Роща оливильо заканчивается в Куриньянко, у шоссе, ведущего сюда из Вальдивии через Ньеблу, и я сижу у начала маршрута, который мы только что завершили. Смотрю на кроны на высоте тридцати, сорока метров надо мной. Что думает мера о собственной величине? Всё-таки важен диапазон измерений. Не одно и то же сравнить нечто по величине с луной или с морем: всё это сложно представить. Сложность как раз в том, чтобы найти меру огромности. Гляжу на Андреа на смотровой площадке. Ее маленькая фигурка рядом с моей, такая хрупкая у подножия деревьев. Я любуюсь тем, как виднеется море сквозь ее распущенные волосы и как она убирает их мягкими движениями. Есть величие в том, чтобы найти меру. Стволы оливильо побуждают нас вытягивать шею и выпрямлять спину, пока мы гуляем. Именно это расширение воздуха от созерцания высоты мне и нужно. Я смотрю на Андреа и представляю, что мои легкие могут растягиваться бесконечно, мое дыхание выходит за пределы тела, касается ее дыхания, смешиваясь с ним. Что я на мгновение стала деревом, которое прорастает к свету. Я хочу, чтобы она знала: мы одно, мы связаны где-то под землей, корнями, а наши стволы будут стареть вместе еще несколько веков, пока солнце катится над волнами.

Патрисио вышел из дома. Ветер, несущий сорванные листья, заставлял то застегивать, то расстегивать толстовку и думать, думать. Старые, рваные на правом боку спортивные штаны волочились по земле.

Бесплодная, растрескавшаяся почва начиналась еще до указателя «территория лесхоза». Патрисио шел вверх по холму, опираясь на палку. Ему нравилось доходить до электрического заграждения и любоваться его идеально очерченным периметром. Такие стали ставить какое-то время назад: опоры в несколько метров высотой, а между ними натянута проволока, на которой птицы повисали замертво. Он скосил глаза в другую сторону. Интересно, сколько времени потребуется людям, работающим в нескольких километрах отсюда, чтобы дойти и вырубить этот кусок леса.

Помнишь, как мы ходили в Тронголь Альто, где ты обкакалась у меня на руках и мама рассердилась за то, что я чуть не уронил тебя, пытаясь зажать нос? Влага, медленно оседающая на щеках, тенистая прохлада, запах мха и травы, хлюпающая грязь под ногами, ожоги от крапивы на лодыжках и шепот криптокарий, из-под которых разбегались спугнутые нами лисы и пуду, когда здесь не стояло никакого ограждения, а в лесу было сыро и полно рогатиков, боровиков и других грибов, мама учила нас собирать их, помнишь, как здесь было раньше, до этих дурацких дубин?

Он говорил это сам себе. Эвкалипты, как отражающие солнце зеркала, вставали один за другим, он облизывал растрескавшиеся губы. От неумолимого зноя ему казалось, что он плывет на шлюпке где-то посередине Тихого океана. В углы рта забилась пыль. Словно пряди грязных волос, продолжение жидкой бородки. Кожа ног внутри ботинок обнаруживала свою близость к другим царствам. Ступни чесались, и вчера вечером он отковыривал между пальцев белые чешуйки отмершей кожи. Солнце пронизывало лес насквозь, настигало ручьи и сердца певчих дроздов, пило из водопадов, болот и заводей, иссушало глаза сов, висевших на проволоке под напряжением. Интересно, как долго не было дождя. Кажется, последний прошел еще до того, как отец впал в кому.

Мертвая корова среди деревьев. Патрисио подошел рассмотреть ее, как будто приблизил фотографию пальцами. У коровы была сломана челюсть, которая висела как кусок вяленого мяса. Кожа обтягивала кости. Сломанный рог служил пристанищем семейству мух, которые вяло на нем копошились. Всё остальное стало добычей солнца. Ни муравьи, ни грибы не покусились на падаль. Патрисио смотрел с отвращением на эту сцену. Его пугало, что корова не издает запах. Мертвые животные, которые ему попадались до сих пор, всегда оставляли обонятельное воспоминание еще на несколько дней, деталь, которая своим отсутствием вернула его мысли к телу отца. К его сухой коже, тихо осыпающейся в больничной палате, пока чужое дыхание наполняло его легкие. Бешенство и отчаяние охватили Патрисио, ему захотелось плакать, и чтобы пошел дождь, и чтобы никто не смог отличить слезы от капель на его лице. Он с силой ударил ногой по коровьей голове, и прямоугольный кусок челюсти отлетел на несколько метров и упал, поднимая пыль.

Патрисио пошел дальше. Еще мертвые звери и птицы. Как будто весь этот лес выпотрошили вместе с воспоминаниями о чае из листьев больдо, который он когда-то пил, сидя рядом с дровяной плитой и слушая, как мама молится о дожде архангелу Михаилу. Запах пыли и эвкалипта заполнял ноздри. Патрисио высморкался, как это делают футболисты, вытер руку о штаны, направил шаги и взгляд вперед.

Сосновые иголки кололи лицо. Кто-то должен был отводить тяжелые ветки, пока другой поднимал проволоку заграждения. Где я? — спрашивал себя Педро. Люди друг за другом шли мимо него. Он двинулся за ними. На спине он нес одеяла, в свободной руке — бидон с водой. Его друг Хуан Карлос брел впереди, понукая груженного скарбом осла. Старое упрямое животное норовило сойти с тропы, ведущей в гору между пастбищами. Хуану Карлосу не хватало сил, он был маленьким, как ребенок.

— Ну же, давай! — шипел сзади старческий голос, укоряя маленького измученного Хуана Карлоса. — Поддай ему!

Глядя на друга, становившегося всё меньше с каждым рывком повода, Педро вспомнил о временах сельских кооперативов. О них ему рассказывал отец, и сейчас его истории оживали на обширном выгоне и склонах горной гряды Науэльбуты, как театр теней под мерцающим лунным светом. Вся земля, которую мог охватить взгляд, была общей. Педро шел среди полупрозрачных, нагруженных продуктами и строительными материалами мужчин, детей и женщин, мимо сидящих поодаль вокруг большого вязового пня, играющих в бриск и распивающих свежую чичу стариков, над которыми дневной свет разрывал вязкую ночь, приглашая расстегнуть рубаху и бить по рукам, пока собирают карты и деньги. Этот мир просачивался сквозь Педро, как сквозь щель, и это его пугало. Может, я умер, если не ощущаю прикосновений? — думал он, чувствуя, что кто-то кусает его между пальцами ног.

Старуха толкнула его в спину. Темная группа людей впереди упорно и сосредоточенно двигалась вперед. Двойник Хуана Карлоса уже тверже держал повод в руках, которые снова стали как у взрослого. Педро замедлил шаг, глядя на свои ладони.

Хуан Карлос повернул голову и попросил его идти быстрее. Глаза друга были словно затуманены. Уже близко, сказал он, указывая на решетку, закрывающую проход в нескольких километрах впереди. Там уже Новый мир.

Тогда Педро остановился.

— Прости, друг, ты не видел, не проходила ли тут женщина? Смуглая, примерно с меня ростом, иногда закалывает косу голубой брошью, — спросил он голосом, который показался ему чужим.

Но крестьяне, понурившись, шли мимо. Фиолетовый свет озарял их лица, которые, едва оказывались подняты, чтобы взглянуть вперед, опять опускались к земле, словно повинуясь пружине. Люди тащили на себе скарб, как погорельцы. Мимо прошли двое детей, они несли продавленный матрас, на нем громоздились телевизор, одеяла, стол и стулья, стиральная машина, два велосипеда, несколько книг, ручной инструмент и черная собака, которая лаяла.

— Постой, мальчик, ты не видел мою жену?

Педро попытался дотронуться до плеча ребенка, но рука прошла сквозь него, как сквозь воду.

Мальчик сделал знак сестре. Они положили матрас на землю и посмотрели на Педро, который, собравшись с духом, продолжил:

— Ее зовут Мария. Мария Лемун.

Как-то утром за курятником появились три котенка. Каталина влюбилась в них с первой секунды. Поставила тарелку, в которую собирала яйца для завтрака, и подошла посмотреть. Был субботний полдень, брат еще не встал. Она его не добудилась, как ни стучала.

Котята сидели, забившись в угол между доской, проволочной сеткой и куском старой жестянки, которая скрывала их наполовину. Если Ката протягивала к ним палец, котята шипели, инстинкт брал верх. Еще не научившись толком ходить, они уже пытались защищаться от мира. Когда девочка захотела взять одного в руки, появилась мать — черно-белая худая и решительная кошка. Она прыгнула, ощетинившись, между Катой и котятами, перепуганные куры бросились наутек. В этом вихре из перьев и пыли девочка попятилась и села прямо в тарелку с яйцами, испачкав платье. Кошка тоже отпрыгнула, наблюдая за обстановкой. Вставая и отряхиваясь, Каталина заметила, что не хватает одной несушки. Войдя в дом, девочка принялась стучать еще сильнее, пока Пато не открыл.

— Смотри, что у меня есть.

Два еще слипшихся полуоткрытых глаза приветствовали его. Испуганный котенок бил лапами в воздухе, стремясь вырваться из цепких рук девчонки.

— Откуда это? — спросил брат, беря котенка на руки и гладя по носу.

— Он был за курятником. Я взяла его тайком от кошки.

— За курятником? — подскочил он. — Ката, е-мое!

И бросился из дома прямо в красных клетчатых семейниках и черной футболке с надписью «Металлика». Поднимая пыль босыми ногами, он бежал к проволочной сетке, под которой, распластавшись, как жвачка, пыталась пролезть кошка, не обращая внимания на кур, в панике хлопающих крыльями.

— Пошла, тварь! Прочь отсюда, паршивая кошка!

Выпученные, бешеные глаза Патрисио встретились с кошачьими за мгновенье до удара ногой, который перебросил ее через котят, в ужасе жавшихся в углу курятника и едва державших головы, но изо всех сил шипевших.

Катита в слезах колотила его кулачонками по спине, как будто горошины отскакивали, Патрушка, гадкий! Ненавижу тебя! А через два часа спрашивала, какое имя для котенка ему больше нравится — Пятныш или Маслик, смотри, он весь беленький с черными пятнами, похоже на масло, которое вчера не убрали в холодильник, и его облепили мухи, оба умирают со смеху, Патрисио размахивает ножом в масле и мухах, сестра с визгом убегает, за ними несется котенок, опрокидывая чашки, теряя блох, потихоньку подрастая, а между тем его мать снова понесла и вернулась на прежнее место охоты.

С Каталиной мама проделывала то, чему Патрисио очень завидовал. Она обнимала ее всем телом и говорила, дуй, малышка, дуй сильнее, выдувай из себя эту гадость, отдай ее мне. Она клала руку на лоб дочери, глубоко вдыхала и просила Бога, чтобы болезнь вышла из девочки и вошла в нее саму. Думала, если нужно, чтобы кто-то страдал, пусть лучше это будет она, а не ребенок. Этот акт любви вызывал рыдания Каталины, не от нежности, а от страха. Я не хочу, чтобы ты умирала, мама, всхлипывала она, рыдая навзрыд, чем смущала брата, который с горящими ушами подслушивал под дверью.

Патрисио вспоминал это, пока следил за слабым биением жизни в теле отца, который питался через капельницу, дышал через аппарат, прогноз неясен. Медсестры приходили и уходили, отвечали на вопросы немногочисленных родственников, которые беспокоились о Педро и о детях, недолго, а потом выбрасывали это из головы.

Тетя Кармела, например, приехала к ним на выходные. Уже с порога она отругала племянника за то, что он ничего не рассказал сестре и выдумал какие-то глупости. У нее что, опилки в голове? Иди ложись, сказала она, а потом, пока Патрисио шел в свою комнату, добавила вдогонку, что в следующий раз вызовет полицию, если он будет так обращаться с Каталиной. Впрочем, следующего раза не случилось: тетя сбежала от них в понедельник утром. Она проснулась с воплями, отчаянно хлопая себя по рукам и ногам, покрытым насекомыми, которыми кишела постель и которые сопроводили ее в душ, откуда были изгнаны струей холодной воды. Племянник вызвался проводить Кармелу до остановки. Не нужно, я сама, ответила тетя, всё еще трясясь, с мокрыми волосами, прежде чем раствориться в утренней дымке. Патрисио опустошил во дворе коробку из-под печенья, полную тараканов, и пошел будить сестру к завтраку.

Интересно, видит ли их мама. Она парит под потолком или под полом? Патрисио вспоминал времена, когда у нее были ульи. Много месяцев она одевалась как астронавт и выходила во двор усмирять рабочих пчел с помощью дымаря, наполненного розмарином, рутой, лавровыми и эвкалиптовыми листьями. Мария водила руками по сотам, а сын следил за ней из дома, предвкушая ложку свежего меда с хлебом.

А потом наступили странные дни. Горсти мертвых пчел в руках. Сухой кашель. Очень нежный голос Педро.

Патрисио смотрел в больничное окно.

— Я тебя чувствую, мамочка. Пожалуйста, сделай так, чтобы папа открыл глаза.

— Да?

— Джованна Оддо?

— Это я.

— Извините, что в такое время, но это срочно. Меня зовут Мартин Морено, я врач. — Голос в трубке звучал как из-под воды. Джованна терла глаза, пытаясь расслышать. — Вы не могли бы приехать утром в областную больницу Куранилауэ?

Джованна поставила три будильника и снова заснула.

Еще до рассвета она выехала в Куранилауэ. На пустынном шоссе в голову лезли предположения относительно вызова. Она вспомнила, как ездила в другую больницу к младенцу с таким инвазивным кандидозом, что по всему телу пошли красные пятна, а язык побелел. Интересно, откуда у них мой номер? Проезжая мимо двух горящих грузовиков, похожих на толстокожие трупы на обочине, она пыталась вспомнить, не указывала ли телефон в какой-нибудь публикации на сайте.

Доктор Морено ожидал ее на улице, у входа в небольшую больницу, курил и нервно двигал руками. Поздоровавшись, он пригласил Джованну пройти в лабораторию. Молодой врач время от времени проводил одной рукой по голове, как будто хотел убедиться, что волосы на месте, а другой на старом компьютере кликал на папки, которые открывались целую вечность.

— Вот. Это то, что я хотел вам показать, — решительно сказал он наконец, пока на экране, как занавес, опускалось следующее изображение.

Не понимая, зачем ее заставили ехать полтора часа, чтобы посмотреть на документ, который можно прислать по почте, Джованна приблизила лицо к экрану и несколько минут сосредоточенно изучала его в полном молчании.

— Этот человек жив? — спросила она.

— Он был в коме два месяца. Другие зараженные умерли на прошлой неделе. Сейчас мы к нему поднимемся.

Вечером, не в состоянии заснуть, Джованна открыла компьютер. Положила пару подушек под спину. Решив проанализировать информацию, которую предоставил доктор Морено, на более продвинутом софте, Джованна надеялась, что ее начнет клонить в сон, пока данные будут визуализироваться. Но когда изображение было готово, голос в ее голове стал только громче.

Джованна внимательно смотрела на белые линии, не понимая, как они могли выстроиться таким образом. Предположив, что в файле ошибка, она запустила программу еще раз и пошла налить чай. Но, вернувшись, увидела тот же результат.

Всё было не на своих местах. То, что получилось, выглядело результатом чего-то другого.

Джованна чуть было не написала Андреа, но стерла сообщение, не отправив. Озадаченная, размышляла об этом деле еще пару часов, пока не стало совсем поздно. Тогда она поставила будильник, выключила свет и приняла снотворное.

* * *

Педро приподнял голову. Взгляд не сразу различил очертания нависавших холмов. Рядом две свиньи делили зеленые яблоки, копаясь у его голых ног. Он подтянул одну и сел, опершись спиной о дерево. Земля была усыпана бутылками, которые вели в направлении голоса его отца.

— Давай же, черт побери. — Старик поставил стакан на край стола.

Вечер пах уксусом, мочой животных и зеленью. Они сели и выпили, не глядя друг на друга, слушая шум ветра, который обрывал птицам головы. Отец был уже пьян, и это раздражало Педро.

— Я видел повозки. Медлительные волы. Скрежет камней под колесами. Люди шли как во сне. — Водка как будто не имела вкуса во рту. — И я увидел мертвую. Мою пчелку. — Педро сжал стакан в руке.

— Твоя жена не снесла дихлофоса, она ж была букашкой! Гадина! — Отец хохотал в лицо Педро, который, навалившись на стол, никак не мог его ударить. Руки двигались медленно и уменьшались, он стал вдруг размером с курицу, и ему пришлось удрать, поспешно и неловко подскакивая, и зарыть голову в пыль, чтобы старик не пустил его на суп.

Тогда ему показалось, он был уверен, что слышит Марию: не голос, а словно горячее дыхание, которое доносилось издалека и направляло его. Всё как будто стало осязаемым. Как влажная земля. Как порез, который кровит. Педро оттолкнул окружавшую его темноту и, словно ведомый жаждой, пошел вперед, с каждым шагом оставляя в воздухе отпечаток своего тела. То, что раньше было как будто внутри, оказывалось снаружи. Как эхо этого голоса, который звал за собой, преодолев зыбкую границу его тела. Педро шел, вбирая в себя всё, что встречал под ногами, — насекомых, трупы, корни, перемолотые камни, и разрастался всё шире, расстилаясь под землей белой тенью[8].

* * *

— Насколько нам известно, Cryptococcus neoformans вызывает заболевание преимущественно у иммунокомпрометированных людей и в этом смысле представляет собой оппортунистический гриб. Случаи поражения им здоровой иммунной системы редки и были отмечены только в Британской Колумбии.

В 1999 году на острове Ванкувер в Канаде была зафиксирована вспышка заболевания, вызванного Cryptococcus gattii, более сложным и агрессивным грибом того же рода. Массовое заражение зверей и людей в высшей степени странно, учитывая, что средняя температура тела млекопитающих создает неустойчивую среду для большинства представителей царства. От инфекции погибло значительное количество людей, кошек, собак, енотов и других млекопитающих.

Как я уже сказала, описаны только два серотипа этого гриба (В и С), которые попадают в организм при вдыхании спор, высвобождаемых в воздух: нечто вроде болезнетворной пыли, которая вызывает поражения легких и нервной системы. Симптомы инфекции включают сильный кашель и одышку, часто сопровождающиеся ознобом, ночной потливостью, бредом, непроизвольными спазмами конечностей, судорогами, тремором рук и анорексией. Примерно девяносто процентов пациентов заболевают криптококковым менингитом, и менее двух процентов выживают.

Согласно результатам одного из моих исследований, опубликованным в журнале Британского микологического общества, раньше инфекция действительно поражала в основном пожилых людей и людей с хроническими патологиями, но сегодня ситуация изменилась. До 1999 года все случаи заражения C. gattii регистрировались в субтропических районах, главным образом в Австралии, для которой этот вид эндемичен. Однако вспышка в Ванкувере привела к радикальному изменению нашего понимания грибковой инфекции и угрозы, исходящей от конкретного патогена. Это связано с тем, что она продемонстрировала увеличение смертности от C. gattii — ее уровень вырос с 0,94 до 3400 случаев на миллион жителей в год, — а также способность гриба распространяться по континентам и порождать инвазивные вспышки, которые, если их не контролировать, могут перерасти в пандемию.

Объяснение, которое дала этому Академия наук США, связано с повышением температуры климатической системы планеты из-за глобального потепления, а также, в частности, с масштабными монокультурными посевами на территориях, близких к заселенным.

Правительство Австралии было особенно заинтересовано в финансировании исследований, посвященных контролю за этим грибом и его искоренению, поскольку дерево, с которым C. gattii теснее всего связан, так как только на нем его плодовые тела массово достигают зрелости, — это Eucalyptus globulus, австралийский эндемик, обычно называемый просто эвкалиптом.

Однако, учитывая, что в нашей стране почти два миллиона гектаров плантаций этого дерева, риск новой вспышки без преувеличения значительный. Один мицелий способен распространяться на тысячу гектаров, а его споры при высвобождении могут покрыть в десять раз большую площадь. Кроме того, смертность от грибковой инфекции, судя по всему, гораздо более высокая, поскольку из пяти случаев заболевания, недавно зарегистрированных у работников лесного хозяйства, только один нелетальный: мужчина, который после почти двухмесячного пребывания в коме чудесным образом очнулся.

Она указывала, что с наибольшей вероятностью такое соединение может происходить в центральной нервной системе, а именно в задней доле мозжечка. Не исключено, что это, в свою очередь, будет иметь последствия, аналогичные наблюдаемым, например, в случаях заражения муравьев-пуль грибом Ophiocordyceps unilatelis, способным контролировать передвижение тех или иных членов колонии, изменяя их поведение и превращая в живые мешочки со спорами, которые, когда придет время, лопнут внутри муравейника.

Подобные процессы, как отмечала Джованна, сложно предсказуемы у людей, учитывая огромные различия в размерах и температуре. Но, принимая во внимание эволюцию и характеристики гриба во время вспышки в Ванкувере, такую возможность исключать не следует. По этому поводу она писала:

Где-то мяукал кот. Непонятно где. Патрисио выглянул во двор — ничего. Пыль, зимнее солнце. Каталина проскользнула мимо брата, зовя: Маслик! Мас! — и остановилась перед дверью, подзывая кота свистом и хлопками. Патрисио посмотрел на затылок сестры, на ее кожу, покрытую въевшейся, как ржавчина в металл, грязью. Внутри дом как будто терял вес и плотность элементов. Стало холоднее. По утрам не хотелось вставать. Трубы высохли, и брат с сестрой просто перестали мыться. Он почесал под мышкой и сказал:

— Оставь его. Есть хочешь?

Каталина опустилась на колени и соединила ладони перед лбом. Она молилась как будто про себя, но недостаточно тихо, чтобы брат не слышал. Просила за котов. Призывала Богоматерь, как учила мама. Патрисио стало стыдно наблюдать за этой сценой, выходки сестры всегда его нервировали. В прошлые каникулы она не хотела купаться в озере Льеу-Льеу, утверждая, что в нем живет чудовище. Вода и есть чудовище, объясняла она. Вся вода на планете — это его волосы.

В тот раз брат сказал ей, чтобы она подошла посмотреть на озеро поближе, поскольку в нем не чудовище, а кое-что другое. Переступая с валуна на валун, он подвел ее за руку, пока Каталина не оказалась прямо на кромке, в паре метров над водой. Загляни туда, сказал он. Что ты видишь? Сестра медленно, как черепаха, вытянула шею, засмеялась и помахала самой себе. Вот оно — чудовище, сказал Патрисио. И столкнул ее в воду.

Сейчас, пока она возносила мольбы о благополучии животного, Патрисио пошел в ванную и по инерции открыл кран душа. Разочарованный, вышел во двор, наполнил ведро из одного из баков, стоявших рядом с курятником. Поставил кипятить воду в двух кастрюлях и чайнике, достал старое полотенце и глиняную плошку, отнес все в ванную. Когда вода стала закипать, позвал сестру.

— Снимай это, — сказал он.

— Что?

— Одежду, что.

Каталина стянула голубую футболку и, скомкав, бросила в угол. Сняла вельветовые штаны и осталась в трусах. Кисловатый запах разошелся по помещению, не находя выхода. Она села на крышку унитаза. Патрисио намочил полотенце в горячей воде, выжал его и поднял руку сестры. В воду закапали черные капли.

— Слушай, Пато, куда попадают коты после смерти?

— В смысле, куда? — произнес он таким тоном, будто не понял вопроса.

— Ну, они тоже попадают на небо?

По правде говоря, он хотел ответить, что никто никуда не попадает. Что это как волны на воде. Она волнуется и возвращается. И это та же самая вода, что ты видела в озере. У этого чудовища волосы повсюду. У меня под мышкой, а скоро и у тебя. Это оно заставляет расти ногти и круги от брошенного в воду камня. Смерти нет, сеструха, просто мы уменьшаемся. Котов съедают муравьи, а муравьев уносит грязная вода, которую мы выливаем во дворе. Хотя эта земля уже ничего не рождает, под ней прячутся невидимые озера. Голоса растений и существ, которые бродят туда-сюда, боятся сухости и смотрят из-за углов домов, как медленные пауки. Большое кажется мертвым, но скинь его в озеро, и готово. Там, образуя концентрические круги, плавают кошачьи зрачки, выплаканные тобой слезы. И пусть дурная вода заставляет тебя слышать стук капель и голоса в темноте, ты можешь отпугнуть ее. Ночью вырой яму, сделай колодец и посмотри в него. Звезды за твоей спиной будут с тобой, твое отражение будет новым. Бросай в воду камешки, не позволяй ей застыть. Бросай в нее пыль и грязные тряпки, пока эта зараза не сдастся. Ходи грязной какое-то время, а потом помойся. Так ты удержишь смерть на расстоянии.

Но он ничего не сказал. Молча тер сестринские щеки, пока смуглая кожа не обрела природный блеск.

— Так, наклоняй голову, — скомандовал он, погружая волосы Каталины в плошку. Подержал несколько минут, полоская пряди и отжимая из них грязь. Потом взял ладони сестры и поставил плошку с водой на них. — Посиди так.

Начинало темнеть, значит, дома скоро станет холодно. Патрисио закрыл дверь, прошел в другой угол гостиной, открыл дровяную плиту, бросил в нее несколько сухих поленьев и начал разводить огонь. Снаружи время от времени слышалось мяуканье, смешивавшееся с треском ломаемых ветром веток. Патрисио выложил на противень несколько кусков хлеба и вернулся в ванную. Помог сестре вытереться сухим полотенцем, которое она потом повязала на голову. Смотри, сказала она ему, неодетая, руки в боки, вертя головой, обернутой полотенцем. Я мама.

Брат улыбнулся и велел выходить из ванной.

— Иди надевай пижаму, малявка. Теперь я помоюсь.

Позже оба сидели рядом с плитой, греясь у огня, который медленно высушивал их волосы. Каталина рисовала, Патрисио смотрел на угли, как в телевизор.

— Гляди, Пато, — сказала Катарина, кладя тетрадь перед глазами брата. — Я нарисовала чудовище.

Он удивленно спросил, что это за чудовище: странное туловище в виде палочки, вряд ли человеческое, с кучей рук и пальцев и два лица поверх улыбающегося рыбьего рыла.

— Это чудовище подарков. Оно доброе. У него лицо сома, так как оно родилось под водой, но однажды его поймал рыбак, взял с собой жить, и они продавали анчоусы и стали миллионерами, и чудовище захотело дарить подарки людям из деревни и своим друзьям в озере, потому что было доброе, и своей подруге-рыбе оно подарило пузырь, а подруге-утке — ремешок, а потом пошло в деревню и стало стучать в двери домов, чтобы завести новых друзей, но из-за того, что оно было чудовищем, люди боялись его и не хотели с ним дружить, они захлопывали перед ним дверь или обливали кипятком из кастрюль, пока однажды чудовище не схватило рыбака, не отрезало ему голову и не прилепило к своему сомовьему лицу, и потом делало так же со всеми людьми, которые ему встречались, а однажды ночью оно снова прыгнуло в воду и осталось там жить.

Казалось, что, если пристально смотреть на рисунок, он двигается. Патрисио спросил:

— А потом что? Чудовище умерло?

— Нет, — ответила сестра, — оно живо. Спит в озере, но его озеро размером как весь мир, и чудовище может выходить из него, когда захочет. Оно может выйти из любой воды. Если ты долго будешь смотреть на лужу или на чай в чашке, оно может выйти оттуда и съесть твою голову.

Как-то вечером, откладывая работу над книгой, Джованна погуглила Арауканскую лесопромышленную компанию. Из лавины информации она выудила, в частности, что компания, основанная итальянцем, разбогатевшим во время диктатуры на скупке бывших госкомпаний и захваченных у крестьян — чилийцев и индейцев мапуче — земель, сейчас судится с семьями рабочих, умерших от криптококкоза. Новость в областной газете гласила:

Электрический разряд пробежал по спине Джованны, обхватив и сжав шею. Она почувствовала вину? за что? Ей просто прислали рапорт, она проверила его и сделала то, что сделал бы любой коллега на ее месте. Но что она знала об этих людях? Почему должна о них беспокоиться? Разве не было бы еще более лицемерно выступать в защиту чего-то, что ее не касается? Так или иначе, если не она, то кто-то другой подписал бы рапорты, а ей нужны деньги на экспедицию. Компания скоро возобновит работы как ни в чем не бывало, и новые деревья того же вида покроют эти холмы, вытесняя когда-то такие разнообразные леса. Эти рабочие, подумала Джованна, страдают от несчастных случаев каждую неделю. В конечном итоге виноват гриб.

Мяч сдулся. Подбросив его, Патрисио смог лишь проследить за грустной траекторией падения. Разочарованный, он со злостью пнул мяч, но тот еле сдвигался, поднимая пыль и словно стремясь увернуться от ударов ноги, которые разрывали его и без того разъезжавшуюся кожу. Патрисио взял его в руки и подкинул в небо. Изобразил, пока мяч летел, что стреляет в него, выставив палец как пистолет. Представил себя на далекой войне, в разгаре боя, хотя на самом деле был похож на заблудившегося ребенка, на которого собаки смотрят с состраданием.

Он вошел в дом, весь в пыли. Упал в кресло и посмотрел на свои руки: паршивое пятно. Чувствуя злость, зашел в комнату и стал тереть правую ладонь листком из тетради по родному языку. Заметил, что уже полгода ничего в ней не писал. Вернулся на кухню и только тогда понял, что закончилась вода. Остановился, весь потный, с пятном, запахом и бумагой, приставшими к руке как тень.

Цистерна с водой, которую раз в неделю присылали из района, доезжала до дома детей в последнюю очередь. Она будет только в пятом часу вечера. Утром Каталина взяла в школу флягу с остававшейся питьевой водой, пообещав привезти ее не пустой. Патрисио между тем удовольствовался опивками и сходил по нужде в пакет. Закрыл глаза. Вздохнул, вспомнив, как однажды услышал, что тетя Кармела говорит о нем по телефону подруге. Ходит как неприкаянный, бедняга, слышал он, сидя в туалете. Отрезанный ломоть. Думаю забрать Каталину к себе. В доме всё выглядело так, как будто здесь не мыли сто лет, потемневшая от грязи стена у открытого окна, в кухне сплошная пыль, сухая земля покрывала стол.

Патрисио вышел во двор и, плюнув на ладони, стал тереть их о землю. Надел красную бейсболку и сменил потную футболку на рубашку. Патрисио уже давно стал носить одежду отца. Каталина иногда изображала его и говорила, что она тоже папа. Давала брату указания. Делала вид, что у нее густые усы, и читала проповеди о жизни. Патрисио улыбался, когда сестра входила в роль. Представлял ее главной героиней сериала. Мысленно наряжал в цыганку, чилийку, итальянку, представлял рядом с ней такого же кривляку-пацана, как будто они ссорятся и ищут друг друга в лесу, пустыне или цирковом шатре.

Как и ей, Патрисио нравились эти сюжеты. Он полюбил их, глядя на нее. С раннего детства Педро и Мария просили Каталину рассказывать истории, показывать рисунки и говорить, что происходит с их персонажами. Родители побуждали ее импровизировать, а потом оба предлагали поправки к ее рассказам, как будто были издателями или сценаристами. Из этой игры родилось несколько примечательных персонажей, которые стали частью их семейной мифологии: Мохнатая курица, Гуачикамоте, Братья Путаница, Дон Пепе Пятна, Собака Чанкака. Мария бывала счастлива. Подыгрывала дочери. Изображала из себя директора по кастингу. Если история была хорошей, она говорила, что ее покажут по телевизору.

Патрисио в этих играх всегда держался сторонним, хотя и внимательным наблюдателем. Не отзывался, когда мама предлагала ему поучаствовать. Выходил во двор и играл в войнушку. Расставлял пластиковых солдатиков и сбивал их камнями. Он комментировал битву вслух голосом столичного теледиктора и сложными словами: «Бомбардировки береговой линии опустошают архипелаг. Обессиленные солдаты покидают фортификационные сооружения». Мама обожала смотреть, как он играл сам по себе, и не вмешивалась. Сейчас вместо игр Патрисио развлекался тем, что думал вслух, то ли воображая собеседника, как те, кто разговаривает с животными, то ли просто наслаждаясь звучанием произносимых слов.

Он шел долго. Он ходил так, просто чтобы идти, уже почти год, в котором дни шли по кругу, у него не было особой цели, кроме как подняться на холм; но если охранники лесхоза спрашивали, что он делает на этом склоне, Патрисио говорил, что ищет свою потерявшуюся собаку Селерино, хотя на самом деле ее убил отец в то утро, когда она явилась с симптомами бешенства. Через несколько часов подъема, с пересохшим горлом, Патрисио сел в тени эвкалипта. Даже здесь солнце настигло носок кроссовки. Он подобрал ноги. Посмотрел вдаль. Казалось, горизонт очерчен лесными плантациями. Прислонил голову к стволу дерева. Мир — пропащая штука, думал Патрисио, слушая ветер и убаюкивающий шепот листьев, от которого закрывались глаза.

Вдруг его разбудил шум моторов. Смеркалось, и Патрисио со странным предчувствием бросился вниз по холму, спрашивая себя, вернулась ли уже Каталина и не оставил ли он на засове входную дверь. Добежав наконец до дома, он поставил одну на другую две старые покрышки, забрался по ним на крышу и приложил руку козырьком к глазам. И увидел два черных пикапа, как в детективных передачах по телевизору. Напуганный, он одним прыжком слетел с крыши, проехав спиной по покрышкам, которые оставили на одежде черный след. Вбежал в дом. Задвинул щеколду и спрятался под столом.

— Ката! Каталина, ты дома?

Машины остановились за воротами. Патрисио слышал, как открылись двери и несколько человек, он не понял сколько, вышли и направились к дому.

Три коротких стука в дверь.

— Эй! Есть кто?

Из-под стола Патрисио не мог разобрать, кто стучал, но видел силуэты людей, заглядывавших в окна, их быстрые тени напоминали псов в темноте.

— Мы оставим это здесь! — крикнул один из непрошеных гостей, как будто знал, что кто-то по ту сторону двери слышит его.

Затем люди залезли в пикапы, зарычали двигатели, и свет фар стал удаляться.

Патрисио выждал минут десять, прежде чем решился открыть дверь. За ней он обнаружил пять коробок. В одной был Smart TV, в другой — Play Station 5, и то и другое новое, остальные были набиты какими-то вещами. На коробках лежала книга.

— «Компендиум Педро Обширного», — прочитал Патрисио вслух, водя пальцем по надписи на обложке.

Он поднял взгляд и не различил никого на дороге. В полукилометре виднелись только что зажженные огни в доме соседа. Стемнело, и падали капли редкого дождя. Патрисио затолкал ногами коробки в дом, а книгу отшвырнул, и она упала у пустого курятника.

Когда юноша закрыл дверь, лампочка в столовой, которая не горела уже много недель, зажглась.

Капли дождя скатывались по стеклам тонкими диагоналями. Вдоль шоссе расстилались обширные равнины, на которых лишь изредка мелькали дома, животные и хозяйственные постройки, там и сям разбросанные среди ковыля. На таком просторе небо казалось шире, и облакам не удавалось догнать друг друга. Микроавтобус двигался к Пунта-Аренасу, нервно ведомый сеньорой Мартой, которая, вцепившись в руль обеими руками, время от времени целовала медальон с Богоматерью Кармельской, висевший на ее правом запястье.

Джованна выступала переводчиком между группой иностранцев и единственной жительницей этих мест, которая невпопад отвечала на их вопросы, не отрывая взгляда от дороги. То и дело Джованна сама что-нибудь спрашивала: что это за обнесенный забором форт, как называются эти птицы, сколько живут местные деревья. Не знаю, дочка, не знаю, отвечала, не глядя на нее, немного вспотевшая сеньора Марта, и тогда Джованна выдумывала что-то с целью разрешить сомнения гостей, прижавшихся к окнам, чтобы любоваться контрастами пейзажа.

Щелчки цифровых фотоаппаратов смешивались со стуком капель по металлической крыше, когда старенький «ниссан-караван» въезжал в город. Под сигналы автомобилей, ругань и молитвы Пресвятой Богородице, несколько раз резко тормознув на красный свет светофора и заглохнув на зеленый, микроавтобус с группой ученых прибыл на кладбище.

Дождь прекратился.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Джованна у англичан, которые разминали ноги на обочине. Андреа улыбалась позади них, ее светлые волосы растрепал южный ветер. Все казались воодушевленными началом путешествия.

Прежде чем войти на кладбище, Джованна попросила через час собраться на том же месте. Сеньора Марта продолжила сидеть в машине, с закрытыми глазами откинувшись головой на спинку сиденья и радуясь, что добралась до этой точки без происшествий.

Джованна и Андреа застегнули ветровки и медленно пошли по величественным кипарисовым аллеям этого погребального лабиринта, оставив группу свободно гулять. Они останавливались перед мавзолеями, удивляясь разнообразию их размеров и происхождения фамилий. Андреа хотела взять подругу за руку, но Джованна мягким и быстрым жестом указала на выгравированное на плите имя: «Телефона Паласио». Обе смеялись — беззвучно, чтобы не оскорбить память почившей, — пока Джованна фотографировала Андреа, которая прижала руку к уху, будто держа телефонную трубку. Они прошли мимо огромного мавзолея Сары Браун, чье имя носило кладбище. Он был окружен туристами, впечатленными его странным золотым куполом, словно украденным у мечети. Внезапно подруги вышли к могиле, которая больше походила на ботанический сад, чем на захоронение: по разбитому стеклу усыпальницы вился вислоплодник, внутри были видны кактусы и свисающие растения. Джованна записала что-то в блокнот, пока Андреа фотографировала.

— Посмотри на меня, — вдруг сказала Андреа, и пленочный фотоаппарат поймал в кадр карие глаза Джованны.

Потом подруги пришли на аллею, где кипарисы стояли с голыми ветвями, темными и сухими, как будто после пожара. Андреа спросила, не гриб ли это, но Джованна, потрогав ветки, понюхав и лизнув подушечки пальцев, сказала, что нет.

— Может, тля, — ответила она, глядя снизу вверх на пятна на кипарисе. — А может, эти деревья подхватили здесь охоту умереть.

Открыв дверь, Каталина увидела, что Патрисио сидит перед гигантским телевизором посреди гостиной и играет в футбол на приставке. Как ни в чем не бывало, она бросила рюкзак на стол, села рядом с братом и спросила:

— Как играть?

У Патрисио хватило терпения научить сестру контролировать игроков и передавать пас от одного к другому, а не просто бить дугой всякий раз, когда мяч оказывается у нее. Она быстро схватывала. Брат разрешил ей не ходить в школу на этой неделе, и они сражались до тех пор, пока Каталина спустя два дня не вырвала у брата ничью, забив гол на последней минуте. Все предыдущие партии заканчивались ее проигрышем, в основном по голам. В тот день ее счастью не было предела. Она запрыгнула на кресло с криками: Даааа! Даааа! Вот тебе, гадкий Патрушка! Один — один! А потом бегала по дому, раскинув руки, как аэроплан.

— Хорош, малявка. Будешь радоваться, когда меня обыграешь.

Патрисио нажал на «старт», и они начали новую партию.

Каталина никогда не спрашивала, откуда все эти вещи. Растягивалась на массажном кресле и включала его на максимальную мощность, бегала по дому за братом, угрожая ему миксером, пряталась в сушилке для одежды, долго мылась под горячим душем и потом часами выбивала птичек, фрукты и разноцветные шарики в мобильном, а иногда, когда весь дом был в ее распоряжении, перемалывала насекомых с землей в блендере. Каждую неделю появлялись коробки с новыми вещами. Каталина ждала, пока Патрисио их откроет, восхищенно рассматривала каждое устройство, а потом просила брата научить ее этим пользоваться.

— Смотри, тут две кнопки, какой кофе хочешь? Большой или маленький?

— Большой! — с восторгом кричала она.

Тогда он нажимал на зеленую кнопку, и кофемашина выдавала пышный латте, который довольная Каталина уносила в свою комнату. Так потихоньку дом наполнился электробытовыми приборами, вещами, одеждой, велосипедами, игрушками, которые появлялись каждый понедельник рано утром, а с ними — полный оранжевых купюр белый конверт с серповидным листом на марке. Книги, которые приходили вместе с подарками, оказывались свалены в курятнике, образовывая небольшую кучу. Птицы прыгали и гадили на них, нещадно раздирая клювами.

Патрисио не сделал ни одной попытки что-либо выяснить. Лучше не надо, говорил он себе: а то вдруг коробки больше не появятся? Пусть эти фанатики делают с отцом что хотят. Так или иначе, шкафы ломились от добра, Каталина ездила учиться на школьном автобусе, а у Патрисио были деньги, и он мог купить что угодно. Он прятал банкноты и карточки в обувной коробке в своей комнате и время от времени говорил сестре, что папу лечат за границей. Что его забрали марсиане. Что его съела чупакабра. Хочет ли она еще хлеба с авокадо. Чтобы она ему не грубила. Что он теперь в доме главный.

Каталина посмотрела на горячий шоколад. — Сыграем лучше еще одну партию? — спросила она, поставив чашку на стол. — Вкусно.

Они сели рядом в кресло и включили приставку. Сестра посмотрела брату в глаза.

— Сейчас я тебя сделаю, — сказала она.

Когда группа наконец прибыла в бухту Чилота в порту Порвенира, к англичанам вернулся исследовательский дух. Бледность от качки на пароме уступила место порозовевшим щекам и желанию узнать, что за истории скрываются за этими разноцветными, крытыми железом портовыми домиками, которые виднелись вдали, разбросанные как пятна краски в однообразной степи. Джованна сняла куртку и повесила ее на спинку переднего сиденья, в тридцатиградусную жару не верилось, что микроавтобус пересекает самую близкую к Антарктиде местность на Земле.

Сеньора Марта между тем перестала нервничать, возможно в силу отсутствия препятствий: на трассах CH-257 и Y-85, которые двумя змеями протянулись на 136 и 159 километров до южной оконечности Огненной Земли, чаще, чем автомобили, встречались овцы, верблюдовые, велосипедисты, лошади и бескилевые. Поэтому здесь она с удовольствием отвечала на разнообразные вопросы любопытных пассажиров и даже вежливо поддерживала с ними разговор на сносном английском.

Но после тяжелой переправы через пролив команда устала. Только Джованна смотрела на шоссе, время от времени перебрасываясь репликами с сеньорой Мартой о странностях погоды, о национальности гостей, о своей работе… и так семь часов подряд.

Когда микроавтобус в конце концов остановился напротив горного приюта «Викунья» и группа проснулась, все стали свидетелями великолепного зрелища. В этот час последние солнечные лучи освещали верхушки деревьев букового леса, которым начинался заповедник. Оранжевые кроны, казалось, застыли как пылающие облака.

Это было величественно, но времени на фотографирование не было. Под кронами уже виднелся силуэт дона Сантьяго, лесника, который в нескольких шагах позади Оливера, своей огромной облезлой овчарки, шел к приехавшим. Нужно было поставить палатки до темноты.

С помощью дона Сантьяго Джованна, Андреа и Дейвон, самый молодой из англичан, начали разбивать пять палаток поменьше и одну большую для оборудования. Но ветер дул с такой силой, что в конце концов понадобилось участие всех участников экспедиции, включая сеньору Марту, чтобы закрепить их.

Закончили около девяти. Дождя не было, но холодный ветер начинал забираться под одежду. Дон Сантьяго пригласил всех выпить мате к себе в дом, натопленный дровяной плитой. Вслед за лесником члены экспедиции гуськом переступили порог, потирая руки, и каждый по очереди прошел в туалет.

Вокруг царила всепоглощающая тишина. Гости завороженно следили за колебанием огня, потрескивающего за старинной кованой решеткой плиты и подпитываемого маленькими поленьями, которые дон Сантьяго нарубил с почти геометрической точностью. Вода кипела. Хозяин снял чайник с горячей плиты, где поджаривались куски лепешки, и осторожно наполнил калебас. Джованна приняла его из рук лесника, сделала жадный глоток и вернула сосуд со словами «большое спасибо». Дон Сантьяго посмотрел на нее обиженно, подняв седые брови, но тут вмешалась Андреа, извинилась за подругу, она с севера. Там пьют только кофе, сказала она, а потом пошагово объяснила на английском, как правильно пить мате по кругу и почему нельзя говорить «спасибо» после первого глотка.

Сам Сантьяго умилился старательности иностранцев и неуклюжести их жестов, когда они передавали друг другу калебас, словно это был древний местный ритуал. Сидя напротив подруги, Джованна посмотрела на нее с благодарностью, и они продолжили молча пить, пока хозяин поддерживал огонь, а мате возвращал тепло и бодрость телу.

После пары кругов Андреа сделала знак Джованне. Остальные гости встали вслед за ней. Поблагодарили и вышли в ночной холод степи.

Полчаса спустя, когда все уже забрались в спальные мешки, Джованна гладила руку Андреа, обнимавшую, как мягкая ткань, ее подбородок. Она смотрела в одну точку на потолке палатки, которую ветер трепал со звуком, похожим на рев бурной реки.

— Я всё думаю, — сказала Джованна. — Как же хорошо, что ты здесь.

Несколько минут спустя, уже выключив свет, она продолжила шепотом:

— Ты спишь?

— М-м-м?

— Ничего, спи.

— Я не сплю.

— Просто я вспомнила, как в детстве перед сном играла в игру, которую очень любила. Я никогда никому этого не рассказывала. Нужно было сосредоточиться на том, о чем в тот момент думаешь, и потом идти назад, мысль за мыслью, как будто разматываешь нить, которая возвращает тебя к тому, о чем ты думала до этого. А потом до того. И так, пока не дойдешь до точки, в которой уже ничего нет. Там нить обрывалась. И тогда я оставалась словно с обрывком нити в голове.

Уже задремавшая Андреа повернулась к ней, придвинулась в своем спальнике. Поцеловала между ртом и щекой и положила голову ей на плечо.

— Как красиво… Будем спать?

— Да, давай, — ответила Джованна, всё еще глядя в ходящий ходуном потолок палатки, слушая, как ветер свистит над бескрайней равниной вокруг. Под этот звук она закрыла глаза. В определенном смысле она чувствовала себя в безопасности, будучи уверенной в своей принадлежности к окружающему пейзажу, который позволял ей неторопливо слушать саму себя, как будто мысли текли спокойным ручьем, были фрагментами, иногда складывающимися в кольца, а потом разлетающимися и растворяющимися под светом.

Как-то после обеда стук в дверь разбудил Патрисио. Он вошел в комнату к сестре, но там никого не было. В растерянности он застегнул куртку и замер посреди гостиной. В окно он видел людей рядом с черными пикапами. Опять раздался стук, тяжелый и ритмичный, по три удара. Патрисио сделал глубокий вдох и повернул ручку двери.

За ней стоял сухощавый мужчина, ненамного выше его.

— Добрый вечер, брат, — сказал он, раздвинув губы в подобии улыбки, которая Патрисио показалась гримасой робота. — Меня зовут Бальтасар. Давно хотел с тобой познакомиться.

— У меня нет братьев, — ответил Патрисио надтреснутым, как сухая ветка, голосом.

— Мы все братья в обширном. — Патрисио заметил, что на пурпурной тунике гостя висела коробочка эвкалипта. — Ты знаешь, кто я?

— Сукин сын, который похитил моего отца.

За спиной Бальтасара, рядом с черными пикапами, стояли четверо мужчин. И они явно не привезли коробок с подарками. Они смотрели на Патрисио зловещим и дружелюбным взглядом религиозных фанатиков.

Бальтасар опять изобразил улыбку и продолжил:

— Нет, это совсем не так…

— Чего тебе надо?

— Чтобы ты поехал с нами.

Патрисио отступил на несколько шагов. Вдруг он почувствовал, что бежит, глядя вверх, чтобы взять посланный с другого конца поля пас, что его сестра пытается обойти Месси на входе в виртуальную зону, а у него рука потеет на джойстике, что отец учит его охотиться на кроликов и задерживать дыхание, глядя в их черные глаза, которые внимательно смотрят, прежде чем погаснуть, что что-то толкает его в промежность, что мама бьет его по щекам, что холодный пот течет по спине, дрожит подбородок, подступают слезы, что его тоже сейчас похитят из собственного дома, словно это в порядке вещей.

Слышно было, как кошка мяукает на крыше. Патрисио собрал и сглотнул слюну.

— Ладно, поехали, — сказал он, закрывая за собой дверь.

Ла-Пуэрту окружал протяженный деревянный забор с проволокой под напряжением. Два человека в фиолетовых туниках открыли ворота. По территории сновали прихожане по своим делам, бормоча что-то, чего Патрисио не разбирал. Поселение выглядело скромно, но одновременно претендовало на некоторое благородство благодаря зданиям в стиле построек немецких переселенцев, окруженным рядками молодых эвкалиптов. Патрисио пригласили выйти из машины и пройти в комнату с табличкой «Обширный». За ним осторожно закрыли дверь и оставили одного впотьмах. В полумраке он едва мог разглядеть помещение. На ощупь прошел мимо чего-то, что казалось деревянными скульптурами. Постепенно комнату осветила люминесцентная лампа.

Помещение было небольшим, хоть и с высокими потолками. Запах развешанных по стенам эвкалиптовых веток напомнил, как отец заваривал их листья на кухне. Патрисио посмотрел прямо перед собой и увидел отца в плетеном кресле, в которое, казалось, его тело бросили как мешок. Еще не понимая до конца, что происходит, не успев протереть глаза или ущипнуть себя за руку, Патрисио услышал: «Подойди, сын». Но голос не был голосом Педро. Не тем, который мальчик помнил. Он подошел, и горьковатый запах гнилых фруктов ударил в нос. Вблизи Патрисио заметил на лице отца явные признаки истощения и подумал о восковых фигурах. Быстрая ледяная струйка скатилась по спине. Ему стало противно от ощущения, что влажная кожа Педро как будто тает.

Патрисио остановился, дрожа, с подступающими к горлу слезами. Педро ничего не говорил. Между ними протянулось молчание. Тогда он присмотрелся и заметил, что правая рука отца двигается. Рядом с креслом стоял столик с религиозными предметами и сборником судоку, из тех, что он дарил ему. Патрисио в растерянности следил взглядом за отцовской рукой, которая брала карандаш и нащупывала край сборника. Мальчик подошел, открыл его на первой странице и наблюдал, как рука, словно автомат, заполняет лист. Вместо цифр в ячейки она вписывала буквы. Медленные ряды букв, которые составляли слова. Этот процесс занимал всё внимание Патрисио, пока послание не было готово. Тогда он почувствовал ужас, похожий на тот, что охватывал его от одного воспоминания о матери: они вдвоем сидят у огня на кухне, мама качает его, маленького, на руках и рассказывает сказку о мальчике со шпорами[16].

На листе было написано:

Дверь открылась. Двое коллегиантов взяли Патрисио за плечи и вывели. Всхлипывая, он успел вырвать листок и положить его в карман, прежде чем вышел из комнаты с ощущением, что выныривает из-под воды.

Это был последний раз, когда он видел отца.

Небо закрывало сплошное серое пятно. Бальтасар проводил Патрисио до машины, которая повезла его домой. Наверху, далеко Патрисио заметил странное черное кольцо, плывущее между облаками. Ниже, вдоль шоссе гипнотически мелькали стволы эвкалиптов, и вскоре мальчик заснул на заднем сиденье, уронив голову на стекло. Проснулся дома, ничком на кровати, вспотевший, в одежде. Вскочил и побежал по дому, зовя сестру.

Но он был один. Он еще слышал странный голос отца, который его смущал и тянул против ветра. Следуя за голосом, Патрисио вышел из дома.

* * *

Каталина сидела в массажном кресле, ела бутерброд с паштетом и пыталась добиться победы «Барсы» над «Реалом».

— Где ты была? — спросил Патрисио, закрывая за собой входную дверь.

— У тети Кармелы. — Раскосые глаза сестры, когда она врала, напоминали ему глаза матери.

Патрисио поспешно прошел в свою комнату, чтобы взять толстовку и положить в карман зажигалку. Когда он собрался выходить, Каталина попросила его сделать ей горячий шоколад.

— Ты куда? — спросила она, ставя чашку на стеклянный столик и не отрывая глаз от экрана, пока брат застегивал молнию и надевал капюшон.

— В магазин и обратно.

— Может, купишь машину?

Патрисио вздрогнул. Подумал о бидонах с бензином, которые оставил около дома, и крепко сжал зажигалку в кармане.

Сестра поставила игру на паузу и посмотрела на него.

— Купи машину, Пато. И поедем на море.

Он улыбнулся и положил ключи в карман:

— Я самолет куплю, — ответил он, поднося к губам указательный и большой пальцы.

* * *

Это бесконечная непрерывность существования. Каждому телу нужны другие тела, чтобы умирать и возрождаться. Его обширность приглашает склонить друг к другу головы, следовать непокорному шепоту, приносимому в дом ветром, этим тайным телом, корнем воды, который вырывает язык из его клетки и прячется в пепле, пока леса перемещаются в другую вселенную.

* * *

Поход начался рано, под моросящим дождем и при влажности воздуха семьдесят процентов. Под предводительством Джованны группа два часа шла на юг от лагеря, пока не добралась до сектора номер десять, заросшего ньирами, ленгами и койгуэ и богатого лиственным перегноем, влажным от бобровых запруд.

Там обнаружились первые экземпляры для сбора.

— Посмотри на меня и скажи, что нашла, — попросила Андреа из-за камеры, закрывавшей ей пол-лица.

— Cyttaria, которая у меня в руке, известна также как «индейский хлеб». Раньше обитатели этих лесов собирали их весной и летом для еды. — Джованна держала на уровне объектива гриб, похожий на спелую мушмулу. И предложила коллеге, ожидавшему за кадром рядом с Андреа: — Попробуй, Ричард. — Англичанин откусил, и на его лице появилось выражение удивления, возможно из-за ватной текстуры гриба. — Сладкий, правда? — продолжала говорить Джованна с горящими, как у девочки, глазами, пока Ричард довольно кивал.

В этой экспедиции каждый участник преследовал собственную цель. Дейвон, например, ворошил землю в поисках трюфелей. Его задача была самой сложной, поскольку эти грибы мало того что растут под землей, так еще и найти их можно только благодаря нюху некоторых собак и свиней, специально обученных для этого. Дейвон же руководствовался только своей интуицией. Андреа запечатлела, как, раскапывая корни, рыжеволосый молодой человек обнаружил экземпляр из рода Thaxterogaster: два шарика горят, как бриллианты, во влажной земле.

Марджори между тем специализировалась на роде Cortinarius, представители видов которого открыто росли по всему парку. Многие из них еще не были описаны, поэтому ее приятной задачей было давать им имя и дату рождения, производя своеобразное крещение для официальной науки. Андреа шла за ней, пока та собирала плодовые тела в небольшой брезентовый мешочек, восхищенно восклицая на манерном британском английском.

Тут же был Ричард, миколог с сорокалетним стажем, который занимался анализом отношений грибов с эндемичной флорой парка. Завернутый в оливковый плащ, старик шел по лесу, заложив за спину руки с мощной лупой и швейцарским ножом. Ричард брал пробы корней, коры и выпуклых, вдавленных, пупковидных плодовых тел с коническими и бугорчатыми шляпками, иногда похожими на небольшие соты или кусочки кораллов.

Как он объяснял в камеру, поблескивая глазами из-под красной шляпы, каждая из этих форм жизни исполняла свою функцию:

— Одно дело — описать внешний вид организма, и совсем другое — понять, каковы его отношения с остальными существами вокруг. Все эти грибы связаны с деревьями через корень. Они поставляют им воду и разные питательные вещества, а взамен получают витамины и углерод. Деревья могут через них общаться между собой, обмениваться электрическими и белковыми сигналами, образуя что-то вроде интернета. — Он указал на нижнюю часть плодового тела Cortinarius flammuloides, эндемичного в этом регионе. — То, что мы обычно видим у грибов, — не что иное, как их половые органы, цветные вздутия разнообразных форм, выделяющие споры для размножения. Самое же любопытное происходит под землей. Весь гриб функционирует как обширная сеть, протянувшаяся на километры: его тонкие нити бесшумно соединяют лес, одновременно превращая его отходы в новую почву.

Дождь усиливался. Джованна нашла Андреа, затем дала указание группе продолжать двигаться на юг. Понемногу стук капель по листьям затих, уступая место запаху морского бриза.

Джованна собирала лишайники. Она изучала, как симбиоз между грибом и водорослью влияет на общение лишайника с другими организмами. В электрических импульсах, передаваемых мицелием, она видела сигналы, подобные нервной деятельности. Что-то они переносили — информацию, желания, локации. Джованна хотела расшифровать этот язык подземных импульсов и понять, что происходит, когда гриб соединяется с чем-то другим. Накануне вечером Андреа спрашивала ее, какими могут быть слова в этом языке. Лежа с ней в одном спальнике, она предположила:

— Если бы гриб поселился в человеческом мозге, он думал бы то же самое, что мы?

Джованна ничего не ответила, просто обняла ее и начала целовать в шею. Но позже, когда Андреа заснула, этот вопрос не выходил из головы, и от раздумий над ним Джованне приснилось, что она рассматривает кусочек сфагнума, чьи клетки под микроскопом оказываются скоплением миллионов глаз.

Полчаса спустя группа снова оказалась на берегу Магелланова пролива, на этот раз на противоположной оконечности Огненной Земли.

Панорама была впечатляющей. Джованна смотрела на острова, на древние, морщинистые, как слоновья кожа, горы, которые возвышались над густой растительностью, и думала о том времени, когда землю покрывали скалы, пронизанные грибами. На несколько минут она завороженно застыла, представляя многометровые, в гранитных складках башни, которые возвышались как статуи, а тонкие нити Tortobus proterans обнимали минерал изнутри, поглощая пресную воду и истончая его стенки, спускались ниже, зарывались в скалы, выравнивали поверхность, чтобы позже животные и растения смогли поделить мир, утвердить за собой основное место. Тогда ей пришло в голову, что, пока водоросли и амфибии становились жертвами сексуального желания, грибы сохраняли неизменной собственную тактику, то целуя спящих под открытым небом млекопитающих и растения, то очищая свою раненую грудь энзимами, разделяя ее и увеличивая. Это позволяло им растягиваться в виде великой идеи, как будто земля над ними была чем-то вроде стенки черепа, а снизу — бездонным озером. Так они росли во всех направлениях, цепляясь вслепую к корням и погребенным телам.

Джованна стояла, словно оцепенев от этого зрелища, пока ветер не ударил ей в лицо. Тогда она поспешила за группой, с трудом поднимавшейся по склону к лесу Тимаукель. Бегущая навстречу вода играла камнями, ставя шедшим подножки. Взгляд Джованны время от времени возвращался к пейзажу, а потом переносился на Андреа, которая шла немного впереди и потешалась над звуками, издаваемыми англичанами: эти бесконечные упс, упс, когда ботинок соскальзывал и нога оказывалась вновь по щиколотку в грязи.

К вечеру собиратели грибов, усталые и счастливые, вернулись в лагерь с внушительным грузом образцов для описания. Джованна залезла в палатку положить сумку и, пока шла в душ в доме дона Сантьяго, обратила внимание на тонкое черное кольцо высоко в небе, как ожог, среди облаков.

Выйдя из душа, она почувствовала приятный запах. В нескольких метрах от лагеря Ричард в огромном котле над костром готовил суп из сморчков и других съедобных грибов с луком, чесноком, перцем, картошкой и тыквой. К тому же Дейвон выделил ему один из своих трюфелей, который превратил варево в деликатес. Всемером они поужинали там, устроившись вокруг костра и обсуждая достоинства этого места. Одним из них было зрелище усыпанного звездами неба. Джованна, разморенная жаром костра и вкусной едой, положила голову на плечо Андреа. Влажные волосы высыхали.

Всё следующее утро группа посвятила утомительному описанию экземпляров. Работа велась в палатке, где специально для этого был установлен арендованный у дона Сантьяго электрогенератор и каждый исследователь имел доступ к разнообразному арсеналу научных инструментов.

После завтрака, когда воодушевленные ученые ушли анализировать грибы, Джованна осталась помочь хозяину дома.

Она мыла посуду такой ледяной водой, что ломило пальцы, и с энтузиазмом рассказывала о вчерашнем походе.

— Значит, вы добрались до десятого сектора?

— Да! Мы почти четверть его обошли, — гордо воскликнула она. — Здорово, правда?

В этот момент зазвонил ее мобильный, вибрируя в заднем кармане штанов. Она закрыла кран, вытерла руки полотенцем и ответила.

Спящий около дровяной плиты Оливер вдруг настойчиво залаял на Джованну, и дону Сантьяго пришлось за ошейник вытащить его из дома и закрыть дверь. Извини, дочка, эта собака уже не соображает от старости, заметил он, немного встревоженный бледностью девушки, которая, прикрыв свободное ухо, чтобы лучше слышать, спрашивала:

— Взрыв? Не понимаю тебя, мама, что еще за белый огонь?

Озадаченная, она вернулась в палатку-лабораторию и, пока готовила рабочее место, подумала, что занятие, которому с таким старанием предаются ее коллеги, подобно археологии: как будто то, чему она посвятила последние пятнадцать лет жизни, теперь было не чем иным, как наблюдением за началом прошлого. Посмотрев на Марджори, которая с улыбкой кивнула ей и продолжила заворачивать грибы в фольгу, Джованна вдруг почувствовала, что земля уходит из-под ног. Преодолевая дурноту, она вышла на воздух. Андреа, читавшая в тени бука в нескольких метрах от лагеря, заметила неладное. Спросила, что случилось, но Джованна махнула ей рукой и вернулась в свою палатку.

Снова зазвонил телефон. Подруга рассказала об огромном пожаре, который надвигался на Консепсьон с юга провинции Био-Био. Сообщила, что власти рекомендуют покинуть город. Джованна нажала «отбой», отложила мобильный и растянулась на спальнике, сунув под голову рюкзак с одеждой. Новость ударила ее, словно пузырь или что-то вроде мембраны, которая окружала ее поверх исторического времени, лопнула, и она оказалась в свободном полете. Она лежала, уперев взгляд в потолок, наблюдая, как меняется его голубая ткань на просвет. В воздухе появилось что-то враждебное. Суставы сделались тяжелыми, грудь сдавило. Возможно, она думала о сотнях лис и сов, которые покидали леса, или представляла, как горит Консепсьон. Она была спокойна. Безмолвна. Тверда. Сухие глаза. Дыхания почти не было слышно, как будто тело сейчас ее не занимало. Как будто ее воля была ведома таким же прихотливым ветром[17].

* * *

Проповедь вот-вот должна была начаться. Несмотря на состояние Педро, его почитатели настаивали, чтобы он поднялся на кафедру. Самый близкий круг коллегиантов занимался его подготовкой. Они подняли его с кресла, смазали раны эвкалиптовой мазью, окурили дымом эвкалиптовых листьев тунику, поднесли раскрытые эвкалиптовые коробочки к носу. Но он не реагировал. Казалось, что он где-то далеко от тела, которое двигается автоматически. Бальтасар, очень этим встревоженный, думал, что, повидав сына, Педро приободрится для сегодняшней проповеди. То, что состояние пророка только ухудшилось, пугало. Сила ветра, трепавшего тонкие волосы Бальтасара, когда он, посадив Педро на кресло-каталку, повез его из дома до главного храма, только крепила его веру, пока он шел и смотрел на кольцо черного дыма, которое плавало в вышине уже несколько часов.

Церковь была заполнена коллегиантами: одни ждали, распевая гимны, другие прохаживались, потрясая кадильницами с эвкалиптом. Бальтасар поднялся на сцену и после общей овации попросил прихожан садиться.

— Братья мои, я вдыхаю вас.

Коллегианты встали. В речи Бальтасар постарался развеять слухи, связанные со здоровьем Педро.

— Сейчас не время заниматься отдельными. Наш Обширный не хотел бы видеть нас больными. Не причинил бы нам вреда и не приблизил нас к таковому. Какой Бог не оберегает детей своих? Какой пастырь оставляет стадо свое? Педро опровергнет все эти лживые слова. Скоро вы услышите это от него самого.

Зал ответил аплодисментами и воодушевленными возгласами. Предвечерний свет падал через потолочное окно, образуя небольшой навес из теней вокруг кафедры. Педро появился на краю сцены. Коллегианты целую неделю ждали его проповеди, неустанно работая на благо Ла-Пуэрты, ухаживая за огородами, собирая плоды, неся караул по ночам вокруг поселения, изготавливая молитвенники, эвкалиптовые масла и кремы, которые продавали потом в центре Куранилауэ. Проповедь была местом чуда. В этом храме видели, как дети излечивались от немоты, как заики декламировали без запинки, как у увечных отрезанные языки вырастали во рту, словно цветы кактуса. Такие слухи ходили по городу. Некоторые верующие впадали в транс, слушая Педро. Они прыгали от радости и повторяли слова учителя, подняв руки над головой.

Педро сделал шаг вперед, и как будто ветер захлопнул все окна. Он вышел на середину сцены. Несмотря на макияж, свет позволял видеть, что выглядит он хуже, чем раньше. Он молчал, и публика начала волноваться. Пророк посмотрел вперед, пытаясь заговорить, но ему помешал жестокий приступ кашля.

Коллегианты заволновались еще сильнее, и пока некоторые из них поднимались на кафедру, чтобы помочь Педро, Бальтасар почувствовал страх, узлом связывающий язык. Он попытался успокоить толпу, но слова застревали во рту, не успевая выходить.

Вдруг голос Педро прогремел, как сход ледника. Люди закрывали уши руками, наблюдая жуткое зрелище — белые нити, похожие на тонкие стебли мха, пронизывали тело пророка и выходили из ран, прорастали через глаза, руки и щеки, и большой темный гриб поднимался за его головой, распространяя запах лесной гнили, одновременно горло Педро раздувалось, пока не лопнуло, исторгая облако спор, которое накрыло зал белым покрывалом[18].

* * *

Высокая ограда, сначала доски забора, над ними — проволока под напряжением. На ней висит пара высохших воробьев с обуглившимися перьями и белыми глазами, которые предупреждают: не прикасаться. Патрисио достал из кармана маленький прозрачный пакетик. Высыпал содержимое в трубочку и поджег. Взбодрившись, он начал с силой толкать доски забора, пока одна не поддалась. Он сначала сам протиснулся в отверстие, а потом просунул бидоны.

Темнота позволяла свободно двигаться по поселению. Патрисио удивляла тишина, он слышал, как стучит пульс у него в ушах. Нигде не было света, никто не ходил по территории, он подумал, что все собрались на какую-то церемонию. Так было даже лучше — он застанет их врасплох.

С той же решительностью, с которой ребенком он, заигравшись допоздна, возвращался домой один через лес, Патрисио вошел в главный храм и впотьмах пересек притвор. В свете зажигалки прочитал на одной из дверей: «Зал собраний». Войдя, почувствовал тяжесть воздуха. Странный запах, как будто куча сгнивших овощей в холодильнике. Патрисио заткнул нос и тогда, приглядываясь во мраке, различил странные белые корки, которые покрывали пол и стены, как лишайник или засохшее семя. Его правая кроссовка наткнулась на что-то похожее на лежащее ничком тело. Он нервно отступил на несколько шагов, шаря пальцами по стене, пока не нашел выключатель, и тогда зал осветился неравномерным подмигиванием флуоресцентных ламп.

Когда Патрисио увидел всю картину, его вырвало. Он упал на колени, упершись руками в пол рядом с человеком с белыми глазами, кожа которого была покрыта тонким слоем плесени. Всхлипывая между приступами рвоты, Патрисио обмочился. Желчь текла по его груди, и ему пришлось вытереться рукавом толстовки. Поднявшись, он попятился к стене и только тогда осмотрелся. Зал был полон трупов, засыпанных белой пылью. Посередине сцены Патрисио узнал отца с разорванной шеей и телом, покрытым зловещей порослью, которая буйно цвела на самом виду.

В отчаянии Патрисио открутил крышки бидонов и вытащил их из церкви. В панике пролил немного на штаны.

Оказавшись на улице, поджег струйку бензина и, пока прятал зажигалку в карман, спиной натолкнулся на маленькое тело.

Повернул голову и увидел ее.

— Какого черта ты тут делаешь?! — Каталина отступила, напуганная реакцией и выпученными, налитыми кровью глазами брата. — Ты за мной следила? Ты же не заходила туда? Говори, ты была внутри, паршивка! — кричал он, тряся ее за плечи.

Каталина заплакала, повторяя, что ничего не понимает, почему он не вернулся домой, зачем он прятал от нее папины письма, что не надо думать, будто она идиотка, что эти подарки не падали с неба, что она знала, посмотрела в интернете, что папа жил здесь, почему они не ходили к нему, почему брат в блевотине, он что, описал штаны.

— Пошли отсюда, быстро! — Патрисио схватил ее за руку и потащил прочь от храма.

И тогда заметил бензиновые пятна на комбинезоне и снял его на бегу, за мгновение до того, как церковь превратилась в огромный факел.

Грохот опрокинул их ничком на землю.

Всё еще оглушенный взрывом, Патрисио поднялся и взял сестру на руки. Языки пламени застилали всё вокруг, закрывая выход: все постройки Ла-Пуэрты как будто троились, а дым стирал стороны света. Брат и сестра бегали кругами, хотя деревья тянулись к ним, чтобы помочь. Каталина указывала на них пальцем, призывая брата посмотреть на эвкалипты. Ветки, ветки! Так она кричала, а Патрисио растерянно крутил головой в разные стороны. Там, Пато, смотри! Каталина всхлипывала у брата на плече, закрывая глаза, ударяя его кулаками в грудь, пока брат не заметил электрическую проволоку.

Он поставил Каталину на землю и потащил за руку. За ними звучали взрывы и треск горящих ветвей, которые падали в гигантский костер. Обернувшись на звук, Патрисио споткнулся о камень.

— Пато! — закричала Каталина, видя, как он падает ладонями прямо на проволоку и бьется в ужасных конвульсиях. Она подбежала, обняла его и тянула на себя, пока он не разжал рук.

Патрисио открыл глаза. Сознание не сразу вернулось к нему, все ощущения были перемешаны, как будто он вынырнул из-под воды[19]. Он привстал и увидел, что сестра лежит на земле. Глаза ее были закрыты, а на правой щеке кровила рана.

— Ката! Катита, очнись! — Он тряс ее за плечи, но она не открывала глаз.

Пожар освещал небо неравномерно. Охватывал корни деревьев и распространял жар под землей. Ночь сверкала на сигнальном жилете Патрисио. Как был — в трусах, волосы дыбом, — держа сестру на руках, он перебрался через ограждение. Грустная вода текла по его щеке. Оторванная доска продолжала качаться, пока он бежал к шоссе. Он выскочил на дорогу. Фары машин освещали их с сестрой время от времени, как мимолетный взгляд в зеркало. Патрисио кричал, просил помощи у этих потоков света. Поднимал руку, но никто не останавливался.

Рис. 18

Жуан ПМ Араухо. Ophiocordyceps unilateralis эпитип (VIC 44303) на Camponotus sericeiventris. Источник изображения: https://tinyurl.com/28f4crdg. Дата обращения: 08.03.2025

© João PM Araújo, 2018

Рис. 19

Xerofito. Циттария Дарвина (Cyttaria darwinii), растущая на дубе. Источник изображения: https://tinyurl.com/2d82m594. Дата обращения: 08.03.2025

© xerofito, 2007

Рис. 20

Дэвид Литтл. Thaxterogaster chalybeus. Источник изображения: https://www.inaturalist.org/taxa/1438544-Thaxterogaster-chalybeus. Дата обращения: 08.03.2025

© David Lyttle, 2018

Рис. 21

Дэн Молтер. Cortinárius violáceus (L.) Gray. Источник изображения: https://tinyurl.com/2azls684. Дата обращения: 08.03.2025

© Dan Molter (shroomydan), 2008

Рис. 22

Мартин Р. Смит. Tortotubus protuberans. Источник изображения: https://www.cbc.ca/news/science/oldest-fossil-land-1.3474248. Дата обращения: 08.03.2025

© Martin R. Smith, 2016