Старики жили у реки. Речка была не фонтан, так себе – ручеёк, который, впрочем, весной поправлялся и затоплял стариковский огород, благо берега пологие. Мутная вода подходила к дому и пристройкам, стоящим чуть выше, но на большее её силёнок не хватало.

Где-то с середины апреля по ноябрь старика можно было видеть сидящим у палисадника на скамейке и курящим самокрутку. Холод и снег загоняли старика в дом. Но в доме его ожидал другой холод: бранилась сноха, и курильщику приходилось перетаптываться в сенцах. Казалось, без затяжки дымом он протянет ещё меньше, чем без глотка воды. Для него это означало «дышать». Названий сигарет он не помнил или никогда не знал. Не знал он и самого слова «сигареты». «Папирёсы» – и всё тут! Табак он различал лишь по крепости. Чем крепче, тем лучше. К тому же самое злое, едкое зелье стоило дёшево, и здесь интересы старика совпадали с интересами государства. А поскольку эта дешёвка производилась в родном отечестве, то можно со всей ответственностью заявить, что старик был БЕССОЗНАТЕЛЬНЫМ патриотом.

В разлёте от 10 до 17 копеек родина предлагала ему выбирать между «Берёзкой», «Ланью», «Дымком», «Камой» и «Севером». Наиболее доступной была «Кама». Но родина, предлагая, не учла, что старик не знает названий сигарет, и на вкус ему тоже всё равно – что «Лань» что «Берёзка». Да и монеты старик не различал, то есть он их видел, но значение цифр оставалось для него тёмным. Если учесть, что он всю жизнь проработал бухгалтером, это может показаться странным, невероятным. Но, возможно, усталый мозг отторгает прежде всего то, что послужило основной причиной усталости, в данном случае – цифры.

Была ещё причина, по которой старик не мог купить себе сигарет. Он давно уже не отходил от дома дальше, чем на 3 шага. Однажды он заблудился, возвращаясь как раз из магазина, и неприятные ощущения, пережитые им, навсегда отбили у него охоту терять, выражаясь по-военному, ориентиры из виду.

Так что родина, предлагая выбирать, не учла многое. И выбирал не старик, а старуха, которая давно уже выбрала, и старик в последние годы пользовал в основном махру-махорку, 6 копеек упаковка. Выходит, он был не только бессознательным, но и МАХРОвым патриотом. Впрочем, ему было всё равно. Курево есть, и задиристое! Чего ещё? Да и с газетами по их, так сказать, косвенному назначению стало попроще. Прошли те времена, когда за раскурку растиражированного портрета вождя ставили в угол. Теперь хоть задницу вождём подотри – получишь, в крайнем случае, выговор с занесением в личное дело.

Круглый год старик ходил в валенках, в грязных, с жирными от еды пятнами, спецовочных штанах. Седые волосы и борода его на первый снег были похожи мало, а усы и совсем были жёлтыми.

Раза три в день старик, бросив окурок, кричал: «Старуха, ись давай!» Старуха ворчала и, немного повозившись на кухне, выталкивала с натугой сердитые слова: «Иди сопи!» За столом старик действительно сопел: ел жадно и громко, не ощущая, что похлёбка прокисла и он принимает яд. Пища выплёскивалась из дрожащей ложки, вываливалась из беззубого рта. За окном цвела черёмуха. Или (всё равно) шёл снег. Круглый год летали белые мухи.

Старуха страдала одышкой. Она была не столько толстой, сколько раздутой. Она говорила, что у неё водянка. Внучек, понимавший болезнь буквально, удивлялся, зачем ещё старуха пьёт, когда в ней и без того излишки воды и ей надо лечиться жаждой. Он мечтал поскорее вырасти, заработать денег и отвезти бабушку на пески, в какую-нибудь пустыню, где она бы, полежав на солнцепёке и высохнув, как мумия, сделалась здоровой и бессмертной. Пока же ему приходилось применять ДОМОРОЩЕННЫЙ метод лечения. И старуха каждый день возмущалась: «Где же кружка?! Куда она опять запропастилась?»

Старик тоже пил молоко. Но не теперь, а прежде, и не простое, а от ДУРНОЙ коровы. Напившись, он часто старуху поколачивал. Во всяком случае, та часто, к месту – не к месту, упоминала об этом и в подтверждение своих слов показывала себе на лоб, где красовался заметный шрам. «Это старик меня бутылкой угостил! – говорила она и, входя в роль, хныкала: – Всю жизнь только и видела от него, что тычки да тумаки!» Она имела от него шестерых детей. Точнее, родились восемь, но двое умерли, ещё не успев понять, куда они попали. Старуха ненавидела старика и желала, чтобы он скорее сдох. Старик был уже не способен и на ненависть. Ему было всё равно. Иногда по привычке он ещё пытался пустить в ход кулаки, но старуха уворачивалась. Ударить же в ответ она не решалась, потому что побаивалась. По привычке.

Зато «доставал» старика внучек. Он плевал в него сквозь трубку косточками черёмухи или сухим горохом. Он бросал ему под ноги «бомбочки» (смесь магния и марганца), от взрыва которых дрожали в доме стёкла. Да что там! Страшно вымолвить: он пинал старика под зад. И мёртвый бы из себя вышел! И старик выходил, то есть пускался на неразгибающихся сухих ножках, с кашлем «Етит твою мать!» за обормотом в погоню, но, разумеется, не догонял.

И вообще, он был настолько плох (или хорош), что путал своих детей. Как-то в гости приехал сын Михаил. Старика подтолкнули: ты что, мол, не видишь? Смотри, кто приехал! Старик присмотрелся, что-то припомнил, широко раскрыл дрожащую улыбку и назвал Михаила именем другого своего сына.

С некоторых пор старику стало казаться, что речка с каждым годом, днём, часом мелеет. Того и гляди совсем пересохнет! Старик боялся этого, поскольку течение воды (ему казалось) было вместе с тем и течением его крови. «Куда она девается?» – думал он про воду-кровь и бросал подозрительные взгляды на раздутый старухин живот. Неизвестно, какие действия со стороны старика последовали бы за его подозрениями, так как он вскоре умер. Возможно, последним предсмертным сном его был следующий.

Он проснулся чуть свет. Ему было дурно. В углу на коленях стоял его сын, с которым он жил. Сын, как в рупор, кричал в помойное ведро. Старику не нужно было помойного ведра, чтобы освободиться от дурноты. Ему не хватало кислорода, не хватало крови, которая разнесла бы кислород по телу. Он зашаркал на кухню и взял там свинорез. Старуха спала без задних ног, без задних мыслей. Живот её оказался слишком мягким, слишком рыхлым. Старик не рассчитал удар, и свинорез вошёл вместе с рукояткой и сжимающей её кистью руки. Речка с шумом вырвалась на волю. Целеустремлённо, не растекаясь, она соскочила с русской печи, где лежала старуха, взобралась по стене на подоконник и выдавила стекло. За огородом (уходим огородами!) её ждало высохшее русло. Старик ощутил необычайное облегчение. Сын, которому, видимо, тоже полегчало, подошёл к нему и, улыбаясь, спросил:

– Как дела, папа?

– Всё в русле, сынок, всё в русле! – ответил старик.

И тут он не проснулся, потому что умер.

Хоронили старика наскоро. То ли в спешке, то ли по неопытности забыли закрыть ему рот. На мотоцикле на большой скорости (в городишке машины совсем не водились, и гробы крепились к мотоциклам вместо колясок) свезли покойника на кладбище. Без музыки (какая музыка – она денег стоит!), без речей и салюта закопали. Деревянный крест и жидкий бумажный веночек «От детей и внуков» обозначили окончание дела. И жизни.

Старуха, хлебнув поминальной водки, прослезилась. Она пережила старика на 10 лет. А пока надо было думать о будущем. Дом приходил в негодность, весь скособочился. Из сына-то хозяин никудышный. И со снохой старухе не повезло: их не брала «сварка». Переехать к дочери? Так та в казённой квартире живёт. И мужик у неё алкоголик. Что делать? Надо было думать. Тяжело, со свистом дыша, надо было жить.

Через несколько лет после смерти старика сын и внучек искали его могилу. Снег ещё не сошёл, особенно в лесу, и искатели, утопая в сугробе, «под мухой», с хмельным энтузиазмом, долго кружили на десятке квадратных метров («Где-то тут должна быть»!), пока наконец внучек не запнулся о верхушку креста. Расчистив снег до первой перекладины, он прочёл на табличке имя. «Нашёл! – закричал новоявленный Архимед. – Вес изгнившего тела равен весу растаявшего снега. Вот он где спрятался – хитрый старик!»

Выпили, закусили, покрошили для птичек булку. Грела водка, пригревало апрельское солнце. Зверски хотелось жить.

Поезд № 666 «Россия» блуждал в бескрайних просторах. Неровно, с перебоями стучало его сердце. В минуты наисильнейшего разгона он пугал окрестности протяжным воем. Лето корчилось в агонии, и пьяно раскачивались связанные одной целью вагоны. Связь была произвольной. Так, рядом с вагоном, где ехали освободившиеся из мест заключения, находился спецвагон с одноместными купе, обслуживающий крупных политиков, бизнесменов и дипкурьеров. Даже тень президента, говорят, там можно было встретить.

Одуревший от воли З. К. широким размахом ног избегал падения. Он шёл в тамбур покурить. Курилка напоминала парилку. Не сразу матёрый топорный дым позволил З. К. разглядеть одиноко стоящего господина, одетого в чёрную пару. На вид господину было лет 40. Столько же было и самому З. К. 20 из них его пасли в вольере, кормя верблюжьей колючкой. От господина же пахло «Наполеоном». И они разговорились. Господин сказал, что он банкир, и в доказательство представил брелок без ключа, ромбовидный, четырёхгранный, фиолетового стекла, обделанный по краям золотом, с золотою же цепочкой, напоминающий старинный фонарик. «Эта вещица и есть мой банк», – загадочно заметил господин. З. К. отвёл от него взгляд, неожиданно для себя устыдившись своего волосатого волчьего свитера, и посмотрел в окно. День одевался в чёрную пару. С этой минуты З. К. стал раздваиваться: он приобрёл жуткую редкую способность иногда видеть себя со стороны. И причиной этому послужило заставшее его врасплох странное доверие банкира.

Они простились приятельски, но каждый уже знал, что искать новой встречи не будет, словно между ними произошло нечто постыдное. Банкир вдруг полюбил одиночество и проводил почти всё время, закрывшись в своём купе. Казалось, он чего-то опасался, и З. К., выйдя однажды на полустанке покурить, наблюдал, как тот, соскочив с подножки вагона и нервно озираясь по сторонам, сначала заглянул, присев на корточки, под вагон, а затем, отбежав, обследовал взглядом его крышу. Если прежде З. К. топил в себе всплывающие порой грешные мысли в отношении брелока, то теперь он понял, что спектакль начат и ему, З. К., выпало сыграть в нём определённую роль. Всё просто: заяц бежит, гончей надо догонять. Всё просто!.. «И зачем он, дурак, побежал?» – злился З. К. Но делать было нечего. Наступил длительный период слежки и выжидания подходящего момента.

Теперь представьте себе такую картину. Тёплый вечер. Уже стемнело. Поезд замер на безлюдном полустанке. В купе банкира горит свет. Слегка подпрыгнув и схватившись за приспущенную оконную раму, подтягивается на руках, скребётся, лезет в купе З. К. Но банкир оборачивается, видит за окном чьё-то лицо и руки, подходит, чтобы рассмотреть поближе. З. К. сползает ниже, ниже, разжимает пальцы, приседает, оказавшись почти под вагоном. Банкир, вглядываясь, высовывает из окна голову. Но только тогда, когда он оставляет своё убежище, свою раковину по пояс, З. К. прыгает и, схватив его за шею, выдёргивает из купе, падая вместе с ним на шпалы и щебень соседней колеи. И вот оба лежат на правом боку. З. К. сзади. Перед ним – чёрная пара (со спины) и затылок (рукой подать!) брюнета-банкира. Ладони З. К. начинают судорожно искать на щебне ответ на вопрос: чем? Невесть как здесь очутившимся завалявшимся разводным ключом З. К. неловко бьёт по затылку. Чёрные волосы промокают и наливаются красным. Банкир не шевелится. З. К. обшаривает его карманы. Но брелока нет. НЕТ БРЕЛОКА! А состав вздрагивает и трогается.

Ключ от его купе у меня был. Оставалось только туда зайти. Но это и оказалось как раз самым трудным, почти невозможным. В коридоре спецвагона постоянно кто-то торчал. Я не имею в виду пассажиров. Они могли быть, могли не быть. Но фигура проводника или милиционера присутствовала всегда. Днём и ночью.

Не менее 10 раз каждые сутки я подкрадывался к стеклянной двери спецвагона, что рядом с туалетом. К счастью для меня, стекло было мутным. Иначе я, точнее, мой волчий свитер обязательно бы привлёк внимание охраны. Конечно, милиция и проводники знали всех своих пассажиров в лицо. И всё же будь на мне костюм (я сильно жалел, что не успел раздеть банкира), шансы мои проскользнуть незамеченным намного бы возросли. А так приходилось ждать, когда коридор опустеет. Я вглядывался в него сквозь муть стекла и, обнаружив человеческий силуэт или силуэты, поспешно возвращался в свой вагон. Задерживаться было нельзя, поскольку каждую секунду хотя бы одна из трёх дверей (в тамбур, туалет и вагон) могла распахнуться. И, кстати, распахивались, и чинуши, снующие туда и обратно, имели счастье меня лицезреть. Мне повезло, что я не вызвал у них подозрения. То ли они приняли меня за кого-то из прислуги, то ли прошлись по мне только взглядом, а не мыслью, витая ею по своему обыкновению высоко в делах. Не ясно. Да и не важно. А важно одно: они не были столь внимательны, как их охранники, и обошлось без шухера.

Но в целом мне не везло. Коридор, как свято место, не пустел. Фильм теней длился несколько суток и, казалось, будет бесконечным. Я стал нервничать. Я стал уже подумывать о напарнике, который взял бы охрану на себя и как-нибудь отвлёк её внимание. Но тут мне, почти отчаявшемуся, как это часто бывает, неожиданно блеснула надежда. Мне пришли в голову два обстоятельства, соединив которые, я увидел выход. Во всяком случае, это был шанс. Сначала я подумал о том, что милиционер чаще всего, особенно ночью, находится (сидит или прохаживается) в дальней от меня, от моего места наблюдения половине вагона. Понятно почему: поближе к своему купе, к своему столу и постели. В то время как купе банкира расположено ближе ко мне, третье по счёту. Потом я вспомнил, что для спецвагона характерна особая мягкость, иными словами – гибкость. Это значит, что, в отличие от нашего, жёсткого, он имеет способность отражать, как зеркало, повторять собой малейшие изменения пути. Я представил себе его форму на повороте. Глядя в окно, я стал ждать поворот.

… и успел вовремя. Спецвагон как раз начал закругляться, принимая вид подковы (на счастье!) или полумесяца (мусульманство принял). Тень охранника исчезла за изгибом. Я подбежал к двери купе банкира. Стук моих грубых «солдатских» ботинок заглушала ковровая дорожка. Помню, меня поразили её наличие в вагонном проходе и почему-то её цвет – тёмно-малиновый. Хотя что тут удивительного – всё-таки это был СПЕЦВАГОН. Мне не сразу удалось попасть ключом в замочную скважину. И когда, наконец, после щелчка дверь поддалась, я услышал окрик: «Эй, ты куда?!» Вагон успел распрямиться, и охранник заметил меня. Но я уже находился в купе.

Они сдержанно постучали. Один из них сквозь зубы произнёс: «Открывай, сволочь, по-хорошему!» З. К. обрадованно ухмыльнулся. Он понял, что другого ключа у них нет. НЕ ПОЛОЖЕНО! Хозяевами положения здесь были пассажиры, и проводнику на правах прислуги полагалось ждать вызова или робко стучаться. Боязнь потревожить покой важных сеньоров заставляла их сейчас медлить с выламыванием двери. Слушая их угрозы и уговоры, З. К. взял чемодан банкира и вывалил его содержимое на пол. Нашлось немного денег. Но ГЛАВНОГО не было и здесь. Дверь купе задрожала под ударами. Наконец они решились. З. К. ещё раз внимательно осмотрелся. У одной стены – шкаф для платья, откуда он только что достал чемодан, к другой на уровне второй полки крепилась полутораместная постель. Обеденно-письменный стол, два стула и раздвижное кресло-кровать довершали обстановку. З. К. выдернул из стола ящики. Папки с бумагами, всякая канцелярщина, но вещицы… Удары резко взяли другую ноту. З. К. оглянулся. Площадь двери вокруг замка пошла трещинами. Спецы – они упорно били в одно и то же место. Он запрыгнул на стол и глубже опустил оконную раму. И тут случайно (или ничто в этом мире не случайно?) его рука задела подушку, лежащую на краю постели. Хорошо, что банкир имел привычку спать головой к окну! Из-под подушки, приковывая взгляд З. К., вытекла и застыла золотая струя цепочки. Дверь издала громкий предсмертный стон.

Они выстрелили, когда З. К. уже прыгнул. Охранники стреляли его влёт. Грохот несущегося поезда и свист ветра приглушили пальбу. Но не грохот и не свист отвлекли внимание З. К. от опасности. Его поразила высота, с которой ему пришлось падать. Это была высота 3-го этажа. «Растёт он, что ли?» – подумал З. К. о вагоне. К счастью, внизу, на скате насыпи его ждал грязный, похудевший, но ещё способный смягчить посадку апрельский сугроб. Неужели уже весна?! Неужели прошло полгода с тех пор, как он впервые увидел брелок? Теперь тот был у него в кулаке. Но он забыл о нём, стоившем, быть может, целое состояние. Он размышлял о тоске пространства, которое зовётся белым светом, и о сжимающейся камере времени. Он думал о странностях, непостижимых странностях мира. Лёжа в сугробе, один среди бескрайних полей, он слушал тишину и смотрел в небо.

Знайте, о, люди, друзья мои и домочадцы, семь раз я зарекался путешествовать морем и сушей и столько же раз нарушал свои клятвы. И каждый раз меня подстерегали беды одна ужаснее другой, и я чудом оставался жив и давал себе слово, что уж больше никогда не стану дразнить судьбу. Но раны затягиваются не только на теле – они затягиваются и в памяти. Душа моя пробуждалась от обморока, тоски и утомления, и мне снова хотелось посмотреть чужие страны, поторговать, послушать рассказы бывалых людей.

Особенно долго я боролся с искушением после седьмой своей одиссеи. Я говорил себе: «Куда тебя манит, о, несчастный? Разве мало тебе? Одумайся, опомнись, оглянись! Что ты ищешь? Ведь у тебя всё есть. У тебя есть друзья и собутыльники, жена и наложницы, дом – полная чаша, и сад, полный певчих птиц. А ты хочешь рискнуть всем этим и ставишь на морское игровое поле свою жизнь!» Так я отговаривал себя. Но моей всегда открытой души достигал и другой голос – голос духа странствий. И этот дух сказал мне: «О, жалкий раб слабости и лени! Ты ошибаешься, думая, что люди уважают тебя за богатство и деньги. Всё, что у тебя есть, – это твои приключения, и богатство твоё состоит из ужасов и бедствий. Вспомни, какого внимания и заботы ты удостаивался всякий раз, когда возвращался. С каким трепетом люди слушали твои рассказы. И они ждут от тебя новых историй, а ты молчишь или начинаешь повторяться. Но повторение не приносит процентов, и тебе не прожить подобно ростовщику. И ты должен снова отправиться в путешествие, и возможно, лишиться своих товаров, пользы и здоровья, умереть, но добыть им новую историю».

Я удивился не столько голосу, сколько им высказанному взгляду на цель путешествий и на богатство. И я не знал, что это: откровение Аллаха или происки искусителя. Тем не менее этот странный вывод в пользу странствий перевесил все веские аргументы «против». Он показался мне настолько убедительным, что я тут же начал сборы.

Я отобрал из тех, что у меня были, и ещё прикупил товаров – для торговли и обмена. Ткани, ковры, серебряная посуда, недорогие женские украшения, изделия из кожи, мечи и кинжалы, вино, оливковое масло – весь этот груз, упакованный в тюки и разлитый в бурдюки, мог нести лишь караван не менее чем из 20 верблюдов. Сюда же вошло и большое количество провианта в сухом и свежем виде, чтобы было что покушать, ибо никакие страдания меня так не страшат, как муки голода. Кроме того, я захватил 10 тысяч динаров и 20 тысяч дирхемов. А сопровождали меня трое слуг-помощников.

На попутном корабле я спустился вниз по Тигру и благополучно достиг города Басры. Там я присмотрел другой корабль, более крупного (морского) сложения, и, наняв его, перегрузил туда свои товары. Затем я отправился в хан на поиски спутников, таких же, как я, купцов, и вела меня старая истина, говорящая, что путешествовать веселей и безопасней коллективом. И, как я предполагал, мне быстро удалось встретить таких людей, поскольку Басра – это перекрёсток мира и прямая дорога к островам обогащения. Мы познакомились и подружились, и выпили за успех нашего предприятия много вина. А на следующий день мы зафрахтовали ещё два корабля – теперь с моим их стало три, и они, построясь караваном, покинули гавань.

Опасаясь нападения разбойников и людей без Аллаха в голове, промышляющих вдоль всего побережья Персов, мы решили удалиться от обычного курса кораблей и держаться противоположного берега. Некоторое время плаванье наше было спокойным и весёлым. Новый путь радовал нас, и нас удивляло, как до этого не додумались другие, ибо там мы не встретили ни одного корабля. Но через две недели ветер, дующий с суши, вдруг превратился в пламя, и горячее дыхание аравийских пустынь охватило нас. И хотя берега не было видно и мы ещё глубже повернули в море, мы никак не могли освободиться от этого дыхания. Пресная вода, которая была у нас с собой, быстро испортилась, и мы пили тухлую воду, и наши животы стали нам как чужие. Тогда мы перешли на вино, но при такой жаре вино набралось крепости и мощи, и многие перестали узнавать друг друга и понимать, где они находятся. И капитан запретил утолять жажду влагой безумия, и мы плыли в жажде и тоске, и мысль, что наши дни сочтены, не оставляла нас.

А в один раскалённый полдень, когда мы искали спасения в тревожной послеобеденной дремоте, нас вдруг разбудил крик вперёдсмотрящего. «Верблюды! – закричал тот из своей бочки, прикреплённой к мачте. – Я вижу караван верблюдов!» Но мы не поняли смысла его слов, ведь кругом до самого горизонта простиралось море. И капитан уже сказал: «Ты, верно, пьян, спускайся, я тебя отрезвлю!» Но тут мы и сами увидели этот караван, и волосы наших голов зашевелились, потому что верблюды шагали по воде, как посуху. Их было не меньше тридцати, несущих на себе людей и тюки груза. И нас забрал ужас, и я крикнул: «Либо это проделки шайтана, либо мы все лишились ума от переутомления!» А нас несло прямо на караван, но мы не сворачивали и хотели посмотреть, что будет. И чем ближе мы подплывали к ним, тем крупнее становились верблюды и наездники и их грузы. И казалось, что наши корабли могут пройти под брюхом одного из животных. И наше изумление и ужас тоже выросли и увеличились, тем более что мы увидели, что верблюды не касаются ногами воды, а идут над ней. Они шли по воздуху и поднимались всё выше. И вдруг они стали расплываться, словно были сделаны из тумана, и караван исчез, как рассеянный ветром дым. «Хвала Аллаху! – воскликнул я. – Не знаю, что это было, но хорошо, что это миновало нас!»

А потом мы перешли в другое море, и жара спала, и наши души ободрились. И мы плыли из моря в море, от острова к острову, побывали в Индии – и везде хорошо торговали. И я выгодно продал свои товары и купил другие, среди которых были сандаловое дерево, китайский шёлк, благовония и драгоценные камни. Со мною были два сундука: один полон жемчугом, яхонтами, рубинами, сапфирами, топазами и тому подобным, а другой набит золотыми и серебряными монетами. Мои товарищи тоже имели пользу и почин, и все развеселились от путешествия. А я – ещё оттого, что увидел много разных диковин и услышал удивительные истории. Однако пёстрая смена стран, городов и народностей утомила наши очи, и я как-то, пируя с друзьями, вслух вспомнил строку поэта: «Давно не бывал я в Багдаде». (А мы уж год как покинули его.) И мои товарищи согласились со мной. И мы отплыли путём возвращения.

А на третью ночь пути мне приснился странный сон: будто я с верными мне людьми поднимаюсь на высокую башню. Винтовая мраморная лестница длинна, кажется бесконечной, и мы сильно устали, но продолжаем идти, поскольку знаем, что ещё немного – и мы у вершины. Слева от нас – сердцевина башни, скрытая стеной (получается, башня в башне), справа – внешняя стена с редкими круглыми оконцами, сквозь которые светит день. Так как окна редки, они чередуются с горящими светильниками. И кажется, что идёшь сквозь ночь и день, которые ускорили свой бег и понеслись как сумасшедшие. Мы не знаем, что это будет и как это будет выглядеть, но уверены, что на вершине есть всё, о чём только может мечтать человек. И вот перед нами появилась крупная дверь, сделанная из железного дерева и украшенная золотыми пластинами, а те пестрят от драгоценных камней. Возможно, их узор что-то обозначал, на что-то намекал, но мы не поняли. И мы входим (дверь оказалась незапертой) и видим круглый зал, на удивление пустой и сияющий. Сияние исходит от стен (вернее, стена одна – кольцеобразная) и от купола-потолка. Они разрисованы, и я вижу, что это БОЖЕСТВЕННЫЕ письмена, и тут не обошлось без Аллаха (да не сведут нас с ума непостижимые творения его!). И я вижу, что ищущий богатства и власти затоскует в этом зале и покроется плесенью уныния, но ищущий мудрости и покоя останется здесь навсегда. И вдруг оказывается, что зал не имеет пола, и нам не на чем стоять, и мы падаем, стремительно летим в трубу вдоль полой сердцевины башни. И я превращаюсь в ожидание страшной боли, в переживание мига, когда мои кости смешаются с мясом. И вопль, переполнивший мою грудь, не находит выхода…

Но тут ужасный сон кончился, и я восстал из мёртвых. Однако мне было дурно, и мне хотелось знать, что это значит. Я позвал одного из своих слуг, который умел пускать кровь, разговаривать со звёздами и разгадывать сны. Выслушав меня, он побледнел, глаза его увеличились, и он схватился за голову и сказал:

– О, господин, это плохой сон! И я теперь не знаю, останемся ли мы живы.

– Твои слова непонятны! – воскликнул я. – Растолкуй их.

А слуга неожиданно приложил палец к губам и промолвил: «Тс-с-с! Слышите?» Я прислушался и уловил отдалённый гул. Но когда мы вышли на палубу, гул стал резче, мощнее, как будто тысяча львов зарычала одновременно. Но это не было похоже на льва, и никогда прежде я не слышал подобного звука. А мой слуга вытянул руку и крикнул: «Вот что означает твой сон, о, господин!» И мы увидели огромный столб воды, спешащий прямо к нам и пугающий нас своей величиной и подвижностью. И не успели мы взмолиться Аллаху, как наш корабль завертело и понесло в небо. И от головокружительной быстроты, рёва (а он заглушал треск корабля и падающих мачт) и от стеснённого водой дыхания я впал в беспамятство. Не знаю, сколько оно продлилось – 5 минут или 5 часов, – но только мой ум вернулся ко мне, и я заметил, что круги, которыми мы ввинчивались в небо, увеличились, полёт корабля замедлился, вода уже не так заливала нас, и можно было дышать. Сила, схватившая и поднявшая нас (не джинн ли это был из ифритов?), явно слабела. Мы приближались к вершине столба, краю вихревой воронки, и я понял, что если до сих пор не умер, то сейчас это произойдёт. И мы перевалились за край воронки и выпали из неё, как птенец выпадает из гнезда. И наш корабль полетел вниз подобно сорвавшемуся в пропасть камню. Сердце моё оборвалось, и я снова потерял сознание.

А когда я очнулся, меня удивило, что я всё ещё лежу на палубе, а корабль держится на плаву и качается на волнах. Неужели при переходе в мир теней ничего не меняется, и нас не оставляют ни окружающие предметы, ни пейзаж? И мои товарищи, слуги и матросы, к великой моей радости, оказались рядом, хотя некоторых мы недосчитались. Не встречал я больше и спутников, плывших на двух других кораблях и исчезнувших вместе с ними. Израненные и ушибленные, мы радовались тому, что живы, и только страшный холод беспокоил нас своей неслыханностью, и в нас закрадывалось сомнение: а на Земле ли мы?

Хорошо, что ифрит, перебравший в пляске и кружении и смахнувший с корабля постройки и мачты, не коснулся наших трюмов и кладовых. Мы поспешили туда, насколько этому позволяло наше здоровье, и стали заворачиваться в материи и пить вино, чтобы согреться. Но ткани, созданные для климата царей, были тонки и бесполезны в климате могил. То же случилось и с вином. Каждый из нас выпил тройную порцию, но не ощутил ни тепла, ни веселья. И мы удивились и испугались. И капитан стал рвать волосы из своей бороды, а потом заплакал и воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Одна беда нас отпускает лишь для того, чтобы передать другой, ещё более ужасной. Уж лучше бы я до смерти закружился с ифритом, чем дрожать и видеть агонию вина, и терять, подобно ему, свою температуру!»

Но тут кто-то вспомнил, что у нас есть бараны, у которых есть тёплые шерстяные халаты. А мы везли баранов как мясо, но вот пригодились и их шкуры. И каждый выбрал себе животное и зарезал его, вспоминая прекрасные строки поэта:

И скользя в крови, мы развели на палубе большой огонь и закутались в не успевшие просохнуть шкуры, а мясо побросали в котлы. Близость огня, шерсти и обилие еды сделали своё дело, и мы почти перестали мерзнуть.

Наше состояние улучшилось, но наш корабль скрипел, как старик, далеко зашедший в своих годах, и уже местами дал течь, и каждая волна могла оказаться для него последней. И мы тревожно всматривались в незнакомое холодное море и не находили там ничего, что вселяло бы в нас надежду.

И вдруг на горизонте в лучах солнца блеснуло что-то белое. Приблизившись, мы увидели остров, и пристали к нему, и сошли на него. А он был каменный и гористый, и ничего не предлагал взору, кроме белого скользкого холодного камня неизвестной породы, ослепившего нас сверканием. И я подумал, что, может быть, тут залежи драгоценностей, но когда взял кусок камня в руку, тот стал уменьшаться, истекая водой, пока не исчез. И нам стало не по себе от этого острова. Но всё же мы решили задержаться, чтобы починить корабль, и, не откладывая, приступили к делу. Часть людей занялась починкой, пустив в ход за неимением ничего другого драгоценный сандал. Остальные, среди которых были я, капитан и несколько купцов, выбрали место поровнее, разожгли костёр (увы, из того же сандала!) и стали готовить ужин.

Через некоторое время кто-то заметил, что наш костёр проваливается в землю. И это так и было. Огонь вырыл под собой яму. «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха великого и единого! – воскликнул я. – Боюсь, мы увязнем в этой земле, и она пожрёт нас, как пожирает теперь наше пламя». Но мы не успели обсудить случившееся, поскольку другое происшествие и чудо – ещё более страшное – отвлекло нас. Со стороны гор к нам стали приближаться две странные фигуры. Подобно людям они двигались на двух задних конечностях. Но на этом их сходство с людьми, пожалуй, и кончалось. Слишком они были угловаты и неотёсаны. Голова одного чудовища была квадратной, а другого – треугольной. Руки и ноги обоих, казалось, отрицали саму возможность существования плавной линии и пропорции. Левая рука, скажем, могла быть толще и длиннее правой, а запястье её гораздо шире предплечья. И так далее. Словно этих уродов творец высекал из камня и бросил дело, едва успев начать. Но самое удивительное заключалось в том, что они (будучи без одежды) действительно белели, как весь остров, и казались сделанными из того же материала.

И они подошли к нам (а мы настороженно наблюдали за ними, взявшись за мечи) и вдруг схватили двоих, капитана и матроса, и прижали к своей груди. Тела людей, немного подёргавшись, обмякли, и уроды бросили их, чтобы перейти к следующим жертвам. Нам пришлось защищаться, но наши мечи отскакивали от них и не могли заменить стенобитное орудие. И одно чудовище схватило меня и прижало к своей груди. И ноги мои повисли в воздухе, так как я (и все мы) был меньше его ростом. И я хотел выколоть ему глаза, но не нашёл глаз. Вместо них были небольшие впадины, какие бывают у статуй. Урод убивал меня своим холодом: я почувствовал, как в моих жилах останавливается кровь. Вдруг смертельные объятия ослабли, и я соскользнул на землю. Белокаменный отступал. Оказалось, мой верный и умный слуга (тот, что разгадал мой сон) применил новое оружие – горящую головню. Огонь! Их донимает огонь! Поняв это, мы похватали из костра головешки и обратили чудовищ в бегство.

Поскольку нам выпало заночевать на острове (а был уже вечер) и, возможно, пробыть здесь ещё день-два, пока идёт починка, я приказал принести с корабля запас пищи и дерева. Огонь надо было поддерживать постоянно – для тепла, а главное, для безопасности. Тем временем я попытался с несколькими людьми похоронить капитана и матроса. Но проклятая твердолобая земля не хотела стать последним приютом для погибших, и они остались непогребёнными. Позднее мы опустили их в ямы, выжженные кострами.

Утром ремонт корабля возобновился, а во время обеда помощник капитана мне сообщил, что к вечеру они закончат. Нам всем не терпелось покинуть этот кошмарный остров, и мы не ждали от него ничего, кроме очередной напасти. К нашему ужасу, радость наша по поводу отплытия оказалась преждевременной, а опасения сбылись. Произошло такое, после чего мы позавидовали мёртвым. Близлежащая к нам скала вдруг треснула, её вершина – огромная глыба – сорвалась и, промчавшись мимо нас, ударила в корабль. На его месте мы увидели лишь деревянные обломки. Вся команда и многие слуги, участвовавшие в починке, погибли. Сгоряча мы принялись вылавливать плавающие доски и несколько преуспели в этом, несмотря на то что их уносило в море и на то, что вода была невыносимо холодной. Но, поостыв, я увидел всю глупость этого первого порыва. Ведь корабль жалкие обломки не заменят, а как топливо они лишь продлят нашу агонию.

Вместе с кораблём мы потеряли надежду и опустили руки. День и ночь мы сидели или бродили вокруг костра, постепенно доедали съестное и гадали, какая нас ждёт смерть: от холода или от голода. Снова появились белокаменные уроды. Кажется, они поняли, что мы находимся в бедственном положении, и, сев поодаль, терпеливо ждали, когда совсем исчезнет их враг – огонь, – уже впавший по своим размерам в детство. Я заметил, что чудища вполне обходятся без одежды и пищи. Кажется, и рты у них были ненастоящие, как и глаза. Возможно, подумал я, их питает холодный воздух. Возможно, он их и породил. Дальнейшее их странное поведение подтвердило эту мою мысль. Как бы там ни было, нам не хотелось попасть в объятия уродов, и мы решили порубить в последний момент друг друга мечами.

Так прошла неделя или больше. В каком-то полубреду я думал: скорее бы! – и мысленно торопил свою гибель, и даже испугался, что она никогда не придёт. И я воскликнул в отчаянии и печали: «Друзья, мы не умрём, потому что мы уже мертвы! Приходилось ли вам видеть раньше и слышать прежде о таких морях и подобных островах? Разве может быть на Земле такой холод? Разве может человек пройти столько испытаний и остаться в живых? Хотите знать, где мы? Мы в аду! Ифрит принёс нас сюда на вечную муку, чтоб мы шли от страдания к страданию и бедствиям нашим не было конца. Не верите? Тогда объясните мне вот это».

И я указал на одно из жутких чудес той местности – белый лёгкий дождь. Но это были не капли воды, а чёрт-те что: лепестки роз, мелкий пух ягнят, медленно падающий с неба, покрывающий землю и наши шкуры, но тонущий в море и в наших руках и лицах. Сначала редкий, а потом густой, как туман, он скрыл всё вокруг, и мы, скучившись у костра, едва различали друг друга.

Дождь шёл долго, или так мне показалось. А когда он кончился и зрение вернулось к нам, мы стали прежде всего искать глазами наших чудищ. И увидели, что те покинули своё место и движутся к воде. Потрогав воду руками и обменявшись взглядами и жестами, они неожиданно для нас бросились в море и поплыли от острова прочь. И нас охватило изумление, и мы не знали, радоваться нам или горевать. А потом кто-то крикнул: «О, всемогущий Аллах! Смотрите – земля!» Вдали появился другой остров. Откуда он взялся? Ведь прежде горизонт был пуст. В отличие от нашей, та земля была обычного цвета: мы видели серые холмы, кое-где покрытые зеленью. Нам хотелось перебраться туда, но об этом нечего было и думать. Обессиленные, мы утонули бы, не преодолев и половины расстояния. И мы смотрели, неотступно смотрели на тот остров час или два, пока нам не стало казаться, что он как будто бы приблизился. Мы уже различали очертания берега и даже отдельные деревья. «О, горе нам! – воскликнули мы. – Он движется и плывёт! Где это видано, чтобы острова плавали?» И хотя теперь можно было рискнуть и попытаться добраться до него, но как мы могли довериться земле, которая не стоит на месте, а подобно живому существу снуёт и рыскает? И мы облегчённо вздохнули, когда поняли, что остров проходит мимо.

Так прошёл день или два. К нашему удивлению, в воздухе заметно потеплело. Это спасло нас, потому что дрова в ту пору кончились, и огонь потух. В особенно благодатные полуденные часы мы даже сбрасывали шкуры, принимая на короткое время истинный облик правоверных. Кто-то потрогал море. Оказалось, что и оно стало не таким холодным. Но мы заметили и другое, после чего наша радость опять сменилась тревогой и беспокойством. Наш остров как будто уменьшался. Намного ниже стали горы, и потеряла в величине площадка, на которой мы находились. Белый камень уже не отличался той крепостью и не скользил, как прежде. Его рыхловатость говорила о старении и распаде. И страшное слово «рассыпаться» не выходило у меня из головы. И я сказал:

– О, друзья мои! О, братья! Эта земля боится огня и тепла. Вы видели, какие вмятины образовались в ней от наших костров. И теперь, когда вокруг потеплело, она испаряется и исчезает подобно кипящей в чайнике воде. И скоро мы станем пловцами. И хорошо, что мы ослабли от голода, – значит, наш мучительный заплыв не продлится долго… Но я ещё кое в чём подозреваю наш ужасный остров, и я хочу проверить мою догадку.

С этими словами я размотал свой длинный парчовый пояс и опустил один его конец в воду, к которой не надо было далеко идти. Намокнув, пояс не ушёл вертикально в глубину, а вытянулся в сторону, что говорило о сильном течении.

– Братья, – сказал я, – увы, догадка моя сбывается, и сейчас вы узнаете то, после чего тоска ваша намного увеличится. Мы могли бы спастись, если бы перебрались на остров, который ошибочно приняли за плавающий, а он был нормальный. И это МЫ плывём, это НАШ остров, как лодка по горной реке, несётся по океану.

Так я сказал, и все мы заплакали и, обнявшись, простились друг с другом. А на следующий день наши ноги уже не держали нас, и мы сидели и лежали, глядя на море и небо, и уже путали море с небом. Солнце ласкало наши лица, но притуплённость ощущений не позволяла нам в полной мере оценить эту ласку. Нас преследовали видения, и когда возле острова вдруг появился парусник, мы не поверили своим глазам.

Да, Аллах сохранил мне жизнь, чтобы я поведал вам о его невообразимых чудесах, о моём последнем путешествии, которое иногда представляется мне сном или болезненным бредом. Но, подойдя к зеркалу и взглянув на свои волосы и бороду, я вспоминаю, что уже видел этот цвет, так же близко, во всех подробностях. И белые холодные дождь и остров встают передо мной, вершители моей судьбы и красильщики моих волос.

Да, это было моё последнее путешествие. Как сказал поэт: «Дух бродяжий, ты всё реже, реже»…

И даже если ему, этому духу, вновь удастся соблазнить меня, я не уйду далеко, я умру в дороге, и мой порыв окажется напрасным, незавершённым, моя повесть останется неизвестной и нерассказанной.

И всё же мне ПРИДЁТСЯ совершить ещё одно, действительно последнее путешествие. Хотя для него не надо выезжать за город и даже выходить из дома. И это будет первое путешествие без участия моего тела. И я хочу, о мои друзья и домочадцы, в минуту расставания и отправки быть недалеко от вас, чтобы вы захоронили моё тело согласно нашим обрядам и я предстал перед Аллахом как верный ему до конца.

Скоростное речное судно класса «Ракета» плюхнулось на живот и смиренно, как побитый пёс, подплыло к пристани. Речные матросы бросили сходни, и мы сошли на берег деревянного захолустного города Ч. Впрочем, слово «захолустье» не моё слово. Тогда я был ещё слишком юн для комплекса, каким страдают молодые провинциалы в жажде покорения столиц и собственной робости. Я был на каникулах – снова! И снова приехал к бабушке с дедушкой, у которых такой чистый, такой частный (жившие в коммуналках и бараках поймут меня) дом, сени, огород. Это целый мир для мальца… Теперь же я вижу, что «захолустье» означает вовсе не местность. И люди, произносящие это слово, невольно выдают пустоту своей души.

Было 9 часов июньского утра. Солнце уже пригревало, и день обещал быть жарким. Из открытых дверей пельменной доносился звон посуды, и горячие волны кухонного чада, смешанные с винными парами, обдавали прохожих.

– Позавтракаем на воздухе, – сказал отец.

Мы подошли к деревянному синему киоску. Киоск был старый. Многослойная краска шелушилась и торчала, как струпья прокажённого. Отец купил 4 пирожка с яйцом и луком, мне – стакан сока, себе – стакан вермута. «И синь, упавшая в реку», – вспомнил я строчку Есенина, колупая краску и жуя пирожок. Тогда я здорово зачитывался Есениным, знал многие стихи его наизусть. Это он приучил меня к поэзии, а заодно и к вину. Теперь его «синяя» строчка вызывает в моей памяти одну падшую личность, с которой я учился в университете. Частенько мы с Гавриком хаживали против течения: студенты спешили на лекции второй смены, а мы после бурной ночи – в пивную опохмеляться. Так вот, когда Гаврика упрекали в «синизме», он отвечал:

– Да, я «синь», но в реку не падал!

Я не виню Есенина за спаивание малолетних. К тому же у меня были и другие учителя. Учителей хватало. Зачем далеко ходить? «Яблоня» стояла рядом со мной и держала в руке стакан вермута. Второй стакан. Потом был третий и ещё. Отец разговорился с каким-то мужиком. Я тянул его за рукав. Наконец он докурил сигарету, и мы тронулись. Отца мотало. Мне пришлось взять его под руку.

По главной улице городка мы шли. Не помню, как она называлась. Наверняка – Ленина. Проезжая часть её была посыпана речной галькой. По сторонам пролегали деревянные тротуары. Мне казалось, всеобщее внимание мы привлекаем и прохожие засматриваются на нас. Было мне стыдно за отца и неловко. Он не понимал моих слов. Солнце припекало. Я боялся, что если он сядет на тротуар (попытки сделать это учащались), то я уже не смогу его поднять. Теперь я вижу, что боялся не только за него, но и за себя. Я как бы сдавал экзамен на взрослость, и мне не хотелось опозориться. Я вдруг почувствовал себя большим и сильным. Я был даже благодарен отцу за то, что он дал мне возможность оказать ему помощь. Было время – он водил меня за ручку, теперь он опирался о моё плечо, и я почти волок его на себе. Мы стали квиты, мы стали на равных.

Известно ли вам, какая из пешеходных дорожек наиболее женственна и требует постоянного ухаживания? Не ошибусь, если скажу: деревянная. Хрупкие доски имеют человеческое свойство ломаться и гнить. В городе Ч было МНОГО плотников, но не забывайте, что все они потомки первоплотника Иосифа, помешавшегося от горя по распятому сыну. Они тоже пили горькую и чаще смотрели в небо, чем под ноги, бросив тротуар на произвол земли. И земля подъедала дерево, и в нём заводились провалы. И отец, оступившись, упал и увлёк меня за собой. Так связуются времена, так на собственной шкуре мы ощутили последствия, резонанс и пустоту, образовавшуюся после великой казни.

Поднять отца оказалось легче, чем я думал. Он и сам старался встать на ноги, видимо, что-то чувствуя. Я приободрился. Однако нам предстояло свернуть с главной ровной улицы и перейти через овраг, спуск в который был пологим, но зато подъём – крутым, оснащённым лестницей. Сырое широкое дно оврага густо заросло болотными травами. Тротуар здесь держался на сваях и возвышался над землёй метра на полтора. Перил почему-то не было. И я приложил все усилия, чтобы хоть немного выпрямить наше зигзагообразное движение.

Гораздо позднее, когда отец уже умер, я написал такие строки:

Да, повторяю: было радостное ощущение силы и взрослости. Но вместе с этим ощущением отец, сам того не подозревая, передал мне эстафету борьбы с зелёным змием, или попросту – пьянства. И в этом плане я повторяю его жизнь, и не он – моей, а я остаюсь его тенью. Разумеется, осознание описываемых «похождений» как акта преемственности пришло ко мне лишь теперь.

Тогда же я работал мускулами. Красивый, 12-летний я вёл своего уставшего отца, и когда мы, дважды останавливаясь, поднялись по лестнице в гору, я понял, что непременно доведу его. И уже не боялся гусей, которые паслись на травке почти возле каждого дома и так ужасно вытягивали шеи, бросаясь на прохожих, что я всегда не выдерживал и пускался бежать. Но в этот раз я даже не смотрел в их сторону. Как матросы с корабля (а мы и были с корабля), мы качались и пылили мимо шипящих шей и любопытных взглядов старушек – мы, непоседливые чужаки, бредущие неизвестно откуда, зачем и куда.

Взвесив все «за» и «против», он принял решение. Осталось выбрать конкретную форму осуществления задуманного. И тут он удивился. Он не думал, что, преодолев мучительное главное, застрянет на второстепенном. «Не всё ли равно КАК! – сердился он на себя. – И тут не можешь без художеств, эстет проклятый!» Плюнув, он пошёл пройтись.

Мелким дождичком освежила лицо Алексею Андреевичу парикмахерша-осень. Он нажал кнопку зонта, и небольшой чёрный купол услужливо заслонил его от огромного серого. В двухстах метрах от его дома (а жил Старыгин на окраине города) находилась железнодорожная станция. За ней – чем не место для прогулок? – лесок произрастал. Когда Алексей Андреевич проходил по навесному мосту, под ним, стуча и гудя, пронёсся поезд. «Нет, только не ТАК! – подумал Старыгин. – Ни поезд, ни авто, ни прыжок с высоты не годятся. Зачем пугать близких и прочих людей изуродованным телом? Чего доброго, и червей жуткий вид отпугнёт. Или, может, они не любят фарша. Останусь тогда навеки необработанным, неочищенным – и не видать мне костяного рая, как своих ушей».

Свернув с грязной дороги, он зашагал по опавшей листве и полёгшей жёлтой траве. Деревья росли не слишком густо, в основном лиственные, теперь голые, и взгляд, как выведенный на прогулку пёс, забегал далеко вперёд. Внимание Алексея Андреевича привлекла стая ворон, кричащая и кружившая над одним деревом, на котором болтался, чернея, неизвестный предмет. Что за плод, огромный и бесстрашный, висит тут наперекор наступающим холодам? Старыгин приблизился. Дерево оказалось рябиной, предмет – висельником. Судя по одежде, это был бомж или нищий. Их столько развелось в последнее время, что власти замучились принимать крутые меры. Их отлавливали по всему городу и без суда вздёргивали на ближайших фонарных столбах. «Неужели озеро казней вышло из берегов! – подумал Старыгин. – Неужели ОНИ докатились до осквернения природы?!» Но приглядевшись, он понял, что здесь дело обошлось, скорее всего, без блюстителей. На стволе рябины перочинным ножом было вырезано: «Идите на х..! Я сам». На земле валялись окурки и пустая бутылка из-под водки. Покинутому им миру самоубийца показывал язык. Вместо глаз у него зияли дыры, на голове его сидела ворона.

Алексей Андреевич закурил и подумал, что и этот способ не годится. Плебейская несдержанность в виде высунутого языка претила ему. Да и не зол он был на жизнь, чтобы дразнить её как бы то ни было. Просто устал он и сделался к ней равнодушным. Пожалуй, его бы устроила пуля. Скромно и мужественно. Но где взять деньги на пистолет и как связаться с чёрным рынком?

В городе затрещали выстрелы – несколько автоматных очередей. «Везёт фирмачам, – усмехнулся Старыгин, – изобилие сопутствует им даже в смерти». Вот для кого не жалеют патронов! Опять какая-то фирма попалась на неуплате налога, и все её сотрудники поставлены к стенке. Машина налоговой полиции таскает за собой прицеп – передвижную стенку размером 2,5 на 5 метров, выкрашенную «под кирпич», но сделанную из спецсостава, в котором пули вязнут, как мухи в паутине. Сей «панелевоз» всегда сопровождает толпа зевак, и вообще он пользуется любовью у бедных слоёв населения как некий символ справедливости. Бедняк, которому, быть может, завтра висеть на фонаре, знает, что и богач не застрахован от стенки, – и утешается этим. Налогоинспекторов в народе ласково называют «каменщиками», а старая поговорка «Его морда кирпича просит» приобрела на фоне красной стенки новое зловещее звучание.

Аккуратно обходя грязь, Алексей Андреевич возвращался домой. Дождь перестал, и закрытый зонтик служил Алексею Андреевичу тростью. При порывах ветра, как бы приветствуя ветер, брался Старыгин за шляпу. Темнело.

«Не вскрыть ли вены, не принять ли яд? Но чтобы пустить в дело нож, нужна крепкая верная рука, а мои руки давно изменяют мне с ДРОЖЬЮ. Насмешу, чего доброго, кур, сделав вместо глубокого разреза царапину! Из ядов же в моём хозяйстве имеется только уксусная кислота. Я помню, как один мужик, после того как жена не дала ему на водку, опохмелился этой штуковиной. Опохмелился он утром, скорая помощь увезла его после обеда, и только к вечеру следующего дня он поймал кайф. Такие муки ожидания меня не устраивают. Мне нужно БЫСТРОДЕЙСТВУЮЩЕЕ средство. Где ты, цианистый калий, где ты, мышьяк, где вы – на худой конец, – братья зарин и заман?!»

Да, велика смерть, а остановиться не на чем. Шёл Старыгин в поисках средства. Вечер шёл, ночь и ещё один день, но так ни к чему и не пришёл. Нервы его стали сдавать. «Пусть судьи решают!» – махнул он рукой и выбросил в мусоропровод электробритву. И когда настал час бритья, Старыгин лишь злорадно усмехнулся. Через некоторое время улика была налицо, точнее на лице. Борода сделала Алексея Андреевича преступником. Он вышел на улицу, сел в трамвай и доехал до Комсомольской площади. Его взяли прямо на остановке.

– Что, боярин, жить надоело? – спросил блюститель, надевая ему наручники.

– Да, – чистосердечно признался Старыгин.

– В таком случае надо было одеться похуже. Сейчас бы уже висел на фонаре. А так придётся передать тебя судьям.

– Да здравствует советский суд! – процитировал Алексей Андреевич популярное кино, а от себя добавил: – Хочу напоследок сыграть в судейскую рулетку.

– Ну-ну, – усмехнулся блюститель, – сыграй!

Башня Смерти, куда заключили Старыгина, возвышалась в центре города. Собственно, это было не столько высокое, сколько длинное П-образное здание (город под знаком ПИ), дополненное в одном углу небольшой башенной надстройкой, переходящей в шпиль. Так что ЦЕЛОЕ в данном случае носило название своей части – части хотя незначительной относительно общего объёма сооружения, но примечательной с точки зрения архитектуры. Стык башни и шпиля образовывал открытую террасу, ограждённую железными перилами. Днём и ночью, круглый год по террасе кружил часовой. В целом же Башня Смерти представляла собой универсальное заведение правосудия, работающее полный, законченный цикл: суд, тюрьма, казнь.

Что может быть хуже ожидания? В этом плане Алексею Андреевичу повезло. Только раз водили его длинными коридорами к следователю. Дело было ясное, и в следующий раз, через неделю после ареста, он уже спускался на первый этаж, в зал суда.

Зал суда полупустовал. Правда, сюда допускались только родственники подсудимых, но, судя по числу тех и других, родственники на этот раз водились не у всех. Соотношение было примерно 20 к 30. Скамья позора всех не вмещала, и к ней добавили вторую. «Здесь судят оптом», – подумал Старыгин. Ему стало жаль тех несчастных, которые, как и он, не видят в зале знакомого лица, не ощущают поддержки. «Кого за что, а нас судят за одиночество!» Однако прокурор, он же адвокат (эту двойственность его роли подчёркивала надетая на нём мантия, одна половина которой была чёрной, а другая – белой), был иного мнения.

– Ну-с, граждане бородачи, – сказал он, – как вы уже поняли, все вы проходите по одному делу. Как прокурор, я обвиняю вас в нарушении закона о внешнем виде граждан. Только не говорите мне, что вы ничего не слышали об этом законе, существующем 10 лет, или что у вас сломалась бритва, что вы были пьяны или сошли с ума. Это вам не поможет. Напротив, это усугубит вашу вину, поскольку, выдавая детский лепет за серьёзное оправдание, вы тем самым проявите такое же неуважение к суду, какое проявили уже к закону. Уверяю вас: ослов здесь нет, кроме тех, кто сидит на скамье позора. Законопослушный гражданин, не имея бритвы, находит тысячу других способов, как привести себя в порядок. Откуда берутся неестественно красные подбородки и щёки? Люди прибегают к щипчикам, выжигают заразу огнём, терпят боль, но соблюдают правила приличия. А вы решили, что борода – это пустяки, и как-нибудь обойдётся. Нет, закон – это не пустяки! Сегодня вам лень побриться, завтра вы выйдете из дома в тапочках, послезавтра справите свою нужду в подъезде или в трамвае, а через неделю убьёте человека. На что вы надеялись? Разве у вас есть знакомые, которые были бы арестованы по этому делу, а затем отпущены? Таких примеров нет и не будет! И нет вам оправдания!.. Как адвокат, ищу смягчающих обстоятельств, но на фоне ваших волосатых рож все мои доводы выглядят жалкими и надуманными. Слишком наглядна ваша запущенность, ваша вина, и мне ничего не остаётся, как умыть руки. Единственное, что я сумел сделать для вас, – я уговорил уважаемых судей разнообразить ваше наказание и предоставить право выбора вам самим, точнее, провидению. Вы часто упрекаете земной суд в несправедливости и жестокости и противопоставляете ему суд небесный. Что ж, пусть вами займётся рок, а мы посмотрим, что вы ТЕПЕРЬ запоёте! Итак – лотерея смертей! Впрочем, сразу скажу: один из вас вытянет билет жизни, но остальные ему не позавидуют, так как свои дни он проведёт в клетке зоопарка – в назидание подрастающей молодёжи. Остальных ждёт богатый выбор. Нам пришлось поднять мировую историю казней и жертвоприношений, пойти на немалые материальные затраты, чтобы подготовить соответствующие орудия, но в результате все вы умрёте по-разному. Ни один из 30 предназначенных вам билетов не повторяет другой. В списке, например, есть такая прелесть, как «полёт на ядре». Есть «распятие» – и кто-то почувствует себя Христом. А кто-то вспомнит старую добрую Русь, когда будет сидеть на колу. Одному из вас мы дадим покататься на автомобиле… без тормозов. Ну и так далее. Всего не перечислишь. А теперь милости просим поочерёдно к этому барабану (на столе судей появился прозрачный барабан со свёрнутыми бумажками). Как поётся в песне, «барабан не плох, барабанщик – бог». Раз! – и ваша судьба в ваших руках.

Поочерёдно они подходили и вытягивали билеты. И, возвратясь на скамью, разворачивали их. И по скамье прокатилось волнение. Шептались и переговаривались заинтересованно, как дети, получившие подарки.

– У тебя что?

– Расстрел.

– Тебе повезло! А у меня четвертование.

– Как сказать. Сам знаешь, какие сейчас стрелки.

Некоторые вскакивали с мест и громко возмущались: «За что? Вы не имеете права! Дайте мне другой билет!» Но удар дубинкой успокаивал всякого недовольного. А прокурор-адвокат сказал: «Я же сказал: вас судит бог. И все претензии – к нему».

Сидящий рядом бородач обратился к Старыгину:

– Слушай, ты не знаешь, что это за фигня?

Старыгин взял у него билет и прочёл: аутодафе.

– О! – промолвил он. – Мужайся, брат, тебя сожгут на костре.

Прежде чем развернуть свою участь, он мысленно взмолился: «Только бы не зоопарк! Не за этим я сюда пришёл. Всё что угодно, только не зоопарк!» И поначалу обрадовался, когда увидел, что это смерть. Но поняв, КАКАЯ смерть, горько усмехнулся. В билете значилось: отравление спиртным. «Вот она, ирония судьбы! – подумал он. – С чем боролся, на то и напоролся».

С террасы башни, где кружил часовой, открывался простор. Особенно в сторону реки, к которой сбегала по склону главная улица – Комсомольский проспект.

В синем небе зияла золотая дыра солнца. «Бабье лето пришло на смену мужскому – значит, мне пора, – подумал Старыгин. – Пора пуститься следом за пролетающими птицами и самолётами».

На террасе стояло несколько столиков – что-то вроде летнего кафе, куда охранники поднимались перекусить и чего-нибудь выпить. Старыгина посадили за столик. Палач, одетый в чёрную пару, принёс ему на подносе литровую бутылку водки и два стакана: один с томатным соком, другой пустой. «Кремлёвская, – прочёл Алексей Андреевич на этикетке. – А не мала ли доза?» – усомнился он. На что палач ответил: «Тебе хватит. На всё про всё у тебя полчаса». – «А если меня стошнит?» – «Исключено: в соке есть добавка, предупреждающая реакцию отторжения. Запивай каждый стакан несколькими глотками».

Водка оказалась такой же чистой, как день. Жизнь решила порадовать его напоследок. А может, напротив, тут был злой умысел – вызвать в нём чувство катастрофы. Смотри, мол, как тут хорошо! Но тебя это уже не касается. Ты уже отчалил. Ты отрезанный ломоть. Ты не жилец. «Подумаешь, – ответил Жизни Алексей Андреевич, – видал я тебя всякую. А нам необъяснимое приятно, и непонятное нам друг. – И выпил второй стакан. – Вы хорошие ребята, – сказал он палачу, – но у вас проблема с воображением. Вот как, например, вы назвали мой вид казни? Отравление спиртным. Фи-и! Это приземлённо и, кстати, неправильно. Разве я отравляюсь? Нет, я горю и сгораю. Поэтому советую вам сменить название и написать: “ДВИГАТЕЛЬ ВНУТРЕННЕГО СГОРАНИЯ”. Чувствуете, сразу появляются образ, юмор, а главное – точность. Почему двигатель? Потому что сгорающее тело толкает душу, и та, как ракета, преодолевает притяжение земли. Да, моя душа вот-вот взлетит. Но вы не увидите её блистательного полёта. Чтобы увидеть душу, недостаточно надеть галстук и чёрную пару. И лакей, напяливший графский камзол, не превращается автоматически в графа. Только РЫБАК, понимаешь, видит рыбака. Вождь вашего племени говорил: учиться, учиться и ещё раз учиться. А вождь моего пламени утверждает: воображать, воображать и снова воображать!»

Впрочем, Татьяна Пушкина с её камерностью не передаёт сути момента. Мы ведь уже не в камере. Мы уже под парами. Нам сейчас ближе Блок с его:

Да я пью, пью. Ваше здоровье… Как, однако, рванули кони! Спасибо, папа, что дал мне прокатиться на своей огненной колеснице! Э-ге-гей! Расступись, зашибу! Вот это скорость! Кони горят, щёки летят. Или наоборот? Всё равно – дух захватывает. Сорок оборотов в минуту вокруг Земли. Голова кружится. Довольно! Мне тяжело. Остановитесь! Папа, они меня не слушают! Они несутся обратно к Земле. Я не хочу. Папа, мне страшно…

Наш гарем довольно необычен. Начать с того, что в нём всего одна наложница. А евнухов трое. Для одной, пожалуй, многовато. Хотя нет. Ведь хватило же у этой представительницы слабого пола сил и мужества кастрировать нас! «Как?! – воскликнете вы. – Как такое возможно, чтобы юная женщина одолела трёх взрослых мужчин?!» – «Очень просто, – скажу я, – поодиночке». Добавьте сюда, что ей далеко за 30, а мы, хотя и мужчины взрослые, но сравнительно малорослые. Не то чтобы карлики… Нет, я не карлик, я другой!

Короче говоря, в один прекрасный (или злосчастный: теперь не знаю, чего тут больше) день она подняла меня на руки, бросила в мешок и отвезла к этому животному, к этому головорезу-ветеринару. Оказавшись в мешке, я почуял недоброе. Хмель послеобеденного благодушия (а обед был на редкость обильным и вкусным – постаралась, злодейка!) моментально испарился.

– Выпусти меня! – орал я. – Куда ты меня везёшь?

– Не волнуйся, милый, – отвечала она, – я везу тебя для твоей же пользы.

Ни мольбы, ни угрозы не подействовали, и я предстал перед человеком в белом халате с ножом в руке. Тут мне всё стало ясно. Внешне спокойный, но внутренне готовый к прыжку, осматриваясь, куда бы ринуться – в дверь или окно, – я сказал ей:

– Не ты ли 40 раз на дню повторяла, что любишь меня?.. Ладно, пусть ты лгала. Но достаточно было намёка – и я бы ушёл и не вернулся… Нет, ты не веришь в моё благородство, ты хочешь избавиться от меня с помощью этого садиста раз и навсегда!

Я метнулся к окну, но был пойман ею за шиворот. Она усадила меня на колени и, гладя по шее, замурлыкала со слезами в голосе:

– Ты не то подумал. Напротив, я хочу, чтобы ты всегда был со мной, принадлежал только мне. Твои выходы во двор плохо кончатся. Всякий раз, когда ты уходишь, я дрожу от мысли, что больше не увижу тебя. Правда, до сих пор ты возвращался, но вспомни, в каком виде! Чуть живой, грязный, дурно пахнущий кошками… Доверься мне и этому доброму врачу – он удалит у тебя источник беспокойства. Представь, как хорошо нам будет в нашей квартирке! Ты станешь таким домашним, таким моим!

Как молния, поразила меня страшная догадка.

– Я стану ничьим! – закричал я и остервенело укусил её за руку. Так вот он каков, запретный плод – вкус человеческой крови!

– Глупыш! – закричала она. – Если хочешь знать, твой низ никогда меня не интересовал. Он у тебя незначителен. Зато язык у тебя что надо. В смысле языка ты виртуоз и поэт. Ну, лизни меня в знак примирения!

Стараясь вырваться, я бился в её руках, как минтай, от которого, кстати, я без ума. Мои усилия почти увенчались успехом, но тут на помощь ей пришла медсестра. Вдвоём они бросили меня на стол и распяли. Наложница держала за ноги, медсестра – за руки, а хирург… нет, будем выражаться точно: ХЕРург моментально надрезал мне мошонку и вытряс её содержимое. Стой, читатель, и ощути кошмар ситуации! Если ты мужчина, ты поймёшь меня. Фраза «жизнь или кошелёк» бледнеет на фоне свершившегося. «Что деньги, золото?! Что жизнь?! Лучше смерть! – кричал я своим палачам. – Теперь перережьте мне горло!» О, мой самонаполняющийся жидким жемчугом кошелёк! О, неиссякаемый источник богатства и наслаждения! Увы мне, увы! Живодёр не позаботился даже о местной анестезии, не говоря уже о наркозе. Единственным положительным моментом в этом аду был тонкий, едва различимый среди прочих запахов запах валерьянки. Так я лишился страстей.

Как труп, на кухне я лежал. Стерва предлагала мне молока, потчевала рыбой, но у меня было одно желание – выцарапать ей глаза и перегрызть горло. На следующий день желание это увеличилось вдвое, а на третий – втрое, ибо мы уже лежали втроём: я и ещё два подобно мне обезоруженных херувима. Однако, когда мы встали, злость наша упала, улеглась вместе с болью. Всё же мы любим её, нашу хозяйку. Она кормит нас и гладит по шерсти. Она тоже по-своему любит нас.

Раза два-три в неделю к ней заходит султан. Иногда он остаётся на ночь. Сначала я думал, что он склонен к перевоплощению, так как всякий раз не узнавал его. Но потом, присмотревшись к обличиям (числом примерно с десяток), я понял, что всё это разные люди. Слишком они друг на друга не похожи. Одни – подобно нам, настоящие янычары, с усами и шерстью на груди и ногах. Другие – какие-то заморыши, у которых даже голова облезлая. Разумеется, мы недоумевали по поводу столь широкого вкуса хозяйки и ставили ей это на вид. На что она резонно отвечала:

– У меня нет выбора. Они султаны, а я всего лишь наложница.

Но султаны ли они? – вот вопрос. Всё более я склоняюсь к мысли, что это халифы на час («халиф» в переводе на русский – «хахаль»). Ну скажите на милость, какой султан согласится делить свою одалиску с другим, тем более с ДРУГИМИ мужчинами, пусть даже с такими же султанами? А эти иногда посещают гарем вместе, то есть знают и не стыдятся, что они молочные братья, пируют и разве что не впадают в свальный грех. Кроме того, наложница вертит ими как хочет. Если, скажем, сегодня к ней записались несколько халифов, она выбирает между ними одного (благо выбор пока есть), а может и вообще всем отказать под благовидным предлогом, за розоватым пологом. Пленница ли она после этого? Нет, скорее повелительница. По крайней мере, в своём доме. Она уходит куда и когда захочет, несмотря на наши сторожевые протесты и мечами поднятые хвосты, запирает нас на ключ, и нам ничего не остаётся, как только чесать свои яйца… простите, я хотел сказать, то место, где они находились.

И всё же она зависит от них. И даже от нас. По большому, метафизическому счёту она пленница. Предложи ей, я думаю, один из них, пускай самый плешивый и завалящийся, руку и сердце – она бы, пожалуй, согласилась. Но подозреваю, что руки и сердца этих обормотов уже заняты, потому они могут делать ей лишь низкие предложения, то есть предлагают свой низ, который, в отличие от рук и сердец, подобен разменной монете. Но сколько можно довольствоваться мелочёвкой? Годы идут – пора подумать о главном. И она решается (с паршивой овцы хоть шерсти клок!) забеременеть. Сказано – сделано. Выбрана ночь: «пожалуй, сегодня». Выбран партнёр, будущий отец, здоровый, малопьющий, не слишком умный, да где его взять – идеал-то? А утром ему пора – он пошёл. Ты хорошо сделал своё дело – можешь идти. Семя брошено, бомба начинена, ребёнок ворвётся в этот мир, как болид, – можешь идти. Она послала всех халифов на х… А курить она бросила ещё раньше. Настало время великой надежды. Девять месяцев надежды. Она многое успела за это время: она росла вместе со своим ребёнком, пошла с ним в детский сад, в школу, в университет, вышла с ним замуж или женилась… О, воображение, будь ты проклято! Ты – мираж! Ты – Сусанин, заводящий нас в дебри смерти. Ребёнок родился мёртвым.

Это какой-то ГОРЕм, а не гарем. Нет, она, конечно, держится. Повторяю: оно сильное, это слабое существо. Оно сделало ремонт в квартире, покрасило волосы, принимает подруг и мужчин. Но всё реже. У неё появился вкус к одиночеству. Точнее, к одиночеству, скрашенному нами. Она всё более ценит нашу ненавязчивую верность, наше постоянное молчаливое (словно вместе с причиндалами нам отрезали языки) присутствие.

Скоро она тоже лишится страстей. Только не так резко и болезненно. Время обходится без ножа. Да и рук у времени нет. Она успокоится и тогда будет полностью нашей.

Часто вечерами (я люблю эти вечера) мы, евнухи, умываемся после ужина. Наложница принимает ванну. Она выходит оттуда в коротком атласном халатике, на чёрном фоне которого изображены наши дикие братья – тигры. Она включает умиротворяющую музыку и гладит нас по спине. А когда она ложится на спину, расстёгнутый халат сползает с её живота и бёдер. Мы лижем её, ласкаем своими языками, один – пятки, другой – за ухом, а третий – закрытую розу межножья, которая, впрочем, раскрывается после нескольких прикосновений.

Вот, пожалуй, и всё. Осталось представиться. Меня зовут Сёма: в моём роду были сиамцы. Моих друзей – Васька и Мурзик. А как зовут нашу пленницу и повелительницу, я забыл. Кажется, её имя – Легион.

У нас в доме завёлся крокодильчик. Звали его Гоша.

На первый взгляд ничего удивительного в этом нет. Но если учесть, что мы живём в уральских широтах… Правда, место, где расположен дом, низкое и сыроватое, возле самой речки (не помню, как она называется). И не удивительно, когда видишь на огороде лягушку или жабу. Но крокодилов я тут прежде не встречал. Да и старожилы такого не припомнят. Откуда же он взялся? А откуда всё берётся? Я думаю: от сырости.

Небольшой крокодильчик: если положить его на ладонь – аккурат от запястья до окончания среднего пальца будет. Словно позавчера вылупился. Я на всякий случай осмотрел курятник, заглянул всем курам в глаза. Ни одна из них не призналась. Тогда я подумал, что, может быть, ЖЕНА поторопилась и как-нибудь мысленно произвела на свет этого разбойника. «Что ж ты, – думаю, – торопишься? Ведь мы с тобой только месяц как женаты. Дай срок. А то в спешке вон что получается!»

Небольшой, но шустрый такой. Носился по горнице, как гоночная машина, опровергая теорию, что скорость зависит от длины лап. И всё норовил мне зубами в палец вцепиться. Предпочитал указательный. Не больно, а только чтобы удержаться. Ему нравилось, когда я болтал им в воздухе. Потрясёшь его, а он и доволен. И дальше бежит.

Это не мы назвали его Гошей. Это его НАСТОЯЩЕЕ имя. Я как увидел его, так сразу понял: не Гена, не Ося, не Митрофан, а именно Гоша.

Появился он у нас днём, а ночью я не мог уснуть. Слушая его топоток по дощатому полу, я боялся, что он заберётся к нам в постель, и если я засну (а сплю я беспокойно, ворочаясь с боку на бок), то могу его раздавить. Осторожно, чтобы не потревожить жену, я сел на край кровати и приблизил к полу указательный палец – забросил, так сказать, крючок. Поклёвка состоялась тут же. Прижимая зелёное чадо к груди, я пошёл в сени. Придётся тебе, дружочек, переночевать в сенях. Погода летняя – не замёрзнешь. Выйдя на веранду, я увидел там жабу. Она была шире и в общем крупнее Гоши, но опасности для него не представляла. Скорее наоборот. «А вот тебе и забава, – сказал я, – задай-ка ей трёпку, если спать не хочешь!» И я открыл следующую дверь – в сени, куда спускались ступени небольшого крыльца. Жаба запрыгала по ступеням вниз и скрылась в полумраке. Я пустил Гошу следом и, заскочив обратно на веранду, быстро захлопнул за собой дверь. Что-то подсказало мне, что я ему милее жабы, и он кинется за мной. Сейчас он пролезет в огромную щель между полом и стенкой! Так оно и случилось. Хорошо же, оставайся на веранде, а в дом проникнуть таким макаром у тебя не получится! Не успел я это подумать, как дверь избы отворилась, и через порог переступила сонная толстуха – кажется, дальняя родственница моей матери, живущая у нас под видом горничной. Чёрт бы её побрал! Глупая баба! И чего ей вздумалось выносить из поганого ведра в час ночи! Она перешагнула через порог – прямо на Гошу.

«Мокрое место»… Вот именно – мокрое место! Сначала мне показалось, что он лежит, раздавленный, в луже, нет, не крови, а воды, прозрачной жидкости, какая остаётся, если прихлопнуть таракана. Но потом я увидел, что он всё же выскользнул, выдернулся из-под ноги. Правда, какой ценой! Кожа его, зелёная благородная кожа валялась отдельно, как сдутый шарик, как сброшенный костюм аквалангиста. Белый, бледный, он бежал ко мне и смотрел на меня. В этом взгляде было всё: и боль, и страх, и недоумение (что случилось? зачем? за что?), и просьба о помощи, и детская наивная надежда. В ужасе и бессилии помочь я отпрянул, попятился под этим невыносимым взглядом. Я открыл спиной дверь в сени и сошёл с крыльца. Гоша догнал меня на последней ступени, силы уже покидали его. Словно готовясь уснуть, он перевернулся на спину и положил голову на ступень.

Резко похолодало, как поздней осенью. В полумраке всё явственней проступали серые черты рассвета. Взгляд Гоши остывал. Я подсунул ему под голову свою ладонь (что я ещё мог?) – ему, похожему своей страшной обнажённостью на человеческого младенца. Впрочем, только ли обнажённостью?! Куда, по-вашему, обращены глаза лежащего на спине крокодила? Правильно, в сторону пола. А глаза Гоши смотрели на меня, и это была ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ голова! Передо мной лежал ребёнок сантиметров 60-ти (как он вырос!). Голый, белый, мой и уже не мой. Меня трясло…

Я вижу их почти каждый день, проезжая мимо – на работу и с работы. Они стоят на моём пути в город, а я живу на его окраине. Он и она. Лётчик и парашютистка. Трамвайную линию и автостраду разделяет пешеходная дорожка с деревьями по бокам. В этой аллейке они и стоят. Не рядом. Между ними метров 30. Они смотрят в одну сторону, на город, на север, но видят они не совсем одно и то же.

«Как я счастлива, что живу в такой стране, что нужна партии и народу! Идёт борьба за светлое будущее. Идёт стройка. И многое уже построено. Осталось освоить север. Вот где я сумею помочь и пригодиться! Север дик и труднодоступен. Белые медведи до сих пор не читали товарища Ленина. Он отгородился от мира холодом и бездорожьем. Как мелкий собственник, отгородился он. Но я зайду к нему с неожиданной стороны. Я выучилась прыгать, и запрыгну на него сверху. Кстати, на севере светло даже ночью. Это от обилия снега. В самом деле, города и сёла зимой выглядят светлее, коммунистичнее. Значит, нужно устроить постоянную зиму. Сегодня же напишу письмо в ЦК. Пусть дадут учёным задание, чтоб они работали над похолоданием. Нужен второй ледник. И маме напишу. Мама, как я завидую мамонтам, ведь они жили при коммунизме!

Счастлива ли я? Да, потому что в моей жизни есть цель. Но какая муха мешает мне думать и идти вперёд, щекоча мой затылок? Это чей-то взгляд. О, я знаю эти взгляды! Они посягают на цельность моей натуры, от них можно забеременеть. Стоит только обернуться. Ни за что не обернусь! Ведь тогда я не смогу прыгать, не смогу осваивать север, а я хочу быть полезна целой стране, а не одному мужчине. Сейчас не время. Может быть, потом, в светлом будущем.

Однако где же самолёт? Где аэродром? Сколько ни иду – никак не выйду за черту города. Либо он разросся, либо я заблудилась. Надо спросить у прохожих. Но они так мельтешат, что и рта открыть не успеваешь. Чёрт с ними! Меня ничто не остановит. Не будет самолёта – дойду до Арктики пешком. А парашют перешью в палатку».

Футболка, шальвары, грубые ботинки и рюкзак за плечами. Всякий ли поймёт, что видит перед собой парашютистку? Ах уж этот соцреализм с его экивоками! Я тоже сначала принял её за простую туристку, но потом обратил внимание на высоко поднятую грудь и гордо вскинутую голову. «Нет, – сказал я себе, – в рюкзаке у этой девки не крупа и котелок, а кое-что имеющее отношение к небу, и это птица высокого полёта».

«Вася, что с тобой происходит? Ведь ты же здоровый мужик, заваливший однажды в рукопашной медведя! В тебе два с половиной метра росту, шея и ноги твои как столбы. Ты лётчик-ас, первый в отряде, способный достичь любых горизонтов, совершить по указу партии любой пируэт, начиная со штопора и кончая мёртвой петлёй. И вот все горизонты тебе заслонила женская задница! Боже… отставить, бога нет… товарищ Сталин, помоги мне взять себя в руки! И командир уже заметил. Что-то, говорит, Василий, голова у тебя полегчала, в облаках витает, причём отдельно от тела. Вижу, говорит, какие слова ты выписываешь, пользуясь самолётом как авторучкой. Да, пишу. Ни вылета без строчки:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МАША!

А когда у неё прыжки, я готов оставить штурвал и прыгнуть за ней следом. Без парашюта, который не положен по инструкции, чтобы, значит, пилоты не бросали своих машин при малейшей опасности. В пустоте она ЗАМЕТИЛА бы меня, простирающего к ней руки, и увидела бы силу моих чувств, и дала бы себя обнять, а то и вовсе отдалась бы. Как это, наверно, здорово – любить в свободном падении! Прежде чем разбиться, они успели кончить. Стоп-машина! Не туда занесло. Надо договориться на берегу, надо объясниться на земле. Пока не поздно. Вот сейчас догоню её и скажу всё, что о ней думаю! “Маша! Ведь вас Машей зовут? Не отпирайтесь, я слышал, как вас окликали подруги. Да, я лётчик. Но речь пойдёт о моём брате, тоже лётчике. Понимаете, он вошёл в штопор и никак не может из него выйти. Нет, он не пьёт. Он стоит на пороге великой измены – измены делу партии и народа. Он готов изменить и собственной жизни. Как при чём тут вы! Ведь изменяет-то он с вами… вернее, из-за вас. Вы украли у него голову, и округа уже темнеет от ужасных слухов. Было несколько писем с требованием прекратить опасные лётные испытания и впредь не доверять дорогостоящие аппараты безголовым роботам. Командир грозит трибуналом, обвиняя брата в разгильдяйстве. «Ещё, – говорит, – раз забудешь голову дома – прикажу её сжечь, как кожу царевны-лягушки. Полетишь тогда у меня прямиком к Кощею Смертному!» Вы разбили брату сердце, и если срочно не вмешаетесь, может треснуть всё тело. Выходите, пожалуйста, за него замуж, иначе он плохо кончит. А с вами он кончит хорошо, по крайней мере, естественно. Это ничего, что вы в глаза его не видели. Он очень похож на меня, вылитый я. Да, и зовут нас одинаково! А как вы догадались?..» – «Ну вот что, влюблённый близнец, впредь советую не раздваиваться. Я принимаю твоё предложение. Но не потому, что воспылала к тебе страстью или, скажем, пожалела тебя. Просто я не выношу разгильдяйства и не потерплю государственной измены. И я делаю этот шаг из ПАТРИОТИЧЕСКИХ соображений… Маша, Маша! Я кричу, а она не слышит – почему? Почему я и сам не слышу себя? Если бы я оглох, до меня бы не доносились никакие звуки, а мне шумно от проносящихся мимо авто и трамваев, я улавливаю трепет птичьих крыл и тихие всплески эфирного моря. Нет, я не оглох. Значит, дело в моём голосе. Это похоже на сон, когда хочешь крикнуть и не можешь. И просыпаешься. А я не просыпаюсь – следовательно, не сплю. И вот ещё странность: между нами не меняется расстояние. Я ускоряю шаг – и она ускоряет шаг, я останавливаюсь – и она останавливается. Короче, между нами всё те же 30 метров. Я подумал бы, что она играет со мной, если бы не был уверен, что она не слышит и не видит меня (она ни разу не оглянулась). И всё-таки, всё-таки… Возможно, есть другие чувства, и, возможно, она улавливает меня своей антенной-позвоночником. Улавливает не как Маша Васю, а первородно – как самка самца.

Я бросился за ней что было сил, но и она пустилась во весь дух. Мы неслись сквозь колючие кусты и высокие травы, разбрызгивая в разные стороны перепуганных зверей и птиц, в кровь царапая свои обнажённые тела. Она визжала, я орал как зарезанный. Впрочем, почему «как»? Стрела Амура (только попадись мне, щенок, все крылья повыдергаю!) глубоко проникла – не достать – и больно колола сердце. Боль придавала мне злости, злость придавала мне сил. В моих рогах свистел и путался ветер. Мои копыта высекали искры из подвернувшихся под ноги камней. Стой, сука, оглянись и смотри, до чего ты меня довела! Я, покровитель лесов и их обитателей, не обидевший никогда прежде и мухи, раздавил, гонясь за тобой, гнездо, зашиб оленёнка и сбил с ног медведя! От моих искр возгорелось пламя, и за нами начинается пожар. Но и это меня не останавливает. Эх, жаль, нет под рукой самолёта: живо бы её догнал! Самолёты изобретут только через три тысячелетия. Эти люди – такие тугодумы! Стой, дура! Я знаю, ты влюблена в этого недоделанного Нарцисса! Но он никого не может любить, кроме себя. Его удел – онанизм, потому что у него нет главного. То, что у него есть, – это насмешка над мужским достоинством. Красивую оболочку ты приняла за сущность, а надо зрить в корень. Ты дура, потому что девственница. Остановись, и я сделаю тебя умницей. Я открою тебе ворота в мир НАСТОЯЩЕЙ любви! Знаю, тебя напугали, привели в священный трепет размеры моего ключа, но поверь мне, девочка, на слово: это ОБЫКНОВЕННЫЙ ключ, ну, может, самую малость больше нормы. Просто ты не знаешь своей глубины и явно себя недооцениваешь. Дай мне шанс – и то, чего ты боишься, станет твоей любимой игрушкой, которую без конца ты будешь поднимать с пола (с пылу с жару) и прятать в укромные места, и восторженно хлопать в ладошки при виде бьющих перламутровых струй. И ты будешь спрашивать себя: как я могла любить этого пустоцвета Нарцисса?! И мои козлиные ноги покажутся тебе верхом совершенства. Смотри, я бегу за ТОБОЙ, а за мной гонится толпа вожделеющих нимф. Одна другой моложе и красивее. Они устраивают драки за право принадлежать мне. Я работаю как бык-производитель, но мне с ними скучно. Честно говоря, я не хочу тебя. Зачем же я бегу за тобой? Так, знаешь ли, по традиции, по инерции… Мне нравится, что ты меня не любишь. Это такая роскошная редкость в моей жизни! Возможно, я хочу, чтобы ты любила меня по-другому, не как эти нимфы, не за крайнюю плоть, а за душу поэта, как, возможно, ты любишь Нарцисса. Я зову её, а она не слышит, и между нами всё те же 30 метров.

Сколько лётчика ни корми, он на север смотрит! И доказательство тому – толстый свитер, кожаная куртка, подбитая мехом, и унты на ногах. Да и небо всегда оказывает прохладный приём. Но отчего это у нашего героя очки на шлем полезли? Неужели увидел впереди северное сияние? Нет, до сияния ещё далеко. Горизонты задёрнуты мраком. Где ж ты, где ж ты, моя Сулико? Неужели в созвездии Рака? А-а! Вот ты куда, голубь, смотришь! Что ж, вкус у тебя есть. Хороша девка, особенно со спины, а тебе ничего другого и не видно. Ну ладно, некогда мне тут с вами! Вы стоите, прохлаждаетесь, а меня работа ждёт. И так всегда: я езжу на работу, а они стоят, я езжу, а они стоят. Но ведь должно что-то измениться в этом мире! Да, я изменюсь, я умру. Следовательно, они оживут.

Он подошёл к ней тяжёлым шагом командора и гулко шлёпнул её по заднице, так что голуби слетели с её плеч. «Чего вы себе позволяете!» – воскликнула она возмущённо. «Брось, Машенька, – сказал он. – Давай лучше выпьем и трахнемся. Всё равно нам больше ничего не остаётся. Вот ты ждёшь самолёт, а самолёта нет и не будет. Заводы и фабрики встали. Рабочий класс, давно не получавший жалованья, разжалован в лоточники и обжалованию не подлежит. Ты помнишь, как всё начиналось? Правильно: с мешков и продразвёрстки. С чего начали, тем и кончили. Мы стоим на месте. А жизнь ушла далеко вперёд. Наши идеи мертвы. Скажу больше, только дай слово, что не испугаешься. – Он взял её за руку и шепнул на ушко: – Видишь ли, нас ТОЖЕ нет! Человек жив своим внутренним содержанием, и если из него этот мотор достать, что останется? То-то! Не веришь? Ударь меня в грудь. Мы звеним, как пустые бочки. Снаружи мы каменны, а внутри пусты. Время стоит, и единственное, что мне нравится в этом тотальном застое, – это то, что стоит у меня в штанах. Помнишь крылатую фразу: мир спасёт амур? Поэтому перестань ломаться и давай будем спасаться! Ну и что, что среди бела дня и люди смотрят? Ведь мы же мертвы, а с мёртвых какой спрос! Это как во сне, где всё можно, где всё проходит безболезненно и без последствий. Хочешь – трахайся, не предохраняясь, хочешь – пусти себе пулю в лоб. Всё как с гуся вода. Ты ничем не рискуешь. Да-да, Машенька, мы не реальны, мы снимся друг другу, мы спим, так уж давай спать по-настоящему!»

И он-таки овладел ею. Ничего подобного мне видеть не приходилось. Это была МОНУМЕНТАЛЬНАЯ любовь. Камень о камень. Стоял страшный грохот, от которого лопались пионерские барабаны и осыпа́лись буквы политических лозунгов. А город подумал (три раза подумал): учения идут. Даже люди, находящиеся поблизости, не могли уяснить себе истинную причину шума, поскольку любовников тактично укрывало плотное белое облако летящей с них многолетней извёстки. Лишь бывшего вождя бывший соратник, который стоял чуть впереди и правее, на призаводской площади (потому что завод носил его имя), разглядел в своё пенсне (прибор заоблачного видения) такое дело и скрипуче взвизгнул: «Скоты! Вытворять такое в общественном месте! Куда смотрит милиция! При товарище Сталине вам живо бы дали по 100 лет одиночества!» А дерзкий лётчик не спеша завершил свой полёт, поблагодарил бортпроводницу поцелуем в шею и только тогда ответил человеку, ещё недавно большому и почитаемому: «Старый козёл, в тебе говорит зависть. Ты всегда был импотентом и лечился кровью младенцев. Но и это тебе не помогло. Что же касается общественного места, то кто не знает о твоей жуткой извращённости! Сделать женщине куннилинг – сам бог велел, но лизать задницу мужчине, пусть первому человеку в стране, – это уж вы, батенька, хватили! Да вы просто порнозвезда какая-то, выражаясь современным языком! Взгляни на него, Машенька: ноги согнуты в коленях, одной рукой опирается на тумбу, другую пытается приподнять (вперёд, мол, к победе коммунизма)! И такие люди стояли у руля! Мы считали их полубожествами, думали, что они из другого теста, а они отличаются от нас только краской. Сколупни с них позолоту – и там тот же камень, та же пустота. Нет, чтобы в этой стране произошли перемены к лучшему, нужен качественно иной мозг, и я голосую за инопланетянина».

– Ненавижу, ненавижу! – вдруг расплакалась Машенька. – Они отняли у меня всё! Я шла за ними, я им верила, я на них рассчитывала! А теперь у меня ничего нет. Прохвост! Сейчас я вырву твою козлиную бороду и пущу её по ветру!

– Что ты, что ты! – испугался лётчик. – Не делай этого, не подливай масла в огонь! Мы и без того живём в КОЗЛИНЫЕ, сатирические времена. И потом, в бороде у дедушки – вся сила, без неё он рассыплется, а он должен стоять, как вечный памятник нашему идиотизму. Пусть он себе стоит, а мы пойдём куда глаза глядят.

И они отправились, обнявшись и утешая друг друга. Я хотел последовать за ними, чтоб узнать, куда же глядят их глаза, но не смог двинуться с места. В ужасе я обнаружил, что нахожусь на пьедестале и каменею. И во рту моём застыл крик.

Я зашёл в парк часов в семь вечера. Был август, и солнце ещё не село. Ветерок вяло играл в листве, чего нельзя было сказать о детях, которые с криками проносились мимо меня на велосипедах и роликах. Я гулял по асфальтовым дорожкам, оцепленным кустами и редкими деревьями, останавливался возле аттракционов. Из-под купола ротонды доносилась музыка: духовой оркестрик играл там стоя. Рядом, на площадке, в вальсе или медленном танце кружились пожилые пары, вспоминая свою боевую и трудовую молодость. Пары в основном составляли женщины. Их мужья, по всей видимости, пали в бою или сражались в шахматы и домино. А нынешняя молодость ходила и сидела неподалёку – влюблёнными парами, компаниями – разговаривала, курила, пила пиво.

Я присматривался к аттракционам. Хотя мне сравнительно немного – 33 года, – меня уже не волнуют все эти разновидности движения по кругу. Я чувствую в них что-то ущербное и предпочёл бы просто гулять и созерцать. Но последнее позволялось только пенсионерам, и по закону парка мне нужно было выбрать какую-нибудь карусель, чтобы прокатиться. Мне не нравились ни скамейки, подвешенные на цепях, ни автомобили, тычущиеся друг в друга, как слепые котята, ни кружение стоя, когда центробежная сила прижимает тебя к стенке. «Уж если выбирать, – подумал я, – то надо остановиться на “Чёртовом колесе” или “Петле Нестерова”». И тут я поймал себя на том, что горизонтальному кружению предпочёл вертикальное. «Петля Нестерова» даёт возможность увидеть мир вверх ногами. Впрочем, необычному взгляду мешает скорость, и за короткие мгновения, в которые занимаешь нужную позицию, ничего нельзя толком разглядеть. С другой стороны, необязательно повисать вниз головой, подобно летучей мыши, чтобы показалось, что мир перевёрнут. Руководствуясь этими соображениями, я направил шаги к «Чёртову колесу». Пусть медленно (так даже лучше) оно поднимет меня на высоту птичьего полёта, и предо мной раскинется весь или почти весь город, и я получу представление о том, где живу. Недаром этот левиафан среди аттракционов носит ещё одно имя – «Колесо обозрения».

У кассы – деревянной синей будки – никого не было. Я протянул в открытое окошечко деньги и попросил один билет. Но, заглянув внутрь, увидел только темноту.

– Есть тут кто-нибудь? – спросил я.

– Есть. Но билетов нет, – донёсся из будки старушечий голос. – Подождите, пока Колесо сделает круг.

Я подождал минут 15. За мной выстроилась очередь.

– Давайте деньги, – наконец сказала старуха.

«Наверно, в темноте она отдыхала, и теперь включит свет», – подумал я. Но этого не произошло. Однако сдача мне была отсчитана точно. И тут я вспомнил, что уже слышал о тёмных кассах парка. Причину их неосвещённости объясняли просто: дирекция экономит на электричестве. И чтобы глаза успели привыкнуть, кассирши запираются в будках за час до открытия.

Карусельщик, проверив билеты, стал рассаживать нас. Мне повезло. Я попал за один столик с красивой девушкой. За столом, рассчитанным на четверых, мы оказались двое. Мысленно я поблагодарил карусельщика, хотя поначалу он внушил мне своим внешним видом неприязнь. Конечно, вряд ли он посадил меня с девушкой сознательно, так получилось само собою, но всё же я испытал к нему некоторую симпатию.

Тем временем Колесо тронулось, и наша корзина, люлька (не знаю, как это называется), в общем, наш стол с нависшим над ним тентом медленно пополз вверх. Мы сидели друг напротив друга и смотрели друг на друга не отрываясь. Посудите сами, как мне было не полюбить эту девушку, если её волосы до плеч цвета червонного золота, если очертания её носа и губ отмечены благородством! Правда, я знал, что внешность в наши дни чаще всего обманчива, и стоит какой-нибудь «принцессе» открыть рот, как сразу понимаешь, что её мать или бабушка переспала с лакеем. Вот ещё почему я боялся заговорить с девушкой, а не только оттого, что был очарован и смущён. Впрочем, наши выразительные взгляды не нуждались в словесных комментариях. Однако без слов к делу не перейдёшь, и главное, мне необходимо было знать её имя, чтобы конкретно (а не общим словом «любовь») назвать то обновлённое мироощущение, которое у меня появилось в связи с её присутствием.

Словно читая мои мысли, она сказала:

– Меня зовут Даша.

– Очень приятно. А меня – Толя, – сказал я. – Вы впервые, Даша, катаетесь на Колесе?

– Да.

– Я тоже. Но у меня такое ощущение, что это уже было.

Она улыбнулась:

– Не хотите ли вы сказать, что и меня прежде видели?

– Нет, не видел, но я вас искал.

Ветерок шевелил её волосы. Поскольку мы поднялись выше деревьев, мы заговорили об искусстве. Наконец, я произнёс:

– На земле существуют предисловия, предбанники и прочая суета. Но мы уже достаточно оторвались от земли. Поэтому я резко перейду к главному. – Голос мой дрогнул. – Даша, будьте моей женой!

– Но ведь мы почти незнакомы, – сказала она, перестав улыбаться. – И вы даже не спросили, замужем ли я.

– Простите, поторопился. Никогда не знаешь, в какой момент сделать предложение. Несколько раз я опоздал.

Я сидел, понурив в смущении голову. Видя моё состояние, Даша протянула мне руку, которую я поспешил поцеловать.

– Успокойтесь, я не замужем, и вы мне нравитесь. – Она пересела ко мне на колени.

Не успели мы насладиться близостью, как проголодались. Я потянул за металлический обруч, окружающий наш столик, – сантиметров 20 от края. Мы поехали вокруг стола, но на нём ничего не появилось. Я недоумевал. У соседа выше, который так же вращал обруч, снедь всё прибывала и готова была уже посыпаться за край. «Осторожно! – крикнул я ему. – Вы убьёте кого-нибудь своими бутылками и тарелками!» Столы не пустовали и у других соседей. Тогда я взялся за обруч двумя руками. Я менял скорость и направление вращения. Но всё было безрезультатно.

– Карусельщик! – крикнул я вниз. – Вы посадили нас за неисправный столик! Мы крутимся, а он всё пустой!

Но не поднял головы карусельщик. То ли не услышал, то ли сделал вид.

Мне было крайне неловко перед своей возлюбленной, словно это я виноват, что нам нечего есть. А когда я взглянул на неё (она уже снова сидела напротив), я ужаснулся. В её глазах и поджатых губах залегала горючая смесь ненависти и презрения. Такая горючая, что я усомнился: не я ли, в самом деле, придумал эту карусель и теперь за всё в ответе? Даша добила меня словами. Она сказала раздражённо:

– Тебе не кажется, что дело не в столике, а в тебе?!

И стала смотреть на упитанного, холёного соседа выше. Впрочем, он не был уже выше, он ехал вниз. Он давно шарил взглядом по Дашиному телу. И теперь, когда и она обратила на него внимание, радостно скалил зубы. Его не могли отвлечь от Даши ни дочь, ни жена, которые находились с ним рядом и что-то ему говорили.

Клин вышибается клином, боль перебивается болью. Я встал с твёрдым намерением выброситься из люльки. Мы как раз находились в зените. На прощанье я огляделся. Я думал увидеть множество светло-серых каменных коробок, лежащих на боку или поставленных на попа, сверкающих окнами, увидеть заводские трубы, телевышку, купола церквей и колонны дворцов. Но ничего этого не было. В ПРЯМОМ смысле, а не в том, что город скрадывал туман. Повторяю, вечер стоял ясный. Солнце, наливаясь закатной краснотой, клонилось к горизонту. За деревьями и чёрной чугунной решёткой парка лежала пустота. Даже земли там не было. Казалось, что парк взлетел и висит в воздухе.

Потрясение от увиденного спасло мне жизнь, по крайней мере отодвинуло развязку на неопределённый срок. Я сел и уже почти не обращал внимания на молчаливый флирт соседа и Даши. Я смотрел на него снисходительно, как смотрит пастух на случку овцы и барана: эх, вы, мол, животные! Я понял, что в мире есть вещи поважнее любви. Например, стремление узнать, где живёшь.

Пока мы медленно спускались, Даша так больше и не заговорила со мной, но я не страдал от этого. Выйдя из люльки, я подал ей руку; она презрительно поджала губы и предпочла обойтись без моей помощи. «Прости и прощай!» – сказал я и, не дожидаясь ответа, которого, впрочем, и не последовало, поспешил вон из парка. Мне не терпелось убедиться, что улицы и дома (в том числе и мой дом) целы. Ведь не пришёл же я в парк из пустоты!

Однако, пройдя метров 20, я почувствовал крайнюю слабость и вынужден был сесть на скамью. Голова моя слегка кружилась. Я закрыл глаза. Так было немного лучше. До слуха моего доносились звуки шагов, обрывки разговоров, хохот, девичий визг, гудение аттракционов, детские крики и шуршание велосипедных шин. Весь этот шум поначалу раздражал меня, но постепенно притупился. Кажется, я задремал, потому что, когда открыл глаза, уже стемнело. Аллея, освещённая редкими фонарями, была пуста. Я поднялся и направился к выходу. У меня отсутствовали часы, и я не знал, сколько времени. Судя по безлюдью и тишине (лишь несколько раз поодаль гавкнула собака и шелестели листья), было довольно поздно. Я испугался, что парк уже закрыли и мне придётся искать сторожей. Перспектива перелезания через трёхметровые чугунные копья мне не улыбалась.

По моему предположению, ворота от скамейки, где я отдыхал, находились метрах в двухстах, и я давно уже должен был их достичь, поскольку прошёл никак не менее километра. Однако ни ворот, ни вообще ограждения передо мной не появилось. Только всё те же кусты, деревья и асфальтовая дорожка, пересекающаяся другими, ей подобными. Я подумал, что, может быть, незаметно для себя свернул с центральной аллеи и двигаюсь в неверном направлении. Надо вернуться к исходной позиции – к Колесу – и попробовать ещё раз. Чёрный силуэт Колеса, возвышаясь над деревьями, служил хорошим ориентиром. Минут через 10–15 я был у цели. Определив, как мне показалось, точно, центральную аллею, я вновь пошёл по ней. Но история повторилась: время текло, а ворота не показывались. Я решил идти до конца. Главное – никуда не сворачивать, и тогда непременно упрёшься в забор. Так я прошагал час или больше. Ветер усилился. Набежавшие тучи скрыли звёзды. Вскоре закапало и полило. Я встал под ближайший клён, но он недолго защищал меня от дождя. Я промок и замёрз. Впрочем, продолжать путь тоже не хотелось. Я устал и с тоской смотрел на аллею, уходящую вдаль. Это было похоже на кошмар. За час можно пересечь из конца в конец, по крайней мере, два таких парка. Вытягивается он, что ли? Или дело, может быть, не в парке, а во мне? Обычно чуждому суеверий, мне вдруг припомнился леший, который развлекается тем, что кружит людей по лесу. Но здесь не лес. Здесь место вполне культурное, с хозяином-человеком. Или всё же и сюда затесался какой-нибудь дух, какой-нибудь ПАРКОВЫЙ? Послушай, парковый, отпусти меня! Что я тебе сделал? Смотри, я иду промокший и уставший, как будто у меня нет дома, и нет конца моему пути. И ни души вокруг, хотя я нахожусь в центре города. Поверь, это не смешно! Так я взывал к духу, но не было мне ответа. Тогда я обратился к людям. «Сторож! Милиция! – кричал я. – Кто-нибудь, наконец!» «Кто-нибудь» появился. Ко мне подбежал пёс – нечистокровный, лохматый, близкий к ньюфаундленду. Подбежал тихо. От неожиданности я немного испугался и остановился. Пёс тоже встал, затем сел. Мы смотрели друг на друга.

– Послушай, – сказал я ему, – не знаю, как тебя зовут, отведи меня к своему хозяину. Понимаешь, со мной происходит что-то странное: я заблудился в трёх соснах. И милиция куда-то пропала. Обычно шагу нельзя ступить, чтобы не натолкнуться на блюстителя порядка. А тут – никого. Поневоле начинаешь испытывать чувство ненужности и заброшенности… Ну, пошли. Где твой хозяин? Наверно, он здесь служит сторожем. Впрочем, кем бы он ни был, всё равно пошли к нему.

Но не тронулась с места собака. «А что если она бродячая, и нет у неё никакого хозяина?» – подумал я. И мне ничего не оставалось, как побрести по аллее дальше. Пёс шёл за мной следом. Я почему-то вспомнил стихи Сельвинского:

Со мной, правда, был не кот, а пёс, и струя звенела не в бокал, а текла за шиворот, но в общем всё было похоже. Даже Мария откуда-то взялась, словно по щучьему веленью. Разумеется, я ещё не знал, как её зовут. Молодая женщина сидела на скамейке и держала над собой зонт. Мне запомнились короткая кожаная юбка, замшевая куртка, хрипловатый голос курильщицы и довольно большой рот, полный красивых зубов.

– Простите, – сказал я, – вы не подскажете, где выход из парка?

– Ты что, пьян? – спросила она.

– Вроде того, хотя вина я не пил.

– Так бы и сказал, что хочешь познакомиться, а то – «выход». Знаем мы ваши выходы!

Тут я заметил, что дамочка сама «под мухой».

– Ладно, садись рядом, – продолжала она, – но не прислоняйся ко мне, ты весь мокрый… Ну, что же ты молчишь?

– Мне приятно видеть вас и разговаривать с вами, – сказал я, сев на скамейку, – но я немного устал и замёрз, полночи гуляя в этом красивом парке. Пойдёмте куда-нибудь отсюда.

– Нет, ты сначала скажи, чем я тебе понравилась.

– У вас замечательная улыбка и… (я слегка помедлил) ноги.

Она усмехнулась.

– То-то… Ладно, пошли. На, неси зонт… А куда мы идём?

– В бар в таком виде меня не пустят, – сказал я. – Лучше всего – ко мне. Я переоденусь. Мы сварим кофе. Есть коньяк.

Она засмеялась:

– А ты ничего: шустрый!

– Это от робости и отчаяния, – заметил я.

Мы прошли метров сто, когда в кустах неподалёку послышались треск и мужской голос: «Машка, блядь, где ты?» Лицо женщины исказилось полунедовольством-полуиспугом.

– Это мой «медведь», – сказала она. – Надоел он мне, спасу нет! Сбежала бы от него, да не с кем. Может, с тобой? Но не сейчас. Поздно. Вот что, сверни-ка ты в другую аллею, а я его здесь встречу. – И на мою реплику, что не боюсь я её «медведя», поспешно добавила: – Нет, иди-иди, очень прошу. Позвони мне. – И назвала номер телефона.

Так я снова остался один. Дождь иссяк. Стало тише, и мне послышались за спиной чьи-то лёгкие мягкие шаги. Готовый ко всему, я обернулся. Пёс! Всё тот же пёс сопровождал меня. Наверное, когда я встретил Марию, он тактично ушёл в сторону, не выпуская, однако, меня из виду, а теперь вновь приблизился ко мне. Ну что ж, дружище, я рад. Я, признаться, забыл о тебе… Но как прикажешь к тебе обращаться? Если ты не против, я так и назову тебя – Друг.

Мы шли и мило, хотя несколько односторонне, беседовали, пока на нас не упала огромная тень. Мы стояли возле «Чёртова колеса». «Видно, мне не уйти от него, – подумал я. – Ну что ж, здесь и проведём остаток ночи». Я снял с себя бархатную куртку, рубашку, вельветовые брюки, носки, всё это хорошо отжал, снова надел и проделал ряд гимнастических упражнений. Стало немного теплее. Я лёг на дощатую площадку под Колесом и позвал собаку: «Друг, согрей меня». Пёс послушно подошёл и лёг рядом. Я обнял его.

И вот, согревшись, я начинаю забываться. И злоключения, пережитые мной, уже не кажутся мне такими ужасными. И надежда, как нянька, убаюкивает меня, напевая, что утром взойдёт солнце, парк наполнится людьми и откроются ворота. Но безошибочный внутренний голос говорит мне, что избавиться от парка я смогу только ценой своей смерти. И сон мой отравлен тревогой.

Валерий Бесов зашёл в учреждение. В какое и зачем – неважно. Впрочем, наверное, он зашёл туда в поисках работы. Ему часто приходилось менять работу, поскольку он был обидчив и не сдержан. Про таких в народе говорят: сам себе враг.

Он искал отдел кадров, но на дверях кабинетов красовались лишь цифры. И спросить, как назло, было не у кого – коридор пустовал. «Это учреждение – для людей математического склада ума, – подумал Валерий. – Похоже на кодовую систему. Чтобы найти нужный кабинет, надо знать шифр». Приняв игру, он стал перебирать в уме цифры и почему-то остановился на номере 352. Дверь под этим номером вскоре появилась у него перед глазами. Он вошёл и первым делом взглянул на внутреннюю сторону двери. Там висела табличка: «ОТДЕЛ КАДРОВ».

Бесов самодовольно улыбнулся.

В кабинете находились две женщины (одна пожилая, другая помоложе) и приятель Бесова, музыкант Ж. Ж. развлекал дам романсом. Увидев Валерия, он отложил гитару, встал и сказал: «Знакомьтесь»… «Вообще-то, вакансий у нас нет, – сказала завотделом, – но поскольку вы друг маэстро, пишите заявление».

Выйдя из кабинета, Бесов потёр руки. День начинался удачно. Чего-нибудь съесть захотелось Валерию. Ноги сами привели его в буфет, что работал на первом этаже учреждения. Откушав сто грамм водки и бутерброд с красной рыбой, он ощутил в себе что-то похожее на вдохновение, когда всё кажется по плечу. И буфетчице, молодой миловидной блондинке, улыбнулся он. Та ответила тем же. Она вышла из-за стойки. Воспользовавшись этим, Бесов быстро подошёл к ней и поклонился.

– Позвольте представиться: Валерий.

– Нина.

Словно её имя развязывало ему руки, он обнял её и страстно поцеловал в губы. Нина понимала, что нужно возмутиться, но поцелуй настолько пришёлся ей по вкусу, что для притворства не хватало сил. Пока она стояла в растерянности, Бесов уже выбегал из буфета. Тогда вместо слов возмущения она выкрикнула номер своего домашнего телефона. Ободрённый этим, Бесов вернулся. Безумие желания полыхало в глазах его. Нина попятилась и прижалась к стене. Она испугалась, что он попытается овладеть ею тут же. Однако он и сам понял, что зашёл слишком далеко, и, пробормотав, что позвонит обязательно, снова направился к выходу.

Холл находился в противоположном от буфета конце коридора. Здесь Бесов опять увидел Нину, хотя никто его не обгонял. Причём волосы Нины были черны, как нефть. Она сидела на столе вахты и беседовала с вахтёршей, куря сигарету. «Наверное, сестра-близняшка», – подумал Бесов. И невольно спросил: «Нина?» – «Да, Нина, Валерий», – ответила та. «До встречи!» – только и нашелся сказать он. Выбегая через стеклянную дверь на улицу, он услышал за спиной смех.

На улице стояла жёлтая и сухая осень. Валерий почувствовал что-то не то. Не в природе, а в самом себе, точнее – на себе. Он огляделся. Тёмно-синий плащ, серые в клеточку брюки, а на ногах… Вот оно в чём дело! Ноги его были обуты не в туфли, а в спортивные тапочки, так называемые чешки, с мягкой подошвой и резинкой по бокам – можно сказать, пинетки для взрослых. Бесову показалось, что он умер. Эти чешки, эти пинетки свели на нет серьёзность событий текущего дня и, возможно, многих прошедших дней. Словно Хаос, затеяв с Валерием игру, создал видимость порядка да случайно выдал себя пинетками. Глядя на них, Бесов уже не мог верить в то, что он принят на работу, не мог надеяться на роман с Ниной.

«ОБУЛИ, ЧЕРТИ!» – ахнул он. Всё было похоже на сон, и ему дико захотелось проснуться. Он потёр глаза, но ничего не изменилось. Он стоял у входа в учреждение.

Оставалась ещё маленькая надежда, что он САМ надел пинетки, придя сюда со сменной обувью, да забыл об этом. Бесов кинулся обратно и действительно нашёл в гардеробе мешочек для сменки с вышитыми инициалами «ВБ». Но мешочек был пуст. Гардеробщица пожимала плечами. «Предположим, – размышлял Валерий, – эта смешная обувь принадлежит мне, и я имел глупость использовать её как сменку, но ведь и учреждение, где исчезают пусть модные, но изрядно поношенные туфли, немногого стоит и не внушает доверия».

В холле стояли две тахты. Почувствовав в ногах слабость, Бесов двинулся к одной из них. На пути его появился стол, сплошь заставленный новыми мужскими туфлями и полуботинками. Те лежали не только скученно, но и скучно, поскольку каждый башмак не имел своей пары. Обувная разлука была, видимо, произведена с противокражной целью. И примерять полагалось тоже только на одну ногу. Продавцом этого блестящего, но не цельного, как НОВЫЕ РУССКИЕ, товара была всё та же Нина.

– Что случилось? – спросила она.

– Вот, – вздохнул Валерий, – туфли пропали.

– Быть может, они где-то здесь? – Нина указала на стол.

Бесов присмотрелся.

– Нет, здесь сплошь чёрные, а мои были жёлтые, и вдобавок поношенные.

Сев на край тахты, он понурил голову, но тут же встрепенулся, заметив, что он всё ещё обут в проклятые пинетки. Остервенело стащил их с ног и под тахту забросил. Уж лучше в носках! Так трагичнее и, значит, серьёзнее.

Нина подошла и села рядом. «Может, ты всё-таки выберешь что-нибудь?» – сказала она, погладив его по щеке. Бесов бы выбрал. Ему ли не хотеть прежнего порядка и стабильности! Но у него не было денег. Стыдясь признаться в этом, он сказал: «Спасибо, но я притёрся к своим. И потом, меня смущает чёрный цвет». Он смотрел на Нину и думал, что она ласкова с ним только потому, что ей надо продать свой товар. По сути, ей нет до него дела. По сути, она тоже хочет его ОБУТЬ. «Быть может, она даже заодно с теми, кто украл мои туфли!» ужаснулся он. И, отстранив её объятья, как был – в носках – торопливо покинул учреждение.

Земля стала хищной и непроходимой. Она кусала Бесова за подошвы. Ступая по ней, как по раскалённым углям, он понял, что пинетки не остались под тахтой, – они подстерегают его на каждом шагу, и избавиться от них очень трудно.

Тощий и остроносый Бекетов сел в трамвай. Сыростью и нечистыми людьми пахло. Стёкла слегка запотели. Листья красиво лежали в грязи. Осень.

Реклама, изображающая высокогорье, призывала закурить американских сигарет. Но Минздрав предостерегал. В небе сновала сырость. Дорога долго шла вдоль забора. За ним простирался завод-гигант.

У Гостиного двора, приветствуя проезжающий мимо транспорт, кивал головой и плавно махал руками ряженный леопардом. Открытая в улыбке пасть. Мёртвым придатком висящий хвост. Материя, означающая шкуру, не прикрывала ступней: из-под неё торчали дешёвые поношенные кроссовки – ахиллесова пята актёра. «Вот актёр одной роли, – подумал Бекетов, – роли немой и скудной жестами. Потому он так беден. Однако скоро зима. Сможет ли он пошить себе шкуру медведя?»

Бекетов вошёл в бывшую гостиницу «Центральная». Приватизация превратила номера гостиницы в офисы. Вспомнился любовный вопль Кисы Воробьянинова: «Поедемте в нумера!». Ехать было некуда. Двое юношей курили на лестничной площадке. Казалось, они курят не сигареты, а фимиам своему компьютерному богу: вместе с дымом из их ртов вылетали термины «оперативка», «мегабайты», «модем».

Сев за рабочий стол, первым делом радио включил Бекетов. Театр военных действий в Чечне продолжал давать спектакли. Новости сменились рекламой жвачки. Затем —

прозвучала песня.

Директор Сидорчук, как всегда, переживал: цены растут, плата за аренду офиса поднимается, заказов нет. С крепкого чая и сигареты, как всегда, начал он день. Но это не успокоило.

– Мы идём ко дну! – мрачно сказал он Бекетову. И добавил: – Как подводная лодка «Курск».

– Ничего, – отшутился Бекетов, – нас поднимут и похоронят с почестями.

В щель между шторами просочилось солнце. Пыль в его полосе заплясала. Захотелось посидеть с красивой женщиной, выпить вина. Бекетов сказал директору: «Боря, бабье лето пришло. Съездил бы ты на дачу развеяться».

Слабое место шефа знал он. На лице Сидорчука появилось выражение блаженства. Воспоминания о стройных грядках с капустой, баклажанами, редиской и прочим, о потрескивании полена в печи-буржуйке вечерами, о початой бутылке пива – эти милые воспоминания оттеснили в его сердце горькое насущное. «Счастлив человек! – подумал Бекетов. – Он нашёл смысл жизни». Самому же Бекетову смысл жизни пока не давался, хотя ему исполнилось уже сорок. Но не отчаивался он. Он знал, что и процесс, поиск стоит многого. Да и наблюдать бессмыслицу бывает порой забавно.

Охранник занёс свежую газету. В рубрике «Светская хроника» говорилось: Вчера в ресторане «Баттерфляй» отметил день рождения горячо любимой мамы спортивный и уголовный авторитет Х. Играли специально приглашённые столичные музыканты. Присутствовало более трёхсот гостей. Бекетов удивился: оказывается, и у бандитов есть мамы.

К телефону пригласили Оксану Чиж. Судя по тому, что она стала хихикать и пританцовывать, на другом конце провода был мужчина.

Перед выборами мэра, губернатора и депутатов городской думы открылось, что все баллотирующиеся господа – жулики. Так они сами называли друг друга. Это ставило обывателя в тупик: хочется проголосовать, а не за кого. Бекетов улыбнулся. Он вспомнил, с какой замечательной интонацией Карлсон открыл Малышу глаза на двух типов, ворующих сохнувшее на чердаке бельё: «О, брат, это жулики!»

Возле оперного театра каменной рукой показывал, каким курсом следует идти, Ленин. Пользуясь тем, что он стоит к театру задом, там шли спектакли сомнительного содержания: «Пиковая дама», «Риголетто», «Каменный гость».

Бекетов сел на скамейку. Прогуливались барышни с бутылками пива и дамы с собаками. Над кустами возвышался чёрный гранитный столб, увенчанный головой матроса. Яблочко солнца закатывалось.

«Осторожно: двери закрываются», – сказала водитель трамвая. Бекетов выискивал в толпе симпатичные женские лица. У муниципального Дворца культуры хор омоновцев репетировал приветствие обещавшему быть столичному начальнику: «Здрав…жела…» Двери снова закрылись. Трамвай обгоняли иномарки. В мусорном баке рылся бомж. Всё было как всегда, и это внушало надежду.

30 декабря в 11 часов вечера следователю Путину пришлось оторваться взглядом от телеэкрана, покинуть удобное кресло и свою уютную квартиру, украшенную ёлкой, и выехать на место происшествия. Он остановил машину на окраине города, возле 9-этажного жилого дома, и поднялся на лестничную площадку 2-го этажа. Там находились: вызвавший его участковый инспектор Кузнецов, медики, кое-кто из жильцов дома и главные действующие лица трагедии – два молодых трупа, крепкие парни лет 25–30. Документов у них при себе не было, и пока удалось только выяснить, что они не из этого дома. Телесные повреждения, на первый взгляд, также отсутствовали.

– Похоже на отравление, – сказал врач, – впрочем, вскрытие покажет.

– Наркоманы, наверное, – вступила в разговор пожилая женщина, уборщица подъезда, – их тут много шастает. Сядут вечером на ступеньки – не пройти. Все стены исписали. Накурятся и рисуют. Давно говорю начальству, чтобы поставили железную дверь.

– Меня другое смущает, – продолжил свою мысль врач, – почему трупы такие холодные? – Он присел и взял одного из них за руку. – Сейчас заметно теплее… Согреваются… А минут 20 назад, когда я их осматривал, казалось, что они прямо из морозильника, где никак не меньше минус сорока.

Парни, в самом деле, как будто оттаивали, и под ними на полу образовались лужи.

– Да, странно, – сказал Путин, – если учесть, что в подъезде примерно плюс 15, а на улице минус 9.

– Выходит, их убили не в подъезде и не на улице и, возможно, не сегодня. Их прятали в холодном месте, а недавно бросили здесь.

Это сказал участковый Кузнецов. Путин серьёзно посмотрел на него и подхватил без оттенка иронии в голосе:

– Да. Людоед припас молодое мясо для праздничного стола, но, сильно напившись, потерял его по дороге.

Забрав трупы, медики уехали. На следующий день им нужно было представить результаты экспертизы. Путин приступил к опросу свидетелей. Собственно, свидетель был один – некий Любшин, чья квартира находилась на этой площадке. Приблизительно в 22 часа 30 минут его пёс Ветер породы кавказская овчарка стал нервничать и лаять. Надев ботинки и накинув куртку, Любшин с собакой на поводке вышел за дверь. Он сразу увидел их – этих несчастных (или счастливых, кто их знает) парней, лежащих на бетонном полу, – и услышал шум сбегающего по ступеням вниз человека. Недолго думая, он отцепил поводок и, задержавшись на секунду, бросился вслед за Ветром. Зачем он задержался? Он хотел узнать, что с парнями. Нехорошие предчувствия оправдались: как будто к ледяным глыбам притронулся он. Когда Любшин выскочил из подъезда, его пёс рычал и терзал на снегу красную тряпку, а от дома прочь отъезжала иномарка с затемнёнными стёклами. Номер автомобиля он не рассмотрел – «задники» были потушены. Тряпка же оказалась довольно большим халатом из атласной материи.

– Халат у меня, – сказал участковый и, достав его из сумки, подал следователю.

– Ничего не понимаю! – пробормотал тот, оглядев и понюхав вещицу. – А больше ничего не заметили?

– Был ещё мешок, – сказал Любшин.

– Какой мешок?

– Синий. Он возле мёртвых стоял. Но когда я возвращался, его уже не было.

Путин вырвал из блокнота листок и написал объявление следующего содержания:

– А теперь спать, – сказал он, прикрепив объявление к двери подъезда. – Завтра трудный праздничный день.

Утренняя чашка кофе настроила мысли на рабочий лад. В окно кабинета Путина проникло солнце, а в дверь вошёл участковый инспектор Кузнецов. Поздоровались. От кофе инспектор отказался. Присев на край стула и разгладив кончики чапаевских усов, спросил он осторожно:

– Глеб Семёнович, что вы думаете по делу ледяных парней?

Путин улыбнулся и сказал:

– Спасибо, Василий Иванович, за подсказку. Я как раз подбирал этому делу название. И теперь с вашей лёгкой руки надписываю… – И он вывел на лежащей перед ним папке: «ДЕЛО ХОЛОДНЫХ».

– Это название тем более справедливо, – продолжал он, – что парни, как показала экспертиза, погибли от переохлаждения. Но ваша версия, будто их где-то хранили, не верна. Они умерли за считаные секунды до того, как были обнаружены.

– Как же они могли замёрзнуть в подъезде, да ещё моментально? – воскликнул Кузнецов.

– В этом-то вся загадка! – Путин закурил сигарету «Русский стиль». – Получается, их сковал холод не внешний, а внутренний, введённый в них с помощью иглы. Следы последней нашли на их телах. Признаться, меня сейчас больше интересует, не кто убил, а чем убил. Представить себе адский мороз, сконцентрированный в баллончике, я ещё могу. Но где это видано, чтобы он через укол мгновенно распространялся по организму, как некое вещество? Экспертиза тоже в недоумении. Ни ядов, ни других посторонних веществ они не обнаружили.

– Неужели он был настоящий?! – пробормотал инспектор. Глаза его слегка округлились.

– Кто? – не понял следователь.

Вместо ответа участковый попросил на минуту «вещественное доказательство», которое пока ничего не доказывало. Надев красный халат, явно ему великоватый, он воззвал к воображению собеседника. Если дополнить наряд белым воротником, приклеить того же цвета парик и бороду, что получится? Правильно, Дед Мороз. Вспомните, там был ещё мешок – наверняка с подарками. И сначала он думал, что убежавший и уехавший на иномарке человек – обыкновенный ряженый. Но теперь, в свете заключения экспертизы, выходит, что Дед Мороз был настоящий!.. Только почему он их укокошил?

Путин усмехнулся:

– Вам бы не участковым работать, а страшные сказки сочинять в духе Честертона! Если Дед Мороз окажется настоящим, я тут же подам в отставку. В мире волшебства нужны не следователи, а психиатры. Но скажите, почему ваш чудесный персонаж воспользовался обыкновенной иглой? И с каких это пор он разъезжает в автомобиле, да ещё иностранном?

В словах следователя чувствовалось раздражение. Кузнецов был немного смущён. Он вяло попытался оправдаться, что, мол, не говорил, что парни пали от уколов. Конечно, они не похожи на наркоманов, скорее уж на спортсменов, но игла могла оставить след и в случае простой прививки.

– Я сожалею, что не существует прививок от романтизма! – жёстко сказал следователь. – Уж лучше я поверю в новый, неслыханный вид оружия, чем в вашего Деда Мороза! И потом, с чего вы взяли, что убил он?

Кузнецов хотел воскликнуть, что и он не верит (по крайней мере, не верил), но в дверь постучали, и вошла женщина, которой было явно за сорок. Однако увядающее лицо её выражало любопытство школьницы. И это несоответствие формы и содержания внушало лёгкий ужас, как будто имеешь дело с сумасшедшей. Она пришла по объявлению. Она живёт в доме, где нашли этих парней. Она не видела их мёртвыми, но, кажется, видела живыми. Её зовут Вера Петровна Ухова. Как раз где-то в половине 11-го вечера того дня она ждала лифт на первом этаже. Вера Петровна вернулась от подруги, слегка отметив Новый год. И тут в подъезд вошёл Дед Мороз. Было очень весело. Он поздравил её с праздником и угостил конфетой, очень вкусной, тем более что это конфета её молодости, «Мишка на Севере» называется. Голос у Деда Мороза был совсем не старый. Весьма милый и обходительный человек. Тем временем в подъезд вошли ещё двое. Путин показал Вере Петровне фотографию трупов. «Да, это они» (так, по крайней мере, они были одеты, лица их она плохо запомнила). Они стали подниматься по лестнице вслед за Дедом Морозом, и она слышала, как один из них сказал: «Дедушка, мешок тяжёлый. Дай, мы тебе поможем». Тут подошёл лифт – и вот, кажется, она пропустила самое интересное.

Когда Вера Петровна закрыла за собой дверь, Кузнецов развёл руками, как бы извиняясь и говоря: «Я не виноват, что моя версия подтверждается».

– Вот видите, – сказал он с плохо скрываемым торжеством в голосе, – они напали на него, и он вынужден был защищаться!

Путин побледнел. Зачем же они напали на него? Великовозрастные лбы захотели конфеток?! Так, судя по одёжке, денежки у них водятся. И почему он бежал с места преступления, если убил непреднамеренно?

– Он явится, – уверенно сказал участковый, – ему нечего бояться. Да и не боится Дед Мороз людского суда, даже если его сошлют на юг, в горячие точки. А бежал он потому, что был в полном смятении. Вы же знаете его. Дед Мороз – добрейший человек, а эти подонки довели его до убийства. Каково ему теперь!

Путин довольно резко встал, давая понять, что разговор окончен.

Прошло несколько дней. Участковый и следователь встретились в коридоре учреждения. Лукаво улыбаясь, Путин поздоровался и пригласил Кузнецова на пару минут к себе в кабинет.

– Есть хорошие новости! – интригующе сказал он. И когда они вошли и сели, добавил: – Дело холодных близится к завершению.

Кузнецов заёрзал на стуле:

– Он явился? Где он? Я хочу его видеть!

– Ваш Дед Мороз не пришёл и не придёт. – Тон Путина был насмешлив, – но будьте покойны, мы его поймаем. Однако по порядку.

И следователь рассказал, как сюда, в кабинет, позавчера принесли мешок с подарками. Да-да, тот самый. Принёс солидный мужчина по фамилии Купец, живущий на 3-м этаже известного дома. Его сынишка выносил в тот вечер мусор и, увидев мешок, не удержался, прихватил с собой. Парней он принял за пьяных. («Предприимчивый сынишка!» – заметил Кузнецов.) Да, если учесть, что ему 12 лет, а вес мешка 30 килограммов… Так вот, на вопрос отца, ЧТО там, он ответил, что не знает, только что нашёл. Мешок развязали. В нём оказалась «какая-то соль». И тут сынок признался, что рядом с мешком ещё валялись «дяди». Поняв на следующий день по слухам и по объявлению, ЧТО это за дяди, отец сначала хотел мешок выбросить, но, поразмыслив, принёс его нам.

– Соль? – спросил Кузнецов.

– Вот мы и подошли к главному, – торжественно сказал Путин. – В мешке находилась взрывчатка, а ваш Дед Мороз – обыкновенный террорист! Ребята из ФСБ (царство им небесное!) выследили его и, видимо, решили взять с поличным, но этот гад оказался хорошо вооружён. Так что, милый Василий Иваныч, как видите, чудес не бывает!

Вышедший из кабинета следователя Кузнецов напоминал Чапаева, кое-как переплывшего роковую реку (не помню, как она называется: то ли Урал, то ли Ахерон). Кончики усов его обвисли. Казалось, вода смыла с него всю революционную романтику. «Да, он прав, – думал Кузнецов, – чудес не бывает! В мире волшебства нужны психиатры, и меня следует сдать в дурдом. И детей сдать, и всех, кто верит в сказки. Что же останется? Останутся убийцы, ряженные Дедами Морозами, и следователи, верящие в силу оружия».

Глубокая, старая, поросшая травой колея. Что за автомобиль тут проехал? Не иначе трёхосный «Урал» – ведь мы живём на Урале. Мы сидим, опираясь о дно колеи ступнями. Вокруг нас старое заброшенное кладбище. Трава, кусты, деревья. Привела нас сюда Ангел.

Накануне вечером мы «зарулили» к ней с полными «баками» – я и мой друг Музыкант. У Ангела однокомнатная квартира и одна кровать. Мы проснулись трое в одной кровати. А что было делать? Ангел никого не хотела класть на грязный пол и вообще, никого не хотела класть отдельно. Она любит всех. Однако не спешите окрестить её шлюхой. Грязь не прилипает к ней. Иные шлюхи умудряются брать, отдавая. Ангелу же нравится именно давать. В ней нет ничего вульгарного. Одним словом, ангел. Не от мира сего. Кстати, этим объясняется её совершенная непрактичность: неумение готовить, прибирать в комнате, жить.

Накануне вечером мы улеглись в следующем порядке. Сначала легла хозяйка. Я и Музыкант, сидя за столом и стараясь не глядеть в сторону кровати, оживлённо заговорили на отвлечённую тему – то ли о погоде, то ли о космогонии Плотина, не помню. Мы старались отвлечься, а нам предлагали развлечься: антенны наших тел помимо нашей воли принимали позывные любви. На краю взгляда маячила призы́вная поза Ангела. Шёл мощный весенний призыв сперматозоидов. В армию. Я очутился рядом с Ангелом, если не сказать больше. Музыкант тактично удалился на кухню и, скрипя половицами, заходил там, забродил. Ангел посмотрела на меня умоляюще.

– А Музыкант? – спросила она.

Мне и самому было неловко перед другом. Но тут всё решала хозяйка, так сказать, положения. Видя, что она не против, я радостно закричал: «Музыкант, иди к нам! Ангелу не хватает твоей свирели».

Наш концерт длился полночи. Хозяйка играла и пела. Причём пела с таким чувством, что соседи постучали в стену. Когда мы проснулись, она сказала: «Надо же! И до групповухи дожила. Со мной такое впервые». – «И с нами тоже», – скромно заметили мы с Музыкантом. «Ребята, а ведь сегодня праздник! – опохмелившись, умилилась Ангел. – День Ивана Купалы». – «Да, – сказал я, – славянский праздник летнего солнцестояния, день любви, ночь свального греха, оргия плоти. Считай, что мы его отпраздновали, вот только в реке не выкупались». – «Сейчас реки не те, – философски заметил Музыкант, – после купания в них солнце стоять не будет. Да и далеко тут до реки, а на природу хочется. В городе каменно и душно». – «Чего проще! – воскликнула Ангел. – Рядом кладбище. Пойдёмте на кладбище». – «Пойдём, – согласился я, – тем более что земля очищает лучше воды. Она очищает до костей».

Мы вышли из подъезда. Во дворе играли дети. Но, видимо, их время кончилось, потому что тётя кричала им: «Встали парами! Встали парами!» Эта сцена показалась мне символичной. Не так ли и жизнь строит нас парами? Не так ли и у неё случаются сбои? Кому-то пары не достаётся. Кто-то выбирает одиночество сам. А иные весёлые ребята, вроде нас, не прочь станцевать танго втроём. И мы трое взялись за руки и пошли в конце детской колонны, как наглядный пример того, что страна у нас свободная и «тройки» тоже имеют право на существование. Но некоторым прохожим, видимо, было невдомёк, в какой прекрасной стране они живут: оглядываясь на нас, они плевались или крутили у виска пальцем.

У Ангела нет ни мужа, ни детей, поскольку её мучит видение. Перед её глазами лежит разрушенная троя, то есть семья, состоящая из трёх человек. Жили-были папа, мама и их трёхлетний сын. Но однажды к ним пришли люди в форме (или в гражданском, это ничего не меняет) и увели папу и маму. Ребёнок остался в квартире один. Он долго плакал, пока не устал и не проголодался. Поев, он снова плакал, потом уснул. Так продолжалось несколько дней. Еда кончилась. Мальчик лёг и уже не вставал. И не плакал больше. Тут к нему пришла крыса. Обнюхав его, она убежала и вскоре вернулась с кусочком сыра. Но он к сыру не притронулся. Тогда крыса стала носить ему разную другую снедь. Она воровала для него, рискуя жизнью. Она предлагала ему всевозможные лакомства. Но он только погладил её слабой маленькой ладошкой, благодаря за человечность, и умер.

Ангел думает, что этот сон – в руку, и не заводит семью, боясь за будущих детей и мужа. Представляя свою судьбу трагичной, она боится распространения трагедии и хочет замкнуть беду на себя.

В центре города – овраг. Одна сторона его крутая, другая пологая. На пологой стороне – заброшенное кладбище. ТИХИЙ центр. Городской шум здесь почти не слышен. Птички поют, кузнечики стрекочут, скелеты прогуливаются. Они вылезли из могил, чтобы погреть на солнце свои старые кости. У нас с ними взаимопонимание: мы не обращаем внимания друг на друга. Они прогуливаются, мы – трое – попиваем водочку, сидя на краю колеи. Парк культуры и отдыха!

Вдруг в эту тихую симфонию врывается диссонанс – грубый солдатский окрик: «На место!». Мы видим между деревьями три движущиеся фигуры в милицейской форме. Патруль! Что он здесь делает? Как что? Наводит порядок: загоняет скелетов обратно в могилы. Вот один из скелетов подворачивается под руку и, получив удар дубинкой, рассыпается. Похоже на игру в городки. Только игра здесь ведётся в упор.

Музыкант вскакивает.

– Пошли отсюда! – говорит он. – Мне не нравятся эти слишком живые и энергичные.

– Поздно, – говорю я, – они нас заметили.

Они подошли к нам и хором крикнули: «На место!»

– Вы что, заработались?! – возмутился Музыкант. – Не видите, что мы живые?

– Да и с мёртвыми вы бы полегче, – поддержал я. – Чем вам не угодили эти безобидные мощи? В конце концов, они гуляют на СВОЕЙ территории.

Я начал вставать, но, оглушённый ударом в голову, упал и потерял сознание. Очнулся – лежу ничком в колее. Приподнявшись на локтях, вижу перед своим носом ботинки Музыканта. Тяну его за ногу. Он стонет. С трудом мы садимся. Наши головы разбиты. Где Ангел? Тут же. Блюстители порядка сложили нас вдоль колеи, как в длинной братской могиле. Хорошо, хоть землёй не засыпали. «Ангел, как ты? Очнись!» Мы вытаскиваем её из ямы, трясём, осматриваем. Голова цела, тело вроде тоже. Ни переломов, ни крови. Но она не дышит. Я ищу её пульс и не нахожу. Вдруг кто-то трогает меня за плечо. Оглядываюсь: скелет! Два скелета. Они оттесняют меня и Музыканта от Ангела и закрывают ей глаза. Занавес!

– Она умерла и теперь принадлежит им, – говорю я другу.

– Но отчего она умерла? – спрашиваю я скелетов.

Один из них показывает на её левую грудь. Сердце. Конечно, сердце! Ангел не выносила грубости. А тут такая сцена! Видя, как упали мы, упала и она. Били нас, а убили её. Как бы рикошетом.

Скелеты берут её под руки, поднимают и уводят прочь. Ангел шагает, но это уже не её походка. Это медленная, подчинённая неведомому космическому ритму походка скелетов. Странная тройка долго виднеется между редкими деревьями. За деревьями – краснота заката. А выше – тёмно-синее бездонное небо.

Ипполит Чайников был фермером мелкой руки и выращивал свиней. Раз в год он отвозил партию своих питомцев в районный центр, на ближайший мясокомбинат. За свиней платили мало – фигурально выражаясь, медными пятаками, – и Ипполит Фёдорович, выходя из конторы мясокомбината, грустно вздыхал: «Вот, опять обменял живые пятаки на медные!»

Он получал пенсию, выращивал на огороде овощ – и этого, в общем-то, хватило бы ему на пропитание. Но он по-своему привязался к свиньям, а главное, боялся остаться без дела, потому что в голову начинали лезть всякие мысли.

Так год за годом, пятак к пятаку, скопил Ипполит Фёдорович небольшую сумму и собрался в Москву. «Надо ехать, – думал он, – тянуть дальше некуда, мне скоро 70». Помереть, ни разу не увидев столицы своей родины, по его мнению, означало преступление. Ипполит Фёдорович был законопослушным гражданином и потому поехал.

Под вечер прибыл на Курский вокзал. И там остался переночевать: гостиница была ему не по карману. Когда он дремал, сидя в зале ожидания, к нему подошёл милиционер и учтиво попросил документы. Ипполит Фёдорович показал блюстителю порядка паспорт и пенсионное удостоверение.

– Зачем приехали в Москву? – спросил человек в форме.

– Повидаться, – сказал фермер.

– С кем?

– Так с ней же, со столицей то есть. Ведь ни разу не был… Вот завтра Кремлю поклонюсь – и обратно, в родное село.

– Понятно, – сказал милиционер и удалился.

Утром, съев кусок хлеба и огурец со своего огорода, Чайников сел в метро и доехал до центра. Гулял он по проспекту и дивился обилию людей и машин. «Это ж сколько свиней надо вырастить и продать, чтоб купить такую!» – думал он, глядя на иномарку. Поразила его также длинная очередь, хвост которой торчал из какого-то здания. «И за чем бы надо стоять людям? – гадал Ипполит Фёдорович. – Продукты сейчас в магазинах есть, одежда вроде тоже… Советское время кончилось, когда, бывало, зайдёшь в сельмаг, а там на полках одна морская капуста, словно мы опустились на дно и стали подданными царя морского».

– Красавица, – обратился Чайников к крайней девушке, – скажи, пожалуйста, какой такой в Москве дефицит? За чем очередь?

– За билетами на Мадонну.

– Как на Мадонну?! На ту самую? – обомлел старик.

– На неё, – ответила девушка.

«Вот повезло-то! – подумал Ипполит Фёдорович, вставая в хвост. – Выходит, сподобилась матушка, посетила русский народ. Да и то сказать, давно пора. Заждались… И как хорошо, что я в такое время здесь оказался! Небось, она только в столицах является. Попробуй явись в каждой деревне – никаких сил не хватит! Ничего. Буду делегатом от села и всем всё расскажу».

Очередь преимущественно состояла из молодёжи. Были также люди, которым за 40, но таких стариков, как он, Ипполит Фёдорович, сколько ни всматривался, не увидел. «Вот оно, советское воспитание! – грустно подумал свиновод. – Сама Мадонна к ним снизошла, а они не верят! Зато порадовался он за молодёжь – какая она пошла доверчивая! Это, наверно, потому, что церкви стали отстраивать. Раньше ломали – теперь строят. Не сидят без дела…» Покоробило только его, что девушки сплошь носили брюки и какие-то поддергайки, так что пупы были наголе. «Ну ничего, – успокаивал он себя, – узрят Мадонну – засовестятся, прикроют женским платьем животы и ляжки».

Купив билет, Ипполит Фёдорович спросил у кассирши, в каком храме явится Мадонна. Кассирша усмехнулась и сказала, что та выступит на стадионе в Лужниках. Это несколько смутило Чайникова, и он хотел спросить ещё что-то, но наседавшая очередь оттеснила его.

«При чём тут стадион?! – недоумевал старик, бредя по проспекту. – Мадонна – это же не футбол, это даже совсем наоборот». Но, поразмыслив, он согласился с организаторами встречи, что желающих узреть святой лик очень много и в церкви, пожалуй, все не поместятся.

Весь день он бродил по центру столицы. Поклонился Кремлю (и, кстати, только это сделал, как из Кремля выехал кортеж из чёрных машин. «Ишь ты, – удивился Чайников, – вот она, сила русского поклона!»), пообедал у памятника Пушкину, достав из сумки хлеб, сало и помидоры, прошёлся по Арбату, останавливаясь возле музыкантов и художников, работающих на воле. А вечером опять прибыл на Курский вокзал. Сел на знакомое место в зале ожидания, и к нему подошёл знакомый милиционер.

– Ну что, поклонились Кремлю? – спросил служивый.

– Да, – ответил Ипполит Фёдорович, – но завтра Мадонна прилетает, сам понимаешь, мил человек, от такого нельзя отказаться. Я и билет купил. – Он показал милиционеру билет.

– Да вы, я вижу, передовой! – сказал тот. – Но только учтите: послезавтра пусть сам Майкл Джексон прилетит, вас чтобы тут не было!

– Конечно, конечно, – закивал Чайников, – не нужны нам никакие Майки!

На следующий день, уже за час до начала действа, народ стал стекаться к стадиону. Не привыкшему к толпе, не по себе было Ипполиту Фёдоровичу. Но ради предстоящего святого зрелища он крепился. Все зрители проходили между какими-то железными ящиками, возле которых стояли милиционеры. Когда проходил Чайников, ящики пикнули. Молодой сержант остановил Ипполита Фёдоровича и спросил, что у него в карманах. «Да так, ничего – ключи, мелочь». – «А футляр для очков есть?» – «Есть». – «Дайте его мне и пройдите ещё раз». Чайников прошёл – ящики промолчали. «Вот ведь железяки! – подумал он. – На очкариков реагируют!»

Пришлось поволноваться Ипполиту Фёдоровичу, пока он отыскал свой ряд и место: уж больно велики эти трибуны. Наконец он сел и постарался успокоиться. Он настраивал себя на чудо. «Интересно, в каком она возрасте? – думал он про Мадонну. – Что скажет?.. А может, и сын с ней появится? Это что ж получается – Второе Пришествие?! А мы не готовы… Дерево я, правда, посадил, но вот с сыном загвоздка – ни жены, ни детей. Свиней только выращивал, да и тех на убой. Ох, не миновать мне ада!»

Вдруг потемнело среди бела дня. И загрохотало, и засверкало. И на футбольное поле выскочило существо женской породы, видавшее виды, в чёрной куртке и штанах, пошитых из свиной кожи. И заголосило существо не по-русски, и задвигало неприлично бёдрами. А потом уселось на стульчак, приделанный к железному столбу, и, обвив столб ногами, включило механизм, так что стульчак поехал кверху. Движущийся между ног столб недвусмысленно олицетворял мужскую хреновину. От всей этой картины и грохота Ипполит Фёдорович аж вспотел.

– Это что же, и есть Мадонна?! – крикнул он сидящему рядом парню.

– Она самая, – отрыгнул парень пивом.

– Да откуда же она такая?

– Из Америки, откуда же ещё!

«Да, – подумал Ипполит Фёдорович, – от такой Мадонны и такого хрена Иисус не родится! И родится ли кто-нибудь вообще?» Но, глядя на беснующуюся толпу, понял: вот они, они чем не дети подобных матерей! И, не помня себя, в ужасе бежал он со стадиона.

Приехав на вокзал, старик обнаружил, что у него не хватает денег на обратный билет, – всё потратил на адское зрелище. Он достал из сумки шмат сала и вышел на перрон. Не простоял он и пяти минут, как к нему подошёл упитанный малый:

– Ты что, дед, на нашей территории торгуешь? Плати мзду или проваливай!

Пришлось убрать сало в сумку. Но тут Чайников заметил знакомого милиционера и бросился к нему, как к единственно близкому человеку:

– Выручи, мил человек, купи сальца. Домой не могу уехать.

– Идёмте в отделение, – сказал милиционер.

Там он попросил у своего коллеги нож и отрезал тонкий слой от шмата. Блюстители порядка пробовали, а Ипполит Фёдорович нахваливал: «Хорошее, ребята, сало, домашнее!»

– За сколько продаёшь, отец? – спросил второй милиционер.

– Мне бы 300 рублей. На билет не хватает.

– Идёт, – сказал первый и достал кошелёк. – Ну как, отец, понравилась Мадонна?

– Это не Мадонна! – перекрестился Чайников.

– А кто же?

– Чертовка, не к ночи будь сказано.

Милиционеры рассмеялись.

В вагоне Ипполит Фёдорович познакомился с худощавым человеком лет около 40, который всю дорогу пил пиво и ходил в тамбур курить. Его звали Анатолием. Анатолий первым заговорил с молчаливым попутчиком:

– Хочешь пива, отец?

– Нет, спасибо.

– А что такой, извини, смурной?

И Чайников рассказал, как он ездил поклониться Москве, чтобы дожить свой век умиротворённо, с чувством выполненного долга, а столица подсунула ему свинью, то есть чертовку вместо божьей матери, и теперь он возвращается с тяжёлым сердцем.

– Ты смотришь телевизор, отец? – неожиданно спросил Анатолий.

– Мало, а что?

– Вот если бы ты смотрел больше, ты бы понял, что мы живём в аду, и не изумлялся так, не переживал при встрече с чертями… Как бывший советский человек, ты, наверно, помнишь о «холодной войне» между СССР и США. Так вот. Либо американцы нас в ней победили и мы теперь глотаем их бес-культурную жвачку и сами производим подобную, либо мы тогда уже внутренне были, как они, и воевали лишь по причине внешних различий. Перестройка и демократия освободили всё это внутреннее дерьмо, оно всплыло, и вместо самого читающего в мире духовного общества обнаружилась мелкобуржуазная куча, потребляющая дешёвку.

– Мудрено ты говоришь, что-то не пойму я, – сказал Ипполит Фёдорович.

– Народ всегда жаждал хлеба и зрелищ, – продолжал Анатолий, не обращая внимания на реплику Чайникова. – Если налицо дефицит того и другого, случается революция. Ведь почему в 17-м году всё перевернулось? Хлеба было мало, а зрелищ ещё меньше. Кино только нарождалось, телека вообще не было. Вот скучающие россияне и устроили балаган… Так что надо, отец, надо развлекать народ, чтоб он не думал о грустном.

– Чертями, что ль, развлекать?

– А это зависит от культурного уровня каждого зрителя. Большинство не понимает серьёзного искусства (ведь оно требует умственных усилий) и тащится только от бесовщины.

Смотрел Ипполит Фёдорович на пролетающий за окном среднерусский пейзаж, но не испытывал уже умиротворения при виде этих полей и перелесков. Казалось, за деревьями прячется нечисть, и вот-вот из-за берёзки высунется чёрт с рогами и скорчит Ипполиту Фёдоровичу рожу.

Дома хлопоты по хозяйству постепенно вернули Чайникова в привычную колею, и он стал забывать о столичном потрясении. И всё же оно не прошло для него бесследно. Случалось, задавая животным корм, Ипполит Фёдорович вдруг останавливал взгляд на одной точке – на грязном углу свинарника или поросёнке – и, вспоминая бесноватую толпу, невольно сравнивал и думал: неужто свиньи лучше людей?

Передо мною за тонкой прозрачной стенкой лежит пешеходная дорожка, по которой ходят туда-сюда люди. Далее – шоссе, где снуют безумные машины. И за ним – деревья парка, над которыми время от времени взлетают и кружат стаи птиц.

Картина не меняется, и когда бы не люди, авто и птицы, она была бы спокойной, как я.

Я невозмутимо смотрю на всё это. Мне дела нет, что у людей разные лица и одежда, а у машин разная расцветка, – для меня они все одинаковы. Они сменяют друг друга; вездесущий свет солнца сменяется раздробленными огнями фонарей, окружёнными тьмой; дождь, заливающий стенку, отчего картина делается мутной и почти невидимой, уступает место снегопаду. Я стою и смотрю. Равнодушен, неподвижен, неизменен…

Это случилось летним солнечным днём. Проходящая мимо девушка повернула ко мне голову и улыбнулась. Ну и что? Такое было и прежде: люди оборачивались в мою сторону, некоторые даже останавливались. Но никогда ещё никого из них я не провожал взглядом. А тут я удивлённо заметил, как мои зрачки скосились девушке вслед.

Что в ней особенного? Почему я выделил её из толпы? Я не знаю. Только с этих пор со мной стали твориться странные вещи; какой-то сладостный и одновременно страшный процесс начался во мне; словно ледник в горах стал подтаивать и неизбежно должен рухнуть.

Я стою и смотрю на проходящих мимо людей. Внимательно смотрю. Я ищу глазами ЕЁ. А вдруг она больше не появится? От этой мысли мне делается холодно. А между тем я различаю, что люди разные, очень разные. Вот лёгкой походкой идут два юноши; один другому что-то сказал, и они рассмеялись. Вот подъехала «Тойота», и из неё вышел плотный господин средних лет. Этот уже не так беззаботен: работа, семья, хлопоты, хлопоты. Он целеустремлённо направился в магазин – купить что-нибудь из одежды. Вот, сгорбившись, прошаркала мимо старушка. В наш магазин ей не нужно – не по карману. Ей уже вообще мало что нужно. Почему же выражение тревоги не покидает её лица? В моей груди что-то защемило при её виде. И ещё при виде плачущего мальчика лет пяти, который бежал вслед за рассерженной матерью… Но чу (как говорили в старину)! Я затрепетал. Она прошла, слегка наклонив вперед голову, о чём-то задумавшись, и на этот раз не взглянула на меня. Тёмно-русые волосы до плеч, прямой нос, рука, придерживающая сумочку, весь её облик, даже простые джинсы на ней – всё показалось мне таким милым.

– Смотри! – услышал я за спиной голос продавщицы.

– Что? – спросила её напарница.

– Манекен голову повернул!

– Который?

– Саша.

Я понял, что речь идёт обо мне, и принял обычное положение. Всё равно девушка уже ушла. Оказывается, меня зовут Саша, а я и не знал.

– Ты что, Ленка, с похмелья!?

– Нет… просто показалось.

Когда продавщицы отвлеклись, я осторожно огляделся. Справа от меня стоит молодой человек, а слева – молодая особа. Они невозмутимо смотрят перед собой. Как я раньше. Но я уже не тот.

Раньше я не задумывался над тем, что я здесь делаю. Теперь я знаю: я жду ЕЁ появления. Она проходит не каждый день, но всё-таки довольно часто. И всякий раз жаркая волна пробегает по мне сверху донизу, и в груди что-то начинает стучать. Жаль только, что она почти меня не замечает; лишь иногда бросит беглый взгляд, да и то не на лицо, а на одежду. После одного такого её взгляда я и сам полюбопытствовал, во что одет. На мне был спортивный костюм. «Эх, – подумал я, – если бы я был одет как джентльмен!» Я не люблю, когда парни и даже мужчины ходят в спортивных штанах и шортах. В этом чувствуется плебейский недостаток культуры.

Вскоре моё желание исполнилось. Два грузчика по приказу директора магазина подняли меня и понесли на стол для переодевания. Когда продавщица Лена обнажила моё тело, я вдруг, несмотря на то что со мной такое проделывали не впервые, испытал необычное чувство. Щёки мои словно загорелись. Заметив это, Лена хотела было крикнуть, но сдержалась – видимо, подумала, что ей всё равно не поверят и, мало того, сочтут за больную, и начнутся проблемы с работой. Может быть, она даже засомневалась, здорова ли она в самом деле?.. «А ведь Лена тоже девушка, – думал я, – но в ней чего-то нет, что есть в ТОЙ». Чего именно, я не знал.

Джентльменский вид (классическая пара, рубашка и галстук) не помог. Она скользнула по мне равнодушным взглядом, будто коньком по льду. Оно и понятно – ведь не за платье же (во всех ты, душенька, нарядах хороша!) я её полюбил.

День сменяется ночью, лето постепенно переходит в зиму. Прохожие облачились в пуховики и шубы, а деревья в парке, напротив, разделись, скинув листву. Странные деревья! Или им не холодно? А вот птицы мёрзнут. Вчера я видел (я теперь стал видеть далеко) на ветке двух съёжившихся синиц. Вдруг одна из них упала в сугроб. Вторая полетала над ней, полетала, да что поделаешь!.. Говорят, всё живое умирает. Значит, и моя девушка когда-нибудь… Но не хочется об этом думать. Почему я назвал её «моей»? Разве она моя? Как же не моя, если я жду её, мечтаю о ней?! Она моя мысленно.

«Как ты прекрасна! – мысленно обращаюсь я к ней. – Твои глаза – два малахита на снежной белизне. Сквозь них сияют ум, любопытство и озорство, а иногда – грусть. Улыбка твоя – оазис в пустыне, ожививший меня, придавший моей жизни смысл. А какое чудо твоя походка! Движения твои легки и грациозны. И даже шубка не мешает почувствовать, сколь гибко и упруго тело твоё! Глядя на тебя, хочется идти за тобой. Но пока я только головой могу пошевелить».

Сегодня она с другой девушкой – вероятно, с подругой; я их вижу иногда вместе. Обе в коротких платьях (теперь снова лето) тихо идут и беседуют. Напротив меня она останавливает подругу и, взглянув мне в лицо, отчего я краснею, говорит:

– Ужасно, что манекены делают по человеческому подобию! Порой мне кажется, что они живые. Например, вот этот… Это дьявольская путаница. Будь моя воля, я бы запретила.

– Но тогда нужно запретить всякое искусство, – сказала подруга. – И потом, как прикажете демонстрировать одежду?

– Что, если убрать головы?.. Нет, пожалуй, будет ещё страшней.

Подруга рассмеялась, затем серьёзно:

– Кстати, насчёт живых ты тоже не обольщайся.

– В каком смысле?

– А в таком, что всякий человек представляет собой только то, о чём он думает. А поскольку многие сосредоточены на материальном, то и получается, что бывают люди-машины, люди-дачи и даже люди-сковородки.

– Кошмар какой!.. Испортил тебя, Марина, твой философский факультет!

Девушки ушли, а я словно остолбенел. Чувства мои смешались. С одной стороны, я впервые услышал её голос, и это слегка картавящее произношение подбросило хворосту в огонь моего обожания. С другой стороны, я понял, что никогда, никогда она меня не полюбит! Ибо я мёртв. Я не знал, что манекены отличаются от людей настолько!

«Но как же так?! Я живой! – хотелось крикнуть ей вслед. – Быть может, прежде я и был неподвижен, как мои коллеги, что стоят справа и слева, но теперь ты изменила меня. Посмотри внимательно в мои глаза – разве они пустые?! Я уже ворочаю головой, а если бы ты поверила в меня, я бы стал тебе подобным и пластичным. Я бы разбил прозрачную стенку, которая зовётся стеклянной витриной, и шагнул к тебе!»

Я хотел крикнуть, но не мог. Я ничего не смогу, пока она меня не полюбит, а она не полюбит меня.

Стрелки часов за моей спиной бегут по кругу. Бегут долго и монотонно. Существование времени так же однообразно, как моё существование. Времени не вырваться из своего заколдованного круга. Но у меня есть ОНА!

Я жду её. Впрочем, я жду её только днём; ночью, я знаю, она не придёт. Когда часы бьют двенадцать, когда прохожие становятся редки, я смыкаю глаза и грежу. Мне кажется, что каким-то чудом тело моё делается человечески гибким и подвижным. И я схожу с помоста, и осторожно, чтобы не потревожить охранника, крадусь к выходу. Я иду мимо его комнаты, где открыта дверь, включён свет и работает телевизор. Как я ни осторожен, железный засов на входной двери предательски стучит. Охранник покидает кресло и спешит на звук. Но я уже легко, свободно, радостно бегу по ночному городу.

Город, о котором я много слышал, огромен. Найти в нём её – всё равно что иголку в стогу сена. Ведь я не знаю её адрес, я даже не знаю, как её зовут. Но я ищу. Я хожу и заглядываю в освещённые окна домов и заведений. Некоторые люди смотрят на меня подозрительно, а то и начинают гнаться за мной. Впрочем, я легко от них убегаю…

Сегодня мне показалось, что я нашёл её. Я приблизился к ней… Но тут раздался стук, и я открыл глаза. Это дворник Семён случайно задел метлой о стекло витрины. Он метёт, а листья трёх лип, растущих перед магазином, срываемые порывами ветра, всё падают. Опять заморосило. Обзор постепенно мутнеет и почти исчезает… Как давно не видно её! Два или три месяца. Что это – затянувшийся отпуск?

Я смирился с мыслью, что она не полюбит меня. Разве обязательно обладать красотой? Не достаточно ли просто созерцать её? «Ласки не требую, счастья не надо. Лаской ли грубой тебя оскорблю?» Да, довольно с меня созерцания. Пусть только она проходит иногда мимо! Пусть проходит со своим избранником (я уверен: он мне понравится), потом со своими детьми. Пусть только она проходит иногда мимо!

Я увидел её. Но, открыв глаза, понял, что это был сон. Передо мной – ничего, кроме привычной картины, заштрихованной сегодня снегопадом. Эта картина сделалась вдруг такой невыносимой для меня! И я понял, что ОНА не придёт. Не придёт НИКОГДА! Где она? Уехала? Умерла? Комок подкатил к моему горлу. Снежинки, скользящие по стеклу, вдруг превратились в капли дождя. Всё поплыло. И дождь, чего прежде не бывало, попал на мои щёки.

– Смотри! – закричала продавщица Лена своей товарке, с которой они наряжали ёлку. – Смотри, манекен плачет!

Они подошли ко мне, глядя испуганно и удивлённо.

– Ничего себе! – сказала товарка. – И глаза, как живые… Пойду позову директора.

Пришёл директор и, взобравшись на помост, потрогал мои глаза и щёки.

– М-м-да, – произнёс он неопределённо, – придётся его заменить. Обмяк он что-то.

И когда с меня сняли костюм, я ощутил некоторое облегчение, ибо страшно осознавать, что ты – лишь форма для показа одежды и ничего более. А когда два грузчика, размахнувшись, бросили меня в большой мусорный бак, что-то стало катастрофически меняться во мне. Я подумал: это смерть! И в этот момент сравнялся или почти сравнялся с человеком.

Допустим, ты алкоголик. Хотя чего тут допускать, если так оно и есть. Ты, конечно, борешься с этим недугом. С переменным успехом борешься. А именно: раз, другой выпиваешь в меру, как все нормальные люди. Ну, может, не совсем в меру, может, чуть больше, может, надираешься. Но, главное, ты не бежишь утром в магазин за опохмелкой, ты тормозишь. И тебе думается: вот так нормально, так жить можно – выпивать раз-другой в месяц, как все белые люди. Но на третий или четвёртый раз ты почему-то путаешь ориентиры и идёшь утром не на работу, а в магазин. Ты срываешься в пропасть, ныряешь глубоко в омут.

Этот запой был особенным. Он кончился падением тебя в ванной комнате рёбрами об унитаз. То ли ноги не держали, то ли случился пьяный обморок. Ты допился до обмороков, ты стал похож в этом плане на бледную тургеневскую девушку. Проснувшись в постели, «девушка» ощутила боль и жжение под рёбрами слева, невозможность лежать на левом боку. «Поджелудка», – подумала «она», не помня своё ночное падение, тем более падение рёбрами об унитаз. Но разговор по телефону жены с дочерью высветил истинную причину твоей боли и заставил думать о сломанных костях.

Ты попытался встать с кровати, голова закружилась, и ты упал на пол. Жена вызвала скорую. Вошёл врач – плотный, лет тридцати пяти. С ним ассистент – молодой парень. Увидев тебя, врач вспомнил: «Э-э, так я уже был здесь». – «Так это были вы?» – спросил ты. В тот раз врач определил минутную потерю сознания как припадок эпилепсии, сегодня из уст его прозвучало слово «обморок». Он слегка оттянул кожу под твоим глазом. «Печень уже не справляется с алкоголем, – сказал он. – Смотрите, где у него печень, – обратился он к твоей жене и показал на область между желудком и кишками. И почему-то добавил: – Он ещё вас переживёт!» «Ни хрена себе как опустилась!» – подумал ты. Врач не скрывал своего отношения к подобным, мягко говоря, пациентам. «И каждый второй вызов такой!» – сетовал он. Ты удивился: неужели каждый второй?

Болевший бок требовал большего, чем укол или капельница, и ассистент принёс мягкие носилки – прочную клеёнку с петлями-ручками. Жена позвала двух мужчин – соседей. «Не надо, – говорил ты, – я сам тихонько дойду. Извини, сосед», – ты сказал, утопая в гамаке носилок.

В больнице рентген показал два сломанных ребра и пробитое (или слегка разорванное от удара) легкое. Принимающий врач зачем-то ещё решил сделать ФГС (фиброгастроскопию). «Я не смогу, – говорил ты, – заглотить трубку. Я и трезвый её едва заглотил однажды, а тут…» Но доктор протолкнул-таки в тебя фиброскоп. И осмотрелся. «Всё в порядке, – сказал он, – поедешь в другую больницу, поскольку легкие – не наш профиль». – «У меня левый бок полнеет, – сказал ты, – и там что-то шуршит». – «Воздух», – был ответ. Так ты оказался в отделении торакальной хирургии. Не путайте с тараканьей. Для таракана какая хирургия?! Тапком по голове – и в дамки, в смысле – в мусорное ведро.

Медсестра («Как вас звать?» – «Ирина») – стройная черноволосая красавица – застелила тебе койку. Считал твой пульс, взяв запястье, черноусый врач. Он сказал, что надо убирать гематому. «Готовьтесь», – позднее сказала Ирина. «Всегда готов!» – хотел ты пошутить, но было не до смеха. Слабый, разбитый, ты был игрушкой в руках обстоятельств; что хочешь, делай с тобой – хоть режь, хоть в мусорное ведро выбрасывай.

Вечером ты сел в кресло на колёсиках, и медсестра повезла тебя до лифта, на другой этаж и дальше, к операционной. У дверей, по указу сестры, ты снял носки и тапочки. А в предбаннике с помощью операционных сестёр ты утратил трико и футболку, так что въехал в баню, худой и печальный, в одних трусах. Ладно, хоть в трусах.

Черноусый врач мазал твой бок кисточкой, попеременно говорил с медсёстрами и тобой. Сегодня он проснулся в сильном желании не ходить на работу. Не ходить никогда. Но потом встал, выпил кофе, в общем, расходился, и желание отпустило. «Повезло мне, – подумал ты, – если бы врач не вышел, мне – кранты!» «Я сделаю вам пять уколов, – говорил он, – потом буду работать с вашим боком, но вы ничего не почувствуете. Когда скажу “дышите”, дышите часто, как собачки». Сделав полуторасантиметровый, по его словам, разрез, он проталкивал трубку. Ты часто дышал и чувствовал боль под рёбрами (поджелудка?) и в спине чуть пониже шеи. Как он пришивал трубку к коже, ты не ощутил. Всё. Ирина подкатила к оперстолу коляску. Надо перебраться, а у тебя кружится голова, и ты боишься потерять сознание. Ты зачем-то говоришь Ирине о припадках эпилепсии, хотя, возможно, это были обмороки. «Были у вас? – спрашивает медсестра. – Когда?» Ты что-то мямлишь. Были вообще? Да.

Пересаживаясь в палате на кровать, ты видишь на коричневом линолеуме пола лужицы воды. Ты знаешь: их нет, но ты их видишь. Ты понимаешь, что вступаешь во мрак. Слабый, разбитый, с торчащим из бока шлангом, другой конец которого надет на горлышко пластиковой бутылки, куда стекает твоя кровь. Ты держишь бутылку, как фонарь. Ты освещаешь путь фонарём своей крови.

В палате нет одного угла (четвёртого). Он заложен овальной стенкой в четверть круга. Овал более чем наполовину от пола облицован светло-коричневой с тёмными разводами плиткой. Ты лежишь, смотришь на плитку – примерно 30-сантиметровые квадратики – и начинаешь средь бела дня видеть странное. В двух квадратах, находящихся рядом с кварцевой лампой, ты наблюдаешь подвижные изображения. Ты и раньше видел-фантазировал какие-то лица или фигуры, скажем, в узорах обоев, но никогда (никогда!) они не двигались. Рисунки превратились в кино. Более того, кино звуковое. На одной из плиток пожилой древнерусский мужчина, длинноволосый, с бородой, о чём-то рассказывает. Если напрячься, можно разобрать о чём. Но напрягаться не хочется. На соседней плитке ему внимает добрый молодец, стриженный под горшок. Оба показаны по пояс, в рубахах навыпуск, стянутых ленточкой. Несмотря на коричневый цвет «экрана», ты понимаешь, что рубахи на них белые. Оба слегка вращают головами и поворачивают корпус. Явно кадры из фильма. Возможно, ты когда-то смотрел это кино, но теперь забыл.

Дальше – больше. С удивлением ты отмечаешь, что весь верхний ряд (плиток 8–9), расположенный слева от кварцевой лампы, заполнен кадрами. Вот дама в длинном платье и мужчина в плаще, со шпагой. Вот сцена из вестерна. Вот ещё что-то. Ты переводишь взгляд на ряд ниже – и там тоже кино, правда, более однообразное и менее подвижное. Там, на всех плитках, стоят голые мужчины и женщины, группы из двух, трёх, четырёх человек. Тела их плавно, слегка раскачиваются. Как в танце. Как в танце любви. А когда ты возвращаешься взглядом наверх, картинка из верхнего ряда заменяется кадром из нижнего. По крайней мере, на некоторое время. И никогда не происходит наоборот.

С тихим ужасом ты обследовал всю облицовку, но, слава богу, другие плитки ничего, кроме тёмных разводов, не показывали. И тебе кажется, что, может быть, дело в кварцевой лампе. Её излучение каким-то образом запоминает, записывает происходившее здесь (у больных был телевизор, они смотрели кино) и потом транслирует это на ближайшей стенке.

Позднее речь героев сменяют песни. Они не из фильмов, они сами по себе. С наступлением сумерек подвижные картинки исчезают, но песни остаются. Они звучат тихо, как из-за стены. В основном это попсовые плясовые песни, многие из которых тебе знакомы, а иные ты слышишь впервые, но такое ощущение, что и их ты знал, да теперь забыл. Дурной, адский эфир проник в твой измученный мозг, и то, что ты всегда презирал, теперь достаёт тебя, смеётся над тобой. Добро бы ещё песни звучали целиком и последовательно! Так нет. Поисковик скачет с волны на волну, одна песня, не успев закончиться, перебивается следующей. И повторы, часто идут повторы. Одно и то же. Одно и то же.

Вторая ночь в больнице не даёт облегчения. Ты опять не спишь, хотя попросил медсестру сделать успокоительный укол. Ты просишь её уколоть повторно, но она, посоветовавшись с дежурным врачом, говорит, что это не поможет. Если сразу не подействовало, нет смысла увеличивать дозу. «На вас почему-то не действует», – говорит сестра. Ты знаешь почему: в твоей крови ещё полно алкоголя, который мешает димедролу работать с нервами. Ночь длится бесконечно. Кажется, ты подходишь к границе сна и даже вступаешь в его область, но граница отодвигается, и тобой снова овладевает кошмарная явь, адский эфир. Поисковик скачет с волны на волну, одна песня, не успев закончиться, перебивается следующей. И повторы, часто идут повторы. Одно и то же. Одно и то же.

Третья ночь, как в сказках, самая тяжёлая. Внутреннее напряжение усугубляют помехи извне. Поздно вечером поступил больной юнош в сопровождении жены. Его положили в палату, находящуюся через одну от твоей. Но три палаты объединены одним проходом, и видно… Видно нечто худенькое невысокого роста, в очках. По телосложению подросток, хотя жена позднее сказала врачу, что ему 20 лет. Неестественно рыжеволосая жена имеет некрасивое лицо и одну ногу короче другой. Вдобавок нога вывернута наружу, и потому походка женщины переваливающаяся, тяжёлая.

«Зачем приняли эпилептика?!» – выразил недовольство бегущий по коридору дежурный врач. Так юнош эпилептик? В падучей он пока не бился, однако некоторую странность проявлял. Почти сразу по прибытии он включил игровую приставку и погрузился в мир иной, более для него комфортный. Его можно понять: он знает (он играл в это уже сто раз), что за углом его ждёт сволочь с ножом в руке, и он готов к отпору. В реальности же не так – жизнь преподносит сюрпризы. Врачу не нужны неприятные сюрпризы. Опять непрофильный больной. Ему следует лечить голову и для этого отправить в головной город – столицу нашей родины. А покамест перевести в другую палату, изолировать. Но постановка перед фактом (перебирайтесь) и мягкие уговоры врача и жены ничего не дают. Юнош упрямится и, гоняя виртуальную нечисть, даже угрожает: «А если меня кто обидит, я того убью!» Вот ведь как!.. Потом вызывают другого доктора, возможно, главврача, который ни о чём не просит, ничего не требует. Он беседует с больным в ироническом ключе, делая иногда серьёзные комментарии. Поинтересовавшись игрой, доктор отмечает задержку развития пациента: больше 12 лет не дать. Как бы в подтверждение его слов жена называет юношу «малышом»: «Ну, малыш, ложись, ты устал». Но тот продолжает играть. Медсестра ставит ему успокоительный укол, который его, как и тебя, не берёт. Однако нервы его возбуждены не алкоголем. А чем? Шизофренией?.. Более сильные лекарства имеют наркотическую закваску. Их у нас имеется. Получи, фашист, гранату! Завтра ты проснёшься с головной болью, но зато сегодня уснёшь. И другим дашь отдохнуть. Получи же! Но ещё долго фашист гоняет виртуальную нечисть.

Ты лежишь и слушаешь в оба. В одно ухо тебе поёт попса, в другое кричат «игры́» отрицательные герои. Попса вконец потеряла разнообразие, свелась к четырём строкам. Если не меньше, если не меньше. И самое страшное – ритм куплета всё убыстряется. Демоны закружили тебя. «Только бы не свихнуться!» – думаешь ты и пытаешься силой воли остановить кружение. С другой стороны гнусавит игровая шобла. Если у чертей есть голос, то он именно такой – низкий, гнусавый. Здесь, напротив, идёт замедление, слова растягиваются. Герои как бы засыпают вместе с игроманом. В конце концов куцая песня прекращается, и ты слышишь только медляк, также однообразный и повторяющийся, как заевшая пластинка. Ты слышишь редкий испуг-плач ребёнка и частый отклик на него, низкий и растянутый: «ты-ы-ы мо-о-ой»! Ты догадываешься, откуда это. «Лесной царь» Гёте в вольном переводе Жуковского. Это не из игры (в игре этого не может быть по определению) – значит, это звучит в твоей голове. Ты постигаешь истинный смысл стихотворения: ребёнок олицетворяет собой слабый измученный рассудок, а лесной царь есть безумие. И безумие говорит рассудку: «Ты-ы-ы мо-о-ой!» Низко, гнусаво, растянуто: «Ты-ы-ы мо-о-ой! «Ещё одна такая ночь, и я – в сумасшедшем доме», – думаешь ты.

Слава богу, в следующую ночь ты засыпаешь, спишь два-три часа. Дальше – больше. Сон постепенно нормализуется. Песни, звучащие тихо, как из-за стены, проходят. Но никогда тебе не забыть этого плотоядного: «Ты-ы-ы мо-о-ой»!