— Чего-то тут хреново.

— Следи за языком, Кенни, — сказал я. — За каким вообще хреном через раз вставлять это хре́ново слово «хреново»? Получается глупо и не смешно.

Я попытался изобразить скрипучий голос мистера Кимбла, нашего учителя английского. Но Кенни этого не понял, потому что мы с ним ходили в разные школы.

— Но так ведь охренительно холодно, — сказал Кенни.

— Я это тоже заметил.

— И мы на хрен заблудились.

— Тут ты охрененно прав.

Я осмотрелся по сторонам. Снег перестал, но тропинку почти полностью замело. Вокруг виднелись только белые поля и каменные изгороди. Из мёрзлой земли лезли чёрные скелеты деревьев. Небо было бледно-серым, как спина чайки. Оно выглядело фантастичнее всего остального: ни облаков, ни просветов синевы — одно сплошное, похожее на холодную овсянку серое ничто.

У меня на поводке была Тина, наш джек-рассел-терьер. Сначала она живо радовалась снегу, скалилась на него и хватала пастью, как будто охотилась на крысу. Но теперь он ей осточертел не меньше, чем нам. Она начинала уставать, её до костей пробирал холод.

— Бывают слова ещё хуже, чем «хреново», — сказал Кенни. Свои большущие руки он прятал от ветра в карманах джинсов. — У нас в школе есть один мальчик, его зовут Майло, и он все их знает.

— Чего? — Мне стало смешно. — Хочешь сказать, он знает все-все неприличные слова?

— Ну да.

— Что, прямо-таки все неприличные слова на свете?

— Ага, — сказал Кенни. — Хотя нет, может, не все на свете, а все в Англии. В других странах наверняка есть такие слова, которых он не знает, типа, как по-китайски неприлично называется шишка или по-африкански — жопа.

— Кенни, нет такого языка — африканский, — сказал я. — Африка — это не страна. В Африке куча стран и сотни языков. И в каждом полно ругательств.

— Ну и что, — сказал Кенни.

Разговор хоть и начал его раздражать, но зато отвлёк от мыслей про снег, стужу и неприятную переделку, в которую мы с ним попали.

— Так давай, выкладывай, — сказал я.

— Что?

— Неприличные слова, которые тебе сказал Майло.

— А ты не скажешь папе и Дженни, что я их знаю? — спросил Кенни.

— Конечно нет. За кого ты меня принимаешь?

— Ты сказал им, что я спрятал индейку.

— По-другому было нельзя. А то мы остались бы без рождественского ужина.

Кенни кивнул. Моё объяснение показалось ему логичным.

— Тогда ладно, — сказал Кенни. — Слушай…

И Кенни вывалил на меня весь свой запас неприличных слов. Мы оба развеселились, но недостаточно для того, чтобы ещё и согреться. Половина слов были выдуманные, типа «фунявец» или «пыпыкаться». Не знаю, то ли Майло сам ради шутки выдумал эти слова, то ли услышал эту белиберду от кого-то другого.

Самое смешное было, когда Кенни сказал:

— Земляка — ты знаешь, что это такое?

— Понятия не имею.

— Это одно из самых-самых плохих слов, — объяснил Кенни. — Один раз скажешь — и получишь целый миллион лет в аду. Землякой называют человека, который выкапывает покойников, чтобы заниматься с ними этим самым.

Я чуть не поперхнулся.

— По-моему, это неправда.

— Правда, правда! А тупым землякой называют того, кто забывает взять с собой лопату.

От смеха у меня из глаз потекли слёзы, а из носа — сопли. От слёз и соплей коже сначала стало теплее, но сразу потом ещё холоднее, чем было.

— Это ты… Ты — тупой земляка, — проговорил я.

Кенни меня толкнул, я от смеха потерял равновесие и упал. Притихшая было Тина оживилась и начала с лаем на нас бросаться.

Я грохнулся на снег, но сразу под ним почувствовал твёрдую промёрзшую землю. И внезапно осознал, как сильно мы влипли.

Я встал и отряхнулся. Кенни думал, что я захочу дать сдачи, и на всякий случай со смехом отошёл чуть в сторону. Но потом увидел моё лицо и сразу перестал смеяться.

— Кенни, давай скорей спускаться, — сказал я. — А то мы подохнем тут на хрен.

Всё задумывалось совсем не так. Мы собирались отправиться на прогулку.

Лёгкую и весёлую, как песня жаворонка.

Её предложил отец, потому что Кенни в последнее время то тосковал, то слишком заводился и от этого выкидывал разные номера. Он то хандрил и часами молча, как в телик, пялился на дождь за окном. А то вдруг ни с того ни с сего впадал в буйный раж. Тогда он молотил кулаками диванные подушки, выкрикивал на улице всякую ерунду или взбирался на самый верх лазалки на детской площадке в парке и выл оттуда волком. Детям было смешно, а вот мамаш, папаш и нянек, которые курили, сидя на сломанных скамейках, это дико бесило.

Тосковал Кенни оттого, что на дворе были пасхальные каникулы, и из-за них он не виделся со своими школьными приятелями. Он ходил в специальную школу, в которую дети приезжали со всей округи. Поблизости от нас никто из них не жил.

А в возбуждение его приводило то, что на следующей неделе прилетала из Канады наша мама. Она ушла от нас, когда мы были ещё маленькие, и с тех пор мы её ни разу не видели. Как оказалось, она всё это время посылала нам письма и открытки на дни рождения, но мы часто переезжали, чтобы не платить за жильё, и поэтому её писем не получали.

И теперь должна была прилететь у нас пожить. Ну, то есть не у нас, а в отеле. Потому что у отца появилась новая подружка, Дженни, и ей это было бы напряжно.

Это-то всё и заставляло Кенни то тосковать, то заводиться.

И не его одного.

Меня от мыслей о мамином приезде тоже здорово клинило, но я научился скрывать свои чувства.

Много лет, чтобы не расстраивать Кенни, я старался не подавать виду, что переживаю из-за истории с мамой. Со временем это вошло у меня в привычку. Я держал при себе свои чувства, как во время урока тайком держишь во рту конфету. Вот только чувства эти были совсем не сладкими.

А ещё мне хотелось не думать о том, что у меня была подруга, а теперь её нет. Ни с Кенни, ни с отцом, ни с Дженни поговорить про это было невозможно. И от этого меня всё время подташнивало, как будто я наелся тухлятины.

Ну, словом, я тоже не находил себе места, и, когда отец предложил нам с Кенни прогуляться по вересковым холмам, мне его идея понравилась.

— Там хорошо, — сказал отец.

Мы пили чай, сидя за столом на кухне. Отец только что пришёл с долгой ночной смены в больнице и выглядел усталым.

— Когда я сам был пацаном, твой дед, пока не заболел, часто водил меня в холмы. А тогда же было не то что сейчас, когда, чтобы просто прогуляться, народ снаряжается, как на Южный полюс. С собой мы ничего такого не брали — только бутылку газировки и сэндвичи с джемом. Мы топали и топали, пока не взбирались на самую верхотуру, откуда далеко внизу был виден целый мир — поля, леса и холмы. А совсем вдали виднелось грязное пятно — это был город Лидс.

О своих родителях отец почти ничего не рассказывал. Они умерли, когда мы с Кенни ещё не родились. Дед был шахтёром, как когда-то и мой отец — до того как шахты закрылись, а все, кто в них работал, остались без дела.

Отец смотрел прямо перед собой, но не вперёд — на раскинувшиеся у его ног поля и леса, — а назад, на поросший вереском холм, на бутылку с газировкой, бутерброды и на своего отца.

Помолчав пару секунд, он продолжил:

— В это время года должны петь жаворонки.

— Что такое жаворонки? — спросил ввалившийся на кухню Кенни.

— Жаворонок — это такая птица, — сказал я.

В птицах я теоретически разбирался. Как выглядит жаворонок, я знал по иллюстрациям в книжках, но живьём его ни разу не видел.

— Ага, — сказал отец. — Раньше тут по полям их было полно, а теперь больше не видать.

— Почему? — спросил Кенни. — Их, что ли, всех убили?

Кенни, хоть и не знал, кто такие жаворонки, любил и очень переживал за всё живое.

— Чего? — отозвался отец. — Да нет. Просто фермеры по-другому используют землю, и жаворонкам стало нечего есть, особенно зимой. А раньше, бывало, весной или летом идёшь по просёлку, а вокруг то тут, то там жаворонки выстреливают в небо, как маленькие коричневые фейерверки. И поют-заливаются — это типа будущие папаши выделываются перед будущими мамашами.

Я посмотрел на Кенни. Он с сияющими глазами следил за тем, как жаворонки взмывают в голубые небеса его воображения. Фейерверки он обожал больше всего на свете. И жаворонков наверняка представлял себе с бьющими из задниц фонтанами искр.

Самый ранний автобус отходил без нескольких минут восемь. На нём мы и собирались ехать, но опоздали. Следующий был в девять. На него мы тоже опоздали. На остановке мы были хорошо заранее, но Кенни вспомнил, что не прихватил лакомства для Тины. Он побежал домой и вернулся, когда автобус уже ушёл. В результате мы поехали на десятичасовом автобусе. Пока его ждали, я успел сходить в «Спар» и купить здоровенную бутылку дешёвой газировки и любимых Кенниных шоколадных печений.

— Нам там придётся шагать в два раза быстрее, — сказал я Кенни. — А то до темноты не вернёмся.

Кенни занёс в автобус Тину, я заплатил за проезд. Кенни любил ездить на переднем сиденье второго этажа. Раньше он всегда играл в водителя, вытянутыми руками крутил невидимый руль и тарахтел, как автобус. Теперь он больше этого не делает. Ну, или делает, но только про себя: крутит воображаемую баранку, когда автобус поворачивает, и жмёт на тормоза, чтобы не сбить на переходе бабульку.

Тина с высунутым языком сидела между нами. Она радовалась приключению даже сильнее, чем Кенни. Отец велел в холмах не спускать собаку с поводка, чтобы она не стала прямо заживо выгрызать рёбрышки из барашков. Тина то пялилась в окно, то смотрела на Кенни. Когда она смотрела на Кенни, сразу было понятно, что по-своему, по-собачьи она думает: «Какой же кайф!» И наверно: «Как же я тебя люблю!»

В принципе, на дворе была весна, и, когда мы садились в автобус, стоял более-менее обычный день — довольно серый и пасмурный, но так ничего. Кое-где между облаками даже пробивалась синева. Но потом, пока мы ехали, небо становилось всё ниже и мрачнее. Когда последний из трёх наших автобусов начал взбираться по холмам, пошёл снег.

— Снег! — сказал Кенни, удивлённо вытаращив глаза.

— Не радуйся, — сказал я. — Он не ляжет. Сразу растает.

Но я был не прав.

Поначалу снег и в самом деле был скорее похож на загустевший дождь и таял, едва коснувшись автобусного окна. Потом он полетел крупными хлопьями, которые ложились на дорогу жидкой грязью. Немного спустя хлопья стали поменьше, закружились на ветру и, падая на разделённые каменными изгородями поля, больше не таяли.

В общей сложности мы ехали на автобусах два с половиной часа. Это было совсем не так скучно, как может показаться. Кенни был совершенно счастлив оттого, что за окном всё время появлялось что-то интересное, и его счастье передавалось мне. Мы съели печенье и выпили половину газировки. Несколько раз пассажиры — в основном старушки в тёплых пальто — заводили с нами разговор. Отвечал им я, потому что Кенни стеснялся. Когда мы с ним были маленькие, другие мальчишки часто на него обзывались, и от этого он побаивался людей. Хотя пожилые люди обычно бывали дружелюбными.

У одной старушки была собачка — белая лохматая сучка в клетчатой шерстяной попонке и с розовой лентой на голове. Тина с другими собаками ладила плохо и запросто бросалась на тех, что были больше её. Но с лохматой они мирно понижались носами.

— Она уже старенькая, эта ваша Тина, — сказала старушка, собравшись к выходу. — Вам нужно купить ей попонку на холодную погоду.

— Тине она не нужна, — сказал я. — Это настоящая йоркширская собака, чертовски крепкая и выносливая.

Когда третий автобус подошёл к нужной нам остановке, пассажиров в нём почти не осталось.

— Ребят, вы куда направляетесь? — спросил водитель, когда с тяжёлым вздохом открылись двери.

Он был из тех толстых коротышек, от которых всегда ждёшь, что они окажутся славными малыми. Но у этого была перекошенная физиономия, как будто он только что слопал тухлятины. Представляю, каково это, когда — только из-за того, что ты похож на ходячий рождественский пудинг, — все вокруг требуют от тебя быть славным малым. И сколько сил надо иметь, чтобы несмотря ни на что оставаться сварливым типом.

— Идём смотреть на жаворонков, — ответил Кенни. — У нас с собой есть сэндвичи с сыром и джемом. И газировка.

— Вы там смотрите, осторожнее, — сказал водитель. — Наверху может быть препаршиво. — Толстым пальцем он показал на безлесные холмы. — А вы одеты слишком легко.

— Всё нормально, — сказал я. — Там есть тропа. Водитель кивнул.

— Никуда с неё не сходите.

Тропа начиналась в пяти минутах ходьбы от остановки. Как и сказал отец, зелёную табличку ПЕШЕХОДНЫЙ МАРШРУТ у прохода в каменной изгороди было нельзя не заметить.

Как только мы ступили на тропу, меня охватило странное ощущение. Только что мимо неслись машины и грохотали грузовики, а в следующий миг вокруг раскинулся совсем другой мир. Каменные изгороди между полями казались руинами старинных замков, а голые чёрные деревья — чудовищами, скованными чарами добрых волшебников. Это было почти как когда начинаешь читать книжку — открываешь её и сразу переносишься в выдуманную вселенную.

Жаворонков нигде не было видно. Только большие чёрные вороны медленно летали над полями.

— Я думал, мы тут Грачика встретим, — сказал Кенни.

Он имел в виду грача, которого мы в прошлом году спасли из когтей сокола-перепелятника. Мы выхаживали его несколько дней, а потом отдали в приют для диких птиц. Потом мы специально приехали туда в день, когда его отпускали на волю. Это было второе спасённое нами существо. За год до того мы ухаживали за детёнышем барсука. Нам самим забота об этих животных принесла, похоже, даже больше пользы, чем им.

— Здесь наверху для грачей холодновато, — сказал я. — Они на самом деле неженки. Им больше подходят распаханные поля, на которых легко искать жуков и червяков. А тут — вороний край.

— Не люблю ворон, — сказал Кенни. — У них всегда злые лица.

— Точно, — согласился я. — А кричат они всегда так, будто посылают тебя куда подальше.

Тропа всё время шла в гору, но полого — так, чтобы слегка запыхаться, но из сил не выбиться. Снег хрустел под ногами со звуком, какой бывает, когда жуёшь печенье.

На первых порах тянувшиеся вдоль тропы каменные изгороди и ряды деревьев укрывали нас от ветра. Но минут через двадцать все деревья остались ниже по склону, и тут-то стало по-настоящему холодно. Отчасти потому, что растерялось накопленное в автобусе тепло, но главное, из-за ветра. Это был такой хитрый ветер, который всегда придумает, как до тебя добраться, пролезет и под воротник, и в рукава.

Я вынул из рюкзака шапку, перчатки и шарф и протянул их Кенни.

— Надень, — сказал я.

Кенни по неизвестной мне причине терпеть не мог шапки, перчатки и шарфы.

— Сам надень. Мне не холодно.

Если Кенни не хотел что-то делать, заставить его было невозможно. Иногда получалось действовать подкупом. Но силой — никогда. Да и даже попытавшись, я бы всё равно с ним не сладил. Он был худой как глист, но очень сильный, с ручищами как лопаты и большими мосластыми ступнями. Раньше, в детских шуточных потасовках, я всегда Кенни побеждал — начинал его щекотать, и он сдавался и умолял перестать, а то сейчас описается. Теперь он прижимал меня к земле раньше, чем я успевал добраться до его тощих рёбер.

— Хорошо, — ответил я.

И правда, в шапке, перчатках и шарфе мне стало очень хорошо. Так хорошо, как будто меня обняла… Ну, в смысле, как бывает, когда тебя обнимают.

Мы с Кенни болтали на ходу, а Тина обнюхивала всё, что можно было обнюхать. И писала почти на всё, что торчало из-под снега, но потом у неё не осталось чем писать.

— Никогда не ешь жёлтый снег, — сказал я Кенни.

— И не собирался, — ответил Кенни. — А интересно, если пописать на совсем сильном морозе, струя замёрзнет в воздухе?

— Не знаю. Наверно. Хотя постой. Я смотрел передачу — то ли про Сибирь, то ли про какое-то ещё холодное место. Там дядька лил из чайника кипяток, и он превращался в сосульку. Значит, и твоя струя тоже заледенеет.

— Вот бы попробовать, — сказал Кенни. — Чтобы струя на лету заледенела…

— Но если ты в Сибири вытащишь свою штуковину из штанов, она замёрзнет и отломится, как сосулька, — сказал я.

— Не отломится! — испугался Кенни.

— Отломится, даже не сомневайся. Но если слом получится ровный, штуковину ещё можно будет пришить обратно. Или приклеить суперклеем.

— Суперклей — это фигня, — сказал Кенни. — Отец приклеил мне им подошву на ботинке, а она сразу обратно отвалилась. Этот суперклей ничего не склеивает, только пальцы.

— Совершенно верно, — согласился я. — Он только на то и годится, чтобы склеивать пальцы и отломанные штуковины.

За таким весёлым трёпом и прошло у нас какое-то время.

Я оказался не прав. Через двадцать минут нелёгкого пути мы по-прежнему были не пойми где. Тропа всё это время шла вдоль вершины вытянутого высокого холма, и мне в какой-то момент даже показалось, будто мы ходим кругами.

— Кенни, остановись, — сказал я. — Давай посмотрим по карте.

Я вытащил карту из кармана, но не удержал застывшими руками, и она упала на снег. Кенни поднял её и протянул мне. В перчатках руки у него согрелись, но действовал он ими не слишком ловко. Я нашёл на карте тропу и попытался сообразить, докуда мы по ней дошли. Потом я вспомнил про телефон, про то, что на нём установлены карты Гугл и по ним можно сориентироваться.

Сигнала, разумеется, не было. Тогда я снова принялся изучать бумажную карту.

— Мы можем вернуться туда, где слезли с автобуса? — спросил Кенни.

— Без понятия, — ответил я. — Хотя может быть. По крайней мере, мы знаем, куда идти.

Но я ни за что не хотел возвращаться той же дорогой. Это означало бы сдаться, признать, что дурацкие холмы и дурацкий снег оказались сильнее нас.

Я ещё раз всмотрелся в распечатанную карту. Наша тропа делала большой крюк. Судя по карте, нужная нам деревня располагалась сразу же за холмом, в обход которого мы шли.

— У меня идея, — сказал я.

— Какая?

— Мы срежем путь. Через вершину холма. — Я показал пальцем вверх по склону и присвистнул, мол, сначала вверх, потом вниз. — Что скажешь?

Я думал, Кенни будет обеими руками за, но он посмотрел на меня странным отсутствующим взглядом.

— Там наверху совсем тухло, — сказал он. — И нет тропы. Вдруг мы заблудимся?

— Не заблудимся. Смотри, тропа идёт вокруг холма. Мы поднимаемся, потом спускаемся — и снова оказываемся на тропе. А с вершины нам уже будет видно деревню.

— Ладно, — согласился Кенни. — Но только давай быстрее. Я до смерти замёрз.

Напрямик по склону идти было намного труднее, чем по тропе. Ноги тонули в снегу, а под снегом была трава и замёрзшая твёрдыми колдобинами грязь. Из-за них я то и дело спотыкался и несколько раз чуть не подвернул ногу. Вдобавок через несколько минут ещё сильнее, поднимая снежные вихри, задул ветер. Снег закружил так, что было непонятно, то ли он летит с неба, то ли взлетает с земли.

Я посмотрел вперёд. До вершины холма оставалось немного. Над ней была всё та же серая пустыня неба. А сразу за вершиной наверняка плавно спускались к деревне поля.

Кенни ковылял по снегу позади меня.

— Всё в порядке, Кенни, — сказал или, скорее, прокричал я. — Мы почти пришли.

Кенни улыбнулся мне и пошёл быстрее, волоча за собой на поводке Тину. Через пять минут мы вышли на вершину холма.

Но только это была не вершина.

Это была такая складка, за которой начинался короткий, в несколько метров, спуск, а дальше склон снова уходил вверх.

У меня замерло сердце. Но я не подал виду, потому что нельзя было расстраивать Кенни.

— Извини, Кенни, — сказал я как можно бодрее. — Ложная тревога. Вершина — вон она. За ней будет всё время вниз. Придём в деревню, выпьем чаю с тортом.

— И с сосиской в тесте, — сказал Кенни.

— И с картошкой фри! — подхватил я.

Мы бегом бросились вниз по короткому спуску, чтобы потом с разгону преодолеть подъём. Тина, обрадовавшись забегу, с лаем поспешила за нами. Запала нам хватило ненадолго, и скоро мы снова плелись, склонив головы. Но увернуться от встречного ветра нам было намного труднее, чем киношному герою — от неловкого удара пьяного негодяя.

— Расскажи, что ещё мы будем есть, — попросил Кенни на полпути к настоящей вершине.

— А что мы уже придумали?

— Чай, торт, сосиски в тесте и картошку фри.

— Чего ещё тебе хочется? — спросил я.

Подумав несколько секунд, Кенни сказал:

— Хочу побольше картошки.

— Хорошо, будет тебе побольше картошки. Ещё что?

— Ещё одну сосиску в тесте.

— Без проблем.

— И ещё кусок торта.

— Такого же, как первый, или другого?

— А какой был первый? — спросил Кенни.

— Шоколадный. Посыпанный шоколадным драже.

— Понятно, — сказал Кенни. — Тогда второй кусок торта тоже хочу шоколадный. И драже с обоих твоих кусков, ладно?

— Разбежался.

— Ну ты что, как этот.

— Слушай, давай так: ты забираешь драже с моего второго куска, а те, которые на первом, оставляешь мне. Идёт?

Кенни обдумал моё предложение, взвесил все за и против и наконец кивнул с таким видом, будто отдавал мне последнее:

— Идёт.

Он протянул ладонь, и мы скрепили договор рукопожатием.

Приблизительно в это время я обратил внимание, что сплошная серая пелена поменяла оттенок. Сначала я решил, будто это ещё сильнее сгустились тучи, но потом сообразил, что дело шло к вечеру. Невидимое за облаками солнце клонилось к закату.

Кенни еле-еле волочил ноги, двигаясь медленнее, чем трёхногий ленивец в патоке.

— Шевелись, Кенни, — сказал я. — Мы же не хотим, чтобы нас тут застала ночь, когда выходит на добычу гайтраш.

— Гай кто? — как я и ожидал, спросил Кенни.

— Гайтраш.

— Какой ещё на фиг гайтраш?

— Такой, которого ещё называют шагфолом.

Кенни нервно усмехнулся.

— Ты его выдумал.

— Не-а, не выдумал, — сказал я. — Это такой особенный йоркширский монстр, рыскающий по вересковым холмам. Иногда он принимает вид большой чёрной собаки, а иногда — лошади, но с когтями вместо копыт. И в виде собаки, и в виде лошади глазау него всегда красные, по ним-то его и узнают. Они ярко светятся в темноте.

— А что он с тобой делает? — спросил Кенни.

— Сбивает с правильного пути.

— А потом?

— Этого никто не знает, — ответил я.

— Почему?

— Потому что потом тебя больше никто не видит. Задумчиво помолчав, Кенни повторил вопрос: — А что он с тобой делает?

— Съедает.

Кенни понадобилось некоторое время, чтобы это переварить.

— Если тебя потом больше никто не видит, откуда узнать, что он тебя съедает?

— Оттуда. Это понятно по тому, что от тебя остаётся после того, как он тебя съел.

— И что остаётся?

— Кое-что и ничего, — сказал я.

— Так не бывает, чтобы сразу и кое-что, и ничего.

— А вот и бывает.

— Ну и что это? — спросил Кенни. — То, что остаётся?

— Дырка от твоей задницы! — крикнул я во всю глотку.

Кенни хрюкнул от смеха.

— Это, что ли, кожа и… э-э… кусочек задницы вокруг?

— Нет, просто дырка.

— Как это, как? Или ты про воздух, который в ней был? Но почему ты знаешь, что он оттуда?

— Потому что это твоя дырка от задницы, — сказал я. — Чёрная и вонючая.

Дальше я сдерживаться не смог и громко рассмеялся. Кенни засмеялся тоже, а потом улучил момент и пихнул меня так, что я не устоял на ногах и уселся в сугроб.

Через пару минут Тина встала как вкопанная и наотрез отказалась идти дальше. Кенни пытался тянуть её на поводке, но она упиралась всеми четырьмя лапами.

— Наверно, она устала, — сказал Кенни.

— Иди сюда, девочка, — сказал я и взял её на руки.

Тина вся дрожала, но на ощупь была тёплая. Нести её было совсем легко, потому что собачкой она была маленькой и почти ничего не весила.

Скоро мы подошли к ещё одной каменной стенке. Она была выше прошлой, и с Тиной в руках у меня вряд ли бы получилось через неё перелезть. Но немного в стороне в стенке оказались ворота. Мы с Кенни перелезли через них, потому что так было проще, чем их открывать, — они намертво примёрзли к земле.

Едва мы оказались по другую сторону ворот, Кенни издал истошный перепуганный крик и бегом понёсся через поле. В тот же миг передо мной мелькнул ворох чёрной шерсти, острые клыки и горящие красным глаза. Это был гайтраш, и он бросился на нас. Я сразу это понял, хотя и думал до сих пор, что всё это глупые россказни и что гайтраш существует только в старых книжках.

Я выпустил из рук Тину. Она залаяла, я завопил не хуже Кенни и со всех ног бросился за ним. Ошалевшая Тина путалась у меня под ногами, за ней по снегу волочился поводок.

Услышав позади потусторонний вопль неведомого существа, я оглянулся, почти всерьёз ожидая увидеть слюнявую пасть свирепого гайтраша.

Но вместо этого увидел трёх или четырёх чёрных овец. С испуганным блеянием они улепётывали от нас вдоль каменной изгороди и скоро растворились в белой мгле. Тина грозно зарычала овцам вслед. Чтобы она вдруг за ними не погналась, я схватил поводок.

— Кенни, это просто овцы! — закричал я, запыхавшись и давясь от смеха. — Это! Просто! Овцы!

Кенни успел убежать немного дальше, но притормозил, и я успел его догнать. Мы оба запыхались.

— Ага, я знаю, — соврал Кенни, и мы дружно захохотали. — Только никому не рассказывай, что мы испугались овец.

— Ещё чего, — сказал я. — Я же сам орал громче тебя.

Мы двинулись дальше к вершине холма, но скоро я перестал даже примерно понимать, где мы находимся. Меня здорово сбило с толку безумное бегство и ещё то, что перед этим мы отклонились в сторону, чтобы перелезть через ворота в изгороди. Вдобавок нас всё плотнее обступала серая мгла, и уже начинало казаться, будто ненастное небо опустилось до самой земли.

А потом снова повалил снег, уже не хлопьями, а тяжёлыми крупинками — было слышно, как они цокают по ткани куртки. Удирая от гайтраша, мы хорошенько взмокли, и теперь пот липко холодил нам спины. Всех троих — меня, Кенни и Тину у меня за пазухой — била мелкая дрожь.

— Мне з-з-здесь противно, — проговорил, стуча зубами, Кенни.

— Скоро мы отсюда выберемся, — сказал я и заставил себя улыбнуться. — И тогда — по картошке фри!

— Не хочу чёртову картошку, — буркнул Кенни. — Хочу домой. Хочу домой прямо сейчас!

И Кенни опять бросился бежать — на этот раз не от гайтраша, а туда, где, как ему казалось, тепло и неопасно.

— Кенни, постой! — крикнул я. — Подожди. Я не могу… У меня Тина!

Я побежал за ним, но быстро отстал. Он нёсся на своих длинных ногах, а я то и дело спотыкался, потому что с занятыми руками мне с трудом удавалось держать равновесие.

— Кенни, постой! — снова закричал я, но снег и холодное серое небо заглушили мой крик.

Я гнался за ним, всё время в горку, пока от напряжения у меня не заболели мышцы в бёдрах и окончательно не сбилось дыхание. Тогда я остановился и опять закричал, вернее, попытался закричать, но у меня не хватило сил. Вместо крика из горла вырвался протяжный хрип, перешедший в сдавленный кашель.

Я выпустил Тину на снег и сам опустился на колени. От бега я снова вспотел, но от пота мне, как и в первый раз, стало смертельно холодно. Я читал, что полярники больше всего на свете боятся вспотеть. Намокшая от пота одежда перестаёт защищать от холода, и человек насмерть замерзает.

Отдышавшись, я встал на ноги и что было сил закричал:

— Кенни!

И снова — словно я кричал в подушку — мой голос не смог пробиться сквозь стужу и метель.

Мне стало не по себе. Вдруг я так и не найду Кенни? Вдруг он с концами потерялся на этом дурацком холме? Я посмотрел на часы. Почти четыре. Уже начало темнеть. А Кенни совсем один в холодной мгле.

— Кенни! Кенни! — опять позвал я.

— Чего орёшь?

Это был Кенни. Тут, рядом со мной. Я схватил его и крепко обнял — от радости, но как бы ещё и в наказание.

— Кенни, — сказал я. — Ещё раз что-нибудь такое выкинешь, я всю твою оставшуюся жизнь буду съедать у тебя всю картошку.

Кенни потупил взгляд, но явно не из-за картошки фри.

— Я думал, что если побегу, то прямо за раз туда и добегу. Но выдохся.

Даже после того, как я выпустил его из объятий, мы стояли рядышком, касаясь ладонями. У нас в семье не принято говорить вещи типа «Я тебя люблю». Вместо этого ты подходишь к человеку и дотрагиваешься до его руки. Или вы вместе садитесь на диван смотреть телик, или шутите друг с другом, уплетая кукурузные хлопья. Или отец запускает свою большую грубую руку тебе в волосы и говорит: «Ну что, дурачок, закажем, что ли, пиццу».

Высунувшись у меня из-за пазухи, Тина облизала нам с Кенни лица. От её языка моему лицу стало сначала тепло, а потом холодно, прямо как спине — от пота.

— Где мы, Ники? — спросил Кенни. — Где мы?

Говорить, что я понятия не имею, мне не хотелось. Я вынул телефон. Он тут не ловил. Потом окоченевшими пальцами развернул распечатанную карту. На неё упали несколько снежинок. Я смахнул их, размазав чернила. И нашёл нашу тропу — ту, которой мы должны были держаться.

— Мы где-то тут, — сказал я и ткнул в пустоту между тропой и деревней.

Если бы это была физическая карта, на ней бы линиями было обозначено, где подъём и где спуск. На этой карте ничего такого не было. Ну, или почти не было.

— Это что такое? — спросил Кенни, показывая на волнистую линию между вершиной холма и тем местом, где мы, как мне казалось, должны были находиться.

— Без понятия, — ответил я. — Тропинка? Хотя нет, слишком извилистая. Наверно, ручей.

— В нём есть рыба?

— Должна быть.

— Он же перерезает нам путь, — задумчиво сказал Кенни.

— Да, но это же всего лишь ручей. Мы его перепрыгнем. А за ним всё время будет только вниз.

— Прямо как отец? — спросил Кенни.

— Чего?

— Когда отец учился в школе. Он ещё рассказывал… про ручей.

— Ага, точно.

Даже странно, что Кенни запомнил про ручей, который протекал за школой, где учился наш отец. Во времена, когда в телике было всего три канала, а интернета ещё не изобрели, главным развлечением у отца с приятелями было прыгать после школы через этот ручей.

Я снова подхватил Тину, и мы зашагали сквозь метель.

К ручью мы вышли минут, наверное, через пятнадцать. Ещё не видя, я его услышал. Он шумел, как толпа футбольных фанатов или как лес в ветреную погоду.

— Кенни, уже совсем близко, — сказал я.

— Хорошо, — буркнул в ответ Кенни.

Через несколько секунд, когда мы очутились на берегу, все мои надежды без следа испарились. Перед нами был не ручей, а скорее целая речка. Метра три или четыре шириной.

— Нетушки, — сказал Кенни. — Я не перепрыгну.

Я уставился на воду и принялся соображать, как бы перебраться на другой берег. На невысоких, в несколько сантиметров высотой, порогах вода пенилась и бурлила. В других местах, коричневатых, цвета чая, ручей тёк тихо и спокойно.

Дело в том, что в этих спокойных местах было довольно глубоко. В жаркий день было бы даже приятно перейти ручей вброд. Но мы уже и так промёрзли до костей. Не хватало нам вдобавок ещё и промокнуть… Я присел на корточки и попробовал воду пальцем. Я думал, что холоднее моим рукам уже быть не может. Но от воды шёл другой холод — совершенно убийственный.

— Бесполезно, — сказал я. — Придётся двигать в обход.

Я в который раз вытащил из кармана карту. Она и так уже успела замызгаться, а снежинки всё продолжали таять на ней и размывать чернила. Что-нибудь рассмотреть на карте было трудно, но ручей я нашёл. Приблизительно прикинул, где мы, и увидел, что ниже по течению он пересекался с тропой, по которой мы пошли с самого сначала. Судя по тому, как пересечение выглядело на карте, в этом месте через ручей был перекинут мост. Я провёл пальцем дальше вниз по течению ручья. У самого края карты были шоссе и большой автомобильный мост. Но здесь, в заснеженных холмах, у меня было полное ощущение, будто мы наглухо отрезаны от остального мира. И даже как-то не верилось, что где-то не слишком далеко через эту глухомань проложена настоящая проезжая дорога.

Спуститься вдоль ручья обратно к тропе означало бы, что мы напрасно целый час лезли к вершине этого чёртова холма. Но тут уж ничего не поделаешь. Как говаривала Дженни, все могут ошибаться, но не бывает ошибок, которые нельзя исправить. Как-то так она выражалась. В смысле — чтобы двигаться дальше, надо вернуться немного назад.

Я попытался показать Кенни на карте, каким путём мы с ним пойдём. Но он отупел от холода и смотрел на карту остекленевшим взглядом. Он хотел только одного — скорее отсюда убраться. Я обнял его за плечо. Для этого мне пришлось встать на цыпочки, потому что он был намного выше меня.

— Хорошо хоть, что теперь нам идти под горку, — сказал я.

— Ага.

— Давай, двинули. Стоять холоднее.

Шагая вдоль ручья, я с радостью обнаружил, что мы идём по чему-то вроде тропинки. Не настоящая тропа, вроде той, с которой мы сошли, а тропка, которую протоптала куча народу, прошедшего раньше тем же путём.

Впервые за весь наш поход мы шли чуть ли не с удовольствием, то немного отдаляясь, то снова приближаясь к ручью. В прогулках вдоль речек и ручьёв всегда есть что-то такое, что развевает печаль и страх. Реки всегда текут куда-то. Они никогда не превращаются в ничто. Следуй за их течением, и всё у тебя будет хорошо.

Кенни уже больше не плёлся устало, а даже почти начал по привычке подпрыгивать на ходу. Мне показалось, что снег и тот стал слабее. Потом я, правда, сообразил, что просто мы теперь шли в другую сторону и ветер дул нам в спину, а не в лицо. Но ветер в спину был кстати — помогал быстрее дойти туда, куда нам хотелось. Я даже пустил Тину на землю, но она так канючила и скулила, что пришлось снова запихать её за пазуху.

— Расскажи мне историю, — сказал Кенни. — Только не страшную.

Я постоянно рассказывал Кенни истории. Иногда вычитанные из книг, а иногда своего собственного сочинения. Мои истории нравились ему больше, чем книжные, потому что в них часто упоминались знакомые ему места и люди.

— Какую тебе историю, крошка Кенни? — спросил я.

— Хорошую.

— Дурачок! У меня все истории хорошие.

— Про приключения, — сказал Кенни.

Историю про приключения так с ходу не придумаешь. Я постарался припомнить прочитанные книжки, в основном старые…

— Я жду, — напомнил Кенни.

И я рассказал ему первую историю, какую смог вспомнить, — про то, как греки сражались с троянцами из-за девушки, в которую все были влюблены.

— Как её звали, ту девушку? — спросил Кенни.

— Э-э, по-моему, Елена, — ответил я.

— Елена? Это не древнее имя. В моём классе есть Елена. У неё брекеты на зубах, чтобы они росли ровно. Однажды на спортивной площадке она целовалась с мальчиком, и они друг с другом зацепились, потому что у него тоже были брекеты. Пришлось позвать пожарных, чтобы их расцепить.

— Врёшь! — сказал я.

— Не вру! Правда, сам я этого не видел, но так мне рассказали. Если бы не пожарные, они бы на всю жизнь остались сцепленными. Им пришлось бы пожениться и так и жить.

— А как бы они ели?

— Не знаю. Врачи вставили бы им трубку и вливали в неё суп.

— Трубку? Куда бы им её вставили? — спросил я.

— Не знаю. Наверно, в задницу.

Оттого что Кенни сказал это спокойным и серьёзным голосом, мне стало ещё смешнее, и от смеха я долго не мог дорассказать историю про то, что грекам удалось победить только потому, что они построили огромного деревянного коня, которого троянцы затащили к себе в город. А ночью греки потихоньку вылезли из коня и подожгли город. Они перебили почти всех троянцев и забрали с собой Елену.

— Зачем они затащили коня в город? — спросил Кенни. — Это же глупо. Надо было сначала проверить, что у него внутри. А потом его сжечь.

Как ответить Кенни, я не знал.

И рассказал ему про короля Артура и его рыцарей, про то, как они всю дорогу сражались друг с другом и спасали запертых в замках дам. Рассказал, как многие из них погибли, разыскивая чашу с кровью Иисуса Христа. Как под самый конец состоялась великая битва, в которой сын Артура был главным у плохих, и Артур убил его, но сам получил смертельную рану. Я рассказал Кенни, что Артур отправился умирать на остров и там то ли умер, то ли нет и что, когда мы совсем уж не сможем без него обойтись, он со всеми своими рыцарями явится нам в золотом сиянии.

По ходу историй менялась и местность, по которой мы шли. Сначала на берегу ручья начали попадаться кусты и молодые деревца. Чуть спустя берега стали выше и круче, а ручей — теперь уж совсем похожий на реку — оказался в довольно глубокой расселине. А потом деревьев вокруг стало очень много, и это было хорошо, потому что они укрывали нас от снега и ветра. Деревья стояли голые, но, если присмотреться, на них были видны свежие почки — кулачки жизни, готовые вот-вот развернуться зелёными ладонями.

Всё бы было ничего, если бы не темнело. Солнце не выглядывало с самого утра, просто в течение дня дождливая серость сменилась снежной серостью. Поэтому мы не могли не то что увидеть, а даже почувствовать, как солнце опускается к горизонту. Выглядело всё так, будто кто-то медленно прикручивал регулятор освещения.

— Почему мы ещё не пришли? — спросил Кенни.

— Уже скоро. Через несколько минут выйдем к тропе, а там — раз, не успеешь оглянуться, как уже жуёшь сэндвичи с картошкой.

Тем временем берег, по которому мы шли, стал ещё выше. Ручей теперь уже не звенел, а с рёвом нёсся по здоровенным камням. Ни одного спокойного места на нём не осталось, везде, куда ни посмотришь, вода бурлила и кипела. Взглянув на другой берег, я увидел, что ручей пробил себе ущелье с гладкими каменными стенами.

Лететь с берега в воду было высоко, почти как с крыши дома. Чтобы люди не падали и не разбивались, кто-то отгородил тропинку от обрыва деревянным заборчиком.

Снег перестал или, точнее, превратился обратно в дождь со снегом. Деревья вдоль тропинки стали гуще, и снега под ними нападало меньше, чем на открытых местах. Тина, которую я выпустил побегать, деревьям невероятно обрадовалась и несколько раз подряд присела пописать.

Внезапно я понял, что жутко проголодался. А потом сообразил, что перекусить можно прямо сейчас, не дожидаясь, пока мы придём в деревню.

— Кенни, — сказал я. — Бутеры!

— Что? — спросил Кенни. — Ах да! И газировка ещё осталась.

Бутерброды и газировка лежали у Кенни в рюкзаке, который всю дорогу был у меня перед глазами. Мы остановились у заборчика. Ручей бесновался внизу, но шум его звучал скорее радостно, а не свирепо. Я вспомнил, как в начальной школе звенел звонок с последнего урока и как мы с дикими воплями вприпрыжку вылетали на школьный двор.

Кенни зарылся в своём адидасовском рюкзаке. Готовые сэндвичи он сложил в пакет из-под хлеба и завязал его горловину. Чтобы развязать узел, ему пришлось снять мои перчатки. При виде этого у меня мелькнула мысль о том, как должно быть хорошо и уютно пальцам, согретым мягкой шерстью.

— С чего начнём — с сыра или джема? — сказал я, сглотнув голодную слюну.

— Чего? — спросил Кенни, как будто я заговорил с ним по-китайски.

— Ладно, не парься. Давай какой первый попадётся.

Кенни вытащил из пластикового пакета сэндвич. Я схватил его и жадно откусил.

Ещё немного, и меня бы стошнило. Я выплюнул всё, что оказалось у меня во рту, и, давясь, запил газировкой.

— Чёрт, Кенни! Что это на хрен было?

Кенни растерянно на меня посмотрел:

— Сэндвич…

— Да, но с чем?

— С сыром и джемом, — ответил Кенни. — Как ты сказал.

— Ты сделал одновременно с сыром и джемом?

— Ага. Ты же сам сказал.

— Я сказал тебе сделать сэндвичи с сыром и сэндвичи с джемом.

— Ты сказал — с сыром и джемом. Я так и сделал.

С этими словами Кенни вынул сэндвич и начал его есть. Первые несколько кусков он жевал медленно и внимательно, словно размышляя над смыслом жизни.

— Вкус нормальный, — сказал Кенни.

— Псих, — сказал я, очень стараясь не улыбнуться, и откусил от своего сэндвича. — Бывало, я и что похуже едал.

Мне пришли на ум некоторые из блюд, которые пытался готовить отец, когда он не просыхал и был не в себе — до того как появилась Дженни и привела его в порядок. Как-то раз, например, приятель-собутыльник подарил отцу фазана, которого переехал на машине. Приятель сказал, что фазан отвиселся у него, сколько надо, и его уже можно готовить. Отец к тому времени пил несколько дней подряд и не знал, что с фазаном делать. Поэтому просто засунул его в духовку целиком — с лапками, перьями, кишками и всем остальным.

Фазан, хоть и помятый колёсами машины, был красивый. Как сейчас помню его отливающую синим и зелёным головку и яркую кроваво-красную блямбу вокруг жёлтого глаза. Красивой была даже его золотисто-коричневая спинка — на ней можно было насчитать миллион оттенков от жёлтого до чёрного. Сзади тушку фазана украшали два великолепных длинных пера, расчерченные поперечными полосками и похожие на железную дорогу, которая ведёт в небо. В общем, отец засунул это чудо в духовку и уснул на диване. Мы с Кенни умирали от голода. Несколько дней мы не ели ничего, кроме тостов. Просто тостов, без всякого там масла или маргарина.

Мы с Кенни сели ждать, почему-то рассчитывая, что фазан получится похожим на жареных цыплят, которых показывают в рекламе по телику. Наверно, это мы так отупели от голода. А ещё в те времена мы часто чесались. Скорее всего, и пахли мы…

И да, сначала мы почуяли запах. Отвратительный. К смраду от горелых перьев примешивалась вонь дерьма, оставшегося в кишках, которые, как я уже говорил, никто из фазана не вынул… Но вся эта вонь сгущалась постепенно, и поэтому мы почти не обращали на неё внимания.

Сколько готовится фазан, мы даже приблизительно не знали. Помню, мы сидели за кухонным столом и терпеливо ждали, пока он будет готов.

А потом вдруг в духовке глухо бахнуло, как будто кто-то бросил на пол тяжёлую сумку. Я распахнул дверцу духовки, и оттуда повалил чёрный дым. И вонища поднялась такая, как если бы грязный бродяга сначала обделался, а потом поджёг свои трусы.

Я выключил духовку, и мы с Кенни, чтобы не задохнуться насмерть, выскочили на улицу. Выждав там минут десять, мы вернулись в дом. Отец так и дрых на диване, но теперь во сне что-то бормотал и откашливался.

Я достал фазана из духовки. Если бы не видел, как отец его туда клал, я бы ни за что не догадался, что это такое. Он был похож на жертву кошмарного эксперимента, который окончился катастрофой. Чёрные остовы перьев, клочья внутренностей и мяса…

— По-моему, он взорвался, — сказал Кенни.

В тот день у нас на ужин снова были тосты.

Я откусил ещё кусок от изготовленного Кенни сэндвича с сыром и джемом. На этот раз, когда я знал, что меня ждёт, он показался мне почти вкусным. Всего-то надо было заставить себя вообразить, что в сэндвиче не джем, а маринованные огурчики. И вообще мне, умиравшему от голода и продрогшему до костей, сэндвич пришёлся очень кстати.

Стоя у заборчика, я смотрел на ущелье. Скалы по берегам, несущийся между камней стремительный поток — всё это было как в документальном фильме про дебри Америки или России. Только меньше. Запросто можно было представить, как в ручье ловят лосося медведи, а под деревьями рыщут волки.

— Мне тут нравится, — сказал Кенни.

— Ага, тут вполне ничего. А скоро мы вообще выйдем на тропу. Потом найдём деревню, и всё у нас станет совсем замечательно. Но дай-ка пока проверю — вдруг дурацкий телефон здесь ловит и можно позвонить отцу, сказать, что мы задерживаемся.

Достать телефон из кармана оказалось непросто — окоченевшие руки действовали неуклюже, как ласты. Сигнал по-прежнему не ловился, и вдобавок почти сел аккумулятор. Я поднял руку с телефоном над головой. Это было глупо — как будто несколько дюймов что-то значили для сигнала, который передаёт спутник, летящий на орбите в тысячах километров над Землёй. Возможно, чуть умнее я поступил, когда в надежде поймать сигнал перегнулся через деревянное ограждение и вытянул руку с телефоном над ручьём.

Я так и не понял, как так вышло, но телефон вдруг выскользнул у меня из руки. Всё произошло в одно мгновение: вот он у меня в руке, а вот уже падает, медленно кувыркаясь на лету. Времени на длинные, связные мысли у меня не оставалось, но в голове успело мелькнуть несколько образов. Дженни, милая Дженни. Она спасла нашего отца и этим спасла нас с Кенни. Она подарила мне этот телефон, купила его на деньги, заработанные тяжёлым трудом ночной медсестры.

Я ринулся за ним, но упёрся бёдрами в верхний край заборчика. Вытянулся чуть сильнее и всё-таки дотянулся до телефона. Но схватить не успел. Он ударился о мою руку и подскочил кверху — и тут я понял, что его поймаю. Это как в крикете, когда мячик выскакивает у тебя из рук, но при этом подлетает вверх, и ты знаешь, что со второй попытки точно его схватишь.

И я его схватил. Телефон был у меня. Но гнилой заборчик не выдержал моего веса. Я услышал треск и почувствовал, что он падает. Обернувшись взглянуть на Кенни, я увидел, как улыбка на его лице сменяется гримасой ужаса.

А потом я полетел вниз.

Думаю, я только потому и выжил, что повернулся к Кенни. Не обернись, я бы грохнулся прямо головой на камни. Упасть с высоты семи или восьми метров — это обязательно насмерть? Скорее всего, у меня был шанс просто сломать себе шею и провести остаток жизни в инвалидной коляске, общаясь с окружающими движением глаз.

Благодаря тому что падал я не лицом в пропасть, у меня получилось уцепиться руками за край обрыва. О том, чтобы удержаться там, нечего было и думать, но отчаянной хваткой я замедлил падение. Набивая шишки и синяки, я ногами вниз сполз вдоль отвесного каменистого склона. По пути я здорово треснулся головой о каменный выступ, но не обратил на это внимания, пока не оказался в самом низу, но там меня накрыла уже совсем другая боль.

Вообще забавная штука эта боль. Когда у тебя что-нибудь болит — ушибленный мизинец на ноге, обожжённый палец, гнилой зуб, — важнее боли для тебя нет ничего на свете. Ты целиком помещаешься в ней. Боль становится самим тобой. Если болит достаточно сильно, ты сделаешь что угодно, лишь бы боль прекратилась. Даже предашь друга (или брата). Но как только боль проходит, ты сразу о ней забываешь, как будто её и не было. Так происходит, наверно, потому что боль невозможно помнить, как помнишь всё остальное — расписание уроков, как по-французски будет «собака» и куда ты спрятал заначку конфет. Вспоминая эти вещи, ты воскрешаешь их у себя в голове. Но вспомнить боль значило бы снова ощутить её, как в первый раз, а так не бывает. Поэтому вспомнить получается только то, что тебе было больно, а не саму по себе боль. И даже такое воспоминание выходит жиденьким, как лимонад, в который добавили слишком много воды. В воспоминании не остаётся ни капли первоначального ужаса.

Вот и теперь мой рассказ — это только слова. Я выбираю самые правдивые, но и они никогда в жизни не перенесут меня обратно в тот миг, когда я приземлился на усыпанный камнями берег ручья.

Приземление оказалось не жёстким, как я ожидал, а на удивление мягким. Я приготовился к сокрушительному удару о камни, но упал будто бы на кучу песка. Поначалу я и подумал, что угодил на песок или на влажную землю.

Но потом открыл глаза и понял, что вокруг одни камни. А ещё я понял, что с ногами что-то не то. К ватной мягкости примешивалось ощущение тьмы и ужаса, похожее на то, с каким спасаешься от безликого чудовища, которое преследует тебя в кошмарном сне. Но сейчас страх нарастал не в голове, а в ногах. Боль — тошнотворная и мучительная — накрывала меня, как накрывает страх. Мои мышцы и кости охватывал ужас.

Сквозь рёв чудовища — шум бурного ручья — прорвались другие звуки.

Лай Тины. И крики:

— Ники! Ники!

Каким-то образом мне удалось ответить:

— Кенни, всё порядке. Я цел.

Но это было не так. Я лежал на узкой каменистой полоске между обрывом и ручьём. У меня саднило ладони — сначала-то я приземлился на ноги, но потом здорово приложился руками. Только посмотрев на руки, я понял, что остался без телефона. Он то ли улетел в воду, то ли разбился о камни. Один из пальцев скривился под странным углом. Он отвратительно ныл, но это были ещё пустяки.

Смотреть, что у меня с ногами, было страшно, но я посмотрел. Я лежал на боку, правая нога поверх левой. Стоило мне чуть пошевелить правой ступнёй, как меня всего от пятки до макушки будто прошило железным пинбольным шариком. Я завопил от дикой боли, но вопль получился больше похожим на стон.

— Ники! — снова донёсся до меня голос Кенни. — Ники!

Мой брат был там наверху совсем один и не знал, что со мной.

— Кенни, подожди. — Я попытался крикнуть задыхаясь: — Я сейчас.

Правую лодыжку я, похоже, вывихнул. А с левой ногой случилось что-то гораздо худшее. Я даже не пытался ею шевелить. Даже просто подумать, на что она сейчас похожа, мне было страшно до тошноты. Но в голове сама собой всплывала картина: осколки раздробленных костей вытарчивают из рваных ран.

Ещё чуть-чуть, и меня бы вырвало.

Но потом я подумал, что в этом случае была бы кровь. Очень много крови. А штаны вроде сухие.

Значит, у меня был другой перелом, не такой, при каком кости торчат наружу. Я попытался дотянуться до сломанной ноги, но меня опять накрыло. На этот раз не пронзительной, тошнотворной болью от вывихнутой лодыжки, а волной страха, медленно накатившей из левой, сломанной ноги. Не то чтобы мне было больно ею пошевелить. Я просто-напросто не мог этого сделать. Почему — сам не знаю. Меня то ли парализовало, то ли останавливало какое-то глубинное знание, спрятанное у меня в костях и велевшее мне не двигать сломанной ногой.

Снова залаяла Тина. Я сумел извернуться и посмотрел наверх в надежде, что получится увидеть Кенни.

Но сумерки сгустились ещё сильнее. Небо стало похожим на воду из стакана, в котором мы моем кисточки на уроке рисования и в котором все цвета в итоге мешаются в чёрно-фиолетовое месиво.

— Кенни, я жив-здоров, — сказал я. — Всё будет хорошо. Но только нужно, чтобы ты кое-что сделал. Иди вниз вдоль ручья, пока не выйдешь на дорогу. Там останови машину и скажи людям, что произошло. Скажи, что я упал и мне нужна помощь. Они будут знать, что надо делать.

Ну то есть я сказал это не совсем так, а путаясь, задыхаясь и постанывая, но смысл был именно таким.

До Кенни он не дошёл. Наверху снова бешено залаяла Тина, а потом на обрывистом склоне показалась тень.

— Кенни! — заорал я. — Назад! Не будь идиотом!

Он всё равно полез вниз. Лазал Кенни хорошо и запросто взбирался на любые деревья. Но тут было не дерево, а мокрые камни. Не хватало ещё, чтобы он переломанным свалился рядом со мной.

Но пока у Кенни получалось неплохо. Он цеплялся руками и ногами за выступы каменной стены и хватался за тут и там торчавшие из камней куцые кустики. Кенни преодолел половину спуска, потом две трети, но тут его подвёл один из прилепившихся к стене кустов. Кенни оторвался от скалы и полетел вниз. Я решил, что сейчас он свалится прямо на меня. И при этом подумал не о Кенни, а о том, как больно он придавит мне ноги.

Но он упал чуть в стороне — приземлился на ноги, вскрикнул и завалился на спину.

— Господи, Кенни, ты цел? — спросил я.

Кенни сел и повернулся ко мне. В шапке и шарфе «Лидс Юнайтед» выглядел он довольно забавно.

— Ага, — сказал Кенни. — Только зад отшиб. Я думал, что ты… Что ты, это самое, совсем…

— Со мной всё в порядке, — сказал я и, немного помолчав, добавил: — Всё, кроме ноги. Она, по-моему, сломана. Болит адски.

Обычно я скрывал от Кенни всё плохое — но это когда считал, что не стоит его лишний раз тревожить или расстраивать. А в этот раз он должен был понять, что мы с ним здорово влипли.

Всё это время Тина заходилась в лае наверху. Но тут лай вдруг умолк, и вместо него я услышал, как её маленькие лапки скребутся о камень.

— Кенни, по-моему, Тина собирается… — начал я, но она уже была внизу.

Каким-то образом она умудрилась отыскать пологую расселину и спокойно, как дома по лестнице, спустилась с обрыва.

Она фыркнула мне в лицо, потом сбегала обнюхать ноги. После этого свернулась калачиком у меня под боком, прижавшись ко мне своим тёплым тельцем.

Так мы и оказались втроём на берегу ручья, который успел превратиться в бурную, шумную речку, уже почти в темноте, где-то у чёрта на куличках. Меня при этом чуть не рвало от дикой боли.

— Видок у тебя… как бы не очень, — сказал Кенни.

— Зачем ты сюда слез? — простонал я. Перед этим я пару секунд сдерживался, чтобы не взвыть от боли.

— Я не мог оставить тебя тут одного, — ответил Кенни. — Что бы мне потом отец сказал?

До того я, скрючившись, лежал на камнях, теперь мне удалось сесть, но от этого стало так больно, что я заскулил, как побитая собака. Внизу у ручья стало совсем темно, почти как ночью, и я едва видел Кенни.

— Кенни, ты должен пойти и позвать на помощь, — собравшись с силами, проговорил я.

— Нет! Я сам тебе помогу! Мы с тобой… Я потащу тебя на руках! Мне это раз плюнуть. Отец говорит, что управлялся с засранцами, которые весят побольше тебя.

Мне стало смешно: отец говорил так, когда раскручивал меня маленького в воздухе. Поразительно, неужели Кенни и это запомнил? Чего только не хранится у него в голове. Но вместо смеха я захлебнулся кашлем, потому что на меня с новой силой навалилась боль.

— Кенни, ты меня не утащишь. Я слишком большой, и у меня слишком сильно повреждены ноги. Лучше полезай обратно наверх. Ты ведь сможешь?

Кенни смерил взглядом стенку ущелья.

— Смогу попытаться, но тут слишком скользко, — ответил он. — Соскользнуть вниз легко, а заскользнуть наверх невозможно.

— Ты постарайся, — сказал я. — Как будто ты Человек-паук. Но только осторожно. Потом быстрей иди к дороге и останови какую-нибудь машину. Деревенские — люди отзывчивые. Они остановятся. Расскажешь им, что случилось. Скажешь, чтобы они вызвали помощь — полицию и скорую.

— Но я не хочу оставлять тебя одного.

— Я остаюсь не один, а с Тиной.

— Уже почти ночь, — сказал Кенни.

Я не знаю, о чём он при этом подумал: о том, как я останусь один на берегу, или о том, как за ним погонится красноглазый гайтраш.

— Иди всё время вдоль реки. Она выведет тебя прямо на дорогу. И знаешь, Кенни…

— Что?

— Ты должен идти. Прямо сейчас. Я здорово расшибся… У меня не действуют ноги.

В последнее время Кенни обычно никого не обнимал. Раньше он норовил обнять каждого встречного, а потом перестал, потому что в школе кто-то сказал ему, что обнимаются только малыши. Но теперь он опустился рядом со мной на колени и неуклюже попытался заключить меня в объятия. Я поцеловал его в макушку. Сам не знаю почему.

А потом Кенни полез вверх по склону ущелья. Сначала у него вроде бы получалось неплохо — из склона торчало много камней, по которым было удобно взбираться. Но дальше стало труднее, Кенни запыхтел от напряжения. Вниз посыпались земля и мелкие камушки.

— Осторожней, Кенни, — крикнул я. Крик обжёг меня как огонь.

Увидев в сумраке, что Кенни всем телом откинулся назад, я решил, что он пытается миновать нависший над ним выступ. Но тут он замахал в воздухе ногами и полетел вниз. Он даже не долез до середины склона и упал всего метров с двух или трёх, но всё равно громко охнул от боли.

— Кенни! Кенни, ты цел?

— Ага, — отозвался он и живо вскочил на ноги. — Попробую ещё.

На этот раз он свалился даже раньше, чем добрался до выступа.

Сразу же после второй попытки Кенни предпринял третью. Мало-помалу он долез до злосчастного выступа, но, чтобы преодолеть его, надо было быть профессиональным скалолазом. Кенни застрял на нём, и я только вздохнул с облегчением, когда он снова съехал со склона.

— Ничего не получается, Ники, — деловито сказал Кенни.

Я попытался собраться с мыслями, чтобы что-нибудь придумать. Это было трудно. В голове царил кавардак. Мысли прыгали с пятого на десятое. Но тут я заметил, как терпеливо смотрит на меня Кенни, дожидаясь, чтобы я сказал, что делать.

Я сосредоточился изо всех сил.

Он мог бы подняться вверх по течению до того места, где берега были не такие высокие и крутые. Но выше того места, где мы с ним сейчас очутились, обрывистые каменные склоны подступали вплотную к реке. Кенни пришлось бы долго идти по ледяной воде. А мы с ним и так промёрзли до костей. А если он ещё и промокнет… Я даже не хотел думать о том, что тогда будет.

Путь вниз по течению показался мне более лёгким. Поток там мчался даже быстрее, чем раньше, но зато между ним и склоном ущелья тянулась полоска плоского берега, на ней попадались завалы камней, через которые было просто перелезть. Двигаясь вниз, Кенни вполне может дойти до места, где у него получится выбраться из ущелья.

От боли и потрясения я было забыл, как сильно я замёрз, но стук зубов мне об этом напомнил. Они издавали звук, похожий на тот, каким мы в детстве изображали стрельбу из пулемёта. Сквозь это тра-та-та было очень трудно говорить. Но я всё-таки выдавил из себя несколько слов.

— Туда, Кенни, — проговорил я. — Иди в ту сторону вдоль реки, пока не сможешь вылезти наверх. Дорога должна быть близко. Её, кажется, даже чуть-чуть слышно.

Мне и правда казалось, что, если прислушаться, можно расслышать отдалённый рёв машин. Но от боли и холода у меня туманилось в голове, и на самом деле это шумел несущийся по камням поток.

Кенни нерешительно замер.

— Боюсь, — сказал он.

— Ну что ты, как дурак? Я пошутил. Гайтраша не существует.

— Я не его боюсь.

— А чего? — спросил я. — Боишься заблудиться?

— Нет.

— Чего же тогда? — Прозвучало это как ч-ч-че-го ж-ж-же т-т-тогда — так сильно у меня стучали зубы.

— Я боюсь, что ты… что ты… — Докончить фразу Кенни не смог.

Когда он снова меня обнял, мне на лицо капнуло несколько горячих слезинок.

— Со мной всё будет хорошо, — сказал я. — А тебе пора идти.

— Я не хочу остаться один.

— Ты никогда не останешься один. Мы всегда будем вместе. Но чтобы мы были вместе, сейчас тебе надо идти. Давай, пожалуйста, иди.

Наконец Кенни встал и пошёл прочь. Тина тоже встала. Сначала она посмотрела на Кенни, потом на меня. Казалось, собака пыталась понять, кому из нас она нужнее, хотя скорее просто соображала, в чьей компании у неё больше шансов выжить. В итоге Тина сделала выбор и засеменила за Кенни. Несколько секунд спустя они скрылись за поворотом ущелья.

Только я собрался издать оглушительный вопль ужаса и муки, который я сдерживал с самого момента падения, из-за поворота бегом вылетел Кенни.

— Вот, — сказал он. — Тебе это нужнее.

Он снял с себя шарф и перчатки.

— Нет, Кенни, лучше оставь себе. Я же ненавижу «Лидс Юнайтед».

— Всё равно надевай, — сказал Кенни. — Я про это никому не расскажу.

Про шапку он, наверно, просто забыл, а то бы отдал мне и её. Напоминать я не стал. Он намотал на меня шарф и даже натянул перчатки, хотя я и прятал руки в рукава. Перчатки Кенни промочил, когда пытался взобраться на склон, но и в мокрых в них было лучше, чем без них.

— Я мухой туда и обратно, — сказал Кенни, повторяя за отцом, который раньше говорил так, отправляясь в паб.

А потом он ушёл, и Тина вместе с ним.

Я лежал на холодных сырых камнях. Беспомощный, напуганный и дрожащий. Если не шевелиться, боль от ноги просто тупо пульсировала во всём теле, но малейшее движение вызывало страшную муку. В довершение ко всему я был совсем один.

Сколько ещё мне так лежать? Сколько времени понадобится Кенни, чтобы вдоль русла реки дойти до тропы, а по тропе — до проезжей дороги? Двадцать минут? Полчаса? Но потом ему надо будет поймать машину. А если машин не будет? Кого понесёт ночью кататься по холмам? Нет, кто-нибудь обязательно поедет. Тут же всё-таки не Внешняя Монголия, а чёртов Йоркшир. Тут полно народу. За всю мою жизнь не бывало такого, чтобы я за целый день не встретил ни души. Так устроен мир. Люди — они везде. От них не спрячешься, даже если захочешь. Приезжаешь, например, в Лидс, а там их тысячи, миллионы, миллиарды, их столько, что не сосчитать. Они кишат повсюду, такие разные и при этом такие одинаковые, и никто из них ничего про тебя не знает. Даже в деревне теперь почти так же. Новые дома, новые люди — люди, о чьём прошлом ты никогда ничего не узнаешь.

Холодно.

И снова пошёл снег. Ветер в ущелье не задувал, а нависавшие над обрывом деревья немного укрывали меня от снега. Но снег повалил так густо, что и до меня долетали тяжёлые мокрые хлопья. Несколько упали мне на губу. Я их слизнул. Мне понравилось. До этого момента я не понимал, как сильно мне хочется пить. Я задрал голову, открыл рот и стал ждать, чтобы в него нападали ещё снежинки. При этом я ещё совсем маленьким знал, что снег и дождь пить невозможно — даже когда льёт как из ведра.

Я снял перчатку и провёл рукой по волосам, чтобы стряхнуть с них снег. После этого облизал пальцы. Жажды этим было не утолить.

Чтобы защититься от снега, я попытался свернуться калачиком. Так я сберёг бы последние крохи остававшегося внутри у меня тепла. Но сломанную ногу согнуть не получилось. Тогда-то я впервые подумал, что на самом деле могу умереть — замёрзнуть под мокрым снегом, не дождавшись, пока Кенни приведёт подмогу.

И тут я начал кричать. Глупо, что мы не додумались до этого раньше. На тропе могли оказаться другие путники, и они бы нас услышали. Но теперь у меня получился скорее не крик о помощи, а вопль страха и ярости. Сначала я выкрикивал «Помогите! Помогите!», однако скоро слова смазались и слились в невнятный животный вой. В этом вое, кроме боли и страха, звучало и всё плохое, что было в моей жизни. Бегство мамы, отцовский раздрай, необходимость присматривать за Кенни. Дни, когда я уходил в школу по-настоящему голодным, потому что последний кусок хлеба отдавал Кенни. Дни, когда у нас не было горячей воды, и я приходил в школу немытым, и никто не хотел садиться со мной рядом. Дни, когда все в школе смеялись надо мной, потому что штаны у меня доходили только до середины икры.

А ещё я кричал потому, что Сара больше не хотела со мной встречаться.

Сара — моя самая первая девушка. До неё я ни с кем не целовался. Даже ни к одной из девчонок просто не прикасался. Сара была тёмненькая, симпатичная и умная, на каждую мою шутку у неё были готовы целых пять. Мы бы вряд ли вообще стали с ней встречаться, если бы не история с её братом, который был моим смертельным врагом. Но даже с ним всё в конце концов оказалось нормально. Три месяца мы с Сарой были вместе, и эти три месяца были лучшими в моей жизни. Всё тогда было в порядке. Всё было хорошо у моего отца — в основном благодаря Дженни, которая вернула в нашу жизнь всё то, чего нам так долго не хватало. Даже Кенни более или менее нашёл себе место в этом мире. Ему нравилась его специальная школа и приятели, которых он там себе завёл. Ну и что из того, что его лучший друг считал себя Доктором Кто?

И с нашей мамой тоже всё складывалось удачно. Нам только в прошлом году стало известно, что с ней случилось и куда она задевалась. Она свалила, когда мы с Кенни были ещё маленькими. С Кенни было много возни. С нашим отцом тоже. Как, наверное, и со мной. Мама впала в депрессию, а потом слегка поехала крышей. И сбежала. Много лет мы думали, что она нас не любила и даже не вспоминала. Но тут мы узнали, что она начала новую жизнь в Канаде и при этом всегда про нас помнила. Она пригласила нас к себе на каникулы, но у нас не было денег на билеты, и поэтому теперь она собиралась к нам. Я по-прежнему злился на маму. По-прежнему испытывал к ней кучу разных чувств, в которых никто не смог бы разобраться. Но одно из этих чувств было любовью. И вот впервые в моей жизни что-то начало понемногу устраиваться.

Но тут…

Но тут Сара сказала, что хочет, чтобы мы были просто друзьями. Мы сидели в том «Старбаксе», где у нас с ней было самое первое свидание.

— Ты очень хороший, — потом добавила Сара.

Я сразу понял, что так неправильно. Она говорила что-то ещё, но кровь так громко стучала у меня в ушах, что я её совсем не слышал. Мои руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Она положила на них руку. Помню, какой прохладной и сухой была её рука. И какими ухоженными ногти — не чета моим криво обгрызенным.

— Что я сделал? — промямлил я.

Я имел в виду «Что я сделал не так?».

— Ничего, — сказала Сара.

— Тогда почему?

— Не для всего нужна причина. Что-то бывает и просто так.

Я не мог поднять на неё взгляд и тупо пялился на свои кулаки. Она убрала с них руку. Мы встречались с ней целых три месяца, я за это время научился говорить о своих чувствах. И теперь вдруг всё кончилось.

— Я тебя ненавижу, — сказал я.

— Неправда, — сказала Сара.

Потом мы оба довольно надолго замолчали, а потом я наконец поднял взгляд и увидел, что она ушла.

Неужели я уснул? Нет, это был не вполне сон. Скорее что-то типа транса — с мыслями и воспоминаниями. Нет, точно не сон. В такую холодрыгу поди усни.

Насколько я помнил, я лежал на каменной плите в нескольких сантиметрах над уровнем реки и чуть в отдалении от неё, там, докуда не долетали брызги. Но теперь что-то изменилось. Другими стали ощущения и звуки. Вода подступила ближе.

Нет, не просто ближе. А совсем уже ко мне подобралась.

Я не понимал, что происходит. Может, в забытьи я скатился ближе к воде? Нет. Я вообще не двигался. Потому что не мог. А река могла. Воде, которая попадала в неё с дождём и снегом, в узком ущелье было некуда деваться. Поэтому река вздувалась. Я попытался отодвинуться от кромки воды. Под самым обрывом ещё оставалось полметра сухих камней. Ползти туда было дико больно, и я снова закричал — пронзительней, чем раньше. Крик своими когтями разодрал мне горло. У меня изнутри будто вытаскивали густой куст ежевики.

Мне было страшно — но теперь совершенно по-новому. Вода в ущелье продолжала подниматься. Мне с моими покалеченными ногами было от неё не спастись. Ещё немного, и река доберётся до меня, схватит холодными руками и утащит в своё чёрное нутро.

Я с раннего детства боялся утонуть. Откуда взялся этот страх — непонятно. Может, я, не умея плавать, очутился в бассейне, где мне было с головкой. Или пьяный отец уронил меня в ванну во время купания. Что бы ни дало начало моему страху, этот случай был слишком неприятным, чтобы я мог его вспомнить. Раньше я часто представлял себе, как тону, как с ужасом набираю полные лёгкие воды, как понапрасну пытаюсь закричать и позвать на помощь.

Но потом я прочитал в библиотеке, что на самом деле всё происходит совсем не так. Человек не бултыхается, ничего не кричит и не выскакивает несколько раз из воды перед тем, как окончательно под неё уйти. Всё происходит тихо и мирно. Вода заливает лёгкие — и конец. Ты, не дёргаясь, как миленький идёшь ко дну. Аккуратненько так. Это было ещё страшнее, чем то, что я воображал себе раньше.

Соображал я и так плохо, а от страха мысли путались ещё сильнее. Кенни, думал я, должен был уже выйти на дорогу. Это значит, что помощи ждать недолго. Как меня будут спасать? На вертолёте? Я очень надеялся, что за мной прилетит вертолёт. С него спустят человека с носилками и на них меня поднимут наверх. Медленно вращаясь на тросе, я смогу рассмотреть внизу реку, ущелье, целиком холм, по которому мы блуждали, графство Йоркшир, Англию и весь мир. Будет что рассказать. Я расскажу отцу и Саре и потом маме. Я стану знаменитым. В школе устроят собрание специально в мою честь. Директор будет долго распространяться со сцены о моём героизме. После него на сцену выйду я, застенчивый и смущённый. Меня встретят аплодисментами и криками восторга. «Поглядите, какой скромный», — скажет кто-то. Мне выдадут медаль. Как там называется медаль, которой награждают за храбрость гражданских? Ах да, Крест Георга. Дурацкое название. Георгами уже давно никого не называют. А крест — это, видать, в честь какого-нибудь короля. Но разве короли совершают храбрые поступки? Раньше, может, и совершали, когда участвовали в битвах. А теперь откуда? Что храброго в том, чтобы сидеть во дворце или открывать новый спортивно-развлекательный комплекс? Да им, как говорил отец, специально обученные люди даже пасту из тюбика выдавливают. И задницу подтирают. Наверно, есть опасность, что какой-нибудь король отхватит себе ножницами палец, перерезая красную ленточку. Или что его тяпнет за ногу корги. Визгливо тявкающий корги.

Тяв, тяв, тяв.

Я открыл глаза.

Вода подошла ещё ближе и ревела ещё громче. Река превратилась в самый настоящий ревущий поток. Но открыть глаза меня заставил не его рёв.

А собачий лай.

Тина.

Она была где-то рядом. Да даже не где-то, а прямо передо мной. Она отряхивалась от воды. Или, может, это она так дрожала?

В первый момент я решил, что спасатели уже близко. Что они не летят на вертолёте, а пешком пробираются вдоль реки. И что с ними может быть Кенни.

— Эй! Кенни! Я здесь! — крикнул я и осёкся.

Что-то тут не так… Если бы спасатели были близко, я бы их услышал. И увидел огни — у них ведь всегда с собой фонари. И с чего бы им было посылать вперёд Тину?

Нет, это не спасатели. Это другое. И очень плохое. Тина вернулась, потому что случилась беда. Нельзя было отсылать Кенни одного. Я же не знал, что там, за поворотом реки. Там могло быть всё что угодно. Водопад. Непроходимые пороги. Просто широкое место, где вода разливалась от одного склона ущелья до другого.

Я должен был идти на помощь. Должен был догнать Кенни.

Но, чёрт, куда мне с такими ногами.

Поскуливая и вся дрожа, Тина подошла и, чтобы согреться, съёжилась у меня под боком.

— Девочка моя, что такое? — спросил я. — Что случилось?

Больше всего на свете мне хотелось лежать так под прикрытием скалы. Лежать и ждать спасателей.

Но они всё не шли. А я был нужен Кенни. Поэтому я сам должен был стать спасателем.

Несмотря на сломанную ногу.

Я вспомнил, как видел по телику передачу про мужика, которого забрасывают в джунгли, и он рассказывает, как там выжить. В таких передачах они притворяются, что совсем одни, хотя на самом деле рядом огромная съёмочная группа. Вечером после съёмок они едут ночевать в «Премьер-инн» и ужинать в «Нандос»… Зачем я только вспомнил про это кафе. Там тепло. И кормят…

Стоп, Ники. Вернись на землю. Соберись.

В той передаче рассказывалось про то, как зафиксировать сломанную ногу. Про то, как наложить шину. Что-то говорилось и про то, что делать, если ничего пригодного для шины нет под рукой. Но вот только что?.. Ах да, надо привязать одну ногу к другой. Использовать вторую ногу вместо шины. Привязать к ней сломанную ремнём.

Я расстегнул ремень и вытащил его из штанов. Даже это простое движение причинило мне адскую боль. Просто дотронуться до сломанной ноги было страшно, но, чтобы получить возможность передвигаться, надо было что-то делать. Я осторожно провёл рукой по левой ноге, пытаясь понять, в каком месте она сломана. Выше колена всё было в порядке. Я пощупал коленку. Это было больно, но перелом был не там. Вытянув руку, я провёл по наружной стороне голени и сантиметрах в десяти ниже колена наткнулся на то, что искал. На шишку размером с яйцо. Слегка потрогать её было не больно. Нога, похоже, против этого не возражала. И да, я понимаю, как глупо это выглядит, но я дошёл до того, что стал думать о своей ноге как об отдельном от меня существе. Отдельном, но неотделимом. Как о паршивой овце в семье. О ком-то, за кого всегда неловко. У ноги совершенно явно имелись мозги. Разум уж точно. Она думала и чувствовала. У неё были свои взгляды и свои мнения. И главное её мнение заключалось в том, что она не хотела, чтобы я ею шевелил.

Я понимал, что дальше будет больно. Очень больно. Но это ведь не для меня самого. Я был нужен Кенни. Где-то там он попал в беду.

Я начал обматывать ремнём ноги. Раньше этот ремень носил отец, поэтому он был очень длинный. Помню, как отец достал из ящика инструмент и сел проделывать в ремне новые дырочки. Инструмент был похож на отвёртку, но только с острым, а не с плоским концом. Как он его называл? Ах да, «шило». Отец вообще ловко обращался с инструментами. А его отец, как он говорил, ещё лучше. Дед был инженером на шахте. Следил, чтобы все механизмы работали как надо. Свои знания он передал своему сыну, моему отцу. Но кое-что из этих знаний было утеряно. Забыто. Отец тоже пытался научить меня разным штукам. Как измерить и разметить деревянную заготовку перед тем, как её сверлить. Когда лучше использовать шурупы, а когда — гвозди. Как сделать так, чтобы не тупилась стамеска. Но я слушал его кое-как. И после этого чему я научу своих детей, если они у меня когда-нибудь будут? Если даже обыкновенную лампочку поменять для меня дикая головная боль.

Обо всём этом я думал от страха. Чтобы отсрочить неприятное.

Кенни. Кенни. Кенни.

Я дошёл до места, где у меня из ноги выпирало яйцо. Аккуратно обвил его ремнём, а остаток ремня намотал на лодыжки. Теперь мои ноги были свободно привязаны одна к другой. Но так не годилось. Я задержал дыхание и туже затянул ремень. Мой вопль наполнил ущелье, заглушил рёв реки, долетел до небес и устремился дальше в космос.

Но даже пока вопил, я продолжал затягивать ремень, чтобы он плотнее соединил мои ноги.

У меня появился странный привкус во рту. Я сплюнул. Кровь. Я себе что-то прикусил? Язык? Или щёку? Или, может, это кровоточило у меня внутри?

Сейчас это было не важно. Пронзительная боль отступила. Свободный конец ремня я держал в руке. Пряжку сжимал между коленями. Что дальше делать со свободным концом, я не понимал. До пряжки его было не дотянуть. Я пропихнул его под виток ремня на лодыжке и завязал как можно туже. Снова боль. Но, как ни странно, в этой боли было что-то «правильное». Будто боль говорила мне: «Да, ты это правильно делаешь», как правильно не бояться последнего укола боли, когда вытаскиваешь занозу.

Конец с пряжкой я тоже завязал в тугой узел. Теперь, когда мои ноги были прочно связаны вместе, я чувствовал себя… лучше. Всё так же ужасно, но лучше.

Вода тем временем продолжала прибывать. Мне в лицо летели брызги. Тина вся тряслась и выглядела так же хреново, как я себя чувствовал.

— Идём, моя девочка, — сказал я. — Погуляем.

Было бы у меня больше сил, я бы с удовольствием посмеялся своей глупой шутке.

Повернувшись на живот, я пополз, как рыба по отмели. Ага, как на той иллюстрации из книжки про эволюцию. На ней была изображена первая рыба, которая выбралась из воды на сушу, чтобы потом превратиться в земноводное. Так эволюция двигалась вперёд, а я, как мне казалось, двинулся назад, превращаясь в пустоглазое холоднокровное животное. Но это было не важно, главное — ползти. И плевать на боль. Надо было спасать Кенни.

Тина, по-прежнему дрожа и опустив морду в землю, ковыляла рядом. Я подумал, что она похожа на предвестие чего-то ужасного.

По острым камням и по гальке я полз вдоль бурной реки туда, куда ушёл Кенни. Уже совсем стемнело, и снова повалил снег. Река оглушительно ревела. Тина то тащилась где-то рядом с моим ухом, то немного отставала.

Река поворачивала налево. Я раз за разом погружал пальцы в мелкую гальку и, зацепившись, подтягивал тело. Чем дальше, тем шире становилась река и тем уже плоский берег. А потом берега совсем не стало, и я пополз прямо по мелкой воде.

Двигался я очень медленно и осторожно, но всё равно несколько раз сильно задел больной ногой о камни. Каждый раз это было как удар железным прутом, на который я отвечал воплем боли, ярости и бессилия.

Потом как будто кто-то врубил реку на полную громкость. Я поднял глаза и увидел водопад. Он был невысокий, метр или около того, но шум от него шёл, как ото всех унитазов на свете, если в них одновременно спустить воду. Берег сбоку от водопада спускался двумя уступами, и это была худшая часть моего кошмарного путешествия.

Я хочу сказать, худшая в смысле физической боли. По-настоящему худшая часть ждала меня впереди.

Я приготовился к тому, что спускаться по уступам будет больно. Согнув ноги, чтобы сломанная кость не ударилась о камни, я съехал вниз. При этом куртка, свитер и футболка зацепились за край уступа. Острый камень врезался мне в живот и ободрал кожу, а потом я с хрустом впечатался лицом в склизкую гальку. Но всё равно пополз дальше.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы проползти поворот реки. Но когда он наконец оказался позади, я — перепачканный, продрогший и мокрый до нитки — посмотрел вперёд и пожалел, что вообще всё это затеял.

Река теперь была совсем другой.

Она больше никуда не неслась и не грозила небу белыми пенными кулаками, а текла тихо и спокойно. Снежинки падали на её поверхность и скользили по ней, как слезинки по щеке. Тихая заводь была размером с большую комнату, а сразу за ней река делала новый поворот. За поворотом, невидимый мне, шумел следующий водопад.

Склоны ущелья здесь были пониже — высотой с одноэтажный дом, а не двухэтажный. С обеих сторон вода подходила к ним вплотную. Плоского сухого берега, по которому я мог бы проползти, впереди больше не было. Там, где я лежал, он кончался.

Но по-настоящему поплохело мне не от этого. А от того, что кроме снежинок по реке плыло кое-что ещё.

По ней плыла шапка.

Шапка с помпоном цветов «Лидс Юнайтед».

Я изо всех сил закричал:

— Кенни! Кенни!

Это глупо, но я обращал свой крик к шапке, как будто это Кенни шёл под водой и на поверхности торчала только шапка. Тина бегала кругами, поскуливая, тявкая, а потом снова поскуливая.

Я попытался подползти к шапке, но в реке сразу стало глубоко и руки перестали доставать до дна. Совершенно окоченевший, я выбрался обратно на полоску сухого каменистого берега.

От бессилия, боли и одиночества я опять завопил во всю глотку. В голове у меня одна за другой, как куча ютьюбовских роликов, замелькали картины того, что могло произойти с Кенни. Он добирается до заводи, мешкает, не хочет возвращаться, не выполнив того, за чем я его послал, пытается дальше идти вброд. Ледяная вода прибывает. Вот она ему по пояс, потом по горло. Кенни спотыкается, хватает ртом воду и захлёбывается — как я сам в своих страшных фантазиях. И готово — окоченевший утопленник.

Я пытался прокручивать себе и другие ролики, в которых всё кончается хорошо. У Кенни каким-то образом получается миновать этот участок реки и выйти на дорогу. Кенни в безопасности. Ко мне спешат спасатели.

Дрожал я даже сильнее, чем Тина. От холода у меня не работала голова. Перчатки промокли, и толку от них не стало никакого. Я снял их и сунул руки под мышки. Тина снова жалась ко мне. Я лёг на бок, свернулся калачиком и прижал её к животу.

Я был готов заплакать, но оказалось, что можно так сильно замёрзнуть, что уже не заплачешь, как бы больно и тоскливо тебе ни было. Потому что ты сам превращаешься в холод.

Я снова поплыл. Меня обступили воспоминания из самого раннего детства. В них была моя мама, но только я не знаю, была она настоящая или её придумал мой мозг, слепил из матерей, которых я видел по телику и про которых читал в книжках. Она была одета, как давно уже никто не одевается — в платье с цветочками и фартук. Волосы у неё были стянуты в пучок.

Там же поблизости я вспомнил отца, как он, пьяный, еле держась на ногах, метался по кухне.

— Где же она? — орал он. — Где?

Думаю, он искал выпивку.

А ещё мне вспомнилась ссора. Мама с отцом ругались друг с другом. Ну то есть не совсем ругались. Отец что-то неразборчиво мямлил, а мамин голос звучал как пулемёт, стреляющий сосульками. Мы с Кенни слушали с площадки второго этажа. Потом Кенни рыдал в постели, спрятав голову под подушку. А я рассказывал ему историю. Может, это была самая первая история, которую я ему рассказал. Я её знал из школы. Что это была за история? Про Гензеля и Гретель. Про дорожку из хлебных крошек. Про двух детей, которых отвели в лес… Нет, эту историю я бы ему рассказывать не стал. На это у меня и тогда бы хватило ума. Наверно, я рассказал Кенни про Русалочку — недаром я помню, как в другой раз он бормотал себе под нос: «Русалочка, Русалочка…»

Тина жалась ко мне холодным комочком. Она была хорошей собачкой. Большим умом она не отличалась и трюки показывать не умела, зато очень любила Кенни. Хороший — это же ведь не то же самое, что умный.

Чтобы согреть Тину, я теснее свернулся вокруг неё. Потом, почти касаясь губами мокрой собачьей головы, начал с ней разговаривать. Что я ей говорил? Не знаю. Наверно, то, что все говорят своим собакам. Она высунула язык и потянулась им кверху, чтобы облизать мне лицо. Его кончик коснулся моего носа. Язык был шершавый и сухой.

Вода по-прежнему прибывала. Я уже прижимался спиной к подножию каменной стены. Но я больше не боялся утонуть. Я не хотел оставаться в живых без Кенни, зная, что это я отправил его на смерть в ледяной воде.

Тут мне на память пришло ещё кое-что. Ещё одна история. Тоже грустная. В ней маленькая девочка продаёт на улице спички. Надо же, бывают такие бедные люди, что им приходится торговать спичками. Девочке так холодно и так одиноко, что она начинает жечь спички одну за одной, от света их пламени ей становится немножко легче.

Почему у меня в голове всплыла именно эта история? Кончается-то она плохо…

Спички.

ЗАЖИГАЛКА!

У меня с собой была старая мамина зажигалка. Она лежала во внутреннем кармане куртки. Я пошарил там онемевшими пальцами. И нашёл её. Дважды крутанул большим пальцем колёсико, но только высек искры. На третий раз зажигалка загорелась. Золотисто-голубое газовое пламя засияло ярче солнца — в жизни не видел ничего красивее. Я сунул замёрзшие пальцы чуть ли не в самый огонь, и они стали жадно впитывать тепло. Потом я взял зажигалку согревшимися пальцами и подставил пламени пальцы другой руки.

— Давай, Тина, постарайся согреться, — сказал я собачке.

Но она едва взглянула на меня и бессильно уронила голову.

Через минуту металл на верхнем конце зажигалки нагрелся так, что её стало невозможно держать. Я отпустил пластмассовый рычажок.

И мир тут же погрузился в черноту. Сделался чернее, чем был раньше. И этой черноты я испугался не меньше, чем до того — холода и прибывающей воды. Я снова щёлкнул зажигалкой, и её пламя подарило мне ещё пару минут жизни. На третий раз мне показалось, что огонёк зажигалки стал тоньше и бледнее. Погасив его, я засунул горячую зажигалку между свитером и футболкой. Это был восторг. Несколько секунд восторга.

В четвёртый раз пламя горело меньше минуты. Потом оно погасло, всё вокруг поглотила тьма, и меня оставила последняя надежда.

Было утро. Свет заливал ущелье. Бледно-голубой, расчерченный золотистыми полосами, похожими на лучи солнца, каким его рисуют маленькие дети. Каменное ущелье раскрылось, как створки морской раковины, как книга. Или как когда у тебя в руках бабочка, и ты зовёшь подругу, свою темноволосую подругу, и она подходит, и ты раскрываешь ладони. И бабочка — ничего особенного, обыкновенная капустница — расправляет крылья, потом встряхивает ими, чтобы убедиться, что в них ещё осталась сила, и взлетает в золотисто-голубой воздух. А я лежал на спине, глядя на рыхлые белые линии в небе. И вспоминал рассказы отца о том, что, когда он был маленьким, а тогда ещё не появился интернет и днём по телику вообще ничего не показывали, они с друзьями так же часами рассматривали эти белые самолётные следы в бескрайней синеве летнего неба, как сейчас мы с Кенни смотрим телик. Кенни тоже был тут. Это было хорошо. Я его не видел, но он точно был тут. И Сара тоже. Я знал, что стоит только повернуть голову, как я сразу её увижу. Я протянул в сторону руку, чтобы коснуться руки Сары или Кенни, но нащупал только сено, на котором мы лежали. Сено на поле рядом с рощей, в которой живут барсуки.

А потом я услышал невероятную, самозабвенную песню жаворонка. Я вгляделся туда, откуда лился свет, и увидел маленькую, устремившуюся ввысь птицу. Её полет был не похож на лёгкое, беззаботное порханье ласточек и стрижей. Жаворонок летел с усилием, как будто держался в воздухе только напряжением воли. Песня и полёт стоили ему огромного труда. Но при этом он был красив. А потом жаворонок взлетел так высоко, что оказался за пределами земного притяжения, и тогда лететь ему стало совсем легко. Наконец он поднялся на такую высоту, откуда его песня уже до меня не долетала. И хотя я изо всех сил пытался не моргать, потому что хотел бесконечно долго следить за крошечной точкой в синеве и боялся, моргнув, потерять её из виду, в конце концов мои глаза на мгновение закрылись и открылись уже не в синее и золотое, а в черноту.

А потом я понял, что этот жаворонок — не жаворонок, а душа и что теперь я один, а прекрасное создание покинуло этот мир.

— Слушай меня, Ники. Ты меня слышишь? Посмотри на меня.

По ущелью метались лучи света. Как прожектора во время войны.

Это был мужчина. В жёлтой каске. На каске был фонарик. Я всегда хотел такой. У мужчины были усы. Кто вообще в наше время носит усы?

Я его не понимал.

— Кенни, — сказал я.

— Кенни? — переспросил мужчина. — Это твой брат?

— Да.

— С ним всё в порядке.

Вокруг были другие люди. Мужчины и одна женщина. На них на всех были жёлтые каски с фонариками и одежда из чего-то шершавого. Они все занимались мной.

— На счёт три, — сказал кто-то.

— Раз, два…

И дикая боль, ужаснейшая на свете. Меня подняли и на что-то положили. Потом завернули в фольгу.

— Ты — самая большая в мире индейка, — сказал кто-то.

— Где Кенни? — спросил я.

— Он тебя ждёт.

— Он что, умер?

— Да ты что, парень! Он в больнице. С переохлаждением. Но неплохо себя чувствует. Прямо сейчас, думаю, смотрит телик.

Все люди вокруг были чем-то заняты. Покряхтывая, возились с ремнями.

Кто-то сказал:

— Давай, пока не поздно, вытаскиваем его отсюда.

Я повернул голову и увидел Тину. Она так и лежала на камнях.

— Моя собака, — сказал я, но уже всё понял.

— Мне очень жаль, сынок, — сказал мужчина.

— Не бросайте её здесь.

— Да ни за что.

— Вы её похороните? Где-нибудь в красивом месте…

— Конечно.

— Только Кенни не говорите.

— Разумеется, не скажу.

Несколько мужчин и женщина подняли меня и понесли. Закинув назад голову, я увидел, как мужчина подбирает с камней Тину, нашу собаку, которая отдала мне последние остатки своего тепла.

Когда герой истории отключается, а потом какое-то время спустя приходит в себя, всегда кажется, что рассказчик пытается сжульничать. Ну так вот, я не отключился. Я помню, как мужчины и женщина несли меня по ущелью, то шлёпая по воде, то карабкаясь по камням. Потом спасатели потащили меня наверх, чертыхаясь и стараясь ровнее держать носилки. Потом идти стало легче, и мы вышли на дорогу, где нас, сверкая синими огнями, ждала машина скорой помощи. Пока меня несли, я всё время плакал — оплакивал Тину и лил слёзы радости за Кенни. А ещё немножко я плакал оттого, что у меня дико болела чёртова сломанная нога.

По узким извилистым дорогам мы добирались до больницы целую вечность. Ну я как бы и не возражал. Мне было тепло. Когда мы приехали, поднялась жуткая кутерьма. Слишком яркий больничный свет слепил глаза. Сёстры спрашивали одно, врачи другое. Только в больнице я заметил, что мужчина, который взял Тину, куда-то делся. Мне очень хотелось сказать спасибо ему и всем остальным. Хотя, может быть, я и сказал, но просто об этом не помнил.

Первым делом мне умыли лицо и перевязали голову. Я и забыл, что ударился ею, когда упал. После этого меня отвезли делать рентген ноги. Доктор сказал, что гипс можно будет наложить только завтра, когда спадёт отёк. Мне дали таблеток, от которых прошла боль, и ещё немного со мной повозились. А потом пришли отец с Дженни. На дворе всё ещё была ночь.

— Прости, пап, — сказал я.

Отец чуть не плакал.

— Надо же быть таким дебилом, — сказал он, как мне показалось, имея в виду самого себя.

Потом меня повезли по больничным коридорам в кресле-каталке, с одной стороны которого шёл отец, а с другой — Дженни.

— Мы к Кенни? — спросил я.

— Ну да, — ответил отец.

— С ним всё нормально?

— Сам увидишь.

— Откуда ты знаешь, что с ним всё хорошо?

— Мы у него уже были, — сказала Дженни. — Он в полном порядке.

Дженни не была нашей мамой, но я её всё равно любил.

Кенни лежал на кровати в пустой пятиместной палате и смотрел телик, но без звука.

— Всё в порядке, Ники, — сказал он. — Я волновался. Но спасатели сказали, что тебя найдут. Я отморозил себе яйца. Тине не понравилось, когда стало глубоко, и она побежала обратно к тебе. А я потерял шапку. Доктор обещал подарить мне новую. Я попросил, чтобы она была не «Лидса», а «Манчестер Сити». Потому что «Лидс» — отстой. А что тебе сделали с ногой?

— Мне её вправили, — ответил я. — Завтра наложат гипс, и ты сможешь на нём расписаться.

Кенни любил писать своё имя. Для каждой буквы у него были особенные завиточки и петельки.

— Мне сказали, что уже слишком поздно, чтобы смотреть телик со звуком, — продолжал Кенни. — Поэтому я просто смотрю на картинку. А где Тина? Или в больницу с собаками не пускают? Это потому, что у собак микробы?

Всё это Кенни говорил, не отрывая глаз от маленького телевизионного экрана.

Я уже знал, что ему скажу. Свой ответ я репетировал ещё в скорой помощи.

— Тине очень понравилось там, в холмах. И она не хотела обратно в город. Когда мы с ней вышли на дорогу, нам встретился фермер. Он сказал, что может взять Тину к себе на ферму и научить её пасти овец. Фермер сказал, что лучше для собаки не придумаешь, что она будет гулять, сколько ей захочется, и играть с другими собаками. Сказал, что на ферме у собак не жизнь, а сплошное блаженство.

Лицо Кенни выглядело бледным в свете экрана. Он наверняка представлял Тину на ферме, как она там гоняет овец и играет с пастушьими псами.

— Ага, — сказал Кенни. — Я устал.

Пульт лежал у него на кровати. Он взял его и выключил телик.

— Я рад, Ники, что ты уцелел.

— Исключительно благодаря тебе, Кенни. Ты меня спас. Ты герой.

И только сказав это, я заметил, что на нём пижама как у Человека-паука. Наверно, её ему принесла Дженни. Отец бы никогда не додумался.

Меня положили на соседнюю с Кенни кровать. С неё я мог легко до него дотянуться. Отец с Дженни уехали домой. В больнице было темно, но сёстры по-прежнему ходили по своим делам, но только почти совсем бесшумно. Кенни спал, его длинные руки с большими кистями лежали поверх одеяла. Я дотянулся и сжал ему руку.

— Расскажи мне историю, — пробормотал Кенни.

И я рассказал ему про то, как Тине жилось на ферме, как она однажды спасла овец от гайтраша и как фермер угостил её в награду за это колбасой. Как потом приехала королева и наградила Тину медалью, а Тина вышла замуж за одного из королевиных корги и стала жить одну половину года в Букингемском дворце, а другую — на ферме в Йоркшире.

Если честно, это была не лучшая из рассказанных мной историй.

Через неделю мы поехали в аэропорт Манчестера. Ни я, ни Кенни никогда раньше в аэропорту не бывали. Ему там нравилось всё — и эскалаторы, и магазины, и то, что всё вокруг блестело.

В зале с огромными окнами, за которыми были видны готовые взлететь самолёты, Кенни прижался лицом к стеклу и стал жадно на них таращиться. Я тоже немного потаращился. Понимаю, это выглядело глупо: двое подростков восхищённо рассматривают самолёты, как будто их только вчера изобрели. Но мы ведь никогда не видели самолёты так близко.

К радости от того, что вокруг всё так красиво, так много людей и вообще столько нового, у меня примешивалась грусть. И не только грусть. Меня злила несправедливость всего этого. Потому что я так мало в своей жизни видел. Потому что до этой поездки в Манчестер я не бывал нигде за пределами Йоркшира. И теперь мне впервые захотелось уехать далеко-далеко и вдоволь насмотреться на новые места. Чтобы каждый день перед глазами вставало разное…

Но в аэропорт мы приехали не для того, чтобы любоваться самолётами и обдумывать побег.

Мы с Кенни и отцом встречали маму. Я сидел в кресле-каталке, сломанная нога торчала вперёд, как дуло пушки. Говнострельной гипсовой пушки. Кенни расписался на гипсе. В школе приятели подходили и оставляли на нём свои закорючки. Некоторые рисовали члены, но я переделывал их в норманнских воинов. (Это полезный приём на случай, если кто-нибудь нарисует член у тебя на учебнике.) Сара тоже написала на моей загипсованной ноге своё имя…

Сначала меня катил по аэропорту Кенни. Но потом от всего, что он видел вокруг, у него пошла кругом голова, и дальше моё кресло толкал отец.

В конце концов мы пришли в зал прилётов и стали ждать.

— Рейс прибывает вовремя, — сказал отец.

Он был одет практически в костюм. Или, лучше сказать, в два костюма. Потому что пиджак у него был от одного, а брюки от другого. Из-за того, что отец расчесал волосы, я заметил, что у него седеют виски, а на макушке наметилась лысина. Но для своих лет он всё равно выглядел отлично.

На Кенни были новые модные джинсы и гэповский свитшот.

Зал прилётов заливал свет из огромных окон. В нём толпилось несколько десятков человек, которые, как и мы, встречали прилетающих пассажиров. Большинство встречающих были таксистами, они держали в руках картонные таблички с именами. Но тут же стояли и целые семьи — мамы, папы и дети.

— Ты как, Ники? — спросил отец и положил руку мне на плечо.

— Нормально, — ответил я. А потом я сказал то, чего не говорил никогда в жизни: — Пап, я тебя люблю. — Я почувствовал, как его рука крепче сжала моё плечо. — Потому что ты, пап, ты всегда… потому что ты никогда никуда не девался.

— Нет, Ники, — сказал он хрипло. — Я ещё как девался. А если кто и оставался, то это ты. Это ты…

— Пап, не я, а мы.

Тут я услышал Кенни. В звуке, который он издал, смешались смех, плач, вопль радости и стон муки. А потом в ярком, почти невыносимом свете я увидел её.

Прошли годы. Целых сорок лет. И я снова оказался в больничной палате у Кенни.

Мама и отец давно умерли. Дженни жила и здравствовала. Она даже почти не изменилась, хотя и была теперь маленькой старушкой.

Я сидел с Кенни уже шесть часов. Мне сказали, что ему недолго осталось. Он почти всё время спал, но два раза просыпался и смотрел на меня, а я брал его за руку — как давным-давно, когда он меня спас. Из-за химиотерапии Кенни облысел. Но он и так, ещё раньше начинал лысеть. После того как химию прекратили, у него на голове вырос пушок. Такой мягкий, что рука сама тянулась его погладить.

Мои двое детей очень любили дядю Кенни. Когда они были маленькими, он был готов без конца с ними играть.

— Дядя Кенни, ты наша лошадка! — кричали они и вдвоём забирались ему на спину.

Их имена, Рут и Стэн, были вытатуированы у него на пальцах.

Кенни нравилась его работа в садовом центре. Он всегда мечтал возиться с животными, но с этим не задалось, и вместо животных он стал работать с растениями.

Я думаю, жизнь у него получилась счастливой.

Счастливее, чем у меня? Может быть. Хотя и у меня всё вроде складывается неплохо. Мы с Сарой прошли через разное — и хорошее, и плохое, — но главное, мы по-прежнему были вместе. Учительский труд нелёгкий, зато как здорово бывает наблюдать, как хулиганистый сопляк к седьмому классу совсем взрослеет, потом прекрасно сдаёт экзамены на аттестат и поступает в университет.

Кенни снова открыл глаза. И посмотрел на меня, а не куда-то мимо, как в прошлый раз.

— Тина правда поселилась на ферме и стала пастушьей собакой? — едва слышно спросил Кенни.

Я уже много лет не вспоминал о нашем маленьком джек-рассел-терьере. Мне захотелось было соврать Кенни, но сейчас, под самый конец, я не смог.

— Нет, Кенни, — сказал я. — Тина согревала меня, пока нас не нашли спасатели. Она отдала мне всё своё тепло.

Какое-то время в палате было слышно только его дыхание.

— Не надо было говорить мне неправду, Ники, — наконец сказал он.

— Я знаю, брат. Просто не хотел тебя расстраивать.

И снова только звук дыхания в тишине.

— Тина попала на небо? — спросил Кенни.

— Ну да, разумеется.

— Я её там увижу?

— Конечно, Кенни, увидишь.

— А как я её найду?

— Тебе не придётся её искать, — сказал я. — Тина сама тебя почует и выбежит навстречу.

Дыхание Кенни стало тише. Глаза были полуприкрыты.

— Ники? — пробормотал он.

— Что?

— Наши приключения… Снаффи, Грачик, и когда мы сняли часы с утопленника…

— Да. Помню, — сказал я. — Я помню их все. Такое не забывается.

— Ты всегда говорил, что про них напишешь. Чтобы получилась книга.

Я это правда говорил. И рассказывал своим детям обо всех переделках, в каких мы побывали с их дядюшкой Кенни. Но мне никогда не хватало времени сесть и всё это записать.

— Мне, Кенни… было некогда. Каждый день куча дел.

— Пообещай мне, — сказал Кенни.

— Что?

— Что напишешь.

— Да, Кенни, напишу.

— Ты должен пообещать.

— Обещаю.

Кенни кивнул с закрытыми глазами.

А потом произнёс свои последние слова — так тихо, что я едва расслышал. И в то же время так громко, что они прозвенели, как самозабвенная песня жаворонка в бескрайнем синем небе.

— Расскажи мне историю.

Кидд Маири — редактор шотландского издательства Barrington Stoke, где впервые были опубликованы книги о Ники и Кенни.