продолжить общение.

– Ну, я не знаю, – уклончиво ответила Жукова, используя хитрый женский прием давать информации много, но неконкретно: – у меня такой график… ну я тут часто бываю… так что вот… ну давай, увидимся!

И Валька, не сделав даже попытки на прощание обнять или поцеловать (на что так рассчитывал Серега) влюбленного бетонщика, рванула к подъезду и скрылась в нем.

Серега стоял какое-то время в недоумении. Вроде все так хорошо начиналось, все шло по плану, а закончилось как-то странно. Где-то глубоко, в недрах пьяного мозга, его логика затухающим маяком пыталась подать знак, что надо бы обдумать произошедшее, сделать выводы, возможно, даже провести работу над ошибками. Но куда там! Во-первых, опьянение достигло критической отметки логичности и последовательности сознания, в котором происходящее еще запоминается, но за него уже не стыдно. Во-вторых, после крайне недолгих раздумий, Серега предпочел сосредоточиться на положительных аспектах встречи с Валькой и абсолютно игнорировать её стрёмный уход. А в-третьих – и это в данный момент было самым важным, – нужно было возвращаться домой.

Было уже начало двенадцатого ночи, последние трамваи от Заводоуправления отходили где-то без пятнадцати двенадцать. Так что Серега с максимальной возможной в его состоянии скоростью, аккуратно прижимая кулечек с бутылкой, в которой явно еще оставалась жидкость, рванул к трамвайной остановке. Если опоздать на трамвай, потом придется идти домой километров девять. А этого очень не хочется делать. Особенно ночью. Особенно пьяным. Особенно в субботу, когда не пьет только больной и кому завтра с утра в первую смену. Не то чтобы он боялся, что по дороге его могут ограбить или избить. В его заводском райончике было три кита, на которых стоял весь районный молодежный досуг: бокс, греко-римская борьба и алкоголизм. В разное время своей жизни почти каждый пацан с района совмещал как минимум пару сфер этого досуга. Даже Серега Гоменюк посещал по паре тренировок и по боксу, и по борьбе, но очень скоро понял, в какой области у него действительно талант. Однако за эти пару тренировок он примелькался на глазах парней, днем отрабатывающих боевые навыки в партере и ринге, а по ночам – на людях случайно попавших в их район. Своих же, по неписаным правилам, парни с тренировок не трогали. Тем не менее, в субботу ночью всегда существовала вероятность попасть на очень пьяную компанию, где сначала могут и не признать, а Сереге сегодня приключений и без этого хватило.

На удивление, придя на остановку, он сразу же сел в трамвай, идущий из центра города до Заводоуправления, и уже там судьба снова улыбнулась пьяному романтику – первым пришел четырнадцатый трамвай! И снова Щавель принял этот факт за знак судьбы. Значит, он все правильно сделал, что встретился с Валькой, значит, им суждено быть вместе, а её нелепый уход просто недоразумение, о котором даже задумываться не стоит.

Заскочив в муниципальный транспорт, Гоменюк занял место у окошка в конце трамвая. В трамвае в столь поздний час помимо Сереги оказалось три человека: водитель трамвая в своей кабинке, усталая пожилая кондукторша и Вася Жомуль. Последний был своего рода бельмом всего района. Вася Жомуль был спившимся алкашом. Когда-то он работал сварщиком на аглофабрике, был женат, был достаточно симпатичным и коммуникабельным парнем, но достаточно ему было выпить бутылку пива, как у Васи отказывали все тормоза. Он пропивал все деньги, которые у него были, пропивал все вещи, которые у него были, и вообще пропивал все, до чего мог дотянуться и себе присвоить. Не помогали ни мольбы матери, ни истерики жены, ни кодирования от алкоголизма, которые Вася проходил раз пять, ни запугивания участковым, ни регулярные избиения соседями и случайными людьми, у которых Вася пытался стащить какую-то мелочь. Со временем мать умерла, жена ушла, с работы выгнали по статье, квартиру через суд забрали за неуплату, но Васю это не останавливало. Он ходил по дворам, выискивал режущихся в «козла» доминошников и долго стоял у них над душой, желая «фарту-масти», пока кто-то не давал ему какую-то мелочь, лишь бы тот отстал. Он собирал орехи, выкапывал дикий топинамбур, рвал букеты ромашек и одуванчиков, продавая все это за гроши. Собирал бутылки, металлолом, макулатуру, пластик и сдавал. Предлагал помощь по вырыванию ям, по занесению рояля (если таковые имелись) на девятый этаж, по отлову собак – короче по любой работе, где не требуются умения и которую может выполнить нетрезвый человек. А нетрезвым Вася был всегда. Как это удавалось человеку нигде не работающему, было непонятно, но так оно и было.

В данный момент Вася Жомуль, человек тридцати трех лет отроду, но выглядевший на все пятьдесят, ритмично перекатывался на полу трамвая № 14 в районе средней двери. Всегда при взгляде на него Щавель, даже в состоянии дичайшего похмелья, даже сгорая от стыда за содеянную накануне пьяную глупость, осуждал Васю за – ну надо же! – пьянство. Глядя, как Васина голова при торможении трамвая бьется о ножку сидения, Серега даже сочувственно с интонацией опытного человека, повидавшего жизнь, громко, в расчете на солидарность кондукторши, задал риторический вопрос: «Ну на хрена ж так нажираться?!» Кондукторша никак не отреагировала, с застывшим и безучастным лицом она прошла через весь трамвай, абсолютно не смущаясь переступила через Васю Жомуля и подошла к сидящему Сереге. Последний, не желая выходить из образа человека жизнь видавшего, тем более с раздутой самооценкой после удачных (по собственной версии) романтических приключений, решил проверить уставшую кондукторшу на интеллект:

– А вы не знаете, что такое оле-гу-нар-соль-скья-ер?

Серега сам понял свою ошибку. Во-первых, он не так часто тренировал свои вербальные навыки произношением длинных слов, а во-вторых, все сегодняшнее выпитое спиртное стало конкретно сказываться на его речевом аппарате и если начал он фразу довольно бодро, то концовка была скомкана до невозможности и прозвучала как признание собственной нетрезвости, какое-то «оулегнарсыскррр». Кондукторша, не меняя выражения лица, какое-то время просто таращилась на него, надеясь, что он догадается о цели её прибытия, но, не дождавшись, выдала на автомате дежурную фразу:

– Передаем за проезд.

Серега кивнул, пробормотал: «ща», и выдал мелкую купюру из семейного бюджета Логуновых. Кондукторша все так же, не меняя выражения, сунула ему сдачу, развернулась и, пройдя через весь трамвай (не забыв в очередной раз переступить через Васю Жомуля), скрылась в кабинке водителя.

Щавель ехал, глядя в окошко, и думал о том, что нужно будет повторить поездку к Вальке, только надо будет её сразу пригласить в какое-то шикарное место типа ресторана. От похода в ресторан ни одна баба не устоит. Только для этого нужны деньги. Где их взять Серега не имел представления, но логично посчитал, что над этой проблемой прямо сейчас думать не стоит. То, что в бутылке еще оставалось немного жидкости, не давало ему покоя. Но при лежащем Васе Жомуле, пускай и в отключке, этого делать не хотелось. А то получалось, как будто он не может себя контролировать, а ведь он может, еще как может! В отличие от этого спившегося валяющегося бомжа.

Поэтому Щавель дождался своей остановки, вышел из трамвая и только тогда достал бутылку, скрутил трясущимися руками пробку, которая упала куда-то в темень, и залпом допил все, что в бутылке оставалось. Рывком отшвырнул бутылку, вытряхнул из пакета на ладонь какие-то крошки, кинул их в рот и уже с чувством полной завершенности двинулся домой. Идти было недалеко, последняя доза еще не успела выключить опорно-двигательный аппарат молодого бетонщика, поэтому Серега без особых сложностей добрался до квартиры.

Дверь не заперта. Мать не запирает её, пока сын не вернется. Он пьяный не всегда может открыть её ключом. Она в такое время, естественно, спала. Она привыкла, что сын возвращается в такое время. Серега даже сумел скинуть тапки, сходить в туалет, дойти до кровати, в одежде завалиться на неё и мгновенно забыться крепким пьяным сном.

В воскресенье выспаться Сереге Гоменюку не удалось. Рано утром зашуршала, зазвенела звуками бытовой жизнедеятельности на кухне мать. Блин, у неё же сегодня выходной. Она работает по железнодорожному графику: две двенадцатичасовые смены – два выходных. И сегодня у неё первый выходной. Щавель поморщился, сейчас придется выслушивать очередные упреки за то, что спал одетым и вообще за его образ жизни. А еще нестерпимо хотелось пить. Серега открыл глаза. Картинка слегка плыла, ему пришлось закрыть один глаз, чтобы сфокусироваться на настенных часах и понять, что сейчас около семи утра. Какое-то время он таращился в потолок, рассматривая трещины в штукатурке. Наконец решил, что пора принять вертикальное положение тела и начать день. В голове слегка шумело, немного подташнивало, но не было ни тошнотворно-зеленой ряби в глазах, ни долбанного монаха-буддиста с долбанным колоколом, ни невнятного набора слогов. «Сила любви побеждает похмелье!» – подумал Серега. Он встал, сходил в туалет и зашел на кухню. Мать, Гоменюк Лидия Ивановна, невысокая сухонькая женщина в застиранном синем халате, оценивающе оглядела его внешний вид.

– Опять в одежде спал? – констатировала она очевидный факт.

– Поздно пришел, – попытался не развивать тему сын, схватил с плиты чайник и прямо из носика долго хлестал воду.

Мать хмыкнула. Видимо, это означало, что она прекрасно понимает – сынок в очередной раз нажрался, но продолжать тему с переходом на лекцию о вреде алкоголизма не стала. Таких лекций за свою жизнь она рассказала Сереге великое множество, но тот, осознав свое призвание, пропускал их мимо ушей, и постепенно мать стала привыкать к тому, что сынок у неё вот такой и ничего с этим не поделаешь.

– Есть будешь? – задала резонный вопрос женщина. По ответу сына она обычно определяла степень выпитого накануне. Частенько отравленный некачественным спиртом организм молодого бетонщика отказывался принимать любую пищу до обеда или даже до вечера.

– Давай, – без особого энтузиазма ответил Серега.

Мать этот ответ удовлетворил, значит, не сильно еще сынок вчера разошелся. Она пожарила яичницы с помидорами себе и отпрыску, и вдвоем приступили к трапезе.

– Ма, а дай денег, – вяло ковыряя желток, попросил Щавель. Просьба была обоснованная. Зная за сыном абсолютное неумение пользоваться финансами, Лидия Ивановна отобрала у него банковскую карточку, на которую ему перечислялись зарплата и аванс, и самостоятельно вела все финансовые расходы семьи Гоменюков. Время от времени она выдавала сыну определенные суммы на карманные расходы, но, как правило, все эти деньги были спущены в одном и том же направлении.

– Зачем тебе? – Лидия Ивановна не была деспотом, но и легковерной слабохарактерной дурочкой тоже не была – для выдачи денег нужно было предъявить разумное основание, желательно правдивое.

– Девочку в кафе сводить надо, – не поднимая глаз на мать, признался Серега.

Она внимательно посмотрела на сына и как-то даже посветлела. Аргумент Лидии Ивановне понравился: в очередной раз у неё забрезжила надежда, что сын встанет на путь исправления. Она знала много историй (правда, в основном из мира кино и сериалов), когда люди менялись к лучшему из-за любви.

– Я бы дала, но зарплата только во вторник, сам понимаешь, – сочувственно сказала мать. Зарплата на банковские карточки приходила в течение трех рабочих дней всему заводу в зависимости от важности цехов. Сначала основным цехам, таким как доменный, мартен, аглофабрика, прокатные станы, потом ремонтным цехам, затем приходила очередь обслуживающих завод организаций.

– Вот блин, – сокрушено вздохнул Серега, повесив нос.

– А ты позвони Трипперу. Он в пятницу искал людей, чтобы ему картошку выкопали. Обещал заплатить, – подсказала выход из ситуации мать.

Триппером называли Петра Петровича Петряковского – сорока шестилетнего мастера цеха, в котором работал Щавель. Кличку свою он получил за тройное «П» в инициалах, а также за свой характер. Петряковский человек не большого ума, но большого тела – ростом под два метра и весом за сто двадцать килограмм, – был абсолютно глух к потребностям и желаниям других людей. Как дурная болезнь он цеплялся ко всем людям, кто был ниже его по заводскому статусу на работе, и ко всем, кто был слабее его физически в быту. Для него было нормой не уступить беременной место в трамвае или, перемещая свою тушу из точки А в точку Б, толкнуть на ходу старушку, а то и человека на костылях. Также нормой было орать. Голос он имел грубый и зычный. Повышать его по поводу и без него – было особенной чертой Петра Петровича. В цеху его, естественно, никто не любил. Триппер, несмотря на занимаемую должность, абсолютно не умел читать чертежи, не разбирался в особенностях технологических процессов, путал ригели с кронштейнами и швеллер с монорельсом, не различал гнутый и катаный уголок, не знал, какое напряжение нужно сварщикам и сколько керосина нужно резчикам. Но начальство держало и ценило его за одно качество, которое на заводе было неписаным, но главным приоритетом: рабочие не должны простаивать. И никогда у Триппера рабочие не простаивали. Даже если не приехал кран, который должен монтировать узлы и детали, отключена подача тока и сварщики не могут варить, сломался компрессор и бетонщики не могут рубить бетон, не завезли уголки, швеллера, листовой металл и не из чего производить ремонтные работы – все равно люди не сидели без дела. Триппер, давящий своим голосом, ростом и массой, заставлял людей делать абсолютно бессмысленную, никому не нужную работу. Например, перенести кучу песка, гравия, а то и тяжеленных металлических заготовок или рельсов из одного угла рабочего участка в другой. Также достоинством в глазах начальства было то, что Триппер, известный своим громким и хамским поведением по отношению к рабочим, был абсолютно тих и робок, общаясь с мало-мальски вышестоящим руководством. Была у Триппера жена – неприметная апатичная блондинка, ничем особым не выделяющаяся, но получившая в народе прозвище Хламидия исключительно в виде наказания «жены декабриста». А также десятилетний сын, унаследовавший от отца толстые губы, толстые щеки, фамилию, имя и отчество (воображение не было сильной чертой семейства Петряковских) и как следствие – кличку Триппер, но с оговоркой «младший».

Звонить Трипперу Гоменюку не хотелось. Серега никогда не отличался высокой работоспособностью, от дурной работы всячески пытался отлынивать и, следовательно, был очень частой причиной возникновения раздражительного крика мастера. Но деньги есть деньги. Тем более что после завтрака ему полегчало – картинка уже не плыла (даже когда нагибаешься), да и легкая тошнота ушла окончательно.

Серега взял телефон, поклацал поломанным джойстиком, нашел нужный номер и нажал на вызов.

– Алё?! – раздался жирно и глухо, будто бутерброд упал на пол маслом вниз, голос мастера участка.

– Петр Петрович, здрасьте, это Гоменюк, – протараторил в трубку Серега.

Телефон замолчал, было ясно, что Триппер не ожидал звонка от этого абонента и теперь задумался, а что ему от него вообще могло понадобиться. Кроме рабочих цеховых моментов, толстого мастера с молодым бетонщиком ничего не связывало, да и по работе их отношения ближе всего были к отношениям «заключенный-надзиратель». Думал он недолго:

– Чё надо? – к маслянистому голосу стали примешиваться явные нотки раздражительности.

– Я это…слышал вам надо картошку копать? – скорее вопросительно, чем утвердительно выпалил Серега.

Телефон снова замолчал, потом раздалось уже гораздо менее раздражительное, но весьма требовательное:

– Ну?!

– Ну, так я это… могу, – Щавель наконец-то перешел к самой сути разговора.

Телефон в очередной раз помолчал, видимо, Триппер прикидывал, стоит ли доверять такое важное дело, как сбор урожая, Сергею Гоменюку, которого мастер считал пьяницей и лентяем. Видимо, собственная лень перевесила сомнения грузного мастера, потому что в трубке раздалось:

– Ну, приезжай, – и без всяких прощаний Триппер повесил трубку.

В начале девятого утра Серега в тех же черных спортивных штанах с раздутыми карманами от мобильного телефона, носового платка и мелочи, оставшейся со вчерашнего дня, и той же серой футболке уже стоял на трамвайной остановке. Триппер жил в четырех остановках от Щавеля, в частном секторе, называемым Волонтеровкой. Можно было дойти туда и пешком, но Сереге не хотелось лишний раз испытывать нервную систему Триппера. Мало ли, вдруг, если Сереги долго не будет, тот психанет и куда-нибудь отправится по своим делам – с него станется. Проблема была не в этом, проблема была в том, что либо эти четыре остановки ты проезжаешь на ТРИНАДЦАТОМ трамвае, либо объезжаешь почти весь маршрут, а по времени это еще дольше, чем добираться пешком.

В общем, выбор был невелик и уже спустя пару минут Серега Гоменюк садился в ТРИНАДЦАТЫЙ трамвай. Как всегда, там было отвратительно. В трамвае почему-то стоял запах пота и мочи, Сереге даже пришлось уткнуться носом в кулак, чтобы мерзкие запахи просачивались не так интенсивно. Пассажирские кресла были липкими, стекла разрисованы всякими информативными надписями типа «TDK fan Г. Р. О.Б» или «Лёха ехал в ПТУ». Детей почему-то в салоне не было, одни пенсионеры с недоверчивыми взглядами да мужичье с налившимися кровью глазами со своими раздраженными бабами с затасканными сумками. Хвала Мартену, ехать было всего четыре остановки и Щавелю недолго пришлось выносить мрачное наследие проклятого трамвая.

Петр Петрович Петряковский жил в своем доме из красного кирпича советской постройки с бетонным еврозабором, гаражом, летней кухней, сараем (который он, по слухам, отжал у соседки-пенсионерки) и несколькими сотками земли.

Гоменюк подошел к серому еврозабору, нажал на пупырышек звонка. Вышел хозяин в одних синих спортивных штанах, демонстрируя всей улице свое внушительное волосатое пузо. Петряковский подошел к забору, смерил Серегу взглядом и, так и не переходя к приветствию, кивнул в сторону футболки молодого бетонщика:

– В этом будешь работать?

О сменной одежде для работ на земле Серега не подумал.

– Футболку сниму, а штаны закатаю, – нашел выход из положения Щавель.

– Ну, давай-давай, – пробурчал мастер участка.

Серега зашел во двор, Триппер показал ему бельевую веревку, натянутую между домом и летней кухней, на которую можно повесить футболку.

– Петр Петрович, а сколько заплатите? – Серега мысленно уже прикидывал, куда вести Вальку.

Триппер вылупил глаза и побагровел, как будто Щавель попросил переписать на него все имущество Петряковских. И чуть повышенным тоном пробасил:

– Не обижу, Гоменюк.

Глядя на выпученные глаза мастера и почуяв в его голосе что-то недоброе, Серега решил, что лучше в данную тему пока не углубляться. «Не обижу» звучало как обещание заплатить не меньше положенной таксы, хотя расценок на копание картошки Гоменюк не знал.

Триппер отвел его в сарай, где он хранил необходимый для сбора урожая инструментарий: лопату, ведра и прочий инвентарь. Внезапно в недрах сарая Серега увидел висящую на крюке ручную лебедку, так называемую жабку, с табельным номером цеха, нарисованным белой краской на металле. Это была та самая «жабка», которую якобы потеряли во время последнего капремонта. Во время больших капремонтов, когда на объект сгоняют много ремонтных бригад, в народе называемых «рэксами», очень многие из этих «рэксов» живут по принципу «добудь оружие в бою». Другими словами, нужно улучшить собственный инструментарий за счет работающих рядом таких же работяг. Если рядом с тобой работает бригада из другого ремонтного цеха и кто-то из них зазевался или пошел в столовую, оставив весь инструмент охранять ротозею, который тут же залип в мобильный телефон или уснул, не считалось зазорным своровать сварочный кабель, сопло с резака, а то и весь резак с бачком, электроды, зубила, монтажные пояса, ручные лебедки, строительные блочки, пружины отбойных молотков и прочий необходимый инструмент. Серега вспомнил, что именно в последний капремонт на прокатном станке пропала ручная лебедка, и Триппер тогда еще штрафанул бригаду монтажников за пропажу. «Жабка» была нужна для того, чтобы поднимать листы металла. После её пропажи работу все равно нужно было делать, поэтому было решено поднимать листы металла на веревке. При первом же подъеме веревка порвалась, листы упали и деформировались, за что Триппер штрафанул еще одну бригаду монтажников, а потом еще за несоблюдение техники безопасности оштрафовал бригаду бетонщиков (в которой кстати был Серега), предложившим тянуть листы на веревке. Теперь вдруг оказалось, что пропавшая лебедка висит в гараже у Триппера.

– О! Наша «жабка»! – радостно и простодушно констатировал факт Серега.

Триппер побагровел. Багрянец заливал лицо, спускался по шее через грудь к волосатому животу. Казалось, что сейчас багровый живот лопнет и оттуда вылупится еще один миниатюрный толстощекий Петр Петрович-третий, ну или Чужой на худой конец.

– Шо «о», Гоменюк?! – повышенный тон переходил в рев, – Ты работать пришел или у меня по хате рыскать?

Серега понял, что ляпнул не подумавши и теперь над потенциальным заработком нависла вероятность потери.

– Работать, конечно, – Щавель отвел взгляд от опасной лебедки, всем своим видом выражая якобы полное непонимание происходящего и одновременно желание потрудиться.

Грузный мастер всучил ему ведро и пустые мешки и чуть ли не насильно вывел в огород. Огороду было ни много ни мало – три сотки. Процесс был максимально немудреный: Триппер выкапывает картофельный куст, а Серега, согнувшись, собирает молодую картошку в ведро. По мере наполнения ведра картошка высыпается в мешок.

Следующие четыре часа Щавель провел в позе раком, выбирая из земли картофелины. Триппер был бдителен до мелочности. Он постоянно указывал Гоменюку на пропущенный или зарытый овощ, так что Сереге приходилось дополнительно руками раскапывать землю в поисках потенциальной картошки. От взора Триппера, как от ока Саурона, не скрывалось ничего. Казалось, толстый мастер видит засыпанный картофель даже через землю. Петр Петрович не брезговал даже старой посадочной картошкой (если не сильно сгнила), а также картошкой размером с вишню, аргументируя, мол, свиньям пойдет. Для такой картошки было отдельное ведро, к концу сборки заполненное чуть больше, чем на треть. Как это количество овощей спасет свиней от голода, Серега не понимал, но с хозяином спорить не стал, а просто чертыхаясь ползал по земле, ища картофель в местах, куда тыкал требовательный перст Триппера. Спина у Щавеля затекла, голова, еще не до конца отошедшая после вчерашнего, слегка кружилась, колени трусились, земля забилась в глаза, рот, нос и уши. Зато целых два раза Петряковский милостиво разрешил Сереге попить воды.

Наконец вся картошка была собрана в мешки, которые Триппер сам отнес в сарай, не давая больше Щавелю возможности поглядеть, что еще было интересного в сарае. Видимо, совместный труд сближает людей, потому что после работы Петряковский предложил Сереге помыться в летнем душе и даже выдал ему полотенце.

После душа Серега почувствовал себя другим человеком. Теплая вода смыла вместе с грязью и усталость. Он уже предвкушал, как сейчас с деньгами, абсолютно трезвый поедет к Вальке, как пригласит её в кафе или ресторан, и там окончательно завладеет сердцем юной девицы.

– На, держи! – голос толстого мастера выдернул Серегу из мира фантазий.

Триппер протягивал ему набитый чем-то огромный кулек. Ничего не понимая, Щавель взял кулек в руки и раскрыл его. Там лежали несколько десятков респираторов «лепесток», зимние ватники и новые рабочие ботинки. Догадка осенила Серегу, но он отказывался в это поверить.

– Петр Петрович, а деньги? – просительно залепетал молодой бетонщик.

– Гоменюк, я тебе чё, банкомат? – Триппер загудел своим привычным тоном, которым он разговаривал с провинившимися подчиненными, – Зарплата только во вторник. Сдашь вещи – получишь деньги!

Действительно, все эти вещи являлись некой внутризаводской валютой. Раз в год каждому рабочему выдавался комплект рабочей робы летний – штаны и пиджак, и зимний – ватные штаны и зимняя ватная куртка. Также летом выдавались рабочие ботинки, а зимой полусапоги. Еще каждый день рабочему в зависимости от уровня загрязнения рабочего объекта выдавался от одного до трех простейших респираторов типа «лепесток» и каждый месяц рабочие рукавицы. Все это добро можно было использовать, но если у тебя с прошлого года оставались более-менее целые вещи, то новые обновки можно было вынести за завод и сдать барыгам. Барыги брали все: перчатки, спецодежду, обувь, каски, пояса, респираторы, стельки, валенки, мыло хозяйственное, электроды, сварочные кабеля и прочий рабочий инструмент. Платили за это копейки, а потом продавали это добро уже по нормальным ценам строительным и ремонтным организациям, не входящим в состав завода.

Пока Серега с ошалелыми глазами рассматривал вещи в кульке, Триппер, как сомнамбулу, за руку вывел его за ворота и, не прощаясь, захлопнул за ним калитку.

Такого поворота Щавель не ожидал. Постояв какое-то время, собираясь с мыслями, он пришел к выводу, что планы терпят изменения, но задача остается прежней. Нужно было спихнуть набитый кулек перекупщикам и получить за него деньги. Но вот незадача – самую лучшую цену дают барыги на Центральном рынке, а Центральный рынок работает до 14:00. Серега посмотрел на экран телефона. Часы на экране показывали 14:45. Расчетливый человек мог бы подождать до следующих выходных и получить за вырученное добро максимальную цену от перекупщиков с Центрального рынка. Но Серега таковым не был. В их районе сдать рабочие вещи можно было только в одном месте – в сапожной мастерской, в которой сидел скорее барыга, нежели сапожник, Георгий Айнагоз по кличке Жора Грек.

Сапожная мастерская находилась возле большого гастронома почти в центре рабочего поселка, от дома Триппера до неё было километра два. Щавель счел благоразумным пройти это расстояние пешком. Пешая ходьба весьма помогает снять напряжение от обиды, нанесенной коварным мастером, и настроиться на оптимистический вектор. По дороге ему посчастливилось утолить чувство голода: проходя по частному сектору, сорвал несколько достаточно спелых яблок с деревьев, щедро развесивших свои плоды за пределы невысоких заборов. Набив желудок, Серега опять размечтался. Он представлял, как сейчас получит у Жоры свои деньги, как приедет к Вальке, как отвезет её в кафе, как будет угощать её пивом с фисташками (почему-то именно это блюдо в его фантазиях являлось самым романтичным), как она оценит по достоинству его щедрость, его компанеистость и, конечно же, его доброту. После такого, вероятнее всего, Валька захочет его пригласить домой, а там неизбежно они окажутся в её постели. А на следующий день невыспавшийся, обязательно с засосами и расцарапанной спиной, Щавель будет переодеваться в раздевалке, и все коллеги вокруг него будут уважительно на него поглядывать. А бригадир Александр Иванович Кобчик просто взглянет в глаза и сразу все поймет, и не станет сильно напрягать Серегу работой, – даст отдохнуть утомленному ночными забавами трудяге. Так в приятном возбуждении юный Ромео достиг заветной сапожной мастерской.

Жора Грек был на месте. Это был тучный мужчина лет пятидесяти с немного выпученными черными глазами, крупными ушами и носом. Он родился и вырос в городе N, но говорил почему-то с непонятно откуда взявшемся мягким южным акцентом, произнося вместо буквы «ы» букву «и» и смягчая твердые согласные мягким знаком. Одним из его выражений, ушедшим в народ было: «бистрий как мольния». Когда-то он работал на заводе монтажником, но очень скоро понял, что коллективный труд по единому тарифу не приносит ему должного морального удовлетворения. В первую неделю работы на заводе Георгий Айнагоз осознал, что для того, чтобы получать зарплату как все, необязательно работать как все. Приняв как аксиому заводскую мудрость «Хоть работай, хоть сачкуй, все равно получишь аванс», Жора принялся искать возможности работать как можно меньше, но при этом получать как минимум так же. И чтобы все это было на законных основаниях. Благо лазейки были. Варианты получения травмы и регистрацию брака как причины пропуска работы Айнагоз отмел как недостойные. Сначала Жора стал донором и начал сдавать кровь, а значит, получал законный отгул в день сдачи крови и на следующий день, но такой отдых согласно законодательству можно было устраивать раз в 60 дней. Потом он стал ухаживать за молодой терапевтом из заводской больницы, что позволило ему брать больничные сроком до недели так часто, как это позволяли заводские нормативные документы и КЗоТ. Георгий Айнагоз просился на все курсы повышения квалификации, а также осваивал смежные профессии. В цеху монтажник обязан был выучиться хотя бы на одну смежную профессию. Жора Грек освоил все имеющиеся: сварщика, резчика, стропальщика и тельфериста. Его тяга к знаниям объяснялась очень просто: обучающие курсы проходили минимум две недели с отрывом от производства и оплатой за счет предприятия. Но рабочего времени все равно было катастрофически много по меркам Жоры Грека. И тогда он поступил в техникум, чтобы дважды в год посещать оплачиваемую сессию. На заводе Георгий Айнагоз проработал два года с небольшим, причем за последний год он поставил личный рекорд посещаемости. С его слов выходило, что за весь рабочий год он отработал только около четырех месяцев, остальное время на законных основаниях он был отлучен от производственного процесса. Поставленный рекорд посещаемости и стал для Жоры Грека концом его заводской карьеры. Поняв, что в обмане системы он достиг максимума, Георгий расстроился и уволился. Но за время, проведенное на заводе, Жора с удивлением обнаружил, что фактором дополнительного заработка в виде продажи собственной спецодежды и защитных средств никто из работяг особо не заинтересован. Жора проследил путь товара от завода до рыночных барыг, от барыг к внезаводским организациям и стройбригадам, сложил два плюс два и открыл обувную мастерскую в киоске типа «батискаф», по счастливой случайности находящемся недалеко от дырки в заводском заборе. Вершиной сапожного искусства Жоры Грека на момент открытия предприятия было умение залить подошву силиконовым клеем, а сверху прилепить стельку. Но Георгий Айнагоз не был ленивым и довольно скоро достаточно сносно для заводского потребителя научился ставить латки и врезать молнии. Но основной бизнес, конечно же, составляла скупка спецодежды, обуви и средств защиты. За товар Жора давал денег на двадцать процентов меньше, чем давали на центральном рынке, но зато он давал сразу возле завода. Для таких бессребреников, как Серега Гоменюк, которым синица в руках предпочтительнее журавля в небе, это был прекрасный выход. А таких гоменюков на заводе были сотни, если не тысячи. Со временем Георгий Айнагоз осознал, что на таких вот людях можно заработать еще больше. Не обязательно каждому за его товар давать деньги. Продающие собственную спецодежду работяги в девяти случаях из десяти тратили легкие деньги на пропой. Учитывая такую тенденцию, Жора Грек сделал шедевральный маркетинговый ход. Он начал обменивать добро заводчан на водку и закуску, естественно, по цене, которая чуть отличалась от магазинной (так сказать, с наценкой за мгновенный сервис), тем самым зарабатывая дополнительную копеечку.

Молодого бетонщика Жора Грек знал прекрасно. Его зимние сапоги, утепленная куртка, ватники, летние ботинки и респираторы, наверное, за все время Серегиной работы, минуя заводскую стену, сразу попадали в Жорин киоск. Увидев несущегося к нему Гоменюка с огромным кульком, Георгий Айнагоз уже знал, что делать.

– Вот, – Серега радостно вывалил перед Жорой содержимое целлофанового пакета.

Айнагоз медленно и основательно осмотрел ботинки, пощупал ватники, пересчитал респираторы, осмотрел их на предмет чистоты и новизны, потом так же медленно и основательно выложил перед Щавлем две бутылки водки без акцизных марок, пол-литровую банку кабачковой икры и консервную банку бычков в томате.

– А деньги? – второй раз за день залепетал растерянный бетонщик.

– Виходной, – Жора сделал скучающее лицо, – денегь нет.

Серега сбивчиво принялся объяснять, что его сегодня уже кинул на деньги мастер, что за эти ботинки с ватниками он несколько часов гнул спину и глотал пыль, что именно сегодня эти деньги нужны ему как воздух, что от них зависит его семейное счастье и что Айнагоз просто обязан войти в его положение и выдать ему причитающуюся сумму.

Жора слушал, сочувственно кивал, но продолжал настаивать на том, что денег нет.

– Виходной, – повторял Грек, – а зарьплата только во вторникь.

Серега в каком-то немом исступлении еще немного потаращился на хитрого эллина, затем плюнул, тоскливо посмотрел на бутылки водки без акцизной марки, устало и пораженчески спросил:

– Не паленая?

– Отличная, – Жора Грек, не мигая, смотрел в глаза Сереги и говорил тоном гипнотизера, – сто леть ей торгую, никьто никогда не жаловался. С завода беру.

Почему-то уточнить, с какого завода Айнагоз берет водку, не пришло молодому бетонщику в голову. Он тяжело вздохнул, сложил бутылки и банки в освободившийся кулек, плюнул в сторону сапожного киоска и, не прощаясь с Жорой Греком, развернулся и ушел.

Разочарование душило Щавеля. Планы были окончательно нарушены. Вместо того чтобы сейчас вести Вальку в кафе, а после в постель (почему-то Серега был уверен, что после кафе постель неизбежна), приходилось ломать голову над тем, что делать дальше. Ехать к Вальке с водкой и консервами глупо, это не просто неромантично, а вообще как-то по-колхозному. А ведь с Валькой второй ошибки допускать нельзя. Все должно быть красиво и романтично. Водка и консервы на первом свидании недопустимы. Вот пиво с фисташками – другое дело. Должна быть легкость и возможность для маневра. А как маневрировать с кабачковой икрой?

Серега шел куда глаза глядят, пережевывая все обиды сегодняшнего дня. Вместо таких замечательных планов нужно было придумывать новые. В голову ничего не лезло. Хотя нужно просто отталкиваться от того, что имеем: две бутылки водки и закуска обязывали его найти компанию, которая поможет ему скрасить воскресный вечер. Причем возникла возможность показать этой компании, что Серега Гоменюк не только халявщик, падающий на хвост, но и человек, который помнит добро и может отплатить той же благодарностью. Молодой бетонщик шел к своей трамвайной остановке, в надежде, что в тени зонта кафетерия магазина «Поляна» отыщется человек, с которым приятно будет разделить спиртное, доставшееся ценой гипотетического семейного счастья.

И такой человек, конечно же, там оказался. Лушпа Григорий Константинович по кличке Гендальф Синий, склонив набок свою седую голову, с неизменным дистиллированно постным выражением лица интеллигентно смаковал разливное пиво из пластикового стаканчика, сидя за белым пластиковым столом с точечными темными подпалинами от сигарет. Через столик сидели и пили пиво две какие-то незнакомые Гоменюку тетки. Серега отодвинул стул и присел за столик к косматому сварщику. Григорий Константинович с неодобрением глянул на него, думая, что Щавель сейчас начнет клянчить у него пиво или пятьдесят грамм водки. Но Серега, весь сияя от такого редкого ощущения щедрого дарителя, вежливо поздоровался и высокопарно предложил:

– А не выпить ли нам по пять капель? – и правильно истолковав подозрительный взгляд Гендальфа, с улыбкой мецената, открывающего новую филармонию, добавил: – Я угощаю!

Гендальф Синий лучезарно улыбнулся и вежливо ответил, мол, раз Серега так настаивает, то он, конечно же, не станет препятствовать такому щедрому, а главное, редкому порыву. Щавель поставил на стол первую бутылку водки, достал банки с кабачковой икрой и бычками в томате. Увидев такую щедрость, Гендальф сходил в магазин «Поляна» и купил там хлеба и пластиковых стаканчиков за свои деньги. Вернувшись, сварщик обратил внимание на отсутствие акцизной марки на бутылке:

– Не паленая? Не ослепнем?

– Та не-е, с завода брали, – выдал непонятную информацию Гоменюк, разлил водку по стаканчикам и выпалил дежурное: – Быть добру!

Водка имела странный привкус, как будто какое-то лекарство настаивали в болотной воде. Серега особого внимания этому факту не предал, а Гендальф, чьи вкусовые рецепторы были забиты разливным пивом, странного вкуса не заметил. Щавель макнул свой кусок хлеба в красноватую жижу бычков, сварщик Лушпа предпочел намазать личным перочинным ножиком кабачковую икру на хлеб и интеллигентно откусить. После первой дозы очень быстро были опрокинуты вторая и третья под неизменный Серегин тост «Быть добру». Странная волна разливалась по телу Гоменюка. Это была не привычная волна добра и теплоты, а какая-то другая. Как будто после дня Ильи-пророка хочешь нырнуть в прохладную освежающую морскую волну в брызгах и барашках, а вместо этого ныряешь в теплую и мутную, будто стоячую воду, полную прилипчивой зеленой ряски с тошнотворным запахом гниющих водорослей. Волна опьянения не принесла привычного умиротворения и ощущения гармоничности. Вместо этого постепенно стала появляться странная рассинхронизация вестибулярного и речевого аппаратов. Видимо, почувствовав то же самое, Гендальф Синий внезапно прервал Серегин сбивчивый и эмоциональный рассказ о том, каким мудаком оказался Триппер и куда-то засобирался.

– Гендальф… давай еще… посидим, – с запинками взмолился ошарашенный Щавель. Ему и в голову не могло прийти, что, оказывается, можно покинуть пьянку, не допив весь алкоголь до конца.

– С-Спасибо, С-Сережа, – Гендальф тоже испытывал затруднения с речевым аппаратом, – мне пора.

Видимо, с мышлением косматый сварщик тоже испытывал затруднения, потому что, уходя, выдал:

– С-Спасибо за угощение. Я это не забуду. Если что, – Гендальф погрозил пальцем как бы обозначая, что это самое «если что» означает «в особо крайне случае», – обращайся.

И добавил уже совсем очевидную информацию:

– Я здесь часто бываю.

После этих слов Гендальф Синий с достоинством человека, умеющего держать свое слово, слегка шаркая, удалился.

Серега растерянно остался сидеть и смотреть на недопитую первую бутылку водки, на раскрытые консервные банки, на раскрошенный хлеб. Эйфории, которая бывает от первых ста граммов, так и не наступило. Волна любви, добра и теплоты так и не подкатила, даже намека на плесканье не было. Наоборот, создавалась иллюзия некоторой раздвоенности. Вот вроде как смотрит Щавель на свою руку и не узнает её, будто это чужая рука. Да и сам он вроде как ощущает себя, а вроде как смотрит на себя со стороны. Серега помотал головой, пытаясь сбросить это ментальное наваждение. Внезапно он заметил, что в метрах семи от кафетерия «Поляна» стоит Вася Жомуль и пристально смотрит на него. Когда Вася подошел, Серега не заметил, он просто материализовался, и все тут. Черные с проседью Васины волосы паклей торчали в разные стороны, давно небритое лицо было грязным и расцарапанным с левой стороны, глаза налиты кровью. Одет он был в какую-то выцветшую рубашку частично без пуговиц, когда-то бывшей вроде бы клетчатой, и в черные треники с начесом. Левая штанина была разодрана, из-под неё виднелась грязная, распухшая Васина нога в каких-то белесых струпьях. Обут Вася был в такие же резиновые тапочки, как и Серега, только черного цвета, давно порванные и в месте обрыва скрученные алюминиевой проволокой. Серега смотрел на него с чувством жалости и одновременно чувством брезгливости. Внезапно ему в голову пришла гениальная мысль. Чтобы возникла волна добра и теплоты нужно сделать что-то доброе и теплое, это же так элементарно. Вопрос «что именно сделать» даже не успел побеспокоить нейроны мозга молодого бетонщика. Он понял это интуитивно, можно сказать, спинным мозгом ощутил, чего Васе Жомулю не хватает сейчас больше всего. Он налил в осиротевший после Гендальфа стаканчик оставшуюся в бутылке водку, встал и, слегка пошатываясь, проковылял к не решающемуся зайти в кафетерий Васе. Молча протянул ему стакан. Вася взял стакан, что-то прорычал низким, каким-то прогорклым голосом, и залпом выпил поднесенный стаканчик. Несколько капель потекло у него по небритой бороде. Вася вернул стаканчик Щавелю и что-то опять прорычал. Серега разобрал только одно слово – братан. Надо же, конченый алкаш Вася Жомуль считает его, Серегу Гоменюка, бетонщика третьего разряда и без пяти минут жениха красивой девушки, своим братаном. Серегу это покоробило. Вот ведь, хотел получить долгожданный приход позитивных эмоций, а вместо этого почувствовал себя оскорбленным.

– Ну все, вали давай, – Гоменюк махнул Васе рукой, будто собаку отгоняя.

Вася кивнул и не спеша похромал в сторону посадки. Серега вернулся на свое место. Открыл новую бутылку, плеснул себе в стакан. Прежде чем выпить огляделся по сторонам, мало ли, вдруг Гендальф вернулся или какой хороший знакомый появился.

Знакомый действительно появился, но назвать его хорошим язык не поворачивался. Возле входа в магазин стоял и презрительно смотрел на Щавеля монтажник с их ремонтного участка – Мищук Андрей. Гоменюк с Мищуком кроме того, что работали на одних объектах завода, раздевались в одной раздевалке и мылись в одной бане, больше никак не пересекались, даже не здоровались друг с другом. Вернее, Мищук не здоровался с Серегой, а Серегу это устраивало, он и не пытался завязать с ним хоть какие-то отношения. Все дело в том, что эти, казалось бы, обычные рабочие парни были приверженцами абсолютно полярных жизненных идеологий. Андрей Мищук был человеком непьющим. Чтобы подчеркнуть всю пропасть, лежащую между парнями, нужно добавить, что Андрей Мищук был человеком принципиально непьющим. Это был крепкий, широкоплечий мужчина тридцати лет с приятными симметричными чертами лица и весьма вспыльчивым нравом. Если бы Мищук пил, Серега отнес бы его к категории «агрессивные», но Андрей алкоголь не употреблял, а значит, был вне категорий классификации. Щавель недолюбливал и побаивался Мищука из-за трех его фанатичных пристрастий. Первым пристрастием Андрея Мищука был футбол. Причем не весь футбол целиком, а один-единственный клуб, о котором фанатичный монтажник мог рассказывать всем и везде, чем помимо Сереги Гоменюка напрягал остальных работающих рядом с ним людей. Название клуба Серега не помнил, оно было длинным и с кучей согласных, такое сразу не запомнишь. Футбол, как и вообще весь спорт его не интересовал – что находят люди в наблюдении, как двадцать два здоровых мужика бегают за одним мячом, Щавель не понимал. Но из бесконечных горячечных рассказов Мищука Серега запомнил, что клуб этот находится в Англии, что его игроки носят красные футболки, что его много лет возглавляет какой-то очень хороший тренер (о нем Мищук говорил с благоговейным придыханием), что клуб этот выиграл очень много титулов. Особенно часто Андрей рассказывал, как его любимый клуб в конце девяностых в финале какого-то престижного турнира, проигрывая по ходу матча, в последние несколько минут смог героически переломить ход игры и выиграть турнир. Этим событием Мищук всегда подчеркивал, что значит спортивный дух победителя, а также мудрость руководящего тренера, который в последние минуты игры выпустил на поле правильных запасных игроков, забивших решающие голы. Сам Мищук также в детстве играл в футбол, но порванные мениски очень быстро помогли закончить спортивную карьеру. Тем не менее (и это было вторым безумным пристрастием), детские травмы не смогли помешать Андрею Мищуку стать фанатичным последователем здорового образа жизни. Он не пил, не курил, ежедневно занимался йогой, подтягивался на турниках, катался на велосипеде (сколько позволяли травмированные колени), соблюдал режим сна, спал по девять часов, правильно питался, сверяясь с лечебными диетами и считая калории, ставил очистительные клизмы и делал дыхательную гимнастику. Третье пристрастие Мищука тянуло корни из второго. Точно так же фанатично, как он следил за своим здоровьем, Андрей порицал пороки, ведущие к ухудшению оного. В частности, праздность, лень, обжорство и пьянство. Естественно, все это подкрепляя наглядными примерами из жизни окружающих его людей, ничуть при этом не деликатничая. Стоило только кому-то вблизи Мищука пожаловаться на состояние своего здоровья, как тот, ничуть не стесняясь в выражениях, рассказывал человеку, что это от того, что тот алкоголик, обжора или аморфное существо, проводящее лучшие годы жизни на диване перед телевизором. Естественно, Серега Гоменюк являлся типичным примером порочного образа жизни. Часто в его присутствии Мищук размышлял о том, что вот, мол, молодой пацан, тридцати еще нет, а уже конченый алкаш. И что вместо будущего у него лечение от язв, циррозов, желчекаменных болезней, ишемической кардиомиопатии и других заболеваний сердца, неврологических, гипертонических и мочеполовых заболеваний. Такие разговоры Серегу раздражали, но спорить с Мищуком он не пытался, все-таки тот был слишком вспыльчив, а самое главное – сильнее и здоровее. Так что в подобных ситуациях Щавель просто негромко бубнил себе под нос, что Мищук монтажник, а не врач, и спешил отойти на безопасное расстояние.

Сидя за белым с подпалинами пластиковым столом, Серега Гоменюк прямо-таки физически ощущал давление ледяного презрения, струящегося из серых глаз фаната английского футбола. Мищук в красной футболке любимого клуба сделал три глотка купленной в «Поляне» минералки (естественно, без газа), презрительно оглядел стоящую на столе бутылку водки и лихорадочно зажатый в руке отравленного бетонщика белый пластиковый стаканчик. Пристально глядя Гоменюку в глаза с выражением величайшего омерзения, Мищук прошел мимо Сереги.

От этого выражения лица и от этого взгляда Щавелю, которого и так коробило от панибратства Васи Жомуля, сделалось невыносимо противно. Ему даже на секунду показалось, что он делает в этой жизни что-то не то и не так. Эта мысль неожиданно вызвала у него острую жалость к себе, которую уже весьма нетрезвый бетонщик спутал с пеной зарождающейся волны добра и теплоты, которую он так ожидал. Боясь спугнуть её, Серега предпринял, как ему показалось, самое логичное действие. Он залпом выпил жидкость из стаканчика, макнул хлеб в красную юшку бычков и закусил. Снова налил, выпил, закусил и стал томительно ожидать, когда волна любви, добра и теплоты затопит всю ту колючую пустыню презрения, оставленную Мищуком. Волна все не приходила. Вместо неё возникло ощущение, будто Серегу в цирке распилили, предварительно накачав успокоительным. По его ощущениям, у него стали отказывать части тела и некоторые органы. И что самое обидное, первым начал отказывать мозг.

Сначала информация стала поступать каким-то странным фрагментарным калейдоскопом из видений, запахов и ощущений. Но самый большой эффект паленая водка оказала на зрение. Мало того, что все двоилось, так это двойное изображение еще и плыло. Вот какой-то сдвоенный трамвай, вот раздвоенная черная пепельница, пытающаяся уплыть вместе со столом куда-то в правый верхний угол. Оле-гу-нар-соль-скья-ер. Вот чьи-то руки закрывают банку с кабачковой икрой, кидают её в кулек, туда же летит хлеб кусочками и недопитая бутылка водки. В Серегин карман насильно запихивают его же мобильник с отломанным джойстиком. Вот те же руки вручают ему кулек, в который Серега вцепляется где-то посередине. Теперь уже другие руки подталкивают его, и вроде бы женский голос что-то говорит, но непонятно что. Голос тоже уплывает куда-то в правый верхний угол. Вот Серега спотыкается о трамвайные рельсы, но не выпускает кулек из рук. Логическое мышление работает по принципу сцепки двух плохо прилегающих друг к другу электрических проводов: они искрят, рискуя окончательно перегореть, однако свет хоть и мигает, но все еще возникает.

«Кулек сейчас важнее всего. Это символ. Символ того, что я не конченый алкаш. Я просто чуть не рассчитал дозу. Оле-гу-нар-соль-скья-ер. Я принесу кулек домой. Ведь там хлеб. И мобильник. Но важнее сейчас хлеб, вернее кулек. Нет, все-таки хлеб. Я буду есть его с чаем и с вареньем. Вместе с мамой. Я мужчина. Добытчик. Хлеб моя добыча. И икра. Оле-гу-нар-соль-скья-ер».

О водке лучше не вспоминать. Вспомнил. Лекарство, настоянное на болотной воде.

Щавель блюет согнувшись. Центр тяжести планеты смещен, поэтому он падает, инстинктивно выставляя вперед левую руку. В правой кулек. Это символ. Его нужно принести домой. Левая рука попадает в блевотину. Серега, стоя на коленях, вытирает руку о траву. Он отползает под дерево. Блюет под деревом. Отползает под соседнее дерево. Подальше от рвоты. До дома недалеко, но нет сил идти. Все плывет в правый верхний угол. Главное – не потерять кулек. Серега ложится на правый бок в позе эмбриона. Под мышкой зажат кулек. Сознание пропадает. Сознание появляется. Темнота. На небе куда-то в правый верхний угол уплывает Большая Медведица.

«Рядом кто-то лежит. Это что, Вася Жомуль? Откуда он тут взялся? Или не он? А кто тогда? Неважно. Кулек на месте. Сколько времени? Неважно. Нужно постараться дойти домой».

Он встает. Шатает уже меньше. Рука с зажатым посередине кульком затекла. Он шатается, но идет домой.

«Пить хочется. Оле-гу-нар-соль-скья-ер. Дома попью. Кулек на месте. Это символ. Я не конченый алкаш. Это уже точно».

Вот, наконец, и дом.

Дверь не заперта. Мать не запирает её, пока сын не вернется. Он пьяный не всегда может открыть её ключом. Серега зашел, закрыл за собой дверь, держась руками за стену, проковылял в свою комнату, камнем рухнул на тахту и окончательно провалился в неосознаваемую бездну.

Пробуждение было тяжелым. Вернее, пробуждения как такового не было. Было медленное осмысление себя в действующей реальности. Голос матери из просто набора звуков стал ощущаться сначала как эмоциональный односложный бубнеж, потом стали проступать какие-то слова, но пока еще без смысловой нагрузки. Со временем Щавель вычленил «опоздаешь» и «уволят». Второе слово было настолько страшное, что Серега сразу перестал его понимать, а вот с первым надо было что-то делать. Он открыл глаза и попытался встать. Монах-буддист, поселившийся в голове, тут же поздравил Серегу с подъемом, ударив ему в череп над правой бровью со всей силы, и продолжал бить с издевательским интервалом: оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер. Нащупал в кармане мобильник, долго смотрел в экран, сосредотачиваясь. Осознал, что зарядки осталось на два последних деления и что времени уже половина восьмого. Он опоздал на работу. Тошнило и хотелось в туалет. Кулек, которым вчера был символом добытчика, валялся возле входной двери. «Донес все-таки!» – с радостью бойца, вынесшего с поля боя командира, выдохнул Гоменюк. Радость закончилась, когда он стал осматривать себя. Руки были расцарапаны, ногти все в грязи, к одежде присохла какая-то зловонная жижа. Он доковылял до ванны, сдерживаясь, чтобы не блевануть, разделся, справил нужду, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Зеркало показывало человека неопределенного возраста с лицом зеленоватого цвета, красными воспаленными глазами, отросшей длинной щетиной, кустами покрывавшей щёки и шею, и со всколоченными отросшими вихрами. «Ничего, – подумал Серега, – отлежусь, супчика поем, и все будет хорошо». Он попил воды, но есть не стал. Во-первых, не лезло, во-вторых, некогда. Испачканные спортивные штаны и футболку он кинул в старенькую стиральную машину. Нашел в шкафу старые джинсы с оторванным задним карманом, надел. К ним для комплекта надел чистую черную в горошек рубашку, непонятно откуда взявшуюся. Ни он, ни мать такую бы не купили, скорее всего, у кого-то белье с балкона улетело, а мать подобрала. Такое иногда случалось. За вчерашнее перед матерью было стыдно. Такое появление домой было для Сереги далеко не дебютом, но совесть все еще сверлила его изнутри мерзким холодным буравчиком. Пытаясь сделать вид, что ничего особо страшного не произошло, Щавель небрежно брякнул:

– В кульке еда, возьми, если хочешь, – и кивнул головой в сторону входной двери.

– Сам возьми, – в тоне матери был такой жесткий протест, что Серега удивленно на нее взглянул. Обычно она, как человек пунктуальный, всегда старалась помочь сыну быстрее попасть на работу во избежание опоздания. Увидев его немой вопрос, она озвучила причину своего отказа: – Тебе туда кто-то насрал.

Серега похолодел. У них на работе бывали случаи, когда подшучивали над пьяными людьми, не без этого. Одному каску на голову надели, так он в ней всю дорогу домой пьяный ехал, другому кирпич в сумку подложили, а он пьяный и не заметил. Был случай, когда на денюжку разводили, но чтобы поиздеваться над человеком, да еще так цинично? Щавель, сдерживая рвотные позывы, подошел и заглянул в кулек. Там намокший хлеб вперемешку со стеклянными осколками плавал в желтоватой кашицеобразной лужице кабачковой икры. Облегченно выдохнув, бетонщик третьего разряда выкинул ныне бесполезный символ мужчины-добытчика в мусорное ведро и поспешил на работу.

В висках стучало, подташнивало, ломило спину после вчерашнего сбора картошки ненавистного мастера Триппера, но не это сейчас заботило Гоменюка. Была проблема куда как глобальнее. То, что он опоздал – факт свершенный, никуда уже от него не денешься. Теперь главное, какие последствия будут после этого факта. Вполне могло (именно на это и уповал молодой бетонщик), последствий и не быть. Существовал довольно-таки реальный вариант, которым Серега уже пару раз пользовался. Нужно было зайти на комбинат не через проходные, где служба охраны обязательно зафиксирует случай опоздания и передаст сей факт в контору цеха, а через дыру в заборе метрах в трехстах от проходной. Также большим плюсом являлось то, что с понедельника начинался капитальный ремонт в конвертерном цеху. Начало капитального ремонта – всегда хаос. Все ремонтные цеха собираются в одном месте, а это сотни, тысячи человек. Пока все свезут свое оборудование, расставят его по нужным местам, подключат его, огородят район действий, пройдет несколько часов. В таком хаосе легко на пару часов потерять одного человека. Главное, чтобы мастер Триппер и начальник участка не заметили, что Гоменюка с утра не хватает. Но у них сегодня свои заморочки – утверждение актов работ и прочих нормативных документов, с утра им будет не до подсчета собственных рабочих. За это время Серега переоденется на участке и добежит до конвертерного цеха, благо он рядом с их участком. О других вариантах развития событий Щавель пытался не думать. Они все заканчивались увольнением, а этого ему не хотелось больше всего. Потеря работы грозила очень большой бедой. За плечами у Сереги был ПТУ и специальность маляра-штукатура. Не считая практики в училище, по специальности тот не работал ни дня. На работу бетонщиком его устроила мать через знакомую, работавшей уборщицей в конторе цеха и упросившей жирную тетку из кадрового делопроизводства взять непутевого сынка её подруги на специальность без особых знаний и навыков. Так Серега Гоменюк и стал бетонщиком. Профессия трудная, но простая и понятная. Если демонтаж – подсоединился к компрессору, размотал шланги, надел наушники и антивибрационные перчатки, вставил в уши беруши, уперся молотком в бетон и руби его, пока металл не появится. Если монтаж – кидай лопатой цемент, песок, щебень, да носи ведра с водой к бетономешалке, а оттуда – готовый раствор к заготовленной опалубке, да води глубинным вибратором в серой жиже. В бетонщики брали всех подряд: и кривых, и косых, и тупых. Хотя и много нормальных пацанов без образования прошли эту школу, бригадирами потом стали, некоторые даже мастерами. Мастер Триппер, например, сам ведь из бетонщиков. Раньше был как все, а теперь забыл свои корни, теперь он им не чета, орет на Серегу Гоменюка и его коллег по поводу и без. Но даже такая работа, пускай с трижды ненавистным Триппером, Серегой считалась за великое благо, которое нельзя было потерять. Он вообще не очень был приспособлен к жизни, не умел разговаривать с руководством (да что там с руководством, частенько испытывал затруднения в коммуникативной сфере с незнакомцами и даже обслуживающим персоналом, типа продавцом в универмаге). Также Щавель не особо понимал, как и где нужно искать работу. Слышал о каких-то собеседованиях, но что говорить и как себя вести на них не имел ни малейшего понятия. А тут завод, тут коллектив, тут аванс в двадцатых числах и получка с восьмого по четырнадцатое. Тут в заводской столовой на первое суп гороховый, суп молочный вермишелевый, борщ и солянка, на второе лангеты, тефтели, отбивные, эскалопы, шашлыки, свинина, говядина с подливой, на гарнир рис, гречка, перловка, каша пшеничная, макароны, а ведь еще есть чебуреки с кефиром, беляши с ряженкой, булочки со сметаной, лимонные пирожные с компотом, каша манная, в конце концов, со сливочным маслом. Тут горячий стаж, хорошая по заводским меркам пенсия (особенно у тех, кто работал по первой сетке вредности) и, если повезет, путевка в санаторий у моря. Тут беспроцентные кредиты для трудящихся на продукцию, выпускаемую комбинатом. А самое главное тут – стабильность! Это слово любил подчеркивать директор комбинатом, а с его легкой руки подхватили его замы, потом начальники цехов и ИТР-овцы высшего звена, потом цеховые мастера, бригадиры и наконец, Серега Гоменюк стал воспринимать заводскую жизнь исключительно через успокаивающую призму этого понятия. И лишиться всего этого из-за какого-то опоздания? Невероятнейшая глупость! Серега ускорил шаг и почти бегом достиг трамвайной остановки.

Он ждал четырнадцатый трамвай. Во-первых, он не хотел рисковать сегодня удачей. А во-вторых, на трамвае № 14 до остановки «Прокатный Стан», где находился участок ремонтного цеха, был гораздо ближе. Вскоре вожделенный трамвай приехал, и опаздывающий бетонщик взволнованно тронулся в путь. Перед страхом увольнения отступало даже дикое похмелье, голова почти не кружилось, в висках стучало гораздо глуше и только живот слегка крутило и все время бросало в пот. Весело стуча по рельсам, трамвай домчал его до заветной остановки. Щавель вышел. Народу вокруг почти не было, только на лавочке перед остановкой сидело два счастливца – явно с ночной смены, – потягивающих пиво. «Пивка бы сейчас», – мечтательно прикинул Серега и даже зажмурился от нахлынувшего вожделения. Но на пиво, кроме желания, нужно было иметь время и деньги. Ни того ни другого у него не было. Он сглотнул едкую слюну, помотал головой, отгоняя заманчивое наваждение, и устремился в заветную дыру в заборе. Со стороны завода дыра выходила на заброшенное здание старой насосной станции с разрушенными стенами. Серега засунул голову в дыру, посмотрел по сторонам. Вроде бы никого не было. Он залез полностью, ускорил шаг и уже мысленно стал благодарить и четырнадцатый трамвай, и свою удачу, и благостного к нему сегодня бога Бахуса, как из-за стены у насосной станции на него бросилось что-то болотно-зеленое и с зычным басистым криком «Стоять!» схватило за шиворот.

– Капец, вертухаи, – обмирая, успел подумать Серега.

«Вертухаями» в народе называли службу охраны металлургического комбината. История этого слова была банальной. Металлургический комбинат был основан в конце девятнадцатого века и изначально представлял из себя трубный цех, две доменных печи, две мартеновских печи, три томасовских конвертора и несколько вспомогательных и ремонтных цехов. За годы советской власти завод начал развиваться как многопрофильное предприятие. С середины пятидесятых по конец семидесятых завод бурно разрастался. Появилось еще три доменных, новая мартеновская печь, прокатные станы и аглофабрика. Не в последнюю очередь все это появилось благодаря стараниям заключенных с условно-досрочным освобождением, так называемых химиков – зеков на вольном поселении, коих на строительство новых цехов пригоняли тысячами со всего Союза. Отбыв срок, многие оставались работать на заводе и пускали корни в городе N, тем самым меняя его генофонд и прививая следующим поколениям определенные лексические и морально-нравственные особенности. С тех пор прошло много лет, но обычных парней в камуфляже, зевающих на проходных, по привычке продолжали звать «вертухаями». Теперь же здоровенный мордатый с густыми черными усами «вертухай» лет сорока пяти держал Гоменюка за руку, а второй, молодой и рыжий, шлепал по его карманам в поисках не пойми чего. Быстро нашелся Серегин заводской пропуск, усатый отпустил молодого бетонщика и стал записывать шариковой ручкой в большой разлинееный журнал его фамилию, табельный номер, а потом, поглядев на свои поддельные командирские часы, и время. Тем временем рыжий всунул ошалевшему Сереге в рот какую-то трубочку и тоном врача-терапевта потребовал: «Выдыхай!» Выпучив глаза, Щавель выдохнул, рыжий посмотрел на прибор и поставил диагноз: «Ноль шестнадцать промилле». Усатый посмотрел на Серегу, покусал колпачок шариковой ручки, философски изрек: «Пациент скорее жив, чем мертв» и записал показатель прибора в ту же строку, куда до этого записывал Серегины данные.

– Мужики, не надо, – голос Щавеля срывался на умоляющий плач, – пожалуйста!

Мужики синхронно посмотрели на него равнодушными взглядами. Усатый, который, видимо, был главным в их паре, выдал:

– Хромай отсюда!

Серега растерялся. Он думал, что ему сейчас будут крутить руки, садить в машину (отчего-то обязательно с мигалками) и везти чуть ли не в прокуратуру, а тут вроде как его отпускают. От неожиданности он даже стал заикаться:

– Так э-это… а куда мне теперь?

Усатый молча развернулся и занял свое место в засаде за стеной насосной станции. Рыжий, видимо, ставший охранником недавно и пока еще сочувствующий рабочему классу, попытался сделать невозмутимый вид и неестественно фальшивым равнодушным голосом ответил:

– В контору твою отправим. Пусть там с тобой разбираются.

И окончательно потеряв интерес к Гоменюку, сжимая в руке прибор с трубочкой как боевое оружие, занял свое место в импровизированной засаде.

Залитый липким потом Серега добежал до бани. Как он и предполагал, кроме уборщицы-пенсионерки, равнодушной ко всему, не считая пенсии, зарплаты, внуков и выборов, в бане не было никого. Наспех переодевшись, он схватил свой монтажный пояс, каску и пулей вылетел по направлению к конвертерному цеху.

Возле конвертерного цеха бурлило грязное море из рыжих касок, брезентовых костюмов сварщиков и резчиков, мятых черных спецовок с логотипом комбината рабочих остальных профессий. Изредка в этой пестрой толпе акулами проплывали синие выглаженные костюмы и белые каски ИТР-овцев. Щавель привычно нырнул в это море, перемещаясь от стайки к стайке рабочих всех мастей, и очень скоро нашел рабочих своего участка, а главное: своей бригады, которая в лучах угрозы увольнения показалась ему почти что родной. Костян Логунов, Паша Тихоход и бригадир Кобчик сидели возле передвижного компрессора на груде скрученных шланг с видом Битлов, ждущих из сортира Ринго Старра перед концертом в Театре принца Уэльского. Костя оглядывал окружающих злым раздражительным взглядом, Паша Тихоход, положив руки на колени, отрешенно взирал на мир взглядом человека, который мысленно находится совсем в другом месте, а бригадир Кобчик Александр Иванович подкуривал очередную папироску. О последнем нужно сказать отдельно. Это был высокий широкоплечий мужик лет сорока пяти с простым крестьянским лицом и густющими рыжими усами. В усах неизменно тлела папироса «Прима» без фильтра, причем курил её Александр Иванович до тех пор, пока огонек помимо табака не начинал поджигать ус. Тогда бригадир Кобчик выплевывал остатки папиросы, чтобы через пять минут начать курить новую. Из-за привычки курить без помощи рук, держа папиросы только губами и усами, говорил Александр Иванович мало и нечленораздельно. Основным звуком, издаваемый его голосовыми связками был гортанный звук «’мля», шедший почти после каждого слова. В работе бригадир Кобчик умело использовал здоровый пофигизм и всегда ориентировался на главную аксиому хорошего исполнителя – не спеши выполнять приказ, пока не поступит второй. Бригаде такой подход нравился, и с авторитетом бригадира Кобчика кроме Костяна – да и то редко и по пьяни – никто не спорил.

Увидев подбегающего запыхавшегося Гоменюка, Александр Иванович затянулся и задал риторический вопрос:

– Где шляешься ’мля?

Серега принялся было рассказывать о своих злоключениях бригадиру и заинтересовавшемуся Костяну Логунову, которому не давал покоя вопрос, чем закончилась их попойка в субботу, но тут к ним подошел мастер Триппер и ревущим подгоняющим тоном указал на сегодняшний объект. На удивление ночная смена успела демонтировать старые двутавровые балки, к которым крепился ковш-печь конвертера, так что вместо ожидаемой рубки бетона всех свободных рабочих кинули на сборку новых балок. Две здоровенные балки затащили лебедками внутрь цеха, и теперь они стояли на деревянных подмостях, красуясь свежевыкрашенным ребром. Погрузчиком завезли несколько ящиков гаек размером с кулак и гроверов для сбора балок. Суть работы была простая: нужно было из двух коротких частей балки собрать одну длинную. Балки выставлялись по уровню в стык и скреплялись металлическими пластинами в районе ребра жесткости с обеих сторон с помощью болтов. Болты продевались в тридцать специально просверленных отверстий и затягивались гайкой с предварительно надетым для жесткости гровером. Затягиваться гайки, согласно технологии, должны были с определенным усилием, для чего был специально принесен полутораметровый динамометрический ключ. На ключе согласно технологическим нормам выставлялось усилие, и нужно было им крутить гайки до характерного щелчка. Щелчок обозначал, что гайка закручена до конца правильно. Технолог цеха поколдовал над ключем, регулируя что-то согласно бумажке, в которую поминутно заглядывал, и ключ под ободряющий рёв мастера Триппера: «Быстрее давай!» был вручен бригадиру Александру Ивановичу. Не мудрствуя лукаво, бригадой было решено, что менее физически развитые Серега Гоменюк и Паша Тихоход вставят болты, накинут гроверы, понаживляют гайки, а Костян Логунов и бригадир Кобчик будут их закручивать огромным тяжелым ключом и через каждые десять болтов меняться. Работа в принципе была не особенно сложная, фактором осложнявшим положение являлось то, что балки эти находились прямо посреди цеха и все обилие руководства разных мастей шастало в непосредственной близости. В этих условиях чувствуешь себя пони на арене цирка, перед таким обилием начальства придется пахать в поте лица. Пахать ни Щавелю, которого еще слегка мутило и крутило живот после вчерашнего отравления, ни его бригаде не хотелось, но выбирать не приходилось. Тем более контролировать процесс поставили мастера Триппера. Первая гайка была наживлена, бригадир Кобчик дуговыми вращениями начал крутить здоровенный ключ, все сильнее и сильнее в него упираясь в ожидании заветного щелчка. Но вместо ожидаемого мягкого щелчка раздался треск разрываемого металла. Ключ ушел на полметра вперед, а выжимавший его бригадир Кобчик по инерции полетел следом, больно стукнувшись коленками по нижнему тавру балки.

– Травма на производстве, – лаконично диагностировал Костян, наблюдая эту картину.

– Я тебе дам травму! – грозно огрызнулся Триппер, – Что там случилось?

Александр Иванович встал, потер ушибленную коленку, медленно осмотрел сначала ключ, потом потрогал гайку. Гайка внезапно легко прокрутилась. Бригадир Кобчик одним движением сорвал её с болта, посмотрел внутрь и проворчал:

– Резьбу сорвали ’мля!

Триппер медленно, как пробирку с кислотой, взял гайку, покрутил её сначала слева направо, потом справа налево. Суть проблемы от этих манипуляций не уменьшилась. Он испуганно оглянулся в поисках знакомых, с кем можно было бы обсудить событие, но вокруг были исключительно незнакомые инженеры и начальники, – все по должности гораздо выше Триппера.

– Еще одну крути, – приказным тоном прогудел Петр Петрович, решивший потянуть время на принятие решения.

Теперь уже за ключ взялся Костян. Через минуту и вторая гайка с характерным треском была сорвана.

– Бог троицу любит, – беспомощно оглядываясь, уже не таким приказным тоном просипел Триппер.

Прошла минута, и третья гайка присоединилась к двум своим сестрам, не выдержавшим технологической дефлорации. Так и не заметив с кем можно было обсудить произошедшее, Триппер схватил одну из гаек и ринулся на поиски решения проблемы.

– А нам чё делать ’мля? – справедливо возмутился бригадир Кобчик.

– А вы крутите, не останавливаетесь, – Петр Петрович Петряковский даже в условиях гипотетического наказания за испорченные гайки продолжал следовать всезаводской доктрине о том, что рабочий не должен простаивать. Александр Иванович пару секунд поматерился. Его примеру последовал Костян. Свои пять копеек вставил Щавель, и лишь Паша Тихоход, склонив голову влево, задумчиво витал в неизвестных облаках. Начали крутить. Результат был прежний. Работа оказалась не такой уж и простой. Ключ весил прилично, и с непривычки вытянутыми руками – да ещё с усилием – крутить было достаточно тяжело. Решено было меняться через каждые три гайки: сначала крутят бригадир с Костяном, затем Серега с Тихоходом. На четвертом круге к сборщикам прибежал мастер Триппер с единственным знакомым человеком, которого смог найти – с профоргом цеха Рафаилом Михайловичем Загрушевским. Казалось бы, странно, что мастер на производстве обращается за помощью в технологическом процессе к профоргу – человеку, чья должность не подразумевает технических знаний. Но не все так просто было в цеху обслуживания металлургического оборудования. Рафаил Михайлович Загрушевский был не просто профорг. Его вообще можно было характеризовать фразой «не просто». Было Загрушевскому сорок восемь, и подготовку к своей профессиональной деятельности он начал с семи лет. Сначала он был в начальной школе командиром октябрятской звездочки, потом вожатым пионерской ячейки, затем комсоргом класса, затем комсоргом в группе механико-металлургического университета, тогда же он начал учебу в школе марксизма-ленинизма, которая сулила ему гораздо больше перспектив, чем университет. Если бы Рафаилу Михайловичу Загрушевскому сказали, что он интуитивно выбрал тот же путь, что и Жора Грек, а именно – работать как можно меньше, он бы отмел это предположение, как абсолютно ложное. И даже самому себе не признался, что так оно и есть. Он двигался по партийной карьерной лестнице с усердием стахановца, и никто никогда не мог упрекнуть его в лености и праздности. Идеология как таковая никогда его всерьез не интересовала, важны были только возможности, которые предоставляла партия. Из своего коммунистического опыта он вынес два главных вывода. Первый – за тобой всегда следят товарищи. Второй следовал из первого – для того, чтобы товарищи были довольны, нужно изображать активность. А это у него получалось прекрасно. Будущее сверкало всеми радужными красками победы коммунизма и попахивало заманчивым запахом развитого социализма, где ему, Загрушевскому, будет отведена не последняя роль. Но начались девяностые, и неожиданно для Рафаила Михайловича советская власть закончилась. Начался бурный этап быстрых заработков и легких денег у его номенклатурных коллег по партии. Загрушевский, стараясь не отставать от бывших соратников по партии, тоже попытался урвать свой кусок пирога, но внезапно оказалось, что изображения активности для успеха в коммерции и бизнесе недостаточно, нужно было действительно уметь что-то делать. Такого подвоха от судьбы Рафаил Михайлович не ожидал. Несколько лет он перепархивал из одной фирмы, возглавляемой его бывшим единопартийцем, в другую, пока всей новообразованной элите города не стала ясна его полная бесперспективность как трудовой единицы. В конце концов, он обрел пристанище в месте, где смог проявить годами наработанные возможности – стал профоргом в цеху обслуживание металлургического оборудования. Задача, поставленная ему начальником цеха, была противоположной обязанностям любого профорга, но вполне понятной, а также весьма выполнимой бывшим коммунистом. По версии начальника цеха, рабочий должен больше работать и меньше выделываться. Вместо того, чтобы объяснять трудящимся цеха их права (а главное, преимущества членов профсоюза) или бороться за улучшение условий трудовой деятельности, Загрушевский пугал их очередными волнами кризиса (захлестнувших, с его слов, металлургический комбинат), вероятным сокращением цехов с последующей чисткой кадров и толпами безработных за стенами завода, которые спят и видят как бы занять место несговорчивого рабочего. Именно в цеху обслуживания металлургического оборудования распустился ярким цветком самый главный талант Рафаила Михайловича – создавать активность, ничего при этом не делая. С видом занятого человека он разъезжал по участкам цеха, собирал еженедельные собрания, на которых записывал в кожаный ежедневник данные сначала всех чернобыльцев, потом афганцев, затем аллергиков, доноров, сирот, семейных с детьми. Для чего была нужна эта информация, никто не знал. Сам же Загрушевский таинственно отвечал, что это влияет на составление графика отпусков. Хотя на самом деле этот график придумывали мастера участков, исходя из внутриучастковых симпатий. Либо, как пример, Рафаил Михайлович мог потратить неделю на поиск человека, который смог бы сыграть на позиции опорного полузащитника в цеховой футбольной команде. Это с учетом того, что команду цеха на постоянной основе представляли всего лишь два молодых любителя футбола. Остальную его часть составляли мужики от двадцати до пятидесяти лет, которые решили откосить рабочую смену под спортивным предлогом, иногда приходивших на игру с перегаром и в заводских ботинках. У команды не было ни формы, ни бутс, ни болельщиков, ни состава – в общем, ничего, кроме веры профорга цеха. Средним показателем команды обычно был счет 8:0 в пользу других заводских команд. Помимо футбольной команды, Загрушевский курировал еще бригаду художников, единственным шедевром которых был плакат на здании конторы, гласящий: «Цех обслуживания металлургического оборудования – движение, опережающее мысль!» Также он курировал собрания ветеранов цеха. Что и говорить, дел у профорга казалось очень много, поэтому времени рассмотреть жалобы маляров, работающих полгода на объектах первой сетки, а получавших по третьей, катастрофически не хватало. В разговорах с трудящимися Рафаил Михайлович использовал старые комсомольские приемы, пытаясь внушить слушателям невольное уважение к себе тем, что звал всех руководящих людей города уменьшительно-ласкательными именами. Начальника РОВД – полковника милиции – называл Санёчек, мэра города Юрцом, секретаря горсовета Эдиком, главврача больницы Петюней. Такими же панибратскими именами звал всех начальников цехов, городских депутатов и бизнесменов. Причем никто и никогда не видел Загрушевского в компании этих людей и даже слыхом не слыхивали, чтобы эти люди вообще знали о его существовании. Тем не менее, прикрываясь чужим авторитетом, Рафаил Михайлович успешно внедрял в цеху политику непосредственного руководства и достаточно скоро стал если и не замом начальника цеха (для зама все-таки нужно было обладать опытом и знаниями инженера), но кем-то вроде адъютанта, правой руки. Только с его благословления человек с рациональными и не очень предложениями попадал в кабинет начальника цеха, хотя в производственных вопросах профорг был ни бум-бум. И именно с таким человеком и решил посоветоваться мастер Триппер в решении насущной проблемы.

Загрушевский деловито обошел балки, оглядел бригадира Кобчика и всех его коллег, потребовал показать ему динамометрический ключ. Костян Логунов на вытянутых руках протянул ему ключ. Рафаил Михайлович поцокал языком, провел средним пальцем с золотой печаткой по хромированной поверхности ключа и вопросительно посмотрел на Триппера. Непонятно было, какие выводы сделал из увиденного профорг. Триппер нетерпеливо протянул ему гайку с сорванной резьбой. Загрушевский неопределенно произнес: «мда-а», надул щеки и уставился на гайку. Триппер уставился на профорга. Бригадир Кобчик, пыхтя папиросой, уставился на Триппера. Костя Логунов вопросительно уставился на бригадира. Серега Гоменюк устало уставился на Костю. Паша Тихоход, склонив голову, уставился в потолок. Так прошла минута. Поняв по затянувшейся тишине, что от него ожидается какое-то решение, профорг еще раз произнес «мда-а» и важно выдал:

– Тут нужно со специалистом консультироваться.

Триппер глупо кивнул, поняв, что помощи от Рафаила Михайловича как с козла молока, и заискивающе спросил:

– А нам что делать?

Этим «нам» мастер Петряковский вдруг неожиданно для самого себя посадил себя в одну лодку с бригадой бетонщиков. Почуяв, что здоровенный мастер морально упал, профорг тут же постарался дистанцироваться от проблемной ситуации и невозмутимо бросил:

– А вы крутите, не останавливаетесь, – и, ретируясь, добавил: – Пойду, скажу специалистам.

Теперь вместе с бригадой матерился и мастер Триппер. Под его неусыпным надзором бетонщики закончили рвать резьбу гаек первого ящика и дисциплинированно перешли ко второму. Вскоре пришло время обеда. Все кроме Щавеля отправились подкрепиться в заводскую столовую. Причин на это у Сереги было три. Во-первых, у него не было денег на обед. Во-вторых, после вчерашнего отравления ему кусок в горло не лез. Ну и в-третьих, после физических упражнений с динамометрическим ключом живот его окончательно скрутило. Он рванул в угол цеха, где было помещение туалета, залетел туда и скоропалительной курицей-наседкой, кряхтя, уселся над выложенным коричневой плиткой отверстием в полу. Кроме Сереги в помещении находилось несколько мужчин и неожиданно пожилая уборщица, явно пенсионерка. За годы мытья туалетов уборщица потеряла всякое стыдливое ощущение половой дифференциации и ориентировалась только на расписание, которое велело убирать туалет каждые два часа. Сейчас она ритмично била шваброй с намотанной грязной тряпкой по пяткам мужчин, стоящих плечом к плечу возле наклонного желобка из белого кафеля. Серега стеснительно склонил голову в каске так, чтобы не было видно лица, и попытался скрыть от бессовестной уборщицы локтями и коленями свой унизительный процесс.

– Жрёте без меры, потом срёте без памяти, – конкретно ни к кому не обращаясь и ни на кого не глядя пророчески угадала уборщица, расписалась на листике графика уборки и вышла.

Чтобы Серегу случайно не припахали к какой-либо случайной работе, Гоменюк после посещения туалета тихонько слинял из цеха и затаился возле заводской столовой, поджидая свою бригаду. Вскоре бригада вышла сытая и сонная. Кобчик с Костяном блаженно закурили послеобеденные папиросы. Но вскоре следом вышел Триппер и перебил работягам кайф: мол, из-за большой очереди и так долго в столовой простояли, в цеху могут хватиться, что никто не собирает балки вот уже сорок минут, поэтому наказал курить на ходу и бегом марш в цех. В очередной раз пришлось подчиниться.

Бригада вернулась в цех с надеждой, что за это время найдется хоть один умный человек, до которого дойдет, что рвать резьбу на гайках в данном случае не выход из сложившегося положения. Особенно сытой бригаде не хотелось тягать тяжеленный ключ на полный желудок. Но, к сожалению, пока такого человека не обнаружилось. Еще полтора часа прошло в режиме умышленной деформации промышленных метизов. Триппер куда-то бегал, кого-то искал, кому-то звонил, но в первый день ремонта у каждого были свои цели и задачи, и спасение утопающих не входило в круг обязанностей инженерно-технических работников руководящего звена. Приходилось только уповать на обещание профорга Загрушевского найти специалиста, который поможет с решением заковыристой задачи. И ведь не подвел Рафаил Михайлович! Преследующее его по жизни ощущение, что товарищи всегда бдительны и всегда за ним следят, не позволило ему нарушить слова, сказанные перед коллективом, пускай даже нижестоящим по заводской номенклатурной лестнице. Профорг словно Адъютант Его Превосходительства, высоко подняв голову, торжественно вел за собой начальника цеха обслуживания металлургического оборудования номер четыре Корзона Валентина Валентиновича.

Валентин Валентинович был степенный, малоподвижный человек лет пятидесяти с невозмутимым выражением лица в тонких очках. Белая его каска с логотипом цеха чистотой и отсутствием царапин резко контрастировала с грязными, пыльными касками рабочих, как его цеха, так и цеха, в котором производился ремонт. На начальнике ЦОМО-4 была новая серая спецовка не по размеру с немного закатанными рукавами и штанинами. Из нагрудного кармана спецовки деловито выглядывали блокнот и две ручки. Специально для него уставшими и потными Костяном и бригадиром Кобчиком было устроено показательное выступление с динамометрическим ключом и последующим изувечиванием гайки. Начальник цеха взял горячую от технологических унижений и издевательств гайку, внимательно осмотрел резьбу. Еще одну гайку поднял Загрушевский, снова выдал «мда-а» и замолчал, понимая, что сейчас время монолога его начальника. Не выдержав такой театральной паузы, Триппер недоуменно поглядывал на первых лиц цеха, а потом как бы в знак солидарности поднял гайку и, морально сгруппировавшись, уставился на неё, исподлобья наблюдая за реакцией начальства. Наконец Корзон, не меняя выражения лица, спросил:

– Технологу с конвертерного показывали?

Триппер как школьник, которому задали вопрос, на который он знает правильный ответ, выпалил:

– Я искал. Его нет.

– А где он? – Валентин Валентинович буравил глазами Триппера и хоть и был в два раза меньше толстомордого мастера, создавалось впечатление, что смотрит он на него сверху вниз.

– Он где-то на объекте. – Скороговоркой прогудел мастер самую многократно повторяемую и ненавистную для начальства, но такую логичную и действенную отмазку для любого подчиненного.

Ни один мускул не дрогнул на лице начальника ЦОМО-4. Он побуравил Триппера, оглядел потные лица бригады Кобчика, поводил взглядом по сторонам, уставился куда-то вверх, в район подкрановых балок, где синим лихорадочным светом возникали сполохи электросварки.

– Петр Петрович, – кивнул в сторону бликов Корзон, – а что там твои люди делают?

Триппер, который помимо бригады Кобчика должен был контролировать выполнение работ еще нескольких бригад, но застрявший здесь с ненавистными гайками, сперва растерялся, потом быстро нашелся:

– Сейчас узнаю! – И, тряся жирным телом, понесся к ведущей наверх лестнице.

Валентин Валентинович перевел взгляд на Серегу и компанию:

– Чего стоим, ребята?

Александр Иванович Кобчик ошалело, словно не веря своим ушам, спросил:

– Так это ’мля… а чё нам теперь делать ’мля?

– Ну, крутите пока, – последовал приказ главнокомандующего цехом.

Матерясь, но уже про себя, Кобчик наживил новую гайку, Серега и Паша Тихоход в четыре руки стали вращать ключом до характерного лязга. Не успели они сорвать и двух гаек, как вернулся Триппер. С огромным чувством облегчения человека, которого миновала ответственность, радостно улыбаясь, он выпалил весьма удачный ответ на заданный начальником вопрос:

– А это не мои люди!

Ответ Корзона явно не удовлетворил. Начальник цеха с прищуром ковбоя, тянувшегося за кольтом, еще раз глянул буравчиком в глаза запыхавшемуся мастеру и медленно с издевающейся расстановкой спросил:

– Так, а что они там делают?

Триппер обмер, не ожидая такого коварства, но сразу нашелся, понимая, что в данной ситуации нужно действовать по старой схеме:

– Сейчас узнаю! – И снова ломанулся к лестнице, тряся жирными боками.

Корзон холодно посмотрел на сплетение рук Гоменюка и Тихохода на динамометрическом ключе, еще раз осмотрел гайку и обратился к своему адьютанту:

– Организуй технолога!

Профорг тут же ринулся выполнять приказ, а начальник цеха, еще раз оглядев потную, тяжело дышащую бригаду, заложил руки за спину и с невозмутимым видом ретировался.

Казалось бы, впервые за весь день бригаду Кобчика никто не контролировал. Воспользовавшись моментом, бригадир с Костяном Логуновым закурили, Щавель устало присел на деревянный ящик, переводя дыхание, а Паша Тихоход остался стоять рядом с ключом, задумчиво глядя в потолок. Но счастье длилось весьма недолго. Через десять минут прибежал запыхавшийся Триппер. Растерянно огляделся и, тяжело дыша, удивленно прогудел:

– А где… эти?

– Ушли ’мля, – доходчиво обрисовал ситуацию Кобчик.

Петр Петрович покрутил вспотевшей головой, восстановил дыхание и мгновенно вернулся к своим базовым настройкам:

– А чё сидим? Давай, крутите!

Тут уже вполголоса матернулась вся бригада, кроме Паши Тихохода. Но даже он оторвал взгляд от потолка и посмотрел на мастера взглядом, в котором читалась вся невысказанная матерная лексика. Крутить продолжили.

Без десяти два Загрушевский привел цехового технолога. В это время бригада собиралась на автобус, что отвезет их к участковой бане. Технолог увидел ящики изуродованных гаек и пронзительным фальцетом завопил. Вопль его был долог и насыщен ненормативными лексическими пассажами. Вкратце его пятиминутная тирада заключалась в констатации трех тезисов: а) вокруг одни дебилы (этот тезис был повторен раз двадцать, видимо, чтобы дебилы его окончательно усвоили); б) если гайка рвется, значит, либо неправильно выставлено усилие ключа, либо не та гайка, что по версии технолога является выводом очевидным и элементарным; в) за испорченную цеховую собственность кому-то придется заплатить. Услышав про расплату, Триппер округлил глаза, поджал толстые губы и возмущенно посмотрел на бригадира Кобчика. Александр Иванович стоял возле балки, зажав рыжими усами неизменную папиросу. Он снял спецовку и остался в одной майке. Пот струями стекал по его лицу и шее, мышцы рук от тяжелой работы набухли, выступили синие вены. Он спокойно встретил возмущенный взгляд Триппера, устало посмотрел на технолога и справедливо подытожил:

– Заебали, ’мля!

После чего развернулся, кинул на плечо спецовку и пошел к цеховому автобусу. Следом за ним, бормоча что-то злое, шел Костян Логунов, за ним, тяжело вздыхая, плелся Серега Гоменюк. Завершал процессию молчаливый и задумчивый Паша Тихоход.

Автобус привез рабочих на баню. Серега долго стоял под струями душа. Казалось, горячая вода смывает с него не только сегодняшний пот, но и обиды с неудачами последних дней. Он почти уверился, что утреннее происшествие с вертухаями не более чем недоразумение. Ведь он так ловко попал в конвертерный цех, что никто и не заметил его опоздания, да и на работу он ехал на трамвае № 14! И пускай объяснение было не совсем логичным, но молодому бетонщику очень хотелось в него верить. Верилось в него минут пятнадцать. А затем в баню зашел Триппер, уничижающе посмотрел на обнаженного Серегу и гулко прогудел:

– Гоменюк, завтра утром едешь в контору цеха, – и ехидно добавил, – Сигнал на тебя поступил.

У Серега выступил холодный пот. После безжалостных слов мастера вся его блистательная гипотеза о собственной везучести рухнула. Он медленно вытерся, надел белье, присел на лавку и долго таращился на повешенное в шкафчике мокрое полотенце. Нужно было искать выход из ситуации. Недолго думая он подошел к Костяну Логунову и бригадиру Кобчику. Рассказал им и про то, как копал картошку у Триппера; и про то, как Жора Грек подсунул ему палёную водку; и про то, как вертухаи поймали его возле дыры в заборе, из-за чего теперь его вызывают в контору цеха. Коллеги сочувственно выслушали и дали почти единогласный совет:

– На жалость дави, ’мля, – авторитетно пыхнул папиросой Александр Иванович.

– На третьем участке работал мужик сварщиком, – начал поучительную притчу Костян Логунов, – так он после получки на неделю ушел в запой. Через неделю пришел без больничного, без объяснительной, его тут же хотели уволить по статье с волчьей записью в трудовой книжке. А он не будь дураком – привел в контору жену и двух детей трех и пяти лет. Те как устроили втроем вой: ой, вайдод, да что же это происходит, единственного кормильца – пусть дурака и пьяницу – увольняют, да мы же по миру пойдем! И я с ним разведусь, и детей отдадим в интернат, и судьбы четырех людей навсегда будут поломаны. А сварщик так подошел к Корзону и торжественно говорит: «Валентин Валентинович, мне без ЦОМО не жить!». Корзон от такой речи чуть не прослезился и не уволил мужика, – тут Костян вздохнул. – Вернее, уволил, но уже через месяц, когда тот снова после зарплаты в запой ушел.

Кроме мамы других близких родственников у Сереги не было, но вести маму в контору, тем более просить, чтобы она там плакала и умоляла начальника цеха не увольнять её непутёвого сына, было слишком унизительно.

– Про мать-одиночку скажи, ’мля, – словно прочитав мысли коллеги, влез с советом бригадир Кобчик, – типа, ты у неё единственный кормилец, ’мля.

Про единственного кормильца бригадир, конечно, загнул, мать все-таки работала и могла себя мало-мальски обеспечить сама, но мысль Сереге показалась дельной. Если давить на жалость, то нужно использовать все аргументы.

– А еще скажи, что хочешь овладеть смежной профессией, скажи, что мечтаешь выучиться на сварщика – продолжал генерировать идеи Костян, – Корзон любит, когда один человек владеет несколькими профессиями.

– Ага, ’мля, – мрачно подтвердил Александр Иванович, – когда пашешь один, ’мля, как целая монтажная бригада, а получаешь как бетонщик, ’мля.

– И вообще, винись, что, типа, сделал ошибку, но хочешь все исправить, – Костяна так и несло дельными советами, – Так и скажи: «Дайте мне второй шанс, и я покажу себя!»

Бригадир Кобчик согласно кивнул и выпустил густой дым из ноздрей.

Наслушавшись добрых советов от коллег, Щавель слегка приободрился. Визит в контору цеха уже не казался таким страшным, ощущение неотвратимости увольнения слегка потупилось. Тем не менее, внутренне напряжение осело где-то внизу живота противным комом. Хотелось выпить, чтобы расслабиться. Но, во-первых, выпить было не за что, а во-вторых, голос разума в кои-то веки нашептывал, что лучше сегодня воздержаться от возлияний. После советов бригады Серега понимал, что в контору нужно явиться вымытым, причесанным, в чистой выглаженной рубашке и вообще произвести впечатление человека весьма положительного, которого только стечение нелепых обстоятельств выбило из позитивной трудовой колеи.

Стараясь не смотреть в сторону трактира «Маргарита», расположенному в ста метрах от проходной, пока еще бетонщик дошел до трамвайной остановки. По прихоти судьбы первым подошел трамвай № 14, в котором на удивление было достаточно свободных стоячих мест. Обычно в это время, когда в цехах заканчивается первая восьмичасовая смена, трамваи ходят забитые битком. Серега счел это добрым знаком. В четырнадцатом трамвае ехали люди с усталыми, но спокойными лицами, особо не толкаясь и как следствие не ругаясь и не матерясь. За окнами трамвая ярко светило августовское солнышко, птички щебетали весёлыми трелями, молоденькие мамочки группками по несколько человек толкали яркие коляски, бегали ободранные, но довольно упитанные собаки, жизнь казалась простой и приятной. Серега точно знал, что если сейчас выпить хотя бы бутылочку пива, волна добра и теплоты сразу накроет его глотка с пятого. Но делать этого никак нельзя. Пытаясь отвлечься от соблазнительных мыслей про пиво, он стал обдумывать завтрашнюю речь перед начальником цеха. А матери о случившемся он решил не говорить. Не стоит её огорчать раньше времени, да и честно говоря, не хотелось выслушивать от неё справедливые упреки. Вдруг завтра все обойдется, тогда и вовсе нужно будет забыть эту историю как дурной сон.

Серега добрался домой. Матери не было, сильно его это не удивило. Она редко сидела дома, предпочитая совершать либо промышленные рейды по вечерним рынкам города N, либо обсуждая с подругами со двора перипетии телевизионных сериалов и шоу. Щавель заглянул в холодильник, нашел там кастрюлю с борщом, разогрел его и с аппетитом съел. С удивлением поймал себя на мысли, что за последние несколько дней он впервые полноценно питается. После еды он достал из комода почти новые туфли, нашел в бельевом шкафу чистую белую рубашку и черные штаны, в которых он был на выпускном в школе, и тщательно выгладил их. Это был хитрый ход – такой парадный наряд всем своим видом кричит, что человек, который его носит, трудолюбивый и ответственный, а не какой-то прогульщик и алкаш. После всех приготовлений Серега решил посмотреть телик, но уже через минуту просмотра какого-то случайным образом выбранного комедийного сериала, на него навалилась такая усталость, что глаза закрывались сами собой. Сказывались и недосыпание последних дней, и плохое питание, и картошка Триппера, и паленая водка Жоры Грека, и долбанный тяжеленный динамометрический ключ, и гайки с сорванной, мать их, резьбой. Молодой организм пытался компенсировать все издержки последних дней, и погрузил своего обладателя в такой крепкий сон, что тот не слышал ни шум телевизора, ни приход матери. Когда Щавель открыл глаза, за окном были сумерки. Но не те тревожно-красные облачно-нахмуренные вечерние сумерки, а легкие, с пробивающимся из-за горизонта ярким светом свежие утренние сумерки. Мать посапывала в соседней комнате, настенные часы показывали без пяти минут пять утра. Оказывается, он проспал почти двенадцать часов. Зато сейчас он свеж и бодр, и готов во всеоружии к новому дню. Дню, когда решается его заводская карьера.

В контору Щавель собирался ехать к восьми утра. Времени было более чем достаточно, поэтому он не спеша принял душ и наконец-то побрился. В полшестого утра проснулась мать. Вчера, увидев спящего Серегу, она первой мыслью подумала, что сынок опять нажрался, но не почувствовав запаха перегара, была приятно удивлена, что сын спит днем, да еще и трезвый. Думала, тот проснется к ужину, но увидев, что Серега спит как убитый и не реагирует на шум от её хлопот, решила сына не будить. Увидев сегодня сына бодрого и выбритого, мать обрадовалась и приготовила завтрак на двоих. Серега поел, мысленно отрепетировал свою речь начальнику, оделся, обулся и выехал навстречу судьбе.

Уже в семь утра нарядный бетонщик стоял на трамвайной остановке. Народу было мало: те, кто выходил в первую смену, уже уехали, а людей, работавших вне завода, в их поселке было немного. Щавель решил подстраховаться: сегодня он поедет в контору только на трамвае № 14. От сегодняшнего разговора в конторе зависела не только его карьера, а может быть, еще и судьба, потому рисковать нельзя было категорически. Однако нужного трамвая долго не было. Серега пропустил один ТРИНАДЦАТЫЙ, потом еще один, а четырнадцатый так и не приезжал. Начался небольшой нервный мандраж. Он уже успел нарисовать себе в мозгу картинку, как все сегодня происходит идеально: он едет до конторы в трамвае № 14 и заходит в контору нарядно одетый. В беседе с начальником признает, что опоздал, просит дать ему второй шанс, которым он обещает сполна воспользоваться. И в качестве жеста доброй воли требует отправить его на курсы овладения смежной профессией. Естественно, после такой речи у начальника не останется другого выхода, как простить Серегу. И теперь в таком, казалось бы, гениальном плане вдруг ни с того ни с сего начинает сбоить самый первый и самый легкий пункт – поездка на трамвае.

Прошло еще минут семь. Четырнадцатого трамвая все не было, зато показался трамвай с противоположной стороны. Щавель почти уже приуныл, думая, что это очередной ТРИНАДЦАТЫЙ. Но когда трамвай, бодро звеня, подъехал к остановке, оказалось, что номера у него вовсе нет. Вместо него пыльное лобовое стекло украшали две таблички. Первая состояла из слова «учебный» и большой буквы «У» в красном треугольнике. Вторая табличка информативно сообщала, что трамвай идет в депо. В депо – это Сереге было по пути. Раз на трамвае нет номера, то технически он не считается ТРИНАДЦАТЫМ, хоть частично и движется по его маршруту. С этой легкой мыслью он заскочил в красное электрическое средство передвижения. И уже будучи в салоне, убедился, что это никакой не ТРИНАДЦАТЫЙ трамвай. Людей было немного, но агрессивности, подозрительности, скудоумия, злобы, так присущих лицам, проезжающим в проклятом трамвае, не было. Это был обычный народ, в обычное время едущий по обычным делам. У Сереги отлегло. Первый пункт плана можно было считать выполненным.

В назначенное время провинившийся бетонщик был в конторе. Контора представляла из себя одноэтажное здание в виде буквы «П». В одном крыле находились кабинеты с угрожающими надписями «Табельная», «БОТ», «Бухгалтерия», «Техника Безопасности», в другом крыле находились кабинеты инженеров и большая классная комната с настоящей школьной доской и партами, в которых проходили курсы повышения квалификации, а также проводились собрания для ИТР-овцев цеха. Вход в здание был посередине, напротив него располагался кабинет профсоюзной организации, которую единолично представлял Рафаил Михайлович Загрушевский, рядом с его кабинетом находилась приёмная начальника цеха, пройдя которую можно было попасть в святая святых цеха обслуживания металлургического оборудования номер четыре – кабинет начальника цеха. Щавель минуту потоптался у входа, еще раз про себя произнося свою пламенную речь, выдохнул и сосредоточенно потопал в приёмную. Там его встретила приятная круглолицая женщина лет сорока в деловой белой блузе и черной юбке – секретарь начальника цеха. Она была замужем за бригадиром монтажников с Серегиного участка, поэтому весьма сочувствовала обычным работягам. Узнав причину неожиданного появления нарядного бетонщика, она велела ему присесть пока в коридоре на стул и ждать, когда его вызовут. То ли торжественный Серегин вид в хорошей одежде, то ли сочувствие рабочему элементу заставило её выйти из приемной в коридор к нему и вполголоса посоветовать:

– Говори, что все осознал и обещаешь исправиться.

Серега тут же лихорадочно закивал, мол, конечно, так и собирался. Секретарша внимательно глянула ему в глаза, одобрительно кивнула и вернулась к своему столу, на котором стоял старенький монитор и несколько дисковых телефонов.

Ждал Серега вызова около двух часов. За это время в приемную в очень быстром темпе заходили и выходили инженера и мастера со всех участков цеха. Что поделаешь, начало капитального ремонта – это всегда суета и беготня, приходилось терпеливо сидеть и ждать, когда начальник закончит решать все рабочие моменты и снизойдет до личности проштрафившегося бетонщика. Наконец из приемной послышался мелодичный голос секретарши:

– Гоменюк, зайди.

Серега вытер внезапно вспотевшие ладони о брюки и быстрым шагом рванул через приёмную в кабинет начальника. Корзон Валентин Валентинович в сером костюме и строгих очках сидел в коричневом кожаном кресле за огромным однотумбовым дубовым столом и внимательно читал какие-то документы. На Щавеля он даже не взглянул. Серега, не дождавшись визуального контакта, подождал полминуты, но скоро понял, что если молчать, неловкость только усугубится и пересохшими губами прошелестел:

– Здрасьте!

Корзон глазами провел до конца страницы и лишь потом вопросительно глянул на растерявшегося бетонщика поверх стекол очков:

– Ну, рассказывай!

Сказано это было так резко и в смысловом плане непонятно, что Серега растерялся. Что именно нужно рассказывать? Он ведь репетировал только ту пафосную часть, где признает свои грехи и требует второго шанса, а тут, оказывается, нужно начинать с какого-то рассказа. А если начинать, то с какого места? Или может, начальник цеха ждет рассказа о чем-то совершенно другом? А если о другом, то о чем?

– Я вот… пришел, – запинаясь и все еще не понимая, что нужно говорить, Щавель неуверенно начал, – меня это… сказали прийти…

– Фамилия? – резко перебил Серегино блеяние Валентин Валентинович.

– Гоменюк! – выпалил бетонщик, радуясь, что наконец-то понимает вопрос начальника.

С края стола Валентин Валентинович поднял сероватую бумагу, провел пальцем по невидимому списку, остановился в центре листа, глянул на Гоменюка, потом опять на лист, как бы сверяясь, совпадает ли Серегино изображение с написанным. Серега замер, выпучив глаза и выпятив грудь в праздничной рубашке, будто благодаря этому телодвижению впечатление у начальника цеха сложится гораздо благосклоннее.

Видимо, маневр нужного эффекта не произвел, потому что Валентин Валентинович произнес быстро и резко: «Уволен!» и снова уставился в бумаги.

Щавеля сначала парализовало, колени стали ватными и начали подрагивать, в животе стало пусто и холодно. Затем его пробил холодный пот, но зато вместе с ним вернулся и дар речи:

– Да как же? Да я же… это… не надо… подождите… я же все сделал… трамвай же… – в испуге мысли его предательски метались, не давая ему найти ту самую правильную, с которой можно начать осмысление ситуации.

Корзон молча рассматривал молодого человека, наблюдая за его растерянностью. Но нужно отдать должное Сереге – не зря он готовился. Как буксующий трактор в грязном болоте ненужных слов и эмоций, Гоменюк все-таки выгреб на твердую грунтованную дорогу стратегически заготовленных фраз и выпалил, хоть и слегка сбиваясь от волнения, в лицо начальника цеха всю свою пламенную речь.

Эх, не знал Серега, что в юности Валентин Валентинович Корзон мечтал стать актером и даже думал поступать в театральный. И только большой конкурс отпугнул будущего начальника цеха обслуживания металлургического оборудования номер четыре, а потому по совету родителей он пошел в механико-металлургический техникум и в результате стал тем, кем стал. Но в душе Валентин Валентинович всегда оставался актером и всегда примерял на себя различные роли. В молодости он пытался быть героем-любовником, но маленький рост этому немного препятствовал. Тогда он переключился на мужской образ Золушки, эдакого героя-работяги, засучив рукава идущего к своей мечте по карьерной лестнице. Роль эта весьма Валентину Валентиновичу удалась. Хоть он не получил за неё никакой кинопремии, зато со временем получил должность начальника ремонтного цеха, а в городе N это считалось весьма неплохой карьерой. Теперь же, будучи в занимаемой должности, Корзону нравился образ строгого, но справедливого начальника, отца всех рабочих цеха, наставляющего своих – зачастую нерадивых – деток на путь истинный и одновременно отважного командира всем своим заместителям и прочим инженерам. Особенно начальнику цеха нравилось телешоу «Час суда», где мужественный судья с суровым и понимающим лицом несет юридическую справедливость в телемассы. И когда Серега Гоменюк закончил свою сбивчивую и пламенную речь, начальник цеха решил примерять на себя полюбившийся образ.

– То, что ты все осознал и хочешь исправиться – это хорошо. Смежной профессией овладеть хочешь – это правильно. В цеху не хватает газорезчиков…

Щавель тут же согласно закивал, мол, согласен быть хоть газорезчиком, хоть подводным сварщиком, только не увольняйте!

– Но! – Валентин Валентинович поднял указательный палец, выдержав драматическую паузу, глядя в глаза Сереге, – цех не потерпит опоздунов, – так и сказал «опоздунов», Гоменюку еще сначала показалось, что начальник цеха сказал нецензурщину, – и пьяниц.

Серега активно замотал головой и уже было раскрыл рот доложить, что никакой он не пьяница, а указанные в протоколе промилле это всего лишь недоразумение, но начальник цеха, заходивший по кабинету взад и вперед, продолжил четким поставленным голосом с ноткой драматизма:

– Я как начальник цеха за все отвечаю. Я не могу подвести цех, но я не могу подвести и тебя. Понимаешь, да? – и снова пристально посмотрел в глаза Гоменюку.

Серега абсолютно не понимал, как начальник цеха может подвести его, бетонщика третьего разряда, но спорить, естественно, не стал, только согласно закивал.

– Если я тебя уволю, а ты окажешься хорошим рабочим, грамотным газорезчиком, – Корзон выделил последнее слово, будто это уже был свершившийся факт, – то я по-человечески тебя подведу и лишу цех нужного и полезного рабочего. Если я тебя оставлю, а окажется, что ты меня обманул, что ты остался опоздуном, – снова это странное слово! – и пьяницей, значит, я подвел цех и трудовой коллектив.

Высказав этот задумчивый монолог, Валентин Валентинович снова сделал паузу и внимательно посмотрел на своего подчиненного. У Сереги сложилось впечатление, что начальник цеха ожидает от него решения этой моральной дилеммы. Не придумав ничего лучше, Щавель снова выпучил глаза и выпятил грудь, олицетворяя таким образом готовность к любым действиям по слову начальника. Расценив выпученные глаза молодого бетонщика как признак крайнего внимания к своей драматической игре, Корзон продолжил:

– Но я тебя очень плохо знаю, – Валентина Валентиновича начало слегка заносить от силы своего драматического таланта, так как Гоменюка он вообще не знал: лишь вчера видел его жимовые упражнения с динамометрическим ключом. Хотя он и не узнал во вчерашнем потном и в пыльной робе работяге сегодняшнего провинившегося франта. К слову, после этих слов Серега интуитивно ощутил, что начальник цеха ведет какую-то игру, но пока не понял какую. Корзон тем временем продолжил: – Поэтому я приму по тебе решение, после того как свое мнение скажет трудовой коллектив. Идем!

И заложив руки за спину, неторопливым шагом начальник цеха вышел из кабинета. Осознав, что развернувшаяся только что сцена была всего лишь первым актом, Щавель устремился за ним.

«Трудовой коллектив» на металлургическом комбинате было не просто словами. Вернее, именно для трудового коллектива и было словами, но для руководящей верхушки это было Новым Заветом. Пошло это выражение с легкой руки директора комбината. Тот все нововведения и изменения на комбинате объяснял решением трудового коллектива. В интервью местному телевидению или на заводских собраниях в ДК Металлургов он так и говорил на самых серьёзных щах, что решение создать агроцеха в соседних с городом N селах или выкупить коксохимический завод в соседнем промышленном городе принадлежит не определенной консалтинговой группе или конкретному менеджеру по развитию, а всему трудовому коллективу. «Трудовой коллектив – это каждый из нас – и вы, и я. Мы принимаем решения вместе!» – с интонацией Маугли, познающего джунгли, говорил директор комбината. Серега искренне не понимал, почему трудовой коллектив никогда не принимает решение поднять себе зарплату или хотя бы выписать хорошую премию, вместо того, чтобы строить страусиную ферму (как вообще эта мысль могла прийти в голову трудовому коллективу?) в недавно открытом агроцеху. Все, конечно же, понимали, что, кроме восхитительного перекладывания ответственности, эти слова больше никакой объективной ценности не имели. Но не пользоваться его магической силой на каждом уровне руководящего элемента было невозможно, поэтому семена этой формулировки раскидало ветром трудовых собраний по всему комбинату, и они прижились и дали ростки в умах каждого руководящего звена – от директора комбината до бригадира бетонщиков.

Первым представителем трудового коллектива, которая должна была решать судьбу бетонщика Гоменюка, была та самая секретарша из приемной. Корзон вальяжно спикировал к её столу, с деловым видом посмотрел на экран её монитора, удовлетворился увиденным и приступил к своему самому любимому драматическому этюду под названием «Судья и присяжные»:

– Светлана, оторвись на минуточку.

Секретарша тотчас отвела взгляд от компьютера и внимательнейшим образом уставилась на начальника с любопытством человека, для которого следующая сцена станет неожиданностью. Она уже несколько лет работала секретаршей и по походке начальника прекрасно понимала, для чего он её отвлекает, но всегда изображала искреннее удивление. Во-первых, положение обязывало подыгрывать шефу, а во-вторых, она находила в этом некое тайное удовольствие, словно актер-эпизодник, попавший на первый план волею сценария. Не зря старина Шекспир говорил, что весь мир – театр.

– Вот, пожалуйста, – Валентин Валентинович указал ладонью в сторону Сереги, – бетонщик с четвертого участка Гоменюк. Вчера был отмечен службой охраны как опоздавший, – ну, хоть не «опоздун», – и с перегаром.

– Всего ноль шестнадцать промилле! – вклинился Серега в монолог, пытаясь этой информацией как-то себя оправдать.

Начальник цеха недовольно глянул на него, Щавель тут же понял, что прерывать монолог нельзя и замолк, окончательно стушевавшись.

– Просит его не увольнять, просит дать второй шанс, – продолжил Корзон и, слегка нагнувшись к секретарше, добавил тоном, подчеркивающим важность сказанного, – хочет быть газорезчиком!

Никаким газорезчиком Серега быть не хотел, он даже слова такого не произносил. Говоря о смежной профессии, он вообще-то надеялся стать сварщиком. Сварщику гораздо легче – кабель раскрутил, поварил, кабель скрутил. Ну, пачку электродов еще захватил. А газорезчику нужно тягать шланги, баллоны с газом, бачки с керосином, редуктора, сопла, мундштуки, ключ разводной, в конце концов. Это не считая основной тяжелой и ответственной работы, особенно при демонтаже, когда приходится резать непонятно насколько прогнившую конструкцию, зачастую в очень неудобной позе. Но в данной ситуации торговаться Щавель не смел, наоборот, несколько раз упоминаемое слово «газорезчик» давало ему надежду остаться в цеху, пускай немного и в другом профессиональном качестве.

Секретарша внимательно оглядела потенциального газорезчика с ног до головы, поцокала языком и сердобольным тоном выдала:

– Валентин Валентинович, ну дайте мальчику шанс. Пусть докажет свою полезность цеху, – при этих словах Корзон важно закивал. Секретарша за долгие годы работы прекрасно научилась понимать актерские образы начальника и сейчас идеально играла свою второстепенную роль. Как бы почувствовав это, чуть повысив голос, она торжественно и сурово продолжила, глядя на Гоменюка, – Только смотри, не подведи цех!

Серега согласно закивал. Хотя фраза вроде как была сказана ему, но на самом деле её тайным адресатом являлся Валентин Валентинович. У хорошего начальника все подчиненные радеют за дело – то есть за цех, – вот что она на самом деле означала. Фраза Корзону понравилась, он удовлетворенно кивнул секретарше и по-отечески покровительственно посмотрел на провинившегося рабочего.

– Один-ноль в твою пользу! – начальник цеха дал торжественную, но короткую коду сцене в приемной, и, заложив руки за спину, неторопливо вышел в коридор. Серега растерянным спутником следовал за ним.

В коридоре было на удивление пусто. Лишь в дальнем углу ожесточенно натирала шваброй лиловый линолеум невысокая уборщица предпенсионного возраста. Корзон слегка поморщился – драматическое действие нуждалось в продолжении, но уборщица не очень подходила на роль персонажа, способствующего фабульному развитию. Однако, как завешал великий Фредди – show must go on, так что Валентин Валентинович, за которым нога в ногу следовал потенциальный газосварщик, направились к ней. Видя, что по коридору в её сторону фланирует сам начальник цеха, уборщица еще ожесточеннее стала затирать линолеум, грозя протереть в нем дыру. Каково же было её удивление, когда Валентин Валентинович перебил её ритмичное занятие неожиданным вежливым монологом:

– Елена Петровна, вот хочу с Вами посоветоваться относительно судьбы этого молодого человека.

За четыре года, что Елена Петровна мыла полы в конторе, советовались с ней всего один раз: женщина из бухгалтерии спрашивала, как правильно нужно топить котят. При этом ссылаясь одновременно на неустроенность домашнего быта, не позволяющего выращивать наследие любимой кошечки, случайно полученное из-за не вовремя закрытой входной двери, и тонкую душевную организацию, которой претило умертвлять Божьих тварей, явно намекая на то, чтобы уборщица взяла на себя эту нелегкую миссию. Услышав, что сам начальник цеха хочет с ней посоветоваться, уборщица стала по стойке «смирно» и вылупила глаза. Между тем Корзон продолжал:

– На него пришла бумага. Он опоздал на работу, да еще был с перегаром, – при этих словах Серега дернулся, пытаясь снова ввернуть про допустимое количество промилле, однако не стал. Во-первых, он уже понял, что прерывать начальника нельзя, а во-вторых, по выражению лица уборщицы догадался, что вряд ли его информация будет оценена по достоинству. Услышав вторую фразу начальника цеха, Елена Петровна сделала лицо еще страннее, а глаза вылупила на максимум, абсолютно не понимая, что от неё хотят. Валентин Валентинович, видимо, это понял, поэтому следующую фразу сказал медленным вкрадчивым тоном, выделяя тоном нужные слова:

– Но мальчик хочет исправиться, стать газорезчиком и работать дальше в нашем цеху. Как Вы считаете, его нужно уволить или не надо увольнять?

«Не надо увольнять» Корзон произнес с особым нажимом, почти по слогам, чуть наклонившись к лицу уборщицы и пристально глядя ей в глаза. До той, видимо, дошло, что от неё ждут ответа, она как-то судорожно сжалась и, глядя в потолок, сдавленно просипела со странной интонацией, по которой было непонятно, то ли она считает, что нужно дать Гоменюку второй шанс, то ли просто повторяет услышанную часть фразы:

– Не надо увольнять.

Валентин Валентинович удовлетворенно выпрямился, видимо, большего от уборщицы не стоило и ожидать, и опять заложив руки за спину, направился в противоположную сторону коридора, не забыв добавить: «Два – ноль!» Серега удовлетворенно засеменил за ним. Уборщица еще какое-то время постояла «смирно», потом шумно выдохнула, глаза приобрели нормальный размер, она удивленно посмотрела по сторонам, как бы спрашивая у стен, а что это вообще было, но не найдя ответа, смочила в ведре тряпку и продолжила затирать до дыр линолеум.

Корзон стремительно несся по коридору, действие начало его всерьез захватывать. Заходить в кабинеты и отвлекать людей от работы из-за нехватки драматизма не хотелось. Все-таки Валентин Валентинович четко понимал, что он в первую очередь начальник цеха, а лицедейское амплуа не более чем хобби. Походив по коридору взад-вперед с семенящим за ним то ли еще бетонщиком, то ли уже газосварщиком, Корзон все-таки дождался, когда в одном из кабинетов хлопнула дверь, и ринулся на звук. Щавель нехотя ломанулся за ним. Он не понимал, сколько нужно голосов от «коллектива», дабы его характеристика была полной, но счет два – ноль считал весьма комфортным. Звук хлопающей двери издал какой-то низенький, щуплый, с какими-то пубертатными усиками инженеришка лет тридцати пяти в стираных джинсах, в мелкоклетчатой рубашке с закатанными по локоть рукавами и огромными на фоне субтильного тела очками в роговой оправе. В руке инженеришка нес огромный чертеж, безрезультатно пытаясь сложить его складочкой к складочке. При виде сего очкастого несуразия Валентин Валентинович сбавил шаг и уже степенно и вальяжно преградил инженеришке дорогу, и поставленным голосом обратился:

– Сергей Николаевич, – тут глаза за очками инженеришки стали размерами с очки, видимо, начальник цеха весьма нечасто обращался к нему по имени-отчеству, – помоги мне с проблемой. Тут на мальчика, – Корзон ткнул пальцем в сторону будущего газосварщика, – пришла бумага, что он опоздал на работу, да еще и был с перегаром, – Серега даже не дернулся напомнить про ограниченное количество промилле: комфортный счет позволял особо не суетиться, да и, честно говоря, ожидал он от щуплого инженера пролетарского сочувствия. – Парень вроде неплохой. Вот не знаю, оставить его или нет. Как думаешь?

Инженеришка, все еще копавшийся в огромной простыне чертежа, даже не взглянул в сторону Гоменюка и неожиданно басом выдал:

– Уволить на хрен!

И не меняя тона, начал что-то втирать начальнику цеха про то, что капремонт они делают по старым чертежам, еще за 1964 год, а он точно знает, что в ремонтируемом цеху три года назад провели новый кислородопровод, и при демонтаже колонн по старым чертежам может произойти авария.

Всего этого Серега Гоменюк уже не слышал. «Уволить на хрен» звучало многократно у него в ушах надрывным скрежетом. Как этот мелкий додик мог такое ляпнуть? Как вообще на совершенно незнакомого человека можно взять и сказать «уволить на хрен»? Как можно такое сказать на молодого, побритого, расчесанного человека в нарядной рубашке и штанах? На абсолютно трезвого! Это же все равно, что взять человека и убить. Вот ты есть, а вот «уволить на хрен» и тебя уже нет. Ты же сам стоишь и выглядишь как чмо какое-то в своей застиранной рубашке и идиотских очках, тебя самого уволить на хрен нужно, чтобы контору не позорил. Кто дал право этому дрыщу решать судьбу человека? И не просто человека, а уже без пяти минут газосварщика. Правильно говорит бригадир Кобчик, что все низенькие мужики говнистые.

Пока Серега переживал внутри себя страшную обиду, нанесенную дрыщеватым инженеришкой, последний успел поведать о своей проблеме начальнику цеха, получить от того руководящее указание и ретироваться обратно в свой кабинете, все так же барахтаясь в складках чертежа.

– Два – один, – с интонацией судьи из телешоу произнес Корзон.

Серега расстроился. Так все хорошо начиналось, такой прекрасный перевес в два голос был утрачен из-за какого-то дрыща невразумительного. А Валентин Валентинович не унимался. Он уже вошел в актерский раж и ему срочно были нужны второстепенные персонажи, дабы завершить финальный отыгрыш. И тут в контору потный и запыхавшийся забежал Триппер.

Сердце Сереги ёкнуло. От Триппера можно было ожидать чего угодно. Он явно прибежал в контору по делу, но увидев в коридоре такую неожиданную пару, как нерадивый бетонщик и начальник цеха, остановился в недоумении. Что на Гоменюка пришла бумага от службы безопасности, он знал еще вчера, но вид явно довольного начальника его смущал. Тут, очевидно, было что-то нечисто. По-хорошему в таких случаях провинившегося рабочего увольняют с волчьей записью в трудовой. Все это занимает пять минут и происходит в кабинете начальника. А тут они стоят вдвоем в коридоре без свидетелей, видимо, о чем-то беседуют. О чем они могут беседовать? А вдруг этот придурок рассказал, что видел в сарае у мастера цеховую ручную лебедку? Сердце Триппера ёкнуло. От Гоменюка можно было ожидать чего угодно. Петряковский был хитер, не зря же он столько лет продержался мастером, не за знания и опыт его тут держали, в конце концов (в этом вопросе Триппер себя не обманывал), а за умение держать нос по ветру. И сейчас несло чем-то непонятным. Гоменюк посмотрел на него как-то неодобрительно и испуганно, а Корзон с видимым удовольствием, даже улыбнулся. «Ох, не к добру это», – подумал Триппер. Обычно начальник цеха гоняет его в хвост и гриву, а то и вовсе специально издевается. Вот как вчера, когда заставил его бегать по пролетам и узнавать, чем занимаются люди, которые даже не в его подчинении. Максимально собравшись и призвав всю свою хитрость и находчивость, толстый мастер подошел к странной парочке.

– Петр Петрович, хорошо, что ты здесь, – рабочие моменты уже не особенно интересовали Корзона, он уже предвкушал кульминацию вынесения вердикта и несся к ней как скорый поезд, попутно привлекая к сцене всех возможных актеров, не важно, желавших того или нет. – С твоего участка работник?

– С моего, – еще не понимая, в какую сторону клонит начальник, Триппер выбрал тактику односложных ответов.

– Как ты знаешь, пришла бумага на работника твоего участка, – Валентин Валентинович подчеркнул слово «твоего», как будто в том, что Щавеля поймали в рабочее время с перегаром, виноват был Триппер, – За такое я увольняю не думая, но парень обещает исправиться, хочет стать газорезчиком, – Серега обреченно закивал. – Вот ты, как мастер участка, как считаешь, нужно с ним поступить?

Триппер завис на несколько секунд, вытер платочком пот, струящийся по лбу. Оперативная память его мозга разбирала алгоритмы двух вариаций, каждая из которых не давала стопроцентно верного решения. Если сказать, что Гоменюка нужно за такое уволить, начальник цеха может позже ему припомнить, что тот раскидывался трудовыми ресурсами, особенно в тот момент, когда в цеху дефицит газосварщиков. Еще этот придурок Гоменюк может из мести рассказать про ручную лебедку, якобы украденную во время демонтажа в прошлом году. А если сказать, что его нужно оставить, то мало ли – вдруг этот придурок Гоменюк снова нажрется и опоздает (а вероятность этого очень велика), и тогда начальник цеха припомнит, что дебила в цеху оставили из-за поручительства мастера Петряковского. Триппер прикусил губу, глаза его бегали по сторонам, как бы показывая, что работа мозга зависла на этапе: «Блин, что же делать, что же делать?» Наконец его процессор нашел правильный ответ, и Петр Петрович выдал спасительный ответ:

– А пусть трудовой коллектив решит, что с ним делать!

Корзон посмотрел на жирного мастера с ненавистью. Во-первых, тот затягивал сцену, а во-вторых, использовал аргумент, который уже был использован начальником цеха, а подобный наглый плагиат не придает сцене ничего, кроме пошлости.

– Ты и есть трудовой коллектив, – сквозь зубы с нажимом процедил Валентин Валентинович, – скажи свое мнение.

Серега, почувствовавший колебания участкового мастера, интуитивно понял, что молчать больше нельзя:

– За меня уже два человека проголосовали, – нагло вклинился он в разговор начальства.

Корзон глянул на него неодобрительно, зато глаза Триппера блеснули надеждой.

– Кто? – быстро спросил Петряковский. От ответа на этот вопрос зависело, найдет ли он правильный выход из ситуации или нет. Нужно присоединяться либо к большинству, либо к авторитетам, подсказывал ему его опыт руководителя среднего звена. Тут самое главное – понять: авторитеты в большинстве или нет.

Но начальник цеха не дал шанса мастеру разобраться в этом вопросе:

– Не важно. Два человека проголосовали за Гоменюка, один против. Твой голос?

Триппер сглотнул, снова начав перебирать варианты, но тут за его спиной раздался шум открывающейся двери, ветер донес с улицы запах бензина и доменных выбросов. Со словами «там еще оле-гу-нар-соль-скья-ер…» в контору цеха зашел профорг Загрушевский в сопровождении того самого ненавистного Сереге Андрея Мищука в красной футболке с логотипом его любимого английского клуба.

Молодой бетонщик в этот момент потерял больше нервных клеток, чем он терял за всю свою жизнь. Интуитивно он догадался, что начальник цеха разыгрывает какую-то игру. Если бы он хотел уволить молодого бетонщика, то давно бы уже это сделал. И несмотря на все подыгрывания Сереги и сердобольного женского персонала, игра эта грозилась закончиться трагедией. Увидев Мищука, Триппер рванул к нему, как утопающий к спасительному кругу:

– Вот представитель трудового коллектива нашего участка, пусть он свое слово скажет.

Серега подумал, что вовсе Мищук никакой не представитель, а просто мудак перекачанный. Но идея Триппера пришлась по вкусу начальнику цеха. Запахло кульминацией. Но прежде чем перейти к ней, Корзон попутно сыграл роль бдительного начальника:

– Почему не на работе?

За Мищука ответил профорг Загрушевский:

– Это капитан нашей цеховой футбольной команды. В пятницу начинается внутризаводской турнир по футболу, нужно срочно собрать команду. Андрей этим займется.

И добавил чуть сконфуженно:

– А то займем, как в прошлом году, последнее место в комбинате за неявку.

Интересно, мелькнуло в голове у Сереги, какое место может занять команда, которую собирают за четыре дня до соревнований?

Но Корзона ответ профорга удовлетворил. Он оглядел всех стоящих в коридоре и без персональной конкретизации обратился:

– Нам нужно решить судьбу этого парня. На него пришла бумага, что вчера он был задержан службой безопасности за опоздание, да еще в состоянии алкогольного опьянения.

Загрушевский первым неодобрительно зацокал языком. Он давно знал слабость начальника цеха к театральным эффектам и сейчас всячески старался ему подыграть.

– Но! – Валентин Валентинович назидательно поднял вверх указательный палец, – парень просит его простить. Говорит, что исправится, мечтает стать газорезчиком.

«Ага, бля, мечтаю», – подумалось Сереге.

– Мы, как трудовой коллектив, должны решить, что с ним делать. За него уже отдали два голоса и один голос против, – продолжал начальник цеха.

– Кто? – спросил Загрушевский. Триппер даже втянул лоснящиеся щеки и скрежетнул зубами от любопытства.

– Не важно, – отмахнулся Корзон, – я хочу услышать ваши мнения.

И Валентин Валентинович выразительно посмотрел на профорга, тот, в свою очередь, вопросительно взглянул на Триппера. Жирный мастер глазами какающей собаки уставился на Мищука. Щавель переводил взгляд с одного на другого и, наконец, остановил взгляд на Мищуке.

«Блин, ну ты же такой же работяга, как и я, – мысленно взывал к любителю английского футбола Серега, – ну не будь говном, скажи, что я нормальный и нужно меня оставить. Ну, пожалуйста. Пожалуйста».

Но Мищук не внял молчаливой мольбе своего коллеги. По тому, как он нахмурил брови и сжал губы в упрямую линию, Щавель понял, что ничего хорошего он о себе не услышит. Серега отключил слух на первом же предложении, как только до него донеслось словосочетание «конченый алкаш».

Он вдруг представил себя камышом. Вот он стоит одиноко на речке, все остальные камыши поломала детвора на дымовухи, а он чудом уцелел. Стоит он, значит, возле берега и наблюдает за миром. Видит, как лягушки квакают, раздуваясь пузырями; видит, как мальки из икры вылупляются; видит, как утки над рекой пролетают. Видит, как детвора купается, как они на тарзанке раскачиваются и падают спинами вперед, не дотянув до того места, где глубже всего. Видит, как вечером в сумерках на «шестерках» приехала парочка, видит, как они пили вино из бумажного тетрапака, а потом залезли по пояс в воду и там решили совокупиться. Причем так близко к одинокому камышу, что тот видит, как к ноге парня пиявка присосалась. Видит камыш, как приехала на речку компания, как долго пили водку и горланили песни, а потом два мужика поддерживая друг друга под руки, стараясь выглядеть более трезвыми друг перед другом, залезли по грудь в реку. Один долго натужно справлял нужду, а второй в метре от него все плескал воду себе на лицо, пытаясь чуть освежить оковы водочного опьянения. Видит камыш, как ночью падают звезды над рекой, а их отражение еще стремительней и прекрасней. А еще Серега слышал из песен, что камыш должен шуметь. Но представить себе этого не мог. Как и того, что то, что он называет камышом, на самом деле рогоз. Эх, так хорошо было стоять и представлять себя камышом. Камыш никто не уволит, никто не обругает «конченым алкашом», никто не заставит быть газорезчиком. Стой себе, шуми потихоньку, наблюдай за миром.

Представляя себя камышом, Щавель вдруг понял, что в реальном мире (том, что непосредственно в конторе цеха обслуживания металлургического оборудования номер четыре), ненавистный Андрей Мищук стоит молча и смотрит на него. То же самое делают начальник цеха, профорг и мастер участка. Серега осознал, что от него чего-то ждут, но не понимал чего. Поэтому он ляпнул сиплым голосом первое, что пришло ему в голову:

– Газорезчиком… это самое…

Фраза должного эффекта у аудитории не возымела. Корзон, не глядя на Серегу, словно его тут не было и не его судьба решалась, объявил:

– Два – два. Петряковский, твое слово.

Триппер с благодарностью посмотрел на Мищука. После слов адепта здорового образа жизни он уже знал, какой ответ будет правильным и не повлечет за собой критики со стороны начальства.

– Я за то, чтобы Гоменюка уволить, – не глядя на обвиняемого, буркнул толстый мастер.

«Ах, ты сука! – подумал Серега, – Я же у тебя, козла, полдня в огороде горбатил за сраные ботинки и ватники. Ты мне, козляра, личную жизнь испоганил, а теперь еще и трудовую».

– Три-два, – продолжал начальник цеха и, повернувшись к Загрушевскому, спросил, – Рафаил Михайлович, что скажете?

У Сереги дрожали колени. Это был его последний шанс. «Ну, хоть ты окажись нормальным человеком», – взмолился про себя Щавель. Профорг по-отечески глянул на него, потом перевел взгляд на начальника цеха, напустил на себя мрачный вид и назидательным менторским тоном, выработанным еще с советских времен, произнес:

– Прогульщикам и пьяницам не место в нашем цеху!

Корзон согласно кивнул. Пьеса стремительно неслась к финалу. Оставался последний монолог судьи, объявляющего вердикт:

– Итак, – Валентин Валентинович сделал паузу, – трудовой коллектив сказал свое слово. Мой голос уже ничего не решает, даже если бы я отдал его за этого человека, – Серега отметил, что он для начальника цеха больше не мальчик, не парень и даже не газорезчик, а какой-то нейтральный человек, – все равно счет был бы четыре – три против Гоменюка. А значит, – он повернулся к Сереге, приподнял подбородок, затем торжественно и сурово с левитановской интонацией финишировал: – Ты уволен. Иди в бухгалтерию за расчетом.

И пока Серега стоял с полными глазами слез и осмысливал произошедшее, окружавшие его мужчины разошлись, каждый радуясь чему-то своему. Начальник цеха радовался, что прекрасно сыграл такую любимую роль судьи. Загрушевский радовался, что хорошо подыграл вышестоящему начальству. Триппер радовался, что прикрыл свою жопу не только голосом Мищука, но и голосом профорга. Мищук радовался, что так порицаемый им неправедный образ жизни справедливо наказан.

В бухгалтерию за расчетом Гоменюк не пошел. Он выскочил на улицу, бесцельно побрел подальше от здания конторы. Его душили слезы. Как такое могло с ним произойти? Ведь он сделал все правильно. Неужели это все из-за трамвая, который ехал со стороны тринадцатого маршрута? Да нет, не может быть, трамвай был без номера, да и маршрут заканчивал в другом месте. Тогда почему? Это все проклятый Мищук виноват! Если бы он не начал поливать Серегу говном, тогда бы и Триппер с Загрушевским проголосовали за него. И тем более начальник цеха проголосовал бы «за». Это Серега точно почуял, Корзон с ним играл, но не по-садистски в кошки-мышки, чтобы потом уволить, а по-другому. Вроде как учитель с нерадивым учеником – преподал бы ему урок, пошугал немного, да и простил бы, оставил в цеху. Ну, сделал бы газорезчиком, ничего страшного. Еще непонятно, что сложнее: всю смену на отбойном молотке дырынчать или в пылюке металл резать. К тому же у газорезчика тариф заработной платы точно больше, чем у бетонщика. А теперь что уже рассуждать. Как вообще можно быть такой гнидой, как Мищук? Серега ему что, жить помешал? Помешал ему отжиматься на турнике, пить свои долбанные БАДы (которые он рекламировал перед всем участком), помешал кататься на велосипеде или спать по девять часов? Ну не хочется тебе бухать – не бухай. Какие проблемы? Беги сразу с работы домой, запрись там как бирюк, уткнись в телевизор, где показывают спортивный канал, и смотри свой конченый футбол, пока вся жизнь не пройдет. Зачем мешать жить другим? Что это за потребность такая, если у тебя чуть-чуть что-то стало получаться лучше, чем раньше, обязательно лезть со своими никому не нужными советами, а тем более назиданиями к другим. Да, Серега любит немножко выпить после работы. А что, он не имеет права, что ли? Расслабляться тоже нужно. Вон врачи говорят, что нельзя держать все в себе, а то либо инфаркт получишь, либо рехнешься. Тем более на свои честно заработанные деньги. Ладно, пускай не всегда на свои, но когда надо, он может и долги отдать, а может вообще угостить хорошего человека по доброте душевной. Вон, Гендальфа в воскресенье угощал. Потому что по-человечески нужно к людям относиться. Никто, блин, не идеален. Нужно как-то понимающе относиться друг к другу. А не называть человека в присутствии начальника цеха алкашом конченым. Даже если человек разочек оступился, не нужно сразу же тыкать в него пальцами или увольнять. Нужно выслушать, понять, какой это человек (а человек этот окажется хорошим и душевным!), может слегка пожурить за проступок, а потом обязательно простить и помочь стать лучше.

Серега шел куда глаза глядят, поминутно сплевывая от возмущения и досады в доменную пыль, щедро покрывавшую асфальт и траву. Через полтора часа ноги незаметно для обладателя вынесли Серегу на еще недавно родную остановку «Прокатный Стан». Очень хотелось поделиться своей бедой с бригадой. Больше было не с кем. Мать вряд ли поймет все правильно, начнет сразу винить во всем сына, а тут и без неё настроение препаршивое. На свой рабочий участок Щавель решил не ходить, он легко мог там столкнуться с Триппером или того хуже Мищуком. А их видеть Серега сейчас хотел меньше всего. До конца смены оставалось часа три. Несостоявшийся газорезчик решил скоротать их сидя в тени куста акации, находившегося рядом с заводской оградой. В начале четвертого через проходные повалили первые люди. Серега знал по опыту, что это те люди, которым не нужно было мыться в бане. По заводским меркам получить такую должность считалось все равно, что вытянуть счастливый билет. В бане не мылись люди, которые в условиях завода оставались чистыми: кладовщики, инструментальщики, табельщики, дежурные электрики или водопроводчики, в чью смену не случилось ЧП, халявщики и халтурщики всех мастей и калибров, пользующиеся особым расположением старших мастеров или начальников смен. Большинство рабочих, переступивших проходную, сразу же направлялись в трактир «Маргарита» – большое питейное заведение, отделанное белым пластиком. «Сегодня же зарплата», – вспомнил Щавель, и нос его тотчас же отчаянно зачесался, а рот наполнился едкой слюной. Наконец, спустя еще минут сорок, показались люди с Серегиного участка. В том числе и его бригада в неполном составе, уверенно и целеустремленно словно спартанцы, шедшая в трактир «Маргарита». Серега рванул к ним. В тот момент они казались ему такими родными, такими близкими. Увидев лицо своего коллеги, бригада остановилась, вопросительно ожидая новостей. Щавель решил про свою примету в счастливый трамвай умолчать и начал свой рассказ сразу с того места, где начальник цеха предложил трудовому коллективу конторы проголосовать за дальнейшее Серегино будущее и два человека (он не стал уточнять их должности) сразу же распознали в нем нормального адекватного сотрудника. Затем срывающимся голосом он рассказал про сволочной поступок безымянного дрыщеватого инженеришки. Когда дошла очередь до подлости гниды Мищука, Серега не выдержал и расплакался. Бригада была явно удивлена, хоть удивление и вызвали скорее слезы коллеги, чем вполне вероятное увольнение. Костян Логунов матернулся, бригадир Кобчик обозначил свои эмоции звуком: «Ё-ё, ’мля!», Паша Тихоход привычно молчал, но смотрел сочувственно, прекрасно понимая, что в вероятном будущем вполне может разделить участь коллеги. После Серегиного рассказа бригада минутку помялась, как бы отдавая дань сочувствия коллеге, а потом Костян справедливо резюмировал:

– Ну, что теперь делать? Идем, накатим, хуже уже не будет.

Все, включая Серегу, согласно закивали. Бригада, теперь уже в полном составе, переступила порог трактира «Маргарита». В помещении находился бар и двенадцать широких деревянных столов в обрамлении таких же широких деревянных лавок, за которыми могло расположиться до восьми человек. Однако, несмотря на весьма значительную пропускную способность заведения, в данный момент все двенадцать столов были занятыми самыми разными компаниями рабочего люда от восемнадцати до шестидесяти пяти лет. Бригаду бетонщиков такое положение дел не смутило. В дни зарплат подобные аншлаги в питейном заведении привычное дело. Благо на дворе было лето – вместо того, чтобы сидеть в шумном прокуренном баре, можно провести время на природе за неторопливым и обстоятельным разговором. Коллеги купили в трактире три бутылки водки, двухлитровую бутылку «Тархуна», пять пластиковых стаканчиков (четыре под водку и один под «Тархун») и шесть пирожков с горохом. С Сереги как с пострадавшего деньги не брались, трудовая солидарность в бригаде Александра Кобчика поддерживалась на достаточно высоком уровне. Шесть пирожков на четверых объяснялось простым фактом: Паша Тихоход не закусывал. Однажды по телевизору он увидел передачу о купировании опьянения разными кислотами, жирами, белками и углеводами, и по-новому, теперь по-научному, открыл для себя народную мудрость – закусь убивает градус. Паша был достаточно прижимист в средствах, поэтому вывел для себя весьма логичную закономерность, которой и придерживался: если не закусывать, опьянение придет раньше и держать будет дольше. Однажды в том же трактире «Маргарита» он чуть не устроил скандал, когда продавщица после купленных Пашей 150 грамм водочки придвинула ему закусить блюдце с нарезанным дольками лимоном, входившими в стоимость водки. Тихоход, просмотревший передачу пребывая, как всегда, в астрале, естественно, не запомнил ни необходимой концентрации лимонного сока, ни дозировки витамина С, нужной для снижения алкогольной интоксикации. Единственный вывод, который он сделал – лимон забивает действие водки. Поэтому когда он увидел жест продавщицы, он решил, что та просто хочет на нем нажиться, подсунуть ему лимон, чтобы Пашу не «вставило» и он купил себе еще 150 грамм водки. Это был тот нечастый случай, когда окружающие слышали Пашину речь. Он вытаращил глаза, тыкал в злополучное блюдце пальцем и выкрикивал слово «лимон», как выкрикивают «пожар». К сожалению, в тот момент среди посетителей заведения не нашлось ни одного человека, который мог бы разгадать в крике Тихохода последствия научно-познавательной телепередачи. Пашу посчитали дошедшим до состояния «белой горячки». Такое в трактире бывало. Не часто, но бывало. Потому бетонщика, пострадавшего от бремени знаний, взашей выпихнули из заведения.

Недалеко от трактира «Маргарита» был небольшой пустырь, на котором с незапамятных времен лежали штабелями бетонные плиты где-то на уровне коленей. Вот на этих плитах, предусмотрительно положив под седалища картонки (профилактика простатита и геморроя), и расположилась бригада бетонщиков. По сложившейся традиции, выложив незамысловатую закуску на заранее приготовленную газету, бригадир налил всем по первой. Первая, согласно заводским обычаям наливалась по «Марусин поясок» – то есть до верхней горизонтальной линии пластикового стаканчика. Первый тост надлежало говорить старшему. Бригадир Кобчик выплюнул окурок «Примы», подпаливающий ему ус, посмотрел на Серегу и торжественно, но поучительно пробубнил:

– Ну, эта, ’мля… Ничо страшного… Все будет хорошо, ’мля!

Серега все сердцем прочувствовавший искренность тоста, одобрительно буркнул: «Быть добру!», выдохнул и махом залил в себя содержимое стаканчика.

Волна добра и теплоты захлестнула почти мгновенно. Может, потому, что он с утра ничего не ел. Может, потому, что весь день он был на нервах и эмоционально истощен. Может, потому, что он находился в компании близких людей (которые, на минуточку, бесплатно его угощали, что весьма значительно влияет на волну добра и теплоты, особенно на теплоту). Может, и вовсе по совокупности всех вышеперечисленных факторов.

После третьего «Быть добру», когда Костян с бригадиром Кобчиком закурили, а Паша Тихоход уже с немигающими стеклянными глазами сел мимо своей картонки, Серега с надеждой спросил у бригады, что же ему делать дальше.

– Иди с мамкой в контору, ’мля, – посоветовал бригадир Кобчик, – Пусть порыдает, ’мля.

– Можно с мамкой, – начал фонтанировать идеями Костян Логунов, – а можешь еще раз завтра сам прийти. Корзон же суд устраивал, вот ты к нему придешь такой, типа, с этой, как её… эпиляцией…

– Апелляцией, ’мля! – авторитетно поправил бригадир. Он тоже время от времени смотрел «Час суда» и был знаком с некоторыми юридическими терминами.

– Точно! – продолжил Костян, – И такой, начинай ему наращивать понятия, типа, я без цеха не могу, я к вам каждый день ходить буду, пока вы меня не вернете на работу, я всё осознал, я теперь другой человек, вы меня не узнаете, я вообще через пару лет стану в своей бригаде бригадиром…

– Хуедиром, ’мля, – укоризненно прервал коллегу бригадир Кобчик. У Александра Ивановича была небольшая особенность: по мере опьянения в нем просыпался поэтический дар. Но почему-то все слова он рифмовал исключительно с матюгом из трех букв.

– Иваныч, та это, типа, для Корзона, – примирительно забуксовал Костян.

– Тогда ладно, ’мля, – согласился Александр Иванович.

Щавелю совет понравился. Окрыленный надеждой, он схватил свой стаканчик и по привычке огласил тост: «Быть добру!». Бригада его единодушно поддержала. Паша Тихоход молча попытался сесть на плиту, но промазал и, обдирая спину о бетонный край плиты, медленно уселся прямо на землю. Поднимать его ввиду бесперспективности не стали. Методом неоднократного эксперимента бригадой было установлено, что чем ниже Паша Тихоход к земле, тем меньше водки на него нужно тратить. Костяна в этот день прорвало на дельные советы. Он припомнил, что сейчас идет набор в частную фирму, занимающуюся промальпинизмом, и с Серегиным опытом его заберут с руками и ногами. «Всё то же самое, только высоко» – объяснил он специфику работы. Потом он припомнил, что с сентября начинается всезаводская программа «Молодежь-2007», означающая, что завод будет обязан набрать свежие кадры из молодежи. Обычно это выпускники ПТУ, но частенько по программе устраивались случайные люди, необязательно с дипломами и удостоверениями. Заводской отдел кадров работал по старому, еще советскому принципу: сказали набрать 500 новых сотрудников, значит, набрали тех, что были в дни старта программы. Куда девать людей без опыта работы, это уже не проблема отдела кадров. В конце концов, всегда нужны бетонщики, монтажники, маляры, слесари третьего разряда, работающие по принципу «принеси-подай». И это не считая Цеха Здоровья и Благоустройства, в который брали всех кривых, косых, сирых, убогих и прочих юродивых. Там опыт в принципе не нужен: ямки для саженцев копать, бордюры красить или деревья белить любой сможет. По словам Костяна выходило, что даже если вдруг Серегу уволят, он может пойти работать промальпинистом или вообще через месяц обратно устроиться на завод, только в другой цех. Бригадир Кобчик тоже поддержал молодого коллегу, сообщив, что в гастроном возле его дома требуются грузчики. Паша Тихоход медленно, как старый ржавый автобот, из позы на корточках сидя трансформировался в позу эмбриона лежа. Дело было обычным – это означало, что Паше больше не наливать, ведь он достиг своего самого блаженного состояния, нырнул в какую-то свою личную волну, где хорошо и спокойно. Остаток водки был допит втроем. Плескаясь в волне добра и теплоты Серега Гоменюк уже не чувствовал страха перед будущим. Как можно бояться чего-то, когда тебя окружают такие замечательные, добрые, умные, понимающие люди, которые всегда помогут хорошим советом и в случае трудности протянут (скорее всего) руку помощи? Ему хотелось обнять каждого, рассказать какие они молодцы, как он их ценит и уважает. Но бригадир Кобчик пьяных объятий не любил, Костян когда пьяный – дерзкий, не факт, что ему это понравится, а Паша, находясь в своем уютном мирке, вряд ли уже способен осознать всю сердечность Серегиных признаний. Наконец водка закончилась. Костян, Серега и бригадир Александр Иванович были уже весьма нетрезвыми, но еще достаточно разумными и прямоходящими. Самый адекватный из коллег, естественно, им оказался бригадир Кобчик, собрал пустые бутылки и стаканчики в пакет, всем видом демонстрируя, что банкет удался, но пришло время его завершить. Однако Логунов достигнул состояния, которое Серега называл «дерзким», а сам Костян идентифицировал как «удаль молодецкая в момент осознания, что один раз живем», а потому выдвинул контрпредложение:

– Иваныч, а давай по приколам?

Приколами Костян называл иностранные спиртные напитки или коктейли. В моменты пьяной «дерзости» он внезапно осознавал, что жизнь проходит, а он так и не пожил как нормальные люди. В случае Логунова жизнь «нормальных людей» означала всего лишь потребление крепких напитков, которые пьют герои зарубежных фильмов и сериалов. Он уже водил бригаду в неполном составе (Паша, естественно, пропускал по причине предварительного отключения сознания посредством водочки из трактира «Маргарита») пробовать мартини в бар «Сказка», который находился недалеко от районного исполкома. Логунову нравился Джеймс Бонд, не конкретно кто-то из актеров бондианы, а сам образ уверенного, сильного мужчины, которого боятся враги и в которого влюблены все женщины. Поэтому приведя в бар «Сказку» Щавеля и бригадира Кобчика, он громко закал три мартини, не забыв добавить «взболтать, но не смешивать». Бармен, с первого взгляда понявший социальный и интеллектуальный уровень заказывающего напиток Бонда, естественно, не стал заморачиваться с приготовлением коктейля Веспер или Грязного мартини, а просто налил в коктейльную рюмку первого попавшегося вермута, густо посыпал сахаром края бокала, предварительно смазанные лимоном, и добавил по паре оливок. Троицу вкус напитка вполне удовлетворил, хотя бригадир Кобчик и посетовал, что для такого мужика как Бонд, напиток слабоват. Вкусовые рецепторы у них уже были забиты трехчасовым полосканием водкой в трактире «Маргарита», но все мысленно поставили себе галочку «выпить мартини, как Джеймс Бонд – выполнено!». Ощущение прикосновения к культовому персонажу кинематографа Костяну понравилось и в моменты алкогольной «дерзости» его всегда тянуло попробовать новых напитков и новых ощущений.

– По хуёлам, – пусть и пьяный, но ответственный бригадир Кобчик продолжал поражать коллег своим поэтическим даром, – завтра на работу, ’мля.

Аргумент был весомым, но жажда приключений пересиливала. В итоге бригада приняла соломоново решение: бригадир Кобчик едет домой, а Костян с Гоменюком едут в бар «Сказка» в поисках приколов. Щавель не удержался, обнял бригадира на прощание, но тот, на удивление, не рассердился по обыкновению, видимо, Серегино увольнение чиркнуло его по сердцу, а дал младшему коллеге напутствие:

– Не бзди, ’мля! Все буде хорошо, ’мля!

И пыхтя папиросой в уголке рта, зашагал на автобусную остановку. Костян с Серегой, держа Тихохода под руки с обеих сторон, ждали своего трамвая. Первым подошел ТРИНАДЦАТЫЙ.

– Давай дождемся четырнадцатого? – попросил Щавель.

– Какого хрена? – Костян, вцепившийся в подмышку постоянно заваливающегося, как Пизанская башня Тихохода, начал заводиться.

– Ну, так. Просто, – Сереге неудобно было признаваться в собственных суевериях.

– Короче, не хочешь – не едь, – озлобленно поставил вопрос ребром Логунов.

Щавель подумал секунду и рассудил, что, во-первых, ему ну о-о-очень не хочется вот так заканчивать вечер – волна добра и теплоты требовала еще больше жидкости, а во-вторых, все, что могло с ним сегодня случиться плохого – уже случилось. Коллеги занесли Пашу в полупустой вагон, усадили на свободное заднее место, где и оставили, полностью доверив его дальнейшую судьбу полной красноносой кондукторше, а сами сели рядышком возле средней двери.

Через полчаса они уже были на нужном месте. Смеркалось. Курить в баре не разрешалось, и Костян решил перекурить возле входа в бар. Возле самого бара «Сказка» на стульчике сидела пожилая цыганка, с большими золотыми серьгами, в цветастом платке, накинутом на плечи, длинной черной юбке и при этом босая. В руках цыганка держала картонку, на которой черным маркером без знаков препинания был указан весь спектр производимых ею услуг: «ГАДАЮ НА ТАРО КУПЛЮ СЕРЕБРО». Что такое таро Гоменюк не знал. Подумал, что это, скорее всего, какая-то кофейная гуща. Бывает же чай каркаде, наверное, есть и кофе таро. Цыганка, увидев, что Серега смотрит в её сторону, начала свой обычный цыганий маневр издалека:

– Молодой, сколько времени?

Серега полез в карман за мобилкой. Зарядка мигала последним ненадежным делением. Сфокусировав зрение на расцарапанном экране, он, уже не пытаясь перевести увиденные цифры в двенадцатичасовой формат, ответил как робот:

– Двадцать – сорок две.

– Молодой, дай сигарету, – абсолютно игнорируя предыдущую поступившую информацию, цыганка продолжила плести свои сети.

– Не курю, – ответил Щавель и даже подумал, не стрельнуть ли сигарету для цыганки у Костяна, но та, видимо, удовлетворилась налаженным контактом с потенциальным клиентом и зашла с козырей:

– Дай погадаю, молодой. Ай, вижу беда у тебя на сердце.

Серега сначала дернулся, его поразило, как смогла цыганка сразу про Вальку узнать, но потом вспомнил истории про так называемый цыганский гипноз и решил сразу на гадание не поддаваться, а вместо этого цыганку испытать.

– А что такое оле-гу-нар-соль-скья-ер?

Цыганка вопрос абсолютно проигнорировала и продолжила как ни в чем не бывало:

– Ай, красивая тебя морочит, заноза в сердце.

Серега не считал себя простаком, понимал, что цыганка хочет у него денег выманить. Денег у него, естественно, не было, но узнать, что же такого цыганка про них с Валькой знает, очень хотелось. Поэтому он напустил на себя загадочный вид и спросил недоуменно:

– Кто такая?

– Дай руку, все скажу.

Щавель заколебался, но тут в дело вмешался Костян. Он докурил, решительно открыл дверь бара и, повернувшись к Сереге, нетерпеливо спросил: «Ты идешь?» Выбор был очевиден – Костян из «дерзких», он второй раз приглашать не будет, нужно пользоваться удачей – то есть халявой – пока она идет в руки. Серега отвернулся от цыганки и проследовал в бар.

В баре было хорошо и прохладно. Негромко играла какая-то инструментальная музыка, горели неоновые огни, обрамляя углы и картины с какими-то странными мадамами в старомодных платьях. Пахло духами и жареным мясом. Народу в это время было немного: треть столиков стояла пустыми, вокруг бильярдного стола порхала пара парней Серегиного возраста. Костян прошел сразу к бару и залез на высокий табурет. Щавелю не оставалось ничего другого, как усесться рядом. Немедленно материализовался бармен, учтиво поздоровался и поинтересовался, что друзья будут пить. Логунов поводил взглядом по пестрой витрине и остановил свой взгляд на красивой прямоугольной бутылке с красным колпачком и нарисованным на белой этикетке человечком в странной одежде.

– Это что?

– Это джин.

Ответ бармена Костяну понравился. Он слышал неоднократно об этом напитке из фильмов и сериалов, но никогда не пробовал. А название звучало так притягательно. Такой короткий, ёмкий, но убедительный звук, как будто стрела, попадающая точно в цель. Джин-н-н. Да еще и бутылка такая красивая и интересная.

– Давай, два по пятьдесят.

Бармен достал прямоугольную бутылку налил из неё бесцветной жидкости в серебряную мерную стопку, а потом перелил из неё в низкий бокал цилиндрической формы, подвинул перед Костяном салфетку и поставил на неё бокал. Затем повторил этот завораживающий обряд для Сереги. Друзья важно и торжественно подняли бокалы, чокнулись. Щавель ритуальным выстрелом выпалил «Быть добру» и проглотили жидкость. Джин опалил Сереге горло и сбил дыхание. На глазах выступили слезы, во рту стоял густой хвойный привкус. Костян тоже заметно поперхнулся, но быстро взял себя в руки и, причмокивая губами, совсем как гурман, оценивающий ноты послевкусия, с видом знатока заметил:

– Ну, ничё так.

– Та да, – согласился Щавель, хоть напиток ему и не понравилось, самогон самогоном, но не говорить же правду другу, тем более когда тот платит за угощение.

Костян в состоянии крайней «дерзости» стал допытываться у бармена о крепости и происхождении напитка. Бармен, у которого было не особенно много работы, охотно отвечал. Удовлетворенный его ответами, а также удовлетворив свою жажду пожить как в кино, Логунов перестал понтоваться и заказал еще две по пятьдесят водочки. После выпитого Костяна потянуло на разговоры, хотя правильно было бы назвать это монологами, так как Щавель по своей привычке только пьяно улыбался и кивал головой в знак поддержки и понимания. Истории Костяна про заниженные заводские тарифы, зарплаты на объектах второй сетки, про армейские приключения, про сто раз повторенные козни соседей Чупиных не интересовали Серегу. Сейчас все слова были не важными. Важно было ощущение добра и теплоты. Это уже не было волной. Волна накрыла его еще на плитах, а нынешнее состояния было просто океаном, в котором Серега не человек, а красивая морская звезда – лежит себе на дне, ощущая всю бескрайность, гармоничность и справедливость океана и слегка покачивая щупальцами-лучами в такт ритма океана. Когда-то по телевизору он слышал, что тибетские монахи всю жизнь проводят в молчании, молитвах да медитациях, чтобы достигнуть «просветления», некого состояния в котором становится понятной природа реальности и устройство мира. Этого Щавель понять не мог. Зачем всю жизнь ждать, когда придет «просветление», если оно может прийти в любой день после пары пива и трехсот пятидесяти грамм водочки. Причём в любом месте, хоть в баре «Сказка», хоть на плитах, хоть в посадке на подстилке, хоть дома за кухонным столом? А истина мироздания проста и, на удивление, очевидна. Все люди, по сути, одинаковы. Обращать внимание нужно только на то, что в душе, а не на занимаемую должность и сумму в расчетке. Если есть в душе добро – значит, нужно быть к человеку ближе, если добра маловато – значит, нужно его этому добру научить. А определить, есть ли в душе добро или нет, очень просто. Нужно с человеком выпить. Хорошенько так выпить. Если он окажется «задумчивым» или «откровенным», значит, все в порядке, значит, человек полон добра и всяческого позитива. Если окажется «дерзким», ну, в принципе, не страшно, это человеку внимания не хватает. Главное, лишь бы он не переходил на стадию «агрессивный». Вот конкретно «агрессивных» нужно спасать, эти люди несут в народ зло и криминал. Не зря люди говорят: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». А также в руках. «Задумчивые» и «откровенные» никогда не носят с собой ножей, дубинок или набор для поджога – это все реквизит «агрессивных». Вот с ними нужно проводить беседы, показывать добро, а потом напоить их хорошенько и проверить, как урок усвоен. Если «агрессивный» абсолютно не меняется после проведенной дрессировки, то можно его и изолировать от общества, невелика потеря. Это же так очевидно! Для понимания мироустройства иногда всего лишь нужно почувствовать себя морской звездой на дне океана. Дрейфуя в океане добра, теплоты и в гармонии с природой, Серега подумал, что, наверное, так же ощущают себя люди в раю. А потом морской звезде мочевой пузырь напомнил, что он человек. Прервав горячечный пересказ Костяна о монтажной пене в замочной скважине коротким: «Я щаз», Щавель, покачиваясь, отправился в туалет, который был рядом с входом в бар.

Сделав все свои дела, Серега вышел из туалета и застыл, словно громом пораженный. В бар зашли три молодые девушки. И вот ведь совпадение, одной из них оказалась Валька Жукова! Хотя для их района, в котором по-хорошему только два приличных заведения и одно из них бар «Сказка», не такое уж и совпадение. Но пьяному Сереге опять почудился здесь перст судьбы. Синие джинсы туго обтягивали её широкие бедра, белая блузка с цветным принтом в стразах подчеркивала пышную грудь. «Есть все-таки в мире справедливость, – подумал Щавель, – и если в одном месте убывает, значит, где-то точно прибудет». Казалось бы, только он потерпел неудачу и лишился работы, а вот уже и счастье в личной жизни замаячило. «Таких совпадений не бывает – это точно знак судьбы, сам Господь толкает Вальку в мои объятия», – вдохновлено размышлял Серега. Он широко улыбнулся и сделал шаг навстречу девушкам. Валька увидела его и растерялась. Она совсем не ожидала увидеть его в баре. Подружки, увидев её реакцию, тут же стали оценивающе рассматривать Гоменюка. Это не укрылось от Вальки и только добавило тревожности. Она совсем не понимала, как поступить в данной ситуации. Они с подругами ходили в этот бар, который все три считали самым элитарным местом в районе, для того чтобы познакомиться с парнями. По их мнению, такие места должны посещать достаточно обеспеченные молодые люди, которые как раз соответствуют запросам подружек. Но подругам не особо везло. Как правило, парням в баре нравилась только яркая брюнетка Надя, а всех троих угощали коктейлями только раз. Да и то сразу после угощения последовало приглашение совершить вояж в сауну, от чего подружки решительно отказались. Согласно негласному женскому табелю о рангах Валька занимала только третье место в компании, её подружки были гораздо стройнее и гораздо раскрепощеннее еще не пережившей всех подростковых комплексов Жуковой. И вот, блин, какая дилемма: с одной стороны наконец-то мужчина в баре обратил внимание именно на Вальку, а с другой – ну никак Щавель не тянул на перспективного молодого человека, чей социальный статус соответствует запросам милых, но расчетливых посетительниц бара. Хотя нужно отдать должное Сереге: выбритый, в белой рубашке, черных штанах и туфлях он тянул на заросшего пьяного дикого офисного работника, что, по мнению девушек, считалось рангом выше, чем простой работяга с завода. Пока Жукова лихорадочно соображала, как поступить в данной ситуации, Щавель улыбаясь подошел к ней и с довольной пьяной улыбкой выдал: «Приве-ет!» По его голосу подружки сразу же поняли, что молодой человек находится уже в полуфинальной стадии опьянения. Обычно в такой стадии выпившие люди считают, что вполне себя контролируют и могут вести осознанную и интересную беседу, приправленную обаятельным и искрометным юмором, но на самом деле уже совсем не попадают в разговор и только раздражают присутствующих своей навязчивостью и неуместностью. Именно в этой стадии выпивший хочет всем доказать, что он не пьян, и, как правило, в качестве доказательства совершает какую-то глупость, свойственную только глубоко пьяному человеку. Не став дожидаться подобной глупости от Сереги, Валька, как когда-то давно на школьной дискотеке, решила взять инициативу в свои руки. Повернувшись к подружкам, она многозначительно улыбнулась и проворковала: «Я сейчас». Затем взяла Щавеля за локоть и легонько толкнула его в сторону двери.

– Идем, поговорим.

Серегу это вполне устраивало. На улице было темно, в лицо пахнуло ночной свежестью. Цыганки с картонкой не обнаруживалось. Щавель поднял голову, в небе луна со звездами плыли в сверкающем хороводе. «Блин, вертолет включился, нужно водички попить и что-нибудь съесть, пока окончательно не развезло», – автоматически диагностировал он свое состояние. Но сразу же забыл об этом. Ведь рядом с ним стояла любовь всей его жизни. И пусть он узнал об этом только четыре дня назад, это абсолютно ничего не меняло. Для настоящей любви, считал Серега, время не важно, для неё вообще ничего не важно, настоящая любовь выше всего. Морская звезда, еще недавно вальяжно плескающаяся в дружественном океане добра и теплоты, теперь преобразовалась в романтического морского конька, рассекающего волны любви в поиске своей половины. Ощущая, как чувства его переполняют, Щавель качнулся к Вальке и попытался передать словами все, что творилось у него в душе:

– Валька! Я к тебе два дня… веришь? Два дня ехал… короче. Но там, короче, ну… подвели меня, суки…

– Не ругайся, – нервно одернула его Валька и посмотрела по сторонам. Оправдывался худший поведенческий сценарий выпившего человека.

Но Сереге её протест, наоборот, показался милым и каким-то домашним. Он тут же представил, будто они с Валькой давно женаты, и она по-семейному беззлобно корректирует его не всегда примерное поведение.

– Моя ж ты умница, – пьяно умилился Щавель и, не выдержав такой щемящей сердце лирической ноты, полез целоваться.

– Так, Сергей, спокойно! – выставил руки вперед как упор, Валька попыталась сохранить дистанцию между собой и романтическим морским коньком.

И тут Щавель услышал самый противный голос в мире.

– Девушка, он к Вам пристает?

Серега обернулся. В нескольких метрах от него, словно персонаж плохого романа, возникающий из ниоткуда в нужном месте, скрестив мускулистые руки, стоял Андрей Мищук. Естественно, в красной футболке любимого клуба. Валька замялась, как всегда, судьба подкидывала ей нелегкие выборы. С одной стороны поведение Сереги действительно можно расценить как приставание, и то, что молодой мускулистый (это Жукова даже в темноте рассмотрела) парень вступился за нее, невероятно льстило её женскому самолюбию. Но с другой стороны – это же Сережка Щавель, тот самый Щавлик, в которого влюбилась маленькая неуверенная школьница, которая пускай не видела его много лет, но уверена, что он и мухи не обидит. Она уже открыла рот, чтобы ответить незнакомцу, что все в порядке, но тут свой ход конем сделал Серега.

Романтический морской конек, почуяв опасность, стремительно преобразовывался с небывалой скоростью в различных обитателей дна морского. Хитрая мурена недоумевала, что именно Мищук забыл ночью возле бара «Сказка» – тут же нет ни турников, ни велосипедных дорожек, ни вегетарианского ресторана. Большая белая акула требовала немедленно крови любителя футбола за все то, что он сделал плещущемуся в волнах эмоций Сереге Гоменюку. Боком пятился трусливый, но реально оценивающий свои и соперника силы краб, который был не против забиться под любую безопасную корягу. Всколыхнутая неожиданным появлением ненавистного Мищука, вся морская фауна Серегиной души требовала немедленных действий, каждая тварь беззвучно вопила о чем-то своем. Щавель, аки избранный Нео, соединил всех своих сущностей в одного большого синего Посейдона и приготовился сказать божественную речь. Даже в такой непредвиденной жизненной ситуации Серега не перепрыгнул в категорию «агрессивные», хотя некая его часть была весьма не против. Тибетские монахи сейчас могли бы позавидовать Щавелю – его просветление достигло своего самого светлого (если такое вообще бывает!) пика. Он хотел сказать Мищуку, что тот кармически не прав, отравляя жизнь такому светлому существу, как Сергей Николаевич Гоменюк. Что сегодня в конторе любитель английского футбола совершил невероятное вселенское зло, оклеветав немного заблудшую, но все равно чистую и прекрасную душу молодого бетонщика. Что он переживал это зло весь день – он ненавидел и презирал Мищука, питал Вселенную своими самыми темными и грязными чувствами, но теперь встретил в Вальке Жуковой такое же чистое и прекрасное существо, как он сам, и в этот самый момент, когда он практически познал ответную любовь и ласку, в этот самый момент он настолько близок к свету, что даже такую гниду, как Андрей Мищук, за все им причиненное зло он, Сергей Николаевич Гоменюк… прощает.

Ливень всепрощения обрушился в океан любви, добра и теплоты, вытеснив из Вселенной все остальное. Щавель сделал шаг к Мищуку, торжественно пытаясь произнести свою речь, навеянную синим Посейдоном. Но изменчивая земля вдруг стала уходить у него из-под ног. Серегу чуть занесло, он автоматически произнес «сука!», ругая вероломство опорно-двигательного аппарата, и чтобы не упасть, в качестве опоры схватил Мищука за левую руку, в районе запястья. Почувствовав относительную устойчивость, Щавель открыл было рот, но было поздно. Мищук принял его ругательство на свой счет, а хватание за руку, как сигнал к физическому рукоприкладству. Не выдергивая свою левую конечность из Серегиных рук, он размахнулся правой и что есть силы приложился к физиономии конченого алкаша. Щавель даже не успел увидеть удар. Боль вспыхнула в районе левого глаза и лишила его равновесия, потом слилась с болью в затылке, когда его голова встретилась с асфальтом и Вселенная Сереги Щавеля провалилась в густое черное окно.

В тот день увидеть свет через это окно Щавелю больше не удалось. Иногда были какие-то проблески, но весьма слабые, будто одной пластмассовой зажигалкой пытаются осветить целую пятиэтажную хрущевку. К тому же Серега не был уверен, что эти проблески были правдой, а не игрой его травмированного разума. Через мрак ему вроде бы слышен был Валькин голос: «Сережа вставай», потом капризный женский голос издалека проныл: «Валь, ты идешь?», и раздался быстрый цокот каблучков. Потом как будто что-то бубнел Костян и вроде даже подымал его и отряхивал, вроде в его поле зрения попадали еще какие-то люди, но в их реальности Щавель не был уверен. Вроде бы рядом кто-то курил, вроде бы Серега держался за дерево, ощущая руками его шершавую кору с налетом доменной пыли, вроде бы автомобиль сигналил где-то рядом, вроде бы кто-то светил в глаза фонариком. Образы, шум и запахи появлялись из ниоткуда и снова пропадали во мраке. Единственный раз Щавель ненадолго пришел в полное сознание в трамвае. Откуда и куда ехал трамвай, было непонятно. За окном темно, лишь мелькали фонари, на которые было больно смотреть. Голова раскалывалась, хотелось пить, левую половину лица стянуло болезненной опухолью. Щавель посмотрел по сторонам. В салоне было пусто, если не считать Васю Жомуля. Он сидел через два пролета сидений, почему-то лицом к Сереге. Вася пристально смотрел на Щавеля и молчал. Под правым глазом у Васи багровел кровоподтек. «Наверное, его бил левша», – подумал Серега. В другой раз собственная наблюдательность подбодрила и развеселила бы Гоменюка, но сейчас он был эмоционально и физически опустошен настолько, что мгновенно отключился. В следующий раз он очнется уже утром в своей кровати. Доберется он туда на автопилоте, который еще ни разу не подводил бесчувственное тело хозяина. Пока сознание Щавеля дремлет, заботу о носителе берет на себя спинной мозг. Конечности, исключительно благодаря мышечной памяти, доносят Серегу Гоменюка до дома.

Дверь не заперта. Мать не запирает её, пока сын не вернется. Он пьяный не всегда может открыть её ключом. Тело Гоменюка заходит в дом и, не разуваясь и не раздеваясь, падает на кровать.

«Оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер…»

Сначала в мозгу возникла отвратительная непонятная белиберда из странных звуков, а следом за ней пришла боль. Боль была не простая, куда там монаху-буддисту с его колоколом! Затылок ломило, в висках стучало, над правым глазом постреливало то быстрой пронзительной, то медленной нарастающей болью, как будто старой слизавшейся отверткой вкручивали длинный саморез. Лицо стянуло тянущей болью, ноги гудели, во рту… какие там кошки, там скунсы, нажравшиеся незрелой алычи, наложили свои вонючие кучары, накрыв их можжевеловым листиком. Последнее было перебором. Щавель вскочил и, издавая утробные рыки, помчался к туалету. Длинный саморез над правой бровью мгновенно даже не закрутили, а беспощадно забили молотком до самого упора, и, судя по ощущениям в других частях черепа, молотком этим изрядно промахивались, лупя куда попало. В туалете Серегу рвало. Сначала рвало какой-то коричневой массой, потом пошла только желтая пена, потом были просто болезненные желудочные спазмы. «Съездив в Ригу», Щавель посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на него уставился растрепанный жалкий тип с красными слезящимися глазами. На мертвенно-бледном лице под левым глазом уже налился лиловый синяк, пуская желтые тени к носу. Серега ощупал затылок, под отросшими волосами явно прощупывалась огромная шишка с засохшей коркой крови. «Сотрясение», – подумал Щавель, и опять его скрутило в рвотных спазмах. Отдышавшись, разувшись и раздевшись до трусов, он вышел на кухню. Сквозь прозрачные белые кухонные занавески вовсю светило солнце. Мать, конечно же, уже ушла на работу. Будильник, стоящий на холодильнике, показывал восемь сорок две. Он нашел в кармане вчерашних штанов мобильник, пощелкал торчащим джойстиком. Трубка была мертва, как бердянский бычок, три дня пролежавший на песке. То ли разрядилась, то ли сломана – в данный момент не так уж и важно. Серега налил из чайника воды в кружку, залпом выпил и налил вторую, которую начал цедить мелкими глоточками. В голове творился бардак. По ощущениям забитый молотком саморез начали выкручивать все той же слизавшейся отверткой, постоянно выскакивающей из пазов. В животе бурчало. Щавель снова поплелся в туалет, присел на унитаз, и теперь уже кишечник начал тугой струёй выбрасывать из организма вчерашний день. От запаха Серегу опять замутило, и ему пришлось, со спущенными на колени трусами, бежать от унитаза к раковине, потом обратно. Взбесившийся желудочно-кишечный тракт, видимо, намеревался избавиться от всего, что было съедено и выпито вчера, не ища при этом легких путей. Покончив с обязательными процедурами, Щавель залез в ванну, включил душ и расплакался. В этом плаче было все – и головная боль, и позорное расстройство желудка и кишечника, и подбитый глаз, и унижение от ненавистного врага на глазах любимой девушки, и обида на эту самую девушку, которая бросила своего рыцаря при первом же ранении. Но больше всего в этом плаче было чувства вины и стыда. Откуда-то из глубин сознания, откуда пришло отвратительное сочетание звуков «оле-гу-нар-соль-скья-ер», пришла короткая, но упрямая мысль: «Сам виноват!» Во всем. Если бы не бухал, не выгнали бы с работы, не бил бы его Мищук, да и к Вальке бы он попал еще в воскресенье. И не сидел бы сейчас в ванне жалкий, побитый, вонючий и безработный. От этой мысли слезы хлынули из глаз с новой силой. Никогда еще в своей жизни Щавель не чувствовал такого чувства вины и раскаяния. Хотелось сказать: «Я больше не буду!», но было некому. Чувство вины выжигало изнутри, и не было от него лекарства. Даже слезы не давали облегчения. Хотелось утопиться прямо здесь, в ванне. Набрать воды, лечь на прохладное эмалированное дно и вдохнуть холодную хлорированную воду, пока она не заполнит все легкие и не принесет вечного успокоения. Одна жидкость навеки принесет избавление от другой. Как же такое могло случиться с человеком, который никому на свете не хотел зла, а был наполнен исключительно любовью и добротой? Серега никогда не считал себя особо умным, понимал, что не безгрешен, понимал, что алкоголь не добавляет ни здоровья, ни денег, ни возможностей, но всегда считал, что бухать – это норма. Ведь все же бухают! Батя его бухал. И за разбой в состоянии опьянения по статье загремел на зону, где и помер. Дед его бухал и помер, отравившись метиловым спиртом. В бригаде все бухают – бригадир Кобчик и Костян побухивают, Паша Тихоход так вообще жрет водку как не в себя. Мастер Триппер бухает. Не на глазах у подчиненных, конечно, но тоже бухает, вон после Пасхи два дня рожа была красной от давления и руки трусились. По слухам, и начальники цехов, и даже директор металлургического комбината бухают. Да что там, президенты стран бухают! На Новый год их по телеку всегда с бокалом шампанского показывают. Генералы армий бухают, олигархи бухают, директора самых влиятельных корпораций бухают! Потому что для пьянки всегда есть оправданный повод. Дни рождения, государственные, религиозные, традиционные, профессиональные, региональные праздники, дни зарплаты и аванса, выходные, пикники, встречи выпускников или давно не видевшихся друзей. Дни, когда настроение хорошее или наоборот, когда настроение плохое, когда простыл, когда голова болит, когда зубная боль донимает, когда узкая обувь натирает. И это не говоря про пьянство с похмелья! Все бухают! Все! Кроме Мищука. Эта гнида не бухает. Но ничего, жизнь и его достанет, и он забухает. И конечно же, окажется в категории «особо агрессивные» (Серега это всегда безошибочно определяет), которых нужно изолировать от общества. Эта мысль доставила Сереге злорадное удовольствие. И тут же в голове у него, неожиданно для самого Щавеля стало формироваться новая мысль, полностью меняя его прежнее мировосприятие полное любви, добра и теплоты. Да, он виноват, он этого и не отрицает. И возможно (процентов на пятьдесят), он даже где-то заслужил то, что с ним произошло. Но тогда откуда в обществе, где все побухивают, взялось это подчеркнутое негативное отношение к пьяному человеку? Почему, когда человек идет шатаясь, никто не поможет ему скорее дойти до дома? Почему, если человеку во время пьянки стало плохо и он выблевал, на следующий день его многие сторонятся, а некоторые подхихикивают над ним? Почему многие трезвые решаются ударить пьяного человека, явственно понимая, что в таком состоянии он им не соперник? Какое право имеют люди, выпивающие за вечер сто пятьдесят граммов коньяку, называть осушившего пол-литра самогона алкашом? И это лживое общество решило отвергнуть Серегу Гоменюка? Он внезапно ощутил прилив невероятной ярости. Да пошло оно на хуй, это общество! Пусть идет на хуй сраный фанат футбола Мищук со своей красной футболкой, который может только пьяных бить! Пусть идет на хуй Триппер, который только и умеет, что по-тихому воровать рабочий инвентарь, а как вступиться за хорошего человека, так сразу очко жим-жим. И начальник цеха Корзон пусть идет на хуй с его глупыми студенческими капустниками! И профорг Загрушевский, который вместо того, чтобы облегчать жизнь трудовому элементу, только лижет жопу начальнику цеха, пусть идет туда же! И Жора Грек, который обдирает рабочих, впаривая им отраву, идет на хуй! И даже Валька, блин, даже Валька Жукова пусть идет на хуй! На хрена нормальному мужику баба, которая сваливает в туман при первой же неприятности? Пускай ищет себе кого-нибудь другого, вон, пусть за Мищука выходит замуж, тот точно начнет гонять её толстую жопу по тренажерам и бить по ночам за то, что не худеет.

От осознания несовершенства этого мира у Щавеля даже слегка просветлело в голове. Он включил ледяную воду, которая так приятно охлаждала его горячечную голову, и поливал себя душем, пока окончательно не замерз. Вылез из ванны, вытерся большим махровым полотенцем, посмотрел на себя в зеркало. В зеркале отражался тот же бледный человек с фингалом, но Серега видел совсем другое. На него смотрел кто-то другой. Кто-то новый. Не Щавель и тем более не Щавлик. Это был совсем другой Сергей Николаевич Гоменюк. В глазах этого нового человека не было больше добра, любви и теплоты. Там была решительность и презрение ко всему миру. Такому человеку никто не станет указывать, что делать. Такой человек сам хозяин своей жизни. Захочет – и перестанет бухать! Захочет – и поступит в механико-металлургический техникум на отделение доменного производства или на термическую обработку металлов. Такой человек не будет просить принять его на работу, он будет это требовать. Прошло время, когда его выбирали, теперь он сам выбирает! Сергея Николаевича распирало от ощущения собственного могущества. Этот новый человек требовал решительных действий прямо сейчас. Но каких? Поехать в техникум, узнать, когда там вступительные экзамены? Да вроде это как-то тупо, это можно и по телефону сделать. Тогда что? Найти новую работу? Во-о-от, это уже гораздо теплее. Но прежде чем ехать искать новую, нужно покончить со старой. Нужно заехать в бухгалтерию бывшего цеха, получить там расчет, забрать трудовую книжку и корочку бетонщика. А что если… Сергей Николаевич Гоменюк аж поперхнулся от собственной решительности. А что если зайти в кабинет к Корзону и сказать ему твердо, мол, берите меня обратно! Ведь было по нему вчера видно, что он был на стороне Сереги, и лишь нелепое вмешательство Мищука испортило всю малину. А если он опять начнет свои нелепые постановки, Сергей Николаевич его решительно прервет и скажет, что не нужно кривляний, он слово дает, что больше не будет пить, а будет работать на совесть. А слово нового Гоменюка – оно кремень! Он горы свернет, а слово сдержит. А если начальник цеха ему не поверит, он заберет свои документы и сегодня же пойдет устраиваться, по совету Костяна, промальпинистом. Но Корзон скорее всего поверит и оставит его в цехе. Ну, может, все-таки переквалифицирует в газосварщики. Да и хрен с ним, работать станет на совесть. Станет бригадиром, поступит в техникум, отучится и станет мастером, а со временем, может, и старшим мастером участка. И на него влюбленными взглядами будут смотреть все малярши-практикантки. А еще он запишется в секцию бокса, научится боксировать и обязательно начистит рыло Мищуку.

Сергей Николаевич почистил зубы и густо замазал маминой пудрой синяк. В тусклом освещении 40-ваттной лампочки, одиноко освещавшей ванную комнату, подбитого глаза вроде бы и не было заметно. Если, конечно, сильно не присматриваться. Вчерашние штаны и рубашка, лежащие грудой на полу, для вояжа в контору цеха не годились – были мятыми и грязными. Но для решительного и уверенного в себе Сергея Николаевича Гоменюка вопрос наряда уже не играл первостепенной роли. Он надел любимые черные спортивные штаны, сначала нацепил на них чехол мобильного телефона, но потом вспомнил, что мобильник разряжен, и отстегнул футляр. Натянул еще приемлемо выглядевшую серую футболку и оценил себя в зеркале. «Пойдет», – посчитал решительный и уверенный в себе человек. Однако резиновые тапочки не стал надевать, посчитав перебором. Вместо этого протер мокрой тряпкой и натянул вчерашние туфли.

Решительным шагом Сергей Николаевич Гоменюк вышел из подъезда. Природа словно решила испытать на прочность нового человека. Солнце нещадно слепило, стояла жара, а восточный ветер удушливо вонял доменным газом и сыпал в глаза мелкую колючую пыль. «Оле-гу-нар-соль-скья-ер» – тут же завертелось в голове, и тут же чуть притихшая головная боль вернулась с новой силой. Саморез над правой бровью уже не вкручивали и не забивали. Его выдернули с корнем, а на его место воткнули пику отбойного молотка и со всей дури занялись демонтажом Серегиного мозга. Гоменюк закрыл глаза и остановился, его снова замутило. Но новый голос, несмотря на боль, гнал его вперед. Серега по шажочку, прикрыв глаза, шел к трамвайной остановке. Один раз замутило так, что он уже было хотел вернуться домой, но упрямство, доселе им неосознаваемое, запрещало ему совершить трусливый поступок. Подходя к трамвайной остановке, он рефлекторно посмотрел в сторону кафе «Поляна». Под пустым шатром сидел один-единственный человек. Ветер ворошил немытые космы на его склоненной влево голове. Гендальф Синий! И тут же где-то внутри новообретенного Сергея Николаевича тонким отголоском пронесся шепоток Щавеля, напоминая, что Гендальф обещал при случае угостить его водочкой. Но эта мысль была недостойна уверенного в себе человека, решительно настроившегося не бухать. Не глядя в сторону кафе, он присел на ограждение клумбы, выкрашенное в зеленый цвет, и стал ждать трамвая. Головная боль не утихала. Наоборот, чем дольше сидел Серега на палящем солнце, тем сильнее она усиливалась. Гоменюк уже чувствовал себя жидким терминатором Т-1000, которого расплавляют в печи и лишь непоколебимое программное обеспечение не позволяет ему отступить от поставленной задачи. Трамвая все не было. Серега сел на траву, колени прижал к груди, руками обхватил голову и в позе эмбриона постарался отвлечься от головной боли, рисуя себе заманчивые картины предполагаемого будущего. Вот он в белой каске, держа планшет с подколотыми актами выполненных работ, руководит действиями бригады на монтаже подкрановых балок на рудном дворе аглофабрики. Вот его фотография в газете «Вестник металлурга» с напечатанной хвалебной статьей. Вот он в загсе в черном костюме, держит за руку молодую и ослепительно красивую девушку в фате, а вокруг все хлопают, все улыбаются, и только лишь мать его утирает синим платочком слезы. Вот он с женой и детьми на собственном «Дэу Ланосе» едет летом на дачу. Вот он все с той же красавицей женой и здоровыми и умными детьми загорает на пляже в Турции.

Волшебные картины неотвратимого будущего своим великолепием все же не смогли убрать тарахтящий отбойный молоток из головы размечтавшегося Гоменюка, но сумели немного приглушить действие пневмоагрегата, как будто сам череп обложили пенопластом и обмотали целлофаном с пупырышками. Из-за этого приглушенного состояния Сергей Николаевич почти пропустил приезд трамвая. Из мира боли и фантазий его выдернул звук раздвигающейся трамвайной двери. Он открыл глаза. Перед ним красный, как сковорода в аду, на которой должно жариться все окружающее лицемерное общество, стоял ТРИНАДЦАТЫЙ трамвай и заманивал своей открытой средней пастью в отвратительно унылое путешествие, навстречу новой боли и страданиям.

Молча встав с травы и подойдя к трамваю, Щавель уставился на него ненавидящим взглядом и со всей своей пролетарской страстью харкнул в раскрытую дверь. После чего повернулся и поплелся в сторону кафе «Поляна», где, свесив влево давно не стриженную голову, с дистиллировано постным выражением лица сидел человек, умеющий держать свое слово, – Григорий Константинович Лушпа по прозвищу Гендальф Синий.