Солнце светило ярко, точно в июле, падал снежок, а воздух был так чист, что от этой чистоты у Зверева закружилась голова. Выйдя из поезда и покинув здание вокзала, Павел Васильевич бегло оглядел окружавшие его дворовые постройки. Зверев, добиравшийся в Минводы через столицу, улыбнулся: «Да, уж – это, конечно, не Москва, но тоже неплохо!» Все скромно, но со вкусом. Затейливые домишки, витые ограды и заборы вдоль дорог, рыхловатый и местами вспученный асфальт, кривые улочки и редкие пешеходы. Летом здесь наверняка очень красиво, но зима, больше смахивающая на осень, делала город серым и скучным. Впрочем, он ведь прибыл сюда не для веселья и не для того, чтобы любоваться шедеврами архитектуры. Так что повода для огорчения у Зверева не было. Тихий мирный городок, в котором живется и дышится просто и легко. Вот оно то, что Звереву сейчас и было нужно.

Усатый водитель-кавказец, пока они ехали до нужного места, нахваливал свой любимый город и выпытывал у шикарно одетого, по его меркам, пассажира, кто он и откуда прибыл, резко остановил машину у главного входа санатория «Эльбрус». Зверев вышел из машины и расплатился, нисколько не возмутившись тем, что цена, заломленная усачом-таксистом, явно как минимум вдвое превышала его ожидания. После того как таксист утарахтел вместе со своей старенькой малолитражкой, Зверев вошел в главные ворота.

Здание санатория, в котором ему предстояло провести аж целых три недели, тоже впечатлило Зверева. Длинное трехэтажное строение, выполненное в стиле сталинского ампира, с арками, колоннами и пилястрами, украшенными лепниной; надстройка главного корпуса, увенчанного восьмиколонным портиком и куполом, – все это выглядело элегантно и свежо, однако, еще раз оглядевшись, Зверев скривил лицо.

На площадке возле неработающего фонтана, перед главным корпусом санатория гуляла пожилая семейная пара, седовласый и скрюченный пожилой мужчина с клюшкой, рядом на лавочке две совсем уже дряхлые старушки попивали из фарфоровых кружечек нарзан. Зверев поморщился: «Ну вот и приехали! Это что же, санаторий или дом престарелых? Ни одного молодого лица!» Признаться, он рассчитывал на другое! Долгожданный отпуск, судя по всему, может превратиться в нудное времяпрепровождение в обществе пусть и милых, но до ужаса скучных и серых личностей пожилого возраста. Маленький городок, старики и старушки, нарзан, ну и конечно, прогулки по горным тропам. Горы – это, конечно, хорошо, но любоваться на кручи, горных орлов и скачущих по скалам коз Звереву особо не хотелось. Понятно, что все любят Кавказ за его горы, но Звереву этого было мало. Тихий отдых, прогулки по горным тропам – это точно не для него.

Павел Васильевич покачал головой, но тут же оживился, потому что к главным воротам санатория подъехал ярко-красный «ЗИС-АТУЛ», и из него вышла высокая женщина в розовом берете и бежевом дафлкоте[1]. Зверев аж присвистнул: «Так-так… Это уже меняет дело, а может, все не так уж и плохо». Не старше тридцати, стройная и длинноногая, с длинными огненно-рыжими волосами. Правильные черты лица, в зеленых глазах усталость и напряжение (с чего бы это, тоже чувствует себя здесь «белой вороной»?), в руках женщина держала довольно громоздкий кожаный футляр со скрипкой. Зверев невольно остановился возле фонтана, явно решив выяснить, куда направится рыжеволосая красотка. Тем временем та задержалась у автобуса, протянула свободную руку в дверь, ведущую в салон, и помогла спуститься со ступеньки высокому молодому мужчине в огромной кепке и кожаном коричневом плаще.

Ну вот и еще одно молодое лицо. Красивый, крепкий, светловолосый, но тоже какой-то озабоченный и напряженный. Мужчина тоже был с футляром. «Что это у него, – подумал Зверев, – неужто саксофон?»

В следующее мгновение произошло то, что еще больше заставило Зверева не отрывать взгляда от вновь прибывшей пары. Когда мужчина с саксофоном сделал пару шагов, рыжеволосая скрипачка попыталась взять его за руку, но светловолосый отмахнулся и что-то сказал. Женщина покорно закивала, и они чуть поодаль друг от друга прошли по площадке к главному входу в санаторий, поднялись по лестнице и вошли в здание. Пока они шли, мужчина шел довольно уверенно, но для его возраста слишком неспешно. Перед самой ступенькой рыжеволосая скрипачка снова попыталась взять своего спутника за руку, но в последней момент сама же отдернула руку. Когда так заинтересовавшая Зверева странная пара вошла в здание, Павел Васильевич подошел к лавочке, где две старушки пили целебную водичку, и поздоровался:

– Я новый отдыхающий! Я здесь впервые, так понимаю, что мне нужно туда? – Он указал на главный вход, старушки пояснили, где найти администратора, и засыпали вновь прибывшего посетителя вопросами. Кто он и откуда приехал? Зверев представился как Павел, не утруждая старушек отчеством, а также сообщил, что приехал он на отдых из Пскова, и, предвосхищая вопросы о месте работы, Павел Васильевич сам задал вопрос:

– А что это за интересная пара с инструментами? Вы их знаете? Судя по всему, они, в отличие от меня, тут не впервые…

Одна из старушек пояснила:

– Это Юленька и Прохор Глуховы, они не отдыхающие, а работают здесь, в «Эльбрусе», и играют для нас практически каждый день!

– Не только для нас, но и для прочих посетителей санатория! – тут же пояснила вторая бабулька.

– Муж и жена? – уточнил слегка разочарованный Зверев.

– Муж и жена, – подтвердила первая старушка.

– Этот Прохор… Он шел как-то странно? Мне показалось, что с ним что-то не так… или я ошибся?

– Вы не ошиблись. Этот статный и красивый молодой музыкант не совсем обычный парень. Он слепой!

У стойки администратора Зверев задержался недолго. Сидевшая за стойкой полноватая женщина средних лет со смешной прической и с огромными роговыми очками на носу довольно проворно оформила необходимые бумаги и вручила гостю ключи. Тут-то Зверева снова постигло разочарование.

– Ваш сосед сегодня утром уехал с группой на Домбай, будет только к вечеру, так что, если устали с дороги, вполне можете принять душ и поспать, – сообщила очкастая администратор.

Брови Зверева сдвинулись.

– А что… одноместных номеров нет?

– Есть, но они все заняты! – Женщина развела руками. – Сама не понимаю, откуда столько отдыхающих под самые праздники. – Нормальные люди привыкли, насколько я знаю, встречать Новый год в кругу семьи, а тут всех почему-то потянуло в горы!

– Не всех, – Зверев чертыхнулся сквозь зубы. – Лично я в горы вряд ли соберусь. Знал бы я, что тут будет такое, ни в жизнь сюда не поехал.

– Что-что… простите?

– Ничего!

Понимая, что напрасно сорвал злость на собеседнице, Павел Васильевич махнул рукой и двинулся в сторону лестницы, мысленно ругая управленческого начмеда Карена Робертовича Аганесяна, который надоумил Зверева выбрать именно этот санаторий и поспособствовал в получении путевки.

– А чего же вы не остались с семьей? – крикнула администраторша вслед уходящему гостю.

– Нет у меня семьи и никогда не было! Моя семья – это моя работа!

Зверев поднялся на второй этаж и, открыв дверь, вошел в свой номер. Две кровати у стен, шифоньер, круглый, застеленный цветастой скатертью стол, две прикроватные тумбочки и ковровая дорожка в прихожей. Номер был довольно просторным, и Зверев, поставив у входа чемодан, тут же прошел в помещение и быстро осмотрелся. На подоконнике стояли две бутылки зубровки и хозяйственная сумка, от которой пахло чесноком и чем-то моченым. Если не считать сложенные у окна запасы, помещение было убрано. Зверев разобрал вещи, принял душ и, согласно рекомендации очкастой администраторши, улегся в кровать и уснул.

Он проснулся оттого, что кто-то тронул его за плечо. Зверев вздрогнул и сел на кровати. Напротив него стоял невысокий, чуть полноватый мужчина лет шестидесяти пяти, одетый в белую футболку и трикотажный спортивный костюм «Динамо». Лоснящуюся лысину новоявленного динамовца дополняли обрамляющие ее седые волосики, крупный с горбинкой нос и довольно узкие бледно-голубые глазенки. На шее у мужчины висело махровое полотенце, в руках он сжимал новенький малоформатный фотоаппарат «Зоркий».

– Хватит дрыхнуть, сосед, а то и Новый год проспишь! Вставай-вставай, знакомиться пора! – буквально сияя, воскликнул динамовец.

Зверев поднялся и посмотрел на часы, его назойливый сосед продолжил:

– Вставай, у нас с тобой ужин через час в местной столовой! Между прочим, это будет праздничный ужин в честь Нового года. Вот только ужина я предлагаю не ждать. Сейчас вот это, – динамовец указал на зубровку, – раздавим, а уж потом и в столовку потопаем. А то как же, нужно ведь замахнуть по трошки за знакомство.

Зверев встал, оделся и скептически осмотрел своего соседа. Говорок необычный, с легким акцентом. По виду деревенский, самый обычный трудяга: хлебороб или механизатор. Вот только руки не как у работяги, уж больно холеные. Может, агроном, а то и председатель колхоза, а может, и просто сельский учитель. Пока Зверев размышлял, его новый знакомый уже достал стаканы и откупорил бутылку.

– За знакомство, говоришь… ну давай, – согласился Зверев, хотя знакомиться с этим чудаковатым типом ему сейчас не очень-то и хотелось.

– Вот и добре!

Еще раз отметив про себя особый говорок собеседника, Зверев буркнул:

– Хохол, что ли?

Мужчина рассмеялся:

– С Гомельщины я! Там родился, там вырос! Меня, кстати, Николаем Николаевичем. Для тебя просто Николай, можно Коля. Коля по-нашему, по-белорусски – Микола! А табе як?

– Павел Васильевич Зверев. Для тебя просто Паша.

– Адкуль приехау?

– Псков.

– Ну дык земляки! А ким працуешь?

– Чего?

– Работаешь кем?

Зверев нахмурился, но решил, что смысла скрывать нет, сообщил:

– В милиции работаю. Оперативник я… майор.

– Ух ты! Аж целый майор! Да еще и оперативник! Сыщик! Так давай, братку, выпьем, чтобы тебе поскорее полковника дали.

Зверев хмыкнул. Динамовец Микола – именно так Зверев про себя нарек своего нового знакомого – тем временем уже положил на тумбочку свой фотоаппарат и стал разбирать сумку. На столе тут же появился толстенный шмат молочно-белого сала, сдобренного чесноком и тмином, моченые рыжики, краюха хлеба, картошка в мундире и кровяная колбаса.

– Жена в дорогу собирала? – усмехнулся Зверев.

– Жена.

Они выпили по полстакана, закусили. Зверев, отметив про себя, что белорусский говорок его собеседника как-то резко куда-то улетучился, как бы нехотя спросил:

– Значит, говоришь, нам сегодня праздничный ужин предстоит?

– Банкет…

– С музыкой?

– А как же? Здесь, в «Эльбрусе», и без праздников каждый вечер музыканты для отдыхающих играют, а сегодня уж наверняка целый концерт закатят.

– Видел я тут каких-то музыкантов. Скрипачку и саксофониста.

– Супруги Глуховы, – пояснил динамовец. – Играют они, скажу тебе, Паша, очень справно. Их тут все обожают.

– Так уж и все?

– Все без исключения, и тебе понравится, вот увидишь.

– Ну раз ты так говоришь, пойдем посмотрим, а заодно и послушаем. – Зверев на этот раз сам налил себе полстакана, выпил, закусив «кровянкой», и вышел из-за стола.

Довольно просторное помещение столовой санатория «Эльбрус», украшенное картинами, выполненными в жанре раннего соцреализма, состояло из большого зала и двух ниш, одна из которых была завешена шторами. Во второй нише размещалась сцена, на которой стояли рояль, стулья, выстроенные полукругом, и заранее установленные пюпитры. По бокам от сцены в огромных витых горшках росли две перистые пальмы ховеи, напоминавшие засохших гигантских пауков. Высокие потолки, мраморные колонны, громоздкие люстры и светильники из венского хрусталя – все это скорее соответствовало залу дорогой ресторации, нежели помещению обычной гостиничной столовой. За застеленными белыми скатертями и уставленными на них приборами и салфетками сидели отдыхающие обоих полов и разных возрастных категорий. Павел Васильевич прикинул навскидку и решил, что в зале собралось примерно полсотни человек. Как и полагал Зверев, в основном за столиками сидели довольно пожилые люди, но исключения все же были, и Павел Васильевич вздохнул с облегчением.

Зверев вновь сделал примерный подсчет. А ведь все не так уж и плохо, с десяток дамочек были вполне подходящего возраста, как минимум четверо из них, кроме того, были хорошенькими. Новый знакомый Зверева, вошедший в зал вслед за ним, тут же подошел к отдельному столику и что-то сказал сидевшей за ним пышнотелой женщине с «шестимесячной» завивкой. Женщина закивала, и простодушный динамовец вернулся к Звереву.

– Это Галочка Шестакова, администратор обеденного зала! Замечательная женщина! Она тут кухней и залом заведует – официантами, поварами, посудомойками. Я с ней обо всем договорился, – довольный собой, отрапортовал динамовец.

Зверев насторожился.

– О чем договорился?

– Чтобы тебя посадили за мой стол! У нас там как раз одно свободное место имеется! Так что будем сидеть вместе, Паша!

– Ах, вон оно что? Это о-о-очень хорошая новость, – фыркнул Зверев.

«А меня он не догадался спросить, хочу я с ним сидеть или нет?» Динамовец тем временем подхватил Зверева под руку и потащил к пустующему столику у сцены. Когда они уселись, Зверев спросил:

– А это чьи места?

– Ха-ха, ты, наверное, решил, что сейчас сюда подойдут какие-нибудь старички или старушки, но ты ошибся, Паша! Эти два места занимают две замечательные барышни, думаю, что они вот-вот появятся.

– Эти милые барышни такие же замечательные, как ваша Галочка? – помня, как его сосед охарактеризовал толстую администраторшу, съехидничал Зверев.

– Все верно! Замечательные, а вот и одна из наших соседок.

Зверев повернул голову и увидел идущую в сторону их столика высокую пергидрольную блондинку с прической в стиле Гэтсби, с огромной заколкой-брошью в волосах и с сумочкой в руке. Чуть старше тридцати, фиалковое платье, туфельки «Мэри Джейн». Помимо стильного облачения, женщина была недурна собой: правильный овал лица, выразительные серые глаза, пухловатые, но вовсе не портившие ее губы. «Вот уж и мне наконец-то повезло, а наша Галочка и впрямь „замечательная“ женщина, раз умудрилась посадить меня с такой красоткой», – подумал Павел. Первое разочарование, которое Зверев испытал, когда приехал в «Эльбрус», было уже где-то за горами. Когда пергидрольная красавица подошла к столу и поставила на него свою сумочку, Зверев проявил галантность и поднялся.

– Вот она, наша красавица, – не вставая, воскликнул динамовец. – Агаточка, познакомься – это мой сосед Паша!

Блондинка одарила Зверева томным взглядом и протянула руку:

– Агата Ступоневич. Наконец-то в этом зоопарке появилась хоть одна приятная особь. – Павел Васильевич прикрыл рот рукой, не особо оценив брошенный в его сторону сомнительный комплимент.

– Павел Зверев. – Майор пожал тонкие пальцы собеседницы и придвинул для нее стул.

Женщина села и огляделась по сторонам.

– Ого, почти все места заняты. Похоже, нас ждет незабываемый вечер. Нам обещали представление, ну что ж, посмотрим, что это будет. Хотя я сильно сомневаюсь, что увижу что-то шедевральное. Впрочем, какая публика, такой, видимо, и концерт. Боже, тут же не санаторий, а дом престарелых.

Зверев, услышав эту фразу, поджал губы, отметив про себя, что Агата только что сказала то же самое, что пришло и ему в голову по прибытии в «Эльбрус», и почему-то почувствовал угрызение совести.

– А наша Аннушка, как я вижу, снова куда-то запропастилась? – непринужденно продолжала Агата. – Эта глупышка вечно опаздывает. Послала же мне судьба соседку, от которой одни проблемы. Николай, вы ведь знакомы с той толстой теткой, администраторшей?

– С Галочкой? – уточнил динамовец. – В какой-то степени да…

– Тогда, может, вы попросите вашу Галочку, чтобы Аннушку пересадили от нас за другой стол.

– Простите, а зачем?

– Затем, что мне ее и в номере хватает. Нас же, как вы уже знаете, в один номер поселили. Послал Бог соседку: с ней даже поговорить не о чем! Читает свои книжки целыми днями и в номере сидит, точно старая бабка. На экскурсии почти не ходит, в моде не разбирается, только книжки и только процедуры ее интересуют. Она же молодая, зачем ей все эти ванны и прогревания? В общем, скучная она, так пусть к таким же и идет.

Динамовец покачал головой и незаметно подмигнул Звереву.

– Зря вы так, Агаточка. По-моему, Аня очень даже милая и воспитанная девушка. Вы уж простите, но вынужден вам отказать в вашей просьбе. Я не хочу, чтобы бедную девушку швыряли туда-сюда.

Агата фыркнула, отвернулась и надула губки. Зверев с интересом наблюдал за своей новой соседкой. Хороша, ничего не скажешь, а то, что высокомерна, так когда его это останавливало? Вспомнив свои первые впечатления о санатории и то, как он тоже пытался заполучить одноместный номер, Зверев усмехнулся про себя. А ведь, судя по всему, у него с этой фифой много общего. Наклевывается курортный роман? Хотя торопить события пока не стоит, нужно еще какое-то время осмотреться, рассудил Зверев. Опять же из головы Зверева все еще не выходила рыжеволосая скрипачка. По словам его соседа, он скоро ее увидит. Пока Зверев размышлял, Агата перестала дуться и обратилась именно к нему:

– Итак, как вы говорите, вас зовут? Павел? Откуда же вы приехали?

– Из Пскова.

– Из Пскова? – Красотка нахмурила лобик. – Это ведь, кажется, на Урале?

– На Урале Пермь, а Псков находится западнее, на границе с Прибалтикой.

– В самом деле? Ну, ладно. А кем вы работаете?

– Паша у нас оперативник, майор милиции, – вмешался в беседу динамовец.

– О Боже! Еще один сыщик на мою голову! – хмыкнула Агата.

– Еще один?..

– Не один, а одна! Я сейчас говорю о моей Аннушке, точнее, о герое из ее дурацких книг. Наша Анечка помешана на детективах. Когда я пыталась с ней говорить, она мне стала рассказывать про какого-то французского сыщика Дюпона[2], которого она просто боготворит. Я, естественно, не стала слушать эту галиматью и высказала ей все, что я про это думаю.

– Про это – это про что? – уточнил Зверев.

– Про ее книжки. Девушке ее возраста не стоит столько времени тратить на чтение! А если уж так хочется читать, то можно читать любовные романы, но никак не детективы. Детективы – это для мужчин. Все это я ей и выдала, она обиделась, и с тех пор мы почти не разговариваем. Ой, вспомни черта… а вот и она – наша Аннушка! Явилась, наша убогая. Явилась не запылилась.

Обернувшись, Зверев увидел невысокую худенькую девчушку, вошедшую в обеденный зал. Грустные глаза, тоненькая шейка, незатейливое ситцевое платьице в горошек. Девушка подошла к их столику, положила на него потрепанную книгу в бумажном переплете и заняла место напротив Агаты. Когда Аннушка заняла свое место за столом, динамовец проворковал:

– Анечка-дочка, познакомься, это наш новый сосед Павел Васильевич. Он теперь будет с нами за одним столом сидеть.

Зверев скривил лицо, его правая щека дрогнула. Даже на фоне бесцеремонного поведения Агаты, которая выглядела вполне естественно, майора покоробило то, что его новый приятель разговаривает с девушкой так, как разговаривают с маленькими детьми. Девочка и так кажется забитой, а этим наш Микола ее еще больше унижает. Надо будет при случае объяснить ему это. Бедная девчушка. Сколько же ей лет? Скорее на старшеклашку похожа. На фоне роскошно вырядившийся Агаты Анечка и в самом деле выглядела убого.

– Меня Аней зовут. Аня Ткачева, – представилась девушка.

Зверев встал и протянул новой соседке руку. Та, увидев это, замялась, но на рукопожатие ответила. Рука оказалась сухой и на удивление сильной. Девушка выдавила из себя улыбку, отдернула руку и робко склонила голову.

– Наш новый сосед сыщик из Перми, – бодро вмешалась Агата. – Так что теперь у тебя есть с кем обсудить своих Дюпонов и прочих ищеек и сыщиков.

Анна подняла голову и посмотрела на Зверева уже с интересом.

– Вы и в самом деле сыщик?

– Я занимаю должность начальника оперативного отдела в Управлении милиции. Только я не из Перми, а из Пскова…

– Из Пскова или из Перми – какая разница, – фыркнула Агата. – Только давайте уже не будем этот разговор продолжать. Я уже сказала, что не желаю говорить про ваших преступников и сыщиков… Так, нас сегодня будут кормить или нет? Я сегодня столько протопала по горам, что готова съесть целого быка. Где там эти официантки? Николай, может, узнаете у своей Галочки, когда подадут еду?

– Давайте не будем никого торопить, всему свое время, – покачав головой, укоризненно сказал динамовец.

Агата снова надула губки.

Именно в этот момент, к всеобщему удовлетворению, в обеденный зал вошли сразу три официантки в белых халатах и бордовых фартуках, выкатывая тележки, уставленные кастрюлями и тарелками. Пока происходила раздача еды, Агата, которая снова перестала дуться, принялась с запалом рассказывать Звереву про свою поездку в горы, совершенно игнорируя худышку Анечку и Николая.

Когда официантки опустошили свои тележки, они удалились и вскоре появились вновь, раздавая салаты и горячее. Заиграл патефон, штора, закрывавшая вторую нишу, отодвинулась, и оттуда появился длинный как жердь усач в красном бархатном смокинге, поднялся на сцену и, поздравив всех с наступающим Новым годом, принялся гнусавым голоском рассказывать одну из новых миниатюр из репертуара Аркадия Райкина. После этого выступали фокусник и гимнасты, вслед за ними усатый конферансье в дуэте с вышедшей на сцену полноватой певичкой в длинном платье из черного панбархата спел все тем же гнусавым голосом «Прекрасную маркизу». Отдыхающие хлопали в ладоши, смеялись, не забывая о еде и напитках на столах. Сосед Зверева хлопал яростнее всех, красавица Агата то и дело высказывала зачастую нелестные замечания в сторону исполнителей, Анечка же за все это время так и не проронила ни слова.

Когда усатый ведущий объявил Концертную маленькую симфонию Фрэнка Мартина в исполнении Юлии и Прохора Глуховых, две довольно пожилые женщины, которые сидели за соседним столом и постоянно при этом разговаривали, чуть ли не крича, тут же затихли. Пожилой седоволосый бородач-кавказец, до этого тщательно жующий куски шашлыка, тут отодвинул от себя тарелку и вытянул шею. Примерно то же произошло и с остальными. Спустя еще примерно пару мгновений тишина стояла уже во всем зале. Все явно ждали Глуховых, и они вскоре появились. Зверев ощутил общее волнение, его интерес к происходящему усилился.

Прохор вышел на сцену первым и вполне уверенно и без опаски занял нужное место. Несведущий зритель, окажись он на месте Зверева в этот момент, наверняка бы не понял, что молодой красавец-саксофонист – слепой. Вслед за слепым саксофонистом на сцену вышла так заинтересовавшая этим утром Зверева рыжеволосая скрипачка Юлия. Зеленое бархатное платье, коралловые бусы на груди; когда Юлия проходила мимо самого ближнего к сцене стола, один из сидящих за ним гостей санатория – крупный и уже немолодой мужчина с испанской бородкой – встал и попытался коснуться руки женщины, но та отшатнулась и ускорила шаг. Мужчина что-то шепнул женщине вслед, а потом с недовольным видом вернулся за свой стол. Зверев нахмурил брови. Следует присмотреться к этому «красавцу».

Когда Глуховы начали играть, Зверев невольно улыбнулся. Он не считал себя тонким ценителем музыки, но когда тонкий чарующий звук, то бархатный, то густой и строгий, нарушил стоявшую в зале тишину, Павел Васильевич невольно вздрогнул. Юлия начала играть первой. Руки скрипачки перебирали струны, она двигалась в такт исполняемой ею сюиты, смычок то ускорял движение, то неистово взлетал. Когда Прохор Глухов поднял к губам мундштук саксофона, звуки двух инструментов слились в единое целое. Пальцы слепого музыканта бегали по клавишам, щеки слегка надувались, музыка текла, точно горный ручей, кто-то из зрительниц даже проронил слезу. И, пожалуй, единственным в зале, кого совсем не впечатлило выступление супругов Глуховых, стала Агата Ступоневич.

– Довольно слабенькое исполнение, – шепнула она на ухо Звереву. – А уж про ее платье я и говорить не хочу! Талия занижена, плечи излишне обнажены… Одним словом, полная безвкусица и вульгарщина. Да и бусы у нее уж не больно похожи на настоящий коралл, скорее всего, это обычная стекляшка.

– Агаточка! Да прекратите же, наконец! Сколько можно? – не сдержался Николай. – Если вам не нравится, то не слушайте.

– Может, мне еще и уши заткнуть?

– Можешь заткнуть, а заодно и глаза закрой! Так ты и платье ее не будешь видеть, а заодно и бусы, – вдруг тихо проговорила Аня Ткачева. – А лучше всего будет, если ты закроешь свой рот.

И Зверев, и Николай были ошарашены. Ни тот, ни другой не ожидали такого от беспомощной и тщедушной девочки-худышки. Агата побледнела.

– У нашей девочки прорезались зубки. Ну-ну… Вижу, осмелела, ну тогда подожди, я тебе этого не забуду, – едко произнесла Агата.

Она вышла из-за стола, сунула под мышку свою сумочку и, виляя бедрами, покинула обеденный зал. Николай и Зверев переглянулись.

– Давно пора было поставить ее на место, – беззвучно рассмеявшись, заявил Зверев.

Его сосед одобрительно кивнул.

Когда музыка смолкла, под бурные аплодисменты Прохор Глухов поклонился, и вдруг случилось что-то странное. Слепой шагнул вперед и, как будто оступившись, потерял равновесие и выронил саксофон. Юлия среагировала мгновенно. Она подскочила к мужу и ухватила его за руку, уронив при этом скрипку и смычок. Однако удержать мужчину она не смогла. Прохор осел и упал навзничь. В зале раздались крики. Люди, сидящие за столами, вскакивали с мест, администратор Галочка и усатый ведущий в смокинге тут же вбежали на сцену. Юлия упала на колени и стала расстегивать ворот рубашки упавшего мужа, она что-то кричала, но слов было не разобрать. Прохора трясло, он хрипел и тряс головой. Первыми, кто пришел в себя, кроме Юлии, Галочки и усатого ведущего, были Зверев и его новая знакомая Анечка. Они тоже вбежали на сцену.

– Расступитесь! Дайте мне его осмотреть! – рявкнул Зверев и довольно бесцеремонно оттолкнул в сторону сначала усатого ведущего, а потом и бледную, как мел, Галочку. Юлия повернулась и, не отрываясь от корчившегося от боли мужа, безумными глазами посмотрела на Зверева.

– Вы врач?

– Нет! Я из милиции…

– Тогда чем вы сможете ему помочь?

Зверев на мгновение застыл, но тут же присел на колени.

– Дайте мне его осмотреть. Не беспокойтесь, вреда от этого точно не будет.

Юлия нехотя отступила:

– Ради бога, спасите его…

Зверев склонился к слепому музыканту, оттянул слипшееся веко, заглянул в невидящие зрачки, пощупал пульс и повернулся к Галочке:

– Вы уже вызвали скорую?

Галочка вздрогнула:

– Нет…

– Так чего же вы ждете? Срочно вызывайте скорую, звоните в милицию и принесите воды. Я уверен, что вашего артиста отравили.

Галочка побежала звонить, зрители толпились у сцены, бурно обсуждая случившееся. Зверев поднялся и осмотрелся по сторонам.

Когда одна из официанток принесла полный чайник воды, Зверев приказал:

– Заставьте его выпить как можно больше воды.

– Я? – Официантка затряслась.

– Да дайте же мне, – закричала Юлия.

Она все еще стояла у изголовья Прохора и придерживала рукой его голову. Официантка отдала чайник, Юлия с небывалой для женщины ее комплекции силой удерживала трясущегося в агонии мужчину и сумела влить ему в рот с пол-литра воды. Тут Прохора вырвало.

Зверев отошел в сторону и увидел стоявшую неподалеку Аню Ткачеву.

– Спуститесь вниз. Скоро сюда прибудет следственная группа, не стоит отягощать им работу. Вы можете наследить…

– Не бойтесь, я не наслежу.

Девушка достала из кармана носовой платок и, аккуратно обернув им уроненный Прохором саксофон, подняла его и поднесла к носу.

– Понюхайте. Вам знаком этот запах?

Зверев подошел и потянул воздух носом.

– Запах миндаля? Вы хотите сказать…

– Это цианид! Кто-то намазал мундштук саксофона ядом. Если я права, то боюсь, что скорая ему уже не поможет.

Анна оказалась права. К приезду скорой помощи Прохор был уже мертв. Когда тело слепого музыканта вынесли из здания и погрузили в машину, Юлия Глухова стояла в сторонке и смотрела на происходящее безумным взглядом. Зверев курил, придерживая рукой подрагивающую щеку. В эту секунду Павел Васильевич смотрел на в одно мгновение постаревшую на десяток лет Юлию и думал: «А ведь Агата, ругая накануне наряд Юлии, вне всякого сомнения, покривила душой. Платье на рыжеволосой скрипачке даже сейчас выглядит безупречно».

Капитан Зубков, возглавлявший опергруппу, прибывшую на место трагедии спустя полчаса, Зверева совсем не впечатлил: треугольное лицо, изъеденные оспой подбородок и щеки, колючие прищуренные глазенки. Зубков был одет в гражданское и скорее смахивал на обычного кабацкого забулдыгу, чем на бывалого капитана милиции. Пиджак на старшем опере был изрядно помят, застегнутая на все пуговицы рубашка в полоску требовала стирки, а кожаные ботинки буквально молили о гуталине.

Сопровождавший Зубкова белобрысый лейтенант в отличие от своего начальника казался более опрятным: кепка-букле, драповое пальто, широкие брюки и белые «оксфорды» с коричневыми носами. Внешность же парня тоже наверняка не была способна очаровывать женщин. Круглое щекастое лицо, сонные глаза и чрезмерно пухлые губы, как отметил Зверев, делали лейтенанта похожим на огромного бурундука, только что проснувшегося после зимней спячки. Звали парня Никитой Елизаровым. Он повсюду следовал за капитаном, точно телок-переросток, записывал его указания в блокнот и то и дело учтиво кивал.

Остальные сотрудники опергруппы, прибывшие на вызов лишь спустя час после медиков, работали в целом правильно, но несколько суетливо: судмедэксперт при осмотре места происшествия постоянно заглядывал в какую-то книжонку – видимо, справочник; фотограф бесконечно щелкал затвором фотоаппарата, но снимал вовсе не то, что, по мнению Зверева, нужно было снимать; четверо оперативников, разделив всех свидетелей на группы, уже не первый час вели опрос, при этом каждые десять минут отвлекались на перекуры.

Юлия Глухова тем временем сидела за одним из столиков и отрешенно смотрела на происходящее. Зверев устроился за соседним столиком особняком и, несмотря на все свое желание подойти к Юлии, пока что не рискнул этого сделать. Прочие же опрашиваемые из числа отдыхающих и местного персонала то и дело подходили к новоявленной вдове, что-то говорили, сочувствовали и пытались утешить, но женщина никак на это не реагировала.

Когда Зубков лично опросил усатого ведущего и администратора обеденного зала Галочку, он что-то сказал Елизарову и наконец-то подошел к Звереву.

– Мне сказали, что вы из милиции. Вы из какого райотдела, я что-то вас не припомню? – Зубков уселся напротив.

– Оно и не мудрено, я действительно из милиции, но я не местный и являюсь постояльцем санатория, – пояснил Зверев.

– Ах, вон оно что…

– Удостоверение показать?

– Думаю, что лишним это не будет.

Зверев достал удостоверение и вручил его Зубкову.

– Начальник оперативного отдела Управления милиции Пскова, что ж. С этим вопросом разобрались.

Зубков вернул удостоверение.

– Что можете сообщить о случившемся?

– Могу сообщить, что слепого музыканта отравили цианидом. Кто-то смазал мундштук ядом, как результат, мы имеем труп. Что тут еще скажешь?

– Что ж, раз больше нечего сказать, то я вас более не задерживаю. Можете быть свободны… пока.

«Ого! – Зверева покоробило. Он меня отпускает…» Павел Васильевич обернулся и в очередной раз посмотрел на сидящую поодаль Юлию Глухову. Та выглядела такой постаревшей и утомленной, что Звереву снова стало не по себе. Он отвернулся, снова оценил неряшливый вид Зубкова и вдруг решился:

– Слышь, капитан! У меня большой опыт в таких делах, так что… Одним словом, я готов оказать вам помощь в данном расследовании.

Брови Зубкова взлетели, он пренебрежительно фыркнул:

– Вот еще! Мне не нужно, чтобы у меня под ногами путались посторонние. Разберемся как-нибудь без тебя, майор! Приехал лечиться, так лечись, не нужна мне твоя помощь.

Зверев насупился и подался вперед.

– Зря ты так, капитан! Что-то мне подсказывает, что моя помощь лишней не будет.

– Почему это ты так решил?

Зверев решил не обострять ситуацию и соврал:

– Скрипачку уж больно жалко. А я действительно хороший опер. Ты не беспокойся, я тебе мешать не стану…

– Я сказал, нет! Значит, нет!

– Напрасно вы, товарищ, отказываетесь от помощи, – послышался за спиной голос, и Зверев увидел подошедшего к ним динамовца. – Я смотрю, у вас тут все сотрудники молодые, по крайней мере, с виду, а майор из Пскова опытный опер. На вашем месте я бы воспользовался его предложением, как говорится, одна голова хорошо, а две лучше.

– А вы вообще кто такой, чтобы давать мне советы? – окрысился Зубков. – Елизаров, кто этот гражданин, зачем его вообще сюда пустили? Проводи-ка товарища до выхода, пусть не мешает работать.

Елизаров, который как раз перед этим опрашивал соседа Зверева, почему-то не спешил выполнять приказание начальника. Молодой опер открыл было рот, чтобы что-то сказать, но динамовец положил руку ему на плечо и показал Зубкову красную корочку.

– Что это? – Зубков напрягся. – Тоже из милиции? Пенсионное удостоверение? Что?..

Зубков вдруг осекся и вскочил.

– Да, я пенсионер МВД. Зовут меня Медведь Николай Николаевич, в прошлом заместитель начальника Главного управления уголовного розыска города Москвы, комиссар милиции. Надеюсь, что, учитывая мою бывшую должность, вы прислушаетесь к ветерану и его совету.

Зубков огладил подбородок и часто-часто закивал:

– Да… конечно… обязательно прислушаюсь.

– Очень хорошо. Итак, давайте сделаем следующее: вы, товарищ капитан, продолжите расследование данного дела, а майор Зверев будет вам помогать. Здесь у нас чуть ли не сотня подозреваемых. В таком деле любая квалифицированная помощь не помешает. Давайте будем считать, что раз майор Зверев пожелал оказать вам содействие, то пусть он будет при вас, ну, скажем, в качестве консультанта. Вы согласны?

Зубков огляделся по сторонам, словно ища поддержки, и, увидев слегка испуганного Елизарова, снова закивал.

– Вот и добре! – Динамовец повернулся к Звереву: – Ну что, Паша, ты готов выступить в данном деле в качестве консультанта?

Зверев беззвучно рассмеялся:

– Готов!

Зверев подхватил своего соседа под руку, отвел в сторону и прошептал:

– Только у меня один вопрос, Коля? Или теперь я тебя должен как-то иначе называть?

Медведь прыснул в ладошку и так же шепотом ответил:

– Называй, как называл! Чего уж там?

– А что ты, Коля, там про Гомель говорил? Мол, ты бульбаш с Гомельщины и все такое…

– Так родился я там, а живу в Москве уж не один десяток лет… Там же и службу свою начинал по распределению.

– Там же и до генеральских погон дослужился?

– Там же, а где же еще? А чему ты так улыбаешься, Паша, что-то я в толк не возьму?

– А улыбаюсь я, Коля, оттого, что уж больно я угадал, когда про себя тебя динамовцем окрестил.

– Динамовцем?.. Меня?.. Ах, вон оно что. – Медведь тоже улыбнулся и перевел взгляд со Зверева на стоявших поблизости местных оперов. – Ну что ж, Паша, ты не ошибся, все мы тут с вами динамовцы.

После знакомства с Медведем Зубков соизволил наконец-то заняться Юлией Глуховой, однако эту беседу капитан не решился проводить на публике. Для этого он потребовал от администрации отдельное помещение. Комната, в которую их проводила Галочка, представляла собой чисто убранный номер первого разряда. Когда Галочка удалилась и в помещении, помимо Зверева и Юлии, остались Елизаров и Зубков, все тут же расселись, и капитан начал допрос основного свидетеля. Юлия, казалось, уже слегка пришла в себя и отвечала на вопросы твердым уверенным голосом. Женщина так и не переоделась и все еще была одета в то самое зеленое платье, которое так бесцеремонно раскритиковала новая знакомая Зверева Агата. Юлия сидела в мягком кресле, откинувшись, и отвечала на вопросы, не глядя на сидевшего перед ней на стуле капитана. Перед убытием Галочка заботливо поставила на стол перед Юлией бутылку нарзана и стакан, однако женщина к ним не притронулась.

Медведь, вопреки ожиданиям Зверева, несмотря на свое чуткое участие в привлечении Зверева к расследованию, не пожелал участвовать в допросе рыжеволосой скрипачки и отправился отдыхать в номер. Зверев был этому даже рад. Он тоже не особо любил, чтобы у него кто-то мешался под ногами. Все еще до конца не понимая сам, зачем он влез в это все, Зверев сейчас стоял у окна и смотрел то на Юлию, то на стоявшую рядом с ней на подоконнике хрустальную вазу, в которую кто-то из персонала уже успел поставить две сморщенные гвоздики. Глядя, как этот «помятый» капитан задает вопросы главной свидетельнице, Зверев в очередной раз решил, что вмешался во все это не зря. Выяснив, что выступление Глуховых в «Эльбрусе» было сегодня не первым, Зубков задал очередной вопрос:

– Итак, Юлия Алексеевна, значит, вы утверждаете, что до того, как вы прибыли в «Эльбрус», вы уже провели выступление в актовом зале средней школы номер семь?

– Да, утверждаю. – Женщина отвечала твердо, но при этом часто поджимала губы. – В «Эльбрусе» мы состоим в штате, и это наша основная работа. Однако, помимо этого, мы выступаем и в других местах. Сегодня мы выступали на утреннике в школе.

– На утреннике ваш муж тоже играл на саксофоне?

– Играл.

– И с ним ничего странного не случилось?

– Нет, не случилось.

– И после выступления сразу же направились сюда?

– Да, мы прибыли на автобусе, который принадлежит санаторию.

– В автобусе, кроме вас, был еще кто-то?

– Только водитель.

– А у водителя был доступ к вашим инструментам?

– Нет. Мы держали инструменты в руках.

– Вы не останавливались и никуда не заезжали?

– Да, мы приехали сюда и сразу же отправились в свою гримерную.

Зубков посмотрел на Зверева и сделал вывод:

– Ну что ж, если все было именно так, то, если учесть, что цианид действует почти мгновенно, выходит, что отравить мундштук саксофона злоумышленник мог только здесь, в «Эльбрусе». Скажите, после того как вы вошли в гримерную и до того момента, когда вы оказались на сцене, саксофон вашего мужа все время был при вас?

– Да, Прохор все это время перед выступлением находился в гримерной, так же как и наши инструменты.

– Значит, Прохор не выходил из гримерки, а вы?

– Выходила.

– Куда и зачем?

Юлия замялась и в очередной раз поджала губы:

– Мы поругались!

– Что? – Зубков оживился.

– Я же сказала, мы поругались. Муж накричал на меня, и я ушла, чтобы прогуляться и выждать, когда он успокоиться.

– Вы часто ругались с мужем?

– Бывало.

– Из-за чего же вы поссорились на этот раз?

Юлия усмехнулась и впервые посмотрела Зубкову в глаза.

– Из-за букета! Букета, который мне подарили…

– Кто подарил? – Зубков подался вперед.

– Дюков.

– Кто такой Дюков?

– Это один из постояльцев…

– Эдакий солидного вида крепыш с бородкой? – впервые вступил в разговор Зверев. – Тот самый, который пытался вам что-то сказать, когда вы выходили на сцену?

Юлия кивнула, Зубков недовольно посмотрел на майора.

– Дюков ваш приятель? – продолжал Зубков.

Юлия снова поджала губы и повернулась к Звереву.

– Нет! Дюков мой поклонник и уже давно не дает мне проходу. Здесь, в санатории, он частый гость. Он уже не раз заселялся к нам в качестве отдыхающего. Дюков член бюро райкома, живет в Пятигорске, поэтому для него приехать сюда на отдых не составляет труда. Одним словом, этот человек меня буквально преследует, то и дело дарит подарки и цветы, всячески ищет со мной встреч, и, как вы, наверно, понимаете, это не очень нравится моему мужу.

– И сегодня Дюков подарил вам очередной букет? Где подарил?

– Он явился в нашу гримерку и торжественно вручил мне огромный букет роз.

– То есть он сделал это в присутствии вашего мужа? – уточнил Зверев.

– Да! Когда я открыла ему дверь, от него пахло спиртным. Этот наглец буквально ввалился к нам в комнату, сунул мне букет, схватил за руку и попытался ее поцеловать. Я выронила розы, вырвалась и отступила к окну.

– А что при этом делал ваш муж?

– Он бросился на Дюкова, схватил его за пиджак и попытался его ударить. Как вы знаете, Прохор – слепой, поэтому Дюков с легкостью справился с моим мужем. Он вырвался и толкнул Прохора, тот упал. Я бросилась к мужу и попыталась помочь встать, но Проша оттолкнул меня. Дюков тем временем назвал Прохора слепым ублюдком и вышел из нашей гримерной. Когда Прохор встал, он плюхнулся на кровать, наорал на меня и назвал продажной девкой. Тогда я схватила плащ и выбежала из гримерной.

На какое-то время в комнате стало тихо.

– Как вы думаете, когда вы пытались помочь мужу встать и отвлеклись, Дюков мог намазать мундштук саксофона вашего мужа ядом? – нарушил молчание Зверев. – Где в эту минуту лежал саксофон?

– На столе.

– Он был в футляре?

Юлия нахмурила брови.

– Нет! Саксофон лежал на столе, а футляр стоял за кроватью.

Зверев посмотрел на Зубкова, тот фыркнул:

– Чтобы член бюро сделал такое… Да ты в своем уме, майор?

– В жизни и не такое бывает, – заявил Зверев и задал еще один вопрос: – Что было после того, как вы вышли из гримерной?

Юлия снова пожала плечами.

– Я прошлась по территории, посидела на лавочке, а потом вернулась.

– Как ваш муж вас встретил?

– Прохор сидел, надув щеки, как сыч, а потом немного успокоился. После чего даже извинился, но оговорился, что его раздражает, что ко мне, по его словам, толпами ходят мужики…

– Толпами? А разве сегодня к вам приходил еще кто-то? – спросил Зверев.

– К нам приходил Стасик!

Зубков и Зверев переглянулись.

– Кто такой Стасик? – продолжал расспрашивать Зверев.

– Наш уборщик! Стасик работает в санатории и убирает часть помещений, в том числе и наше.

– То есть ваш муж приревновал вас не только к Дюкову, но еще и к уборщику? – усмехнулся Зубков. – Я вижу, ваш муж был чертовски ревнив.

Юлия впервые улыбнулась:

– Да уж, Прохор и в самом деле стал настоящим ревнивцем, когда потерял зрение. Как вообще он мог такое подумать. Приревновать к Стасику, да что за бред…

– Почему бред? – спросил Зверев. – Этот Стасик стар… или, может, он уродец?

– Нет, Стасик молодой и симпатичный, но вряд ли какой женщине он придется по вкусу, уж поверьте.

– Это потому что он работает уборщиком?

– Вовсе нет! Просто Стасик… – Юлия запнулась, явно стараясь подобрать правильное слово. – Видите ли, Стасик не совсем здоров! Точнее, он здоров, но… как бы это получше сказать? Этот мальчик имеет отклонения…

– Умственно отсталый? – подсказал Зверев.

Женщина кивнула.

– Его настоящее имя Станислав Гулько.

Зубков подал знак Елизарову, тот записал все сказанное в свой блокнот. Зубков снова спросил:

– То есть кроме Дюкова к вам сегодня приходил ваш уборщик? А еще кто?

– Больше никто не приходил.

– Хорошо, а Стасик зачем приходил? Чтобы убраться?

– Я не знаю, зачем он приходил.

– То есть как не знаете?

– Потому что он приходил тогда, когда меня не было в гримерной. Я не видела Стасика, а о том, что он заходил, мне сказал Прохор.

– Ах, вон оно что. И что же еще сказал вам муж об этом визитере?

– Стасик зашел, походил по комнате и, не сказав не слова, ушел. Наверное, он что-то у нас забыл…

– Постойте! – вмешался Зверев. – Вы сказали, что он не сказал ни слова? Ваш муж слепой, поэтому он не мог видеть этого вашего уборщика. Как же он тогда понял, что это был именно Стасик? По голосу он тоже его не мог узнать, как же тогда он…

– По запаху, – ответила Юлия.

– Вы хотите сказать, что из-за того, что ваш муж слепой, у него обостренное обоняние? И что он может любого человека определить по запаху? Так, что ли?

Юлия снова улыбнулась:

– Не любого. Пожалуй, никакого другого, кроме Стаса Гулько, он бы не определил.

– А Стаса он узнал, потому что от него пахнет хлоркой? Или чем там еще может пахнуть уборщик? Простите, нечистотами и сортиром? – едко уточнил Зубков. – Вы это хотели сказать?

– Я бы не сказала, что это запах туалета, скорее, – Юлия снова вопросительно посмотрела на Зверева, – я бы назвала этот запах запахом нечистого тела.

– Хотите сказать, что от этого чокнутого уборщика несет потом? Ах да, такие люди, как я понимаю, не отличаются особой чистоплотностью. Проще говоря, они довольно редко моются, и от них пахнет потом! Тогда мне все понятно – этот парень грязнуля! Я вас правильно понял?

Зверев хмыкнул: «И кто это говорит? Неужели я не ослышался? Неужели этот до жути неряшливый капитан милиции?» Зверев поправил узел галстука, достал из кармана спичечный коробок, вынул из него спичку и стал чистить ею ногти.

Юлия тем временем продолжала:

– Нет, вы не правы. Насколько я знаю, Стас Гулько в целом вполне нормальный паренек. Просто Стасик болен. В смысле, не только в плане психики. Наш Василий Андреевич говорит, что у Стаса очень редкая болезнь. От людей с такими проблемами даже после душа плохо пахнет. Это как-то связано с нарушением работы потовых желез. Впрочем, я в этом не специалист. Если хотите, то лучше спросите об этом у Василия Андреевича.

– Василий Андреевич – это ваш начальник? – уточнил Зверев.

– Старостин. Главный врач санатория. Из-за этого дурного запаха и из-за особенностей Стасика, который, кроме того, еще и заикается, многим работникам санатория, да и, чего уж тут говорить, отдыхающим Стасик не нравится. Были такие, кто писал на парня жалобы и даже требовал уволить его. Однако Василий Андреевич не дает Стасика в обиду.

– Их что-то связывает? – предположил Зверев.

– Возможно, но если это и так, то подробности мне не известны!

– Над юродивыми на Руси-матушке почему-то всегда одни тряслись, а другие глумились, – философски заметил Зубков. – Над юродивыми и калеками. Вот и ваш Старостин, видимо, из первых, в смысле из сердобольных.

Юлия вздрогнула и ответила довольно резко:

– Мой муж тоже, если вы помните, был калекой! Однако особых поблажек от начальства он никогда не получал. Мы выступаем в «Эльбрусе» с апреля сорок четвертого, с того самого времени, когда после ранения Прохор вернулся с фронта. Тогда санаторием руководил другой врач.

Зверев убрал спичку в коробок и плавно сменил тему:

– Вы сказали, что ваш муж стал вас ревновать после того, как потерял зрение. Расскажите, как это случилось?

– Мой муж, наверное, как и большинство современных мужчин, воевал. Причиной слепоты Прохора стал разорвавшийся у него под ногами фугас. Хотите узнать об этом подробнее?

Видя, что Юлия все еще на взводе, Зверев попытался это исправить:

– Ваш муж довольно молод! Раз вы говорите, что он воевал, значит, он наверняка ушел на фронт не в начале войны? Или я ошибаюсь?

– Когда началась война, нам с Прохором было по пятнадцать, поэтому мы и остались в Кисловодске. А вот в сорок третьем, когда Красная армия вернулась в Минводы, Прошу тут же зачислили в батальон Второй Гвардейской дивизии, той самой, бойцы которой первыми вошли в Кисловодск. Я тоже просилась на фронт, но, несмотря на мой боевой опыт, меня не взяли.

Зверев удивился.

– У вас есть боевой опыт?

Глаза женщины сузились, она снова повысила голос:

– А вы думали, что только на скрипке могу?.. Вы сами-то воевали?

– Фронтовая разведка! Подробности уточнять не стану, по крайней мере сейчас, – не менее резко ответил Зверев. – Будет желание, можем об этом поговорить позже. Сейчас же прошу ответить на мой вопрос. Откуда у вас боевой опыт?

– Партизанское подполье! Для нас с Прохором война началась в августе сорок второго, когда в город вошли немцы. Тогда ни я, ни мой будущий муж на скрипке и саксофоне не играли. Днем мы работали на немцев, а ночью делали все, чтобы гнать поганой метлой этих гадов с нашей земли. Про партизанский отряд Сколкова слышать доводилось?

Зверев никак не ожидал такого услышать. Так выходит, эта красотка не та, кем он ее до этого считал. Зверев устыдился.

– Отряд Сколкова?.. Извините, не довелось…

– Ну да, вы же не местный! Так вот, мы с Прошей состояли в одной из молодежных ячеек местного подполья. На нашем счету взорванный мост и два сожженных склада с боеприпасами плюс к тому около сотни убитых фрицев, так что боевого опыта, уж поверьте, у меня хватает.

– С мужем познакомились в отряде?

– Еще до войны учились в музыкальной школе. А вот сблизились уже после войны. После освобождения города Прохор ушел на фронт, а я ждала ребенка. Наш мальчик родился мертвым, потом Прохор вернулся уже слепым. Как-то все было именно так. Вроде бы все или вас еще что-то интересует?

Зверев вздохнул и коснулся рукой щеки, которая, как всегда в таких случаях, вдруг стала дрожать.

– Еще меня интересует, когда после вашей ссоры с мужем вы вышли из гримерки. Можете хотя бы назвать примерное время?

– В шесть часов вечера!

– В шесть?

– Ровно в шесть часов.

– Откуда такая точность?

– У нас в гримерке часы с кукушкой. Я точно помню, когда я выходила, кукушка прокуковала шесть раз.

Зверев оживился и подался вперед.

– А как долго вас не было? Хотя бы примерно…

– Зачем же примерно? Меня не было ровно двадцать две минуты…

– Что? Ваша кукушка и минуты отсчитывает? Или это какая-то другая кукушка?

Юлия усмехнулась.

– Именно другая, и она здесь! – Юлия постучала указательным пальцем по голове. Когда мы поругались с Прошей, я, чтобы успокоиться, мысленно стала наигрывать Концертную маленькую симфонию Фрэнка Мартина.

– Ту самую, которую впоследствии вы играли на праздничном вечере? – догадался Зверев.

– Ее! Я часто наигрываю в голове те или иные произведения, которые мы с мужем исполняем вместе, так вот: в тот момент, когда я вышла из гримерной, я стала напевать Маленькую симфонию. Я музыкант, я могу с точностью до нескольких секунд восстановить в памяти ту или иную композицию даже без своей скрипки. Так вот, звучит эта композиция ровно двадцать одну минуту. Я точно помню, что закончила напевать как раз в тот момент, когда подошла к крыльцу санатория и вошла в него через главный вход. Для того чтобы пройти по коридору в левое крыло здания, где расположена наша гримерная, нужно сорок шесть секунд…

– Что? – воскликнул Зубков. – А это-то вы откуда знаете?

Зверев зло посмотрел на Зубкова, тот осекся.

– Продолжайте, – процедил Зверев.

– Мой муж слепой, и мы с ним сотни раз проходили по этому коридору! Прохор как-то сказал, что способен и без меня отыскать вход к гримерной, потому что на это у него уходит сто тридцать шесть шагов и тратит он на них ровно сорок шесть секунд. Я уже настолько привыкла ходить с такой же скоростью, как и мой слепой муж, что абсолютно уверена, что сегодня и мне понадобилось столько же времени. Таким образом, я бы сказала, что отсутствовала в гримерной с шести часов до шести часов двадцати одной минуты и сорока шести секунд. Вероятная погрешность не больше трех-четырех секунд.

Зверев усмехнулся.

– Неужели такое возможно?

– Хотите проверить? – с запалом воскликнула Юлия.

– Ну хватит! – вконец измученный, воскликнул Зубков. – Я устал от вас, товарищ майор, и от ваших дурацких методов допроса. Изо всего вышеуслышанного я делаю лишь один вывод, а именно то, что лишь один человек мог отравить мундштук саксофона, и это Станислав Гулько.

– А как же Дюков? Почему бы не вспомнить и о нем?

– А потому что в невиновности Дюкова я нисколько не сомневаюсь! – упрямо заявил Зубков, потом строго посмотрел на Елизарова, который все так же стоял у окошка, держа блокнот в руке.

– Никитка, хватит спать! Нужно срочно отыскать этого уборщика и доставить к нам в отделение!

Зверев вернулся в свой номер уже под утро, но, улегшись в кровать, так и не смог уснуть. Перед глазами постоянно всплывали лица тех, кто в этот день встретился ему на пути: Зубков с его испещренной оспинами рожей и «пожеванной» рубашкой, импозантный и вальяжный здоровяк Дюков, высокомерная Агата с ее скучной соседкой-буквоедкой, конечно же рыжеволосая скрипачка Юлия. В отличие от Зверева, его сосед с забавной фамилией Медведь спал безмятежным сном и при этом громко храпел, видимо, так же, как и его косолапый тезка.

Когда зазвонил будильник, Медведь тут же его отключил, довольно бодро встал, посмотрел на Зверева, который притворился спящим, и отправился в ванную. Умываться он не стал, судя по всему, только почистил зубы, вошел в комнату и, достав из-под кровати гантели, принялся делать зарядку. Ни дать ни взять динамовец. Зверев, не сомкнувший глаз в течение всей ночи, снова принялся про себя на чем свет костерить своего высокопоставленного соседа. Вот же ловкий прохвост, так его провел. Кто бы мог подумать, что этот простоватый лысенький мужичонка окажется такой высокопоставленной фигурой. А он не прост… ох как не прост этот забавный динамовец. Когда Медведь закончил свои пассы с гантелями, он сходил в душ и, когда вышел, громко окликнул Зверева:

– Паша, вставай! Ты ведь уже давно не спишь, я это понял, так что хватит притворяться.

Зверев рывком уселся на край кровати и сунул ноги в тапки.

– Тебя не проведешь! Ладно, пришла моя пора принимать водные процедуры. А вот зарядку делать не стану, это ведь ты у нас динамовец.

– Мы все динамовцы, или ты забыл? – улыбнулся Медведь.

Пока Зверев умывался, Медведь сидел в кресле у открытого окошка и читал газету. Когда Павел Васильевич вышел и стал надевать брюки и рубашку, Медведь наконец-то спросил, что интересного им с Зубковым удалось узнать в результате опроса Юлии Глуховой. Зверев рассказал о том, что им с Зубковым сообщила Юлия.

– Значит, если наша красавица-вдова не врет, отравителями могут быть лишь двое: не совсем адекватный паренек-уборщик и член бюро райкома. Да уж, даже мне стало интересно.

– А раз интересно, что же со мной не пошел? – Зверев оскалился. – Тебе бы Зубков точно не отказал, если бы ты к нам присоединился во время допроса.

– А зачем?

– Как это зачем? Я так понимаю, тебе как старому сотруднику органов это дело показалось интересным! Иначе для чего ты надавил на Зубкова, чтобы он взял меня к себе, как ты это назвал… консультантом!

Медведь пожал плечами.

– Дело действительно интересное, но я сюда отдыхать приехал, да и старый я уже для таких дел. Вот ты другое дело…

– Что значит другое?

– А то и значит! Знаю я таких! Такие ребята, как ты, Паша, должны всегда при деле быть. Такие без работы, как железо без смазки – быстро ржавеют. Сам когда-то таким был.

– А сейчас что же? Что поменялось?

– А то и поменялось, что, когда на пенсию ушел, так тут же и заржавел! – Медведь тяжело вздохнул. – Сошел, как говорят, с дистанции. Ну а после того совсем весь пыл растерял. Живу себе, живу по-стариковски: семья, дети, внуки, не то, что раньше. Эх было же время-времечко, а сейчас… Старый я стал, обленился. А ты, Паша, еще молодой, тебе лениться нельзя! Ты опер, а значит, ум свой, наблюдательность, внимание и интуицию должен постоянно совершенствовать, иначе усохнешь. Я ведь сразу понял, что ты за человек.

– И что же я за человек?

– Ты опер от Бога, и этим все сказано! Или ты не согласен?

Зверев усмехнулся:

– Ну спасибо! Согласен… еще как согласен, хотя не все так считают.

Медведь улыбнулся, но в глазах бывалого милиционера Зверев увидел легкую грусть. «А ведь он мне завидует», – подумал Зверев.

Медведь закашлялся и расправил плечи.

– Всем не угодишь, так что не бери в голову. Видишь ли, скажу честно, не показался мне этот Зубков. Какой-то он несуразный, а если оно так, то и дело это ему будет не по зубам, хоть он и Зубков. То ли дело ты. У тебя же сразу видно хватку…

– Хватку? – Зверев усмехнулся. – Какую еще хватку?

– Звериную! Ладно, хватит лирики, давай, что ли, итоги подведем. Значит, подозреваемых двое?

Зверев хмыкнул.

– У нас двое, а у Зубкова – один! Это убогий паренек-уборщик, к тому же еще и немощный, и больной. Видного партработника из местного бюро партии Зубков даже в качестве подозреваемого не рассматривает. Наверняка парня уже нашли и обвинение предъявили.

Зверев ухмыльнулся и, встав к окошку, закурил.

– Не хочу нудить, но я ведь старик, так что мне можно! Ты бы, прежде чем себя и меня никотином травить, хоть бы разрешения спросил. Я вообще-то дым на дух не переношу. Кроме того, это медзаведение, и курить здесь категорически запрещено.

Зверев снова усмехнулся.

– Ну точно динамовец! Что, загасить?

– Загаси!

Зверев потушил сигарету, Медведь посмотрел на часы.

– Без пяти девять, и нам на завтрак пора.

Пока они спускались на первый этаж, им встретились такие же, как и они, постояльцы, спешащие в столовую. На Зверева косились, почтительно кивали ему, точно какой-то важной персоне. Зверева же это удивило тем более, что бодро шагающий рядом с ним высокопоставленный сотрудник органов вовсе не вызывал у отдыхающих столь бурной реакции. Зверев поравнялся с Медведем и шепнул ему на ухо:

– Меня тут теперь все встречают как генерала, хотя генерал у нас ты. Похоже, твое инкогнито не особо нарушено, а вот информация о моей новой должности – я же теперь консультант нашего Пинкертона – Зубкова, судя по всему, уже конкретно просочилась в массы.

Медведь хихикнул в кулак.

– Вне всякого сомнения!

– Зубков и Елизаров навряд ли стали бы сообщать о нашем уговоре местному контингенту, – рассуждал Зверев. – Неужели это сделала Юлия Глухова?

– Не она!

– А кто же?

– Это я постарался.

– Что?!

– Я сообщил двум-трем пожилым посетительницам, которые любят посудачить на лавочке у фонтана, что ты у нас важный человек из Управления милиции и теперь ты занимаешься поисками убийцы Прохора Глухова. А еще я сказал, что ты наделен особыми полномочиями.

Зверев выругался:

– Ну, спасибо, сосед! Вот уж удружил…

– А чего ты так раздухарился? Я тебе услугу оказал, а ты недоволен. Ты вот сам посуди. Мы же хотим, чтобы ты нашел убийцу?

– Конечно, хотим!

– Ну так вот! А как ты это сделаешь без агентуры? Ты не забыл, что все твои информаторы и осведомители остались в Пскове?

– Ну и…

Зверев начал догадываться, что имеет в виду Медведь, тот продолжал:

– Поэтому я решил это исправить. Ты только оглянись, теперь же все просто горят желанием тебе что-нибудь сообщить. Вот и пользуйся этим. Ну а меня можешь не благодарить. А вот и, как мне кажется, твой первый потенциальный информатор. Да еще какой.

Зверев посмотрел вперед. В дверях у входа в обеденный зал стоял невысокий мужчина в белом халате и медицинском колпаке. Лет пятидесяти, чернявый и крепкий. Увидев Зверева, мужчина двинулся ему навстречу.

– Здравствуйте, товарищ Зверев! Моя фамилия Старостин, я главный врач этого санатория, мне срочно нужно с вами поговорить.

Зверев остановился. Медведь же, в свою очередь, прошел мимо доктора, обернулся и, подмигнув Звереву, прошел в обеденный зал.

– Что вы хотите? – уточнил Зверев.

– Я думаю, что нам с вами будет удобнее пообщаться в моем кабинете. Вы не беспокойтесь, я распоряжусь, чтобы вам подали завтрак чуть позже в индивидуальном, так сказать, порядке.

– В индивидуальном – это как?

Старостин оживился.

– Ну вы же у нас, как выяснилось, особый пациент, поэтому все будет по высшему разряду. А еще я собираюсь сам осмотреть вас и назначить вам курс оздоровительных процедур, которыми так славится наше заведение.

Не зная, радоваться ему случившемуся или горевать, Зверев обреченно вздохнул и буркнул:

– Ну что ж, пошли.

Пока они шли по коридору, Старостин почесывался и то и дело то засовывал правую руку в боковой карман халата, то вынимал ее и подносил к носу, чтобы посмотреть на часы. «Часы на правой – значит, левша», – отметил про себя Зверев. Все это мелочи, но даже такая информация зачастую может пригодиться, не пренебрегая своей привычкой отмечать и несущественное, сделал для себя пометочку Зверев. Пациентов и персонал, попадавшихся им на пути и вежливо и учтиво кивавших ему, Василий Андреевич словно бы не замечал, что-то бурчал себе под нос, как показалось Звереву, даже пару раз грязно выругался. Люди, попавшиеся им по пути, тут же прятали улыбки, менялись в лице и сразу же начинали перешептываться. А этот доктор персона незаурядная и решительная, однако в данный момент ведет себя, словно забеременевшая институтка. С чего бы это?

Когда они вошли в кабинет, главврач незамедлительно налил себе из графина воды и выпил целый стакан. Зверев, увидев, как руки призвавшего его к себе эскулапа подрагивают, невольно сделал вывод: «А ведь Медведь был прав – этот доктор явно считает меня важной фигурой в этой запутанной игре. А значит, нужно этим непременно воспользоваться, пока вся правда не открылась».

Кабинет главврача санатория «Эльбрус» был небольшим, уютным, при этом выходил на солнечную сторону. Зверев почему-то невольно сравнил кабинет Старостина со своей холостяцкой квартиркой на улице Гоголя в Пскове. Каждая вещь на своем месте, но мебель и предметы расположены как-то по-особому – по-мужски. Стандартный набор мебели, телефон, портрет Пирогова в золоченой рамке на стене. Когда они уселись, Старостин сразу перешел к делу:

– Я очень рад, что мне весьма своевременно доложили о том, что именно вы, один из наших пациентов, возглавляете расследование убийства нашего талантливейшего Прохора Глухова. Такая трагедия, это просто ужасно. Ничего подобного со времен оккупации у нас, поверьте, не случалось. А раз так, то я пригласил вас, чтобы заверить, что, если вы, конечно, позволите, непременно буду всячески содействовать вашему расследованию. Если понадобится, я подключу к этому и весь наш персонал, и мы непременно найдем настоящего убийцу.

– Настоящего? – Зверев сдвинул брови. – А вы разве не в курсе, что мои коллеги уже арестовали главного подозреваемого?

– Стаса? Вы хотите сказать, что он главный подозреваемый? – Старостин вскочил и стал метаться по кабинету. – Да как же так? Чушь! Это же полная чушь!

– Сядьте! – сухо распорядился Зверев. – Перестаньте истерить! Чего вы так засуетились? Да, ваш уборщик Станислав Гулько арестован по подозрению в умышленном убийстве, с ним уже беседуют, и я уверен, что скоро он либо признается…

– Что?!! Признается? То есть его будут допрашивать, как это у вас называется?

– Перестаньте! Я уверен, что ничего с вашим Стасиком не случится.

Старостин застонал, подошел к столу и плюхнулся в свое кресло.

– Я же вижу, вы здравомыслящий человек. Неужели вы могли подумать, что этот несчастный мальчик способен на такое?

– Отравить слепого? А почему бы и нет?

– Да перестаньте!

– Насколько я знаю, Стаса Гулько не особо жалуют в вашем заведении. Из уже полученной мной информации многим неприятно его присутствие здесь. Возможно, у них с Прохором произошел конфликт, и Стас решил отомстить…

– Да перестаньте же! Я знаю Стаса, он на такое не способен.

– Я знаю, что у парня есть отклонения. То есть он не совсем психически здоров, а такие люди способны на самые странные поступки, в том числе могут и убить…

– Нет! Стас на такое не способен! – Старостин вскочил.

– Сидеть! – рявкнул Зверев. – Я приказываю вам сесть!

Старостин осел, вытер пот со лба, потом открыл ящик стола и стал там что-то искать. Зверев с интересом наблюдал за тем, как собеседник трясется. А ведь этот тип вовсе не слабак, почему же он так себя ведет? Ну что ж, скоро мы это выясним. Зверев, который и сам не верил в виновность Гулько, выждал паузу и, когда хозяин кабинета захлопнул ящик и откинулся назад, спросил:

– Что вы сейчас искали?

– Папиросы. Так-то я давно бросил, но сейчас мне просто необходимо закурить.

Зверев достал пачку «Герцеговины Флор» и небрежно кинул ее на стол.

– Угощайтесь.

Главврач «Эльбруса» схватил пачку, сунул в рот папиросу, Зверев чиркнул спичкой и помог собеседнику прикурить.

– Ладно! Я думаю, что вы все осознали. Поэтому… если вы действительно хотите помочь найти убийцу Прохора Глухова, пообещайте, что впредь будете слушаться меня во всем и оказывать всяческое содействие следствию.

Старостин поперхнулся и надрывно закашлялся:

– Я готов! Что от меня требуется?

– Для начала я хочу знать, что вас связывает со Стасом Гулько. Почему вы так о нем печетесь? Ведь все, что сейчас здесь происходит, я имею в виду нашу сегодняшнюю встречу, вызвано не чем иным, как внезапным арестом вашего драгоценного уборщика. Я прав?

Старостин снова вытер пот, потом дважды нервно затянулся.

– Да… вы правы!

– В таком случае отвечайте на поставленный вопрос!

Старостин загасил папиросу, раскурил новую и начал рассказ…

Жара стояла такая, что пот тек даже по тем, кто просто лежал на носилках. Многие просили пить, скрипели зубами, сдерживая стоны, но запасы воды кончились уже давно, однако отправить машину до ближайшей колонки и привезти пару-тройку фляг никто и не думал. Три старенькие «полуторки», закрепленные за седьмым госпиталем, бесперебойно курсировали по маршруту госпиталь – железнодорожный вокзал, подвозя все новых и новых пациентов.

Раненых отправляли в Минводы для дальнейшей транспортировки в Баку, поспешно и сумбурно распределяя их по вагонам. Ходячие забирались в вагоны сами, тяжелых везли на носилках. Санитаров не хватало, так что к погрузке привлекали не только ходячих, но и прибывших к месту эвакуации местных, детей, женщин и стариков. Издалека доносился гул и хлопки, канонада не смолкала, судя по всему, бои шли уже на подступах к городу. Немцы наступали с севера, и по слухам, вражеская авиация уже дважды бомбила мост через реку Подкумок, стараясь разрушить единственную железнодорожную ветку, ведущую к спасению. По заверениям военных, наши зенитчики пока что с поставленной задачей справлялись, но это не давало повода для того, чтобы замедлить работу.

Когда, груженный под завязку, ушел последний – третий эшелон, тогда, в то время еще начальник хирургического отделения тринадцатой больницы города, Василий Андреевич Старостин с четырьмя санитарами на старенькой «полуторке» выехал в сторону полуопустевшего госпиталя. По дороге к госпиталю, где оставались еще несколько десятков раненых красноармейцев и гражданских, Старостин приказал молоденькому водителю «полуторки» Отару Биджиеву заскочить к ним домой на Красноармейскую. Когда они проехали мимо здания горисполкома и остановились у дома номер шесть, Старостин вышел из кабины, Отар поинтересовался:

– Ты надолго, Василий Андреевич?

– Сына проведаю – и поедем!

– Хорошо, дарагой! Уж не задерживайся.

– Андреич, водички принесешь? – сидевший в кузове дюжий санитар Жора Алешин выскочил из кабины и протянул Старостину два армейских котелка и фляжку.

– Принесу, если только ее не отключили.

Старостин подхватил посуду и вбежал в подъезд, тем временем еще трое санитаров: Степка Калугин, Янис Асланидис и Петя Коргин – тоже выпрыгнули из кузова и стали смолить «Беломором».

Когда Василий добрался до своей «однушки», он не сразу попал ключом в замочную скважину: руки тряслись, глаза щипало от пота. Когда он наконец-то вошел в квартиру, то не сразу увидел сына. Раздался грохот, Василий нагнулся и понял, в чем дело.

Ромка сидел, сгорбившись, и с остервенением стучал по паркету молотком.

Растрепанные сальные волосы, полупустые глазки с длиннющими ресничками и, конечно же, приоткрытый рот. Ромка гримасничал, громко сопел и как будто вовсе не замечал вошедшего в комнату отца. В нос ударил привычный запах несвежего тела.

– Отдай молоток! – Старостин протянул руку, но Ромка снова начал стучать.

Только сейчас Василий понял, что мальчик стучит не по паркету. На полу перед сыном лежала вдребезги разбитая рамка с фотографией жены.

– Что ты?.. Сейчас же отдай молоток!

– Н-н-не отдам! – Ромка снова ударил по рамке и скорчил рожицу отцу.

Стараясь говорить спокойно, мужчина спросил:

– Зачем ты сломал рамку?

– Я н-н-не ломаю рамку!

– А что же ты делаешь?

– Бью!

– Кого?

– Е-е-ее!

– А зачем?

– П-п-потому что он-н-на н-н-нас бросила!

– Ты ошибаешься, сынок. Она нас не бросала!

– Н-н-но она же у-у-ушла…

– Нет, она улетела. Улетела на небо и сейчас, очевидно, очень сильно расстраивается из-за того, что ты так поступил с ее портретом.

– Н-н-ну и пусть!

Василий положил руку на молоток и с силой потянул его на себя. Ромка тут же обмяк и заплакал.

Василий убрал молоток, сходил за веником и совком и аккуратно сгреб на него осколки стекла.

– Хочешь макарон?

Ромка шмыгнул носом и утер нос рукавом. Василий помог сыну встать, и они вошли в кухню.

Спустя пару мгновений Ромка уже жадно уплетал холодные слипшиеся макароны, запивая их холодным киселем.

Пока Ромка уничтожал макароны, Василий вернулся в комнату и поднял с пола фотографию жены.

Анна Яковлевна Старостина – мать Ромки и его однокурсница по мединституту – в декабре тридцать девятого умерла от тяжелой формы пневмонии. Тогда Ромке только-только исполнилось пять. Уже тогда мальчик имел отклонения в психике, а после смерти матери к прочим недугам добавилось еще и заикание.

От грустных воспоминаний Старостина оторвали глухие щелчки за окном. Раздалось урчание, потом что-то громыхнуло, и снова раздались глухие щелчки. Василий не сразу понял, что это пулемет. Он подбежал к окошку и ужаснулся. Их старенькая, видавшая виды «полуторка» полыхала. Возле кабины, лежа на спине с окровавленным лицом, корчился человек. Не без труда Василий узнал Отара Биджиева. Мужчина корчился от боли и громко ругался на абхазском.

Соседнюю улицу заволокло дымом. Василий бросился к дверям, сбежал по лестнице и выскочил из подъезда. У двери, прошитые пулеметной очередью, лежали Алешин и Коргин. Коргин, вне всякого сомнения, был мертв, Алешин же еще хрипел, Василий упал возле него на колени. Из-под прижатых к животу ладоней здоровяка сочилась кровь.

– Покажи, – стараясь казаться спокойным, потребовал Василий.

Алешин убрал руки, кровь хлынула ручьем, Старостин сорвал с себя пилотку и зажал ею рану. Алешин скорчил гримасу.

– Похоже, отбегался я, Василь Андреич! Явилась немчура, совсем чуток мы не успели. Шел бы ты к сыну, а нам всем тут уже, похоже, не помочь.

– Успею, – процедил сквозь зубы Василий.

– Отар вроде еще орет. Иди к нему.

– Где Янис и Степка? – прохрипел Василий.

– Не знаю! Когда по нам шарахнуло, они в кузове сидели.

Василий повернул голову, кузов машины тоже горел. Если Асланидис и Калугин там, то их уже не спасти. Василий подполз к Отару, но и тот уже затих.

– Этот отмучился, – пробормотал Василий и вернулся к Алешину.

Из густого облака дыма вырулила польская танкетка. Вслед за ней, тарахтя и стреляя на ходу, показались два колясочных мотоцикла, оснащенные пулеметами. Потом появились не меньше двух десятков солдат в мышиного цвета форме и оцепили здание горисполкома. Почти тут же к горисполкому подкатили три тентованных фургона «Опель-Блиц» и две черные легковушки. Грубая немецкая речь звучала повсюду, дым щипал ноздри и слепил глаза.

Из грузовиков выпрыгивали солдаты, выгружали из машин коробки и ящики и заносили их в здание. Из легковушек выходили офицеры. Их было не меньше десятка. Часть из них вошла в здание, но двое остались возле машин и принялись руководить разгрузкой.

– Осваиваются, суки! Они, похоже, здесь свою управу сделать хотят, – прохрипел Алешин.

Василий оглянулся по сторонам и увидел бегущего в их сторону Степана Калугина.

– Живой. Ну хоть одно хорошо.

Санитар тем временем подбежал и присел у лежавшего в крови Алешина.

– Как он?

Калугин тяжело дышал, его халат был испачкан землей, колпак куда-то исчез.

– Фрицы повсюду, наши отступили, так что нужно уходить. Один из местных сказал, что мост через Подкумок взорван, вокзал тоже бомбили, камня на камне не осталось.

– Где Янис?

– Убит… Я его пытался затащить в дом, когда его очередь прошила, затащил, а он уж и не дышит.

– А ты?

– Ни царапины.

Василий повернулся к Алешину.

– Его нужно срочно в госпиталь доставить. Иначе кровью изойдет.

– Как мы его доставим? – Калугин выругался. – Эти твари повсюду. Гоняют на мотоциклах и всех, кто не успел спрятаться, косят из пулеметов. Жорку нужно в дом донести, а там уж ты давай.

– Ко мне его отнесем. Взяли! – крикнул Василий, и они вместе внесли Алешина в подъезд.

Когда они донесли раненого до квартиры и уложили в кровать, Алешин был уже без сознания. На то, чтобы промыть и обработать рану и перевязать Алешина, ушло чуть больше десяти минут. Когда все было сделано, Василий пошел в ванную и смыл с рук кровь. В этот момент он услышал крик.

– Василь Андреич! Сюда… Скорее!

Василий вбежал в комнату, Калугин стоял у окна. То, что Василий увидел, привело его в шок. «Ромка! Я же не запер дверь!»

Мальчик шел по улице в сторону бывшего горисполкома, совершенно не тревожась из-за того, что повсюду сновали немцы. Когда Василий выскочил из квартиры и выбежал из дома, Ромка уже стоял возле черного «Хорьха» и разговаривал с одним из немецких офицеров, руководящих разгрузкой. Когда Василий попытался приблизится к сыну, путь ему преградили двое немецких солдат. Василий остановился.

– Это мой сын! Пожалуйста, позвольте мне забрать его.

– Zurück![3] – Один из солдат вскинул винтовку.

– Was ist dort? Was braucht dieser Russe?[4] – крикнул немецкий офицер, стоявший рядом с Ромкой. Это был рослый блондин, обер-лейтенант.

– Мой сын! Пожалуйста… – крикнул Василий.

– Überspring es![5]

Когда солдаты отступили и Василий приблизился, немец заговорил на ломаном русском:

– Как твое имя?

Василий представился.

– Старостин… Василий Андреевич!

Немец засмеялся:

– Васька? Тебя зовут Васька?

– Можно и так назвать.

– Врач? – немец указал на халат.

– Я хирург.

– Хороший хирург?

– Да-да… я очень хороший хирург.

– Ты готов лечить немецких солдат, Васька?

– Я готов лечить всех, кто нуждается в помощи. Позвольте мне все же забрать сына.

– Забирай! Хотя постой… – Обер-лейтенант улыбнулся и вынул из кармана плитку шоколада. – Вот возьми.

Немец пригнулся и протянул мальчику угощение. Ромка, все это время стоявший отрешенным, увидел шоколад и буквально вырвал его из рук офицера. Сорвав обертку, мальчик стал жадно запихивать его в рот, пачкая рот и пальцы. Офицер скривил лицо.

– Dieser Junge isst wie ein Schwein und riecht wie ein Schwein![6]

Обер-лейтенант ударил Ромку по рукам, потом ударил его сапогом по ноге. Мальчик упал и заскулил, как побитый щенок. Василий бросился вперед, но тут же получил удар прикладом в спину. Он упал, один из только что преграждавших ему путь солдат ухватил его за шиворот и оттащил в сторону.

– Пожалуйста! Не трогайте моего мальчика! Он болен…

То, что произошло потом, было ужасно. Ромка вдруг перестал плакать, его брови сдвинулись, а пальцы сжались в кулаки. Мальчик схватил валявшийся поблизости обломок кирпича и с остервенением швырнул его в своего обидчика. Камень угодил немцу в лицо, хлынула кровь, Ромка бросился вперед и вцепился в руку немца зубами. Офицер ударил мальчика по лицу, но Ромка не ослаблял хватки. Кривясь от боли, обер-лейтенант выхватил из кобуры пистолет, прижал его к Ромкиному лбу и спустил курок.

Когда Старостин замолчал, в стакане, который он использовал в качестве пепельницы, лежали уже пять окурков. Зверев, который за это время не закурил ни разу, выждал короткую паузу и спросил:

– Если я вас правильно понял, ваш сын был убит немецким офицером у вас на глазах. Гораздо позже, когда вы встретились со Станиславом Гулько, он показался вам таким же… – Зверев чуть было не сказал «убогим», но тут же подобрал правильное слово: – Несчастным, как и ваш Ромка? Именно поэтому вы и взяли его: дали работу, кров, оберегали от нападок недобрых людей…

– Это случилось этим летом, кажется, в июле, мы случайно встретились на Курортном бульваре. Стас, худой и грязный, сидел на табуретке и просил подаяния. Перед ним стояла глиняная плошка, в которую прохожие кидали медяки, парень казался таким беспомощным и жалким. Он сидел не просто так, он читал вслух стихотворение Есенина…

– Есенина?

– «Песню о собаке»! Это стихи, вот только стихи эти не нравились людям. В мисочке, которая стояла у Стаса под ногами, было лишь несколько медяков. Прохожие, видя этого парня, который хоть как-то пытался добыть себе на пропитание, подходили, чтобы бросить ему монеты, но некоторые, почувствовав дурной запах, кривились и говорили гадости, как тот немецкий офицер, который убил моего Ромку. Это видеть было невыносимо. Я стоял в стороне не больше минуты, и боль в моем сердце росла с каждым мгновением. Когда я услышал последние строки:

Я понял, что просто обязан помочь этому пареньку.

Зверев вмешался:

– Скажите, а эта болезнь…

– У Стаса, поимо заикания, ярко выраженная форма олигофрении. Такой же недуг был и у моего Ромки. Кроме того, у Стаса, как и у Ромки, есть еще один недуг. Это заболевание называется бромгидроз. Данное заболевание, если по-простому, связано с нарушением работы потовых желез. – Главврач «Эльбруса» потянулся было за очередной папиросой. – Товарищ Зверев, помогите парню! Я не верю в то, что он мог кого-то убить.

Павел Васильевич кивнул.

– Я думаю, что мы во всем разберемся.

– Спасибо! Я отчего-то в вас верю. А теперь, если позволите, я вас осмотрю.

Получив назначение на процедуры, состоящие из массажа, солевых ванн, лечебных грязей и душа Шарко, Зверев наконец-то отправился на завтрак. Старостина, который собирался лично проводить майора до столовой, Зверев попросил не беспокоиться. Завтракать ему пришлось в одиночестве, но это было как раз на руку, потому что, увидав принесенный молодой чернявой официанткой завтрак, Зверев аж присвистнул: заливное из говяжьего языка, бифштекс с зеленым горошком, запеченная груша и смородиновый сок. Навряд ли прочим пациентам санатория предлагают такие изыски. Да уж, благодаря его соседу-динамовцу он теперь и в самом деле стал важной персоной. Вспомнив свое недавнее желание поселиться в отдельном номере, Зверев усмехнулся, решив, что, если бы он попросил об этом Старостина, тот наверняка бы ему не отказал. Вот только сейчас расставаться со своим новым приятелем-динамовцем Павел Васильевич посчитал излишним. «Как же я теперь его оставлю, – рассуждал Зверев, – наш Николай чертовски интересный тип, вот разве что храпит по-медвежьи, но к этому я как-нибудь привыкну». Уничтожив заливное и бифштекс, Зверев съел грушу и, опустошив стакан с соком, собирался было уже встать из-за стола, но его окликнули:

– Понравился ли вам завтрак?

Перед Зверевым откуда ни возьмись появилась администратор обеденного зала Галочка Шестакова.

– Да, все по высшему разряду! Спасибо!

– Может, желаете еще что-нибудь?

– Нет, спасибо…

– Я вижу, вы выпили сок, так, может, выпьете чаю, кофе или еще чего… можно покрепче? Как насчет армянского коньяка?

– Ну уж нет… Еще раз спасибо. – Зверев уже начал злиться от такой навязчивости. Галочка была явно не в его вкусе, но женщина не торопилась уходить.

– Ну что ж… если вам больше ничего не нужно…

И тут его осенило. Женское любопытство и желание посплетничать, вот что ее одолевает. Эта пышная кудряшка явно не прочь почесать язык. Такой шанс узнать что-нибудь новенькое упускать не стоит.

– А знаете, я бы, пожалуй, выпил еще сока! Очень уж он хорош, – поспешил исправиться Зверев.

Галочка буквально бросилась на кухню и вскоре вернулась с полным графином. Поставив его на стол, она снова вопросительно посмотрела на собеседника.

– Присядете? – Павел Васильевич указал на свободный стул, Галочка тут же на него села. – Скажите, Галина, а вы не окажете мне помощь?

– Чем могу?

– Есть несколько вопросов по поводу случившегося…

– Конечно, спрашивайте что хотите.

Зверев не спеша выпил полстакана сока, утер губы салфеткой и деловито поправил галстук.

– Поскольку вы у нас занимаете в данном лечебном заведении столь важную и ответственную должность, я уверен, что вы женщина грамотная и наблюдательная. Это сразу бросается в глаза.

Галочка горделиво расправила плечи и выпятила грудь.

– Полагаю, что это так.

– Итак… Что вы можете сказать про вашего уборщика Станислава Гулько? Как вы, наверное, уже знаете, именно он подозревается в убийстве Глухова и в настоящий момент арестован.

Галочка хмыкнула.

– Я сомневаюсь, что этот дурачок на такое способен.

– Судя по тому, что я слышал про Стасика и его взаимоотношения с персоналом санатория, его многие не любили и даже откровенно издевались. Что, если Прохор Глухов как-то обидел парня, тот затаил обиду и отомстил?

– Ну нет! Говорю же, он дурачок. До такого он бы сам никогда не додумался…

– А что, если не сам? Что, если кто-то подучил парня?

Галочка нахмурила брови.

– Такое я допускаю…

– А кто тогда мог это сделать? Кто ненавидел Прохора и мог желать ему смерти?

Галочка пожала плечами.

– Да кто угодно! Прохор был слепым, довольно суровым мужчиной. К тому же он был очень ревнив. Он ссорился со многими.

– Из-за жены?

– В основном да…

– То есть она все-таки давала мужу для этого повод?

– А как же? Она же такая красотка, многие за ней волочились, как будто других женщин в санатории мало. – Галочка снова выпятила грудь и поправила прическу.

Зверев хлебнул сока и вытер рот салфеткой, чтобы скрыть улыбку.

– Насколько я знаю, одним из поклонников Юлии Глуховой является один из ваших постоянных клиентов, некий Дюков?

Галочка фыркнула.

– Ох уж мне этот Дюков. Большая партийная шишка, а ни воспитания, ни совести. Постоянно нарушает режим, хамит персоналу, пьянствует как в номере, так и на территории. Терпеть не могу его, но, как вы сами понимаете, сделать мы ничего не можем.

– А вы не думаете, что это Дюков мог убить Прохора?

Галочка пожала плечами.

– Дюков? Убить? Я даже не знаю. Зачем ему это? Он женат, и у него двое детей. То, что он волочился за нашей Юленькой, – это факт, но чтобы из-за этого убить?..

– А как насчет других поклонников? Вы сказали, что за Юлией волочились многие, можете назвать остальных?

Галочка глянула по сторонам и, убедившись, что никого из работниц столовой в обеденном зале нет, придвинулась к Звереву и прошептала:

– Советую вам присмотреться к Косте Ветрову. Это наш худрук. Именно он вчера вел концертную программу.

– Усатый конферансье? Тот самый, кто исполнял миниатюру Райкина, а потом пел «Прекрасную маркизу»?

– Все верно. Именно он, по моему мнению, является одним из главных поклонников нашей Юленьки.

– Пытался ухаживать?

– Вот именно.

– А как Юлия реагировала на эти ухаживания?

– Не думаю, что Юлия питает интерес к Ветрову, но принимала от него подарки и прочее, так как являлась его подчиненной. Думаю, что Юлия просто терпела его, так как боялась, что Ветров вышвырнет их с Прохором и они останутся без работы.

– А разве не Старостин решает кадровые вопросы в санатории?

– Василий Андреевич не вмешивается в работу артистов. Так что Юлия от него зависит, а он этим бессовестно пользуется.

Зверев понимающе кивнул.

– Что ж, с этим вопросом разобрались, а теперь главный вопрос. Как вы считаете, а сама Юлия не могла организовать убийство своего супруга?

Галочка еще сильнее придвинулась к Звереву, причем так, что он почувствовал приторный запах ее духов.

– Могла ли Юлия убить мужа или нет, я не берусь судить, но то, что у нее были от Прохора тайны, я уверена. Она обманывала его, так что всякое может быть.

В обеденный зал вошли две работницы кухни в белых халатах и стали накрывать на столы. Галочка тут же отодвинулась от Зверева, а спустя мгновение встала и, попрощавшись, спешно удалилась.

После общения с главврачом и администратором Галочкой Зверев, который не спал всю ночь и чертовски устал, решил немного прогуляться. В этот момент он был вовсе не расположен к работе. В конце концов, ведь у него отпуск, и поэтому сегодня он планировал посетить нарзанную галерею, отведать осетинских пирогов и еще чего-нибудь эдакого кавказского, однако его планам не суждено было сбыться. Медведь оказался прав: после того как его занимательный сосед пустил «утку» о том, что Зверев является важным милицейским чином и чуть ли не возглавляет расследование убийства Прохора Глухова, желающих пообщаться с псковским сыщиком, наделенным, по словам Медведя, особыми полномочиями, оказалось немало.

Первой, кто насел на Зверева с расспросами, оказалась та самая очкастая администратор, которая накануне заселила его в номер. Женщина поинтересовалась, как он устроился, и, даже не дослушав ответа, стала расспрашивать про Стасика, за что его задержали, неужели это он убил слепого музыканта. Зверев довольно резко осадил любопытную женщину, сославшись на тайну следствия. После этого, пока он шел по коридору, многие постояльцы при встрече с ним с услужливым видом кивали, но нашлись и такие, кто решил немедленно завести с ним знакомство. Стоило только Звереву выйти на крыльцо, его тут же окликнули. Павел Васильевич без труда узнал тех самых милых старушек, которых он первыми встретил на территории «Эльбруса».

Пожилые женщины тоже интересовались Стасиком, убивались и жалели овдовевшую скрипачку, сетуя на то, что после смерти Прохора некому будет по вечерам выступать перед ними на сцене. Бойкие бабушки говорили наперебой, нахваливали погибшего саксофониста и вскоре перешли к вопросам о самом Звереве.

Так же как и в случае с администратором, Зверев что-то пробурчал про то, что следствие ведется, и, сославшись на спешное дело, сумел избавиться от назойливых собеседниц, извинился и быстрым шагом вышел с территории, прилегающей к «Эльбрусу». Пройдя пару километров, Зверев остановился у табачного киоска, купил свои излюбленные папиросы «Герцеговина Флор» и наконец-то отыскал закусочную, где, по словам одного из прохожих, торговали местной выпечкой. Войдя в помещение, Зверев тут же пожалел, что это сделал.

За исключением чернявой буфетчицы, в зале находились двое пожилых людей – мужчина и женщина, которые, увидев Зверева, оживились. Эти поклонники кавказской выпечки, как выяснилось позднее, оказались семейной парой, уже вторую неделю проходящей лечение в «Эльбрусе». Мужчина, представившийся как Константин Григорьевич Пряхин, оказался пенсионером и коллегой Зверева, бывшим орудовцем из Казани. Пожилой ветеран НКВД тут же предложил майору присесть к ним за стол и, не дожидаясь согласия Зверева, подошел к буфетчице и принес бутылку «Прасковейского» красного и пару кусков мясного пирога.

Скрепя сердце Павел Васильевич подсел к новым знакомым. Он выпил полстакана вина, но от пирогов отказался. Пряхин завел все ту же беседу про его полномочия и про отравленного Глухова, а потом резко перешел к рассказу о себе самом, рассказал дюжину историй из своего прошлого, про службу в органах, после чего поведал о полученном в ходе несения службы ранении и прочих своих болячках. Когда Зверев совсем уже выбился из сил, он демонстративно посмотрел на часы, молча встал и вышел из закусочной.

Когда Зверев вернулся в «Эльбрус», на часах была уже половина второго, и Павел Васильевич тут же направился в столовую.

На этот раз за столиками было много свободных мест, видимо, часть отдыхающих еще не явилась, сцена, на которой накануне выступали артисты, также пустовала. Кивнув сидящей за отдельным столиком Галочке, Зверев направился к сцене. За их столом одиноко сидела Анечка Ткачева и, сгорбившись, ела пирожок с яйцом. На девушке было все то же простенькое платьице в горошек, возле тарелки с куриной лапшой лежала изрядно потрепанная книжонка.

– Здравствуйте. – Зверев сел на свое место.

Девушка кивнула, продолжая есть. Вслед за этим возле него появилась одна из официанток и выставила перед майором тарелку щей, котлету с картошкой и капустный салат. Когда официантка удалилась, Зверев поинтересовался:

– А где же ваша подружка? Надеюсь, мы ее скоро увидим?

Девушка вздрогнула, как будто он сказал что-то страшное:

– Она мне не подруга!

– Но вы же…

– Нас просто поселили вместе. Мы занимаем общий номер, и все. Где она сейчас и что делает, мне неизвестно.

– А я думал, вы вместе приехали. – Зверев принялся за салат. – У меня возникло впечатление, что Агата москвичка, я прав?

– Вы очень догадливы…

– А вы откуда?

– Из Новограда-Волынского.

– Простите, не слышал. Где это?

– Житомирская область. А вы ведь тоже из Москвы?

– Из Пскова!

Девушка перестала есть и впервые оторвала взгляд от своей тарелки и с удивлением уставилась на Зверева.

– Агата сказала, что вы сыщик, майор из какого-то самого главного Управления милиции, что вы теперь ведете расследование убийства этого несчастного музыканта. Вот я и решила, что вы тоже москвич.

Зверев улыбнулся.

– Я действительно работаю в Управлении милиции, только не Москвы, а города Пскова. Сюда же я приехал подлечить здоровье, но после случившегося решил оказать помощь местным сыскарям, не более того. Вот я выдал вам свою тайну, а кем работаете вы?

– В библиотеке.

– Все ясно, судя по тому, как вы увлечены своими книгами, то вы выбрали профессию по душе. – Павел Васильевич указал на лежавшую на столе книжку. – Позволите?

– Да, конечно!

Зверев взял книгу.

– «Тайна Мари Роже»! Не читал…

Собеседница Зверева оживилась:

– И напрасно! Эх вы! Тоже мне сыщик!

– Ого. – Зверев усмехнулся.

Анечка продолжала:

– Это же всем известный детектив Эдгара Аллана По. Вы, как настоящий сыщик, просто обязаны его прочесть.

Зверев сдержал улыбку:

– Прочту! Непременно прочту, раз вы на этом настаиваете. – Он вернул книжку владелице и принялся за щи.

– Главным героем рассказа об убийстве Мари Роже является сыщик Дюпен, он не работает в полиции, зато является настоящим гением сыска. Его метод основан на логике и анализе, и обычные сыщики, работающие в полиции, не способны видеть и находить то, что видит и находит Огюст Дюпен. Расследуя убийство девушки, полиция заходит в тупик, и только Дюпен… – Анечка хлопнула ладошкой по столу. – Да оторвитесь же вы от своей тарелки. Неужели вам не интересно?

Зверев продолжил трапезу.

– Ну почему же… Вот только все ваши Дюпены и прочие книжные персонажи – это не более чем плод больного воображения того или иного автора. Эти люди в реальной жизни не существуют…

– Этот рассказ основан на реальных событиях.

– Откуда вы это знаете?

– Прочла.

– В еще какой-нибудь книжке?

– И что с того?

Зверев наконец-то отодвинул тарелку.

– Книги, моя милая, вещь замечательная. Вот только не нужно думать, что, читая про ваших Дюпенов, можно стать матерым сыскарем.

Глаза девушки блеснули, она снова поникла и сгорбилась. Зверев, устыдившись, сбавил тон:

– Похоже, я вас обидел! Простите. Просто я… Я хотел сказать, что всех этих жутких историй мне и без того хватает. Просто моя работа…

Зверев не договорил, потому что его прервали.

– А вот и я! Вы, я вижу уже, воркуете, а где же наш дядя Коля?

Зверев обернулся и, увидев Агату, учтиво кивнул:

– Не знаю, с утра с ним не виделись!

– Ну и ладненько, обойдемся без него. Итак, чем нас сегодня будут потчевать? – Агата заняла свое место за столом и огляделась. – С утра ходила к парикмахеру, потом прошлась по магазинам, как же здесь все, мягко говоря, скромненько. Пока ходила по этим улицам, проголодалась, как волк. Ну, где эти официанты? Вечно их приходится ждать.

На этот раз на Агате было платье-трапеция цвета бордо, «скорпион» исчез, и его сменил бант-повязка из черного шелка. Зверев доел щи и взялся за котлету. К столику подошла темноволосая официантка и поставила перед Агатой поднос.

– Ну, наконец-то! О боже, все ведь холодное! И зачем я только сюда приехала?

Официантка стиснула губы, но ничего не ответила и удалилась. Агата фыркнула и, увидев, что Зверев собирается уходить, поинтересовалась:

– Как ваше расследование? Я слышала, что этот местный милиционер уже арестовал нашего вонючку Стасика. Подумать только, кто бы мог подумать, что этот тронутый уборщик способен на такое.

Зверев поморщился, но все же решил ответить:

– С этим делом еще не все ясно. Но я уверен, что смогу разобраться с ним…

Услышав шаги за спиной, Зверев обернулся и увидел шагающего к их столику Зубкова. Лицо капитана было красным, скулы напряжены, а в глазах светили яростные огоньки. Зверев тяжело вздохнул, общаться с его местным коллегой, да еще в присутствии этой пустышки Агаты ему сейчас совсем не хотелось.

–«„Я“ смогу разобраться!» – Капитан сделал акцент на слово «Я». – Подумать только, вся округа только и судачит о том, что именно наш майор Зверев ведет это расследование. А вот мы, его местные коллеги, вроде бы как и ни при чем. Не слишком ли ты много на себя берешь, майор?

В проходе появился неизменный спутник Зубкова – Никита Елизаров. На этот раз парень был без блокнота. Зверев хмыкнул:

– А что тебя не устраивает, капитан? Ты, наверное, уже по всем инстанциям доложил, что убийца арестован, а вот я, например, не верю, что это Стас Гулько отравил Глухова.

– А кто же тогда?

– Да кто угодно! Прежде всего сама Юлия, потом этот партиец Дюков, есть еще один интересный тип, который мог быть заинтересован в смерти Прохора.

– И кто же это?

– Местный худрук по фамилии Ветров! По моей информации, он увлечен Юлией и вполне мог желать смерти Прохору.

Зубков отмахнулся.

– Да перестань…

Зубков не договорил, потому что в разговор совершенно неожиданно вмешалась Анечка Ткачева:

– Простите, я, наверно, не должна вмешиваться, но не могли бы вы сказать, почему вы подозреваете именно Стаса Гулько? Он ведь такой безобидный. Скажите, на чем строятся ваши обвинения?

Зубков сдвинул брови и заорал:

– Вы правильно сказали! Вы не должны вмешиваться! С этим делом я как-нибудь без вас разберусь. Не хватало мне еще одного консультанта!

Зверев усмехнулся и, видя, как Анечка вся съежилась, желая подбодрить девушку, сказал ровным тоном:

– У нас есть основание полагать, что Стас Гулько был практически единственным, кто входил в гримерную наших музыкантов и мог отравить мундштук саксофона Прохора Глухова. Скрипачка утверждает, что только два человека имели доступ к инструменту и, следовательно, могли это сделать.

Анечка оживилась:

– А вы не могли бы сказать, когда Стасик заходил в их комнату?

– Он заходил как раз в день убийства. Юлия даже назвала точное время, а именно с шести до шести двадцати…

– В таком случае вы арестовали не того! – неожиданно встряла в беседу Агата. – Потому что с шести до половины седьмого Стасик был у нас в номере. Он делал уборку.

Зубков и Зверев переглянулись.

– А вы ничего не путаете? – осторожно уточнил Зубков.

Девушка фыркнула и исподлобья посмотрела на капитана.

– Не верите, спросите у нее. – Агата кивнула в сторону Анечки. – Я точно помню, что в это время Стасик пришел к нам. У нас был страшный бардак, и он, когда явился, сразу стал убираться.

– И все это время, то есть с шести до шести тридцати, вы были рядом с ним? – осторожно уточнил Зверев.

– Еще чего! Как только этот вонючка пришел, я сразу оделась и ушла! Вы уж извините, но я не особо комфортно чувствую себя, когда рядом находятся такие экземпляры. Говорю еще раз, в шесть Стасик явился, я тут же ушла, прогулялась, посидела у фонтана целых полчаса и вернулась ровно в половине седьмого. Я вернулась, потому что замерзла и, кроме того, в шесть тридцать по радио должна была начаться моя любимая передача. Когда я вернулась, Стасик был еще в номере и заканчивал уборку, а Анька сидела на кровати и читала свои книжки. – Агата перевела взгляд на Анечку: – Ну а ты чего молчишь, разве что-то было не так?

– Все было именно так, – подтвердила Ткачева.

– Ну вот, а я что говорю…

– Анна, скажите, вы абсолютно уверены, что в тот день, с шести до шести тридцати, Стас Гулько убирался в вашем номере и никуда не отлучался? – спросил Зверев.

– Да, я в этом уверена.

Павел посмотрел на Зубкова, тот тихо выругался и, повернувшись, направился к выходу.

Спустя десять минут Зверев вышел из санатория и увидел сидевшего на одной из лавок Зубкова. Елизаров куда-то исчез, сам же капитан смолил папироску и, судя по всему, дожидался именно Зверева. Увидев своего псковского коллегу, Зубков поманил Зверева рукой. Павел Васильевич неспешно подошел, сел рядом и тоже закурил.

– Ладно! Раз уж от тебя все равно не избавиться, давай попробуем порешать это дело вместе. Если эти дамочки не врут, то выходит, что у Стасика алиби. Что следует из этого? А из этого следует, что либо врет Юлия, либо врал ее муженек.

– Врал либо ошибся! – поправил Зверев.

Зубков словно бы его не услышал.

– Допустим, что Гулько невиновен, то что же тогда? На невиновности Дюкова я тоже настаиваю…

– Есть основание или ты его боишься? Шутка ли, ведь важная фигура.

– Никого я не боюсь, – огрызнулся Зубков. – Я тут общался с местным охранником, он уверяет, что видел, как Прохор ссорился с Дюковым. Когда Дюков направился на цокольный этаж, где находится гримерка наших музыкантов, сторож говорит, что почти сразу же раздались крики. Сторож подошел к гримерке и увидел, как Прохор и Дюков сцепились. Вмешиваться сторож не стал, но заверил меня, что Дюков не притрагивался к саксофону. Так что у него своего рода алиби, поэтому лучше расскажи, что там с твоим худруком.

– Его фамилия Ветров. Администратор санатория Галина Шестакова утверждает, что он имеет виды на Юлию, та же его побаивается, потому что не хочет потерять работу, так как Ветров ее начальник и может ей насолить. А еще Галочка уверяет, что у Юлии были какие-то тайны от мужа.

– Полагаешь, что это Юлия укокошила муженька, а потом наврала нам с три короба про Дюкова и про Стасика? – предположил Зубков.

– Может, и наврала, а может, и нет. Давай для начала рассмотрим версию, согласно которой Юлия и сторож сказали правду.

– Тогда выходит, что отравить мундштук саксофона мог только Стасик Гулько, – бодро заявил Зубков.

Зверев усмехнулся.

– Или кто-то другой, кого Прохор Глухов мог принять за Стасика.

– Что ты хочешь сказать?

– Знаешь что, капитан, давай-ка мы с тобой проедем к тебе в райотдел и еще раз побеседуем с нашим пареньком, только уже вместе. Есть у меня одна мыслишка на этот счет.

Через несколько минут Зверев и Зубков уже ехали в ближайший РОВД на вызванной им дежурной машине.

Мрачный кабинет с портретом Круглова[7] на стене, обтрепанная мебель; на столе, помимо черного массивного телефона, печатной машинки «Райнметалль» и настольной лампы с помятым плафоном, навалена целая кипа бумаг; на тумбочке по соседству помутневший графин, два пожелтевших стакана и откупоренная и недоеденная банка тушенки. Через тонкие стены время от времени слышались чьи-то гулкие шаги, ругань и телефонные трели – все это заставляло Зверева кривить лицо, поджимать губы и морщиться. Сейчас Павел Васильевич сидел на скрипучем стуле в уголочке уже примерно десять минут и жутко хотел курить. Однако курить он не стал и о том же попросил Зубкова.

Причиной тому, что оба воздержались от столь привычного и любимого дела, было то, что Зверев решил оценить степень болезни подозреваемого. «Если начать курить сейчас, то в комнате будет запах дыма, а я хочу в полной мере ощутить то амбре, которое исходит от нашего Стасика», – пояснил Зверев. Зубков, хоть и со скепсисом отнесся к просьбе Зверева, тем не менее ее выполнил.

Когда дверь отворилась и хмурый сержант привел в кабинет высокого худощавого парня, Зверев сглотнул и невольно поморщился. Даже на расстоянии два метра, именно столько было от майора до севшего в середине кабинета под лампой арестованного, неприятный запах нечистого тела ощущался, вне всякого сомнения. Гулько заметил, что Павел Васильевич поморщился, скривил лицо и сгорбился. Зверев почувствовал себя неловко, снова сглотнул и теперь уже не стал себя ограничивать в плане курения. Он кивнул Зубкову, сунул руку в карман и достал «Герцеговину Флор». Зубков тоже достал из ящика «Казбек», оба закурили.

Лет восемнадцати, хотя из-за своей худобы Стасик Гулько выглядел почти мальчишкой. Большие глаза с длиннющими ресницами, правильные черты лица, тонкие губы и высокий лоб. Если бы не пустой взгляд и постоянно приоткрытый рот парня, то его вполне можно было назвать красивым. На парне был надет засаленный свитер, брюки с вытертыми коленками, шнурок одного из ботинок был порван и связан в двух местах двойным узлом.

– Ну что, Гулько, признаваться будем? – задал свой первый вопрос Зубков.

Парень еще сильнее согнулся.

– В-в-в чем? – Голос Стасика был несколько визгливым и скрипучим.

Парень, который сейчас сидел перед Зверевым, напомнил майору Ваньку Корнеенко, тоже заику и тоже страдающего отставанием в развитии. Тогда Зверев был воспитанником детского дома на Интернациональной.

Всем известно, что детдомовские мальчишки редко отличаются особой чувствительностью, зато любят повеселиться. Не исключением был и сам Зверев, но несправедливости он никогда не терпел.

Однажды, увидев, как несколько ребят из соседнего отряда окружили за баней Ваньку и стали отвешивать ему подзатыльники, Пашка Зверев подошел и потребовал, чтобы парня оставили в покое. Трое молодых изуверов и не подумали подчиниться, и когда один из хулиганов – Ленька Рыбников по прозвищу Карась – дал Ваньке увесистого пинка, Зверев тут же бросился на него. В той драке Звереву выбили зуб и сломали ребро, однако Ваньку с тех пор прочие ребята не решались трогать. Пока Зверев предавался воспоминаниям, Зубков повторно задал Стасику тот же вопрос:

– Будешь, говорю, признаваться в убийстве Прохора Глухова?

– Я ж-ж-же сказал, ч-ч-что не убивал…

Зверев перехватил инициативу:

– Скажи мне, Стас, в день убийства слепого музыканта ты убирался в номерах?

Парень закивал:

– Я всегд-д-да убираюсь в номерах…

– Две молодые женщины, они проживают в номере двадцать семь, ты у них убирался в тот день?

– Д-д-а.

– А в какое время это было?

– Н-н-не помню.

Зубков тихо сказал:

– Лучше бы ты это вспомнил.

Зверев задал следующий вопрос:

– Ну, хорошо. Тогда постарайся вспомнить, не случилось ли чего необычного в тот день.

– Н-н-ничего н-н-не случилось.

– Хорошо, тогда, может, это было накануне, у тебя в последнее время не пропадали вещи? Ну, например, куртка или пиджак…

Парень сдвинул брови и вдруг вытянулся в струнку.

– Х-х-халат! Это был халат.

Зверев оживился.

– То есть накануне убийства Прохора Глухова ты потерял свой халат?

– Е-е-его украли!

– Ты в этом уверен?

– Д-д-а. Он висел в моей п-п-подсобке. И к-к-кто-то его украл. Я никогда не з-ззапираю п-п-подсобку, и поэтому халат украли. У м-м-меня иногда крадут вещи, чтобы выбросить их.

– Ты не догадываешься, кто это мог сделать?

– Н-н-ет.

Зверев посмотрел на Зубкова.

– Ну что, теперь ты догадываешься, что могло произойти?

– Имеешь в виду, что кто-то надел халат Стасика и вошел в гримерку к Глуховым, чтобы Прохор решил, что это вошел Гулько? – Зубков недовольно хмыкнул. – Если парня действительно подставили, то это мог сделать кто угодно.

Дверь распахнулась, и в кабинет вбежал Елизаров:

– В «Эльбрусе» нашли еще один труп!

Зубков вскочил:

– Только этого нам не хватало! Кого убили?

– Юлию Глухову. Убита в собственной гримерке!

– Снова яд? – спросил Зубков.

Елизаров сглотнул.

– Да нет, на этот раз, похоже, что-то пострашнее!

– Что ты хочешь сказать?

– Только что позвонила администратор «Эльбруса» и истерично сообщила, что Юлию Глухову нашли в собственной гримерке, при этом администраторша уверяет, вся гримерка залита кровью. Не знаю, что и думать.

– А она ничего не напутала, эта ваша администратор?

Елизаров пожал плечами, Зубков выругался и посмотрел на Зверева.

– Ладно, поехали, посмотрим, что там за ужасы такие. Ты с нами?

– Конечно, с вами. – Зверев указал на Стасика. – А с этим что делать думаешь?

Зубков махнул рукой:

– Что-что? Пусть убирается к чертовой матери! Я распоряжусь. Едем.

По дороге в «Эльбрус» Зверев не находил себе места. Мысль о том, что Юлия Глухова мертва, заставила его щеку снова предательски дрожать. Виски сжало от нестерпимой боли. Ему хотелось бросить все и уехать в свой родной Псков, но желание разобраться с тем, кто убил Юлию, не позволяло Звереву это сделать.

Когда Зубков, сопровождавший его Елизаров и Зверев вышли из машины и поднялись на крыльцо санатория, на прилегающей площадке не было ни души. Войдя в помещение, они прошли к столику новой, незнакомой Звереву администраторши. Совсем еще юная, рыжеволосая, с веснушками на носу. Серенький строгий костюмчик, коса «корзиночка»; голубенькие глазенки, красные от слез.

– Это вы вызвали опергруппу? – строго спросил Зубков.

– Я. – Рыженькая всхлипнула.

– Где тело?

– В их гримерной. Цокольный этаж, там находится гардероб и помещения для персонала. Тетя Зина – это наша уборщица. Это она нашла Юлю. Обычно на нижнем этаже убирается Стасик, но так как его нет, то эту работу поручили ей.

Зубков махнул Елизарову, и они спустились вниз, Зверев же решил задержаться. Не особо горя желанием увидеть мертвое тело рыжеволосой скрипачки, Зверев пожелал отсрочить этот момент и пока порасспросить рыженькую.

– Вы знаете, кто я?

– Вас здесь все знают.

– Очень хорошо. Как к вам обращаться?

– Соня… То есть Софья Жукова.

– Итак, Соня, давайте еще раз. Тетя Зина пошла вниз…

– Спустилась и как закричит! Гримерка наших музыкантов в самом конце коридора, с нее обычно уборку и начинают.

– Что дальше?

– У меня чуть сердце из груди не выскочило. Тетя Зина прибежала и давай голосить. Юленьку Глухову убили! Юленьку… Потом ко мне прибежала, ну я сразу вам звонить.

– Вы видели тело?

– Нет, я туда даже не спускалась! Там, говорят, ужас что творится, а я с детства покойников боюсь, – честно призналась Софья. – К тому же мне по инструкции отсюда отлучаться не положено.

Зверев оглядел коридор и отдаленный проход, ведущий на цокольный этаж. Интересно, есть ли второй выход.

– А кроме как через этот коридор в ваш полуподвал еще как-то можно попасть? – спросил он у Софьи.

– Нельзя! Только через эту дверь.

Даст ли ему это что-то или нет? Голова просто трещала.

– А ночью вы тоже здесь неотлучно находитесь?

– Мы находимся здесь днем, а ночью здесь дежурит наш охранник дядя Толя… Усачов Анатолий Павлович.

– И много народу за эти дни ходило на цокольный этаж?

– Вчера многие ходили: в основном все наши, там у нас подсобные помещения и гардероб для персонала. А вот сегодня выходной, так что гардероб закрыт. Получается, что, кроме тети Зои, туда никто не спускался.

– А ночью?

– Это вам лучше у Усачова спросить, говорю же, этой ночью он здесь дежурил.

– Ну что ж, спасибо. Спросим.

Зверев все-таки решился и двинулся по коридору к спуску на цокольный этаж. По дороге ему никто не встретился, Зверев спустился вниз. Войдя в нужную дверь, Павел Васильевич стиснул зубы. Теперь понятно, почему тетя Зоя так орала. От такого даже у Зверева скулы свело.

Юлия лежала на самой обычной кровати с панцирной сеткой поверх сиреневого цветастого покрывала, руки и ноги были привязаны к дужкам, возле кровати у перевернутого табурета лежала окровавленная подушка. Лицо Юлии представляло собой бесформенное месиво. Халат скрипачки был распахнут снизу, и в глаза Звереву бросились голени и коленки жертвы, рассеченные в нескольких местах чем-то твердым и острым. Зверев отвел взгляд и принялся осматривать комнату.

В крохотном помещении гримерки уже вовсю суетились четверо зубковских коллег из местного РОВД, которые прибыли чуть раньше: высокий сухопарый мужчина в сером костюме что-то писал в блокноте, белобрысый паренек в сдвинутой на затылок кепке щелкал затвором фотоаппарата, один из сотрудников в форме перетрясал вещи, лежавшие в шкафу, другой перебирал лежавшие в коробке из-под обуви письма. Если не считать перевернутого табурета и валявшейся в изголовье кровати подушки, следов борьбы не наблюдалось. Все вещи в помещении, судя по всему, лежали на своих местах. На центральном зеркале трельяжа чем-то красным было намалевано: «Умри, тварь». Зубков указал Звереву на сухопарого в сером костюме.

– Это Максим Максимыч! Следователь! Ну, Максимыч, есть какие соображения?

Следователь закрыл блокнот.

– Смерть, по моему мнению, наступила десять-двенадцать часов назад. Причиной смерти стала очаговая травма головного мозга, возникшая в результате неоднократных контактов с тупым твердым предметом. Тело обнаружила уборщица Зинаида Пырьева. Ее уже опросили, но толку мало, ее до сих пор трясет. Лепечет что-то, так что толку – ноль! Леонтьев с Джабаровым опрашивают персонал и постояльцев.

– А где Гудков?

– Гудков сегодня отчего-то на работу не вышел, – брезгливо сказал Максим Максимович. – Скорее всего, снова запил, сволочь. Гнать его надо из органов.

Зубков вспылил:

– Гнать… а где я тебе другого спеца возьму? – Зубков только махнул рукой и пояснил Звереву: – Гудков – это наш эксперт. Нормальный в принципе мужичок, но любит за воротник заложить, зараза… Ладно, сейчас не до этого. Ты лучше скажи, Максимыч, если нет с вами Гудкова, как же ты без него время смерти определил? Да еще и диагноз поставил. Как ты там сказал? «Очаговая травма мозга, возникшая в результате чего-то там…» Я такое так сразу и выговорить не смогу.

– Вот и плохо, что не сможешь. Диагноз и время смерти местный доктор определил. Он же и диагноз поставил.

– Какой еще доктор?

– Главврач санатория. Старостин. Он сам мне помощь предложил, вот я его и привлек. Старостин хирург и свое дело, судя по всему, неплохо знает. Когда мы сюда подъехали, тут на этаже целая толпа собралась, мы, само собой, всех разогнали, а вот Старостина этого я оставил. Переговорил с ним и попросил помочь.

Зубков тихо выругался:

– Дожили. Ладно, что ты там сказал? Десять-двенадцать часов… Значит, ее убили под утро, так…

В этот момент в помещение, не входя в него, заглянул черноволосый молодой кавказец с бородкой.

– Здравия желаю, таварищ капитан! Я тут сторожа местного привел. Он тут ночью дежурил и говорит, что крики слишал.

– А ну пошли. – Зубков вышел из гримерки.

Зверев последовал за ним.

В коридоре возле соседней двери их ожидал старик с серым морщинистым лицом и усталыми опухшими глазами. На радость Звереву, это и был тот самый Усачов, о котором Звереву рассказала рыженькая Софья. Одет он был в поношенную брезентовую куртку и галифе. Увидев вышедших к нему Зверева и Зубкова, мужчина стянул с головы засаленную ушанку. Старик заглянул на дверь гримерки и, увидев тело Юлии, чертыхнулся.

– Итак, рассказывайте, что да как…

Старик почесал подбородок.

– Что рассказывать-то? Пришел я вчера вечером на смену. С Сонькой погутарил, она мне говорит, что внизу никого. Все, мол, ушли. Я спустился, двери все проверил, заперты. Соньку проводил да с газеткой за столиком устроился. А уже часиков в десять Юлька Глухова пришла. Сама возбужденная, говорит, что хочет из своей гримерки кое-что забрать, а минут пять спустя вернулась и говорит: «Анатолий Палыч, я, пожалуй, сегодня здесь на ночь останусь. Кое-какие дела доделать нужно».

– Какие дела? – перебил Зверев.

– А пес его знает! Того она не сказала.

– Хорошо, продолжайте.

– Так-то оставаться тут не положено, но уж не стал я ее гнать. У нее же вон какое горе, мужа, стало быть, того. Ну я ее и пустил. А что потом. Дежурил, значитца, бдил, как говорится, а под утро, признаюсь, прикемарил чуток. Только вы не думайте, что я спал! Нет! Сон у меня чуткий, ежели шумит кто на этажах или не проходит, я сразу же его слышу. Вот и в этот раз услыхал я сквозь дрему крик. Тут же вскочил и дверь на нижний этаж отворил. Снова слышу, как будто уже не крики и возня какая-то. Я пока очки надевал, шум вроде бы как прекратился. Но я все равно проверить решил. Спустился вниз, Юлькину дверь подергал, она заперта. Думаю, муж у бабы помер, вот во сне и кричит. Вернулся к себе, и все.

– А вы только одну дверь проверяли или все? – вмешался Зверев.

– Одну! Другие зачем мне проверять, я же говорю, с вечера их дергал. Заперты были.

– А во сколько вы вниз спускались? Можете вспомнить?

– Часов в пять или полпятого, точно не помню, но где-то так.

– Все ясно. То есть, если я вас правильно понял, вечером и ночью на цокольный этаж никто, кроме Юлии Глуховой, не спускался?

– Получается, что так.

– Получается-то, получается, но ерунда какая-то выходит, – вмешался в разговор Зубков. – Выходит, что ты пустил Глухову на цокольный этаж, а утром ее убили. Раз ты говоришь, что за все это время вниз никто не спускался, то выходит что?

– Что? – Усачов глупо улыбнулся.

– То и получается, что ты ее убил!

Старик аж затрясся:

– Да вы что такое говорите, товарищ? Да как такое…

– Не переживайте, товарищ Усачов! – тут же вступился за сторожа Зверев. – Мы во всем разберемся, так что не стоит нервничать… Джабраилов, проводи свидетеля до выхода.

– Чего это ты тут раскомандовался? – возмутился Зубков.

– Пошли внутрь, с этим дедком мы всегда сумеем разобраться.

Они снова вошли в гримерку, Джабраилов же пошел проводить не на шутку встревоженного сторожа.

Когда они вошли в гримерку, Зверев попросил Зубкова пригласить Старостина. Капитан опешил, но просьбу выполнил. Когда главврач вошел в гримерку, он был бледен, но держался с достоинством.

– Еще раз здравствуйте, Василий Андреевич! – Зверев обменялся рукопожатием с главврачом, как со старым знакомым. – Чрезвычайно рад вас видеть, хотя такое заявление в такой ситуации, видимо, не совсем уместно. У нас новая смерть, но есть и хорошие новости.

Старостин взволнованно посмотрел на Зубкова, Зверев тем временем продолжал:

– Со Стаса Гулько сняты обвинения, так что скоро он сможет вернуться к работе…

– Что? Это правда? – Старостин подскочил к Звереву и принялся трясти ему руку.

– Я рад! Боже мой, как я рад!

– Ну а теперь давайте разбираться, что же у нас случилось этим утром. Как я понял, вы взялись оказать нам услугу и выступили в качестве консультанта, установив время и причину смерти Юлии Глуховой. По вашей версии, причиной смерти стала очаговая травма головного мозга, возникшая в результате неоднократных контактов с тупым твердым предметом. А теперь разъясните мне, что это значит. Я так полагаю, что ей просто проломили голову. Но мне хотелось бы услышать детали вашего заключения.

Старостин закивал и стал пояснять:

– У жертвы есть крупная гематома на затылке, но вряд ли именно она стала причиной смерти.

Зверев сразу предположил:

– То есть кто-то ударил Юлию сзади, как если бы хотел ее оглушить? Как вы полагаете, такое возможно?

– Вполне.

– Таким образом, я рискну предположить, что Юлию оглушили, после чего привязали к кровати. – Зверев сделал выразительный знак Зубкову, тот не стал возражать.

Старостин продолжил:

– У жертвы сломаны пальцы на руках…

– Что? – Зверев подошел к телу Юлии, осмотрел ее руки, после чего нагнулся и поднял с пола три карандаша.

– Что это? – удивился Зубков.

Зверев нахмурился и, проигнорировав вопрос капитана, снова обратился к Старостину:

– Про пальцы я понял, а что с ногами?

– Ее били по голеням и коленям чем-то мало-мальски острым.

– И это не камень, не нож и не труба! – Зверев повернулся к следователю.

– Я так понимаю, что орудие убийства вы не нашли? – произнес Максим Максимович.

– Раз так, то, скорее всего, убийца унес свое орудие преступления с собой. – Зверев снова наклонился к жертве, аккуратно приподнял голову и несколько минут рассматривал окровавленное лицо. – На затылке жертвы огромная шишка и рассечение, но череп не проломлен. Тут били чем-то тупым. Кроме того, следы от ударов на коленях и голенях. Лицо же пробито в двух местах более острым предметом. Плюс сломанные пальцы и гематомы на губах. Какие отсюда выводы?

– Хочешь сказать, что орудие убийства было не одно. По затылку стукнули чем-то тупым, а лицо исковеркали чем-то более острым? – предположил Зубков.

– У меня иная версия, – продолжал Зверев. – Орудие убийства было одно, а вот орудием пыток…

– Пыток?

– Я абсолютно уверен, что Юлию пытали, а потом убили. И орудием убийства был самый обычный молоток.

Зверев посмотрел на Старостина, тот кивнул:

– Вполне такое допускаю.

Зверев продолжал:

– Предполагаю, что дело обстояло примерно так. Юлия Глухова осталась ночевать в своей гримерке. По словам администратора Сонечки Жуковой, вчера здесь побывала масса народу. Убийца заперся в одной из комнат, а уже под утро подошел к комнате Юлии. Женщина сама впустила в комнату своего будущего убийцу. Выждав удобный момент, убийца ударил свою жертву по затылку бойком, то есть тупым концом молотка, после чего та отключилась. После этого убийца привязал Юлию к кровати и заткнул кляпом рот.

– Все верно! Гематомы на губах это подтверждают! – воскликнул Старостин. – Но я не могу понять, при чем тут карандаши?

– Когда Юлия пришла в себя, убийца сделал примерно следующее. – Зверев взял несколько карандашей и положил их между пальцами и слегка сжал свободной рукой. – Довольно болезненная процедура, но, видимо, этого для убийцы было мало. В конце концов он стал бить носком молотка по ногам жертвы. Ну и в итоге проломил голову Юлии тем же самым молотком.

На мгновение в комнате наступила тишина. Каждый, видимо, восстанавливал у себя перед глазами ту ужасную картину, которую накануне писал не кистью, а молотком ворвавшийся сюда злодей. Спустя какое-то время Зубков мрачно констатировал:

– Если все это и так, то тогда скажи, зачем убийца пытал эту женщину? Что он от нее хотел?

Зверев подошел к окну, достал пачку папирос и закурил.

– Этого я пока не знаю. Но кое-что предположить все же могу. Если верить охраннику Усачову и администратору Софье Жуковой, после прихода в эту комнату Юлии Глуховой сюда никто не входил. Значит, убийца спрятался в одной из комнат на этаже еще вчера, закрыл за собой дверь, потом выжидал. Просидев почти до утра, вышел в коридор, как-то проник в комнату Юлии, сделал свое дело и снова заперся в одной из этих комнат. Когда уборщица Зинаида Пырьева обнаружила труп Юлии, убийца под шумок смешался с толпой зевак и скрылся.

– Вы правы, – подтвердил Старостин. – Такое вполне возможно. Когда случился этот переполох, здесь такое творилось. Сейчас в санатории все сходят с ума. Несколько человек уже выразили желание съехать, это просто ужас.

Зубков буркнул:

– Хорошо, допустим, ты прав, ну и тогда что нам дальше делать? Ведь убийца, если это один из постояльцев, после такого тоже может уехать.

– Может, поэтому мы должны поторопиться…

Зубков зло рассмеялся:

– Я готов торопиться, но, признаться, даже не знаю, с чего начать.

Зверев выждал паузу и сказал:

– Для того чтобы найти убийцу, мы должны узнать тайну Юлии. И одновременно узнать то, ради чего убийца ее пытал. Ну и кроме этого, я бы попробовал поискать в одной из этих комнат окровавленный молоток.

Зверев поднялся в свой номер, где застал Медведя. Облаченный во все тот же динамовский костюм, тот с безмятежным видом читал «Правду» и при этом что-то бурчал себе под нос. Увидев вошедшего в комнату Зверева, Медведь снял очки.

– Корею по-прежнему бомбят, эти янки никак не успокоятся, мало им Хиросимы… Правда, и корейцы дают жару, вчера сбили несколько самолетов и положили роту солдат.

Зверев скривил лицо. Ему сейчас было не до янки, не до Кореи и уж тем более не до сбитых корейцами американских самолетов. Произошедшее накануне, казалось, окончательно сломило его дух. Кто же ее так? За что? Пока он находился в гримерке, где привязанная к кровати Юлия приняла свою смерть, Зверев вел себя достойно, но сейчас ему очень хотелось напиться до такого состояния, чтобы мозг отключился хотя бы на время. Сосед, который казался невозмутимым, вновь стал раздражать Зверева. Сейчас ему очень хотелось оказаться в своей холостяцкой однушке, пить водку, а потом уснуть, не раздеваясь. Медведь тем временем убрал газету в ящик.

– А как твои дела, Паша? Накануне ты плохо спал, хочешь, я угощу тебя липовым медом и ромашковым чаем, чай и мед успокаивают?

Да шел бы ты со своим медом к такой-то матушке. Зверев с трудом сдержался, чтобы не сорваться и проскрежетал сквозь зубы:

– Я не люблю сладкое.

– Мед – это другое дело!

– Голова трещит, как мачта при шторме в девять баллов, так оно и неудивительно. Подумать только – две смерти за три дня, вот тебе и приехал отдохнуть. Знать бы, что такое случится, остался бы в Пскове…

– Постой! – перебил Медведь. – Ты сказал две?

Вот тебе раз! Выходит, он ничего не знает.

– А ты что, еще не в курсе? Весь санаторий на ушах, а ты тут газетенки про Корею читаешь. Ты что же, весь день тут просидел, не вылезая?

– Почему же весь день, просто на ужин не ходил, читал вот… Подожди, Паша, а убили-то кого?

Зверев вкратце рассказал события последних нескольких часов, причем выложил все с подробностями, решив ничего не утаивать от своего столь проницательного соседа.

Медведь слушал Зверева, не перебивая, затем зачем-то снова надел очки и какое-то время молчал. Спустя минут пять Медведь встрепенулся:

– Жаль, красивая была женщина, и чтобы вот так. – Медведь выдержал паузу и вдруг снова заговорил: – То есть ты считаешь, что убийца Юлии ее пытал, чтобы узнать что-то? Кроме того, ты сказал, что Юлия что-то недоговаривала мужу. То есть у нее была какая-то тайна?

– Я это вполне допускаю.

Медведь снова задумался и вновь оживился:

– И что вы намерены предпринять?

– Не знаю! Что-то я совсем запутался. Такое со мной впервые…

– Ты, кажется, сказал, что один из людей Зубкова, когда ты вошел в гримерку Глуховых, перебирал какие-то письма?

– Так и есть, они лежали в коробке из-под обуви.

– А тебя не удивляет, что она хранила личную переписку в гримерке, ты не находишь это странным?

Зверев нахмурил брови:

– Чего же тут странного?

– Зачем хранить личную переписку в служебном помещении, в которое имеют доступ посторонние? – продолжал Медведь. – Уборщики, например?

– Ты хочешь сказать, что ее не особо волновало то, что письма найдет уборщица или еще кто-то из персонала санатория.

– Все верно. Я полагаю, что она хранила письма в гримерке, так как скрывала их не от посторонних, а именно от мужа…

– Зачем прятать письма от того, кто не способен их прочесть? Прохор же был слепым…

– А что, если сам факт того, что Юлия вела с кем-то переписку, было тем, о чем Прохор не должен был знать?

– И вероятнее всего, она сама писала письма и делала это в гримерке, где у Прохора было гораздо меньше шансов наткнуться на них, пусть даже случайно, – заключил Зверев.

– На твоем месте, Паша, я бы выяснил, где Юлия хранила письма, и попытался бы их прочесть.

Сказав это, Медведь снова уткнулся в газету.

На следующее утро после завтрака Зверев отправился на процедуры. Хорошенькая чернявая девушка сделала ему массаж спины, после этого дородная медсестра средних лет уложила майора на кушетку, обмазала лечебными грязями, от которых Зверев еле отмылся. Потом был душ Шарко и солевые ванны. Когда с процедурами было покончено, Зверев посмотрел на часы. До обеда оставалось чуть меньше двух часов. Павел Васильевич надел шляпу и плащ и вышел на крыльцо. Он прогулялся до фонтана, выбрал одну из скамеек и закурил. Как только Зверев сделал пару затяжек, он увидел подъехавшую к главным воротам легковушку, из которой вышел Зубков. Заметив сидевшего на скамейке Зверева, Зубков направился к нему.

– Думаю, что ордер скоро будет, Никитка мой должен подъехать с минуты на минуту. Надеюсь, что твоя версия хоть что-то нам даст.

– Какой еще ордер? – удивился Зверев.

– Ордер на обыск всех помещений цокольного этажа. Ты же сам сказал, что стоит поискать тут молоток убийцы.

– Ах, вон ты о чем… – Зверев совсем уже забыл про свой совет и думал только о письмах.

Зубков продолжал:

– Только я думаю, что в этих подсобках, гримерках и прочих комнатушках найдется немало молотков. Убийца наверняка смыл кровь, так что, что нам это даст, сам пока с трудом представляю. – Зубков сел по левую руку от Зверева и тоже закурил.

– На цокольном этаже шестнадцать отдельных комнат, идущих по обеим сторонам вдоль коридора, – стал рассуждать Зверев. – Если все они такие же, как и комната Юлии, а судя по всему, это так и есть, то ни в одной из этих комнат нет умывальника. Так что единственное место, где преступник мог отмыть молоток, – это туалетное помещение, расположенное как раз возле лестницы в начале коридора. Как ты думаешь, стал бы убийца топать по коридору через весь этаж, хлопать дверью и включать воду вблизи сидевшего наверху охранника? Нет, капитан, если моя версия не ошибочна, что убийца спрятал орудие преступления где-то вблизи от гримерки Глуховых. Так что если мы поторопимся, то шанс найти молоток действительно есть.

Зубков усмехнулся и принялся стучать пальцами по коленке.

– Ну да, ну да! Пожалуй, ты прав, нам нужно поспешить.

– Я видел, как твои люди разбирали коробку с письмами Юлии. Что в них? – спросил Зверев.

Зубков с досадой хмыкнул:

– А я все гадал, спросишь или нет. Да уж, ты и в самом деле парень не промах. Письма действительно интересные. С Дюковым и Ветровым, которые на нашу скрипачку зарились, мы вроде бы как разобрались, а тут еще один персонаж появился. Оказывается, был у Юлии еще один кавалер, с которым она вела активную переписку втайне от мужа.

Зверев мысленно подосадовал, что идею с письмами подкинул Медведь, Зубков тем временем продолжал:

– Зовут этого самого кавалера Глеб Щукин. Он живет в Ессентуках и, судя по всему, являлся любовником Юлии.

– Это следует из текстов? – спросил Зверев.

– Этот Щукин во всех письмах называет Юлию «зайкой». Стал бы мужчина называть так просто знакомую?

Зверев покачал головой.

– Маловероятно, но все же…

– Вот и я о том же, – перебил майора Зубков. – По-моему, тут все ясно. Правда, если не считать обращения «зайка», в большинстве писем ничего особенного нет: простые бытовые вопросы. А вот одно письмо сильно отличается от прочих. – Зубков вынул из нагрудного кармана распечатанный конверт и протянул его Звереву. – Вот, специально для тебя захватил.

Павел Васильевич прочел адрес отправителя и фамилию адресата:

«Ставропольский край, г. Кисловодск, улица Подгорная, 7. А. М. Баграмян».

На месте обратного адреса было указано:

«Ставропольский край, г. Ессентуки, улица Чапаева, 22. Е. А. Щукин».

– Этот самый Аракс Баграмян, как мы уже выяснили, проживает по соседству с Глуховыми. Он старик, ему уже под восемьдесят. Мы данного гражданина уже навестили, он во всем сознался.

– В чем сознался? – спросил Зверев.

Зубков довольно крякнул.

– В том, что получал и передавал письма этих голубков. Пояснил, что с давних лет знает Юлию, и когда та попросила оказать содействие в данной переписке, этот Баграмян не смог отказать. Такая вот вырисовывается ситуация, майор.

Зубков откинулся на спинку скамейки и щелчком бросил в урну окурок. Вынув из конверта сложенный вчетверо лист бумаги, Зверев прочел и само письмо. Оно было совсем коротким.

«Здравствуй, Зайка!

Снова пишу тебе через Аракса. Надеюсь, что он жив и здоров.

В своем последним письме ты писала о том, что Прохор стал невыносим. Ты писала, что его ревность сводит тебя с ума. Я все понимаю. Как понимаю и то, что жить с таким человеком невозможно. Я не раз предлагал тебе порвать с ним, но ты не решалась.

Если ты наконец-то решишься, то знай, я всегда готов тебя принять. Решайся и приезжай, Глеб».

Прочтя письмо, Зверев посмотрел на почтовый штемпель. Письмо было месячной давности, но это мало о чем говорило. Павел Васильевич вернул письмо Зубкову, тот произнес:

– Ты сказал, что мы должны узнать тайну Юлии. Как видишь, мы ее узнали. И что это нам дало?

– Пока не так уж много, но кое-что дало. – Зверев прокашлялся и сдвинул брови. – У нас появился новый потенциальный объект для получения информации. С этим Щукиным определенно нужно встретиться и вытянуть из него все, что он и кто он. Версия про любовника интересна, но одно это письмо еще мало что доказывает.

– Как это мало чего? – воскликнул Зубков. – Ну, знаешь, Зверев, где-то ты умный, а где-то уж совсем не сечешь! По мне, так все проще простого. Юлия, что тут скажешь, была красивой женщиной. Многие мечтали о ней, и вот что мы имеем. Какой-то влюбленный в нее тип просто-напросто избавился сначала от мужа и подставил Стасика Гулько, а потом, узнав, что у Юлии есть любовник, убил ее из ревности. Что нам остается? Найти того, кто этот ревнивец, и дело в шляпе.

Зверев пренебрежительно хмыкнул. Умение собеседника делать скоропалительные выводы его просто поражало. Да кто таких в органы вообще набирает? Зверев снова почувствовал боль в висках, сунул руку за таблетками, но вдруг услышал за спиной шаркающие звуки.

Обернувшись, увидел одного из пожилых постояльцев отеля. Это был надоедливый старикан Пряхин, который накануне угощал Зверева «Прасковейским». Мимо шел или специально к нему? Неужели снова будет его одолевать пустыми разговорами?

– Простите, товарищи! Не помешаю? – с лукавым прищуром обратился к Звереву Пряхин.

Павел скривил лицо. Старикан, которому очень хочется почесать языком и вспомнить былые годы и службу в органах, был некстати. Может, снова встать и уйти? Пряхин, словно прочитав мысли Зверева, сел по правую руку от майора и придержал его за руку.

– У вас к нам дело, товарищ? – сказал Зверев. – Вообще-то мы тут обсуждаем серьезные вопросы…

Пряхин шмыгнул носом и высморкался в помятый платок:

– Проклятущий ринит! Нет от него сладу.

– Снова будем обсуждать ваши болезни? – не без ехидства уточнил Зверев. – Простите, но ни я, ни мой коллега не являемся докторами. Если про здоровье, то это не к нам.

– Нет-нет… На этот раз здоровье обсуждать не будем. Вы, кстати, не ошиблись, товарищ Зверев! У меня действительно к вам дело! И оно серьезное.

– Что еще за дело?

– У меня есть информация, которая, возможно, поможет вашему расследованию. Хотя давайте по порядку…

Этим утром Константин Григорьевич Пряхин проснулся в половине девятого. Такое случалось с ним не часто, ведь с годами он из бодрого и крепкого мужчины, прослужившего в органах немало лет, превратился в сморщенного старичка, а старики, кто же с этим будет спорить, – пташки ранние. С тех пор как Пряхину перевалило за пятьдесят, насколько ему помнилось, Константин Григорьевич, как правило, стал просыпаться с петухами, однако сегодняшний день стал исключением из правил. Проснувшись, он зажмурил глаза, так как проникающий через окно свет бил ему в глаза так сильно, что они тут же начали слезиться.

Встав с кровати, он увидел сидевшую рядом супругу, которая энергично орудовала спицами, судя по всему, довязывая уже как минимум третью пару варежек для их внучки Сашеньки, розовощекой курносой девчушки, окончившей в прошлом году уже третий класс. Инна Яковлевна Пряхина – жена Константина Григорьевича – была моложе его на год. Она была довольно грузной женщиной, поэтому страдала от повышенного давления и одышки. Зато при этом Инна Яковлевна, в отличие от мужа, редко жаловалась на боли в суставах, вздутие, изжогу и дальнозоркость. Она никогда не надевала очки, когда вязала, читала и вдевала нитку в иголку, Константин Григорьевич же не выходил из дома без очков, причем у него их было двое, на все случаи жизни.

– Я вижу, здесь, на свежем воздухе, сон у тебя как у младенца, – улыбнулась Инна Яковлевна, глядя, как муж, потягиваясь на ходу, посеменил в ванную. – Умывайся поскорей, а то опоздаем на завтрак.

– Да уж, здесь я сплю как сурок, да и не только сон, но и процедуры местные мне явно на пользу,– насыпая порошок на щетку, прокричал из ванной Пряхин.– После этих массажей и грязей мой артроз и мой радикулит почти перестали лютовать. Так что сегодня я собираюсь пройти по третьему терренкуру[8], ты как, со мной?

– Ишь ты, старый, как раздухарился! Смотри не надорвись на третьем. Я туда уж точно не пойду, мне и на первом в прошлый раз дыхания не хватило.

Пряхин вышел из ванной, обнял жену за плечи и поцеловал в темечко.

– Как знаешь… как знаешь. А я вот, видимо, сегодня рвану по-молодецки…

После завтрака они вместе покинули санаторий и направились в парковую зону. Потратив на дорогу не менее часа, в районе нарзанной галереи супруги разошлись по разным маршрутам. Когда Пряхин, задержавшись у Царской площадки, миновал Сосновую гору, он остановился, чтобы передохнуть. Снял очки и вдруг услышал голоса. Говорили двое: мужчина и женщина, однако из-за кустов Константин Григорьевич не мог их разглядеть. Тем не менее по напряженному голосу мужчины было понятно, что эти двое ссорятся. Прежде чем обозначить свое присутствие, старик решил послушать, о чем идет речь. Слушая, что говорит мужчина, Константин Григорьевич отметил: «Где-то я уже слышал этот голос. Ну, точно! Это же наш конферансье, а точнее, худрук „Эльбруса“ по фамилии Ветров. Он еще монолог Райкина на празднике читал».

– Ну что, надеюсь, что теперь, когда ты осталась без своего убогого муженька, ты наконец-то перестанешь кочевряжиться и примешь мое предложение? – На этот раз голос Ветрова был резким и гнусавым, но это был его голос, вне всякого сомнения.

– Не смей называть его убогим! – сухо отвечала женщина.

Голос женщины был тоже узнаваемым, и Пряхин, пусть и не сразу, но догадался, что это и есть та самая рыжеволосая скрипачка, которая выступает каждый вечер в «Эльбрусе», та самая, у которой накануне был убит муж. Юлия Глухова, кто же из отдыхающих не знает ее имени и фамилии? Пряхин подался вперед, раздвинул руками ветки и наконец-то увидел тех, чьи голоса слышал.

Юлия была одета в серый плащ и синий берет. Она стояла, прижавшись спиной к одиноко стоящему деревцу, ее красивое лицо выдавало напряжение и гнев. Ветров же казался беззаботным и даже веселым. В сдвинутой на затылок шляпе и в распахнутом пальто он нависал над собеседницей с видом победителя.

– Твой муженек был убогим, и не смей со мной спорить, – продолжал Ветров. – Все знают, как он издевался над тобой. Его капризы и его ревность выводили всех. Но ты, видите ли, не хотела этого признать. Все время говорила, как он тебе дорог, но я в это не верил никогда. Но хватит о твоем Прохоре, давай поговорим о нас!

– Нет никаких нас…

Ветров скрипуче рассмеялся и заявил как будто между прочим:

– А как же та ночь…

Юлия повысила голос и вдруг зло ухмыльнулась:

– Ты заманил меня к себе домой и взял меня силой. Мне противно вспоминать то, что тогда случилось. Ты мерзавец и трус и никогда больше не получишь того, о чем так грезишь. Я не твоя и никогда твоей не буду. И ты напрасно радуешься тому, что Прохора больше нет. Все это время я терпела твои грязные ухаживания лишь из-за того, чтобы ты не рассказал мужу о той злосчастной ночи. Если бы Прохор об этом узнал, его бы это убило. Я не хотела потерять мужа и только поэтому терпела твое присутствие. Теперь же у меня развязаны руки. Я ухожу! Ухожу немедленно! Да-да, я больше ни дня не останусь здесь и уеду. Так что ищи себе новых музыкантов и новый объект для своих грязных похотливых стремлений.

– И куда же ты поедешь? – спросил Ветров с затаенной обидой.

– У меня есть друг, который сможет мне помочь.

Брови мужчины сдвинулись, голос его дрогнул:

– У тебя есть другой мужчина?

– А что, если и так?

– Что? Кто он?

– Это неважно!

Ветров ударил кулаком в дерево в нескольких сантиметрах от головы Юлии.

– Говори, кто он?

– А если и скажу, что ты сделаешь? Вы только посмотрите на него!

– Убью…

– Ты? – Юлия едко рассмеялась. – Если ты у нас такой смелый, почему же ты терпел ухаживания Дюкова? Ты же видел, как он увивался возле меня. Почему же ты ничего не сделал, чтобы это прекратить?

– Потому что я знал, что Дюков для тебя ничто – пустое место!

– Нет! Ты ничего не сделал, потому что ты подонок и трус! Именно поэтому я не сказала милиции, что в день смерти Прохора ты был в своей гримерке. Тогда дверь в твоей комнате была открыта. Ты слышал, как ко мне приходил Дюков с цветами, но даже не высунул носа. А ну-ка, признайся, а может быть, это ты отравил моего мужа? Ведь такая возможность у тебя была.

Ветров отступил, его щеки покраснели:

– Ты несешь чушь!

– Ну, это как сказать. После освобождения Стасика милиционерам очень нужен новый подозреваемый. Я могу им его предоставить, если ты встанешь на моем пути и постараешься мне помешать.

– Почему же ты раньше этого не сделала?

Лицо Юлии снова стало каменным.

– Потому что, если бы я это сделала, наверняка бы всплыла та грязная история, о которой мы сегодня говорили, та история, которой ты так гордишься. Убирайся, я ухожу. Заберу кое-что из гримерки, и больше ты меня не увидишь.

Юлия толкнула в грудь стоящего перед ней Ветрова и попыталась уйти. Однако сделать это ей не удалось. Ветров схватил женщину за руку и хлестко ударил по щеке.

Пряхин, все это время стоявший без движения, рванулся вперед, но, зацепившись за торчащий из земли корень, не устоял на ногах и упал на примятый снег, растянувшись во весь рост. Падая, он уронил очки и попытался их отыскать. Тем временем, поняв, что они не одни, Ветров отпустил Юлию и, грязно выругавшись, быстрым шагом двинулся в сторону Сосновой горы.

Увидев ползающего на корточках старика, Юлия подошла, без труда отыскала очки и вернула их владельцу. Когда Пряхин поднялся и нацепил на нос очки, Юлии рядом с ним уже не было.

Когда Пряхин закончил свой рассказ, он еще какое-то время докучал Звереву и Зубкову, пытаясь рассказать о своих болячках, но, к их всеобщей радости, вдруг посмотрел на часы и воскликнул:

– О черт! Меня же жена ждет! Мы же с ней договорились, а я…

Не договорив, Пряхин встал со скамейки и удалился. Когда их пожилой собеседник вошел в здание санатория, Зубков хлопнул в ладоши.

– Ну что, товарищ консультант? Кто из нас был прав? Вот она, картинка, и сложилась. Все ясно как божий день…

– Что тебе ясно? – явно не разделяя восхищения капитана, поинтересовался Зверев.

– Этот чертов худрук Ветров заманил к себе нашу рыжую красотку, овладел ею, а она скрыла это от мужа, так как боялась ему такое рассказать. Тем не менее Юлия не допускала Ветрова к себе, и, совсем отчаявшись, он решил устранить Прохора. По нашим новым сведениям, возможность отравить мундштук саксофона у Ветрова была, и он ею воспользовался. После той встречи с Юлией, о которой нам только что поведал гражданин Пряхин, испугался, что она расскажет нам о том, что именно он мог убить Прохора, худрук пришел к ней в гримерку и укокошил ее, воспользовавшись молотком. Дело в шляпе, мы знаем, кто убийца!

– Что-то тут не вяжется, – хмуро ответил Зверев.

– И что же тебя смущает?

– Если убийца Ветров и убил лишь для того, чтобы убрать свидетеля, то зачем ему было пытать Юлию? Кроме того, надпись на зеркале явно отрицает этот мотив.

Зубков на мгновение задумался, но тут же рьяно выдал:

– Возможно, он таким образом пытался выяснить, про кого говорила Юлия, заявив, что у нее есть некий друг. То бишь он пытался отыскать Щукина.

– Зачем ему это?

Зубков пожал плечами.

– Ну, может, опасался, что Юлия рассказала Щукину про то, что соврала нам, когда сказала, что отравить мундштук могли только Дюков и Стасик Гулько.

– Тогда выходит, что и Щукина он хотел убить.

– А вот это мы ему сделать не дадим.

– Надеешься арестовать Ветрова раньше, чем он доберется до Щукина?

– Не думаю, что это будет сложно сделать. Никуда этот Ветров теперь от нас не денется.

Зверев поднялся, закурил очередную папиросу. Его правая щека опять дрогнула.

– Да нет же, что-то тут не так!

Зубков откинулся на спинку скамейки и раскинул руки. Зверев посмотрел на капитана и в очередной раз отметил про себя, что у того очень неприятное лицо.

– Меня смущает одна вещь! – выдал наконец майор.

– Какая?

– Если старик Пряхин ничего не напутал, то Юлия после встречи с Ветровым собиралась вернуться в санаторий, чтобы забрать какие-то вещи, и в первую очередь письма от Щукина. Если бы она опасалась Ветрова, то взяла бы письма и поспешила убраться, но она осталась в гримерке ночевать. Зачем? Она ведь прекрасно понимала, что там-то Ветрову будет проще всего ее найти.

– Ну, мало ли? Я думаю, что теперь это не важно…

– Очень даже важно! – Зверев коснулся пальцами щеки и вздрогнул, потому что они были холодны как лед.

– Поясни.

– Я думаю, что где-то в этой истории мы просчитались. Юлия хотела уехать к Щукину, но вместо того чтобы поспешить, осталась в «Эльбрусе». Я полагаю, что что-то, а точнее, кто-то заставил ее остаться, по крайней мере до утра.

Зубков скривил лицо, отчего оно стало еще отвратительнее.

– Да перестань ты…

– Не перестану! Потому что я считаю, что тот, кто заставил Юлию остаться в гримерке, наверняка ее и убил.

Буквально спустя пару мгновений через главные ворота проехала уже знакомая Звереву дежурная машина местного РОВД. Из авто вышел Елизаров и трое местных оперов. После этого все помещения цокольного этажа подверглись тщательному досмотру. Отдыхающие и персонал сгрудились на первом этаже, оживленно судачили и делали самые нелепые предположения. Вскоре двое оперов вывели из здания до смерти перепуганного Ветрова. Худрука буквально запихали в машину и увезли. Сразу после этого из здания санатория вышел Зубков и подошел к Звереву, который все это время прогуливался у фонтана.

– Ну что, умник? Вот я тебя и снова умыл. – Зубков буквально сиял.

– Нашел молоток? В гримерке Ветрова? – с равнодушным видом ответил Зверев.

– И не только молоток! Догадываешься, еще что?

– Пропавший халат Стасика Гулько. Верно?

Зубков от досады аж крякнул, но тут же продолжил с еще большим торжеством:

– Верно! И в довершение всего мы нашли у Ветрова склянку с белым порошком. Я уже отправил все это на экспертизу. Уверен, что в этом пузырьке тот самый яд, которым был отравлен Прохор Глухов.

– Что ж, поздравляю, – все так же безмятежно ответил Зверев, повернулся, вышел через главные ворота и двинулся в сторону нарзанной галереи.

Солнце куда-то исчезло. Подул ветерок, и вдруг как-то привычно повалил снег – густой и обильный. Зверев ссутулился и поднял воротник. На мгновение ему вдруг показалось, что он не здесь, не на Кавказе, а в одночасье перенесся в родной и любимый им Псков. Как-то вдруг стало морозно, и, даже шагая по запорошенной тропинке по внезапно побелевшей туевой галерее, он словно ощущал себя дома. Чистый воздух вновь закружил голову, но это лишь поспособствовало тому, чтобы обдумать происходящее.

Улики… улики… улики… От них ведь не уйдешь, но…

Поверить, что этот жалкий деятель искусств Ветров способен безжалостно убить двух человек из ревности, Зверев никак не мог. Более того, он бы убежден, что настоящий злодей, сотворивший все эти злодеяния, умен и хитер, а Ветров…

Со слов Пряхина выходило, что даже Юлия считала Ветрова трусом. Хотя, по словам того же Пряхина, этот самый артист сотворил насилие. Или, может, Пряхин что-то напутал. А почему бы и нет?

Что-то в этом деле смущало Зверева, и ему сейчас очень хотелось бы, чтобы рядом оказался его помощник Веня, который был примерно тем же для Зверева, кем был для Зубкова Никита Елизаров. Хотя как можно сравнивать Веню с Никитой… Веня Костин, лучший опер его отдела, прошедший огонь и воду, а кто такой Елизаров? Парень с блокнотом и не более того…

Зверев понимал, что стал заложником обстоятельств. Он ведь хотел сменить обстановку и отдохнуть, но, когда убили Прохора, он не сдержался. Сработали инстинкты, и он, словно матерая гончая, бросился в бой. А нужно ли было это делать? Зверев ломал себе голову, правильно ли он себя повел?

Ломал голову и не находил ответа…

К вечеру голова разболелась еще сильнее. Он скрежетал зубами, то курил, то пил любезно отсыпанный ему пожилой соседкой из номера напротив травяной чай с чабрецом и мятой, при этом то и дело поглядывал на бутылку с зубровкой, выставленную на стол его высокопоставленным соседом.

Когда Зверев понял, что сил больше нет, он дошел до медсестры, дежурившей в этот день на первом этаже, и попросил таблетку от головы. Полусонная пожилая тетка в белом халате с легким запахом перегара тут же заявила, что не имеет права давать отдыхающим медикаменты без назначения врача. Павел Васильевич, не привыкший спорить с женщинами, выругался и вернулся в номер. Вот тут-то он и встретил Медведя.

Тот уже сидел в кресле, держа в руках очередной номер газеты, и явно находился в бодром расположении духа. Узнав о телесных мучениях своего соседа, Медведь, вполне ожидаемо, предложил в качестве болеутоляющего зубровку с медом. Зверев скрепя сердце выпил аж целых три рюмки и улегся в постель.

В эту ночь он почти не спал, боль не унималась до самого утра, Зверев думал о том, что случилось накануне. Действительно ли худрук стал убийцей или обнаруженные у него в гримерке улики кто-то подбросил? Головные боли усилились, Зверев костерил дежурную медсестру, Медведя, который жутко храпел, и Зубкова с его ехидной улыбочкой.

Утром, умывшись, Зверев, прежде чем отправиться на процедуры, решил наведаться в кабинет Старостина, но того на месте не оказалось. Так и не добившись заветной таблетки от головы, Зверев отправился на массаж, после чего пошел на завтрак. Когда он уселся за свой столик, за ним уже сидели Агата Ступоневич и Медведь. Увидев псковского сыщика, Агата тут же заверещала:

– Ну что ж, Павел, я слышала, что вы нашли убийцу? Ветрова ведь, как я знаю, уже арестовали, и он дает показания. Кто бы мог подумать, что этот усатый хлыщ не первой свежести окажется таким ревнивцем. Настоящий Отелло! Я сегодня общалась с двумя местными медсестрами, так вот они мне все и рассказали… Павел, а вы как будто не рады, что преступник пойман. Хмуритесь почему-то и совсем на меня не смотрите…

Зверев, у которого с недавних пор отношение к Агате резко поменялось, не стал демонстрировать неприязнь к ней и выдавил кислую улыбку.

– У него голова болит, – вступился за Зверева Медведь. – Что, Паша, ты так и не выпросил у местных эскулапов таблетку?

– Старостин куда-то уехал, а к прочим я не пошел, – сухо ответил Зверев.

В этот момент им принесли еду и минералку. Поедая молочную лапшу и запивая ее нарзаном, Зверев то и дело касался рукой виска. Медведь первый закончил есть и вдруг спросил у Агаты:

– А где же наша Анечка? Как всегда, опаздывает? Или опять в свои книжки уткнулась?

Агата в ответ только хихикнула:

– Может, и уткнулась, а может, и нет! – Женщина отодвинула тарелку с кашей, подалась вперед и перешла на шепот: – Я, конечно, обещала, что не выдам эту тайну, но если я расскажу ее только вам, то от нашей Анечки не убудет. Ухажера Анечка себе завела, вы можете себе такое представить?

– А почему бы нет? – спокойно спросил Зверев. – Милая девушка, я бы сказал, хорошенькая…

– Хорошенькая? – Агата откинулась на спинку стула и заговорила в голос: – Какая же она хорошенькая? Я понимаю, дядя Коля, а уж вы-то, Павел, как можете такое говорить? Вы меня разочаровываете. Не думала, что вы будете вступаться за это убожество. Анечка серая мышка, ни кожи ни рожи! И кто на нее только позарился, ума не приложу. Такой же, как она, замухрышка! Какой-нибудь книжный червь…

– Почему вы так думаете? Вы с ним уже познакомились? – спросил Зверев.

– С Аничкиным ухажером? Нет, не познакомилась? Хотя я его видела…

– И кого же вы видели?

– Парня, с которым она встречается! Я с ним не общалась, так как видела его издалека…

– А почему же вы думаете, что это ухажер? Может, это просто знакомый? Я сильно сомневаюсь, что, если бы у Ани появился кавалер, она вам про него рассказала.

– Конечно, не рассказала бы, только меня не проведешь. В последние несколько дней она сильно изменилась. Стала подолгу пропадать, ну я и спросила ее напрямик, не завела ли она себе кого. Эта чудачка покраснела, как майская роза, сперва все отрицала, а потом призналась. Оказывается, как-то гуляя по терренкуру, Аннушка познакомилась с молодым мужчиной, но умоляла никому про это не рассказывать. Как-то, когда она собралась вечерком на прогулку, я решила за ней проследить…

Агата тут же пожалела, что не надела шапку, потому что легкий снежок посыпался почти сразу после того, как они вышли из санатория. Аня явно спешила, поэтому ни разу не обернулась и не заметила преследовавшую ее молодую женщину. Тем не менее Аня надела пальто, синий беретик и замотала шею широченным платком. Ей было явно теплее, чем Агате, но та и не подумала отказаться от своих намерений. Когда они миновали Зеркальный пруд и вышли к «Шахматному домику», Анна сошла с тропинки и огляделась. Агата сразу юркнула в кусты. Нет, пока что ее так называемая подружка соседку по номеру не заметила. Агата куталась в воротник и пританцовывала, глаза молодой женщины слезились. Анечка же, напротив, согревшись от быстрой ходьбы, распахнула пальто и то и дело смотрела вдаль.

Он появился из кустов, откуда-то сверху. Высокий, худощавый, в низко надвинутой ушанке-финке и стеганом ватнике. Шею мужчины обворачивал толстый вязаный шарф, на ногах красовались поношенные ботинки армейского типа. «Боже мой… какое убожество, – подумала Агата и чуть было не сказала это вслух. – Впрочем, ничего удивительного. Каков поп, таков и приход. Для этой дурнушки и такой кавалер за царевича сойдет».

Агата снова почувствовала, как снежинки попали за ее воротник, ветер подул, и женщина снова съежилась. О чем те двое говорят, услышать было невозможно. Говорила в основном Аня, мужчина же молча кивал и время от времени стряхивал с плеч своей собеседницы снежинки.

Фу ты, ну ты! Какие нежности! Наша Анечка, похоже, и впрямь заинтересовала этого чудака в ватной телогрейке или как там называется эта стеганая одежда. Агата сгорала от любопытства: «Как же рассмотреть его лицо? Может, все-таки подойти и сказать, что оказалась здесь случайно. Ну нет! Аннушка в такое не поверит, опять будет ныть про то, что я ей прохода не даю. Или все-таки подойти?»

Агата сделала пару шагов и наступила на какую-то ветку. Анна обернулась, Агата тут же скрылась за елкой: «Нет! Пусть лучше она меня не видит. Понаблюдаю, а уж подойти всегда успею. О чем же они говорят?»

На какое-то время Агата потеряла из виду влюбленную парочку. А когда выглянула из укрытия, то тихо рассмеялась. Мужчина обнимал ее соседку. О боже! Они же целуются. Только познакомилась с мужиком и уже… Агата прикрыла рот ладошкой, чтобы не рассмеяться в голос: «Вот тебе и скромняшка, ты только посмотри! Еще немного, и я начну ее уважать. Как же жаль, что отсюда невозможно разглядеть лица этого полоумного. Ну, ничего, будет и на моей улице праздник. Они наверняка в ближайшее время еще встретятся, и тогда…» Хотя чего ждать? Агата решилась. Сейчас она выйдет из своего укрытия, окликнет их и, возможно, увидит лицо этого простака.

Однако то, что задумала Агата, не сбылось. Мужчина что-то сказал, сгорбился и, повернувшись, быстрым шагом пошел в противоположную сторону. Анна постояла, повернулась и быстрым шагом пошла в сторону прячущейся за елкой преследовательницы. Агата снова спряталась за деревом и вышла на тропу лишь тогда, когда Аннушка исчезла в снежно-туманной дымке…

Агата не договорила, потому что ее прервали:

– Зачем? Ты же обещала!!!

Во время ее бурного рассказа ни сама Агата, ни Зверев, ни даже Медведь не заметили, как к столику подошла Аня. Лицо девушки горело, глаза сверкали огнем. В руке девушка держала какую-то книгу, руки ее тряслись. Агата осеклась и ойкнула, но тут же пришла в себя.

– Не истери! Подумаешь, какая великая тайна. Садись, а то твоя лапша остывает.

Анна продолжала стоять и сверлить Агату глазами:

– Ешь сама эту лапшу! Как же я тебя ненавижу.

Агата рассмеялась так громко, что на них уставились почти все, кто сидел за соседними столиками, а проходящая мимо официантка едва не выронила поднос.

– Ого! Вы только посмотрите на эту истеричку. С чего это ты так меня ненавидишь?

– С того, что мне надоели твои бесконечные издевательства. Я знаю, что твой отец большая партийная шишка в Москве, а значит, ты с легкостью смогла бы заполучить здесь отдельную комнату, но ты этого не сделала исключительно для того, чтобы иметь возможность издеваться надо мной. Теперь же ты еще и устроила за мной слежку и треплешь своим поганым языком о том, что тебя абсолютно не касается…

– Полегче насчет моего языка. – Щеки Агаты порозовели. – Это еще надо посмотреть, у кого язык поганый.

– Поганый! Поганый… – Анна не договорила, потому что Агата встала и, схватив стоявший перед Зверевым стакан с нарзаном, выплеснула своей ненавистной соседке его содержимое в лицо.

Анечка отшатнулась, и, прижав к груди свою книжку, выбежала из обеденного зала.

– Вот же дрянь какая! – Агата как ни в чем не бывало села на свое место. – Не нравится мое общество, так сама напросилась. Сегодня же позвоню отцу и добьюсь, чтобы ее не просто переселили из моего номера, а вообще вышвырнули из санатория. – После этого, доев лапшу, Агата встала и, бросив на Зверева высокомерный взгляд, ехидно спросила: – Ну что, Паша, ваша головка все еще бо-бо? Может, мне стоит похлопотать перед медперсоналом, чтобы вам дали таблетку, или вы предпочитаете расслабляющий массаж? Так уж и быть, я готова за вас похлопотать. Здесь многие знают, кто мой отец, и уж поверьте, в такой просьбе мне не откажут.

Зверев стиснул зубы и процедил:

– Не стоит за меня просить! Мне гораздо лучше, а вот Ане сейчас наверняка очень больно. Может, вам стоит перед ней извиниться?

– Перед этой? Увольте!

– Ну почему же, Агаточка? – поддержал Зверева Медведь. – Я тоже считаю, что вы совершенно напрасно обидели это ангельское создание.

– Что? Как вы ее назвали? – Агата громко расхохоталась. – Ангельским созданием? Скоро я этому ангелочку такое устрою. Надо же какая цаца, не могла рассказать про своего новоиспеченного хахаля. Могла бы не только рассказать, но и познакомить. Неужели она думает, что я стану его у нее отбивать?

Зверев зло перебил:

– А мне кажется, вы попытаетесь это сделать просто для того, чтобы насолить бедняжке…

– А это ведь идея! Точно, я так и сделаю… Кстати, она тут у нас кое-куда собралась и, судя по всему, собралась не одна. Ну что ж, а это наверняка будет интересно… – Агата встала из-за стола, повернулась на каблуках и, виляя бедрами, гордо удалилась.

Практически сразу после столь величественного убытия Агаты из столовой Зверев тоже встал, сбегал в номер за плащом и вышел из здания. Он двинулся в сторону парка. Падал снежок, но Зверев, который позабыл прихватить шляпу, словно не ощущал, как крохотные холодные кристаллики падают ему на волосы и забираются под воротник. Пройдя вдоль тисовой аллеи метров сто, в беседке Зверев увидел ту, которую искал.

Анечка сидела на скамейке, лицо девушки было красным от слез, плащ на груди распахнут. Девушка всхлипывала и терла глаза руками. Зверев раскурил папиросу и подошел:

– Можно присесть?

Девушка сглотнула и запахнула плащ.

– Садитесь!

Зверев достал из кармана платок и протянул его собеседнице.

– Спасибо. – Анечка вытерла лицо и вернула платок мужчине. – Зачем вы вышли без шапки, вы же простудитесь?

Зверев улыбнулся:

– Ничего страшного, я закаленный.

– Тоже мне, скажете! Впрочем, это ваше дело. Хотите болеть – болейте!

Зверев улыбнулся, отметив про себя, что впервые видит эту девчонку такой возмущенной.

– А еще вы напрасно так много курите, – назидательно продолжала Анечка. – Это же очень вредно. Поэтому у вас и голова постоянно болит.

– Что есть, то есть, но бросать уже, видимо, поздно. Хотите, не буду курить при вас?

Зверев бросил папиросу в урну, Анечка попыталась улыбнуться:

– А вы галантный!

Зверев подавил улыбку. «Бывает, конечно, но далеко не всегда», – подумал Павел Васильевич и добавил уже вслух:

– А ваш приятель, про которого нам поведала Агата, разве не такой? Не галантный?

Девушка сперва сдвинула брови, но вслед за этим вдруг улыбнулась:

– Он хороший… Только давайте не будем о нем.

– Почему же? Я понимаю, что это не мое дело, но, если вы действительно познакомились с молодым человеком, чего же делать из этого тайну. Все девушки вашего возраста встречаются с парнями, влюбляются, а потом даже выходят замуж и рожают детей. Зачем же такое скрывать?

– Вы тоже надо мной смеетесь?

– Ничего подобного!

– Знаете, когда я приехала сюда и познакомилась с Агатой, она показалась мне замечательной. Первые несколько дней она вела себя вполне пристойно, но с каждым днем менялась и, уж поверьте, в худшую сторону. В первые дни она расспрашивала меня, кто и откуда, а я без стеснения рассказывала о себе. Я рассказала ей, что была необщительной в школе, не встречалась с парнями ни в школе, ни даже после того, когда я пошла работать на завод. Она казалась такой красивой и милой, что я доверила ей многие свои самые сокровенные тайны. Тогда я еще не знала, для чего все это. Через несколько дней такого нашего тесного общения Агата вдруг переменилась. Начались шутки насчет моей внешности, одежды и прочее. Еще она стала надсмехаться над тем, что я много читаю. Наверное, вы обратили внимание, что чтение книг для меня очень много значит, но Агату это теперь почему-то стало смешить. Я так устала от нее, что больше так не могу. До конца моего пребывания здесь осталось еще две недели, но чувствую, что мне придется уехать раньше…

Зверев покачал головой.

– Перестаньте! Я сегодня же поговорю с главврачом Старостиным, и вам найдут другую комнату. Я оказал Старостину услугу, так что думаю, что он мне не откажет…

– Услугу?

– Вот именно! Видите ли, уборщик Стас Гулько очень дорог Старостину, а я сумел убедить капитана Зубкова, это главный местный оперативник, который расследует убийство супругов Глуховых, что Стасик не виноват…

– А как вы это сделали? Это же как в детективах. Расскажите…

Зверев с подробностями изложил свою версию, а также поделился тем, что не особо верит в то, что и на этот раз Зубков арестовал настоящего убийцу. Анечка слушала по-детски, чуть ли не с открытым ртом, местами уточняла детали, по-детски хихикала над поступками Зубкова. Слезы на ее глазах высохли, потом поднялась и прижала свою книжку к груди.

– Все это очень интересно, но я, пожалуй, пойду. Думаю, что все-таки уеду. Агата все равно не даст мне покоя.

– А как же ваш новый друг? Неужели вы так спешите с ним расстаться?

Анечка вздрогнула и села на лавку.

– Все равно нам с ним придется расстаться. Я, конечно, надеюсь, что мы будем писать друг другу, впрочем… Скажите, вы и в самом деле хотите мне помочь?

Девушка выглядела так по-детски строго, что Зверев с трудом сдержал улыбку.

– Конечно, хочу помочь! Сделаю все, что в моих силах!

Анечка оживленно защебетала:

– Видите ли, в чем дело! Мой друг, раз уж о нем все равно зашла речь, на днях пригласил меня в автобусный тур в горы. Он местный и уверяет, что это очень интересный тур. Как вам, наверно, уже сообщила Агата, я не особо люблю экскурсии, но, поскольку меня пригласили, я просто обязана поехать.

– Так что же вам мешает?

– Видите ли в чем дело: когда мой знакомый вручил мне билеты и мы договорились поехать в это путешествие, я допустила оплошность. Агата куда-то собралась, а я выложила билеты на стол и пошла в душ. Однако вышло так, что Агата забыла свою пудреницу и внезапно за ней вернулась. Увидев два билета на столе, она на меня насела и устроила мне настоящий допрос. Она сразу же заявила, что ей понятно, с кем и куда я еду. После этого она сказала, что, возможно, тоже купит билет на этот тур, чтобы поглазеть на моего нового друга. Вы меня понимаете?

– Понимаю? Простите, нет!

– Да как же так? Вы же такой умный! Теперь, когда Агата поедет с нами, она просто не даст нам покоя. Поездка превратится в настоящий кошмар, поэтому я буду вынуждена просить своего друга не ездить со мной.

– То есть вы не поедете?

– Нет! Я поеду…

– С другом?

– Да нет же! Его я попрошу не ехать, а сама поеду, но при одном условии.

– Каком же?

Анечка снова улыбнулась, причем в ее улыбке Зверев увидел легкое кокетство:

– При условии, что вы поедете со мной и будете охранять меня от Агаты! Вы согласны?

Зверев рассмеялся и галантно поклонился.

– Разумеется!

Анечка захлопала в ладоши, обняла Зверева за плечи и, пригнувшись, поцеловала в щеку.

Красно-желтый сто пятьдесят четвертый «ЗИС» ехал довольно быстро, слегка покачиваясь на ухабах. Водитель, молодой кавказец, то и дело поправлял кепку, постоянно сползавшую ему на лоб, и при этом что-то напевал себе под нос и ругал местами обледеневшую дорогу. Экскурсовод, средних лет брюнет в сером берете и в очках, рассказывал пассажирам автобуса древнюю легенду о каком-то гордом царьке, обитавшем некогда в этих местах, и его сыне, храбром джигите, полюбившем девушку из бедной семьи.

Они сидели в самом конце салона. Зверев клевал носом, Анечка Ткачева, сидевшая слева от него, смотрела в окно, и тоже, явно не слушая экскурсовода, думала о чем-то о своем. «Интересно, о чем она сейчас думает, – размышлял Зверев, – а точнее, о ком? Наверняка мучится из-за того, что именно я, а не тот парень, о котором так много болтала Агата, сидит теперь рядом с ней. Может, стоит спросить? Или обидится?» Зверев тут же отругал себя за подобное желание. Какая ему разница, о чем думает эта девочка, не будет же он вести себя так же, как эта фанфаронистая краля Агата.

В отличие от Зверева и Анечки, Агата Ступоневич, которая и в самом деле приобрела билеты на данный тур, сидела неподалеку от водителя, слушала рассказы знатока местного фольклора с интересом и не только. Облаченная в бежевый тренч-макинтош и зеленое кепи, Агата постоянно задавала вопросы очкастому гиду, что-то комментировала и заразительно смеялась. Она разговаривала так громко, что водитель-усач, услышав звонкие реплики сидящей за ним красотки, то и дело, не прекращая напевать и браниться, оборачивался назад и сочно цокал языком. Агату явно удивило то, что вместо ожидаемого нового приятеля своей соседки по комнате она увидела Зверева, однако не подала виду, что смущена, и изо всех сил старалась быть естественной и беспечной.

Обогнув скалистый утес, автобус свернул в сторону лесистого ущелья и, проехав по нему с пару километров, вдруг резко свернул. Просочившись сквозь брешь в скале, «ЗИС» «рыкнул» стареньким движком и устремился к вершине.

Когда очкастый экскурсовод закончил историю о храбром джигите и его возлюбленной, он в очередной раз выслушал яркий, полный восхищения монолог Агаты, после чего стал рассказывать о подвигах местных партизан и героическом освобождении Минвод от фашистов. Когда автобус остановился, туристы высыпали из него и разошлись кто куда. Зверев покинул салон последним, отошел в сторонку и полез за папиросами. Очкастый гид снова взял слово и предложил всем следовать за ним. Покинув ровную площадку, все двинулись гуськом по узкой тропинке вдоль склона и стали взбираться по ней.

Увидев, что Анечка Ткачева оживленно беседует с какой-то старушкой в вязаной шапке из красного мохера, Зверев улыбнулся. Анечка, как обычно, держала в руках какую-то книжку, что-то объясняла старушке в красной шапке и казалась довольной. Зверев посмотрел на Агату. Та была, как всегда, в авангарде, оживленно беседовала с очкастым экскурсоводом. Анечку и Зверева Агата явно игнорировала.

Когда они прошли пару километров, то очутились на вершине склона и вышли на ровное плато, усеянное густо росшими корявыми сосенками и елями. Ветер усилился, Зверев огляделся. Анечка куда-то исчезла, Агата тоже пропала из виду. Да и прочие тоже разбрелись. Зверев вдруг почувствовал слабость и снова закурил. Очкастый гид в берете подошел к Звереву и поинтересовался у майора о впечатлениях о поездке в горы.

– Все очень хорошо! Красивые места, чистый воздух, даже голова слегка закружилась, – усмехнулся Павел Васильевич и коснулся пальцами виска.

Довольный услышанным, очкастый торжественно объявил:

– Ну, если так, то пора возвращаться. Попробую собрать ваших попутчиков, а то все, в отличие от вас и еще ряда товарищей, разбрелись кто куда. Здесь, в общем-то, безопасно, но мало ли что… Многие же любят рисковать, у меня был случай, когда экскурсант, пытаясь сфотографировать, едва ли не рухнул вон с той скалы. Очкастый указал рукой на удаленный утес, находящийся метрах в ста от него. Зверев посмотрел туда, куда указал очкастый гид, и двинулся вслед за ним.

По дороге Зверев оступился и едва не упал. Успев ухватиться за дерево, Павел Васильевич ободрал руку и оторвал хлястик на рукаве плаща. Он выругался и снова пошел по тропинке. Вокруг слышались голоса, Зверев озирался, но Анны он так и не увидел. Куда же она подевалась? «Надеюсь, Агата, которую я тоже потерял из виду, до Анечки не добралась, а то снова что-нибудь учудит», – подумал он.

Когда они наконец-то спустились к тому месту, где стоял автобус, там было уже не меньше дюжины экскурсантов. К его облегчению, Анечка уже стояла возле автобуса и мирно беседовала все с той же старушкой в красной вязаной шапочке, Зверев подошел к ним.

– Потерял я вас, Анечка! Куда же вы пропали? Заманили меня сюда и бросили.

Анечка робко пожала плечами, за что-то поблагодарила собеседницу, после этого они отошли в сторону.

– Поначалу пошла со всеми, потом загляделась на местные красоты и, потеряв вас из виду, решила вернуться, – пояснила Анечка.

– А что же Агата? Вы с ней не сталкивались?

– Всю поездку она вела себя так, как будто меня тут вовсе нет. – Анечка по-детски хихикнула. – Но это как раз то, чего я и хотела. Спасибо за то, что поехали со мной.

– А где Агата сейчас?

– Не знаю и знать не хочу. – Теперь в голосе Анечки прозвучали капризные нотки. – Лучше бы она и не появлялась.

Зверев огляделся, по склону, среди кустов один за другим появлялись отставшие от них пассажиры автобуса. Ни среди них, ни среди тех, кто уже стоял возле автобуса, Агаты не было. Через десять минут, когда к автобусу подошла еще одна группа отдыхающих, очкастый экскурсовод пригласил всех занять свои места в автобусе. Зверев сел рядом с Анечкой на свое место, откинулся назад и прикрыл глаза. Когда все уселись, очкастый пересчитал всех по головам.

– Постойте! Ой, а где же та девушка в зеленой кепочке? Что-то я ее не вижу.

Зверев выпрямился и огляделся. Агаты в автобусе и впрямь не было.

– Товарищи, кто в последний раз видел ту девушку? – явно слегка взволнованный, продолжал очкастый.

– Я ее видела, но это было уже давно, – сказала какая-то бабулька.

– И я! И я! – подтвердили еще несколько человек, но и они тоже сказали, что это было уже давно.

Несколько человек, в том числе Анечка и Зверев, вышли из автобуса. Усатый водитель трижды просигналил и стал сокрушаться по поводу того, что не составил компанию пропавшей красавице.

– Неужели с ней что-то случилось? Боже, это я накаркала. – Анечка ухватила Зверева за руку.

Прошло минут десять, но Агата так и не появилась.

– Посигналь еще, – распорядился очкастый. – Если в течение десяти минут девушки не будет, нам придется ее искать.

Трое мужчин, Зверев и, разумеется, очкастый гид отправились повторно по уже пройденному маршруту. Анечка Ткачева тоже вызвалась идти на поиски пропавшей Агаты.

Когда они приблизились к развилке, то решили разделиться на пары. Однако не успели они пройти и десятка шагов, как Зверев услышал хлопок. Звук отдавался эхом, и Зверев понял, что это звук выстрела. В ту же секунду Анечка закричала:

– Смотрите!!!

Зверев повернул голову и увидел, как с того самого утеса, про который ему недавно рассказывал очкастый экскурсовод, что-то упало вниз. Анечка снова вцепилась Звереву в руку, ее трясло.

– Скажите, это же не она… не Агата? Скажите, это ведь не она упала?

Зверев коснулся пальцами виска, его щека дрогнула.

– Мне очень бы хотелось верить в то, что это не Агата, но я боюсь, что это не так.

На поиски и извлечение со дна ущелья тела Агаты Ступоневич прибывшие на место происшествия альпинисты потратили почти целые сутки. Весь день Зверев много курил, но лечить душевную рану алкоголем, как предлагал Медведь, он не стал. Вечером, когда Зверев и Медведь явились в столовую на ужин, они встретили там Анечку, зареванную и поникшую. Все попытки Медведя хотя бы немного утешить девушку не увенчались успехом. Все трое почти не притронулись к еде и вскоре разошлись по своим комнатам. На следующий день после злосчастной поездки в горы Медведь ушел куда-то, как он сказал, по своим делам, а Зверев остался в номере.

Кто-то постучал. Павел Васильевич открыл дверь и увидел на пороге Зубкова. Когда капитан вошел, он сухо поздоровался и сел на стул. В руках капитан держал папку с документами. На этот раз Зубков был бледен, говорил отрывисто и даже периодически заикался. В очередной раз отметив про себя, как ему неприятен неряшливый вид и неприятное лицо вошедшего, Зверев холодно спросил:

– Допрашивать меня пришел? Так я все, что знаю, уже твоим коллегам под протокол рассказал. Как Ступоневич с нами ехала, как ушла на маршрут и пропала, ну а потом…

– Не буду я тебя допрашивать, – перебил Зубков. – Видишь ли, в чем дело, Василич, девица и впрямь оказалась барышней не из простых. Ее отец, оказывается, в Москве в Министерстве транспорта работает и не рядовым сотрудником. Когда это дело выяснилось, мое начальство, разумеется, ему тут же весточку отправило. Начальник лично связался с Москвой по телефону, как будто подождать было нельзя, и вот тебе результат. Этот Ступоневич уже сюда едет, и не один, а с группой товарищей. Дело, как ты сам понимаешь, повесили на меня. Так что, если я не разберусь с тем, что случилось, достанется мне, майор, на орехи как пить дать.

Зверев сощурил глаза и проворчал:

– Это мне понятно, а от меня-то тебе чего понадобилось? Хочешь, чтобы я тебя за руку подержал, когда папа нашей убиенной красавицы тебе кренделей выписывать начнет? Нет уж, дудки! У нас же какой уговор был? Я участвую в расследовании убийства Прохора Глухова и его жены Юлии. Ты у нас убийцу арестовал, так что я умываю руки. Смерть Агаты Ступоневич меня не интересует, капитан. Пренеприятная была девица, жаль ее, конечно, но выяснять, что там случилось с ней в горах, мне не очень-то охота. Я сюда вообще-то отдыхать приехал.

– Ну, вообще-то да…

– Помнится, раньше тебя не только мои советы, но и мое присутствие возмущало. Ты вон у нас Ветрова на чистую воду вывел. Как он, кстати, признался?

– Нет!

– Так я и думал.

– Ладно, я тебя понял. – Зубков поднялся. – Не хочешь помогать, не надо. Я бы на твоем месте, наверно, так же поступил бы.

Зверев кинул взгляд на Зубкова, тот выглядел подавленным, и Звереву даже показалось, что лицо капитана стало менее неприятным, чем было раньше. Зверев устыдился и сменил гнев на милость.

– Погоди. Если и впрямь считаешь, что я могу помочь, рассказывай, что да как.

Зубков оживился и снова сел.

– Был я на скале этой и там, куда она упала. Все выглядит как самоубийство…

– Что? – Зверев истерично хохотнул. – Ты сам-то в это веришь? Чтобы эта эгоистичная едкая бабенка, папа которой в Министерстве транспорта работает, покончила с собой? Да ни в жисть не поверю!

– Да погоди ты, послушай. Все, кто видел смерть Ступоневич, в том числе и ты, утверждают, что сначала прозвучал выстрел. Потом, в ту же самую секунду, тело упало с обрыва. Как я уже сказал, был я на месте падения. Гильзу мы там не нашли, так как стреляли из револьвера. Все выглядит, как будто она подошла к обрыву и, выстрелив себе в висок, упала со скалы.

– Или кто-то выстрелил ей в висок и сбросил со скалы, – поправил Зверев. – Пистолет, из которого был произведен выстрел, нашли?

– Нашли.

– Где нашли?

– В трех метрах от трупа.

– Что за пистолет?

– Обычный армейский наган. Полная обойма, один патрон использован.

– Так, а по картотекам узнавали?

– Узнаем, пока ничего, нигде не фигурирует…

– Ясно. Что с отпечатками?

– На пистолете только отпечатки пальцев убитой. На рукоятке и спусковом крючке…

Зверев указал на папку, с которой пришел Зубков.

– Это что у тебя?

– Материалы дела и прочее…

– А ну, давай посмотрим.

Зверев взял папку и стал изучать материалы дела. Зубков подошел к окну.

– Так, что мы видим? Заключение патологоанатома. Всегда в первую очередь руководствуюсь данной бумаженцией. Причина смерти пулевое в голову… в височную часть. Кроме того, на теле присутствуют многочисленные переломы и гематомы: реберная часть, бедро, лицо и плюс огромный кровоподтек на затылке. А ну-ка, скажи, когда ты ее осматривал, она лежала на спине или на животе?

Зубков наморщил лоб.

– На животе.

– Во время падения она могла удариться о скалу или падение было по прямой?

Зубков еще больше нахмурился.

– Нет! Удариться о скалу в момент падения она не могла.

– Тогда откуда у нее кровоподтек на затылке? Она же упала на живот!

Зубков пожал плечами, Зверев укоризненно покачал головой:

– Все просто, мой дорогой Алексей! Агату заманили на утес, потом ударили чем-то по затылку и оглушили. Ну а потом, когда мы пошли ее искать, убийца вложил жертве пистолет в руку, предварительно вытерев оружие платком, нажал на спусковой крючок и сбросил тело со скалы на глазах у полдюжины свидетелей.

Зверев закрыл папку и вернул ее Зубкову. Тот стал судорожно просматривать материалы дела, в конце концов хмыкнул и закрыл документ.

– Ловко у тебя все как-то получается. А что, если убийца Ступоневич один из тех, кто ездил с вами в горы?

Зверев усмехнулся.

– Тот, кто ездил с нами в горы, не мог выстрелить в висок Агате, так как все участники экскурсии в тот момент вернулись в автобус. Однако любой из участников экскурсии мог быть соучастником убийцы.

– То есть следует проверить всех тех, кто ездил с вами? – Зубков оживился.

– Валяй! А теперь я бы хотел вернуться к Ветрову. Говоришь, он не признается?

– Уперся, как бык, и ничего не говорит.

Зверев резко сменил тему.

– Ну а что по Щукину, вы его нашли?

– Кого?

– Щукина! Того, кого ты определил в любовники Юли Глуховой.

– Да на кой он мне теперь нужен?

Зверев аж матюгнулся.

– Как это на кой? У тебя такой свидетель, а ты даже с ним не поговорил…

– Да когда мне с ним разговаривать? Говорю же, папаша этой вашей Агаты сюда едет, ко мне уже прокурорские наведывались, велели лично его встретить, так что ехать в Ессентуки мне сейчас, как бы это сказать, не с руки.

– Тогда давай я съезжу.

– Ты? Ты же вроде у нас отдыхать приехал…

– Ну ты даешь. То просишь помочь, то сам же от помощи и отказываешься.

– Так я же…

– Только уговор, с тебя транспорт. Выбей мне машину в полное распоряжение, бьюсь об заклад, что если найду этого субчика, то точно что-нибудь всплывет.

– Достал ты меня, майор! Ну да ладно! Поезжай к своему Щукину, копай, расспрашивай, но насчет транспорта… Не могу помочь, весь транспорт у нас задействовали. Ни одной свободной машины нет. Разве что… Могу я тебе под это дело своего Никитку снарядить.

– Елизарова?

– Его…

– А у него что, автомобиль имеется?

– Не автомобиль, но тоже вполне пригодное транспортное средство.

– У вас тут по горам, насколько я знаю, многие на лошадях да осликах передвигаются. Так если ты об этом, то сразу скажу, что всадник из меня никудышный.

Зубков рассмеялся:

– На этот раз обойдемся без осликов. У моего Елизарова мотоциклет имеется! Раз тебе этот Щукин так интересен, дам Никитке команду, пусть он тебя до Ессентуков доставит, как говорится, с ветерком! Он ведь у меня спортсмен-разрядник, в соревнованиях по мотокроссу не раз кубки брал! Только учти, даю тебе его как водителя и только на один день. Понял?

– Понял…

– Так что, по рукам?

– По рукам! Присылай ко мне своего Никитку с его осликом, раз уж других вариантов нет.

Мужчины пожали руки, и Зубков вышел из комнаты.

Елизаров подъехал к главным воротам санатория спустя примерно полчаса. Зверев ждал его на одной из лавочек в беседке. Куртка «пилот», кожаное кепи и массивные мотоциклетные очки, таганрогская модель «ТИЗ» цвета хаки без коляски. Зверев подошел, стукнул носком ботинка по колесу и криво усмехнулся:

– И на этом мы поедем? Не май месяц, чтобы на такой тарантайке рысачить.

– Наденьте вот это, товарищ майор. – Елизаров протянул Звереву такие же, как у него, мотоциклетные очки. – Если боитесь замерзнуть, наденьте что-нибудь потеплее.

– Долго ехать?

– Час-полтора…

– Тогда не закоченею.

Зверев надел очки и уселся позади Елизарова.

Молодой опер-мотоциклист не обманул, и в город они въехали спустя час с небольшим. Елизаров всю дорогу ехал быстро, но аккуратно, во время дороги они почти не общались. Нужный адрес Зверев и Елизаров также отыскали без особого труда. Лейтенант остановил своего «ослика» возле зеленого домишки с участком, окруженным невысоким забором, и Зверев, открыв калитку, вошел во двор. Довольно крупная мохнатая дворняга бросилась на непрошеных гостей, звякнув цепью, Зверев остановился. Почти тут же дверь открылась, и на пороге показался молодой худощавый мужчина в вязаном свитере, армейских штанах и калошах.

– Вы, видимо, из собеса, товарищи? – поинтересовался хозяин.

– Нет, мы из милиции! Майор Зверев. – Павел Васильевич предъявил удостоверение. – Глеб Щукин – это вы?

Тайный приятель Юлии Глуховой оказался невысоким белобрысым парнем с простым круглым лицом и вопреки ожиданиям мало походил на того, кто мог бы вскружить голову погибшей от рук убийцы рыжеволосой скрипачки. Более того, Зверев отметил, что парень инвалид. Правая рука Глеба Щукина представляла собой искривленную иссохшую культю, на которой недоставало трех пальцев. Заглянув в удостоверение, Щукин усмехнулся:

– Милиция? Да еще и псковская? Интересно, зачем же я понадобился псковским милиционерам? Уймись, Пират! – Щукин цыкнул на рычащего пса, тот нехотя юркнул в будку.

– Может быть, войдем в дом, а то я, признаться, замерз, пока ехал к вам, – признался Зверев.

– Неужели из Пскова? Да еще на мотоцикле. – Щукин улыбнулся.

– Из Кисловодска! – ответил Зверев и поежился.

Во двор вошел Елизаров.

– Товарищ тоже из Пскова?

– Нет, из Кисловодска, лейтенант милиции, – пояснил Зверев.

Хозяин жестом пригласил гостей в дом, предложил сесть и стал растапливать самовар.

Жилище, в котором обитал Глеб Щукин, выглядело опрятным и чистым. Печка с полатями, вязаные коврики, простенькая мебель. Полки с книгами занимали большую часть одной из стен, на прочих висели фотопортреты в рамках. От Зверева не укрылось маленькое фото в рамочке, на котором он увидел девушку в плиссированной юбке и блузке. Юлия Глухова, ну что ж, похоже, что что-то намечается. Когда вода в самоваре вскипела, Щукин поставил перед гостями чашки, большую миску с баранками и вазочку с медом и тоже занял место за столом.

– Угощайтесь, товарищи! Мед свой, я ведь тут пасеку держу. Немного у меня пчелок, три улья всего. Так, для себя держу. Люблю, стало быть, это дело.

Зверев отхлебнул из чашки, Елизаров сперва помялся, но потом, осмелев, набросился на баранки и мед.

– Так с чем все-таки пожаловали, товарищи из органов? Грехов никаких вроде за мной нет, может, помощь какая понадобилась?

Зверев не стал церемониться:

– Что у вас с рукой? Это от рождения?

– Какое там? Ранение! Граната разорвалась у самых ног. – Щукин указал на культю: – Чудом уцелел.

И уже тут Зверев задал главный вопрос:

– Скажите, гражданин Щукин, в каких отношениях вы состояли с Юлией Глуховой?

Щукин был явно ошарашен.

– С Зайкой? У меня… Да какие могут у меня с ней быть отношения? С детских лет дружбу водим. Да и потом долгое время вместе, за одной партой сидели, домашнее задание друг у друга списывали…

Зверев опешил.

– Дружбу водили? То есть вы утверждаете, что были с Юлией Глуховой всего лишь друзьями?

Щукин вздрогнул и едва не уронил чашку.

– Вы сказали, были?

Лицо Зверева стало жестким, щека привычно дрогнула.

– Юлия мертва!

Щукин побледнел, его плечи опустились. Мужчина встал, потом почесал небритую щеку своей культей, затем с совсем уже отрешенным видом рухнул на стул. Глаза парня увлажнились. Зверев внимательно наблюдал за собеседником. Наконец Щукин спросил:

– Как она умерла?

Зверев решил не церемониться.

– Убийство?

– Убита с особой жестокостью!

– То есть как с особой… – Щукин сглотнул.

– Ей проломили голову молотком, а перед этим пытали.

Щукина затрясло, он встал, прошелся по комнате, а потом рухнул на застеленный ковриком табурет.

– Убийцу нашли?

– У нас есть подозреваемый, он арестован.

– И кто же это?

– Худрук санатория «Эльбрус» по фамилии Ветров…

Щукин судорожно расхохотался:

– Этот заморыш? Вы смеетесь?

– То есть данный гражданин вам известен?

– Только заочно. Юлия не раз о нем писала. Из ее писем следует, что этот горе-поклонник Юлии был низкий интриган и трус. Не думаю, что он способен на хладнокровное убийство, тем более с пытками. Нет! Тут что-то не вяжется.

Щукин снова стал метаться по комнате, потом опять сел. Зверев задал следующий вопрос:

– Итак, давайте более конкретно. Вы утверждаете, что с Юлией были всего лишь друзьями?

Щукин печально улыбнулся.

– Скрывать не буду, я до сих пор испытываю к ней привязанность, еще со школьной скамьи, но шансов завоевать ее сердце у меня не было никогда. И я это прекрасно понимал. Ну а когда в жизни Юлии появился Прохор, я утратил последнюю надежду быть с нею.

– Если вы не были близки, почему же вы называете Юлию Зайкой? Как-то это не совсем по-дружески, вы так не считаете?

Щукин улыбнулся.

– В школе ее все называли Зайкой. Девичья фамилия Юлии Зайкова, а Глухова она по мужу. Вы этого не знали?

Зверев покашлял в кулак и тихо выругался. Ну, Зубков, он даже это не сумел выяснить, когда вел расследование.

– То есть, если я вас правильно понял, вы знали и Прохора? – продолжал Зверев.

Щукин снова побледнел.

– Почему опять знал?

– Потому что Прохор Глухов тоже мертв.

Щукина снова тряхнуло.

– Тоже молотком? Их что же… вместе…

– Нет! Прохор был отравлен раньше Юлии.

– Святый Боже, да как же так…

– Итак, пожалуйста, ответьте, если с Юлией, как вы утверждаете, вы были просто друзьями, то в каких отношениях вы были с ее мужем?

Щукин пожал плечами, его лицо перекосилось.

– Одно время мы тоже считались друзьями, но потом…

– Что потом?

– Когда Прохор вернулся с фронта слепым, он очень сильно ревновал Юлию. Ревновал ко всем, в том числе и ко мне, хотя раньше такого не было. Как-то раз Прохор устроил Юлии сцену в моем присутствии, я попытался защитить Юлию, и мы буквально сцепились. Все, конечно, обошлось без рукоприкладства, но после тех слов, которыми мы обменялись, дружба наша прекратилась. Примерно тогда я и уехал из Кисловодска сюда…

– А с Юлией вы продолжали общаться? Вы часто встречались?

– Мы только переписывались. Я знаю, что Юлия скрывала нашу переписку от Прохора по понятным причинам. У Юлии, кроме Прохора и меня, не было никого. Родители погибли, Прохора она очень любила, но его ревность заставляла Юлию страдать. Я поддерживал ее, как мог, и, признаюсь, пытался ее уговорить переехать ко мне.

Зверев подался вперед.

– Если вы были так близки с Юлией и когда-то дружили с Прохором и она доверяла вам самое сокровенное, тогда, возможно, вы знаете, кто мог желать им смерти?

– Этого я не знаю, но, возможно, это как-то связано с нашим прошлым. – Щукин поднялся и подошел к одной из висевших на стене фотографий. Зверев тоже подошел.

На фотографии в рядок стояли несколько ребят и две совсем девушки. В самом центре снимка, в ватнике и ушанке, стоял Прохор Глухов, по правую руку от него стоял облаченный в такой же ватник и кубанку Щукин, тогда еще с неизуродованной рукой. Юлия в клетчатом пальто и вязаной шапке стояла по левую руку от Прохора, остальные ребята со снимка были Звереву не знакомы. Щукин пояснил:

– Это члены нашей комсомольской ячейки. Во время оккупации мы состояли в подпольной организации. Мы работали автономно от других групп, которые так же, как и мы, поддерживали тесную связь с местными партизанами.

Зверев одобрительно кивнул.

– Прохора, вас и Юлию я узнал. Кто остальные?

Зверев внимательно изучал фото. Щукин указал на девушку: светленькая, невысокая, глазенки, как пуговки, ямочка на щеке. Только слепой бы не заметил сходства этой худышки с хозяином дома.

– Это Зиночка, моя сестра! Остальные на фото наши товарищи. – Щукин указывал на каждого пальцем. – Гриша Быков – наш комсорг, Толик Волков и Данила Тимчук – оба до войны играли за местный футбольный клуб, Жора Игошин и Дамир Абдулин – обычные ребята из нашей школы, все комсомольцы.

В сорок третьем, как раз перед тем, как город был освобожден, нашей группе было доверено ответственное задание. Задачу нам ставил сам начальник краевого штаба партизанского движения Суслов. Мы должны были взорвать стратегически важный мост, по которому немцы вывозили в Германию ценности и военнопленных. Но местный лесник, который обещал нам помочь и провести через блокпосты, заманил нас в засаду. Началась стрельба. Уцелеть смогли лишь трое: Прохор, я и Юля. Жору Игошина и Дамира убили в перестрелке, а остальных, включая мою сестру, схватили немцы. – Щукин шмыгнул носом и снова утер влажные глаза своей искалеченной рукой. – Представляю, что им пришлось пережить. Но они никого не выдали, именно поэтому их всех четверых вывезли в горы и расстреляли. Вот только их расстреляли не немцы.

– Не немцы? А кто? – удивился Зверев.

– Один мой знакомый из местных мальчишек в момент расстрела наших ребят собирал в том районе хворост. Он услышал, как подъехала колонна, и спрятался в кустах. Он видел, кто и как убивал наших товарищей, и все рассказал нам троим: мне, Прохору и Зайке. Для казни четверых подпольщиков, попавших в плен, была назначена расстрельная команда из румынских горных стрелков, но немецкий офицер, который руководил казнью наших товарищей, предложил привести приговор в исполнение тому самому предателю, который нас выдал.

– Тому самому леснику?

Глаза Щукина сверкнули.

– Его звали Демьян Медник. Именно он в тот день хладнокровно выстрелил каждому из наших друзей в голову на глазах у улыбающихся фрицев и их румынских холуев. Красная Армия уже была на подходе к городу, и этот гад хотел сбежать с немцами, но мы не дали ему это сделать. Вы спрашивали, что у меня с рукой, так слушайте…

Вечером они вышли из города по одному задолго до комендантского часа и встретились в условном месте на трассе. До деревеньки Золотушка добирались на попутках и, войдя в нее, остановились у деда Евсея, одного из местных жителей, поддерживающих связь с партизанами. Именно Евсей уже у себя в хате и собрал их в дорогу и обеспечил всем необходимым для дела. Помимо воды и харчей, дед Евсей выложил из своих схронов: потрепанный армейский бинокль, компас с треснутым стеклом и оружие. Прохору как самому старшему из них троих достался «ППШ» с выщербиной на прикладе. Юлия взяла наган, а Глебу выдали самый обычный кулацкий обрез, доставшийся в качестве трофея Евсею еще с Гражданской. Помимо этого, дед Евсей вручил Глебу «РГ-42» с покоцанным корпусом и замятой чекой, а Прохору штыковой немецкий нож «Зейтенгевер». Распихав все в вещмешки и разобрав оружие, Глеб и его попутчики уже в районе полуночи вышли из дома и направились в сторону лесного массива.

В условном месте Глеба и его товарищей-подпольщиков поджидал Тахир – тот самый паренек, который собирал хворост в тот день, где были расстреляны сестра Глеба Зоя и их товарищи. Глеб, который увидел этого мальчишку впервые, почему-то сразу проникся к нему симпатией, несмотря на то что от паренька пахло овечьим навозом и прелым молоком. Замшевая темно-зеленая феска, суконная черкеска, заношенная до дыр. Тахиру, по словам Прохора, было двенадцать, но выглядел он не по годам. Внешне он был щуплым, что делало его моложе, но глаза… Глаза мальчика светились яростным блеском, присущим лишь истинным горцам, как старым, так и молодым.

Именно Тахир, рассказавший подпольщикам о расстреле их товарищей, накануне утром отыскал Прохора и сообщил, что выяснил, где обитает предатель и убийца Демьян Медник.

Когда Юлия, Глеб и Прохор встретились с Тахиром, Прохор подошел к мальчику и как взрослому пожал ему руку:

– Ну что, готов?

– Конечно! Я же обещал.

– Не знаешь, он еще там или уже сбежал?

– Не знаю! Но лучше поспешить.

– Не боишься?

– Я?.. Боюсь?

– Ладно-ладно! Пошли. – Тахир возмущенно хмыкнул и махнул рукой, призывая всю тройку идти за ним.

Когда достигли подножия горы, начался подъем, идти стало труднее. Луна светила тускло, словно закопченная керосиновая лампа. Тропинка виляла вдоль склона, снег скрипел под ногами, заснеженные ветки уныло нависали над головой. Прохор шел вслед за их маленьким чернявым проводником, и Глебу все время казалось, что его новый приятель совсем не устал. Недавняя стычка с карателями и гибель большей части их группы, казалось, нисколько его не сломили и даже сделали еще тверже… еще сильнее. Прохор то и дело оборачивался, улыбался и что-то говорил Юле, шагающей за его спиной. Глеб не слышал, о чем они говорят. Он шел последним и с трудом поспевал за этими воркующими голубками. Юля тоже изредка оборачивалась, махала ему рукой, предлагая прибавить шагу, Глеб старался, как только мог, но растянутая накануне лодыжка не позволяла ему этого сделать. Глеб тяжело дышал, голова под шапкой покрылась потом, который стекал на глаза и заставлял щуриться. Прохор в очередной раз обернулся, видя, как Глеб с трудом наступает на больную ногу, и укоризненно покачал головой. Глеб тихо выругался.

Нельзя было сказать, что новый друг Юлии ему совсем не нравился, просто он понимал, что с появлением этого парня в их ячейке он не только станет как минимум вторым во всем, но еще и навсегда распростится со своей давней мечтой быть вместе с Юлей. Так оно и случилось. Видя, как его Зайка смотрит на этого новенького парня, Глеб окончательно приуныл.

Сейчас, когда Прохор уверенно поднимался по склону, Глеб снова ощутил тяжесть внутри. Взгляд, которым Прохор смерил его, обернувшись, заставил Глеба на время позабыть про боль в ноге и ускорить шаг. Он почти догнал Юлю, та обернулась, наградила его улыбкой и снова отвернулась.

Глеб в очередной раз выругался: «Ну все, хватит…»

Когда они спустились в овраг, солнце уже показалось над горизонтом. Они прошли еще пару сотен шагов, вышли из оврага, и в этот момент где-то впереди залаяла собака. Прохор остановился, тоже негромко ругнулся и посмотрел на Тахира.

– Его псина брешет?

– Его.

– Что ж ты не сказал, что у него собака.? Да уж, взять эту гадину без боя, похоже, не выйдет. Судя по тому, как лает, зверюга крупная.

– Кавказец! Здоровый и злющий!

Прохор снова упрекнул:

– Что ж не предупредил?

– А ты что, собаку испугался? – фыркнул Тахир.

– Собаку не испугался, дам очередь – и нет псины, а вот с хозяином сложнее будет. Ты же сам говорил, что этот Медник стрелок от бога, так что он наверняка уже схватился за винтовку, а мы его живым должны взять.

– Живым так живым, все равно мне с вами идти нужно!

Глеб решил вмешаться:

– Ты свое дело сделал, молодец…

– Конечно, молодец, хвалю, – встрял Прохор. – А теперь топай до дому.

Тахир сдвинул брови и оскалился, словно волчонок.

– Дай мне оружие, раз ты этого гада пока убивать не хочешь, тогда я собаку его убью. Дай оружие, тебе говорю.

– Нет у меня для тебя оружия! На каждого по стволу, лишних не имеем.

Тахир не унимался.

– Тогда пусть она свой отдаст! – Мальчик указал на Юлию. – Она женщина, пусть здесь останется, а я с вами пойду. У меня немцы брата старшего убили, так что я их, даже если оружие не дашь, зубами грызть буду.

– Но-но, грызун ты наш… – Юлия обняла паренька за плечи, тот отмахнулся.

– Дай, говорю, оружие! Любое, дай!!!

– Ладно. – Прохор сунул руку в карман, достал полученный от деда Евсея «Зейтенгевер» и протянул мальчишке. Тот с жадностью схватил нож и сделал несколько пассов.

– Ну все, теперь нам враг не страшен… Ладно, пошли, только все по моей команде, вперед не лезь. За мной.

Они прошли еще метров сто и укрылись в молодом ельнике. Глеб тяжело дышал, больная нога предательски ныла. Глеб услышал, как Юлия тихо спросила Прохора:

– Зачем ты Тахиру нож дал? Нельзя было его с собой брать.

– А ты сама что же его не прогнала? Кто тебе мешал? – огрызнулся Прохор.

В этот момент Глеб выглянул из-за веток и увидел дом Медника, точнее, его сторожку.

Невысокая ограда, дом на одну клеть, покрытая дранкой крыша. Рядом с домиком стояла грубо сколоченная будка, из которой вылезла огромная лохматая кавказская овчарка.

Крохотные глазки, рельефные скулы и буро-черный окрас на первый взгляд делали этого пса похожим на бурого медвежонка, какого маленький Глеб как-то видел в цирке на проспекте Дзержинского. Глеб выдохнул, но тут же напрягся.

Стоило собаке тряхнуть головой и грозно зарычать, все сомнения сразу рассеялись. Ни у одного из трех молодых подпольщиков уже не осталось сомнения в том, что перед ними настоящий и грозный боец, шутки с которым до добра не доведут. Собака тряхнула головой, повела носом, оскалилась и без лая опрометью бросилась в их сторону. Глеб вскинул обрез и прицелился.

– Погоди, – цыкнул на товарища Прохор и, не оглядываясь, протянул руку назад. – Тахир, нож… быстрее!

Прохор и Глеб оглянулись, Тахир, который только что стоял у них за спинами, куда-то исчез. Прохор зло посмотрел на Юлию.

– Где он?

Девушка развела руками.

– За мной стоял, и на тебе…

Глеб снова повернулся, собака была уже совсем рядом. Прохор шагнул вперед и вышел из-за деревьев. Он взял на изготовку автомат и, видимо, собирался ударить нападавшего на него пса стволом, как штыком, но пес остановился метрах в двух, потом отпрыгнул в сторону и громко залаял. Прохор шагнул вперед и замахнулся прикладом, пес снова метнулся уже в другую сторону, не переставая лаять. Прохор отступил назад и, запнувшись о какую-то корягу, пошатнулся. Кавказец словно этого и ждал. Он бросился вперед и сбил Прохора с ног. Автомат выпал, пес целил в горло, но Прохор успел прикрыться рукой. Пес вцепился в руку, начал рвать человека зубами, Глеб вскинул обрез, но, боясь попасть в Прохора, выжидал. В этот момент откуда-то со стороны, словно разъяренный волчара, выскочил Тахир и оседлал рычащую собаку. Ни Глеб, ни Юлия не успели ничего сделать, потому что Тахир, словно лихой наездник, удерживая пса за шерсть, вогнал тому нож прямо в глазницу. Пес заскулил и выпустил свою жертву. Тахир еще дважды вонзил нож в собаку, на этот раз уже где-то в районе ребер, и отскочил. Прохор, избавившись от навалившегося на него зверя, схватил автомат и вскочил.

Пес еще пару мгновений корчился и скулил, потом как-то резко дернулся и застыл.

– Ну как? Я же говорил. – Тахир вытер нож о собачью шерсть и гордо выпрямился. – Говорил же, что убью собаку…

В этот момент грохнул выстрел. Тахир отшатнулся и осел на примятый снег. Глеб схватил упавшего паренька под руки и затащил его в кусты. Прохор и Юлия тоже поспешили укрыться за деревьями.

– Ну вот и доигрались, говорил же, стрелять было нужно, и пса, и хозяина пристрелить, а ты… – Глеб гневно посмотрел на Прохора, тот отмахнулся.

– Заткнись, не нуди. – Прохор, отодвинув ветку, дал очередь из автомата в сторону дома. В ответ грянул одиночный выстрел.

– Попробую обойти дом, вы оставайтесь тут! – крикнул Глеб и, пригнувшись, стал обходить дом справа.

Нога ужасно ныла, ветки хлестали по лицу, а соленый пот разъедал глаза. Прохор дал еще пару очередей. Со стороны домика лесника прозвучал еще один выстрел. Глеб втянул голову, потому что пуля сорвала с него шапку. «Вот же черт, еще бы чуть-чуть, и все», – подумал он и нырнул в спасительный овражек, который присмотрел заранее, упал на живот и пополз. С другой стороны дома наверняка есть окна; если это так, Медник не станет вести затяжную перестрелку, а попытается скрыться.

Когда Глеб прополз метров сто, ему открылась другая часть дома. Окна были закрыты. Вот и хорошо, значит, он все еще внутри. С другой стороны снова раздалась стрельба. Глеб, стиснув зубы, полз вперед, на этот раз уже в сторону дома. Присмотрев какую-то корягу, он остановился за ней, проверил обрез и стал ждать. До домика лесника оставалось не больше пятидесяти шагов. Глеб выжидал, с противоположной стороны снова громыхнул выстрел. Глеб наконец-то решился. Если Медник один, то он не может вести бой в двух направлениях одновременно. Глеб вскочил и бросился к дому. Невзирая на боль, он преодолел этот рубеж одним броском, прижался к стене, и в этот момент послышались звуки разбитого стекла. Значит, Медник теперь, скорее всего, знает, что его обошли. Присев, Глеб гусиным шагом приблизился к окну и достал из-за пазухи гранату. Руки дрожали, пальцы словно задеревенели от холода. Глеб сделал несколько глубоких вдохов, рванул чеку и бросил гранату в окно. То, что произошло дальше, повергло Глеба в шок. Граната вылетела из окна и разорвалась, не долетев до земли…

Глеб очнулся, и первое, что он увидел, был древесный неструганый потолок: просмоленный и загаженный мухами. Сильная боль в локте была просто невыносима. Голова кружилась, в воздухе пахло спиртом, прогорклым салом. Глеб огляделся: каменка с осыпавшейся побелкой, полка с чугунками и алюминиевыми мисками, кочерга и ухват. Глеб лежал на топчане справа от входной двери, на противоположной стене висел портрет Медника в казачьей папахе и черкеске. Сам же хозяин дома лежал в углу напротив, скрючившись, и тихо стонал. Руки его были связаны, глаза смотрели в окно, губы что-то шептали. Когда Демьян Медник в свое время обещал подпольщикам помощь в проведении диверсии, связанной с подрывом моста, все дела с лесником вели Прохор и их расстрелянные товарищи Быков и Тимчук, так что сегодня Глеб видел Медника впервые. Жилистый, среднего роста, впалые, чуть прищуренные глаза, ровно постриженные и чуть подкрученные седые усы. Неужели Прохор все-таки добился своего и сумел взять этого злодея живым. Поверить в это было просто невозможно. Тем не менее Медник лежал связанный и скрипел зубами. Значит, их задумка удалась, осталось лишь довершить задуманное.

За самодельным дубовым столом сидели Прохор с перевязанной рукой и Юлия. Они с аппетитом поедали алюминиевыми ложками чернягу и тушенку из припасов, полученных накануне от деда Евсея. Рядом на столе стоял дымящийся котелок с вареной картошкой и пара очищенных луковиц.

– Очнулся? Ну, вот и славно, – увидев смотрящего на него Глеба, Прохор скорчил довольную мину.

Юлия выбежала из-за стола, подбежала к топчану и положила руку Глебу на грудь.

– Ну, как ты? Руку чувствуешь? Пальцы хотя бы шевелятся?

Глеб попытался пошевелить пальцами и сухо сказал:

– Голова гудит, а пальцы… Плохо, но чувствую, и не все.

– Оторвало у тебя несколько пальцев, но это ничего, – пояснил Прохор. – Главное, что жив. Граната, похоже, в метре от тебя разорвалась. Контузия у тебя, ну и с рукой беда, а так… В общем, повезло тебе, Глебушка. Мы тебя залатали, как могли, доведем дело до конца, а там доставим тебя к докторам, думаю, что отделаешься легко.

– С Тахиром что? – простонал Глеб.

– Зарыл я его прямо здесь, в лесочке. Жалко, конечно, паренька, но что уж теперь… Говорил я ему, не лезь…

– Ну, хватит! – осадила Прохора Юлия и снова уселась за стол.

– Хватит так хватит. Так, Глебка, если пришел в себя, садись за стол, – скомандовал Прохор. – Поесть тебе не помешает, крови много потерял. Так что садись, набирайся сил.

Глеб с трудом поднялся и, пошатываясь, добрался до стола. Увидев картошку и тушенку, он почувствовал, что и в самом деле ужасно голоден. Глеб набросился на еду. Умяв полбанки тушенки и пять картофелин, Глеб кивнул на лежавшего в углу пленника:

– А этого… Как же вы его сумели?

– Тебе спасибо, – усмехнулся Прохор. – Когда ты гранату в окно кинул, Медник ее схватил и выбросить попытался. Только не успел. Разорвалась она прямо в воздухе. Так что и ему, и тебе досталось. Мы вас обоих без сознания нашли, его связали, а тебя перевязали, как смогли.

Прохор поднялся.

– Ладно, поели, попили, пора и за дело. Раз ты оклемался, пошли, осталось в этом деле точку поставить.

К ущелью они добирались не меньше часа. Медник со связанными руками шел первым, ноги его то и дело заплетались. Прохор и Юлия шли за пленником, Глеб все так же плелся позади. На этот раз он не осматривался, а шел, так же качаясь, постоянно глядя себе под ноги. Когда они добрались до места, того самого, где несколько дней назад были расстреляны их товарищи, Медник уселся на землю и огляделся.

– Ждешь кого? – недобро поинтересовался Прохор. – И не надейся, фрицы твои тебе уже не помогут. Драпают твои фрицы, а тебе драпать уже не придется. Тут ты наших ребят порешил, тут же и ты останешься.

Прохор подошел к оврагу, в который в свое время были сброшены тела расстрелянных Медником подпольщиков.

– Ну что, Медник, скажешь что-нибудь перед смертью?

Медник зло сверкнул глазами:

– Я все уже тебе сказал, гнида большевистская. Ненавидел я вас, коммуняк, всегда, ненавижу и теперь. Стреляй уже в конце-то концов, чего тянешь? Много я за свою жизнь таких, как ты, ухлопал, ты даже не представляешь сколько. И даже сегодня не сплоховал, пацаненка вашего щелкнул. Стреляй, гаденыш, да дело с концом.

Прохор подошел к пленнику и, схватив его за рукав левой рукой, подтащил к краю пропасти, после чего поманил Юлию.

– Меня тут псина покусала, а левой стрелять не с руки, так что давай ты! Справишься?

Юлия подошла не сразу, потом все же решилась и, подойдя, выкрикнула:

– За гнусное прислуживание фашистским оккупантам приговариваем тебя, Демьян Медник, к смерти. За нашу Родину, за наших боевых товарищей… За Тахира… Умри, тварь!

Медник оскалился и плюнул Юлии в лицо. Та незамедлительно вскинула руку, взвела курок и выстрелила приговоренному в голову.

Щукин закончил рассказ, допил уже остывший чай и, достав из кармана платок, громко высморкался. Зверев спросил:

– Еще кто может знать, что вы казнили лесника?

Щукин помотал головой.

– Насколько я знаю, никто про это не знал. По крайней мере, я никому об этом не рассказывал.

– Может, это сделали Юлия или Прохор?

– Может быть, если это и так, то мне об этом ничего не известно.

Зверев задумался, сдвинул брови.

– Я думаю, что убийца пытал Юлию, чтобы найти вас, Глеб! Он добрался до двоих, но ему был нужен и третий. Не думаю, что Юлия ему что-то рассказала, но он наверняка нашел ваши письма. Там есть ваш адрес, так что теперь он знает, где вас искать. Я полагаю, что убийца уже идет за вами.

Щукин презрительно фыркнул:

– Пусть приходит, кто бы он ни был! Не думайте, что если я калека, то не смогу за себя постоять.

Зверев укоризненно покачал головой.

– Калитка у вас не запирается, на собаку я тоже бы полагаться не стал. Медника ведь его собака тоже не спасла. Убийца не повторяется. Яд, молоток, пистолет, что он придумает на этот раз, известно только ему. Так что давайте сделаем так. – Зверев посмотрел на Елизарова. – Ты при оружии, лейтенант?

Елизаров, который к этому времени уже умял все баранки и съел весь выставленный на стол мед, похлопал себя по боку.

– Табельный! Он всегда при мне…

– Стреляешь хорошо?

– Имею грамоту за стрельбу от общества «Динамо».

– Тогда оставайся здесь и смотри в оба. В Кисловодск я вернусь поездом. Надеюсь, товарищ Щукин, вы не станете возражать, чтобы наш сотрудник пожил у вас какое-то время?

– Да, пожалуйста!

– Вот и хорошо! Оставайся здесь, лейтенант, а я найду там твоего Зубкова и постараюсь решить вопрос о круглосуточной охране товарища Щукина.

Елизаров поднялся и вытер ладонью рот.

– Понял вас, товарищ майор! Только вы уж это…

– Что?

– Зубков, он ведь знаете какой. Я сейчас останусь, а потом он мне таких кренделей навешает.

– Будешь бояться получить кренделей, никогда настоящим сыщиком не станешь! Не дрейфь…

Зверев подмигнул лейтенанту, потом пожал хозяину дома руку.

– Вам же, товарищ Щукин, рекомендую без надобности не выходить со двора и… Не особо балуйте Елизарова медом, чтобы не проспал убийцу. Мед, ведь говорят, сонливость вызывает, – сказав это, Зверев вышел за порог.

Вернувшись в Кисловодск, Зверев направился в местный РОВД, но Зубкова там не застал. Дежурный после того как Зверев потребовал срочно найти капитана, лишь пожал плечами: «Не знаю, где он. Они мне не докладывают, тем более у нас такое…» Что имел в виду дежурный под словом «такое», Зверев понимал весьма отдаленно, но уточнять не стал. Выругавшись про себя, Павел Васильевич вернулся в «Эльбрус» и улегся спать под зычный храп соседа по комнате.

Зверев поднялся на следующее утро ближе к девяти. Медведя в комнате не было. Очевидно, он проснулся гораздо раньше и ушел на свою привычную утреннюю прогулку. Часы показывали девять утра, и Зверев, быстренько приведя себя в порядок, поспешил на завтрак.

Когда Зверев прибыл в столовую, он увидел там Медведя и Анечку; место, где раньше сидела Агата Ступоневич, пустовало. Анечка на этот раз была без книжки, выглядела отрешенной и усталой. Медведь всячески подбадривал девушку, пытался даже шутить, но шутки его сегодня никто не оценил. Зверев тоже был угрюм, молча съел свой завтрак и вышел из-за стола первым.

Выйдя из столовой, Зверев подошел к стойке администратора и попросил телефон. Сидевшая за столом работница санатория безропотно подвинула к Звереву телефон. Набрав служебный номер Зубкова, Зверев облегченно вздохнул, когда на другом конце телефонного провода сняли трубку.

– Здорово, капитан, – это я! Нужно срочно встретиться! Можешь подъехать?

– Какое там подъехать? – огрызнулся Зубков. – Говорю же, у меня тут черт-те что творится. Прокуратура трясет, отец Ступоневич уже в моем кабинете побывал с двумя нашими московскими коллегами из главка. Как ты и говорил, никто даже не рассматривает версию о самоубийстве. Меня после всех этих визитов аж трясет. Дело о смерти Агаты координирует прокуратура, только их следователь меня не расспрашивает, а скорее допрашивает, как будто это я девицу укокошил.

Зверев скривил лицо, его правая щека дернулась.

– Ладно, я тебя понял, раз уж такое дело… Если гора не идет к Магомету… Будь у себя, я сам к тебе сейчас подъеду.

– Подъезжай, только не гарантирую, что ты меня застанешь! В любое время могут позвонить, и придется сорваться… Кстати, где Елизаров, он почему-то сегодня на работу не явился? Где он? Ты не в курсе?

– В курсе! Выполняет мое поручение. Я его в Ессентуках оставил, – уже более спокойным тоном ответил Зверев.

– Что?!! – Звереву показалось, что он даже через трубку услышал, как скрипят зубы его возбужденного донельзя собеседника. Видя, что сидевшая напротив майора женщина смотрит на него, не отрывая глаз, Зверев проскрежетал:

– Не совсем удобно говорить…

– Что? Где Елизаров, он нужен мне позарез, мне тут столько задач навешали, а ты моего помощника…

– Я перезвоню!!! – Зверев положил трубку.

Когда спустя примерно полчаса Зверев вошел в кабинет Зубкова, капитан сидел за своим столом, ворошил какие-то бумаги и жевал зубами давным-давно потухшую папиросу. Изъеденное оспинами и обычно красноватое лицо Зубкова на этот раз было бледным, глаза впали, рот от напряжения был приоткрыт. Увидев гостя, капитан выругался и, словно только сейчас вспомнив про измусоленную папиросу, выплюнул ее в стоящую рядом со столом мусорную корзину.

– Явился, касатик! Ну, заходи-заходи. Не скажу, что рад тебя видеть, но раз уж пришел, то отвечай, какого лешего мой Елизаров в Ессентуках делает? Кто тебе позволил распоряжаться моими людьми и давать им поручения без моего ведома?

Проигнорировав хамскую выходку хозяина кабинета, Зверев спокойно уселся на диванчик, поерзал на нем и оскалился:

– Шикарный диван! У моего псковского начальника в кабинете почти такой же! Я на нем почти всегда сижу, когда он свои совещания проводит.

– Да плевать я хотел на твоего начальника и его диваны! – заорал Зубков и снова ругнулся. – Где Елизаров? Чего ты там надумал? Почему его нет на месте?

Зверев развалился на диване, вынул из кармана коробок со спичками, достал одну и стал чистить ею ногти. Зубков тут же утратил прежнюю бледность и побагровел:

– Ты не ответил на мой вопрос…

– Отвечу, когда перестанешь орать!

– Не перестану!

– Тогда ищи своего Елизарова сам…

– Где я его найду?

– Там, где я его оставил.

– Да как ты… – Зубков вдруг резко поник, похлопал себя по карманам, достал из кармана «Казбек» и трясущимися руками раскурил очередную папиросу.

Зверев, не скрывая торжества, усмехнулся:

– Если тебе нужен Елизаров, ты должен прислать к нему кого-нибудь из своих ребят, кто его заменит.

– Прислать? Заменит?.. Не понимаю.

– Елизаров в соответствии с моим распоряжением охраняет потенциального свидетеля.

– Чего? Какого еще свидетеля?

– Жизни которого, по моим соображениям, угрожает опасность.

Зубков схватился за виски, едва не подпалил волосы папиросой, которую он в это время держал в руке, и снова выругался.

– Соображениям? Ну-ну… Ладно! Рассказывай, чего вы там накопали.

В течение десяти минут Зверев излагал итоги своего визита к Щукину. Зубков его выслушал и, когда гость замолчал, лишь презрительно хмыкнул:

– Щукина могут убить, так как он не любовник Юлии, а ее друг и товарищ по антифашистскому подполью? Так себе версия! Вилами на воде… Хотя даже если ты и прав, то что это нам дает. Убийца – Ветров! Я в этом уверен…

– Ты его расколол?

– Нет, но он уже готов признаться. Сперва хорохорился, а теперь скулит, как баба. Скоро его расколют, только мне сейчас не он нужен…

– А я уверен, что Ветров даже если признается, то только под нажимом. Он не убийца. И если я прав, то у нас, возможно, появится еще один труп. Оно тебе надо?

Зубков сдвинул брови и фыркнул:

– Не каркай…

Зазвонил телефон, Зубков с тревогой посмотрел на Зверева.

– Бери! Чего ждешь, – проворчал сквозь зубы Зверев.

Зубков взял трубку и представился, слушал того, кто был на проводе, молча, скулы капитана сжались. Зверев покачал головой и тихо выругался. Когда Зубков произнес единственную фразу: «Я понял, выезжаем» – и повесил трубку, Зверев не без злого сарказма спросил:

– Накаркал?

Зубков ответил хрипло:

– Накаркал! Звонил оперативный дежурный из Ессентуков! На Щукина действительно совершено покушение. Вот черт!

Зверев спросил:

– Он жив?

Зубков тоже встал и захлопнул лежавшую перед ним папку с документами.

– В больнице, нужно срочно ехать.

– Щукин в сознании?

– Да не знаю я! Не знаю! Но сказали, что жив.

Зверев с ехидцей добавил:

– Раз жив, значит, ничего я не накаркал.

– Накаркал! У нас и в самом деле труп.

– Что?!! – Зверев побледнел, его правая щека дернулась, кровь прильнула к вискам. – Неужели Елизаров?

– Типун тебе на язык, майор! Елизаров цел-целехонек, а вот тот, кто напал на твоего Щукина, сейчас лежит в тамошнем морге.

Зверев облегченно выдохнул:

– И кто же его ухлопал? Елизаров?

– Он самый!

Зверев улыбнулся.

– Ну, лучше так, как если бы по-другому вышло. Значит, не врал твой Никитка, что стрелять умеет. Молодец.

Зубков почти полчаса пытался найти машину, но все его попытки не увенчались успехом. Поняв, что все тщетно, они добрались на вокзал на автобусе и несколько часов ждали поезда, едущего в Ессентуки. Поездка заняла не сорок минут, как это могло бы быть, а почти шесть часов столь драгоценного времени. Зверев хмурился, но тем не менее, понимая, как нервничает Зубков, не доставал капитана упреками. В поезде, не особо заполненном пассажирами, они ехали без соседей в плацкартном вагоне. Зубков, когда поезд отошел от перрона, вдруг встал с полки, дошел до проводницы и принес бутылку «Столичной», батон и банку кильки. Увидев принесенное, Зверев беззлобно усмехнулся:

– А стакана-то чего не спросил? Я, знаешь ли… из горла как-то…

– Тьфу ты!

Зубков снова ушел к проводнице, потом вернулся со стаканами.

– Вот!

Капитан достал из кармана перочинный нож и газетку, довольно ловко открыл им банку с килькой, порезал хлеб на газете и налил по полстакана водки каждому.

– Устал я, Пал Васильевич! Как черт устал, так что давай, раз уж свободная минутка выдалась.

– Давай уж… Только ехать-то нам недолго! А ты тут такой пир устроить решил…

– Вот и давай поспешим! Раз, два, и все, а там…

Они уговорили бутылку за три подхода, потом Зубков откинулся назад, закрыл глаза и засопел. Буквально спустя десять минут Зверев, который и не думал засыпать, дернул капитана за рукав.

– Эй, Алексей, подъезжаем!

Зубков дернулся, принялся тереть глаза, потом вытер лицо носовым платком и словно ожил. Спустя пару минут они вышли на перрон. Дул ветерок, мягкие снежинки, кружащиеся на ветру, касались лиц, попадали в глаза. Зубков, который поймал такси, мгновенно договорился о цене, даже не показывая удостоверения, и спустя пятнадцать минут они уже вошли в здание городской больницы. На этот раз удостоверение не помогло. Услышав, что Зверев и Зубков хотят узнать о здоровье поступившего ночью Щукина, дежурная медсестра заявила, что пациенту сделали операцию, состояние у него стабильное, но что без разрешения лечащего врача она к пациенту не пустит. Услышав такой ответ, Зубков рявкнул так, что медсестра чуть не упала со стула.

– Так давай сюда своего врача!!! Мы сюда не в бирюльки играть явились.

Женщина поправила прическу, снова приняла важный вид, сняла трубку телефона и вскоре сообщила, что нужный им врач только что закончил операцию другого пациента и обещал подойти через десять минут. Зубков обреченно махнул рукой, и они со Зверевым вышли из здания больницы. Тут-то они и увидели Елизарова, который, ссутулившись, сидел неподалеку в беседке и нервно курил.

– Как же это мы мимо него проскочили? – усмехнулся Зубков. – Пойдем-ка, послушаем нашего героя.

Увидев своего непосредственного начальника и Зверева, Елизаров вскочил. Парень дрожал от возбуждения, голос его подрагивал.

– Алексей Николаевич! Товарищ Зверев! Наконец-то я вас дождался! Я тут вот, понимаете ли, дежурю.

– Ну что, герой, ты тут наворотил? – с усмешкой спросил Зубков.

– Да какое там, герой? Я ведь…

– Щукин в порядке? – перебил Зверев.

– Прооперировали, говорят, что жить будет. – Никита сделал несколько затяжек и выбросил папиросу. Руки парня все еще дрожали.

– Ладно, дружок, не нервничай, – продолжал Зверев. – В вас что же, стреляли?

– Два пулевых: одно в область живота, другое в голову по касательной.

– Это хорошо, а теперь скажи, ты узнал нападавшего?

Брови парня взлетели.

– Нет.

– То есть он тебе не знаком?

– Да в том-то и дело, что не видел я его!

Зверев сдвинул брови.

– Так! Давай все еще раз, четко и по порядку, – уже жестче потребовал Зверев.

– Ночью это случилось…

Щукин, накормив гостя ужином, довольно рано лег в постель и почти сразу же захрапел. Елизаров же устроился на полатях за печкой, не раздеваясь, и долго ворочался, прежде чем сон его все-таки сморил.

Разбудил парня собачий лай. Никита соскочил со своего ложа, проверил пистолет и подошел к окну. Распахнув ставни, он высунулся в окно. Теперь Пират метался вокруг будки и негромко рычал. В одном из соседних дворов тоже залаяла собака, но вскоре все стихло. Никита закрыл окно, посмотрел на сопящего под одеялом Щукина, тот больше не храпел, а лишь мирно посапывал. Никита снова забрался на полати, однако спустя несколько минут снова встал и на этот раз двинулся к двери. Накинув куртку, он сунул ноги в стоявшие на половичке у выхода галоши и вышел на крыльцо. Пират больше не лаял, а что-то грыз. Никита снова вошел в дом. Как только он запер дверь на щеколду, с улицы раздался собачий визг. Никита снова выбежал на крыльцо, Пират к тому времени нырнул в свою будку. Никита подошел и, не подходя близко к будке, присел на корточки:

– Что с тобой, лохматый? Чего людям спать не даешь?

Пират звякнул цепью и вдруг жалобно заскулил и почти тут же громко завыл.

– Что там такое? – Из дома вышел заспанный Щукин в одном исподним и в тапках.

– Воет… может, пчела укусила? – Никита встал.

– Какие пчелы зимой? – Щукин подошел к будке и заглянул внутрь. – Вот черт, да у него кровавая пена изо рта… Пират, Пиратик… Похоже, отравился…

– Или отравили. – Никита вынул пистолет и дослал патрон в патронник.

В этот момент прогремели два выстрела, Щукин упал. Никита тоже выстрелил наугад, туда, где перед этим увидел две вспышки. Послышался топот, Никита понял, что тот, кто стрелял в Щукина, убегает. Преследовать нападавшего он не стал, а потащил раненого к дому.

– Вот так все и случилось, товарищ майор, – закончил свой недолгий рассказ Елизаров.

– Получается, что тот, кто хотел убить Щукина, сначала отравил собаку, а потом открыл стрельбу, – уточнил Зверев.

Никита виновато потупился.

– Получается так.

– А ты наудачу стрелял, но попал?

– Выходит, что так. Когда я Щукина в дом затащил, перевязал его, как смог, а к тому времени уже кто-то милицию вызвал. Потом скорая приехала, Щукина увезли. Ну а участковый мне после этого сказал, что стрелка того я убил. Он метров сто пробежал и свалился. А потом его в морг увезли.

– Все ясно, будем считать, что с задачей своей ты справился. – Зверев хлопнул парня по плечу, тот вдруг оживился.

– Ах, вот еще что… – Никита вынул из нагрудного кармана распечатанный конверт и вручил его Звереву.

– Что это?

– Письмо! Вчера после того, как вы уехали, пришел почтальон и вручил это письмо. Когда Щукин его прочел, то весь напрягся. Я спросил, мол, что случилось, но он только отмахнулся. «Потом, – говорит. – Мне нужно подумать», – и ушел в другую комнату. А после того, как его подстрелили, велел мне отдать письмо вам, сказал, что, возможно, это и есть ответ на главный вопрос.

Зверев осмотрел письмо.

– Письмо Юлии Глуховой, и, судя по штемпелю, она его отправила в день своей гибели. И в самом деле интересно. – Зверев вынул из конверта исписанный ровным женским подчерком тетрадный лист и прочел…

«Здравствуй, Глеб.

Прохор мертв, и, как ты сам понимаешь, жизнь для меня потеряла всякий смысл. Я потеряла человека, которого любила, и у меня теперь остался только ты. Я знаю про твои чувства, но, прости, даже после того что случилось с мужем, я все равно не смогу стать твоей. Поэтому я не готова принять твое предложение и уехать к тебе. Я планирую уехать к тетке в Самару. Если не считать тебя, она единственный человек, который мне близок. Здесь я больше жить не хочу и не буду. Может быть, уехав отсюда, я обрету покой и сумею начать новую жизнь.

Что же касается Прохора, знай: его убили! Отравили, и он умер прямо на сцене. Сначала я хотела выждать и остаться в Кисловодске хотя бы на время, но обстоятельства толкают меня на то, чтобы уехать немедленно. Как только я обоснуюсь на новом месте, то обязательно тебе напишу, а теперь главное…

Помнишь тот день, когда мы казнили Медника? Впрочем, что я пишу, разве такое забудешь? Так вот, в тот день, когда взорвалась граната и мы вошли в дом лесника, я совершила поступок, который, возможно, и стал причиной нынешней трагедии.

После взрыва он сидел, связанный и ощетинившийся, как дикий зверь. Прохор сказал, что нужно найти лопату, чтобы похоронить Тахира. В доме лопаты не было, и я направилась к подвалу. Спустившись вниз по лестнице, я услышала шорох.

Поначалу я думала, что это крысы! Я очень боюсь крыс, ты это знаешь. Тем не менее я двинулась вперед и зажгла спичку…

Они прятались за ящиками с картошкой: мальчик и девочка. Худые, бледные, их тела тряслись от холода и страха. Они показались мне такими жалкими и беспомощными, а когда я вспомнила, зачем мы пришли в их дом и что собираемся сделать, я пришла в ужас. Зная Прохора, я решила, что не стану ничего ему говорить. Собака прокусила ему руку, ты лишился пальцев, а Тахир убит Медником… Я уже не говорю о том, как он расправился с твоей сестрой и нашими товарищами. Прохор мог поквитаться с этими детьми, которые, судя по всему, были его внуками. Поэтому я решила не поднимать шума и скрыла от вас свою находку. Я дала каждому по куску рафинада, который лежал у меня в кармане, наконец-то нашла лопату и поднялась наверх.

Не знаю, правильно ли я тогда поступила, но теперь уже ничего не изменить. Вот, пожалуй, и все, что я хотела сказать в этом письме.

Навеки преданный тебе друг и твоя Зайка».

Когда Зверев, Зубков и Елизаров прибыли к зданию городского морга, Зверев задержался на пороге, раскурил папиросу. Пока он курил и думал, Зубков и Елизаров стояли рядом. Затем все трое вошли в холодное, провонявшее формалином помещение, и Павел Васильевич невольно улыбнулся, отметив, что все морги независимо от их расположения, судя по всему, похожи один на другой.

Еще забавнее оказалось то, что местный патологоанатом чертовски походил на старого приятеля Зверева Геннадия Карловича Зыкова, работающего в любятовском морге города Пскова. Очкастый, жилистый и до безобразия худой, чуть-чуть сутуловатый врач местного морга впустил в свою обитель оперативников без особого напряжения и суетливости. Звали патологоанатома Арсений Марьянович Осин.

Замызганный свитер, вытянутые на коленках спортивные штаны и непромокаемый клеенчатый фартук. Арсений Марьянович, впустив в помещение Зверева и Зубкова, не стал снимать с рук резиновые перчатки и воздержался от рукопожатия, что, в общем-то, никого не расстроило. Жуя мундштук уже давным-давно потухшей папиросы, Арсений Марьянович сиплым голосом спросил вошедших в его кабинет милиционеров:

– На этого посмотреть хотели? Любуйтесь…

Арсений Марьянович подвел гостей к кушетке и откинул накрывавшую тело простыню. Перед операми на кушетке, бледный и окоченевший, лежал не кто иной, как штатный уборщик санатория «Эльбрус» Стасик Гулько. Увидев тело, Зубков чертыхнулся.

– Вот тебе и здрасте! Зверев, да что же это такое! Ты же сам говорил…

– Ничего я не говорил, – огрызнулся Зверев.

– То есть как не говорил? Мы же считали, что он ни при чем, что у него алиби…

– Да подожди ты. – Зверев внимательно осмотрел тело. – Ну, вот все и встало на свои места.

– Что встало на свои места? – заорал Зубков. – Ни черта я не понимаю. Два человека подтвердили, что этот уборщик не мог отравить Прохора Глухова и уж тем более убить Юлию, так как в тот момент, когда ее убивали, он сидел в камере…

Зверев с сосредоточенным видом продолжал осматривать труп.

– Сквозное ранение в грудь, после этого он пробежал еще несколько десятков метров и рухнул на землю. Что ж, все сходится, – прошептал Зверев себе под нос.

– Чего там у тебя сходится?

Зверев выпрямился и накрыл тело простыней. Арсений Марьянович откатил кушетку к стене, подошел к окну и раскурил свою давно потухшую папиросу.

– Теперь я абсолютно уверен, – продолжил Зверев, – что именно Стасик отравил Прохора, он же убил и Агату Ступоневич.

– Подожди! Ты хочешь сказать, что и Прохора, и Агату Ступоневич, и Юлию убил именно этот чокнутый уборщик? – с явным скепсисом спросил Зубков.

– Юлию убила сестра Стасика. Неужели ты так до сих пор и не понял? Убийц двое, они брат и сестра. И, судя по всему, они и есть внуки казненного подпольщиками Демьяна Медника.

Зубков почесал подбородок.

– И теперь они мстят за деда?

– А что же еще? – отвечал Зверев.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно! А еще я уверен в том, что, так как Стасик не прикончил Щукина, его сестра попытается сделать это сама, причем в самое ближайшее время, так что, как я уже говорил, жизнь Щукина по-прежнему под угрозой.

На то, чтобы добраться до местного РОВД, у Зверева, Зубкова и Елизарова ушло примерно полчаса. А вот для того, чтобы убедить местное начальство срочно обеспечить охрану Щукина, которому, по мнению Зверева, грозила опасность, времени ушло гораздо больше. Зубков на этот раз не стал миндальничать, а тут же подключил свои связи и даже позвонил в кисловодский главк. Объяснив ситуацию и сославшись на то, что от этого зависит расследование убийства Агаты Ступоневич, Зубков добился того, что возле палаты Щукина выставили пост охраны. Выйдя после этого из телефонной будки, Зубков снял шапку, вытер вспотевший лоб и тихо процедил:

– Если мы ошиблись, мне крышка, майор! Ты хоть это понимаешь?

Зверев фыркнул и покачал головой:

– Знаешь, сколько раз я бывал в таких ситуациях? Ты же мужик крепкий, чего раскис? Хватит уже рвать душу, едем в «Эльбрус», вот только застать там нашего ангелочка, боюсь, мы уже не успеем. Позвони своим, может, они успеют ее перехватить?

Зубков нахмурил брови, но тут же собрался.

– Как я тебе позвоню? Это же межгород заказывать…

– Вот и дуй на главпочтамт, заказывай переговоры и звони.

– А ты?

– Я в Кисловодск.

– На чем?

Зверев перевел взгляд на Елизарова.

– Никитка, а как там твой «ослик»?

Парень встрепенулся и расправил плечи.

– Так там же, где мы его и оставили. Во дворе у Щукина.

– Вот и отлично, поехали. Главное, успеть, чтобы эта тихоня от нас не улизнула.

Как Зверев, в общем-то, и предполагал, не опера Зубкова, а именно они с Никиткой Елизаровым первыми влетели на его мотоцикле в ворота «Эльбруса». Минуя вахтера, оба тут же бросились в номер, где проживала Анна Ткачева, принялись стучать, но дверь никто не открыл. Вернувшись на первый этаж и опросив администратора, Зверев выяснил, что Анна Ткачева выехала из санатория примерно час назад.

Услышав данную весть, Зверев с Елизаровым вышли из здания. Они прошли к беседке, Зверев достал папиросы и чиркнул спичкой. Сильная головная боль вновь заставила майора сжать зубы и коснуться пальцами виска. Он пошарил по карманам и вытащил склянку с таблетками, которую накануне купил в местной аптеке. Кинув две таблетки в рот, он проглотил их, не запивая, снова затянулся папиросой и тихо выругался.

Вскоре к санаторию подъехал черный четырехсотый «Москвич». Из прибывшей легковушки вышли двое в черных куртках, направились ко входу, но Зверев их окликнул.

– Долго шарахаетесь, ребята! Птичка улетела…

Крупный усач, остановившись, нахмурил брови, но, узнав Елизарова, поправив кепку, подошел.

– Это кто? – строго спросил усатый, обратившись к Елизарову.

– Это наш коллега из Пскова, майор Зверев. Девица, которую мы ищем, и в самом деле скрылась. Теперь вопрос где ее искать?

Усатый покачал головой и сплюнул.

– Подняли, оторвали от дел, и на тебе…

– Долго поднимались, – рыкнул Зверев и стал рассуждать: – Наша красавица теперь либо ляжет на дно, если у нее есть место, где она может затаиться…

– Квартира Стасика! – перебил Елизаров. – Я знаю, где он жил. Нужно обязательно съездить туда.

– Поезжай, конечно, может, тебе и повезет, а эти ребята, – Зверев указал на прибывших на машине оперов, – пусть едут на железнодорожный вокзал и на автостанцию. Я думаю, что девица поспешит убраться из города. Хотя, скорее всего, она это уже сделала.

– Елизаров, нам что же, выполнять его приказы? – не особо обрадованный услышанным, уточнил усатый.

Никита расправил плечи и сделал строгий вид:

– Можете считать, что приказ получили от Зубкова. Майор Зверев работает с нами и также руководит этим расследованием, так что поезжайте!

Усатый хмыкнул, но возражать больше не стал. Когда машина с операми уехала, Елизаров надел свои мотоциклетные очки и завел мотор:

– Павел Васильевич, чего же вы не садитесь?

– Куда?

– Поедем на квартиру Стаса Гулько…

Зверев поморщился и коснулся пальцами виска.

– Нет уж, Никитка, ты поедешь один! Просто я практически уверен, что наша Анечка на квартире Стасика не появится. Скорее всего, она уже уехала из города. Так что, извини, дружище, но я умываю руки. Я помог вам вычислить убийцу и считаю, что моя миссия на этом окончена. В конце концов, это не мое расследование, поэтому мотаться и ловить сбежавшую девицу по всем Минводам я не собираюсь.

Зверев в очередной раз коснулся пальцами виска, Елизаров сдержал вдох и явно разочарованно спросил:

– Вы считаете, что Анну Ткачеву стоит искать именно в Минводах, а что, если она уедет куда-нибудь в другое место? Страна-то у нас большая.

Зверев покачал головой и вернул парню его мотоциклетные очки:

– Никуда она не уедет, пока не разберется со Щукиным.

Майор поднялся и вошел в здание санатория.

Сегодня лучший, по его собственному мнению, опер города Кисловодска Алексей Николаевич Зубков сидел за столом в рабочем кабинете, энергично строчил очередной отчет и то и дело отхлебывал из чашки холодный чай, который он заварил и оставил на столе еще за день до этого. Разбросанные листы бумаги, перевернутая корзина для бумаг под столом нисколько не смущали капитана. Аккуратностью капитан Зубков никогда не отличался, и если бы не верный ему помощник Никита Елизаров, чье рабочее место находилось по соседству со столом Алексея Николаевича, в этом кабинете сейчас был бы еще больший бардак. С Никитой они работали вместе уже не первый год, и, несмотря на то что парень ему в целом нравился, Зубков постоянно гонял своего помощника и не щадил, называя это воспитанием молодого поколения.

Когда Зверев открыл ему на все глаза и во всеуслышание заявил, что именно Стасик Гулько убил Агату Ступоневич, это очень даже обрадовало Зубкова. На этот раз вместо скепсиса Зубков ощутил душевный подъем и со свойственным ему энтузиазмом приступил к делу. Первое, что он сделал, – это доложил начальству, что убийца Агаты Ступоневич найден и находится в городском морге в Ессентуках. Начальство этим так же было обрадовано и даже похвалило капитана за успешную работу. Чуть испортило настроение то, что, когда Алексею Николаевичу пришлось лично выпускать из-под ареста худрука «Эльбруса» Ветрова, тот с визгом принялся угрожать капитану. Ветров, который после того как просидел несколько дней за решеткой, совсем сник и, по мнению Зубкова, вот-вот должен был сознаться в убийстве супругов Глуховых, сейчас воспрял духом и грозился подключить к делу каких-то там высокопоставленных лиц и обязательно покарать всех тех, кто бездоказательно усадил его за решетку. Впрочем, сейчас на Ветрова Зубкову было плевать.

Зубков кое-как сумел убедить свое начальство, что дело Ступоневич практически завершено. По словам капитана, лежавший в морге Ессентуков Стас Гулько понес заслуженное наказание, и это дает основание на то, что потерявший дочь представитель Министерства транспорта из Москвы будет более чем удовлетворен. Тем не менее теперь выходило, что дело, связанное с убийством супругов Глуховых, по-прежнему не раскрыто. С Ветрова сняты все обвинения, а пропавшая накануне Анна Ткачева – сестра убийцы Агаты Стасика Гулько, казалось бы, бесследно пропала.

Как и предполагал Зверев, посещение квартиры, в которой до недавней поры проживал Стас Гулько, результатов не дало. Стас снимал комнатку у довольно сердобольной старушки-осетинки, которая уверила Никиту, что Стас съехал от нее три дня назад и рассчитался с ней сполна. Поиски на вокзалах и на автостанции также ничего не дали. Сейчас, завершая недельный отчет о результатах расследования, Зубков все же ломал голову над тем, как они будут закрывать эту образовавшуюся в деле брешь и искать Анну без отказавшегося в дальнейшем им помогать Зверева.

Вернувшись в отдел, Никита вошел в кабинет и встретил там усердно печатающего на машинке начальника. Увидев своего молодого помощника, Зубков со свойственной ему язвительностью насел на него:

– Явился! Зверев, я так полагаю, тебя отпустил? Ты же у нас теперь с ним… Ну, ладно-ладно, докладывай! Я так понимаю, что новостей нет? След нашей пропавшей барышни так и не найден!

Елизаров кивнул.

– Все так и есть! Повторная проверка и патрулирование вокзала и автостанции результата не дали. На квартире, где проживал Стас Гулько, выставлен круглосуточный пост. Постановление об объявлении гражданки Ткачевой во всесоюзный розыск вынесено и направлено по инстанциям.

Зубков несколько раз ударил пальцами по клавишам и фыркнул:

– Докладываешь красиво, да только мне от того не легче. Сбежала от нас чертовка, и где ее теперь искать?

Никита подошел к своему стулу и присел.

– Зверев уверен, что Ткачева не покинет Минводы, пока не разберется со Щукиным…

– Ох уж мне этот Зверев! – Зубков перевернул лист бумаги.

Елизаров с некоторой неуверенностью сообщил:

– Есть у меня тут одна идейка…

– Идейка? У тебя? Ну что ж, излагай…

– А что, если попробовать взять сбежавшую девицу на живца?

– Что?

– Я тут долго думал и попробовал поставить себя на место злодеев. Стасик убил Прохора и Агату Ступоневич, которая стала опасным свидетелем, а Анна убила Юлию и выяснила адрес Щукина. После этого Стасик направился в Ессентуки, где и был мною застрелен. Так?

– Так.

– Наверняка, если бы Стасику удалось убить Щукина, он как-нибудь связался бы с сестрой. Так?

– Что ты заладил? Так… так… говори уже, что ты там надумал.

– А я и говорю! – Никита вышел из-за стола и стал ходить по кабинету. – Так как Стасик исчез, Анна наверняка будет его искать. А именно прибудет в Ессентуки и пойдет по известному ей адресу, то бишь поедет к дому Щукина. Она наверняка станет расспрашивать соседей, и те ей сообщат, что Стас погиб. Те же соседи скажут, что Щукин ранен и находится в больнице. Если мы все рассчитали верно, Анна либо будет ждать, либо попытается убить Щукина в больнице.

– Хочешь устроить в больнице засаду?

– Нет! Я предлагаю сделать так, чтобы Щукин вернулся домой. Анна придет туда, там мы его и возьмем.

Зубков фыркнул.

– Насколько я знаю, Щукин тяжело ранен, он потерял много крои и лишь чудом остался жив. Так что возвращаться домой ему никак нельзя.

– Все верно, товарищ капитан! Пусть Щукин лечится и набирается сил, а его место займет другой человек.

– Кто же его займет?

Никита подошел к столу своего начальника и оперся на него обеими руками.

– Мы с Щукиным примерно одного роста, у нас похожее телосложение, а уж если я сделаю вот так, – Никита прижал руку к груди, согнул крючком кисть, изображая культю, – замотаю лицо бинтами – у Щукина ведь ранение в голову – и буду изображать его, никто и не догадается, что я не Щукин. Я, кстати, в школе в самодеятельности участвовал. Вроде получалось неплохо, мне даже за эту самую самодеятельность учителя просто так пятерки ставили. Такое вот дело, товарищ капитан. Так что, если вы не возражаете, место Щукина займу я!

Спустя примерно час, в течение которого Зубков бегал по кабинетам и согласовывал с руководством план по поимке опасной преступницы Анны Ткачевой, предложенный его молодым помощником, Никита вышел из здания райотдела. Он спустился по ступенькам и посеменил к автобусной остановке. В груди у Никиты все трепетало. Если все получится, он наконец-то покажет и Зубкову, и прочим его коллегам, и самое главное самому себе, из какого он теста. Он займет место Щукина и станет целью для Анны Ткачевой.

Сегодня Глафира Ничипоренко, бойкая тридцатитрехлетняя вдовушка с красноватым, но при этом довольно миловидным личиком и грузными, похожими на молодые арбузы грудями, возвращалась домой уже при свете фонарей. Глашка, которая работала главным поваром на птицефабрике в фабричной столовой, сегодня там довольно надолго задержалась.

Этим утром Глашка проспала и опоздала на работу почти на полтора часа. Узнав об этом, начальник Глашки Рубен Ваганович Геворкян, пузатенький пятидесятитрехлетний армянин с тонкими усиками, заставил женщину писать объяснительную и пообещал пропесочить как следует на общем собрании. Глашка молча со злобным видом написала объяснение, но при этом в ее груди полыхало пламя. Душа трепетала, руки молодой женщины неистово тряслись, и вот тебе результат. Готовя обед для всей заводской общественности, Глашка случайно зацепила локтем бак с только что сваренным украинским борщом и, опрокинув его на пол, обварила руки себе и ноги двум стоявшим поблизости поварихам. После того как обе пострадавшие от горячего борща поварихи стали нещадно орать, Глашка шмякнула мокрым полотенцем одну из них – молодую повариху Нюрку Трошкину – по роже. Нюрка убежала в слезах. Глашка же обматерила не только сбежавшую Нюрку, но и всех остальных, при этом стала запихивать в духовку поднос с омлетом.

Вторая трагедия не заставила себя ждать. После инцидента с борщом Нюрка, убежавшая из кухни, вскоре вернулась, но уже не одна, а в сопровождении Геворкяна. Начальник столовой, разумеется, набросился на Глашку и назвал главную повариху фабрики безмозглой курицей, а после работы заставил прилюдно убирать с пола пролитые ею остатки борща и чистить плиту, так как поставленный туда Глашкой омлет тоже пригорел. Нюрка, наблюдая за тем, как старший повар трет плиту и драит полы, открыто ухмылялась, остальные ее подчиненные тоже посмеивались, но более сдержанно.

Спустя некоторое время все разошлись по домам, поэтому сейчас Глашка, тихо чертыхаясь, спешила в сторону дома, пообещав всем и вся посчитаться за собственное унижение. Глашка так же, вспоминала и вчерашний день. Она тихо ругала про себя не только Нюрку и Геворкяна, но и свою соседку Соньку Приходько, уговорившую ее вчера сначала «посидеть», а потом еще и сбегать за второй и посидеть еще немножко, чтобы, так сказать, помянуть погибших на фронтах муженьков. Сонька тоже была солдаткой и, так же как и Глафира, потеряла мужа в боях за Кенигсберг.

Проходя мимо еще не закрывшегося продмага, Глашка вдруг вспомнила, что дома у нее шаром покати. Так как по понятным причинам что-то готовить на ужин Глашке не хотелось, она зашла в магазин и купила две бутылки краснодарской сливянки, несколько плавленых сырков, батон и колечко «краковской». Проходя мимо большого синего дома с покатой крышей, в котором жила Глашкина подруга Сонька Приходько, женщина остановилась. Ей сейчас чертовски хотелось снова нагрянуть со своей сливянкой к соседке, посидеть и высказать за стаканом все, что она думает о своем поганом начальнике. Однако детские крики и брань Соньки, орущей на собственных детей, заставили Глафиру передумать. «Соньке, похоже, на сегодня своих проблем хватает, к тому же Сашка тоже голодный сидит», – подумала Глафира и продолжила путь. Женщина добралась до стоявшего через три дома собственного двора, открыла калитку и поднялась на крыльцо. Тут ее и окликнули:

– Простите! Это же улица Чапаева, верно?

Глафира обернулась и увидела возле ворот стройную девушку в приталенном бежевом пальто и в бледно-голубом берете. Стрижка под мальчика, тонкие, ярко накрашенные губы, большие, подведенные тушью реснички. В руке незнакомка держала дорожный, довольно вместительный чемодан с замками. Девушка показалась Глафире бледной и хрупкой, но в сердце тут же кольнуло. Вот такие они… Вроде бы ни рыба ни мясо, но именно от таких мужики порой теряют голову, как угодившие на плаху тати во времена царской Руси. Невольно сравнивая себя с этой молоденькой красоткой, Глашка поморщилась, испытав легкое чувство зависти к ней.

– Ну, Чапаева… и что с того? – не особо довольным тоном сказала Глафира.

Девушка, пожав плечами, довольно мило улыбнулась:

– Мне сказали, что тут можно комнату снять! Надеюсь, я ничего не перепутала?

Глафира покачала головой.

– Ну, уж и не знаю, милочка, кто тебе такое сказал! Я уж точно комнат не сдаю.

Девушка поджала губы и тут же сникла. Вся ее красота сразу как будто растворилась, и она стала похожей на крохотного беспомощного котенка, у которого злые мальчишки отобрали мисочку с молоком и привязали к хвосту пустую консервную банку.

– Ой, простите! А мне сказали, что у вас тут… Это ведь Чапаева, двадцать два?

– Это двадцать первый дом, вон, глянь, табличка-то для кого приколочена. Ходят тут всякие…

– Простите! Я такая невнимательна… – Девушка отступила и как будто хотела удалиться.

«Расфуфыренная вся, а ведет себя вроде скромно», – подумала Глашка. Незнакомка с виноватым видом пожала плечами и вроде бы собралась уходить.

– Постой! Да, стой же ты, кому сказано? – Глашка спустилась с крыльца и подошла к калитке: – А кто тебе сказал, что наш калеченый Глебка Щукин комнаты сдает? В двадцать втором Глебка Щукин живет, отродясь он комнат не сдавал, а уж тем более девицам.

Девушка снова пожала плечами.

– Наверно, я что-то перепутала. Я, пожалуй, лучше пойду.

Глашка еще раз внимательно осмотрела незваную гостью и указала на чемодан.

– Издалека приехала?

Девушка кивнула.

– Из Новограда-Волынского…

– Так я ж сама з Бердичева. А сюда за якой надобностью явилася? Украинка, а нашу мову разумиешь?

– Не особо, так-то я сама местная. Мать у меня с Украины, я после войны отсюда съехала, когда без родителей осталась. Вот приехала их могилки навестить.

Глашка покачала головой.

– Сирота, значит?

– Получается, что так.

– То есть если комнату не найдешь, то ночевать тебе теперь негде?

– На вокзале переночую, мне не привыкать, а завтра что-нибудь уж точно найду.

– Фу-ты ну-ты! Найдет она. Звать-то тебя, дитятко, как?

– Аня.

Глафира хмыкнула: была бы мужиком, тогда да, а эта мне зачем? Впрочем… на безрыбье и уклейка – сазан. Глашка набрала в грудь воздуха и распахнула калитку.

– Меня Глафирой кличут! Сегодня у меня заночуешь, а там поглядим. Я могу у соседей поспрошать, может, кто из них тебе комнатку выделит. Потому как сама ты вряд ли что сыщешь. Давай-давай, заходи в хату, пока я добрая.

Они вошли в дом, девушка поставила в коридоре чемодан, сняла пальто и берет и прошла в комнату. Глашка заглянула в спаленку. Сашка, мордатенький Глашкин сынок десяти лет от роду, лежал, посапывая, в кроватке. Глашка выставила на стол бутылки и купленную еду, порезала хлеб и колбасу, после чего достала стаканы.

– Садись, потрапезничаем да отметим твой приезд. Чего очи вылупила, только не говори, что не пьешь!

– Горилку и в самом деле не пью, а вот сливянки могу попробовать. – Гостья села за стол.

– И впрямь нашенская, знаешь, в чем разница, хоть и гутаришь, как москалька.

Они выпили и набросились на еду. Когда Глашка открывала уже вторую бутылку и успела рассказать гостье и о своей вдовьей доле, и об армянине-начальнике, который не дает ей житья, и много еще о чем, гостья вдруг поинтересовалась:

– Глафира, а этот ваш сосед, как вы сказали… Щукин? Он точно не сдает комнату? Вы сказали, живет? Один, что ли, живет? И еще вы назвали его калечным. Он что же, инвалид? Старый, небось?

– Щукин этот и в самом деле живет один. Пасека у него на несколько ульев, он нам мед иногда продает, а у меня молоко покупает. Коза у меня имеется, вот так. А калечный он оттого, что рука у него усохла. А еще на той руке трех пальцев недостает. Как, отчего, почему, я про то не знаю, скорее всего, ранение. А что сказать про возраст… так совсем он не старый. Лет на пять постарше тебя будет. Так-то Глебка справный хлопец, только дурковатый. Живет, как бирюк, на девок не глядит. Отчего так, никому не рассказывает, но почтальонка наша рассказывала, что есть у него зазноба. Она письма ему пишет. Он, как от нее письма получит, так сразу все дела бросает и в хату бежит. Читать, значит. Такой вот он, наш Глебка. А коли бирюком живет, так и не любят его за то. А вот вовсе вообще чуть не забили.

Гостья оживилась:

– Чуть не забили? В каком смысле?

Глашка хмыкнула и плеснула себе еще полстакана.

– Так недавно тут у нас пальба была! В Щукина этого стрельнул кто-то. Только выжил он, повезло. Правда, в больницу угодил, шуму-то было.

В глазах гостьи сверкнул коварный огонек, но Глашка спьяну его не заметила.

– Так он сейчас в больнице? В какой?

– Уже не в больнице он. Вчера вернулся в бинтах. Сидит теперь в хате, как сыч, и никуда носа не кажет.

Глашкина гостья закусила губу и подалась вперед:

– Стрелял? Ой, страсти какие! А кто же в него стрелял?

– А я почем знаю? Говорят, хлопец какой-то. Сперва собаку отравил, а потом в самого Глебку из пистолета бабахнул.

– А хлопец этот, ну, тот, который стрелял, его поймали?

– Милиционер его застрелил.

– Как застрелил? Насмерть? – Девушка побледнела, ее кулаки сжались, в глазах уже сверкал неистовый огонь. Однако Глашка снова это не заметила.

– Насмерть. Туда ему и дорога! – Глашка протяжно зевнула и потянулась за бутылкой. – Добре, Анютка, ты, я гляжу, совсем не пьешь. Ну, тогда я допью…

Глашка не успела взять со стола бутылку, потому что гостья ее опередила. Схватив со стола сливянку, Анна выпила ее остатки прямо из горлышка и вышла из-за стола.

– Ого! Прорвало тебя. Ты это чего?

Анна не ответила. Глашка замутненными глазами смотрела на вдруг преобразившуюся гостью. Та быстро прошла в коридор и вскоре вернулась со своим чемоданом. Вывалив его на стол, девица открыла чемодан, вынула оттуда зачехленное ружье. Четкими и быстрыми движениями Анна соединила стволы с коробкой, присоединила цевье и снарядила двустволку двумя патронами, взвела курки и хищно оскалилась.

– Патроны пулевые, такими и лося, и медведя валят, так что на твоем месте я бы не дергалась, – со злой ухмылкой процедила сквозь зубы девица.

Глашка попробовала встать.

– Сидеть!!! – Анна вскинула ружье к плечу. Глашка села. Она чувствовала, как по спине и между грудями текут капельки пота, пока ее недавно такая беззащитная и добрая гостья привязывала ее к стулу. После того как дело было сделано, Анна наведалась в соседнюю комнату и почти сразу же вернулась.

– Твой?

– Мой.

– Как звать мальчишку?

– Степка.

– Любишь сыночка?

– А как же… Люблю…

– Это хорошо, что любишь! А теперь слушай внимательно! Сделаешь, как я скажу, ни тебе, ни сыну твоему вреда не причиню, а если вздумаешь меня обмануть… Обоих не пожалею, поняла? Стрелять я умею, веришь, сучка?

Глашка испуганно закивала, Анна продолжала:

– Вот и хорошо. Ну а теперь поговорим о деле. Мне нужен Щукин, пойдешь к нему и сделаешь так, чтобы он пришел сюда. Не придет… Короче, если Щукина сюда не приведешь, одна пуля тебе, а вторая ему. Ну что, Глаша, все поняла?

С улицы, словно вдогонку к тому, что случилось, донеслось воронье карканье. Глашка сглотнула и прохрипела:

– Поняла, чего же тут не понять?

С повязками на голове, скрывавшими едва ли не большую часть лица Елизарова, с утянутой рукой, которую он держал в полусогнутом состоянии и, подгибая три пальца, Никита ехал на старенькой санитарной машине с помятым бампером. Санитарную машину, которую по требованию Зубкова предоставил им сам главврач областной больницы Ессентуков, вел хмурый пожилой водитель с пузиком и усами. Пока они ехали, он все время ворчал по поводу того, что такого пациента отправляют домой недолеченным, даже не подозревая, что его пациент здоров. Никита же думал то о Щукине, то о Зубкове, который доверил ему столь важное дело, но больше всего Никита думал о Звереве. Этот пришлый майор, который умел распутывать самые сложные дела, был очень симпатичен молодому оперу. Однако отказ Зверева помочь им в поисках Анны Ткачевой слегка разочаровал Никиту. Интересно, что бы сказал Зверев о плане, который, можно сказать, полностью разработал именно он – Никита Елизаров. Перед тем как замотать себя бинтами, Никита забыл побриться, и сейчас его подбородок чесался. Скрюченная рука онемела и кололась изнутри крохотными иголочками, поэтому Никита то и дело массировал ее пальцами.

Машина остановилась возле дома Щукина, Никита, опираясь на клюку, выбрался из нее, прошел через калитку и приблизился к будке. Он согнулся, его скулы напряглись, из глаз едва не потекли слезы.

Бездыханный Пират, окоченевший и скрюченный, лежал в углу будки. Отыскав в сарае лопату, Никита выбрал место и стал копать. Копать пришлось одной рукой, чтобы не нарушить выдуманную им легенду. Правая рука Никиты, на время ставшая культей, по-прежнему чесалась. Роя яму для мертвого пса, Никита вспомнил одну историю из своего детства. Это случилось, когда ему было одиннадцать, тогда они с сестрой и с родителями еще жили в Пензе. Он вспомнил два дня из своей прошлой жизни, которые сильно повлияли на всю его дальнейшую судьбу…

Их называли «троицей», но эту троицу уж точно нельзя было назвать святой…

Первого из троицы все звали Маврышкой. Почему этот парень получил данную кличку, Никита так никогда и не узнал. Также никогда он не узнал и его имени и фамилии, но этого Никите было и не нужно, впрочем, как и большинству ребят из его класса. Никита тогда учился в третьем, а Маврышка, который был на три года его старше, учился в пятом, так как не то в третьем, не то в четвертом остался на второй год. Это был невысокий, на полголовы ниже Никиты, жилистый мальчишка с худым скуластым лицом, оттопыренными ушами и вечно прищуренным глазом. Одевался Маврышка неряшливо, изо рта плохо пахло, руки этого малолетнего хулигана были покрыты цыпками, а сломанный в многочисленных драках нос постоянно сопел. Однако неприятная внешность была не самой отталкивающей чертой Маврышки. Худшее, что в нем было, по мнению окружающих, – это его гадливый характер. Несмотря на маленький рост, а по принятым меркам, Маврышка был самым настоящим коротышкой, этот сорванец наводил страх не только на сверстников и младшеклашек, но и даже ребята постарше, как правило, обходили этого ушастого голодранца стороной. Даже учителя и директор школы порой не находили управы на этого мелкого гаденыша, постоянно вызывали в школу его пьянчужку мамашу, которая если и являлась в школу после очередной проделки своего сына, то приходила непричесанная, с перегаром и в такой же несвежей одежке, в какой обычно хаживал и ее непутевый отпрыск. Отец Маврышки, по словам учителей, еще пять лет назад сел за то, что зарезал собутыльника в пьяной драке, и спустя полгода был убит в лагере при неизвестных обстоятельствах.

Вторым представителем пресловутой троицы являлся Сергей Гундоров по прозвищу Гунька. Чернявый, губастый, смуглокожий, этот мальчик в отличие от его приятеля Маврышки был гораздо более симпатичным в первую очередь из-за своих огромных карих глаз с большими ресницами и выгнутых коромыслом бровей. Мать Гуньки также частенько являлась по вызову в школу, но выглядела гораздо опрятнее и вела себя сдержанно, когда кто-нибудь из учителей отчитывал эту женщину за ту или иную проделку ее хулигана-сыночка. Отца у Гуньки не было, но все уверяли, что он был заезжим цыганом, который, обрюхатив Гунькину мать, тут же исчез из города, прихватив при этом у полюбившей его женщины все золотишко и наличность. Гунька был выше Маврышки, но не намного, и тоже, по общим меркам, считался коротышкой.

Третьим из троицы был Сима Карманов по кличке Шкарняк[9]. Тоже невысокий, круглолицый и конопатый, с вечно растрепанными волосами, широким носом и не слезающей с губ улыбкой. В отличие от Маврышки и Гуньки, Шкарняк не был столь отъявленной шпаной, как двое его вышеописанных приятелей, и даже учился без троек. Время от времени он даже общался и играл с другими ребятами, но стоило только ему повстречать кого-нибудь из двух других представителей троицы, Шкарняк тут же менял «окраску» и начинал вести себя так же гадко, как и оба его приятеля-коротышки.

В тот день Никита с двумя приятелями, Серегой Киселевым по кличке Компот и Фимой Лившицем, сидели на пеньках и резались в домино. Поставив меж собой перевернутый посылочный ящик, ребята щелкали по фанерной крышке импровизированного игрального стола костяшками, позабыв от азарта про все, что творилось вокруг.

Вскоре к играющим подошел и семиклассник Гена Ермолаев, живший в одном подъезде с Никитой и Компотом. Огромный и грузный – настоящий великан Гена был добряком и не гнушался общаться с младшими и даже иногда играл с ними в догонялки, ножички и в войнушку. Вежливо попросив у игроков разрешения, Гена отыскал какую-то картонку, так как свободных пеньков поблизости уже не нашлось, уселся на нее и тут же включился в игру.

В пылу развернувшейся баталии ни Никита, ни его противники по игре не заметили, как к усевшейся в кустах азартной четверке тихо подошел Маврышка. Поначалу он молча наблюдал за игрой, потом подошел ближе и смачно сплюнул себе под ноги. Наконец-то увидев незваного гостя, все четверо сидящих за столом ребят тут же прекратили игру, но не решались нарушить тишину. Первым всеобщее молчание нарушил Гена:

– Хочешь с нами? Садись…

– Чего?!! Я в такие игры не играю, тем более с мелюзгой и с такими тюфяками, как ты. – Маврышка скривил лицо и снова смачно харкнул в сторону.

Гена со свойственной ему невозмутимостью с улыбкой ответил:

– И с кем же ты играешь и во что?

Маврышка еще сильнее скривился.

– К кем надо, с теми и играю, а вот во что… В стиры[10] играю! В свару, буру и в очко! Одним словом, в такие игры, где на интерес играют.

Гена усмехнулся:

– В очко? В очко – это, конечно, сильно! Тем более в очко на интерес. – Гена оглядел приятелей. – В следующий раз пойдешь играть, меня зови. Я, конечно, с вами играть не буду, но посмотрю, как вы там свое очко на кон ставить будете.

Маврышка сдвинул брови и сжал кулаки:

– Че ты сказал, жирдяй?

Коротышка шагнул было вперед, но Гена встал и навис над ним, словно Голиаф над Давидом. Маврышка скрежетал зубами, но, видя, что его противник едва ли не на две головы выше его и как минимум вдвое тяжелее, вдруг отступил, снова сплюнул и быстро скрылся в кустах.

– Зря ты с ним так, – прошептал Компот, когда Гена с невозмутимым видом снова сел на свою картонку и потянулся за своими доминошками.

– А что он мне сделает?

– Сделает! Точно сделает, не один, так со своими дружками, – поддержал Компота Фима. – Задел ты его, а Маврышка обиды не прощает.

Гена отмахнулся.

– Да хватит вам уже! Кто у нас ходит? Никита, ты чего…

Гена не договорил, потому что в этот момент из кустов выскочил Маврышка и шарахнул Гену по голове выкорчеванным из земли старым трухлявым пнем, который он отыскал где-то неподалеку. Глухой удар услышали все, голова Гены дернулась, он скорчился и застонал. Однако в следующий же миг, вытряхивая из-за шиворота попавшие туда комья земли, грузно поднялся и, схватив за шкирку скалившегося от радости Маврышку, начал трясти его, как тряпичную куклу.

Маврышка заревел как сумасшедший, набросился на Гену с кулаками, стал лупить его ногами, но здоровяк не думал отпускать мелкого гаденыша и продолжал его трясти. Лишь после того как Маврышка, изловчившись, сумел вцепиться здоровяку в руку зубами, Гена отшвырнул своего неприятеля, и тот рухнул на землю. То, что произошло потом, заставило Никиту войти в ступор. Быстро оглядевшись, Маврышка заметил торчавшую из земли большую ржавую железяку, вырвал ее и бросился на Гену. Первые несколько ударов пришлись на предплечья и кисти, которыми Гена пытался прикрыться, четвертый и пятый удары достигли своей цели.

Из рассеченного лба Гены брызнула кровь, он пошатнулся, опустился на колени и снова прикрыл голову рукой. Еще дважды ударив здоровяка по рукам и дождавшись, когда тот упадет, Маврышка отшвырнул свое оружие, потом несколько раз ударил Гену ногой в живот и повернулся к Никите и его приятелям.

– Ну что, шушера, есть еще желающие посмотреть на то, как я играю в очко? – По вискам Маврышки тек пот, на губах выступила пена, а глаза сверкали яростным блеском.

Ни Никита, ни оба его друга не могли и пошевелиться. Маврышка, видя, сколько жути он навел на всех троих, торжествующе хмыкнул и указал на корчащегося от боли Гену Ермолаева:

– Отведите этого жирдяя к мамке, пусть она ему примочку сделает, и навсегда запомните, говнюки, что со мной шутки плохи.

Сплюнув в очередной раз, на этот раз уже на штаны лежавшего в его ногах Гены, Маврышка сунул руки в карманы и, насвистывая «Песню жигана», вразвалку удалился.

Два следующих дня Никита не выходил из дома. Все это время он сидел в своей комнате и думал о Маврышке, вспоминая о том, как они с Компотом и Фимой помогали Гене Ермолаеву добраться до дома. Побледневшее от ужаса лицо матери Гены покрылось слезами, она помогла сыну подняться и захлопнула перед его сопровождающими дверь. Все это время Никита неустанно проклинал свою трусость, с трудом оправдывая себя тем, что и Компот, и Фима так же, как и он, не смогли вступиться за несчастного крепыша, а, дрожа от страха, наблюдали за происходящим на их глазах избиением. Лежа в своей кровати с книжкой, Никита то и дело сжимал кулаки и мысленно клялся, что, если нечто подобное в его жизни случится еще раз, он обязательно вступится за слабого и не спасует. Матери наконец-то удалось выгнать Никиту на улицу со словами: «Ты чего это у нас? То с дружками своими допоздна во дворе пропадаешь, то тебя из дому не выгнать! А ну, сбегай в булочную, а то дома крошки хлеба не осталось».

Спустя пять минут с авоськой и тремя смятыми рублевками в руке Никита вышел из подъезда и быстрым шагом двинулся вдоль домов. Ноги Никиты тряслись, он прекрасно знал, что короткая дорога до булочной идет через поросшую кустами пустошь и имеет дурную славу. По словам Фимы Лившица и еще дюжины местных ребят, Никита знал, что именно там очень любит проводить почти все свое свободное время Маврышка со своими дружками. Именно там они регулярно курили папиросы, резались в стиры и даже пили портвейн. Туда же они часто силком отводили ребят, тем или иным способом переступивших дорогу злосчастной троице, и наказывали за борзость. Кого-то просто ставили на деньги, кого-то били, но были и такие, которым пришлось по-настоящему унижаться. Таких ставили на колени и обливали грязной жижей из соседнего ручья, кого-то привязывали к дереву и секли прутом, а одного мальчика, который отказался платить дань малолетним ублюдкам, избили, повалили в грязь и поочередно помочились на голову. Жаловаться решались немногие, а тех, кто решался, обычно спустя какое-то время снова тащили на пустошь и расправлялись с ними.

До сей поры мало кто из его приятелей и прочих местных ребят решался ходить через пустошь и ходил по обходной дороге, но сегодня, прекрасно помня свою клятву, Никита решил, что пойдет по короткому пути. Он твердым шагом двинулся по тропинке к росшим в сотне метров кустам и собирался пройти через пустошь, и именно тут он и увидел шагающего у него за спиной Симу Карманова по прозвищу Шкарняк. Никита вздрогнул, остановился как вкопанный и тут же сошел с дороги. Когда Шкарняк поравнялся с Никитой, то остановился и указал на авоську, которую паренек держал в руке:

– В магазин шуруешь?

Врать Никита не решился.

– Мать за хлебом послала.

Шкарняк огляделся по сторонам и вновь посмотрел на Никиту с недобрым прищуром.

– Значит, фильками[11] богат. Сколько мать отсыпала?

Никита почувствовал, как лоб покрывается испариной.

– Три рэ у меня с собой, на буханку хлеба и на две бутылки молока…

Шкарняк схватил Никиту за запястье, разжал пальцы и вытащил из руки три полученные от матери помятые рублевые купюры. Шкарняк усмехнулся:

– Не соврал! Хвалю. – Вымогатель вернул Никите две рублевки, а третью сунул себе в карман. – Раз не соврал, два рэ возвращаю. Аккурат на хлеб и бутылку молока хватит.

Никита поморщился:

– Мать две просила купить…

– Скажешь матери, что купил две, но одну по дороге разбил, – перебил Шкарняк. – Чего же вас всех все время учить нужно. Ладно, пошли, проведу тебя мимо своих, а то если они тебя увидят, то и остальные два рубля отнимут. Пошли, не бойся. – Шкарняк одобрительно похлопал Никиту по спине и подтолкнул в сторону кустов, в которых находилась злополучная пустошь.

Они прошли метров триста, и Никита увидел очищенную от кустов поляну, на которой был установлен сколоченный из досок стол и пара врытых в землю самодельных лавок. Тут же было оборудовано и сложенное из старых кирпичей кострище, в котором уже горели дрова. За столом на одной из лавок сидел Маврышка и старым самодельным тесаком точил березовый сук. Напротив Маврышки сидел Гунька и пил что-то дымящееся из алюминиевой кружки. Увидев Шкарняка в сопровождении Никиты, Маврышка оживился.

– Очередную жертву привел? Отлично, тащи-ка его сюда.

Шкарняк подтолкнул Никиту вперед и процедил:

– Иди уже! Я же сказал, что проведу тебя, а я свое слово держу, – и добавил уже для своих более громко: – Этот мне уже заплатил, так что пусть топает своей дорогой.

– А ну погодь, чего это, пусть топает? Подожди… – возмутился Маврышка, но Шкарняк уже подошел к столу и швырнул на него смятый рубль.

– Пусть идет, он за это заплатил. Оставь его.

Никита, не дожидаясь, чем закончится спор двух хулиганов, ускорил шаг и в этот момент увидел привязанного к дереву лохматого белого щенка с отвислыми черными ушами и таким же пятнышком на боку. Щенок лежал на земле и как-то очень жалостливо смотрел на Никиту. Елизаров чуть сбавил темп, но останавливаться не стал и вскоре покинул поляну.

Остальной путь он проделал едва ли не бегом. Купив в магазине буханку хлеба и пол-литра молока, вышел на крыльцо. Тут-то навстречу ему попался высокий статный темноволосый мужчина лет тридцати пяти в форме капитана милиции. Высокий, ладный, спокойный и уверенный взгляд, Никита невольно вытянулся в струнку.

– Слышь, парень! – пробасил милиционер вполне добродушно. – Не подскажешь, как мне на Полтавскую попасть. Ты ведь наверняка местный?

Никита сглотнул и указал направление.

– Через пустошь дорога есть, только… – Никита запнулся.

– Что только?

– Да так! Ничего… Можно в обход пройти, только так дольше, но если через пустошь пойдете, то на развилке правее берите, потом на следующей опять правее, тогда не заблудитесь.

– Понял, спасибо, дружище. – Капитан улыбнулся и в шутку козырнул. После чего двинулся совсем в другом направлении.

– Я же сказал, туда вам надо…

– Я понял, только туда я потом пойду, мне тут еще в пару мест заскочить нужно, а только потом на Полтавскую.

Капитан подмигнул Никите и вскоре скрылся за углом. Эх, рассказать бы этому… кто в пустоши на поляне обретается, да про все грешки злобной троицы поведать, уж этот бы им показал, где раки зимуют. Никита тяжело вздохнул и посеменил в сторону объездной дороги, сделал полсотни шагов и обернулся: «А чего это я трушу, пройду мимо этих, денег у меня все равно больше нет, осталась какая-то пара гривенников, и все». Никита решительно развернулся и двинулся к пустырю.

Подходя к тому самому месту, где троица оборудовала себе место для отдыха, Никита ощущал, как пот течет по его спине. День был солнечный и даже душный, но потел он не от жары. Капли, которые текли меж лопаток, были холодными и просто леденили душу. Смутные мысли терзали его: «А что, если вернуться, зачем мне все это? Никто… да-да… никто из приятелей сейчас не пошел бы этой дорогой, так зачем же я?..» Мысли прервал громкий визгливый собачий лай, Никита почувствовал запах гари, потом раздался дикий и жалобный визг. Сердце забилось так сильно, что он ощутил головокружение. Снова пахнуло гарью, снова раздался визг, и тут Никиту словно подменили. Он бросился к злосчастной поляне, и то, что он увидел, заставило его побагроветь. Холод сменился пламенем, страх превратился в ярость.

Трое коротышек-выродков стояли возле врытого в землю креста, сделанного из орешника или осины, громко хохотали, о чем-то спорили и подкидывали к кресту зеленый лапник. На кресте, распятый, висел тот самый пес, белый с черными ушами, и жалобно скулил. Не задумываясь ни на секунду, Никита бросился вперед. Он ударил плечом Гуньку, отчего тот рухнул в траву. После этого Никита с размаху саданул по лицу Маврышке авоськой с продуктами. Бутылка с молоком лопнула, послышался звон разбитого стекла. Маврышка, залитый молоком, взвыл как сумасшедший. Из рассеченной брови брызнула кровь, которая смешалась с молоком и обагрила рубашку маленького злодея. Видя все это, Шкарняк, который только сейчас понял, в чем дело, поначалу подался вперед, но, встретив яростный взгляд Никиты, невольно отшатнулся. Никита подбежал к костру, выдернул из земли уже пылающий крест и отскочил в сторону. Щенок, не понимая, что он оказался в объятиях своего спасителя, сильно хватанул Никиту за палец. Брызнула кровь, но Никита, напротив, не откинул щенка, а прижал его к груди. В этот самый момент Гунька, который уже успел встать, схватил какую-то палку и стал лупить им Никиту что было сил. Маврышка вскоре тоже пришел в себя и тоже бросился на Никиту с кулаками. Его сбили с ног и пинали не меньше минуты, но Никиты лежал спиной вниз, закрывая при этом все еще скулящего щенка. Удары сыпались градом, но Никита, стиснув зубы, терпел.

В этот момент раздался чей-то крик. Его неприятели как будто отступили, и вскоре сквозь уже отекшие от побоев веки Никита увидел своего спасителя. Темноволосый капитан стоял поблизости и держал за шиворот Гуньку и Шкарняка. Маврышка корчился на земле, держась за скрюченную руку.

– Сука ментовская! Ты мне руку сломал и зуб выбил, – шепелявя, визжал Маврышка дрожащими зубами. – Теперь живи и оглядывайся, я тебе, суку, попишу, дай только срок.

Капитан же в ответ только улыбнулся.

– Подрасти сначала, карапуз, а потом уж будешь мне грозить. Я тебя, гаденыша, запомнил. Еще раз мне на глаза попадешься, я тебя в спецприемник определю, таким выродкам среди нормальных людей делать нечего.

Сказав это, капитан отшвырнул Шкарняка, дал под задницу Гуньке и помог Никите встать.

– Сам идти можешь? – Никита закивал. – Сейчас я тебя до больницы провожу, медицинская помощь тебе явно не помешает.

– А он? – с дрожью в голосе поинтересовался Никита, не выпуская из рук все еще скулящего щенка.

– И его к ветеринару доставим! Ты же, как я понял, на Полтавской живешь?

– На Полтавской, дом номер пять.

– Вот и хорошо. Буду теперь за тобой приглядывать, я ваш новый участковый, так что не дрейфь, малой! Есть у тебя теперь защитник.

Капитан улыбнулся и взъерошил Никите волосы.

Никита улыбнулся в ответ. В тот день он зарекся, что никогда больше не станет трусить и обязательно будет служить в милиции.

Закончив с захоронением Пирата, Никита наконец-то поднялся на крыльцо и отпер дверь ключом, который достал из-за дверного косяка. Войдя в дом, закрыл за собой дверь, выпрямился и расправил плечи. Вступительная часть операции окончилась, и Никита вздохнул с облегчением, хотя и понимал, что самое сложное еще впереди.

Он поставил к стене клюку. Огляделся и вдруг почувствовал, что чертовски голоден. Когда они с Зубковым разрабатывали план операции, почему-то ни тот, ни другой не подумал, что Никите, возможно, придется провести здесь не один и не два дня. Вот черт, а есть-то как хочется. Никита, недолго думая, решил осмотреть дом Щукина на предмет съестного. Хлеб, кусок сала, в погребе был ларь с картошкой, Никита ликовал.

Спустя час он уже сидел за столом и с аппетитом уплетал жаренную на плитке картошку и пусть и заветренное, но все же вполне приличное сало с луком и хлебом. Как только он закончил трапезу и убрал со стола, лег и, откинув все тревожащие его мысли, почти сразу уснул.

На следующее утро Никита проснулся рано, умылся, позавтракал и долгое время не знал, чем себя занять. Время тянулось медленно, и, чтобы хоть как-то его скоротать, Никита заглянул в один из шкафов, нашел там книжку про пчеловодство и, начав ее читать, узнал, что, помимо меда, пчелы дают еще много полезных продуктов, таких как прополис, воск и пчелиный яд. Когда Никита перевернул десятую страницу, с улицы донесся возглас:

– Сосед! Ты дома? Это я, Глафира Ничипоренко… соседка твоя. Мне сказали, что выписали тебя. Тебе молочка козьего не надо? Вкусное молочко… парное.

Никита вздрогнул. Началось. Помня о том, что соседи не должны ничего знать про подлог, Никита открыл окно. У калитки стояла грудастая баба лет тридцати в стеганой фуфайке и с крынкой в руке. Никита что-то невнятно пробормотал и замахал рукой, тем временем второй прикрывая рот.

– О, как тебя перемотали-то всего, прям не узнать.

«Так мне то и нужно», – подумал Никита. Баба тем временем не уходила.

– Так чего? Не нужно молока?

Никита яростно помотал головой.

– Ну, как знаешь! – Женщина замешкалась, потом спросила: – А меда дашь? А то у меня кончился, а Сенька мой засопливил.

Никита помотал головой и снова замахал руками.

– Ты чего это? Все ж берут, а ты что?

Никита снова замахал руками и захлопнул окошко, продолжая наблюдать за незваной гостьей через щель в занавеске. Женщина какое-то время постояла, потом резко повернулась и, что-то бормоча себе под нос, двинулась в сторону соседнего дома. Никита перевел дух. Соседка не узнала, вот и славно, разозлилась, но не узнала. Никита плюхнулся в постель и проверил рукой пистолет, холодная сталь еще больше придала уверенности в себе.

Так, что же дальше?

Зубков строго-настрого запретил Никите покидать дом. Никита поначалу возражал.

– Как же мы ее поймаем? Если я все время буду в хате сидеть? Или вы думаете, что наша подозреваемая явится на порог щукинского дома и скажет: «Здрасьте, я убивать вас пришла».

Тем не менее Зубков был неумолим.

– Твоя задача сделать так, чтобы все вокруг думали, что Щукин вернулся домой. Чтобы ни одна живая душа не догадалась, что мы вместо предполагаемой жертвы подсунули своего сотрудника. Тебя будут прикрывать наши ребята – как только Ткачева явится, если она явится, то они ее и сцапают. Так что сиди в доме, время от времени прогуливайся по двору, но за калитку ни шагу.

Никите пришлось согласиться, но в душе у него кипело. Очень уж хотелось самому выловить эту гадину, хотя возможность схлопотать пулю его сильно пугала. Накануне ему повезло. Тогда Стасик стрелял в Щукина, сейчас же, если их план удастся, сбежавшая Анна Ткачева будет стрелять в него.

Глашка вошла в дом, ее гостья сидела за столом и читала книгу. Только что так беспечно говорившая с переодетым Никитой, которого она приняла за Щукина без всяких проблем, сейчас Глашка дрожала. Двустволка, которая наводила на Глашку ужас, лежала на столе, молодая гостья небрежно взяла ружье и отодвинула книгу в сторону.

– Ну?

– От молока отказался, меду не дал, только рукой махнул, мол, чтобы я убиралась. Ума не приложу, как его заманить. Говорю же, дикий он совсем, а теперь, после стрельбы этой, и вовсе от людей шарахается. Даже разговаривать со мной не стал. – Глашка сглотнула. – Степка мой… Он в спальне?

Анна усмехнулась.

– Где ж ему быть?

– Можно к нему?

– Почему же нет? Сходи.

Глашка вошла в спальню, Степка сидел на полу и играл в солдатиков.

– Откуда это у тебя?

– Тетя Аня дала. Она сказала, что если я буду себя хорошо вести и слушаться, то она мне этих солдатиков подарит. Здорово, правда? Смотри, это пулеметчик, а это матрос с гранатой.

Когда Глашка вернулась в комнату, Анна стояла у окна, держа ружье в руках.

– Чей это дом? – спросила Анна, указав на дом, стоящий напротив.

– Сонькин! Сонька Приходько там живет…

– Еще одна хохлушка! Небось подружка твоя?

Глашка замялась.

– Как бы да.

– С кем эта Сонька живет? Муж у нее имеется?

Глашка помотала головой.

– Вдовая она, как и я. Живет с двумя дочерьми.

– Очень хорошо!

– Что хорошо?

– Что с дочерьми, значит, шуму будет много, все их спасать побегут.

Глашка почувствовала холодок в груди.

– От кого спасать?

– От пожара! Собака у твоей Соньки есть?

Глашку всю трясло, она стала понимать, к чему клонит ее молодая мучительница.

– Собака есть.

– Собака тебя знает? Знает! По глазам вижу, а значит, брехать не станет, когда ты их хату поджигать будешь…

– Да ты в своем уме? – Кулаки Глашки сжались, она подалась вперед и шагнула к Анне, та, точно этого и ждала, прыгнула навстречу и ударила Глашку прикладом двустволки в грудь. Женщина согнулась пополам и только сейчас увидела вошедшего в комнату сына. Увидев, как мать опустилась на пол, Степка заплакал. Анна недолго думая подскочила к мальчонке, схватила его за шиворот и втолкнула в спальню.

– Я же тебе сказала, чтобы ты слушался! Зачем вышел из спальни? Сиди там, пока тебя не позовут!

Анна захлопнула дверь. Глашка, корчась на полу, слышала, как Степка рыдает в голос. Глашка тоже разревелась, ее мучительница была, напротив, невозмутима.

– Если хочешь, чтобы твой ублюдок жил, найдешь керосина и ночью подпалишь Сонькину хату. Когда полыхнет, все соседи выскочат, Щукин наверняка тоже в доме сидеть не станет. А уж отсюда я не промахнусь. Сделаешь все, как я сказала, и Щукин умрет, даю слово, что ты меня больше не увидишь.

– Зачем тебе это? – пролепетала сквозь слезы Глашка.

– Он был одним из тех, кто убил близкого мне человека, того, кто заменил мне отца. Поэтому завтра он умрет. – Сказав это, Анна как ни в чем не бывало села за стол и, не выпуская из рук двустволки, снова уткнулась в книжку.

Его разбудили крики, Никита вскочил и бросился к окну. Распахнув его, он увидел, как полыхает соседний дом. Вокруг уже собралось порядка пяти-шести человек, в основном бабы и старики. Нисколько не задумываясь, Никита выбежал во двор и бросился к горящему дому. От дома веяло жаром, дым слепил глаза и щекотал ноздри. Люди бегали с ведрами, орали, толкались, но подходить близко к дому никто не решался. Подбежав совсем близко, Никита вдруг откуда-то сбоку услышал женский крик, который заглушал все прочие звуки. Никита обернулся и увидел женщину с ребенком на руках.

– Ксанка!!! Ксанки нет, ужель она там осталась?

Никита шагнул к женщине и схватил ее за руку.

– Кто такая Ксанка?

– Доченька!!! Старшенькая моя! Где она, дитятко мое? Люди добрые, да что же это? Я думала, выскочила она, ан, гляжу, нигде ее нет.

– Она в доме?! – крикнул Никита.

– Там! Где ж ей еще быть? – Женщина вдруг словно опомнилась и бросилась к Никите и сунула ему в руку ребенка. – Младшую мою держи, а я за Ксанкой пойду.

Никита отпрянул, девочка заревела. Никита тут же сунул ребенка в руки матери. Он же не должен был выходить из дома. То, что он делает, может сорвать операцию, но как по-иному поступить в такой ситуации? Никита огляделся и, повернувшись к орущей женщине, сказал как можно тверже:

– Оставайтесь здесь! Я иду в дом! Если ваша дочь жива, я ее спасу.

Женщина запричитала, прижала ребенка к груди и упала на колени. Никита бросился к дому и, сам до конца не осознавая, что делает, вдруг ощутил азарт и неимоверную силу. Он сорвал с бельевой веревки сушившееся на ней покрывало. Оно было старым и воняло хлоркой, но это его не смутило. Сунув его в стоящую рядом с сараем бочку с водой, Никита накинул его на себя и побежал на крыльцо. Вода стекала по шее и заливалась за воротник, но вскоре неприятное чувство стекающей по коже воды пропало. Из дома полыхнуло жаром, но он вошел в дверь. Никита задержал дыхание, потому что ему обожгло ноздри. Весь коридор был наполнен дымом. Над головой трещало; прикоснувшись к чему-то, он почувствовал боль. Пригнувшись, Никита пробрался в комнату, но не увидел там ничего, потому что вокруг все заволокло дымом. Он за что-то зацепился и чудом не упал. Никита выругался и хотел было уже вернуться, как вдруг услышал возле себя стон. Он бросился на звук и упал на колени. С закрытыми глазами, не дыша, ощупал тело. Ребенок стонал и хрипел. Никита взвалил извивающееся от боли тело на плечи и рванулся к выходу. Снова полыхнуло жаром. Что-то треснуло, и где-то за спиной он ощутил новый столб пламени. Теряя силы, выбежал на крыльцо, сделал несколько шагов и рухнул. Его тут же окружили люди, сорвали с него дымящееся покрывало и, схватив под руки, потащили от полыхающего дома. Звуки пожарной сирены резанули слух. Никита тер глаза, кашлял, руки его тряслись. Кто-то подошел и встал возле него на колени. Человек поднял голову Никиты руками, раздвинул веки.

– Девушка? Ксанка… – прохрипел Никита. – Она жива? Ксанка жива?

– Жива! Без сознания, – ответил на вопрос бородатый мужчина в белом халате. Как себя чувствуешь, герой?

Никита пусть и с трудом, но поднялся и глупо оскалился.

– Голова кружится.

– Тогда дыши глубже, герой. А я к девчонке, ей врачебная помощь врача нужнее.

Бородатый санитар похлопал Никиту по плечу. Он огляделся, увидел ту самую женщину с ребенком – мать Ксанки. Та даже не смотрела в его сторону, а, согнувшись, шагала за носилками, на которых санитары уносили ее дочь.

Все вокруг что-то кричали, подъехавшая пожарная машина приступила к тушению горящего дома, Никита огляделся. То, что он в этот момент увидел, показалось Елизарову плодом его воображения. В окошке соседнего дома, того самого, где проживала недавняя гостья Никиты Глафира Ничипоренко, так упорно предлагавшая ему молоко, он увидел девушку. Анечку Ткачеву он узнал не сразу. А когда вспомнил, зачем он здесь, он улыбнулся и, сам не зная зачем, помахал той, кто в него целился, рукой. В этот момент он увидел двух оперативников из угро, которые должны были его прикрывать. Они бежали к Никите и что-то кричали, но он не мог разобрать слов. Зато в следующее мгновение он отчетливо услышал, как грохнул выстрел.

Выйдя из помещения для процедур, Зверев решил немного прогуляться. Он долго размышлял, правильно ли он поступил, когда отказал Никите. Однако искать Анну Ткачеву по всем Минводам он был не готов. Но чувство вины перед этим парнем, который поначалу не понравился ему, все же тяготило Зверева.

Снег, выпавший накануне, растаял, солнце светило, однако погода милиционера вовсе не радовала. Головные боли, преследовавшие в последние дни все чаще и чаще, могли испортить настроение даже при самой жаркой погоде. Он прошелся по окрестностям, купил газету и решил вернуться в номер, однако у самого входа в санаторий увидел Зубкова. Ну вот, опять они…

– Здорово! – буркнул капитан. – А я вот тебя дожидаюсь. Сосед твой сказал, что ты прогуляться пошел.

– Так что еще делать? Чего смурый такой, – Зверев небрежно пожал капитану руку. – Анечку поймал?

– Поймал! Правда, она перед этим такого натворить успела, что волосы дыбом. Соседку Щукина с ребенком в заложники взяла. Бабу запугала, заставила соседский дом поджечь, а когда суматоха началась, в Никитку моего из ружья пальнула.

Зверев скривил лицо.

– Да как же ты такое допустил? Живой хоть?

– Живой! Правда, теперь в одной палате со Щукиным лежит.

Зубков кратко изложил их план по поимке Ткачевой и в конце пояснил:

– Тетка та, что дом подожгла, когда наша Аннушка в переодетого Никитку целилась, бросилась на нее со спины, потому пуля вскользь прошла. Если бы не Глафира, эта дрянь наверняка бы не промахнулась.

Выслушав рассказ, Зверев хмыкнул.

– Ясно! Ну что ж, надеюсь, женщину не привлекут за поджог, а Никитка твой молодец. Честно признаюсь, не ожидал я, что он такой прыткий. Хотя мог погибнуть зазря. Ладно, мне тут еще на лечение нужно, у тебя все?

Зубков замялся.

– Не все! Есть тут одна загвоздка. Ткачевой предъявили захват заложников и покушение на убийство Щукина, роль которого сыграл Елизаров, тут с доказательствами проблем нет, а вот по всему остальному… Дело-то, сам знаешь, запутанное. В общем, скажу прямо, Ткачева готова дать показания и во всем сознаться, но поставила два условия.

– Какие?

– Она захотела посетить могилу брата. Это мы ей предоставили. А вот выполнение второго условия зависит только от тебя, майор. Она готова признаться, но желает, чтобы при даче признательных показаний присутствовал ты.

– Я? – Зверев поморщился и достал папиросы.

В висках снова стрельнуло, Зверев даже поморщился. Прекрасно понимая, что это не поможет снять боль, а скорее, наоборот, майор чиркнул зажигалкой и, закурив, выпустил несколько колец дыма.

– Врагу не пожелаешь такого отпуска! Ну да ладно…

Спустя час они вошли в районное отделение, в одно из его помещений. Привезли Ткачеву, и она села напротив Зубкова. Зверев усмехнулся. Анна Ткачева сидела, выпрямившись, и совсем не походила на ту робкую безмолвную худышку-книгочея, которую Зверев знал до этого. Приличный брючный костюм, туфельки на каблуке, янтарная брошь. Серенькая мышка превратилась в довольно привлекательную девицу с хищным прищуром и дерзким взглядом. Бледные щеки, яркие губы и подведенные брови полностью преобразили некогда по-ангельски невинную девчонку. Зверев снял шляпу и плащ, повесил на вешалку и сел напротив девицы.

– У тебя новый образ, девочка? Вещички и косметику у Агаты Ступоневич позаимствовала? – поинтересовался Зверев.

– Ей они уже все равно не понадобятся, – ответила Анечка цинично. – Я вижу, мой новый образ вам нравится больше прежнего…

– Только внешний вид, но не все остальное, – сказал Зверев.

Анечка расхохоталась. Зверев укоризненно покачал головой.

– Давайте не будем обмениваться любезностями, – произнес Зубков. – Я выполнил твое условие, Зверев здесь, так что хочу услышать твои признания.

– А может, наш легендарный псковский сыщик сам расскажет, как было дело. Он же у нас просто гений, ну а я уж поправлю его, если он ошибется. Как вам такой вариант, Павел Васильевич?

Зверев нахмурился и коснулся пальцами виска, его правая щека задергалась. Зверев заговорил:

– Что ж, я готов попробовать. Все началось с того, когда ваш дед обещал подпольщикам помощь в совершении диверсии против нацистов, но вместо того чтобы помочь, выдал их и лично расстрелял сестру Глеба Щукина и троих ее товарищей. За данное деяние трое оставшихся в живых подпольщиков: Прохор Глухов, Юлия Зайкова и Глеб Щукин – пришли в дом лесника и попытались его убить. В ходе перестрелки был убит мальчик по имени Тахир, который помог подпольщикам отыскать дом лесника. Также от взорванной гранаты Глеб Щукин остался калекой. Когда Прохор Глухов приказал отыскать лопату, чтобы похоронить убитого мальчика, Юлия спустилась в подвал и увидела там мальчика и девочку, прятавшихся за мешками с картошкой, – это были вы с братом. Догадаться, кто есть кто, было совсем не трудно. Опасаясь, что ее товарищи не пощадят не только вашего деда, но и его внуков, Юлия скрыла факт вашего присутствия в доме. После этого состоялась казнь вашего деда, свидетелями которой стали вы с братом…

– Это была не казнь, а убийство, – процедила сквозь зубы Ткачева.

– Называйте, как хотите, – зло сказал Зверев.

– Деда расстреляли на том же самом месте, где он убил их дружков из подполья. Да, мы с братом действительно последовали за ними и видели, как убили деда. Было очень страшно, когда мы выбрались из подвала и крались за ними по пятам. Когда Юлия крикнула: «Умри, тварь!» – и выстрелила деду в голову, я чуть не лишилась дара речи.

Зверев прокашлялся.

– То, что случилось потом, мне неизвестно, поэтому, может, ты сама расскажешь ту часть вашей биографии, о которой я не могу знать. Хотя бы до того места, как вы прибыли в Кисловодск, чтобы расправиться с тремя подпольщиками, убившими вашего деда. Кстати, хотел спросить, почему у вас с братом разные фамилии?

Анна усмехнулась, а Зверева напрягало ее спокойствие. Девушка словно бы играла, красовалась для того, чтобы компенсировать весь тот период их знакомства, когда она была серой мышкой.

– Еще примерно за пару лет до того, как все это случилось, когда умерли наши родители, дед Демьян забрал нас к себе, – продолжала Анна. – Он был из терских казаков и всегда ненавидел Советы. Пока мы жили у него, он многому нас научил. Учил он нас и убивать… убивать не только дичь, но и коммунистов. Когда немцы пришли в эти края, дед был просто счастлив, но он был стар, поэтому шанс отомстить вашей власти у него появился только тогда, когда эти молодые так называемые герои-подпольщики обратились к нему за помощью. Он сообщил об их планах немцам и лично расстрелял тех четверых. Однако троим удалось уйти, и они задумали поквитаться с дедом.

В тот день, когда эти трое так называемых мстителей и их парнишка-проводник шли к нам, чтобы убить деда Демьяна, мы должны были уехать из этих мест навсегда. Дед хотел уехать в Германию с немцами, нас же он не мог взять с собой. Поэтому нас должен был забрать один из дальних родственников матери, крестный Стаса. После того как Юлия выстрелила деду в голову и его тело сбросили в овраг, мы вернулись в дом. Крестный Стаса пришел через несколько часов и забрал нас к себе. Стаса он усыновил и дал ему свою фамилию. Так Стас Медник стал Стасом Гулько, я вернула себе девичью фамилию матери и стала Ткачевой. Спустя девять лет после смерти нашего деда мы решили, что время для мести пришло.

Рассказчица замолчала, потом попросила воды. Видя, что Анна не спешит продолжать рассказывать дальше, Зверев заговорил сам:

– Вернувшись в Кисловодск, вы со Стасом довольно быстро отыскали Прохора и Юлию. Выяснив, что оба они работают в «Эльбрусе», ты придумала некий план. Узнав о трагической судьбе сына главного врача «Эльбруса» Василия Старкова и о его болезни, ты сумела устроить своего брата в санаторий уборщиком. Сама же как-то раздобыла путевку и явилась в санаторий в качестве отдыхающей. Да уж, ты все очень хорошо просчитала, организовав ложное алиби брату, которое подтвердила еще и Агата. Агаты не было в номере, когда в вашей комнате производилась уборка, но она была абсолютно уверена, что Стас никуда не выходил. Тем не менее именно Стас, пока ты сама убирала номер, зашел в гримерку к Глуховым и отравил мундштук саксофона.

Анна усмехнулась.

– Стас в этот вечер убирался не только у нас. Он все время был на виду, и я была уверена, что многие бы могли это подтвердить. Мне же нужно было прикрыть его отсутствие в те десять-пятнадцать минут, когда Стас ходил к Глуховым.

Зверев хмыкнул.

– Ну хорошо! Давай пойдем дальше. Вы с братом ловко провернули этот фокус с уборкой, но тут случился конфуз. Когда Стас вошел в гримерку и отравил мундштук, не сказав ни слова, вы ведь рассчитывали на то, что если Стас сделает свое дело молча, то Прохор его не узнает? Но Прохор узнал Стаса по запаху, и вы это не учли… – Зверев запнулся. – Или все-таки учли?

Анечка рассмеялась, огоньки в ее глазах еще сильнее засверкали, девушка продолжала:

– Сначала я хотела сделать это сама, я имею в виду отравить мундштук слепого саксофониста. Но если бы я пошла вниз в гримерку, это могло бы вызвать ненужные подозрения. Охрана или администратор могли бы что-то заподозрить. Поэтому я отправила туда Стаса. Бромгидроз – мой брат страдал от этого недуга с детства, и это едва не сорвало все то, что мы задумали. Нет, я не учла, что Стаса выдаст этот ужасный запах, но, когда Стаса арестовали, я придумала эту уловку с украденным халатом, чтобы свалить вину на Ветрова.

– Признаю, довольно удачный ход!

– В тот день, когда мы сидели за столом и к нам подошел Зубков, именно вы подсказали мне, на кого можно повесить это убийство. Вы заявили, что у Ветрова мог быть мотив…

– И вы тут же решили сделать из него козла отпущения.

Анечка едко рассмеялась:

– Вот именно козла! Этот балаганный шут идеально подходил на роль отравителя.

– Потому что Ветров желал заполучить Юлию, а Прохор ему мешал?

– И не только поэтому! Накануне я случайно услышала, как Ветров жаловался одной из официанток, что простудился и у него заложило нос. Если бы я подкинула куртку еще кому-то, наверняка этот кто-то мог бы почувствовать исходивший от нее запах. Ветров же, как вы знаете, ничего не почувствовал.

– Зато почувствовал капитан Зубков, когда пришел в гримерку Ветрова.

Зверев перевел взгляд на Зубкова.

– Именно так все и было! – Капитан лишь развел руками. – Когда я зашел к нему в гримерку, я почувствовал этот запах и нашел все то, что доказывало его вину.

– А точнее, все то, что я ему подкинула, – рассмеялась Анна. –  Изначально я планировала как-то сама подкинуть идею с украденной вещью капитану Зубкову. Запах Стасика и все такое. Однако получилось так, что вы, майор Зверев, сами до этого додумались, и мне не пришлось лишний раз вмешиваться. Все очень хорошо складывалось до поры до времени.

Зверев покачал головой и хмыкнул.

– Да уж, признаюсь, я едва не попался на вашу уловку, но давайте вернемся к нашему рассказу. Отравив Прохора, ты, Анна, решила не тянуть время и лично расправиться с Юлией. К тому же смерть скрипачки в очередной раз стала бы свидетельством того, что твой брат невиновен. Как ты заставила Юлию остаться ночевать в гримерке? Ведь накануне своей смерти Юлия хотела забрать вещи и письма и навсегда покинуть «Эльбрус»?

– Все очень просто! Я послала ей записку. Точнее, положила ее под дверь.

– И что же ты написала? – голос Зверева был сухим и твердым.

– «Если хочешь узнать, кто убил твоего мужа, оставайся этой ночью в гримерной!» Эта дурочка клюнула, ну а как могло быть иначе? Выбрав удачный момент, я заперлась в подсобке, где хранились вещи и инвентарь моего брата. Я долго ждала, втайне надеясь, что сидевший наверху охранник уснет. Говорят, что утренний сон самый крепкий, поэтому я приступила к задуманному уже под утро. Судя по всему, в тот день она не спала, а ждала… ждала, что кто-то скажет ей, кто укокошил ее муженька. – Глаза Анны сияли праведным гневом. – Вот только дождалась она совсем другого. Когда пришло время, я вышла из подсобки и постучала в дверь этой дряни. Она мне открыла, мы вошли. После этого я попросила ее вернуть отправленную мной записку.

– Чтобы не оставлять улик?

– Вот именно! Потом я протянула этой женщине свой семейный альбом.

– Альбом? – Зверев насторожился.

– Самый настоящий семейный альбом, такой же, какие бывают у всех. Рыжая стерва взяла его, ничего не подозревая. Она думала, что это поможет ей узнать правду о смерти ее слепого муженька. Впрочем, она не ошиблась. Юлия села за стол и стала рассматривать фотографии. Подумать только, она не узнала нас со Стасом, что, признаюсь, меня сильно разозлило. Да… она нас не узнала, но зато узнала нашего деда. Увидев снимок расстрелянного ею деда, Юлия вздрогнула и именно в этот момент я ударила…

– Молотком по затылку?

– Именно так! То, что случилось потом, вы знаете и без меня.

Зверев выждал паузу, встал, прошелся по комнате и снова сел.

– Кляп в рот, пытка карандашами, потом удары по ногам, потом допрос… А тебе не было ее жаль, эту женщину, ведь она в свое время, можно сказать, спасла вас от смерти?

Анна рассмеялась.

– Жаль? Ее? Нет! В тот момент я лишь хотела найти третьего убийцу и вспоминала фразу: «Умри, тварь!» Ту самую, которую она произнесла там, у подножия горы. Я ломала ее пальцы, чтобы она ужаснулась от того, что никогда больше не сможет пиликать на своей скрипке, потом я била ее молотком и требовала сказать, где нам искать Щукина. Когда она закивала, я думала, что она готова сказать, где нам искать третьего убийцу, но тут я просчиталась. Вместо того чтобы назвать адрес Щукина, эта дрянь стала орать. Я поняла, что охранник услышал ее крики, и мне ничего не оставалось, как убить эту дуру.

Все замолчали. Зубков время от времени что-то записывал в блокнот. Зверев то и дело нервно трогал дрожавшую щеку; лишь Анна казалась спокойной и уверенной в себе.

– Проломив голову Юлии, ты стала рыться в шкафу…

Анна снова рассмеялась.

– Это было не трудно! Я всего лишь заглянула в шкаф, и вышло все так, что я и представить себе не могла. Адрес третьего убийцы Демьяна Медника я прочла на конверте. Нужен был адрес, и я его получила.

– Ну а потом, когда охранник ушел, ты отправилась в гримерку к Ветрову, чтобы подкинуть ему халат, флакон с ядом и окровавленный молоток.

Анечка рассмеялась.

– Вот не зря же я потребовала чтобы вы, майор Зверев, присутствовали на этом допросе. Вы и только вы смогли просчитать все мои шаги, и я от этого в восторге. Вы же помните про книжку, которую я вам предлагала прочесть?

– Книжку? Не понимаю?

Девушка укоризненно покачала головой.

– Я говорю про американского романиста Эдгара Аллана По. Именно о его книгах я веду речь. Так вот, я вам уже говорила, что там есть такой сыщик по фамилии Дюпен, который очень хорошо умел анализировать детали и факты. Вы напоминаете мне этого сыщика, ваш ум, несмотря на все просчеты, которые вы допустили, преследуя меня, достоин всяческих похвал.

Зверев поморщился и закусил губу.

– Давайте вернемся к делу и о моих способностях рассуждать не будем. По крайней мере, сейчас, итак…

– Сама скромность! – хмыкнула Анна. – Вы только подумайте! Ну что ж… Стас ведь работал уборщиком, поэтому имел доступ практически ко всем ключам от комнат в «Эльбрусе», так что сделать дубликаты было несложно. Расправившись с Юлией, я вошла в гримерку Ветрова и подкинула ему халат брата, банку с ядом, которым был отравлен Глухов, и молоток, при помощи которого я прикончила его сердобольную женушку. После этого я вернулась в подсобку брата и стала ждать. Когда уборщица обнаружила труп и начала голосить, я вышла из своего укрытия и спряталась за шторой. В той суматохе, которая случилась через несколько минут, мне без особого риска удалось сбежать.

Зверев раскурил сигарету.

– Итак, вы убили двоих участников показной казни вашего деда и выяснили адрес третьего, – заключил майор. – Что же случилось потом?

Анечка усмехнулась.

– Прикончив обоих Глуховых, мы решили не спешить. Если бы мы сразу поехали к Щукину, это выглядело бы подозрительно. Я собиралась пробыть в санатории до конца положенного срока. После этого Стас спустя некоторое время должен был уволиться, и тогда мы занялись бы поиском нашей третьей жертвы сообща. Когда Ветрова арестовали, я ликовала. Ликовала и чувствовала себя в безопасности, однако у нас вдруг появилась проблема…

– Агата Ступоневич? – вмешался в разговор Зубков.

– Именно она! Когда эта расфуфыренная штучка вдруг поинтересовалась, где я была в день, когда была убита Юлия Глухова, я слегка растерялась. Я ведь всю ночь провела на цокольном этаже и не ночевала в номере. Агата была глупа как пробка, но я понимала, что она могла меня выдать. Я не знала, что сказать, но Агата сама подкинула мне идею. Когда она стала допытываться, где я провела ночь, когда была убита Юлия Глухова, Агата предположила, что у меня появился кавалер. Я это тут же подтвердила. Я наврала ей с три короба и назначила встречу брату. И что же дальше? Все вышло даже лучше, чем я и предполагала. Когда я отправилась на встречу с братом, Агата стала за мной следить и, как вы думаете, что?

– Агата приняла Стаса за твоего поклонника, ей было до жути любопытно, с кем же ты крутишь любовь, и она стала за тобой следить.

– Вот именно! Я назначила Стасу встречу в окрестностях «Шахматного домика». Если бы Агата увидела, что я встречаюсь со Стасом, у нее могли бы возникнуть вопросы, но в тот день был сильный ветер, и поэтому лицо Стаса было замотано шарфом, это нас и спасло. Агата увидела нас, но я вовремя ее заметила…

– И вы тут же сыграли роль влюбленных и даже сымитировали поцелуй?

– Все верно.

– Ну а потом ты спровоцировала ссору в столовой, притворилась оскорбленной и униженной и таким несложным способом заставила меня сопровождать в ходе той самой поездки в горы, где вы с братом собирались убить Агату Ступоневич. То, что вы задумали, просто гениально. Я примерно представляю, как вы все это провернули, но я думаю, что будет лучше, если ты все сама расскажешь в деталях.

– Почему бы и нет? Слушайте…

Когда автобус остановился возле очередного подъема и пассажиры стали высаживаться, Анна вышла одной из первых. Она тут же отошла в сторонку, после чего подошла к невысокой пожилой женщине в вязаной шапке и завела разговор. Несмотря на то что Анна отвела Звереву роль своего охранника, способного оградить ее от нападок Агаты, теперь же для выполнения поставленной цели девушка более всего желала избавиться от присутствия майора. Когда все вышли из автобуса, очкастый экскурсовод дал всем время перекурить и размять затекшие ноги перед длинным подъемом на гору.

Старушку в красной шапочке Анна присмотрела еще в автобусе. Пожилая женщина читала в автобусе какую-то книгу, и это могло стать поводом для знакомства. Анна не ошиблась. Старушка, которую Анна выбрала в качестве средства для того, чтобы оградить себя от излишнего присутствия Зверева, оказалась уроженкой Горького, в свое время преподавала в Горьковском государственном университете и с удовольствием пошла на контакт. Галина Иннокентьевна, именно так представилась Анне ее новая знакомая, и впрямь могла бы рассказать девушке-книгочею много интересного, но в данный момент девушка слушала собеседницу вполуха, то и дело поглядывая по сторонам. Девушку сейчас, разумеется, интересовали двое.

Агата, как того и следовало ожидать, весьма активно общалась с красавцем-водителем, который покинул кабину и стал ухлестывать за столь эффектной туристкой. Парень что-то рассказывал, активно при этом жестикулируя, Агата тоже вела себя шумно, громко смеялась и казалась беззаботной и счастливой, но Анну было не обмануть. То, что Агата, так же как и сама Анна, украдкой наблюдает за ней и за Зверевым, было видно невооруженным глазом. Этот факт не мог не радовать. В том, что Агата попадется на крючок, Анна не сомневалась, другое дело Зверев. Опытного и проницательного псковского сыщика обмануть будет намного труднее.

Однако Анна беспокоилась напрасно. Зверев, видя, что его подопечная нашла себе «подружку», тактично удалился в сторону и дымил своей «Герцеговиной Флор». Мужчина постоянно касался пальцами виска, морщился и тяжело вздыхал. Судя по всему, местные красоты Зверева совсем не волновали. Тем не менее фокус Анны со старушкой сработал. Когда по указанию очкастого экскурсовода участники группового тура потянулись на взгорье, Анна извинилась перед Галиной Иннокентьевной, что отстала от группы, и, предварительно убедившись, что Агата за ней следит, ловко заскочила в кусты.

Горы, горные тропы, заснеженные деревца и кусты – эти места ей были хорошо знакомы. Когда-то именно здесь они со Стасом и дедом Демьяном бродили по горным тропам, взбирались на кручи и проводили целые ночи у костра. Дед учил их охотиться на серн и кабанов, ловить в горных речушках форель, собирать ягоды и грибы. Да-да, эти места им с братом были как родные, и именно поэтому, хорошо зная то, куда приведет их очкастый экскурсовод, возглавлявший их группу, Анна выбрала место, где они с братом должны были совершить задуманное.

Каменная крошка похрустывала под ногами, Анна шла размашистыми шагами, подныривала под корягами и время от времени раздвигала руками нависавшие холодные ветки. Выбрав место, Анна укрылась за огромным осколком породы и огляделась. Самый волнительный момент настал. Сердце бешено билось.

– Ну! Ну! Ну, давай же! Неужели все это было зря? – еле шевеля губами, молила девушка. – Давай же! Покажись… – Когда Анна увидела Агату, лицо ее преобразилось: глаза сузились, скулы напряглись. – Ну, все, голубушка! Теперь уж ты никуда от меня не денешься.

Агата шла, то и дело оглядываясь по сторонам. Она шла по следам Анны и прихрамывала. Анна усмехнулась:

– Да уж, голубушка, ты – не я! Нет у тебя навыка ходить по горным тропам. Здесь тебе не твоя Москва, так что терпи, к тому же осталось тебе недолго терпеть.

Убедившись, что ее план сработал, Анна двинулась дальше. До нужного места оставалось не более полукилометра. Теперь Анна не спешила. Что, если эта гадина совсем скиснет, плюнет на все и отправится назад? Ну уж нет! Такого допустить нельзя. Пройдя еще метров сто, Анна забралась на небольшой уступ, сунула палец в рот и тихонько свистнула. Ответа не последовало. Анна свистнула еще раз, на этот раз чуть громче. Чуть выше по склону из-за торчащего из скалы камня показалась облаченная в фуфайку и шапку-ушанку мужская фигура. Стасик ее ждал, так что все шло так, как и было задумано. Анна помахала рукой, Стас помахал ей в ответ. Затылком чувствуя, что их будущая жертва наблюдает за ними, Анна в душе улыбалась.

– Любопытной Варваре, согласно поговорке, нос оторвали. Тебе же, Агаточка, твое любопытство и вовсе боком выйдет.

Анна двинулась вперед, Стас вышел ей навстречу, и они обнялись.

– Вот ведь сейчас у этой гадины кровь бурлит, – с ухмылкой процедила Анна. – Зато ты у нас наверняка замерз.

Стас часто-часто закивал, снял варежки и притянул ладони к лицу сестры. Анна стала дышать на посиневшие пальцы, потом растерла их руками. Когда пальцы порозовели, Анна надела на руки брата перчатки, и они скрылись за тем же камнем, где недавно прятался Стас.

Агата появилась из зарослей примерно спустя пять минут. Все еще движимая любопытством, молодая женщина приблизилась к ожидавшим ее убийцам. Анна вышла из-за камня первой.

– Ну что, явилась? – В глазах Анны блестели коварные огоньки. Она просто сияла.

Агата вздрогнула, а потом тут же пришла в себя:

– Явилась, и что с того? Я же сказала, что увижу твоего таинственного кавалера. Я всегда добиваюсь того, что хочу, и сейчас я тебе это доказала. Ну что, ты еще долго будешь его прятать? Пусть выходит, или он от страха штанишки замочил?

Стас вышел из-за камня и сделал несколько шагов вперед, приблизившись к Агате почти вплотную. Когда Агата принялась хохотать так громко, Анна даже слегка растерялась. А что, если кто-то из бродящих по окрестностям участников их автобусного тура ее сейчас услышит? К счастью, Агата смеялась недолго и заговорила:

– Это и есть он? Твой воздыхатель? Этот тупоголовый вонючий уродец, который не может и двух слов сказать нормально? Как же я разочарована в тебе, моя милая! Фу, а ты еще с ним целовалась? Меня сейчас вырвет. – Агата подошла к Стасу и щелкнула пальцами у него перед лицом. – Ку-ку, убогий! Хочешь, тетя Агата даст тебе леденец. Агу… Агу…

На лице Стаса Гулько не дрогнул ни один мускул, зато лицо Анны побагровело.

– Всегда знала, что ты дерьмо, но то, что я увидела сейчас… За такое ты, моя голубушка, ответишь…

– Что ты мне сделаешь, жалкое создание? Кто ты такая, чтобы мне грозить? Да я тебя в порошок сотру, вот погоди, вернемся в санаторий, я тебе такое устрою…

– Уже не устроишь! Не забывай, здесь нет твоего папаши, как нет никого, кто смог бы тебе помочь. Здесь только я и мой брат! Впрочем, мы и так задержались.

Анна дала брату знак, и Стасик ударил Агату в челюсть. Женщину развернуло, и она, бесчувственная, упала на живот. Стасик поднял с земли камень, подошел, пригнулся и дважды ударил лежавшую перед ним женщину по голове. После этого он поднялся, выбросил камень и, подтащив свою жертву к обрыву, вынул из кармана пистолет. Анна подошла к брату и положила руку ему на плечо.

– Ну, вот и все, родной! Что делать дальше, ты знаешь.

– З-з-наю. – Стас закивал.

Анна поцеловала брата в щеку и двинулась вниз по склону к стоявшему внизу автобусу.

Анна прервала свой монолог, и за нее продолжил Зверев:

– Потом ты вернулась к автобусу, снова насела на свою Галину Иннокентьевну и как ни в чем не бывало стала ждать, когда тургруппа обнаружит пропажу одной из участниц, отправится на ее поиски и на глазах у полутора десятков свидетелей Стас выстрелит бесчувственной Агате в висок и сбросит ее со скалы. Ты же при этом останешься вне подозрений.

Глаза молодой убийцы в очередной раз сверкнули.

– Вы в очередной раз доказали, что достойны того, чтобы я сравнивала вас со своим любимым Дюпеном. Все именно так и было.

Зверев посмотрел на Зубкова, тот одобрительно кивнул:

– Все именно так и было… все именно так, как ты говорил. У меня больше нет вопросов к этой гражданке. Дежурный! – рявкнул капитан и приказал вошедшему в кабинет сержанту: – Уведите подозреваемую, мы с ней закончили.

Спустя полчаса, когда все показания Анны Ткачевой были задокументированы, Зверев вышел из кабинета. Он отказался от машины, предложенной ему Зубковым, и пошел по извилистым и гористым улочкам Кисловодска, то и дело бубня себе под нос что-то типа: «А эта Анечка и в самом деле меня заинтриговала. Пожалуй, она права, и мне очень даже не помешает ознакомиться с книгами про этого столь проницательного Огюста Дюпена».